На Николу Нюрка гостила у тетки. Нюрка жалела, что не осталась на тоне одна.

Все подруги были на покосе по реке, танцы тоже не удались. Пушемских парней было мало, танцевали доярки-школьницы друг с другом.

Зато под вечер она мылась в байне, плача от дыма, приседала к полу, снизу от щелей дуло, но наверху было бухмарно и нельзя было глядеть.

Когда шла к дому, все, кто попадался, желали ей легкого пару, жалели сироту.

Потом пили чай. Соседка принесла пирог с кашей и диким луком.

Тетка в который раз доставала письмо племянника, Нюркиного братана, просила ее прочитать.

«Здравствуй, божата! — читала Нюрка, поднося письмо к окошку, — с горячим солдатским приветом Ваня.

Письмо, а в нем рубль получил, за что спасибо. Денег больше не посылай».

— С малолетства вырастила Иванушку, — говорила тетка гостье-жонке, недавно взятой с Калакши. — Из-за их, — она поглядела на Нюрку, — я в колхозе хлопалась. Я их, белеюшко, сряжала и заправляла.

Егорка проснулся, прислушался.

Внизу топотали овцы, вздыхала корова.

В темноте что-то нависало. Днем он знал, что это отец повесил здесь порванную сеть, а ночью все представлялось по-другому. И зачем он попросился вчера спать на повети!

Что-то темное выдвинулось из угла, блеснуло и застыло, слилось со стеной.

Егорка сел, не моргая, ждал. Потом засомневался: почудилось! И только собрался снова закутаться в оленью шкуру, как оно прыгнуло.

Егорка засмеялся: он успел разглядеть кошку.

Он закопошился на сене, укутался, довольно засопел: ишь, котанко, трясоглазый! Заснул и не слыхал, как в сенях лаяла Шейка, и потому не думал, на кого бы ей лаять ночью, когда живут они так далеко в лесу, что до деревни нужно плыть три дня и три ночи на лодке и за сто километров вокруг нет людей, а только лес шумит, а если поплыть по реке, то будет все лес, а потом он поредеет и начнется тундра, а потом там, где река впадает в море, стоит большая деревня.

В четвертом часу, когда сквозь щели проглянуло серое, Егорка проснулся, вылез из своих теплых шкур и побежал вниз.

Печь уже топилась, самовар стоял на столе, мать разливала только что подоенное молоко по банкам. Она торопила с едой. Им нужно было ехать на покос.

Егорка с матерью носили в лодку вилы, грабли, корзину с едой, весла, черпаки. На брезенте, оставленном в лодке, не таял иней. Егор взял рулевое весло, мать оттолкнула лодку, прошлепав резиновыми сапогами, села в корму.

Было как водится перед рассветом: по воде стлался туман, деревья не шевелились.

Потом взошло солнце, оно то оказывалось впереди за поворотом, то сзади, то где-то сбоку, за елями. Егор уже знал, почему так получается, речка у них извилистая, вся носами, как-то гребли с отцом на таком носу, с двух сторон речка, а с третьей лес. Сестра его сказала как-то, что по географии это называется полуостров.

Небо затянуло. Три утки все время уходили от лодки, взлетали перед носом, смешно прыгали по воде, переваливаясь крыльями, но не улетали в лес. За новым поворотом они снова вскрикивали, уходили вперед.

Ух, ружья нет, — подумал Егор, но вспомнил, как мать говорила, что отец приедет скоро, только управится его бригада с сеном.

Показалась поляна.

Тут-то я ее и встретила. Уж тут увидеть ее я не ожидала, не то что она не могла здесь пройти, почему бы ей и не пройтись по Невскому после работы, направляясь в книжный магазин.

В этот час здесь царили зрелые красивые женщины в добротных шубках и меховых шапках. Да и я не без дела брела по Невскому: надо было купить всего к елке, свечек, какую-нибудь маску...

Елку я притащила еще вчера. На мою долю всегда выпадают ущербные елки. Моя была непомерно длинна, с обломанными по краям ветками, пока я шла с ней, все переглядывались, потом я выставила ее на балкон, и она раскачивалась там на ветру и шевелила своими тремя ветками, как будто у себя на моховом болоте. Ветра у нас на восьмом этаже хватает, часто шумит, когда осенью началось наводнение, то пустые бутылки на балконе перекатывались, как тюки по палубе, а когда ветер стих, они так и остались повернутые горлышками в одну сторону — хоть направление ветра по ним определяй; ну и гремело тогда всеми переплетами, ну и налетало! чего бы стоило оторвать какой-нибудь блок от дома, как раз по шву все потрескалось.

А надо сказать, что как только случится ветреная погода или чистый снег выпадет, тут я сразу гляжу на тюленью шкуру в углу, тюленя подбили на Мяг-острове еще летом, а шкура все еще не просохла и крепко пахнет, — и чего же я здесь сижу, что же я не еду.

Сейчас там, на Белом море, морозы под сорок, на санях куда добраться или у ненцев — разве в том, в чем я сейчас бреду, можно: прохудилось, продувает, меховой воротничок такой благородный, полосочка такого же меха вниз спускается, и все так скромно, и в глаза не бросается, черный мех — черное пальто.

И чего я тут тащусь — плечи внутрь, одно плечо вниз, мне бы сейчас в школу или по заданию редакции: «А сколько у вас ненцев в колхозе, а на Летнем берегу не так, как у вас, семгу ловят, а когда лед пройдет, а когда самолет придет, а не скучно вам всю жизнь в лесу» — ну, последний вопрос я, конечно, никогда бы не задала, а зависть моя к ним так наружу бы и лезла.

Уже и Новый год подошел, и последний экзамен сдала, и диплом получила, а все тут сижу и сижу, бреду я теперь в тоске и обиде, гляжу злобно вокруг, а если меня толкнут покрепче в толпе, то я сразу думаю, что так мне и надо.

Тут-то я и вижу ее постную физиономию, она-то меня не заметила, спешила куда-то.

— Пусть мне будет хуже, — подумала я и окликнула ее.

— Ты не знаешь, открыт сегодня фонетический в университете? — сразу напустилась она на меня своим торопливым бесцветным голосом; она всегда торопится все быстрее сказать, будто понимает, что никому долго слушать ее неинтересно.

Я сама шла из библиотеки — и зря туда таскалась: из присутственных мест все давно разошлись.

— Нас тоже раньше отпустили, а я хотела позаниматься, — сокрушалась она, потеряв всю свою стремительность.

— Пусть мне будет хуже, — вновь подумала я, и, вместо того чтобы постоять минутку в скорбном сочувствии и попрощаться, я сказала: — Пошли со мной игрушки покупать!

Я все еще сомневалась, что она согласится заниматься такими пустяками, но она грустно сказала: «Пошли, раз все равно закрыто», — и мы пошли вместе.

Когда мы добрались до елочного добра, вокруг которого сновали толпы, мы представляли некую силу. Теперь я поражала свою подругу грубостью и расторопностью. Я толкалась, кричала, таскала через головы подсвечники, бесцеремонно щупала ватных снегурочек.

В детстве мне никогда не удавалось купить какую-нибудь мелочь в канцелярском магазине; когда я наконец решалась спросить продавщицу, ее отвлекали, она меня не слышала, а когда и слышала, то всегда меня перебивали и отталкивали.

Перед Новым годом продавщицы нашего магазина надевали кокошники, белые ватные шубки. Была среди них одна, которую я любила: со светлой косой она неплохо выглядела в роли Снегурочки. Я топталась около ее прилавка, делая вид, что разглядываю краски и папки для нот, а сама собиралась с духом спросить, сколько стоит нотная бумага или тогдашняя новинка — карандаш с красной чернильной резинкой вверху. Через несколько лет магазин закрыли, а когда снова открыли, то стали продавать часы, и ее я больше не видела. Как-то я услыхала, как дворничиха Маруся говорила у ворот, что она вышла замуж за лейтенанта и уехала на Север...

Теперь я была даже старше многих здесь продавщиц и сознавала, что никакого превосходства в них не содержится и что даже некоторые представляют собой усталых, как часто говорят, измотанных работой женщин, а стандартные прически и дешевая косметика не делают им чести.

Я заметила, что моя спутница втянулась в игру и тоже преуспела в преодолении толпы и громкости голоса.

Вдруг поднялся какой-то шум и выяснилось, что подсвечники кончились.

— Где еще можно купить подсвечники, — затараторила она, выдвигаясь.

— Только здесь были, — гордо ответила девица, наблюдая опустение вокруг ее хлама.

Мы отошли. Рассматривая ряд убогих Дедов Морозов, мы продвигались вдоль закругленного прилавка.

На другой стороне было все то же самое, но немного потише, куча подсвечников была вывалена в стеклянный лоток.

— Отложите нам десяток, — налетели мы и встали в очередь у кассы.

Теперь у нас уже были подсвечники, ватные снегурочки и синий клоун.

Но вдруг мы увидели: груды синих, желтых, зеленых подсвечников были навалены в еще одном таком же отделе.

Мы живо отобрали десяток поярче — она держала все в сложенных ладонях, я достала прежние, некрасивые, белые — и черт нас дернул позвать продавщицу.

— Вот смотрите, — объясняли мы, — мы кладем сюда десяток белых, которые мы купили вон там, и берем столько же цветных у вас.

— Уходите отсюда, — замахала она руками, — нам самим надо.

Но когда она отвернулась, мы все же их поменяли.

Потом мы увидели неканонических Дедов Морозов: из-под распахнутых шуб виднелись их полосатые крестьянские штаны, заправленные в валенки, и яркие рубахи навыпуск.

Мы вывалили всю мелочь, но на этих мужиков денег не хватило. Мы еще постояли около них, у каждого было свое выражение, застывшее от мороза.

Тут я вспомнила о своем неизменном:

— Пойдем наверх, вдруг там тулупы есть.

— Где у вас шубы продаются? — нам указали на четвертый этаж, но там не было не только шуб на мой рост, но вообще ничего мехового, зато мы увидели еще один отдел игрушек.

Мне бросились в глаза стеклянные совы.

Я сразу представила свою ущербную елку, усаженную фиолетово-зелеными зловещими совами. Мы снова вывалили мелочь и на все оставшееся накупили сов.

Мы вышли, нам было по пути до угла. Было уже темно.

Мы веселились видом убогой елки, усаженной совами, но нам предстояло разойтись, мне снова думать о прежнем, а ей идти к маме.

Я как-то давно, еще в школе, была у них. На столе там стояла карточка пожилого офицера с тонкими губами, в очках с железной оправой. Тогда она показывала мне разные вырезки из газет, тетрадки, переписанные стихи. Запомнились тогда: «Лес да лес, а за лесом что, горы ли, море ли...»

Мы дошли до угла, тут я вспомнила, что она может доехать домой на двенадцатом, который как раз останавливается около моего дома, хотя это для нее небольшой крюк.

— Что ты так хочешь меня посадить? — уязвилась она. — Мне нужно быть на воздухе, и я давно не гуляла.

Мы прошли мимо Спаса на Крови. То узкое место, где стены собора почти подступили к набережной канала, теперь огородили с двух сторон решетками, чтобы не собирались здесь ИПХ — истинно-православные христиане. О них нам рассказывал на лекциях «атеист» Сережа.

Мы свернули вдоль забора Михайловского сада по трамвайным рельсам и на повороте в углублении увидели пустырь, усыпанный елочными иголками. Это были остатки базара, никудышные елки валялись мусорной кучей. Мы подошли поближе, два мужика в тулупах подошли к нам.

— Дяденька, дайте елочку, — вдруг заканючила я.

Один из них выбрал из кучи метровую елку:

— Наверное, студентки, — одобрил он, — берите.

Я прихватила ее рукавицей, ветки у нее были мягкие, так что руку можно было особенно и не отодвигать от себя — они пружинили и не ломались, когда прижимались к моему боку.

Я несла ее елку, а она шла рядом и повторяла:

— Пять лет у меня не было елки.

Голос у нее был похож на голос дикторов китайских передач на русском языке.

Сейчас я была героем и защитником слабых, бывалый человек, которому в жизни выпадало всякое. Мне наплевать, что встречные посмеиваются над этой елкой, мало ли почему я несу именно такую, мало ли какие у меня на то важные причины.

Вообще-то, я роста небольшого и хочу немного потолстеть, потому что я почти худая.

Я это сообщаю для того, чтобы сказать, что когда я с ней, то невольно чуть сгибаю шею и горблюсь, рядом с ней я кажусь себе большой, здоровой и мощной бабой: скрестив руки на здоровенной груди, упираясь сильным бедром, я стою за прилавком. Голос мой вульгарно криклив, помада ярка, юбка натянулась на мощных бедрах. Я нагло на всех гляжу и вижу восхищение собой.

Я сознаю оскорбительность своего вида и поэтому еще больше горблюсь, выдвигаю плечи вперед, чтобы пальто не облегало.

Если уж у меня рядом с ней наливаются щеки, то как же она мала и неразвита, как жалок ее носик в крапинку, как длинна свободная юбка, как жалко облепляет она колени.

Я оскорбляю ее своим видом, я стараюсь не смотреть на нее, я иду рядом с ней, сутулясь и волоча ноги, и говорю о серьезном: о библиотеках и о ее специальности.

Рядом с ней я стыжусь своих греховных помыслов.

Утренняя песня по заявке — вывела снова.

Бессмысленные слова, но какой низкий женский голос, как печален в переходах. Она слушает, и он, если он слышит это, — непременно думает о ней. Банальная песня, но как влияет она, как выводит из ровного.

Снова прислонившись, скрывши лицо, видит: яркий день, в раскиданных по холмам поселках есть нечто немецкое, дали ясны, пригородные поверхности гладко распределены полями, строениями, перелесками.

И она достает этот лист, и снова хочет повторить: да, она воспалилась нечистою страстью, и в висках у нее: ах, повторить, вернуть, и для того она приклоняет голову и вспоминает вчерашнее.

9 авг. 1966

Патракеевка.

Летели с Кег-острова.

Вниз я не смотрела, упиралась ногами в пол при потере высоты в воздушных ямах; в затылке ломило. Через 20 минут — лужок, тишина, у реки — деревня. Избы стоят широко, просвечивает везде река, неширокая пойма. Нет улочек, тупиков, дворов, закоулков — того, из чего получается архитектура.

Или, как в Лопшеньге, избы и море — здесь море далеко, даже не понять где, есть «большое» море и еще какое-то «сухое».

Когда прилетели, и вышли, и пошли к деревне, все вдруг представилось обыденностью, неисключительностью; Тане все не понравилось, и я даже представила, что можно было бы сказать в тон ей — «славная деревня», но мне деревня понравилась. Сижу у окошка в избе: река, огороды, узкая пойма и ветер побережник (юго-западный) — значит, на море шторм.

Так вот, все понравилось, когда приехали, но где-то был все же страх, что будет не так, как раньше, когда все поражало на Севере.

Разыскали контору, председатель говорит с кем-то, крашеные полы, в комнате рядом — бухгалтерия.

Спрашиваем о катере, который должен быть вечером из Куи.

— Куя, — председатель снял трубку, — как у вас там Витька Стрелков, выехал ли к нам, шторм ведь? Выехал? Поди, на сухом море отсиживается? Нет, не пришел еще.

Когда мы возвращались, я подумала, что все обернулось сразу по-другому — что-то началось.

«Записки от скуки» — самое изящное название: без усилий, легко и играя — не придавая особого тяжеловесного значения и не возвышаясь; не давая себе труда объединять сюжетами и длительно развивающейся событийностью и не растягивая свой труд на завтра, — сегодня одно, завтра, может, вообще скучно не будет, а потом случится осенняя луна.

Сейчас двенадцатый час ночи, однако можно писать без света. Сижу у себя во Всеволожской, во сне вздыхает английская лягавая Зорька, за окном — самая спасительная местность: поля, лес, дальняя деревня Романовка.

Иногда до того досидишься дома одна, что кажется, откройся вдруг дверь, потянет сквознячком и легко поднимется, взметнется и плавно опустится пустая высохшая шкурка — это твоя линька, твой выползок (косачи уходят в крепи, теряют способность летать), и жалко станет себя, своей высохшей шкуркожизни.

А тут и мяконькое нежное тельце, не успевшее ороговеть, неуклюже катится навстречу вошедшему: почему ты не приезжал раньше — может, это и есть воплощение — мечта о том, как бы это разом содрать всю обыдёнку, отупёнку, все время спать лежанку.

Тут же взметнутся и выкатятся из-под дивана весенние звери, серые мохнатые образования, всю зиму в спячке демоны пыли; иногда появлялись звери-шатуны, случайно не угомонившиеся на зиму, — добыча конопляного — куцего хищника — веника.

Обреченные мохначи ежились от сырости, теряли пушистую серую шерстку.

Предстояли более обстоятельные встречи с ветром.

Кто я таков, чтобы мне осмелиться подцепить на крючок левиафана?

Первый зимний день — хорошо забраться за шкаф — днем в сумрак, зарыться в красное ватное одеяло и дремать, спать — в комнате особый новый свет от снега на улице; все кажется новым, и молодая ворона растерянно сидит на ветке вровень с моим окном, недалеко от моего дивана и смотрит в окно.

Какие-то беспомощные молодые вороны первого года.

Ты пишешь: «что молчишь». Я не молчу. Письмо таскаю в сумке. Это значит, что каждый день может быть написан ответ.

Письмо вылеживается.

Я с тобой разговариваю, а оно там тихо меняет жанр — оно уже не письмо — а текст, рассказ, эссе.

Каждую вещь хорошо начинать со свежего снега.

Море у берегов замерзло, сегодня ясный морозный день. Снег выпал сравнительно недавно. Из окон виден сквер, таверна «Лагуна», кругом ходят моряки, ведь здесь до моря пятьсот метров, на рассвете слышно, как швартуются морские паромы, за глухим забором стоит старая церковь.

Если постоять у окошка, можно увидеть, как пригожая девушка вынесла на свежий снег ковер и старательно расхаживает по нему в новеньких валенках или как скачет по снегу английский сеттер, моя особая любовь, почти такой же, как был у меня, такого же окраса.

Итак, зима на острове, заснеженный пейзаж, считай, что это рождественская открытка, которую я тебе посылаю.

Когда я начала читать твое письмо: «Уже начались каникулы. Все собираются к Рождеству», — я услыхала какую-то чудесную музыку. Как будто зал нашей филармонии, уже начался концерт, у всех в руках программки, а там твой текст. Удивительно! Это, конечно, стихи. В них уже заложена мощная симфония. Может быть, какая-то неизвестная часть «Времен года» (Вивальди у меня звучал в ушах, когда я писала «Альбиносы». Я даже думала назвать вначале эту повесть «Времена года»).

Я была за городом, глубокий снег, сильный ветер, в лесу ветви деревьев пригнулись, и концы некоторых погружены глубоко в сугроб, иногда проходишь под такими ветвями, как под аркой, просто как аркада в твоем городке. Как я была рада вдруг увидеть твою открытку! Вот неожиданность. Часы на городской башне показывают 8 часов. Видна тень. Значит, утро. Ведь у вас в 8 вечера, наверное, уже темно. А когда бывает солнце у вас? Можно просто сидеть у окна, как какой-нибудь персонаж Гофмана, а перед тобой разворачиваются разные необыкновенные истории.

У нас сейчас восьмой час вечера, улицы на острове пустынные, идет легкий снег. Они кажутся глухими и заброшенными. Это непривычно и красиво.

Место для письма — у подоконника, а за окном — картинка, лучший пейзаж для любой из рождественских открыток Европы и Америки!

Пишу я таким допотопным способом, даже обходясь без почты, посылаю с оказией, недоверие к почте, что-то такое вообще дремучее.

Написал, успел, вернулся, закинул валенки на печку, выпил стопку из заветного штофика, велел подавать самовар, принялся расспрашивать няньку про старое житье.

Заклеены бумажными лентами окна. Теперь до весны они будут запечатаны. Грустно. Открывать можно будет только форточки. Погружаемся в зиму. Зато перед глазами отпечаталась: Германия — южная сказка! Что, если не было бы нашей поездки с тобой? Просто не представить. Сейчас принялась перечитывать путевые картины Гейне, как он споткнулся об торговку фруктами в Италии, она бросила в него горсть фиг, и как он восхищен южными плодами, как он объясняет ей, из какой он северной страны. «Ах, милая, — сказал я ей, — у нас очень холодно и сыро, наше лето только выкрашенная в зеленый цвет зима... у нас не могут поспевать фрукты, на вид они жалки и зелены...» Это Германия — северная страна! А мы тогда...

Моя птица — клест. Мы с ней родились в самые сильные морозы. Я люблю те примеры, которые — как ни в чем не бывало.

А надо сказать, что лучше мне пишется зимой, когда наступают холода, мне как-то на душе делается лучше.

В одно прекрасное утро, как раз немного похолодало, сижу у окна и достаю это дурацкое старое письмо, и собираюсь писать продолжение, чтобы вспомнить, что произошло за это время, и главное — с тобой поговорить.

Письмо к тебе значит и другое — пойдет писаться: выпрыгнул карась и успел оглядеться — и то дело.

Итак, будем высветлять эту многообразную действительность, заполним ее неповторимыми дарами? Напишем роман? Чужое сознание всегда волнует.

Когда мне на глаза попадается мешочек со старыми пуговицами, я думаю о романе.

Эти споротые пуговицы, иногда сквозь их дырки прорастают вспухшие нитки, там же оказывается окаменевшая темная фасолина, чьей-то подслеповатой рукой тоже смахнутая туда же, окаменевшая, но способная дать ростки, там и цепкие крючочки, ждущие своего часа зацепиться за своего визави, — вот образ романа, образ времени...

Коробка с пуговицами, а тут же значок — общество охраны памятников — тоскливые булавки и пуговки, басовитые черные одиночки, спесивые с перламутровыми срезами, асимметричные, полированные черные — манто, пальто, мантель, пылевик, дождевик, наступил — и из-под под сапога брызги, — тут и желтые от кальсон, — пуговицы — самые вечные — стершиеся монеты, клад старых пуговиц, пугизматика, рука не поднимается выбросить — так и роман.

Пуговицелогия, пуговицефилия.

Когда я натыкаюсь на эти битком набитые кувшины, шкатулки с пуговицами, я думаю о романе — скорее захлопнуть бабушкин комод — архаичный слой, лучше его не вытаскивать на поверхность, лучше...

Списано с рафинадной коробки:

Она из тех, кто спасается под зонтиком, не зная, что дождь давно прошел.

Итак, пусть это будет Елица Олан.

Зачем люди пишут о литературе, о литературе, которую любят? Что таким писанием можно постичь? И для кого писать? Для себя, для других?

Любишь, так и люби. Наверное, не полюбишь больше, если о том напишешь. Не лучше ли еще раз самому прочесть любимое произведение, чем сочинять на его тему?

Конечно, можно попытаться создать похожую атмосферу, воспроизвести то впечатление, которое было при чтении, и это впечатление преподнести другому, который его еще не знает. Да, попытаться. Но это никогда не удастся полностью. Мне по крайней мере. Хотя иногда и очень хочется. Да почему? Почему хочется? Почему не удается?

Статью для сборника, составленного из сочинений Беллы Улановской и статей о ней, я решила озаглавить цитатой из ее повести «Альбиносы» — она умела находить верные и точные слова и выразительные метафоры для описания собственной «литературной манеры».

К какому литературному жанру отнести произведения Беллы Улановской?

Если судить по наиболее представительному сборнику «Личная нескромность павлина», который она сама подготовила к печати, — либо к медитативным размышлениям, либо к журналистской прозе очеркового типа. Но между странствиями по умозрительным ландшафтам, которые уводят в «милые» сердцу автора дали, и путевыми очерками репортера нет жесткого средостения. Созерцаемые словно «через магический кристалл» пригородные и сельские местности предстают как умозрительные пейзажи — пейзажи души и дальних далей, а из подлинных интервью и разговоров с деревенскими жителями автор извлекает для себя немало мудрых, назидательных наставлений. Зримое и умозрительное наслаиваются одно на другое, повседневное оказывается предметом авторской рефлексии.

И даже когда в повести «Путешествие в Кашгар» Улановская придумывает какую-то несуществовавшую войну между «нашими» и Китаем, созерцание переживаемого конфликта «свои — чужие» оказывается столь эмоционально убедительным, что мы, читая эту историю, как бы сами от себя, не ощущая авторского давления, переводим фантазию в реальную картину и, кажется, готовы поместить на карту очертания того безлюдного заливчика, на берегу которого наша героиня попадает к «чужим» и гибнет.

Заносит ли Белла изо дня в день, с 9 по 27 августа 1966 года, более или менее пространные записи в свой северный дневник (Кег-остров, деревни Патракеевка, Майда, тони Чебурай, Засопки, Малые Кеды, Дровяное, Юроватое, деревня Койда на Беломорском побережье, Кельи), погружается ли в медитации, или, как репортер, впрямую смотрит на то, что делается в этих деревнях и поселках, — ее тексты обладают особым ритмом, объединяющим разрозненные фрагменты в какое-то точно не определимое, но отчетливо ощущаемое единство. Ритм повествования совпадает с темпом размеренного шага путешественника-журналиста и добавляет особые обертоны к невыдуманным репортажам, т.е. рассказам о ком-либо, о других, об их жизни, их мире. Журналист (точнее, все же — автор-рассказчик) не вваливается со своим «Я», с блокнотом и микрофоном к крестьянам в избы, а входит в их мир как странствующий горожанин, как другой, желающий выслушать их рассказы о себе, понять их. «Другой» — одного корня со словом «друг», а по внутреннему содержанию значит еще и «ближний». Другой — это живущий рядом: сосед, собеседник, тот, к кому обращено мое лицо во время беседы и кто смотрит на меня, желая быть понятым и услышанным, ища моего понимания[1]. То, что друг расскажет мне о себе, я как автор передам еще другим, моим читателям, не случайно же по многим текстам Улановской словно рефреном проходит фраза: «Я хочу знать...»

«Я хочу знать, что чувствует пятиствольный дубняк, зачисленный на световое довольствие» — это о ростках новой жизни в пригородных и центральных районах Ленинграда — поросли дубков в рощицах и школьников-горожан, вернувшихся из эвакуации, о «хилом поколении», высаженном «квадратно-гнездовым способом по пять желудей в одну лунку» или по трое на одну парту в единственном на всю среднюю школу первом классе.

«Я хочу знать, по-прежнему ли алольские девушки готовят одинаковые платья к выпускному вечеру» — от кого получить ответ на вопрос: почему в селе Котлован, в стороне от автобусного движения, у парней нет невест, а «Алоль славится невестами», да какими — у которых, как в гоголевской «Майской ночи», и платья, и прически, да едва ли не лица и судьбы — одинаковые!

«Я хочу знать, доволен ли странствующий мастер дядя Ваня хозяйками печей» — эта главка из повести «Боевые коты» начинается с разговора двух опытных профессионалов: «печной мастер дядя Ваня из Пустошки» спросил Беллу Улановскую, собирательницу документальных материалов для предстоящей публикации: «А вы какую тему выбрали к набору?»

Так мог спросить только мастер, сам имеющий дело с «весомыми вещами» — голландками, лежанками, русскими печками, припасенными кирпичами, ну и вовремя припасенной водкой, разумеется.

Шесть частей этой небольшой повести имеют подзаголовок «Я хочу знать...», а другие шесть озаглавлены фразой «Что делать, если...». Ответ всегда дают другие, собеседники: деревья, люди, природа вокруг. Как верные друзья, они приходят на помощь, указывают дорогу, не дают заблудиться, и писательница с благодарностью отдает себя под их покровительство и с чувством ответственности принимает от них советы, напутствия. Препоручив себя другим, очеркист превращается в странника, посланника людского; а для большого дальнего мира — в вестника, говорящего о тех, кто забыт и оставлен в «заглушье»:

«Итак, ты должен препоручить заботу о себе кому-то другому.

Ты смело стучишься в любой дом, ты замерз, ты голоден, тебя должны, так сказать, наставить на путь. Та, к кому ты идешь, — все ее знают — для них своя, и ты тоже делаешься как бы включенной в их родню.

Отправляясь в такую дорогу, ты превращаешься в странника. Все происходит помимо тебя. Ты полагаешься на случай, и, хотя вроде бы получается, что отдаляешься от цели и образуются какие-то непреодолимые препятствия, ты продвигаешься в нужном направлении, попадая все к новым и новым людям. Это и есть странноприимческая традиция, которая сохранилась. Где-то она, может быть, полностью исчезла, и это дает основание кому-то говорить, что деревня умирает. Но до тех пор, пока входишь в любой дом и знаешь, что тебя обогреют и примут, можно утверждать, что деревня жива».

«Вспомнишь про меня, — прощалась баба Нюша, — приедешь домой, расскажешь» («Кто видел ворона»).

«А здесь на Готланде, где на берегу моря дикие лебеди налетают на тебя сзади и проносятся как хлопающие влажные простыни, где на темных камнях, выступающих из воды, сидят черные бакланы и полярные гаги, а под ногами по берегу снуют огромные бело-черные кулики-сороки («Вы видели кулика-сороку! — воскликнула одна знакомая студентка. — Моя мечта его увидеть, ни в одной из экспедиций он нам пока не встречался, но я его обязательно найду».), — с каждым днем по утрам я уходила все дальше и дальше по берегу, а тетеревиных голосов из леса так и не слыхала».

Читать Беллу Улановскую — это как уходить каждое утро все дальше по берегу в поисках тетеревов. А то еще путешествуешь над ее страной и видишь все как с крыла домашнего гуся, пустившегося вслед за дикими сородичами. Белла Улановская сама не раз путешествовала по своей прозе, в ее повестях оставлены многочисленные путевые заметки.

«Известно сравнение стихов со скульптурой, а прозы с архитектурой. Возможно, это так, если иметь в виду многочисленность построек и обилие подсобных помещений, где утрачивается представление об артистизме автора (так себе мастер, не гнушается баней) — да и стоит ли заниматься всем этим, где главные, где второстепенные главы, не слишком ли много коридоров и проходных комнат — когда же начнется главное — уж не выпивка ли после бани.

Если правда насчет архитектуры — то сколько равномерно распределенных усилий нужно, это не то, что слепить зайчика из пластилина».

Нокдаун для критика. Марина Абашева сетует: «Ведь даже профессиональный критик здесь уже не нужен: способность автора к саморефлексии, филологическая эрудиция позволяют ей самой определить специфику прозы в отличие от стиха (“Проза должна притворяться интересом к действительности, обрастать событийностью”), выявить реминисценции (“Холодина зверющий, — как любил говорить Ремизов”), вычленить символы и раскрутить до истоков собственную метафору» («Осенний поход отшельников». Знамя. 1993. № 9).

Но вот чего не выдала Улановская критикам и читателям — это легенду своей карты, что что означает, что главное. Зато здесь постарались другие.

«Единственная реальность повести — страх» (о «Путешествии в Кашгар»: Тарощина С. «Между Чаадаевым и Смердяковым». Литературная газета. 1991. 12 июня).

«Разорванность, судорожность, мечущаяся хаотичность ее внутренней речи — не что иное, как картина разорванного интеллигентского сознания, загнанного в ситуацию неразрешимого нравственного выбора между собственным “Я” и агрессивным, смертоносным “Мы”» (о той же повести: Кривулин Виктор. Двое на полигоне // Звезда. 1994. № 4).

«Мир “маленького человека”, возведенный в степень всеобщей человеческой нормы и помноженный на минимализм самой Беллы Улановской, — главное в ее рассказах» (Климычев В. «Я хочу знать, как пишет свои рассказы петербуржская писательница Белла Улановская». Urbi: Литературный альманах. 1993. № 3).

«У нон-фикшен Улановской — достойная традиция. Писательница понимает, насколько литературен ее жест — забросить за спину рюкзак, взять ружье и отправиться на охоту. <...>

Улановская так подчеркивает близость природного, опасного мира от привычной городской обстановки-обстановочки; <...> подчеркивает свою приезжесть, туристичность — ружьецо, рюкзачок, ватничек, куртка — похожу, поброжу, то тетерева подстрелю, то с волком встречусь, то с колхозной бригадиршей побеседую; набреду на сюжет, метафору, историйку, неожиданный характер, неизбитое сравнение» (Елисеев Н. «Записки охотницы». Из неопубликованного).

Что-то смущает. Именно здесь — особенно. Может, ружьецо, ватничек, историйка? Тут, кажется, калибр не тот и аппетиты не те. Улановская готова разделить «дикую радость» Генри Торо «съесть сурка живьем». Торо: «Рыболовы, охотники, лесорубы и другие, проводящие жизнь в полях и лесах, где они как бы составляют часть Природы, лучше могут ее наблюдать, в перерывах между работой, чем философы или даже поэты, которые чего-то заранее ждут от нее. Им она не боится показаться». Так кто же Белла Улановская — литературный турист или опытный охотник?

Постоянно глядя на свое слово со стороны, она запутывает след интерпретатора.

«Отправляясь с ружьем, охотники обычно стремятся избежать лишних встреч». Это даже уже не по-охотничьи, а по-звериному. Как будто подмигивает: нет, не возьмешь, литературовед! Вот обнаруженные рядом с имением Набоковых альбиносные маргаритки — будто бы символ неуничтожимости культурной традиции. И тут же рядом — отгораживается от Набокова: коллекция не та. «Грохочут трамваи, мертво чернеют кажущиеся только что вымытыми окна напротив, несется жизнь, вытянутая в линейку, в глубине сидит собиратель бабочек. Он не ждет диковинной, он ждет залетевшей».

Вот проза о друзьях автора и о ней самой, лирическая, ироничная. Вроде как у Довлатова. Не тут-то было. У Беллы Улановской в «Альбиносах»: «Как верны мне мои дали!

А я-то обижалась — как будто их не было! Главное, никогда их не забывать, ведь они, милые, меня помнят!

Часто я делаю вид, что их забыла, — тогда начинается подделка под обиженные чужие судьбы. Разве может их что-нибудь оскорбить?

Что может их оскорбить?

У них своя жизнь — каждое мгновение они уже другие».

А может, Улановская вовсе и не думала ни о каких спорах и аллюзиях. Просто герой Набокова ждет диковинную бабочку, а герой Улановской — какую ей пошлет жизнь. Просто для Довлатова разговор о далях — несерьезный, открыточный, а для Улановской — самый главный. А может, и был спор. Следы заметены. Со всеми окончательными выводами что-то не то. Сама Улановская в «Альбиносах», предвидя любопытство литературоведов, отвечает так: «О тряпочке на проезжей части, взлетающей навстречу каждому автобусу, а больше ни о чем».

Разгадать карту страны Беллы Улановской нельзя. Неопытный охотник должен довериться последовательности ее прозы, ее интуиции, а не стрелять куда попало. Как объяснял Бродский, «важно не что, а что после чего».

Попробуем же ей довериться и посмотрим, куда нас занесет. «Осенний паучок. Однако главное вычленялось — вот оно вытягивалось из жирного паучьего брюшка, вот выкатывалось прозрачной невнятицей, и она застывала, продолжаясь, а как известно, то, что превращается из мягкого само из себя в определенное, быстро густеющее, — потом застывает, делается, несмотря на тонкость, — жестким, вычленяется в свою форму — и вот оно нечто, определенность, данность. Пробежим снова по всем этим тонким ходам и жемчужным переходам, перечитаем путаную прочность.

Теперь можно и назад — быстро-быстро всеми ножками, вот это место, где мы закрепились, — к дереву, к веточке, к сучочку, к корешкам, — и теперь: шварк к чертовой матери хитиновой челюстью в месте прикрепления — и вот мы летим, нас поднимает все выше и выше, юго-восточный ветер течет над лесом, над полем, над рекой, переливается на солнце жемчужная нить, качается на ее конце невесомый паучок».

Кирилл Бутырин в заметках об «Альбиносах»: «Поначалу не совсем ясно, чем держится, как не рвется эта столь похожая на лесную паутину проза (сама писательница где-то сравнивает свою работу с работой паука)? Потом понимаешь, что в основе сцеплений лежит тонкое чувство контрапункта, придающее “паутинке” прочность рыбачьей снасти» (Бутырин К. «О прозе Беллы Улановской». Новое литературное обозрение. 2006. № 77).

Второй сборник прозы Улановской — «Личная нескромность павлина» (2004) — начинается с повести «Путешествие в Кашгар». О ней написано больше всего, и трудно узнать в интерпретациях одно произведение.

«И до чего же ее жалко, рыжеволосую дуреху, напичканную военными рассказами», — Никита Елисеев о героине повести Татьяне Левиной.

«В потрясающем “Путешествии в Кашгар”, пародийном только в том смысле, в котором “Слово о полку Игореве” пародирует неизвестные нам “трудные повести”, Улановская опять устраивает неладную свадьбу — в этот раз не ради сравнения, а в сюжетном эпизоде, который избрали бы “благонравные романисты наши”, чтобы описать характер героини, новой Зои Космодемьянской, “Тани”, “Тани Левиной”« (Ронен О. «Белла Улановская». Звезда. 2005. № 6).

Тему расстроенной свадьбы не обошел Никита Елисеев: «Это же прозою пересказанный отрывок из “Онегина”, где женские и мужские персонажи просто поменялись местами. И тогда становится слышима, становится ясна связь фамилий: Левина, Ларина. Татьяна Левина — Татьяна Ларина? Мечтательница из Баскова переулка в Ленинграде, начитавшаяся разных книжек, и мечтательница из дворянской усадьбы, начитавшаяся других, но столь же “романтичных” книжек?» (Елисеев Н. «Материализованные тени». Знамя. 1994. №4).

Но меня почему-то все время тянет отвлечься от разговоров о пародийности, героике, литературной традиции — в сторону более загадочных пассажей повести, будто не имеющих отношения к сюжету.

«Мы копаем грядки, высаживаем рассаду, все лето прилежно поливаем свой огород, вот отдельные побеги не прижились и поникли, зато остальные пышно кустятся, дружно цветут, каждый вечер гремят ведра, вьются комары, кричит дергач на ближнем лугу, образуется завязь, мы даже обрываем лишние цветы, жалко, но хватит цвести — надо и честь знать, но уже ясно, что лето не удалось, что даже если и настанут необыкновенные дни, помидорам не нагнать упущенного. <...> Могли предположить, но надеялись на благоприятные условия — сорт был первоклассный, участок превосходный. Вот только лето подкачало. Будем ли мы выращивать томаты на следующий год? — Непременно». То ли о времени, о том, что называют «жизнью», то ли о прозе, то ли о самом сюжете повести? Единственная подсказка попалась мне у Торо: «К чему мне было растить их? Одному небу известно. И все-таки я трудился целое лето, чтобы вырастить бобы на полоске земли, где прежде вырастали только лапчатка, ежевика, зверобой, сладкие лесные ягоды и красивые полевые цветы. Что суждено мне знать о бобах или бобам обо мне? Я хожу за ними, окучиваю их мотыгой и весь день оберегаю их; это составляет мой дневной труд».

Почему все время Торо? Уж не привязываю ли я его к прозе Улановской, как, по-моему, делает Елисеев с Пушкиным, а, скажем, Золотоносов — с Борхесом. Не случайны ли эти совпадения? Действительно ли Торо — та книжка, с которой можно путешествовать по стране Беллы Улановской? Кирилл Бутырин: «Имя уолденского отшельника, конечно, не случайно встречается на страницах “Альбиносов” <...>. Торо, с его гражданской и духовной независимостью, естественный как в исповедании индивидуализма, так и в переживании вселенского единства с природой и человечеством, истинный гражданин мира, — вот тот культурный герой, который, возможно, дал писательнице самое главное — мужество отстоять свою линию творческого поведения, право на подлинность». Ну, это, может быть, пока что и перелет, слишком серьезно. Но факт остается фактом: читая параллельно Улановскую и Торо, буквально на каждой странице поражаешься соответствиям. Я нарочно не пишу о трагедии и подвиге Татьяны Левиной, о том, что привело ее к нему, о перевернутом выжженном мире войны в Китае, о связи сюжета с вводом войск в Чехословакию и о предвидении афганской войны. Не потому, что мне кажется это все неважным, а потому, что об этом пишут все — и правильно. Мне просто кажется, очень многое осталось недоговоренным. Сцена фотографирования первого «бэ», сон Татьяны Левиной про китайского музыканта, играющего в Эрмитаже сонату, страх паузы в передаче, подушка со скорпионом, покалывание в голых ногах от платья 1 сентября, американцы, загоняющие иголки под ногти в Корее, жилая комната из конфетных коробок, обнаруженная санитаркой Сталинкой в портфеле одной из одноклассниц, — все это для Улановской не менее дорого, чем «основные» события повести. А может, и дороже. Таких, на первый взгляд, не самых важных волокон в паутине «Кашгара» гораздо больше, чем в других вещах Улановской. Может быть, потому, что сюжет трагический. Может быть, потому, что слишком резок переход от детства к подвигу. И кажется, что детство — просто комментарий (время, когда «дуреха» начиталась «разных книжек»). А это не совсем так. Детство героини (начало 50-х), а не ее гибель делает повесть таинственной и страшной: «По ночам было слышно, как отрывисто лаяли овчарки, в безлюдных переулках завывал ветер.

— Пап, на кого они лают? Я боюсь.

— Повернись на бок и спи.

— А сюда они не прибегут?

Откуда-то издалека послышалось строевое солдатское пение. Это наши солдаты, они охраняют наш сон, маршировали из некрасовской бани».

Рядом с ужасом волшебство. Накануне гибели Татьяна видит сон про китайскую музыку: «Огни уже почти потушены, сумерки растут из углов, натертые паркеты теряются в анфиладах, за огромными холодными окнами синеют мертвые ледяные пространства площади и реки. В залах никого нет, пахнет новогодней мандаринной коркой».

В «Кашгаре» гусь будто разбегается, недаром Омри Ронен вспомнил песню «Орленок, орленок...»!

В «Альбиносах» мы уже как будто куда-то прилетели и оглядываемся. «Жду ли я гостей. Вот окно с многократно описанным видом, вот собака, вот грибки и жареная свинина с мороза под водочку, вот тетеревиная лунка с желтым пометом — как финиковая косточка, вот лохматая черная дворняга, справно бегущая за лыжами.

Вот что я пишу, что ем, где и с кем катаюсь. Вот письма, которые получаю. Как хорошо. Изучайте на здоровье. Если вы не приехали — вы думаете, мне скучно? Просто жалко, что вы там пропадаете. Даже, может, и к лучшему, что вы все не приехали». Торо: «Что-то делается сейчас на свете? Вот уже часа три, как не слышно даже цикад в папоротнике. Голуби тоже уснули — даже крылом не взмахнут. А что это послышалось из-за леса — кажется, на ферме трубят к обеду? Батраки собираются приняться за солонину, сидр и кукурузные лепешки. К чему люди так себя утруждают? Кто не ест, тому и работать не надо. Хотел бы я знать, сколько они успели сжать. Как там жить, когда одна собака не даст тебе покоя лаем? А хозяйство? В такой благодатный день начищать черту дверные ручки и выскребать его кадки! Не захочешь иметь дом. Чем хуже дупло? Ни утренних визитов, ни званых обедов. Никто не постучит к тебе, кроме дятла. А там народ так и кишит. И солнце слишком уж припекает. И все слишком глубоко погрязли в житейском. У меня есть вода из источника и краюха черного хлеба на полке».

Если в «Кашгаре» есть карта, но нет легенды, то в «Альбиносах» карта просто разорвана. И внешне ее можно было бы сравнить с утонченными «Записками у изголовья» Сей-Сёнагон. Но разорванность тут скорее вынужденная, и понятно, где эта карта была разорвана — в «Кашгаре».

Мне нигде в современной литературе не приходилось читать более горьких, отчаянных, гневных строк о том, как живут люди: «Времена года. Эта жалкая старушонка, которую снисходительно слушает он, бог, — в его руках жизнь; он даже не садится сам и не предлагает сесть всему этому рою скорбящих, которые шелестят вкруг него, терпеливо выжидая паузу в разговоре, чтобы поймать его поворот головы, чтобы задать вопрос; но пауза эта была ложно понята, он уже не смотрит на вас — он продолжает прерванную мысль. Заложивший руки назад и упирающийся ими в стену — он кажется зажатым кольцом скорбящих.

Но как упруго упирается он в стену, как смотрит поверх голов — еще минута, он оттолкнется и уйдет, и тем плотнее кольцо перед ним, тем жаднее впиваются в него взоры, тем напряженнее выжидаются паузы, — чтобы вступить, шагнуть на то место, которое тебе только что уступили, — прямо перед ним.

Сетки, кошелки опрокидываются в алюминиевые миски, но фрукты на столах не являют собой картины изобилия. Вот одна порция: три груши, ветка винограда, батон — наклейка с фамилией на миске, жалкая опись в журнале, счет нищеты, сквозящей во всем.

— Острый психоз, острый психоз, — говорит он старушонке, — приходите в пятницу, приносите передачу.

— Разрешите увидеть сегодня, — повторяет она, но он уже раздвинул кольцо, двинулся вон, она забегает вперед: с загорода приехала, специально, — но он уже вышел из кольца, он уже направляется куда-то по важным своим делам, он идет вершить: но старушонка все еще здесь, она уже отстала, “доктор, доктор”, а он жестко, где его безразличный взгляд сквозь толпу, где его как будто внимательно-снисходительное выслушивание, как будто даже сочувствие; “Я СКАЗАЛ НЕЛЬЗЯ”, — отрезает он и направляется к группе высокопоставленных посетителей, разговор с которыми он припас на конец, сейчас он поведет их к себе в кабинет, где они поговорят как просвещенные люди.

Зал опустел.

Натертый красной мастикой паркет, двери отделений, запертые на ключ, сводчатые потолки, стандартные общепитовские стулья, четыре картины на стенах — одного формата в одинаковых рамах — времена года. Что это? Для чего эти безжизненные пейзажи, глядя на которые все равно нельзя представить ни зимы, ни осени — того, что где-то есть настоящая жизнь с ветром, холодом, свободой».

Вот вам и «рюкзачок», вот вам и «историйка», вот вам и следование традициям русской классической литературы. «Нервная, прерывистая ритмика письма, утонченно-небрежный синтаксис и, если касаться содержания, — дерзкое внимание к человеческой боли, к изнанке жизни, к заброшенному и преходящему (чего стоят страницы о старухах, глядящих из окна, с характерным восклицанием: “Неужели мы видим только то, что видим, и не видим того, что еще рано?”) — все это приметы восстановления одной из больших традиций русской литературы» — Кирилл Бутырин.

Драматической инерции «Кашгара» хватило и на следующую повесть — «Боевые коты». Они начинаются почти одинаково: «И я даже думаю, что эти чахлые кривые сосенки или безобидные горькушки разом бы высохли, если бы наш безобидный полигон вдруг куда-нибудь перебазировался или вообще был бы упразднен». Что это за инерция? Виктор Кривулин сказал бы, что это инерция полусожженной жизни на полигоне. Но вот только полигон незаметно исчезает из «Боевых котов» через несколько страниц. Почти нет на них, впрочем, и самих боевых котов. Раз только обмолвились о них, да так, что невнимательный читатель может и пропустить. В связи со способами избавления от крыс: «Не забывайте о боевых котах! Всегда помните боевых котов!»

В поисках этих котов мы и путешествуем по вселенной — короткими перебежками. Повесть разделена на небольшие главки с названиями, которые часто начинаются со слов «Я хочу знать...». Это вопрос естествоиспытателя и путешественника. Климычев: «Говоря “я хочу знать” что-либо, есть шанс продемонстрировать всю неизбывность и постоянную возобновляемость своего желания... <...> После этого можно со спокойной совестью положиться на грамматические свойства глаголов, вынесенных в заглавие рассказов: извечная и неустранимая озабоченность, заложенная во все том же “Я хочу знать”, отождествится с умышленной, утрированной и почти неестественной для литературы “мелкостью” самой темы и придаст ей оттенок первостепенности, значимости, исключительности: “Я хочу знать, кто теперь идет за плугом” или “Я хочу знать, по-прежнему ли алольские девушки готовят одинаковые платья к выпускному вечеру”«.

Где мы уже слышали этот вопрос? У Торо, конечно: «Я подстерегаю первые признаки весны, жду первой песни прилетевшей птицы и щелканья бурундука, у которого кончаются запасы, и хочу увидеть, как сурок впервые выглянет из своей зимней квартиры». «Боевые коты» — эпическая панорама мира Беллы Улановской. Вот пространство коммунальной квартиры, на котором должно развернуться главное действие, изгнание крыс: «Чтобы представить, какой длины были коридоры в этой квартире, можно сказать, что когда в том коридоре — а в самом его конце было тусклое окошко, упиравшееся почти впритык в стену соседнего дома, — шел дождь, в другом коридоре, там тоже было окошко, светило солнце.

Многие считали, что климат в том коридоре гораздо хуже и дожди там идут гораздо чаще, но, как выяснилось, за шум дождя, идущий с того конца, принимали оглушительное низвержение растительного масла на огромную раскаленную сковороду, в которой жарила картошку в пять утра Рита-маленькая для своих сыновей. Особенно часто вспоминали о ливнях в арбузный сезон, когда многим приходилось выходить в пустынный и довольно зловещий по ночам коридор в столь раннее время».

От истории с крысами веет хтонической древностью. «Посередине комнаты лежала огромная кость. Саженная мостолыга, неизвестно как оказавшаяся здесь, сквозь какую дыру протащенная.

Бросили свой сувенир и навсегда ушли.

Чисто обглоданная костыга была какая-то допотопная, такая не поместилась бы ни в одну из кастрюль. Из каких чугунов вынута — только не из здешних кухонь.

Отходы какой-нибудь бойни, ископаемые какой-нибудь свалки, что-то с заднего двора, ночные закоулки рынков, темные лабазы, пустыри, кладбища».

Боевые коты — единственные, кто может и жить там, под полом (об этом позже, в следующей повести), и слушать завывание вещей сивиллы, и одновременно мурлыкать на печи, — существо, самое близкое к человеку. Мне думается, повесть названа в честь мифологического героя — трикстера, который бегает по разным этажам вселенной. Таков же писатель, недаром Улановская после университета работала в газете «Ленинградский метростроитель», и «на репортерский блокнот сыпались сырые комки кембрийской глины» («Личная нескромность павлина»).

Это мир нижний. А вот печник осуществляет связь с миром верхним («Я хочу знать, доволен ли странствующий мастер дядя Ваня хозяйками печей»). Да, действительно, странствующие мастера имеют право выбирать клиентов, а не наоборот. Тем более в таком центральном для жизни деле:

«Я слыхала, что печи, которые дядя Ваня строит, самые лучшие, хозяйки, если им удается заполучить такого редкого мастера, из кожи лезут, чтобы ему угодить, а вот доволен ли сам мастер своими заказчиками?

— Добрый хозяин все должен припасти.

— Что припасти, кирпичи?

— Кирпич само собой, и водку надо припасти!

— Где же ее теперь взять?

— В Латвии есть, в Белоруссии есть, добрый хозяин найдет. Хозяин, если захочет, все может достать и все сделать.

В прежние времена существовало много способов отомстить неугодной хозяйке, например поселить в печи какого-нибудь домового, который будет рыдать и завывать в ненастные ночи, сохранились ли такие обычаи у современных печников?

— Это просто, — говорит дядя Ваня. — Наверху в трубу вставишь перышко на нитке по центру. А я однажды другое сделал. При оштукатурке печи, а она у них выходила в спальню, зал, кухню и прихожую, — взял четыре яичка свежих, проколол иголками и в штукатурку заделал. Хозяева приехали и целый месяц мучились. Я печку не испортил, хорошая хозяйка была, которой я печку сделал, только подшутила надо мной, и я вынужден был сделать что-нибудь такое шутное».

Дядя Ваня тоже трикстер, посредник между миром домовых, миром людей и миром птиц.

Но есть и другие границы. В самом конце повести героиня оказывается на лодке между псковским и эстонским берегом — путешествие за хлебом. Снова появляется уверенный, умелый вековым умением персонаж — меж тем и этим берегом: «Возможен шквал, тут-то и обнаруживаются вековые навыки нашего карамщика, старой рыбачки Лены, вселяющие спокойствие, поддерживающие бодрый дух, где командой подналечь на весла, отмеряя слаженность четким счетом, а где и подшучивая над утлостью нашего скромного челнока».

И тут вступает настоящая архаика: «Наш челнок шел мимо далеко выступающей низкой косы. Лена рассказывает, что от ее края до того берега два километра, а раньше коса была длиннее, берега почти сходились.

— При царе Давыде помело подавали с одного берега на другой, — говорит она.

Значит, берега сходились, потом берега раздвинулись и дали простор для ледового побоища, которое произошло как раз неподалеку от центральной усадьбы Самолва. Но к чему тут помело?»

Действительно, помело в легенде торчит как доисторическая мосталыга, оставленная уходящими крысами. Но и этому находится вполне рациональное объяснение: «Зачем на волнах помело, я поняла вскоре, когда попала в июле на лов ряпушки в северной части Чудского озера.

В это время там промышляли рыбаки со всего побережья и островов. Когда прошли причал и вышли на простор, показался первый шест с вымпелом, потом еще. Яркий солнечный холодный день с сильным ветром и ощутимой волной был, казалось, заодно с этими нарядными разноцветными значками, которые празднично маячили вокруг. Мы уходили все дальше от берега. Постепенно они делались более скромными, пока не превратились в обыкновенные пучки веток. Теперь все море было утыкано вересовыми помелами, вениками, метлами. Это были вехи, обозначающие нахождение ставного невода».

«Осенний поход лягушек» и «Кто видел ворона», как правильно определил Никита Елисеев, написаны как бы на два голоса: добровольное отшельничество старухи, оставшейся в разоренной и назначенной под слом деревне, — и поиск свободы и красоты там, в этой деревне и в лесах, ее окружающих: «Вся эта глушь, бездорожье, покинутые или недопокинутые деревеньки со стариками и старухами, питающимися картошкой, мелкой, как лосиный помет, и запросто беседующими с кабанами-волками-медведями — здесь! в нескольких часах езды от Питера. Скандал. Улановская на такой эффект и не рассчитывала, она писала не о жутком положении деревни в России, а о поиске свободы, красоты, как это сейчас принято говорить, «отвязанности».

Ну и находила эту свободу и красоту в заброшенных деревнях. Потому-то и называлась одна ее повесть с такой незаметной и уважительной полемичностью: “Осенний поход лягушек”. В далекой Америке Иосиф Бродский пишет небольшую поэму “Осенний крик ястреба” о невозможности достичь свободы, настоящей метафизической свободы нигде, а из северо-западного российского края ему эхом доносится “осенний поход лягушек”.

Не великолепный гордый ястреб в поднебесье, но шлепающие по осенней оттаивающей грязи лягушки, спешащие за время короткой оттепели после внезапных морозов добраться до реки — вот для Улановской символ и свободы, и красоты, и творчества» (Елисеев Н. «Записки охотницы»).

Правильно-то правильно, но что-то не то опять с символами, что-то слишком просто, явно. Человек, читающий «Осенний поход лягушек», видит вроде бы не совсем то:

«Вот радиатор круто поднимается вверх, заслоняя небо, трактор переваливается через гору, и мы падаем, хватаемся друг за друга, за ее заляпанный дипломат, и опять:

— Леша! Я тебя очень прошу, подожди, ну, пожалуйста, ой, сейчас перевернемся!

Я, третий лишний, сижу между ними, телогрейка, брошенная между двумя сиденьями, сбилась, я все время сползаю вниз, к рычагу скоростей».

Если «Кашгар» был темой, которая разрабатывается потом в вариациях всей книги, «Альбиносы» — крупным планом, «Боевые коты» — общим, космическим планом, то последние две повести («Осенний поход лягушек» и «Кто видел ворона») наконец отпускают нас в мир людей и зверей. Не в бытовом, приземленном значении, а в том смысле, что мы различаем все простым человеческим оком и слышим человеческим слухом. Кроме того, если у Беллы Улановской повесть названа «Осенний поход лягушек», — то она не только про отшельничество, не только про нищету, не только про свободу, но и непосредственно про тот самый поход лягушек. Вспомним этот почти гимнический образ: «Короткая оттепель в начале необычайно суровой ранней зимы. Вечером я была в гостях в соседней деревне, теперь шла домой, напоследок мне налили огромную кружку бразильского растворимого кофе; я шла и удивлялась поразительно теплому вечеру, фонари не горели, была полная темень. Бархатная грязь, теплый дождик после стужи последних дней, какое-то оттаивание души и сердца, какое-то размягчение — до чего же долго надо мерзнуть, чтобы так остро почувствовать мягкий шелест дождя по шоколадной нежной грязи. Где-то лаяли собаки, под ногами все было живое, какие-то твари перебирались через дорогу, какая-то всеобщая переправа, что-то было южное, влажнотропическое в этой ночи, какая-то скрытая мощь оттаивания, каких-то сил земноводного переселения, ожили, перебираются, неудержимо, неуклонно — на зимовку — в водоемы, ручьи, речки; сентябрьский мороз застал их неожиданно (одна такая забилась наспех в лохань с водой во дворе — убежище начерно), это была остановка в пути, срочный привал, когда выбирать уже не приходилось, — и вот они впрыгивают в ближайшую емкость, хотя до реки остается совсем немного, а теперь они перебирались основательнее, из временного, часто нелепого укрытия в природой предназначенные места зимовок — поход травяных лягушек, и тут в тон ритмичному бархатному шлепанью послышалась музыка, музыка в кромешной тьме, глубокий пульс бас-гитары из хорошего стереоусилителя. Фонарик освещал ожившие сгустки грязи, стремящиеся прочь с дороги, на обочину, и вниз, в ручей. Никогда мне больше не услышать такой великолепной музыки, пропущенной через усилитель влажного воздуха. Известно, что музыка обладает способностью расширять пространство, здесь она прошила обволакивающим бархатом воздух, землю, темноту и влагу, так бы и брести всю ночь, только идти, только слушать это шлепанье, только вглядываться в эту черноту под ногами, только что было черно, безжизненно, но вот темнота сгущается, превращается в живой комок, и вот он оживает, как в первые дни творения, упорно перемещается в нужном направлении. Всего только повышение на пять градусов, прекращение леденящих осенних ветров, а для нас это — оглушительный оркестр потепления, и действует посильнее, чем многоголосый соловьиный хор или стрекотанье южных цикад, это последние всплески — комки жизни перед долгой, долгой зимой; и сзади, и спереди, и сбоку не то шорох дождя, не то мягкое шлепанье, как будто они не заснуть спешат, а куда-то сговариваются, что-то их там ждет, а что их может ждать, кроме спячки, где они остекленеют, а возможно, и задохнутся, если там в воде окажется мало кислорода».

Да, обе повести о наступающем со всех сторон зле, похолодании, издевательстве над стариками — самом последнем человеческом преступлении, но они и о том, что мир живого может предложить в ответ, не столько о красоте и свободе, сколько о силе истины, скрытой в запоздавшей оттепели. «А далекая мощная музыка, марш для осеннего похода лягушек, как глубоко пронизывала она влажную живую тьму. Откуда она была, энергия стойкости и сопротивления? Из бардаевского дома! Из того самого, принадлежащего семье бабы Нюши, незаконно отнятого, впоследствии депортированного в Астафьево и превращенного в клуб».

«Кто видел ворона» не завершает книгу, но как бы ставит миру Улановской границу: волк не пропускает рассказчика дальше. Подобно тому как героиня «Путешествия в Кашгар» заплывает далеко в море и трогает рукой губы — похоже или не похоже на первый поцелуй, героиня «Кто видел ворона» пытается изобразить волчью пробежку: «Он спустился с сугроба и пересек дорогу. И ход его ни с чем никогда не спутаешь. (Потом я много раз кистью руки пыталась повторить общий скользящий, стелющийся, ныряющий характер его пробежки, лодка на волнах ныряет носом и тут же поднимается на гребень, я думаю даже, что кисть моя точно повторяет число его нырков, сколько там шагов понадобилось ему, чтобы перемахнуть дорогу? Дубоватому негнущемуся боровку так не пройти.)»

Волк — рука — лодка — вот что я назвал бы подлинным символизмом у Беллы Улановской. Весь мир становится взаимной метафорой, поэтому никакая часть от него неотчуждаема, поэтому охотничий глаз может выследить всю жизнь в нескольких звериных движениях, услышать в отдаленном болотном бульканье и звуках ночной бас-гитары из сельского клуба тот марш, под который, может, только и стоит маршировать природе, поэтому ей дано увидеть не только ворона, но и редкостного кулика-сороку. А что, в сущности, еще надо?

Каким же нужно быть, что же нужно совершить, чтобы получить кулика-сороку в награду?

Кто она — осторожный охотник, хроникер, свидетель казни, способный добрым словом напутствовать несчастного, репортер, северный бродяга, филолог?

О чем бы ни шла речь, в центре мира Удановской всегда оказывается чужое горе. Но отношение к этому горю особенное, осторожное. Ни в хронике гибели лейтенанта Левиной, ни в рассказе о сумасшедшем доме, ни в истории обманутой старухи, ни в известии о задранном котенке, ни в ободряющем крике вдогон солдатику, уводимому на смерть в Чечню, — нигде не перейдена какая-то граница, нет пафоса, нет даже и слезинки. Почему? Боится показаться сентиментальной? Мне кажется, для такого дара, как у Беллы Улановской, всякие страхи подобного рода давно не актуальны. Мне здесь видится другое: уважение к чужому страданию, которое можно оскорбить своей слезой. Страдание не хочет, чтобы в него вмешивались, писали репортажи, взывали посредством него к справедливости, милости или отмщению. Оно требует дистанции.

Кирилл Бутырин подметил в этой скрытности что-то подростковое: «Да, проза Улановской аналитична, рефлективна, но отнюдь не рассудочна, не превращается в некую лабораторию, открытую всем напоказ. Этому препятствует некоторое недоверие автора “Альбиносов” к рациональной определенности слова. Подобно тому как подросток не решается высказать себя в обществе тяжеловесных взрослых, так и те мысли и точные наблюдения, которыми с нами делится писатель, рождаются как бы в процессе преодоления этого недоверия. Отсюда некоторая порывистость письма, впрочем, придающая авторской интонации особую свежесть и достоверность».

Кратко я назвал бы этот образ «внимательным взглядом исподлобья». Автор всегда смотрит на читателя не совсем прямо, с некоторой настороженностью. Белле Улановской легче найти общий язык с «лисичками», «кабанярами», «дроздарями», точно так же как бабе Нюше в «Кто видел ворона»: «Когда она говорит волку: “Иди, мне некогда с тобой разговаривать, мне надо огород копать!” — это разговор с соседом».

Позиция автора (хроникера, рассказчика, свидетеля?) находится где-то между «Так всем и надо. За что-то она мстит, сама не знает, за что» Татьяны Левиной и «Как ни в чем не бывало» — девизом жаворонка из «Альбиносов». И дело тут не в обиде на неправедный мир взрослых, которую в «Путешествии в Кашгар» находит Никита Елисеев, а в силе сопротивления личности. Цельные натуры, такие как баба Нюша, убеждены во временном характере зла: «Беспорядица», «беспорядие» — ее скорбная оценка того, что происходит в пределах досягаемости отшельнического уединения, для нее это знаки самораспада временно торжествующего зла.

И кажется моей героине, что ее ожидания начинают сбываться, настали сроки, и вершится справедливый суд:

— Они думали, что никогда не помрут. Мы посадим людей, так люди-то и умрут скорей; а люди-то, которых сажали, они и сейчас живут, а кто озоровал, так он уж давно зарыт».

Они черпают силу сопротивления в законе возмездия. Автор мгновениями прозревает этот закон тоже, на этом основан рассказ «Сила топонимики». Человек постоянно балансирует: «Однако ничего не поделаешь; независимость и самостоятельность — твердим мы. Но что бы мы делали без этих счастливых опор, вовремя случившихся предзнаменований; однако не похоже ли это на горох без опоры; как он, бедный, начинает раскачиваться даже в безветрие, как шевелит он своими усиками, а то вдруг ухватится за сочную травку мокрицу, поползет за ней по земле и пропадет, если не натолкнется на что-нибудь более подходящее.

Жизнь разложилась на аргументы: все плохо — все пропало, или: не так уж и плохо — еще можно что-то сделать, еще может появиться нечто живое и новое, а значит, и я не пропала» («Альбиносы»),

Что же позволяет жить в этом мире «как ни в чем не бывало»? Даже мир деревни не дает этой иллюзии. Начало «Кто видел ворона» — трагическое: «Что осталось после осеннего похода лягушек? всплеск, пузырьки, взбитое тяжелое масло холодной грязи?» Тоню Нему отправили в «престарелый дом». Дом тети Нины разрушен. «Как ни в чем не бывало не получается» — если писать правду.

«Говорите то, что имеете сказать, а не то, что следовало бы, — напоминает нам Торо. — Любая правда лучше притворства. Перед тем как повесить Тома Хайда, лудильщика, его спросили, что он имеет сказать. “Передайте портным, — сказал он, — чтобы не забывали завязывать узелок на нитке, прежде чем сделают первый стежок”. А молитва его товарища давно позабыта».

Такова походная истина Беллы Улановской. А в том, что она не придумана, убеждают такие почти религиозные эпизоды, как нисхождение дуба в реку. «Дуб, который рос на берегу, сошел в Дон. В одну ночь он сошел с надпойменной террасы, достиг воды и встал посреди реки. А там, где он рос, забил чистый ключ. Наутро первыми чудо увидели пастухи. Чудесная весть быстро разнеслась по окрестным деревням. В восхищении и благоговении созерцали люди дерево, крепко стоящее в реке, широкий след, оставленный его шествием, пили святую воду из источника.

Началось паломничество. Говорили, что дуб сошел в Дон, чтобы “правду доказать”» («Личная нескромность павлина»).

Автор затем отправляется поглядеть на это чудо, чтобы самой убедиться, что «правда доказана». Если дуб сошел в Дон, значит, имеет смысл барахтаться, значит, «не так уж и плохо — еще можно что-то сделать», значит, еще можно «как ни в чем не бывало».

Если бы этот эпизод не был взят из действительности, можно было бы предположить в нем некую аллегорию истины и природы, скрывающей ее. Но дуб, сошедший в Дон, чтобы «правду показать», — всего лишь цель путешествия по стране Беллы Улановской и его же отправной пункт.

В этой статье слишком много цитат. От этого труднее читать. Но опыт двух героев этой статьи ничем не заменишь. Поэтому дадим им право последнего слова.

«Я больше всего боюсь, что мои выражения окажутся недостаточно экстравагантными, не выйдут за узкие пределы моего ежедневного опыта и не поднимутся на высоту истины, в которой я убедился. Экстравагантность? Тут все зависит от размеров твоего загона. Буйвол, ищущий новых пастбищ в других широтах, менее экстравагантен, чем корова, которая во время дойки опрокидывает ведро, перепрыгивает через загородку и бежит к своему теленку. Я хочу говорить без всяких загородок, как человек, пробудившийся от сна, с другими такими же людьми, ибо я убежден, что неспособен преувеличить даже настолько, чтобы создать действительно новое выражение. Кто, послушав музыку, побоится после этого говорить чересчур экстравагантно? Ради будущего или возможного надо иметь с фасада как можно более туманные и неясные очертания; так наши тени неприметно испаряются в направлении солнца. Летучая правда наших слов должна постоянно обнаруживать недостаточность того, что остается в осадке. Их правда немедленно подвергается переводу, остается лишь их буквальный смысл. Слова, выражающие нашу веру и благочестие, неопределенны, но для высших натур они полны значимости и благоухания» (Торо).

«Тысячу раз благословенно высказывание перед молчанием, пусть оно косноязычно и выдает себя, но оно выпущено в мир, оно существует — только что его не было, а вот уже оно есть — оно беззащитно — каждый из молчащих может осмеять, — однако оно существует, и чьи-то души вздохнут вместе — им даны слова, их скрытое названо, они могут входить в незамкнутое пространство вещи, хотя на самом деле вещь замкнута, ограничена и едина» (Улановская).

Незавершенное и неосуществленное живо как неувядаемая заданность в наследии автора, в читательском восприятии творчества и в литературной памяти. Окончание «Русалки» и «Штосса», преображение Чичикова и Плюшкина, «Декабристы», прерванный путь Алеши Карамазова к первому марта, роман «Перед Цусимой», «Solus Rex» и «Оригинал Лауры» — все это разреженный, горный, горний воздух культуры. Без него она задохнулась бы в готовом.

В «Записках от скуки», которым посвящена повесть Беллы Улановской «Внимая наставлениям Кэнко», опубликованная к годовщине ее кончины в октябрьском номере журнала «Звезда», есть такое место:

«Интересно, когда что-либо не закончено и так оставлено, — это вызывает ощущение долговечности жизни. Один человек сказал как-то:

— Даже при строительстве императорского дворца одно место специально оставили недостроенным.

В эзотерических и иных сочинениях, написанных древними мудрецами, тоже очень много недостающих глав и разделов».

Творчество Улановской было обращено в будущее; его лучшими читателями будут молодые; оно не завершено, как не бывает завершен юношеский порыв.

Самые гневные слова она нашла для врагов молодости.

Вот они в повседневном быту:

«Тяжелая перебранка начинается где-то у передней площадки, ее начинают злобные старые невротики, и мгновенно оказывается, что все охвачены той же самой злобой, и вот мы все уже составляем единый агрессивный организм, душащая ненависть взывает к небесам — за что!

Пламя ненависти распространяется как огонь среди тополиного пуха, — студент с портфелем бегал во дворе, топтал обгоняющее его пламя, бесцветный огонь среди бела дня, вылизывающий сплошную вату тополиного пуха, сидящие у парадных бабки молча следили за молодым энтузиазмом. Пожар разгорался.

Проклятая жизнь! И кто виноват?

Молодое незнакомое племя доводит до белого каления переднюю площадку.

Кто-то когда-то, кажется, приветствовал младую жизнь, но только не здесь.

— Нарожали, — бросают вслед проносящемуся по шоссе подростку.

Паренек приподнялся в седле, рубаха колоколом, мотоцикл без глушителя.

Сдвинулся мир, нарушены основные законы жизни.

Надо быть великим поэтом, чтобы приветствовать жизнь после себя».

Вот эти ненавистники в быту литературном:

«Комплексы старых писак: Нагибин и Астафьев.

Астафьев — тоже мне, Гаврила Державин, зашел в нужник и тычет студентов, пришедших на встречу с ним, как нагадивших котят, ему обидно, что юность его прошла в голоде, холоде, сиротстве, злоба к маменькиным сынкам у него не выветрилась и до шестидесяти лет. Только теперь он может им наконец отомстить. <...>

Возможно, какой-нибудь восторженный юноша приготовил к этому долгожданному дню заветный опус на суд мастера, но, после того, как его и всех его сокурсников этот суровый мужик принудил сначала к штрафным работам — мыть гальюн, да еще об этой своей выходке торжествующе сообщил во всесоюзной газете, угас не один благородный порыв в городе, где отказалась замерзать великая сибирская река.

Не заглядывайтесь, юноши, в волосатые уши невротическим старцам».

Так советовала и Цветаева: «Не учись у старости, / Юность златорунная! Старость — дело темное, / Темное, безумное».

Но есть старики, которые не завидуют юности и не поменялись бы с ней. О них писала Улановская с благожелательным удивлением, как сами они удивлялись своему долголетию и жалели тех, кто умерли молодыми. Так получился у нее портрет Валентина Катаева в той незабываемой ее вещи «Альбиносы», где «проза притворяется интересом к действительности» и шестидесятилетняя дочь моет в бане свою девяностолетнюю маму:

«Вот повесть о старости, старички на даче, здоровые европейские завтраки — что можно и нельзя, еще мы любили поджаренные хлебцы с абрикосовым джемом, крепкий китайский жасминовый чай, правильный режим. Старик, сидя в шезлонге, разглядывает непристойные пчелиные глубины цветов, услужливо вьющихся у подлокотников. Его только что усадили, поправили подушку, укрыли пледом, разговор шел о литературе, и вот уже он дремлет, раскрыв рот. Московские гости смущенно поднимаются, но от движения старичок вздрагивает, заглатывает легкие слюнки и поражает гостей верностью суждений.

Прибегает деятельная пожилая жена (новая элегантность, присущая даме ее возраста) и приглашает всех в дом.

После этой повести наш писатель старится на десять лет, становится несомненным глубоким старцем, за это время выходит не один его роман, но больше мы уже не встретим кокетливых сетований нового образа жизни. Останется и превратится в единственную куцую ноту — удивление: я-то жив, а они умерли, и маленький братик Петя Бачей, и Гаврик, но это будут знаки заматерелости нашего старца, переступившего некий порог и окрепшего, научившегося собирать урожай, разогнавшегося, если можно так сказать, в своей старости.

Как Блок — поэт юности, и даже его юноша стареющий — все же юноша, не муж, так и Катаев — прозаик старости, выгоняющий из нее все, что она может дать. (Как отец у нас гонит ягодное вино из всего, что растет в огороде, и когда не хватает крыжовника, смородины, черной рябины, дома вдруг начинают исчезать банки с залежалым вареньем — они тоже пригодны к перегонке.)»

Это глубокое наблюдение. Катаев был прозаиком старости и в раннем рассказе «Отец», и даже в «детском» романе «Белеет парус одинокий», в котором умирающий рыбак полон пространства и времени, как натруженное полотно Одиссея в стихах Мандельштама:

«С этого времени дедушка перестал скучать.

Мечты о новом парусе наполняли его. Он так ясно, так отчетливо видел этот новый парус, как будто бы тот уже стоял перед ним — тугой, суровый, круглый от свежего ветра.

Обессиленный навязчивой мыслью о парусе, дедушка впадал в забытье. Он переставал понимать, где он и что с ним, продолжая только чувствовать.

Сознание, отделявшее его от всего, что было не им, медленно таяло. Он как бы растворялся в окружавшем его мире, превращаясь в запахи, звуки, цвета...

Крутясь вверх и вниз, пролетала бабочка-капустница с лимонными жилками на кремовых крылышках. И он был одновременно и бабочкой и ее полетом.

Рассыпалась по гальке волна — он был ее свежим шумом. На губах стало солоно от капли, принесенной ветерком, — он был ветерком и солью.

В одуванчиках сидел ребенок — он был этим ребенком, а также этими блестящими цыплячье-желтыми цветами, к которым тянулись детские ручки.

Он был парусом, солнцем, морем... Он был всем.

Но он не дождался паруса».

У Улановской летом 2005 года было свежее молодое лицо и звонкий смех.

Ей оставалось всего несколько месяцев жизни, но в ее облике отсутствовала та ссохлость покидаемой земной оболочки, которую с заразительным одушевлением она изобразила в повести о наставлениях Кэнко: «... кажется, откройся вдруг дверь, потянет сквознячком и легко поднимется, взметнется и плавно опустится пустая высохшая шкурка — это твоя линька, твой выползок (косачи уходят в крепи, теряют способность летать), и жалко станет себя, своей высохшей шкуркожизни».

Ее сначала озадачило название очерка о ней в рубрике «Из города Энн»: «Просто “Улановская”? Да, может быть, так, “Улановская”. Это как “улан”, да».

«Улан» пришелся ей по душе.

Литературовед, следопыт, стрелок и писательница, она жила в литературе, как в засаде, как на тяге, и все ее произведения — это записки охотницы.

Своего предшественника Тургенева она иногда почтительно учила природоведению, как, например, когда он описывал таинственный лесной хохот: «Казалось, кто-то долго, долго прокричал под самым небосклоном, кто-то другой как будто отозвался ему в лесу тонким, острым хохотом». Она объяснила барину эти непонятные ночные звуки, о которых ничего не сказал скептик Павлуша, знавший и болезненный крик цапли, и жалобный стон маленьких лягушек. «В роще за оврагом куковал самец кукушки. Ему раскатистым и страшным хохотом отвечала самка.

Я подняла руку с часами повыше к звездам. Была ровно полночь. Так по этой плотине бродил лутовиновский барин в “Бежином луге”?»

Улановская хозяйственна, и эта ее хозяйственность облагораживает быт точным словом. У Пушкина она выискивает терминологию, чтобы назвать сорт льна.

«Кстати, любезный читатель, как вы находите, какого цвета локоны Ольги Лариной? Некоторые считают, что золотистые, я же склоняюсь к мысли, что пепельные, поскольку высшее качество льняного волокна — это серые, пепельные, платиновые оттенки, шелковистость, длина и тонкость» («Кто видел ворона»).

Это Улановская пополняет реальный комментарий к описанию в XXIII строфе второй главы «Евгения Онегина»: «Улыбка, локоны льняные». В рукописях Пушкина встречается и «шелк», и «золото» «ее кудрей», но Улановская знает толк в эталонах льна. «Эталоны — локоны Ольги Лариной...» «Эталоны — сверим по альбому цвета льна, светло-серое волокно без блеска, светло-серое с блеском. Такого цвета теперь не найдешь, и живем без эталонов. Чего напрядем...»

Дело в том, что лучшие сорта льна получали названия по волосам знаменитых красавиц, и в пьесе Леонида Леонова «Нашествие» бывший экспортер вспоминает русский лен цвета «локонов Ланкло Ниноны», то есть куртизанки Нинон де Ланкло, наперсником которой был десятилетний Вольтер.

Проза Беллы Улановской талантлива не только умением разглядеть и услышать, но и своими глубокими обобщениями. Так, в «Альбиносах» мы находим у нее паскалевский образ двух бесконечностей: вселенная с ее холодными звездами и человек — маленький животный комок тепла. Улановская умеет поймать те моменты, где бесконечности пересекаются, это дает ее прозе высокое дыхание и спокойную смелость.

И конечно, не случайно, что почти одновременно с «Альбиносами» она пишет такую разрушающую привычные каноны прозу, как «Внимая наставлениям Кэнко», вступая в непринужденный и в то же время не лишенный почтения диалог с автором «Записок от скуки».

Авторитетный исследователь китайской культуры Франсуа Жульен так определяет основное свойство ее эстетики: пресность. Скука, пресность, разумеется, не имеющая ничего общего с неинтенсивностью, всепроникающей гнилостью, виртуальным небытием.

Равным образом сказанное относится и к «Запискам от скуки» японского монаха Кэнко-хоси.

«Пресность» и «скука» буддистского Закононаставника Кэнко очень близка православной апофатике, скрывающей все то, что в наибольшей степени должно быть открыто, что в высшей степени присутствует. И буддистский, и православный монах говорят одно и то же: показанная, явленная добродетель перестает быть добродетелью. Правая рука не должна знать, что делает левая.

Другими словами, но, по сути, о том же сказано Беллой Улановской в начале «Внимая наставлениям Кэнко»:

«“Записки от скуки” — самое изящное название: без усилий, легко и играя — не придавая особого тяжеловесного значения и не возвышаясь; не давая себе труда объединять сюжетами и длительно развивающейся событийностью и не растягивая свой труд на завтра, — сегодня одно, завтра, может, вообще скучно не будет, а потом случится осенняя луна».

В мистическом (и таком реальном) мраке ночного Всеволожска и возникают самые дорогие для Беллы Улановской, а потому неуловимые, как сквознячок, мяконькие, нежные тельца, не успевшие ороговеть; «обреченные мохначи» — «демоны пыли». Носители непостоянства, мертвые, но все же живые.

Белла Улановская сближает времена, совершенно несоединимые. Буддистская нежность, например, совпадает с суровой немецкой пластикой XX века, с Иосифом Бойсом. Это он без конца выставлял шкурки мертвых животных, объясняя при этом: даже мертвое животное живее современного человека-рационалиста.

Отрицая закон тождества (А=А), этот мертвящий принцип европейского буржуа, она соединяет крайние противоположности.

Эфемерное (поэтому и вечное) действует подобно молнии:

«Накрыло громом и светом одновременно. Я ощущала, что лежу на дне мироздания, в оглушении, не шевелясь, с уважением ждала, что будет».

Ждала, что будет. Уважение к судьбе. Никакого фаустовского активизма. Созерцание, доверие.

И тут же то, что открывается взору, — келья монастыря, к которому нужно добираться по бесконечному лабиринту озер, — видение вневременного, безмолвного плаванья.

И Блок, стихи которого становятся знаком переживания вечности бытия и чувства очарованности едва уловимым:

Молния-вертикаль вторгается даже в душный мир сологубовского «Мелкого беса». Молния стрелами мудреца коснулась тяжелого существования Передонова, вызвала «доморощенный исход» — «ядовитые произрастания» мещанского быта; а потом вдруг из «невидимого мира» другой книги явился иной персонаж — Кюхельбекер, возникла тема («какой это древний опыт, какие это древние дни») свободы, тюрьмы, стойкости духа.

Противоположные образы, архетипы. Но все завершается мудростью, и мудростью совсем не гегелевской. Здесь нет синтеза тезиса и антитезиса, примирения Передонова и Кюхельбекера.

Нет и отрицания. Но есть древняя египетская мудрость: «Не тревожь сна мира».

У Улановской она выражена иначе;

«Где есть такие святые — не сожгли ни одного печатного слова, — святые, не наступившие ни на одну мурашку.

Последний император Китая Пу И не выходил на дорожку в своем дворце, чтобы не наступить, не повредить чужую жизнь».

Но, может быть, и в русской литературе были похожие на этого императора персонажи?

Конечно же, были. И «приглашенным в друзья» мог бы быть Илья Ильич Обломов, живущий по теории ничегонеделания Лао-Цзы. Вот Обломовка (чем не китайский идеал плытия по течению реки?): «Ничего не нужно: жизнь, как покойная река, текла мимо них, им оставалось только сидеть на берегу этой реки и наблюдать...»

Халат Обломова стекает с него, как эта река, подчиняясь малейшему движению его тела.

Могли быть приглашенными и бобыли А. Платонова: «Тот ни одного изделия за весь век не изготовил — все присматривался да приноравливался, всему удивлялся, в каждой простоте видел дивное дело и руки не мог ни на что поднять, чтобы чего-нибудь не испортить; только грибы рвал, и то находить их не умел; так и умер, ни в чем не повредив природе».

Ну чем не китайский император!

«А когда ему не спалось, он не спал и в самый поздний час, невозмутимый, бродил он кругом как ни в чем не бывало. Словом вел себя Дзесин не так, как это принято обычно, однако никто не относился к нему неприязненно, и все ему позволялось.

Может быть, оттого, что добродетели его достигли совершенства?» (LX).

Эта цитата такая же емкая, как и другие, взятые Улановской из «Записок от скуки». Как тут не вспомнить апостола Павла: духовный знает обо всех. Духовному все позволено.

И вновь у Улановской — мистическая ночь познания. Избранничество бодрствующих, умный крик тишины.

«Серый нерасцветший цветок репейника, бесцветный, как будто ночная бабочка...»

И апофатика всегда близких (все лето у автора на балконе) голубят: «...ярких красок в оперении нет, лапки еще не коралловые... Зато как красив Карл!» Подлинное вúдение замечает то, чего еще нет, самое слабое и неоформленное, мудрость любит хрупкое, в его беззащитности — сила всего космоса и того, что больше космоса.

Часто с пронзительной иронией пишет Улановская о «сильных» мира сего. Ничего нет противнее самоуверенности и чувства комфорта. Наглый и глупый обладатель ревущего автомобиля чувствует себя богом. Ни в одной стране мира хозяин машины не идентифицирует себя с ее мощью, нигде так не презирает пешеходов и землю, как у нас (а ведь землю именно в России называют святой, «матерью сырой землей»).

Но в своей иронии она никогда не доходит до сурового осуждения: не отделяя себя от других, она и в себе ловит это глупое, молодое самолюбование.

Улановская воспринимает целое в многообразии мира, иногда оно принимает вид самый неожиданный. В фантастической убогости городских пустырей ее любящий взор очарован самыми обыденными и ненужными мелочами. Она любуется печеными редьками-воинами — одно из чудес, живописуемое Кэнко-хоси (LXVIII): когда человек глубоко верует, печеные редьки сражаются за него (и по-евангельски сдвигаются с места горы).

Самое малое становится самым великим. Серый цветок репейника, «красные шнурки» образцовой девочки Иры, слепой черный кот — проза Беллы Улановской переполнена, казалось бы, случайными деталями. Но в них есть та семантическая, реальная плотность, которая позволяет говорить о художественном видении Улановской, как о видении иконном. Она воспринимает мир в обратной перспективе.

И чем больше Бог, тем меньше объект, на который Он смотрит.

Бесконечно малое нелепых, нищих, бессмысленных непоступков, болезней и смертей разрастается до райского сада. Так «бездна бездну призывает», так нищета становится богатством, а богатство нищетой:

«Тридцать котов» умирающей старухи — она боится только одного — что умрет раньше своих котов.

Святость, разговаривающая с животными. Как Адам в раю. Только здесь нищета, старость, одиночество. Но ночи нет. А есть вечная теплота согревающих солнечных сердечек:

«А ночью мне и одеяла не надо, обложат меня со всех сторон, жарят, как печь».

Это прекрасный образ подвижника, воина любви, ко всему готового, все видевшего и пережившего:

«Вообще же, что ни говори, именно она, пережившая столько катастроф, более всех не верила в наступивший после войны покой».

Такой человек всегда Божий. Его жизнь реальна. И смерть его серьезна:

«Через три месяца она умерла. На ее груди лежал мертвый кот.

Кто умер раньше — никто не знал».

Смерть пустынника, старца, аскета.

Все обрывается молчанием. И нет случайного. Поэтому, «когда говоришь о людях, не то что о людях, о шмелях, посплетничаешь о шмелях — опять невпопад». Рядом с героически-жертвенным у Улановской «куча» мелочей, которые все значимы, именно потому что «невпопад»; все остаются неистребимыми: совершается великое воскресение всего.

«Оказалось, мелочь действий — не служебных, а направленных на избавление, на “не мешайте сосредоточиться”... на самом деле была стремлением изловить где-то сбоку, дождаться внешнего случая выйти из сна, лежания, дремоты. Вот отчего брожение вдоль полок за книжкой, радость от прихода гостей, чаепитие, радио, спускание вниз за газетами».

Оказывается, мелочи (да к тому же внешние) не убивают жизни, а, напротив, вносят в нее поэзию. Это как «снег над колоколом» — сказал бы Гельдерлин.

И даже смертельно усталое существо, учительница, сидящая в пустом трамвае, с лицом обиженного ребенка («Инфантильное, поблекшее лицо!» Лицо уже увядшее, старое. Как будто между рождением и надвигающейся смертью и не было жизни), — и даже в этой усталости есть героическое противостояние, умение волевым усилием преодолеть день — с огромной верой в то, что все силы мира придут к тебе на помощь. И мудрость «Записок от скуки», дающая Жизнь после жизни, Покой, воскресающий из мертвых:

«Когда душа твоя ограничена узкими и строгими рамками, ты вступаешь в борьбу с другими людьми и бываешь разбит. Когда же она свободна и гармонична, ты не теряешь ни волоска» (CCXI).

Такими же возвышенными словами о свободной душе завершает свой диалог с Кэнко-хоси Белла Улановская:

«Душу мою я никогда не ощущала внутри себя, всегда — вне себя, за окнами.

Я — дома, а она за окном. И когда я срывалась с места и уходила — это она звала (не всегда срывалась, но всегда звала!)».

Белла Улановская и сейчас с нами, не сравнимая ни с кем, она здесь своим словом и молчанием, она пишет языком снега и птиц, послушным, светлым и свободным языком тайны.

Эта книга («Личная нескромность павлина») ни на что не похожа, кроме своего автора, Беллы Улановской. И только в то мгновение, в которое ей пишется. Всякая предписанная форма ее отталкивает: шерстяная школьная форма, которую администрация покупает отличницам, и смесь восхищения и зависти, с которой старшие школьницы присматриваются к формам расцветшего женского тела, как бы примеривая их себе, и принятые формы жанров прозы, и формы, принятые обществом. В ватных брюках и валенках она похожа на мальчика, и ей нравится, что испуганные доярки кричат ей: мальчик, убери своих собак!

Ей с детства хотелось быть охотником. Маленькая, хрупкая, она добилась того, что хотела, и стала охотником, и чувствует себя самой собой, не подчиняясь никакому стандарту, верная первому впечатлению и подстерегая впечатления, как охотник тетерева. Хотя охотится она больше всего за метафорами, за морозными вечерами и огнями заброшенных деревень. И в ее отвращении к системе, сшитой белыми нитками, к мертвой последовательности мысленных рельсов чувствуется, несмотря на брюки, вправленные в валенки, женская непосредственность любви к детали и опасение потерять ее, сшивая впечатления в мнимую цельность. Потеряв чувство верности живой жизни, Улановская сразу обрывает рассказ и переходит к следующему предмету, поразившему ее.

После первых страниц «Альбиносов» я ждал чего-то вроде «Календаря природы» Пришвина, но календарь обрывается, мы оказываемся в подвале, на работе хранителя фондов (есть такая должность в музеях). Душно, тягостно. И снова воля, сельский проселок, встреча с волком, по-летнему сытым и равнодушным взглядом упершимся в странную фигурку — не то мужскую, не то женскую.

Ее проза — это перенесенные на бумагу всплески ее жизни, то в городской тоске, то на воле. Иногда кажется, что мелькает сюжет. Но последовательное повествование — единственная в книге неудачная попытка. Кто сказал, что без сюжета нельзя обойтись? Где сюжет в «Уединенном», в «Опавших листьях»? У Розанова — отдельные парадоксы, у Беллы Улановской — отдельные впечатления, своего рода стог сена или прибрежные скалы в тумане. И постепенно, исподволь вырисовываются три пунктирно обрисованные темы. Во-первых, сам автор, его острое чувство мимолетной красоты и мимолетной нелепости жизни. И еще складывается образ разоренного почти дотла и все же затрагивающего сердце среднерусского сельского захолустья. Наконец, выступает образ героини этой заброшенности, Отшельницы, не захотевшей переезжать из своей упраздненной деревни в другую — как тогда говорили, перспективную. Ей отрезали электрические провода — осталась без электричества, одна на несколько верст опустевшего былого жилья и поля. Помыслы Отшельницы, ставшей местной легендой, встреча с ней, вживание в царственное одиночество нищеты — складываются, пожалуй, в особый рассказ. Нашелся наконец сродич автора в его воле быть самим собой.

А кругом — то, от чего Отшельница отказалась. Тихий идиотизм будней. Буйный идиотизм запоев. Чтобы купить валенки, сдай овцу. Нет, лучше одной, в соседстве с волками. Летом они сытые, а зимой можно запереться.

Улановская рисует, как художники Сунского Китая: несколько штрихов в углу листа — и пустое пространство, оставленное воображению. Она не обобщает. Она просто показывает то, что ее поразило. Обобщения складываются сами собой.

Одним углом, в одной из последних миниатюр, рисуется и чеченская война. Солдатик проспал пересадку. Начальник задерживает поезд, находит нарушителя и гонит его пинками, в одном ботинке: «Босиком по снегу, падла, пойдешь».

Есть в незарисованном поле эпизодов, задержавших внимание Улановской, какая-то метафизическая тоска. Я почти физически ощущаю тоску по внутреннему стержню, способному придать потоку впечатлений завершенную полноту жизни. Где-то он должен быть, где-то совсем близко за текстом. Но ощутимо, зримо — его нет. Бога, творящего мир заново, еще нет. Есть только бог деталей, Ягайлов и Ядвиг. Спасибо и за это.

Белла Улановская закончила русское отделение филологического факультета Ленинградского университета. Участие в семинарах профессоров Д.Е. Максимова (знаменитом «блоковском») и Б.Ф. Егорова, поездки с докладами на частые в 60-е годы научные конференции в Тарту, ежегодные скитания в одиночку по берегам Белого моря (ночлеги на рыбацких тонях, выходы с рыбаками в море) — вот некоторые из впечатлений студенческих лет, важных для понимания ее художественного творчества.

Первые опыты в области художественной прозы, ставшей для нее главным призванием, относятся к концу 60-х годов. С тех пор она писала регулярно, хотя и помалу, что, в общем-то, принадлежит к особенностям ее взыскательного к себе дарования.

Негромкая, но умная и точная проза Улановской рассчитана на читателя, для которого качество прозаического слова, его не сходу улавливаемая музыка и строй, то, как душа писателя изживает себя в излучинах речи, интереснее сюжетных хитросплетений. От природы полученные острый языковой слух и пристальность взгляда, желание и умение работать на пленэре удачно дополняются у писательницы благоприобретенной способностью к восприятию влияний, способностью тонко ориентироваться в мировой литературе, находить близкое, свое в далеком. Эта не так уж часто встречающаяся способность свидетельствует о высоком уровне художественного самосознания автора — самосознания, которое не следует смешивать с самомнением. Я бы сказал, что проза Улановской аналитична, аналитична в том смысле, что прозаик не «только пишет», целиком погруженный в свой предмет, но и с любопытством наблюдает за собой, за своей работой. Раздумье о жизни всегда здесь и раздумье о литературе, о литературном труде.

Да, проза Улановской аналитична, рефлективна, но отнюдь не рассудочна, не превращается в некую лабораторию, открытую всем напоказ. Этому препятствует некоторое недоверие автора «Альбиносов» к рациональной определенности слова. Подобно тому как подросток не решается высказать себя в обществе тяжеловесных взрослых, так и те мысли и точные наблюдения, которыми с нами делится писатель, рождаются как бы в процессе преодоления этого недоверия. Отсюда некоторая порывистость письма, впрочем, придающая авторской интонации особую свежесть и достоверность.

Трудно подыскать точное жанровое определение для произведения под названием «Альбиносы». Что это — дневник, записная книжка писателя-аутсайдера (на манер «Ни дня без строчки»), эссе? И то, и другое, и третье. Возможно, по своей композиции, представляющей свободное чередование различных по теме и объему повествовательных единиц, она находит для себя наиболее содержательный аналог в классической форме дзуйхицу (знакомой нам по «Запискам у изголовья» Сэй-Сёнагон, «Запискам от скуки» Кэнко-хоси).

Если же рассматривать работу на более привычном фоне, то в определенном отношении она продолжает линию молодой «лирической прозы» 50–60-х годов. Впрочем, в чрезмерном лиризме ее не упрекнешь: эмоциональное начало у нее всегда на поводке у острой и пристальной мысли. Ближе всего ей среди старших современников, конечно, Ю. Казаков «Северного дневника» и «Трали-вали» (прочтите ее рассказ «Вакаринская барыня»). Но это лишь ближайшие литературные связи. Гораздо важнее, что через Казакова открывается путь к Бунину, Пришвину (традиция достаточно опробированная) — и — что особенно важно — дальше, в глубь «начала века», к новому переживанию опыта таких больших, но оказавшихся в тени писателей, как Сологуб, Розанов, Ремизов, Кузмин. Уроки блоковского семинара не прошли даром для писательницы. Нервная, прерывистая ритмика письма, утонченно-небрежный синтаксис и, если касаться содержания, — дерзкое внимание к человеческой боли, к изнанке жизни, к заброшенному и преходящему (чего стоят страницы о старухах, глядящих из окна, с характерным восклицанием: «Неужели мы видим только то, что видим, и не видим того, что еще рано?») — все это приметы восстановления одной из больших традиций русской литературы. Культуртрегерством здесь не пахнет. Речь идет об общей культуре письма, об укорененности слова в толще русского литературного языка. Умение слышать пульс прозаической речи, схватывание «неправильных», но подлинных в своей неправильности ритмико-синтаксических ходов — в природе дарования Улановской.

Поначалу не совсем ясно, чем держится, как не рвется эта столь похожая на лесную паутину проза (сама писательница где-то сравнивает свою работу с работой паука)? Потом понимаешь, что в основе сцеплений лежит тонкое чувство контрапункта, придающее «паутинке» прочность рыбачьей снасти. И не только это, а сильный, упрямый, не скажешь, что женский, характер, который сообщает необходимое единство, характерность повествованию. Имя уолденского отшельника, конечно, не случайно встречается на страницах «Альбиносов» (так же как не случайно — хотя совсем под другим знаком — появляется на них фигура Катаева). Торо, с его гражданской и духовной независимостью, естественный как в исповедании индивидуализма, так и в переживании вселенского единства с природой и человечеством, истинный гражданин мира, — вот тот культурный герой, который, возможно, дал писательнице самое главное — мужество отстоять свою линию творческого поведения, право на подлинность.

Писать об Улановской — заново привыкать к русскому языку. Нет-нет, дело не в том, что, мол, вот знал язык на все сто, водил с ним тесную дружбу, жил в его владениях и угодьях, а потом рассорился, сбежал, хлопнул дверью, ушел навсегда. Нет. Просто есть «некий язык» — говоришь на нем, сочиняешь статейки, пописываешь прозочку, почитываешь сайтики. Невредный такой язык. Условно назовем его «русским». И живешь в полной убежденности, что он-то и есть тот самый русский язык, который. (Родной, великий, могучий, межнационального общения, спортивных комментаторов, политических аналитиков, звероподобных генералов, бодрых компьютерщиков, таксистов-шансонолюбов и так далее.) Берешь в руки книгу Улановской и тормозишь. Что-то не так. Вглядываешься, вслушиваешься. Простые вроде бы слова. Интонация тоже вроде бы простая. Перед глазами встает пейзаж сосущей сердце красоты и свободы: заснеженное поле, ровный, слегка выцветший солнечный свет, от грязноватой, коричневатой дороги вбок уходят следы, две пары следов — человеческие и собачьи. Они ведут к опушке голого леса, там — черные ветки на фоне молочного неба. Начинаешь вспоминать: ты же знаешь, нет, ты знал этот язык! Ты читал на нем в детстве и юности, ты почти мог на нем говорить! Живой русский язык, не препарированный словарником до тезаурусного скелета, не заквашенный в бочке профессиональным русофилом, не засахаренный в постмодернистский цукат. На нем написано почти все самое лучшее, что ты прочел в своей жизни, так почему же ты мнешься в нерешительности, не знаешь, как приступить к делу? Да потому, что отвык. Не читал все эти годы, а проглядывал, пробегал, проглатывал, довольствовался словесным фаст-фудом. А здесь другое — медленное протекание жизни и медленное чтение этой жизни. И медленное чтение медленного прочтения этой жизни. Здесь слово, фразу выжидают часами, дают ей подойти поближе, потом — хвать, и вот уже можно разглядывать добычу.

Только не подумайте, нет-нет, никакой эстетической ретроутопии, никаких стилизаций под великую русскую. Ученичество у Бунина, Пришвина и Казакова — школа, хорошая школа, но она закончена давно. Мы помним учителей, некоторых даже любим до сих пор, вспоминаем в разговорах и мемуарах, отдаем, так сказать, дань. Улановская отдала дань им троим, не говоря уже об Аксакове, Тургеневе и даже Зворыкине; но вот дань выплачена, по белке с дыму, по глухарю с охоты, и она свободна. Только свободный писатель может заново создать язык и потом с удивлением заметить, что этот язык и есть его родной. Без традиции он — не охотничий пес, так, дворняжка (впрочем, бывают и премиленькие), без свободы он горазд только греметь цепью и лаять на проходящих. Проза Улановской — воплощение свободы, ее любовь к русской традиции бежит брачных оков. Как ей не знать всей тяжести семейных уз классика, ей, столько лет проработавшей в музее Достоевского? Вот что там как-то раз произошло: «Однажды согрешили, примерив обручальное кольцо А.Г., надо сказать, что очень тонкое. Только главный хранитель легко его сняла, оно пришлось впору.

Другие чуть не обручились, хотя имя было проставлено в паспорте у всех.

Я, признаюсь, снимала его с трудом, и не так быстро и поспешно, страшноватые игры, на какой-то момент показалось — ну все, теперь не снять!» («Из книги Обращений»). Игры и впрямь страшноватые — рабство у традиции ничуть не лучше любого другого. Так ведь недолго и в вечную А.Г. превратиться: писать под диктовку великих Ф.М.Д., или С.Т.А., или Ф.К.С., или И.А.Б., или кого еще. Упражнения в стенографии — не для вольной охотницы.

Петербург — буддический город, и не только потому, что здесь жили Бадмаев и Щербацкой. И даже не потому, что на канале Грибоедова обитал великий счетовод слов Мары, йог и циркач Сэнди Конрад. А в другом конце города, балуясь чифирьком и покуривая, вел книгу учета отшельнической жизни Леон Богданов. Сам город буддический: пустота его воздуха белыми ночами. Большие и Малые проспекты — специально для проезда Малой и Большой Колесниц, его медленная деградация, ужасающая только невежд, но милая сердцу Благородной Личности. И я был там, портвейн, водку, пиво пил, корюшкой закусывал. О славном прошлом сокрушался. Не то, все не то. Медитация позволяет нам увидеть глумливый оскал черепа за лицом красавицы, муки алчбы за торжеством триумфатора, пустоту за ворохом событий, глухие болота за торжественными городскими пейзажами. А по болоту осторожно пробирается охотница, слышен лай ее собаки, вот-вот раздастся ружейный выстрел.

Вот как кажется на первый взгляд: с одной стороны Достоевский, с другой — буддийский монах Кэнко-хоси. Улановская посередине. Можно сказать, что ее охотничьи тропки есть Срединный Путь прозы. Будда говорит о Срединном Пути так: «Двух крайностей следует избегать тому, кто, став отшельником, покинул свой дом. Первая крайность, о, монахи, приверженность плотским удовольствиям. Эта привязанность вульгарна, неблагородна и неблагоразумна. Вторая крайность — в приверженности к умерщвлению плоти и самоистязанию, что также вульгарно, неблагородно и неразумно». Если и существует некая Дхарма Прозы, так вот она. Тот, кто следует Срединному Пути, непременно покидает свой дом, дом своего привычного языка. Нельзя писать на том языке, на котором обсуждаешь коллег по конторе или политику уездного предводителя. Некоторые с невинным видом пытались (и пытаются) выдать воспроизводство этой мутной мовы за «кусок жизни» или «человеческий документ», считая жизнь пирогом или пайкой серого, а литературу — милицейским протоколом. Проза — как и любое другое искусство — может быть только искусственной; эта искусственность, это искусство начинается за порогом своего дома. И вот дальше нашего путешествующего в Прекрасное поджидают две крайности. Лексическое гурманство, переходящее в тяжкое обжорство, и словесный аскетизм, унылый, как высохшее, затянутое паутиной чрево чернильницы. Два ирландца стоят по краям Срединного Пути Прозы, два чудовищных идола, невыносимо прекрасных и невыносимо отвратительных — Джойс и Беккет. Один покинул дом своего языка, чтобы погибнуть от лексического несварения, оставив в назидание современникам и потомкам книгу, написанную чуть ли не на всех европейских языках сразу, книгу, величие которой заключается в том, что ее невозможно прочесть. Беккет, бывший секретарь мага и его несостоявшийся зять, в священном ужасе от этой катастрофы впал в другую крайность — достаточно взглянуть на его лицо аскета, глубоко прорезанное морщинами. Он умерщвлял плоть своего языка до состояния вяленой мумии, пока не перешел (хотя и не до конца) на плохой французский. Так и стоят они, Гог и Магог прозы, по краям Срединного Пути. Следовать им неразумно. А вот неблагородно и вульгарно — писать «беллетристику»; но тот, кто пишет ее, никогда и не думал покидать свой дом. Улановская провела жизнь в пути. Она избежала всех ловушек, которые поджидали ее: не свалилась в болото этнографизма, не заблудилась в трех соснах многозначительного малословия, разминулась с чернильным боровом публицистики. Ее голос негромок, зато фраза сильна и отважна. Одинокий голос человека, следующего Срединному Пути. Человек этот говорит в силу человеческого голоса; толпы вокруг нет, перекрикивать некого. Он просто рассказывает попутчику в долгой дороге о том, что делать, если вы хотите приучить молодую собаку к выстрелу, если вам придет в голову напугать лопарку, и кто теперь идет за плугом по свежевспаханной полосе. Только вот попутчика — нет. Предшествуемый собакой, человек исчезает за поворотом лесной дороги, усталое вечернее солнце последний раз вспыхивает на дуле его ружья. «И что же это за Срединный Путь, о монахи? <...> Это — правильное вúдение, правильное намерение, правильная речь, правильное действие, правильный образ жизни, правильное усилие, правильное вспоминание и правильное сосредоточение сознания».

Не забыли ли мы о Достоевском и Кэнко-хоси? О, нет. Улановская назначает в свои воображаемые спутники то одного, то другого. Романисту будет интересно узнать о дивном новом мире, созданном его мальчиками, а скучающему монаху придется по душе история о том, как на окраину Поднебесной напали северные варвары и что из этого вышло.

Грубый человек, недалекий человек, усталый человек скажет: «Зачем мне все это? Глухари, собаки, старушки и упоминания о каком-то Зворыкине? Я трачу час перед сном, чтобы прочесть что-то стоящее, чтобы быть в курсе, нет, не в курсе этой вашей “литературы”, быть в курсе жизни». Что тут скажешь? «Искусство бесполезно, пошел вон, дурак!» — ? Глупо. «Напряги сознание и глотни чистого воздуха Настоящей Литературы!»? — Неумно и невыполнимо. «Вслушайся!»? — Пожалуй. «Остановись!» — Еще точнее. «Читай медленно, хотя бы несколько фраз в день»? — Да.

Медленное, внимательное чтение, будто идешь по лесу, присядешь, передохнешь, двигаешься дальше, поглядываешь на небо между деревьями, смотришь под ноги, прислушиваешься к каждому шуму. Улановская — охотница, ее идеальный читатель — бескорыстный следопыт.

Позволю себе только одно личное вспоминание, и то потому, что оно не столько личное, сколько типичное. Долгие годы наша семья жила в панельном доме, на последнем, девятом этаже. Домом этим заканчивался город Горький (потом — Нижний Новогород), через канаву от дома начинался некогда пригородный поселок Парышево, за ним — кладбище, свиноферма и лес, который тянется до самого берега Оки. Справа от Парышева располагается заведение для престарелых, слева от нашего дома — огромная автозаводская больница, настоящая фабрика болезней и смерти. Дышалось на нашей окраине легко, разве что иногда ветер приносил тяжкий запах сельского хозяйства с фермы. Квартира выходит на запад, и каждый вечер в окне или с балкона можно было наблюдать торжественный спектакль заката. Он особенно удавался весной или ранней осенью — багровая полоса, которая постепенно сужалась под давлением фиолетовой массы. Эта сцена, на которой разыгрывалась драма умирания дня, была по бокам и сверху задрапирована серыми тучами или огромными грязно-белыми облаками. На фоне багровой полосы вырисовывался тонкий (будто Добужинский рисовал) силуэт соседнего города Дзержинска: высокие трубы, из которых валил дым, часто принимавший образ геральдических драконов. Я мог часами смотреть в окно, пытаясь засечь движение закатывающегося за Дзержинск солнца, смену подсветки и окраски туч, медленное закрывание серых кулис. По небу плыл дракон, и было так сладко мечтать об итальянской галерее, где висит картина Учелло со святым Георгием. Или читать воспоминания Белого о мистических подмосковных закатах начала века. Внизу, меж тем, протекала обычная жизнь: местные пьяницы гоношились у подъезда, потом уже — в эпоху капитализма — у ларька, громыхал трамвай, из него выходили усталые люди и шли домой, ближе к ночи, уже почти в темноте, иногда вспыхивала ссора, тяжкий матерный лай повисал в тишине окраины, можно закрывать окно, пора поработать или просто лечь спать, но оторваться невозможно. Вот и Улановская в своем Всеволожске смотрит в окно, только отсчет времени совсем иной — у нее утро после бессонной ночи, она живет наоборот в сравнении с теми, кого видит бредущими на работу. Она ложится спать. Именно в те «оконные» годы я впервые и прочел ее прозу, не помню уже где, наверное в «Роднике».

Улановская смогла устоять перед главным искушением — стать «малым голландцем» русской прозы. Влекла ли ее судьба Николая Анатольевича Зворыкина, родившегося в 1873 году и умершего в 1937-м? Большую часть жизни Зворыкин провел, охотясь на волков, в то время как вокруг него шла невиданная охота на людей. Первые его охотничьи очерки опубликованы в самом начале массового самоубийства старой Европы — в 1914 году, в декабрьской книжке «Русской мысли», которую редактировал Брюсов. В конце жизни Зворыкин был зачислен «консультантом по волчьему вопросу в Комитете по заповедникам при Президиуме ВЦИК» и «занимался разработкой мероприятий по истреблению волков в Кавказском, Ильменском и в Воронежском государственных заповедниках, в Шапкинском оленеводческом совхозе Ненецкого национального округа Архангельской области». Как страшно выражен смысл советских тридцатых в номенклатурных названиях этих, в общем-то, безобидных должностей! Что за чудовищное словосочетание «консультант по волчьему вопросу»! (Воланда, кстати, тоже называли «консультантом». Веяние времени?) Убивая волков, Зворыкин избежал участи убивать людей (и чудом избежал участи быть убитым). Такое вот кровавое неучастие в делах мира сего. Под страшным прессом того времени зворыкинские охотничьи очерки не расплющиваются, не раскалываются — они из другой породы. Вот эта «другая порода», кажется, и бесконечно трогала Улановскую. Ведь она сама была «другой породы» — не только в отношении к современникам и сопластникам, но и в сравнении со Зворыкиным. Зворыкинская порода — уездно-дворянская, основательная, деятельная; крепкий орешек даже для сталинских консультантов по людоедскому вопросу. Пресс брежневских времен был мягким, обволакивающим, будто сделанным из войлока; войлок этот забивался в рот, уши, глаза, сопротивлением было видеть, слышать, говорить. В такой ситуации хотеть быть «малым голландцем» — жеманство. Улановская поняла это и написала «Путешествие в Кашгар».

«Путешествие в Кашгар» — ответ на призыв Хлебникова, сочинившего крошечный трактат «О расширении пределов русской словесности». Велимир, который сетовал на узость географических и исторических границ русской литературы, сам немало содействовал их расширению — не только литературно, но и физически. Он усеял своими рукописями степи под Астраханью, добрел до Персии, где воспел местные ночь, дуб, революцию и учил детей талышского хана, наконец, умер в Новгородской губернии. Впрочем, Новгород никогда не был обделен вниманием русских писателей. Улановская, пешком обошедшая побережье Белого моря, совершила еще более дерзкий, литературный, поступок — начала советско-китайскую войну и двинула части Красной армии в Кашгар. Исход этой войны неизвестен, мы знаем только об одной из ее многочисленных жертв — о военной переводчице Тане Левиной. Не в тех ли краях лет за пятьдесят до нее потерялся путешественник Константин Годунов-Чердынцев?

Набросок аннотации к будущему полному собранию прозы Беллы Улановской.

Я познакомилась с Беллой Улановской в 1979 году. С первой же встречи я поняла, какой это удивительный человек. Меня привлекали ее доброта и ненавязчивая заботливость, душевная щедрость, энергия ума и сердца, оригинальная манера разговаривать с друзьями и говорить больше о том, что интересует их, а не о том, чем была занята она сама. До сих пор я помню наши первые прогулки во Всеволожске, где я впервые близко соприкоснулась с российской жизнью вне ленинградских улиц и кварталов и постепенно входила в мир русской природы. Она познакомила меня с пейзажами, которые послужили мне потом ключом к ее прозе. Только по прошествии какого-то времени она показала мне свою повесть «Альбиносы» и доверила мне ее вывезти из страны. Таким образом «Альбиносы» попали на Запад и в 1984 году были напечатаны в тринадцатом номере парижского журнала «Эхо».

Поскольку Беллино имя в то время было известно довольно ограниченному кругу читателей[12], я подумала, что неплохо было бы расширить этот круг: я стала выступать на научных конференциях с докладами об «Альбиносах» и других ее произведениях, которые она мне подарила в машинописи.

Дружба с Беллой, наши задушевные беседы (она охотно делилась со мной мыслями о прозе, и в частности о своих творческих поисках) и непрекращавшаяся переписка вдохновили меня заняться переводом ее повестей на английский, чтобы познакомить англоязычных читателей с такой замечательной прозой, в первую очередь — с «Альбиносами»[13].

В 1992 году в майском номере «Нового мира» были опубликованы Беллины рассказы «Волчий лен», «Царская охота» и «День, когда упал “Челленджер”». Узнав, что эти рассказы напечатал один из ведущих «толстых» журналов, я в декабре того же года прочитала о ней и ее прозе доклад на одной из всеамериканских конференций славистов. Доклад назывался «О метафизической прозе Беллы Улановской», и основное внимание я уделила художественной структуре рассказа «Волчий лен», центральном в этом цикле ее новомирских рассказов. Те, кто следил за публикациями художественных текстов Улановской в советских журналах, помнят, может быть, что впоследствии рассказ «Волчий лен» стал элементом структуры более сложного произведения — повести «Кто видел ворона». Но новомирский вариант интересен тем, что по нему можно проследить и увидеть, как автор помогает читателям войти в свой поэтический мир, освоиться с непривычной манерой рассказа об увиденном и переосмысленном[14].

Новомирский текст открывается авторским рассуждением о литературных ярлыках:

«Бывает, все, что написано женской рукой, возьмут и сравнят, например, с вышиванием гладью.

Я тоже занялась традиционно женским делом, почему бы и нет, работой со льном» («Волчий лен», 78).

Иронизируя над сложившимся стереотипом, писательница в то же время не отбрасывает его с ходу, а обыгрывает его, как бы вытягивая из истершейся ткани крепкую, свежую ниточку и вплетая ее в свое повествовательное полотно.

Можно и иначе посмотреть на эту обновленную метафору: придерживаясь такой зримой путеводной нити, Улановская начинает странствие по открывшемуся ей экологическому пространству. Она превращает его в особого рода полотно и проверяет основу его на прочность, надежность, функциональную применимость в качестве реальной и метафорической словесной ткани. Эта ткань соткана не из тонких шелковых нитей, она не заткана изящными вышивками, которыми украшают полотна рукодельницы. Нет, Улановская сама сравнивает свое повествование с обработкой льна-сырца:

«Попробуй-ка вытяни из спрессованой массы, из самой гущи, запусти руку — в рукавице? — и вытащи наугад, тут непременное условие — наугад! — и разглядывай так и эдак, улежалось — не улежалось (у меня как на любом льнозаводе — запаса тресты на несколько лет), надежно ли укрыто — попадаются мыши, подгрызают, растаскивают в труху, подгрызут поворот, затащат в свое гнездо — но очередь рано или поздно дойдет и до дальних скирд» («Волчий лен», 77; «Кто видел ворона», 125, 155).

Эта, казалось бы, произвольная манера создания целого, когда отдельные части скрепляются словно «наугад», но в результате получается нечто стройное и единое, — главная особенность авторской манеры Улановской в рассказе «Волчий лен» и в других рассказах этого цикла. Общее целое возникает из ассоциаций, из сцеплений, казалось бы, случайных событий и наблюдений. Занявшись льном и обработкой этого сырого материала, Улановская добирается до «формообразующей основы» высоких эталонов качества: «...эталон — белизна полотна, тут и до белизны кита недалеко». «Белизна кита» — это уже «Моби Дик» Мелвилла, и, пользуясь этой авторской подсказкой, читатель продолжает следить за плаваниями Улановской по «морю народной жизни». Странствие обещает много больше, чем «записки охотника» или экзотические описания навыков выращивания и обработки льна в Калининской области. Мотив охоты развернется в тему универсальных сил природы и судьбы человека. Нить, протянутая от «Моби Дика», ведет читателя Улановской к мировой культуре, выдающимся образцам западной и русской литературы, а тут уж рукой подать и «до белых рубах голландского полотна, в которых пишутся последние послания» («Волчий лен», 77; «Кто видел ворона», 124, 154).

Элегические послания и звуковая ассоциация ЛЁН — ЛЕН напоминают Улановской о «бедном Ленском» и о поэтическом штампе, к которому сам Пушкин относился с улыбкой: «льняным волосам» Ольги Лариной. Но это стандартное представление «любителей блондинок» о златовласой прелестнице не удовлетворяет Улановскую-повествовательницу. Она хорошо знает, что пропитанный росой и расстеленный на земле для просушки лен меняет свою фактуру и становится серым, «высшее качество льняного волокна — это серые, пепельные, платиновые оттенки» («Волчий лен», 78). Снова и снова мы видим, как, придерживаясь своей нити повествования, Улановская не позволяет себе запутаться в неточностях и помогает читателям увидеть общую картину в верном свете.

Как человек и как писательница, занятая тщательным выделыванием своего повествовательного полотна, Белла Улановская находит близким своему труду труд женщин-мастериц, а в их работе — такое же уважение к деталям. Это приемщицы льна-сырца и контролеры качества, проверяющие нить на прочность.

Иногда эти профессиональные проблемы, связанные с просушкой или усушкой сырого материала, описаны не без чувства юмора: любознательный поселковый обработчик льна «ломает голову над каким-то абиссинским колодцем. Все сделали, как рекомендовано в журнале “Наука и жизнь”, но несложное устройство, при помощи которого извлекали воду древние жители пустыни, почему-то воды не принесло» («Волчий лен», 78).

Улановская-путешественница не боится недоразумений и любит описывать свои ошибки. Как-то под вечер сумеречный ландшафт настолько скрыл своих обитателей, что это заставляет ее принять волков за больших серых собак (возможно, это и отсылка к пушкинским стихам из 4-й главы «Евгения Онегина» о том времени суток, о той поре, «что названа / Пора меж волка и собаки»[15]). А иногда, разговаривая, она не может разобраться по-настоящему, о чем ведет речь собеседник или собеседница, и ее объяснения оказываются, может быть, нарочито наивными. Путешественница-очеркистка не считает себя ни «учителем», ни назидательным толкователем истин. Наоборот — она добралась до этих мест, чтобы слушать, своими глазами наблюдать, отбирать детали и создавать из них свои пейзажи.

Не случайно в своем повествовании она обращается к пейзажам Левитана: «Вот он, шаткий мостик неровного в настроении художника — направо золотая осень, налево хмурый день». Общего с Левитаном у Улановской немало: любовь к охоте, к одиноким странствиям по заброшенным местам, умение подметить в самом обыкновенном пейзаже никем раньше не замеченные особые черты и передать его общее настроение. Улановская подчеркивает, что бродит она по местам, по которым ходил Левитан в 1894 году:

«Сначала появляется художник, произносит слова “над вечным покоем”, слышит заупокойную молитву над этим еще живым озером, затепливает огонек в окошке не существующей на этом берегу деревянной церкви, пишет свой вечный меланхолический пейзаж» («Волчий лен», 82)[16].

Тихие озерные пейзажи вдохновляют их по-разному. Левитан усиливает религиозно-созерцательное настроение, помещая на берегу озера деревянную церковь; Улановская, оказавшаяся в этих же местах спустя столетие, узнает, «что дом в Гадомле сгорел, не спасла его охранная грамота», а спокойная водная гладь скоро будет «депортирована» и превращена в пруд-охладитель АЭС. Теперь над вечным покоем левитановского пейзажа сияет зарево огней атомной, которое «помогает безошибочно отличить родную Удомлю пассажирам рабочего поезда от каких-нибудь соседних Греблянки или Брусова, тем более что стоит поезд всего минуту, и проводники и пассажиры чувствуют себя не совсем уверенно, полагаясь друг на друга, пока не развернется панорама великой стройки» («Волчий лен», 82).

Связь поэтического настроения прозы Улановской со стихами раннего Мандельштама — это отдельная, еще не затронутая никем тема, и мы здесь только укажем на некоторые параллели.

Левитановский «холодный покой вечности», увиденный по-своему Улановской и запечатленный ее внутренним взором, описан ею, возможно, не без влияния раннего стихотворения из сборника «Камень»:

И Улановская, и Мандельштам как бы не решаются прорвать «мировую туманную боль» своими одинокими, обращенными к богу голосами.

Связные и случайные наблюдения и ассоциации в прозе Улановской — коты, зверские убийства, китайцы, вороны, — многое из этого можно тоже объяснить откликом на стихи Мандельштама.

Возможно, к Мандельштаму восходит и прихотливость повествования, которое развивается у Улановской не по прямой линии, зачастую через разрывы и отступления, недоговоренности. Ощутима перекличка произведений Улановской с «Египетской маркой»:

В прозе Улановской мы встречаем мандельштамовские переходы от авторского личного «Я» к неопределенному третьему лицу и от него — к первому лицу множественного числа — прием, который впервые возникает в самом начале новомирского текста.

Его картины хаоса 1917-го перекликаются с изображением Улановской распада, экологического кризиса в природе, людском сообществе, искусстве.

Загрязненные воды озера Удомля, как это видится Улановской, — это не только явление того же порядка, что вода в водопроводных трубах Петербурга или последствия неполадок на атомных электростанциях. В то же время, можно предположить, это и двойная отсылка: к эмблематике «Египетской марки» и тексту «Преступления и наказания». Вспомним герб, который Мандельштам предлагает семье Парнок: «стакан с кипяченой водой», в «резиновом привкусе»[19] которой ощущается разразившаяся катастрофа, — и стакан с желтой водой, поднесенный к губам ослабевшего от жары и мучений Раскольникова[20].

А упоминания лягушек и гадов у Улановской[21] заставляют вспомнить библейские казни египетские. Общий вектор развития действия указывает на возвратное движение от цивилизации к хаосу и запустению. Вместо поэтических посланий XIX века — записка «Прошу не ломать! Приходите ко мне в Заселище за ключами», прикрепленная к двери опустелого дома в пустой деревне («Волчий лен», 79).

Коты, священные культовые животные древнего Египта, становятся деревенскими беззащитными тварями, уничтожение которых никого не страшит. А волки и вороны, которые встречаются на пути путешественницы, — не только приметы будущих удач-неудач. Отношения между людьми изменились; дружеские посиделки исчезли из обихода, и модуляции человеческих голосов стали похожими на волчьи завывания. На обратном пути путешественница до тех пор принимает волчий вой за голоса местных охотников, пока не столкнется со стаей. Только тогда она понимает, что «это было обычное вечернее вытье всей семьей, расселись в кружок, задрав головы, можно сказать, под абажуром, волчий домострой по неизменному расписанию!» («Волчий лен», 88; «Кто видел ворона», 163, 191)[22].

Перечитывая тексты Улановской в хронологическом порядке, двигаясь от варианта к варианту, я поняла, что она, подобно ее любимым писателям Торо, Мелвиллу, Казакову и Мандельштаму, с каждой новой вещью все решительнее вставала на защиту экологии человека, животного мира, природы и культуры, задолго до того, как возникло само понятие «гуманитарной экологии». Белла Улановская выражала и защищала экологическую этику и в прозе, и в жизни. Она воспринимала природу и людей как неразделимое сообщество и помогала другим понять не только равноценность, но и уникальность всего живого.

Эта небольшая статья посвящена рассказу Беллы Улановской «День, когда упал “Челленджер”». Прочитанный писательницей в 1990 году на IV Международном конгрессе по изучению СССР и Восточной Европы (Харрогейт, Великобритания), рассказ получил высокую оценку участников конгресса[23], а старая крестьянка баба Нюша, жившая в полном одиночестве в лесу, недалеко от давно всеми покинутой и разоренной деревни Бардаево Калининской (потом Тверской) области, неожиданно стала многим известна. Позже об этой «падчерице революции» узнали американские, английские и итальянские читатели[24].

В основе рассказа лежит реальный факт, уникальное явление действительности, совсем не типичное для советской эпохи: сопротивление тоталитарному строю, не предусматривавшее каких-либо политических или насильственных действий; стремление тем или иным способом освободиться от тотальной «опеки» власти, в нашем случае — оказаться вне сферы ее посягательств, своего рода уход от нее в «заглушье» (то, что автор называет вариантом «современного пустынножительства»). На шестой части суши, занимаемой советским государством, это было возможно из-за «административного зияния» (или зевания) центра, давление которого ослабевало по мере удаления от него. (Здесь уместно вспомнить годами скрывавшуюся в тайге семью сибирских старообрядцев Лыковых, которая впоследствии прославилась на весь мир благодаря книге В. Пескова[25].)

Такое отчуждение, на наш взгляд, восходит к давней русской традиции. Протест против жестокости центральных властей нарастал на Руси с усилением государственной политики, постепенно ограничивавшей личную свободу большей части народа. Способы протеста были разными, это могло быть бегство от гнетущей атмосферы деспотизма, которое принимало, наряду с другими, и такую своеобразную религиозно-нравственную форму ухода, как отшельничество (в известной мере значение слова «отшельник», которое приводит В. Даль в своем словаре: человек, удалившийся «от суетного мира», живущий в «уединении ради спасения души», — можно отнести и к нашему случаю).

Героиня повествования — замечательная по стойкости духа старуха, которая живет в лесу без электричества, радио, в отдалении от населенных пунктов.

Она отказывается покинуть землю, которая когда-то принадлежала ее крестьянской семье. Умудренная многолетними страданиями (избу отца во время раскулачивания разрушили, муж погиб на войне), героиня рассказа Беллы Улановской, баба Нюша, называет произошедший с ней внутренний духовный переворот печалью. Народное бедствие, не минувшее и ее семьи, она понимает как ниспосланное именно ей испытание, поэтому она и говорит о печальной вести ей свыше: «И сделалась мне печаль — уйти от людей» («Кто видел ворона», 178)[26].

Хотя колхозная система и нанесла невосполнимый урон русской деревне, однако полностью истребить многовековый уклад народной жизни не смогла. Представление о правде глубоко проникло в душу народа и во многом определило черты его характера. Одну из главных его черт — искание доброго через покаяние в «паломническом или жертвенном виде» — Ф.М. Достоевский когда-то назвал «исторической чертой русского народа»[27]. Жертвовать собой ради правды, «поступаясь при этом своим относительным благополучием» (выражение Улановской), покидать насиженные места с риском быть непонятым или совершенно отвергнутым близкими, странничать, уединяться — весь этот образ действий знаком нам по историческим сочинениям и литературным произведениям («Живые мощи» Тургенева, «Отец Сергий» Толстого, «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу» неизвестного автора и т.д.).

Белла Улановская выделяет такие духовные качества современной отшельницы из Бардаева, которые сближают ее с ветхозаветными пророками: баба Нюша пророчествует, на чем специально останавливает наше внимание рассказчик, обнаруживая вокруг «знаки самораспада временно торжествующего зла». Главная черта, отличающая ее пророческое призвание, — боль за других: «...она как бы берет на себя, заключает в себе скорбь народа о собственном бессилии и озверении» («Кто видел ворона», 178). В комментарии к рассказу, хранящемуся в архиве писательницы, Улановская подчеркивает веру героини в конечную справедливость, затаенность ее ожиданий и эсхатологизм ее чаяний: «Какие знаки ей даются (свыше), что она поддержана Богом — она по-прежнему трудится, а антихристовы силы иссякают: враги ее умирают; люди вокруг озверели и перегрызлись — и вот ее ожидание всеобщего запустения. “Неурядица” — такова ее однозначная оценка того, что происходит в “пределах досягаемости” ее отшельнического уединения, всеобщее “запустение” — таков ее прогноз дальнейшего хода событий»[28]. При этом отказ от человеческого сообщества и его материальных, пусть и незначительных, благ вовсе не делает ее равнодушной к людям — наоборот, баба Нюша плачет от сострадания к отдаленным от нее расстоянием и цивилизацией жертвам катастрофы «Челленджера», о которой рассказывает ее неожиданная гостья (она же — повествователь).

Жизнь отшельницы из Тверской области вписывается в древнюю традицию удаления независимых сердец от цивилизации, от богатого, шумного, кипящего страстями города. Беглецам, странникам, отшельникам, безусловно, необходимы исключительные качества: решимость, стойкость, непоколебимый характер, позволяющий равнодушно относиться к комфорту, к соблазнам и проявлениям мирской славы, им также присуще глубокое чувство правоты, конечного торжества справедливости и уверенность, что Божья правда на их стороне.

Природа — естественная среда для добровольных отшельников, они глубоко ее понимают, им, можно сказать, близки проникновенные слова поэта о природе: «...в ней есть душа, в ней есть свобода, в ней есть любовь, в ней есть язык». Тут следует заметить, что в рассказе Беллы Улановской речь идет именно о полной гармонии между жизнью героини и миром природы, в рассказе отсутствует пафос защитника природы — писателя-«деревенщика», который напоминает этим западного «гуру» партии «зеленых», занимающегося проповедью экологического подвижничества.

Писательница обращается в рассказе и к традициям житийной литературы, в которой описывается как нечто само собой разумеющееся, когда монахи-отшельники живут бок о бок с дикими зверями и те относятся к ним с доверием. В дружественных отношениях находится со зверями и баба Нюша: зайцы, лоси и волки — это ее добрые соседи, а озорника-медведя она может даже побранить.

Представитель семейства кошачьих — кот Вася — настолько близкое существо для отшельницы бабы Нюши, что это позволяет писательнице сравнить его со знаменитым котом оптинского старца: «Как будто не прошли времена, когда отшельники разговаривали с дикими смиренными зверями. Лев, занозив лапу в зарослях тростника на берегу Иордана, приходил за помощью к отцу Герасиму, а оптинский старец Нектарий, у которого был кот необычайных размеров, говорил:

— Отец Герасим велик, у них лев, мы же малы, у нас кот» («Кто видел ворона», 181).

Бабе Нюше не знакомо чувство одиночества. «У меня как будто семья какая, — говорит она. — Все мне некогда» («Кто видел ворона», 176). «Строгая корова» сторожит ее дом.

На клочке земли, куда уединился гонимый (в «нише», по выражению автора, которая напоминает пещеры пустынников), существуют не только особое пространство и время — составные части «островной культурной системы». Героиня разговаривает со зверями, и при этом, как это следует из текста рассказа, на понятном для собеседников языке: с котом Васей, с прибредшим к дому лосем и любопытствующими волками; с лесом, пример тому — нежное обращение бабы Нюши к нему («Здравствуй, мой желанный»), суровое — к, казалось бы, такой неодушевленной вещи, как самовар («Ну что так долго, пес!») («Кто видел ворона», 180).

Исключительная особенность отшельника — взятый им на себя обет молчания, «язык» которого осмысляется иначе, чем язык общения отшельника с природой. В тексте «Из книги Обращений» Белла Улановская как бы мельком упоминает о «чудесной потере дара речи»: «В воронежских степях где-то еще есть люди, принявшие обет молчания, если вы их встретите и захотите по своей бойкости у них что-нибудь спросить, они опустят глаза и пройдут мимо». Странные люди из воронежских степей, напоминающие монахов-кармелитов, свидетельствуют об интересе петербургской писательницы к этой теме. Бабе Нюше с ее состраданием к миру и с ее пророческими прозрениями «язык» молчания незнаком.

В рассказе «День, когда упал “Челленджер”» использован эффект контраста. Как известно, чем больше отличаются культурные черты рассказчика-наблюдателя от особенностей описываемого им персонажа, тем нагляднее выступают черты последнего.

Писательница-путешественница присматривается к внешне небогатой событиями жизни ушедшей от людей крестьянки. Судьба одинокой старухи, которая заключает в себе нечто сокровенное лишь для людей, живущих в соседних и отдаленных деревнях, становится волею случая предметом творческого исследования. Слово случай употреблено иносказательно — оно приобрело здесь дополнительную смысловую нагрузку — магической силы литературы.

Такой же случай сталкивает двух несхожих людей в рассказе А.И. Солженицына «Матренин двор» — там рассказчик снимает комнату у Матрены из села Тальново. Не сразу для него наступает момент прозрения: постепенно раскрывается ему высокий нравственный строй души Матрены, «не понятой и брошенной даже мужем своим», похоронившей шестерых маленьких детей. Открытую им высшую правду о деревенской жизни — «не стоит село без праведника» — он хочет донести и до других людей.

Есть нечто общее у Матрены с бабой Нюшей: например, ее трудолюбие, но прежде всего — отчужденность, стойкое нежелание жить по тем меркам, по которым скроена окружающая их жизнь. Устойчиво ее недоверчивое отношение к государству: «Государство — оно минутное. Сегодня, вишь, дало, а завтра отымет». Колченогая кошка, охотящаяся с азартом за мышами и тараканами, значит для нее не меньше, чем кот Вася для бабы Нюши, а эквивалент «строгой коровы» — «грязно-белая криворогая коза». «Безмолвная толпа фикусов» в избе дополняет небогатое царство Матрениной флоры и фауны.

Среди тех, кто взял на себя бремя «бескомпромиссного сопротивления», достойное место занимают знаменитые старухи В. Распутина из повести «Прощание с Матерой», которые платят своей жизнью за неприятие беспощадной новейшей цивилизации. Эти женские образы, поражающие своей органичностью и колоритом (непременной особенностью которого является более возвышенное чувство к кошачьей породе, чем просто привязанность, в повести — к «кошечке Нюне»), противопоставлены образам «уверовавших» в технический прогресс, безжалостно и безрадостно уничтожающих природные богатства планеты.

Эти одинокие старухи, характерные для русской литературы второй половины XX века, нисколько не уступают в героизме тургеневским девушкам (тоже по-своему одиноким). Для Солженицына Матрена — настоящий тип праведницы, она — нравственная опора деревенской жизни; у Распутина старухи воплощают душу той подлинной цивилизации, которая, подобно затонувшей Атлантиде, исчезла с приходом цивилизации технократической; отшельничество бабы Нюши для Беллы Улановской залог того, что духовные основы народной жизни не погибли. Если иметь в виду, что начиная с XIX века тема переоценки или сохранения традиционных ценностей литературными героями привлекала повышенное внимание русских писателей[29], то тихий женский героизм как составная ее часть получает особые «lettres de noblesse» в середине ХХ-го.

Изменения на постсоветском литературном пространстве отразились, естественно, на так называемой гендерной беллетристике. Жанровое богатство позволяет читателю познакомиться с героинями из самых разных социальных слоев: от библиотекарши Софьи из «Повести о Сонечке» Л. Улицкой до славы московского уголовного розыска — Анастасии Каменской из детективов А. Марининой. В этом многоголосом «феминистском» хоре взгляд на русских старух также меняется. Пример тому — рассказ Н. Журавлевой (род. в 1974 г.) «Гостья». Одинокая старуха Нюра («И все одна, никого и не было у нее, кажись, ни мужа, ни деток») живет в мире своих воспоминаний, и единственный, кто посещает ее время от времени, — это кошка, чем-то напоминающая человека. Сюжет рассказа построен на воображаемом свидании старой крестьянки с тремя ее бывшими возлюбленными, покидающими — подобно привидениям — ненадолго мир теней.

Что же происходит с образами праведниц в современном искусстве, которому чужды праведницы вроде бабы Нюши из Бардаева или няни Вари («старуха из наших мест») из стихотворения Ольги Седаковой «Дождь»? Судя по фильму Лидии Бобровой «Бабуся», отношение в обществе к ним не изменилось. «Тетя Тося», добрый ангел семьи, в отчаянии уходит в заснеженную ночь, так как в жизни разбогатевших, прежде горячо любимых ею внуков, когда-то отданных бабушке на воспитание слишком занятыми родителями, для старухи не находится места.

Снежный саван архангельской тети Тоси напоминает «великий, обильный, неоглядный» дождь, освящающий вечный сон няни Вари, который небеса посылают на землю, как это видится поэту, и для очищения душ человеческих.

А что же добровольное отшельничество, о котором нам поведала Белла Улановская в своем рассказе? Канет ли оно безвозвратно в прошлое? Актуальна ли мысль Достоевского об исторической черте характера русского народа сегодня, в начале XXI века, после бурных политических и социальных потрясений, столь радикально изменивших страну?

Не предрешая каким бы то ни было образом этого вопроса, сошлемся (это на первый взгляд может показаться парадоксальным) на историческое свидетельство посетившего в 30-х годах XIX века Российскую империю А. де Кюстина, которого уж никак, мягко говоря, нельзя заподозрить в симпатиях к России. Напомним, что он связывал одно из самых сильных и отрадных впечатлений от своей поездки с образами старых крестьян, которые ему показались превосходящими своим нравственным величием и своей благородной красотой представителей всех других сословий России[30].

Думается, что баба Нюша Беллы Улановской, одинокая крестьянка из Бардаева, со временем вырастет в символическую фигуру носительницы вечных традиций и ценностей с их бескомпромиссным отрицанием временного (хотя и растянувшегося на несколько поколений) зла.

Один раз я был у Беллы Улановской дома, в гостях, в огромной коммуналке на Пушкинской. Сидели в небольшой, уютной комнатке, и по какой-то удивительной причине понималось с ходу, как должно быть просто и легко с этой миниатюрной миловидной женщиной в непростых условиях леса, глуши, дождливой осени, суровой зимы и как непросто в обычном спокойном быту.

У нее был замечательный, все замечающий взгляд; кажется, о таком взгляде Василий Розанов писал «зверский взгляд умных глаз». Именно так... Нормальная зимне-осенняя охотница, с ружьецом отправлявшаяся в самые заброшенные, дикие, скорее — одичавшие, северо-западные края. Ей подошли бы любые фантастические обстоятельства. В конце разговора я увидел в окне напротив, окне через двор, — пламя, живое, теплое пламя — и нимало не удивился. Белла тоже его увидела и всполошилась — внешне, но внутренне, душевно, что ли, осталась совершенно спокойной, неколебимой... Я так и не помню, что там было с этим огнем в соседнем окне, вызвали пожарников или нет? Кажется, обошлись без них. Но зато коммуналку, в которой жила Белла Улановская, я запомнил очень хорошо. Питерского жителя трудно удивить коммуналками, здесь по пальцам можно пересчитать людей, которые никогда не жили в коммунальных квартирах, но коммуналка Улановской была особой. Во-первых, она была огромной. Во-вторых, ее коридор напоминал улицу в средневековом городе. Он был какой-то узкий и изгибчивый, словно река. Улановская описала этот коридор и эту коммуналку в повести «Боевые коты». Потом я узнал, что в доме на Пушкинской, где жила Белла Улановская, был знаменитый питерский «Пале-Рояль», номера, ресторан.

Вот это сочетание длиннющего, темного, изгибчивого коридора и уютной комнатки было таким же удивительным, как и сочетание миловидности и умных, напряженных, невеселых, все замечающих глаз; миниатюрности и шрама на щеке. Оно, это сочетание, подходило Белле Улановской — писательнице и женщине, как подходила ей странная обстановочка коммуналки в бывшем «Пале-Рояле».

Какие-то истории запомнились после той встречи. Опять же вполне фантастические, но в них поверилось. Например, рассказ о том, как Белла Улановская познакомилась с Марией Розановой и Андреем Синявским. Ну да — во время охоты. Топала по лесной дорожке, а тут ей навстречу — бородач и очкастая женщина. Познакомились, разговорились. Мария Розанова потом напечатала в «Синтаксисе» «Путешествие в Кашгар».

Ходит вот такая с ружьишком по чащобам, хихикает, бьет глухарей... и вдруг пишет шедевр. И ведь ничего особенного в этом «Путешествии в Кашгар» — описана обычная послевоенная школа в Ленинграде в Басковом переулке, описана обида много читающей второклассницы, ее мечты: а вот попаду на войну, совершу подвиг, будете знать, как меня обижать. Легкий перещелк тумблера — и взрослая женщина, женщина семидесятых, прикидывает, а что, если и впрямь раскатилась бы война с... Китаем в шестидесятые, скажем, годы и мечтательница бы загремела: в Синьцзян-Уйгурский район, в Кашгар, что, если бы мечты ее сбылись? Лучшего художественного воплощения советской идеологии, советской культуры, как культуры и идеологии, подготовленной для войны, я и не читывал.

Но это все идеология, политика, а Улановская, начавшая печататься в ленинградских самиздатских журналах, ни идеологией, ни политикой не занималась. Она занималась искусством, искусством прозы. В сущности, все ее тексты написаны об одном: как пишется книга; как книга составляется, делается на глазах читателя. Путевые заметки? Очерки? Ни то, ни другое... Человек проживает жизнь для того, чтобы написать книгу. Одну или несколько. Это было нигде не формулируемым, но главным убеждением Беллы Улановской. Человек сам себя воспринимает героем некоей прозы, некоего текста — смиренно записывает все то, что он видит, слышит, может и придумывать, но только так, чтобы, как в «Путешествии в Кашгар», стало ясно: да это же я придумала. Опасное занятие: самого себя ощущать героем литературы. Белла Улановская это прекрасно понимала, иначе не написала бы в одной из первых своих повестей «Альбиносы»: «Нельзя безнаказанно бегать туда и обратно вдоль метафоры длиной в жизнь».

Самое главное в том, что можно назвать «ленинградской школой», было вот это удивительное ощущение себя — автора — персонажем литературы, героем текста. В этом случае не обойтись без вопроса: «Кто я?» Потому-то повести Беллы Улановской будут изучаться в качестве яркого примера самосознания позднесоветской интеллигенции накануне крушения империи. Лирическая героиня, равная автору, постоянно задает себе этот вопрос: кто я? «Озябший Пьеро» у холодной батареи парового отопления в советском культурном учреждении, музее, библиотеке, редакции? Задуренная советской пропагандой повзрослевшая школьница? Или — наследница великой культуры, конечно, заброшенная, одичавшая, пробившаяся самосевом-самиздатом, хилая, но... наследница?

Да, это было, пожалуй, главное в сотруднице музея Ф.М. Достоевского, писавшей странные тексты про город Ленинград и северо-западную деревню. Вся эта глушь, бездорожье, покинутые или недопокинутые деревеньки со стариками и старухами, питающимися картошкой, мелкой, как лосиный помет, и запросто беседующими с кабанами-волками-медведями — здесь! в нескольких часах езды от Питера. Но Улановская писала не о жутком положении деревни в России, а о поиске свободы и красоты.

Ну и находила эту свободу и красоту в заброшенных деревнях. Потому-то и называлась одна ее повесть с такой незаметной и уважительной, но полемичностью: «Осенний поход лягушек». В далекой Америке Иосиф Бродский пишет небольшую поэму «Осенний крик ястреба» о невозможности достичь свободы, настоящей метафизической свободы нигде, а из северо-западного российского края ему эхом доносится «осенний поход лягушек».

Не великолепный гордый ястреб в поднебесье, но шлепающие по осенней оттаивающей грязи лягушки, спешащие за время короткой оттепели после внезапных морозов добраться до реки, — вот для Улановской символ и свободы, и красоты, и творчества.

Может, и обманных, опасных, но таких, в которые стоит вглядеться, вслушаться: «Короткая оттепель в начале необычно суровой ранней зимы... Бархатная грязь, теплый дождик после стужи последних дней, какое-то оттаивание души и сердца, какое-то размягчение — до чего же долго надо мерзнуть, чтобы так остро почувствовать мягкий шелест дождя по шоколадной нежной грязи. Где-то лаяли собаки, под ногами все было живое, какие-то твари перебирались через дорогу, какая-то всеобщая переправа, что-то было южное, влажно-тропическое в этой ночи, какая-то скрытая мощь оттаивания, каких-то сил земноводного переселения, ожили, перебираются, неудержимо, неуклонно — на зимовку — в водоемы, ручьи, речки; сентябрьский мороз застал их неожиданно (одна такая забилась наспех в лохань с водой во дворе — убежище начерно), это была остановка в пути, срочный привал <...> а теперь они перебирались основательнее, из временного, часто нелепого укрытия в природой предназначенные места зимовок — поход травяных лягушек <...> Всего только повышение на пять градусов, прекращение леденящих осенних ветров, а для нас это — оглушительный оркестр потепления, и действует посильнее, чем многоголосый соловьиный хор или стрекотание южных цикад, это последние всплески — комки жизни перед долгой, долгой зимой; и сзади, и спереди, и сбоку не то шорох дождя, не то мягкое шлепанье, как будто они не заснуть спешат, а куда-то сговариваются, что-то их там ждет, а что их там может ждать, кроме спячки, где они остекленеют, а возможно, и задохнутся, если в воде окажется мало кислорода».

За свободой и красотой не стоит рваться ястребом в поднебесье, можно следом за лягушками шлепать по оттаивающей мягкой грязи, наслаждаться внезапным теплом перед долгой-долгой зимой, готовиться к спячке — рисковой, можно ведь и задохнуться, но все же сулящей надежду — таково было уважительное, но твердое возражение Улановской великому поэту.

Тогда становится понятно, для чего Улановская так подчеркивала близость природного, опасного мира к привычной городской обстановке-обстановочке; для чего подчеркивала свою приезжесть, туристичность — ружьецо, рюкзачок, ватничек, куртка — похожу, поброжу, то тетерева подстрелю, то с волком встречусь, то с колхозной бригадиршей побеседую; набреду на сюжет, метафору, историйку, неожиданный характер, неизбитое сравнение.

Белла Улановская один раз сделала попытку перейти к сюжетной прозе: «Путешествие в Кашгар». Построение этой прозы — безупречно. Пародия плавно переходит в исповедальную прозу, та в авантюрно-футурологическую, далее — в героическую, чтобы снова оказаться пародией.

Но это — исключение, которое только подтверждает правило. Ведь и в этой повести — авантюрный сюжет может быть воспринят как обманка, читатель вправе выстроить другой сюжет, увидеть за рассказанной Улановской историей совсем другую. Бессюжетность, осколочность прозы Улановской была принципиальна.

На глазах читателя она ощупывала мир вокруг себя, чтобы определить, что сгодится в литературу, а что — нет. В ней было поразительное смешение писательской робости и заносчивости. Она словно бы говорила читателю или самой себе: «Я еще недостаточно знаю жизнь, чтобы выдумывать, но знаю достаточно, чтобы описывать то, что вижу. К тому же увиденное мной настолько эксцентрично и фантастично, что и описания достаточно...»

«В одном из бесчисленных кошачьих подвалов временно разместился научный отдел будущего музея Достоевского. До нас там держали зверей, которых предстояло доставлять для брежневской подмосковной охоты. В нашем подвале перебывало множество зайцев, соболей и куниц, живали там и медведи. Некоторым зверям удавалось избежать почетной участи, они убегали, широко расселялись в окрестных подвалах старого города. Одно семейство куниц живет там до сих пор...»

Забавная, анекдотическая подробность — Сетон-Томпсон или Джек Лондон сделали бы из нее приключенческий рассказ, Пелевин выдумал бы издевательско-мистический сюжет — Улановской же важнее соединение странностей, эксцентричностей, сцепленных с бытом и историей. Медведь, томящийся в музее Достоевского накануне брежневской охоты, — здесь и придумывать ничего не надо.

Улановской везло. Сама жизнь выносила ее на эпизоды, которые знай описывай, оставляй для памяти:

«— Живо! На выход! Ботинки тебе? Босиком, падла, пойдешь.

До этого беснующегося командирского рева еще несколько часов. Пусть солдаты немного поспят. Декабрь 1994, купейный вагон скорого поезда Нижний Новгород — Санкт-Петербург. Едут танкисты.

Нас, обыкновенных пассажиров, в вагоне всего несколько человек. (На вокзале в Нижнем билетов не было, кассирша не могла понять, в чем дело, обычно в это время года поезда отправляются почти пустые. <...>

Вскоре захлопали двери купе, стали вытаскивать в коридор казенное имущество, ящики, тюки, мешки. Поезд приближался к какой-то станции.

Выгрузились быстро.

На перроне началось построение. Начальники со списками бегали вдоль состава».

Писательнице, в «Путешествии в Кашгар» рассказавшей о гибели Тани Левиной в вымышленной войне с Китаем, судьба предоставила возможность понаблюдать за отправкой парней на смерть в Чечню:

«...на бегу парень как-то умудрился влезть в один ботинок, второй оставался у него в руке.

Мы с проводницей стояли на площадке. Она все еще держала красный флаг.

— Эй, парень, не робей! — крикнула я.

Он повернул к нам свое лицо. Оно было недоуменное, как у человека, только что снявшего очки. <...>

Под Новый год часть нижегородского танкового полка <...> была брошена на штурм Грозного. Вскоре все мы узнали о трагическом финале этой операции».

Белла Улановская писала о своих предшественниках, тех, которые по меньшей мере были для нее источником вдохновения: о Бунине и Юрии Казакове. Среди своих предшественников она также числит американских писателей Германа Мелвилла и Генри Торо. В американской традиции трансценденталиста Торо, с его высокой философией естественного, обычно помещают в один ряд с Джоном Мюиром и Олдо Леопольдом. Прозу Беллы справедливо было бы рассматривать в контексте «Жизни в лесу» (1854) и «Дневника песчаного графства» (1966). И все-таки по своему чувственному восприятию и эрудированности Беллины повести в сборнике «Личная нескромность павлина»[31] более всего сопоставимы с поэзией Мэри Оливер, мемуарами и эссеистикой Анни Диллард и прозой Мэрилин Робинсон. Именно эти три голоса составляют для меня тот органичный хор, на фоне которого идеально звучит Беллина проза.

Все три американские писательницы заставляют читателя прислушаться к подлинному и ценному в мире природы. Плоды подобных усилий питают мысль и помогают человеку, когда нравственная целостность и честность заставляют его принимать трудные решения и жертвовать чем-то в своей жизни. От читателя не ускользнет связь между тайной мира природы, человеческой целостностью и ответственностью, о которых эти писательницы размышляют в своих произведениях.

Утрата подлинности и отсутствие ценностной шкалы — тема многих Беллиных повестей, и Белла сама часто обращает наше внимание на то, что эти повести связывает. Увядшие маргаритки, которые она рассматривает на развалинах набоковского поместья, символизируют для нее «обесцвечивание» традиционной русской культуры. Белла видит эти маргаритки отраженными в бледных лицах людей своего поколения. Но тем не менее и цветы, и ценности, общие для многих родственных душ, сумели выжить:

«Я видела в усадьбе Набокова одичавшие, обесцветившиеся маргаритки: как они были посажены перед домом, так и растут. И эти альбиносы навели меня на мысль о неистребимости, об устойчивости культуры. И даже шире — об устойчивости жизни, возможно, о моем поколении: пусть хилое, бледное, но оно выжило, сохранилось, сохранило и культуру» (200).

Тема увядания развивается по мере проникновения писательницы в природный и литературный ландшафт. Феномен «набоковских маргариток» перекликается с сюжетом о морковных корешках из северо-западной провинции Китая — Кашгара. Она прочитала в записках Николая Вавилова, что тамошняя морковь, потерявшая связь с «родственниками» («Кашгар находится за высокими хребтами», 200), тоже подувяла. В результате оторванности от «корней» она была почти что белой.

Беллины наблюдения над увяданием в природе наводят ее на мысль о «бледности» советских реалий: «Можно всю жизнь довольствоваться жалким бледным подобием жизни и не подозревать, что существует иная» (200).

Она вспоминает то необыкновенно-приподнятое предновогоднее чувство, которое испытывала в детстве, когда под Новый год появлялись мандарины, привозимые в Ленинград из Абхазии, где советские ученые умудрялись их культивировать. Гораздо позже ей случилось сравнить эти «зеленовато-бледные кислые созданья» (201) с мандаринами, выращенными в настоящем субтропическом средиземноморском климате. Жалкая имитация не шла ни в какое сравнение с оригиналом.

Эти размышления писательницы о подлинном и его подобии («Личная нескромность павлина») приводят ее к нравственному императиву: следует быть настороже — распознавать эти подмены и обнаруживать обман. Тут же в ее памяти всплывает объявление диктора по советскому радио: «В Москве полдень» — и то, как солнечные часы, установленные ею, показывали совсем другое время, и это означало, что «имперское время», как она называла его, не было законом для естественного мира. Солженицын изобразил подобные попытки власти навязать природе свою систему координат в повести «Один день Ивана Денисовича». Лагерное начальство отменило один день в неделе (тот, в который заключенным полагался отдых) и зачастую объявляло температуру с завышением, чтобы даже в сильные холода она оставалась выше минимума, дозволяющего людям не выходить на работу. Белла видит в подобной советской/имперской наглости оскорбление природного мира.

Белла Улановская ощущает связь между подлинностью живого, философской истиной и искусством. В «Личной нескромности павлина» она проводит параллель между природным, подлинным временем солнечных часов и «доморощенным» искусством, которое в советскую эпоху было представлено самиздатом. Эта параллель заставляет ее вспомнить стоическую философию Сенеки и понять, как она важна и для нее самой, и для ее лагерного корреспондента, для которого она переписывала от руки письма великого философа. Для Беллы главное в «Письмах к Луцилию» — это мысль, что мы можем почерпнуть силу перед лицом кажущихся непреодолимыми испытаний во всепроникающей силе искусства. Белла обнаруживает и восстанавливает связь между природой, искусством и добродетельной жизнью.

В творчестве Мэри Оливер, одного из самых любимых в США поэтов, мы находим схожее созвездие значений, оно выражено в пересечениях смыслов и образов разных стихотворений. Возьмем для сравнения два моих любимых стихотворения из сборника «Белая сосна» (1994)[32].

В первом из них, стихотворении «Пересмешники», Мэри Оливер вспоминает свой любимый греческий миф, повествующий о бедной супружеской чете Филемоне и Бавкиде, чья преданность земному существованию вознаграждается визитом богов. Миф всплывает в поэтической памяти на фоне земного «чуда»: «Этим утром / два пересмешника в зеленом поле / крутили и сворачивали в кольца / белые ленты / песен. / Мне ничего не оставалось, / как только слушать их. / Серьезно говорю» (16). Затем Оливер пересказывает миф:

После этого поэт говорит о своем собственном переживании встречи с чудом, которое одновременно утверждает и доказывает существование вечной истины:

«Где бы я ни была / в это утро — / что бы я ни обещала себе — / На самом деле я стояла / на краю этого поля — / Я торопилась в душе своей / открыть темную дверь — / Я выглядывала наружу; Я прислушивалась».

Присутствие при чуде — главное в жизни.

Движение от наблюдения и утверждения к моральному выбору запечатлено еще в одном стихотворении сборника, «Да! Нет!»:

Как это нам необходимо — иметь мнения! Я думаю, что пятнистым лилиям довольно и того, чтобы возвышаться на пару дюймов над землей. Я думаю,

спокойствие — не то, что просто находишь в мире,

как, скажем, сливовое дерево с поднятыми вверх белыми соцветьями.

...

Как это важно — идти без всякой спешки, медленно,

Поглядывая по сторонам и выкликая:

Даты рождения похожи на людей, которые родились в эти дни. Вот 12 мая, силится расцвести ландыш на задушенной плющом грядке под окном моей спальни, северный ветер обрывает лепестки с кряжистой старой яблони. Сегодня сто лет со дня рождения моего отца. Он со мной каждый день моей жизни как соматическая и психологическая составляющая моего существа. Некоторые его черты я вижу в зеркале, искаженные возрастом, потому что я теперь намного старше его, а другие, омоложенные и поэтому более похожие, в лицах моих детей, особенно младшей дочери, тоже родившейся в мае — двенадцать лет назад. В мае отец присутствует более явно, чем в другое время, но по-иному.

Прежде, заблудившись в знакомых, возвратных воспоминаниях, я думал: просто привычка памяти, календарный майский условный рефлекс, ландыши в стакане резного венгерского красного стекла с надписью «Emlekul».

Недавно одна книга мне подсказала, что это не так. Дело тут не во мне самом как в новой отдельной личности, пустившей в старый мир росток «из хаоса зачатий», не в моей сыновней памяти, а в том отцовском естестве, которое дремлет во мне и просыпается в мае. «...Для каждого человека есть время года, особенно важное и значительное для него, когда то, что происходит в природе в это время, наиболее полно соответствует его сущности и невнятно указует на его тайное предназначение. Эти значительные в жизни каждого человека дни наступают примерно в месяц его рождения».

Я люблю читать по-русски. Это было бы естественно, поскольку бы шла речь о поэзии или о той побеждающей поражение прозе, которая началась синими молниями и кончилась горящими рубинами слова «GARAGE». Меня же по старой памяти шестидесятых годов тянет и на бесцветный сегодняшний день — с его тремя или четырьмя привычными шаблонами «художественной повествовательности», когда уж не скажешь, где А., где Z., а только видишь: вон ухмылка, здесь гримаса, тут надрыв, а там — «про генералов».

Но как ни ощипывай барскую жар-птицу злой смерд, все равно она снова обрастает волшебными перьями: вот книга Беллы Улановской «Личная нескромность павлина». Ее читаешь, поминутно останавливаясь от удивления и начиная сначала. Как в юности, бывало, Бунина или Гамсуна, Улановскую не спутаешь ни с кем, такой подземный голос судьбы слышится и в разымчивом выборе слов, и в убедительном строе будто бытовых подробностей, и в интонационных порывах говора, то задушевного и запечного, то взлетающего на героические вершины духа или сходящего в его подземелья.

«Благодарность кошек, кто больше помнит доброе слово — кошка или хозяин доброго слова; хозяин, под рукой которого меняется расположение кошачьих ушей — ласковый десерт после миски молока, или суровый ободранец, умеющий притвориться; кошка, которая любит хозяина за то, что ему приятно наливать в блюдце молоко, или за то, что он ценит одинокие часы ее странствий по лабиринту подполья, где она встречалась иногда с крысой Сивиллой и слышала ее вой; поэзию долгих часов засады, когда шуршат прорастающие картофельные рожки, изредка выстрелит шелухой пересохшая луковица и в бочке с огурцами плеснет рассол вслед проходящему трактору».

Улановская — и хозяин доброго слова, и смелый следопыт-хроникер судеб, знакомый, как с ачхой-мартановским говором Надтеречных чеченцев, с ночным воем подземной прорицательницы.

Она ищет и находит смысл в каждой — остановленной ею навсегда — минуте разматывающейся «плоской жизни» и не боится пресечь ее. «У каждой единицы времени есть свой полновесный, в себе завершенный смысл. Можно заупрямиться, отказаться от продолжения, сосредоточиться на постижении именно этой минуты. Однако чаще всего все заедается, заговаривается, забалтывается, разбавляется, и мы существуем, растрачивая никому не ведомые смыслы». Улановская плачет всю ночь о счастье и значении утраченных минут. Не надо принимать это за слабость. Это досада природной охотницы. «Пусть выпадет снег и занесет все следы». «Открытие охоты второго мая». «Ах, на какую тягу я сегодня не пошла». Только охотник и военный, да еще игрок и одержимый искусством знают цену минуты и ее невозвратимую потенциальную энергию. Упустишь — не поймаешь.

Здесь горюет сила о том, что не храбрым — победа, и не искусным — благорасположение, но время и случай для всех них.

Никакая обида не чужда этой силе: ни укоризненно чистый словарь живого великорусского языка горцев («составлен в фильтрационном лагере доктором Д.») — шабашников-строителей разоренной фермы «Грозный» в Нечерноземье, ни тоска альбиносов, одичавших бесцветных маргариток в имении Набокова, или посаженных под замок хранителей хилой культуры в «очень жалобной книге» психиатрической больницы.

«Доктор, доктор». «Я сказал — нельзя». «Как смеет радио говорить как ни в чем не бывало, как смеет жить своей обычной жизнью парадный город — когда здесь скорбь униженно просит помощи, напряженно ловит каждое слово своих богов, когда здесь течет жизнь недолжная, немыслимая».

Улановская, Аталанта в Калидоне, травящая диких кабанов, не пишет «женской прозы». Женственность ее — в ладности боевой оснастки, в умении найти военно-оперативную подробность даже в разговоре двух подруг об ослепительной победе.

«В чем ты была?»

Она — пастернаковская «женщина в черкеске».

«Черкес оружием обвешан; / Он им гордится, им утешен: /... / Ничто его не тяготит, / Ничто не брякнет: пеший, конный — / Все тот же он; все тот же вид / Непобедимый, непреклонный».

Ей не надо зеркала. «Хорошо выйти утром с ружьем на плече — слышишь не только все вокруг, но и видишь себя со стороны — кажется, неплохо, все ладно пригнано, все справно и тепло».

Все ладно пригнано. Но что за имена прыгают со страниц Улановской! Причудливые «гончарки» и «дроздари» из разговоров вслух, которые она ведет сама с собой, идя на охоту. Неприбранные, неладные, несправные, как кикиморы, но милые Куца Барадкая, Тоня Нема, баба Растеряиха. С нездешнего скотного двора прибежавший мерзкий Лапцево-Копытцев...

В шестидесятые годы вдруг стал популярен в Америке Сологуб, и один гарвардский недоучившийся аспирант доказывал в профессиональном журнале, что фамилия Передонов означает «переделанный дон», то есть Дон Кихот наоборот. Прошло немного времени, и мне впервые повстречалось в печати имя Беллы Улановской: она нашла и опубликовала записанный Вал. Кривичем разговор с Сологубом. Как это вы, Федор Кузьмич, придумали такое отталкивающее имя? Очень просто, ответил тот, взял обыкновенную фамилию Спиридонов и отбросил первую букву.

Так Улановская и сама отбрасывает какие-то неотъемлемые начала знакомых вещей, событий, сюжетов и вводит читателя в мир, ощутимый до осязательности и совершенно призрачный.

Несколько лет назад я нашел в университетской библиотеке на полке новых книг ее сборник «Осенний поход лягушек» и раскрыл его наугад. Бросилось в глаза это неслыханное, ни в какие ворота не лезущее имя, напечатанное на экономной, как в военное время, бумаге, «Куца Барадкая», и развернутое сравнение, такое яркое и с таким сюжетом, какого, верно, не сочиняли со времен Гоголя. Крысы, которых травят в коммунальной квартире, приносят хозяевам огромную «мостолыгу», а к контрольному, чисто сервированному на бумажных салфеточках угощению не притрагиваются. «Мы все поняли, мы уходим, прощайте! Так иногда на неладной свадьбе вдруг кто-то первый из гостей встает и говорит: “Пошли отсюда”, и все остальные встают молча и уходят, оставляя вино и закуски нетронутыми, и навсегда пропадают с глаз».

Ситуации и мотивы, настроения и подробности перебегают из описательных отступлений в звенья повествования, снуя из света в тень, с лицевой стороны в испод, сплетаясь в многозначительный узор не сразу уловимого общего сюжета книги. Хочется сказать «плетение словес», но из древних балканских дебрей «извития» авторский замысел выводит читателя в утреннюю четкость охотничьего журнала, девичьего дневника, военной хроники или азиатской казни.

В потрясающем «Путешествии в Кашгар», пародийном только в том смысле, в котором и «Слово о полку Игореве» пародирует неизвестные нам «трудные повести», Улановская опять расстраивает неладную свадьбу — в этот раз не ради сравнения, а в сюжетном эпизоде, который избрали бы «благонравные романисты наши», чтобы описать характер героини, новой Зои Космодемьянской, «Тани», «Тани Левиной».

«Весело устроить скандал на одной респектабельной свадьбе, как быстро незнакомый захудалый жених, танцуя с ней, начал прижимать ее к себе все крепче, они танцуют все медленнее, вот из комнаты уже почти все ушли, надоевший спутник, который привел ее сюда, не знает, что делать, вдруг он входит, зажигает верхний свет, отзывает жениха, выводит из комнаты. Гости столпились в коридоре, там на антресолях плачет некрасивая, опухшая невеста. Но жених берет нашу героиню за руку, ведет в комнату, обнимает, и они снова целуются посреди комнаты. Так всем и надо. За что-то она мстит, сама не знает, за что».

У Тани Левиной были в детстве большие неприятности в школе, она разыграла коллизию повести Кассиля «Черемыш, брат героя», наврала, что ее отец был писатель Гайдар, погибший за несколько лет до рождения ее — и всего первого «бэ».

«Это странный случай, и тут есть о чем подумать. Заменив собственную жизнь вычитанной, она вломилась прямо в художественную ткань, но чтобы как-то закрепить переход в эти шаткие области, пришлось обзавестись надежной отцовской рукой».

«Да как же язык у ней повернулся сказать такое при живых родителях! Так иные охотничьи собачонки, бросив своих верных хозяев, вдруг уходят с незнакомым гостем, почуяв в нем настоящего охотника».

Так идут герои в книгах и в истории — «по партитуре, напролом».

«Татьяна плохой товарищ и отрывается от коллектива».

«Тебя не арестуют, арестуют только твоих родителей», — утешает Левину соседка по парте.

Дед Космодемьянской, деревенский священник, был расстрелян красными односельчанами в 1918 году, семья сослана во время раскулачивания, но смогла приехать в Москву после ранней смерти отца. Это мы знаем теперь.

Улановская оправдывает взятую на себя задачу. Если ей, «хроникеру-самозванцу», не написать о Тане Левиной, то напишут такие биографы, как «мать Зои и Шуры». «Но только послушать, что они обычно плетут, — уши вянут».

«Путешествие в Кашгар» — не пародия, а антипародия.

Вот так надо писать о мученицах.

Я вспоминаю первую версию киносценария «Зоя», она была хороша, или это моя память лакирует ее. Там Космодемьянская отвечает в школе урок о крестьянине из деревни Домнино, и я замечаю звуковое сходство: Жанна д’Арк была родом из Домреми. «Предателя, мнили, во мне вы нашли, / Их нет и не будет на русской земли!»

О подвиге Шуры Чекалина я прочел, кажется, в учебнике «Родная речь»: «Он бросил во врагов гранату, но она не разорвалась». Мне шесть лет, я с отчаянием догадываюсь, что он, наверно, не выдернул чеку из гранаты. Чекалин.

Как обидно было думать в детстве о неудачах Чекалина и Космодемьянской, о предательствах и пытках.

Таня Левина мечтала о подвиге Зои — и повторила его как бы зеркально. Ее, советскую военную переводчицу, еврейку, влюбленную в древнюю китайскую культуру и пишущую стихотворение «Сижу дома в сезон приготовления вина», предаст, как и Зою Космодемьянскую, свой — во время карательной экспедиции против китайских партизан. Отряд ее утратит путь в зарослях. Она кинется в тростники, чтобы «спасти всех». Ее заманят в ловушку и повесят туземцы — в призрачном, но более реальном, чем мемориальная доска с золотыми буквами в полутемном вестибюле 193-й женской школы, мире войны с Китаем, начавшейся в одно прелестное воскресное мартовское утро семидесятых годов.

Это произойдет в страшном Кашгаре, о котором Улановская много знает и по рапорту приятеля Достоевского Чокана Валиханова, и по трудам Вавилова, исследовавшего странную флору края.

В 30-м номере «Нивы» за 1889 год можно прочесть заметку: «Из Кашгара сообщают. Здесь поставлен памятник на месте казни Адольфа Шлагинтвейта».

Шлагинтвейт был прославленный исследователь Азии, другом П. Семенова-Тян-Шанского, одним из пяти знаменитых братьев-путешественников родом из Мюнхена. Следы его потерялись в 1857 году. Подпоручик Валиханов, проникший в мятежный Кашгар и вернувшийся живым, привез сведения о гибели Шлагинтвейта. Тезка Валиханова, фанатичный ходжа Вали-хан-тюре, местный правитель, украсил великолепной головой ученого верхушку одной из тех верещагинских пирамид из людских черепов, которыми он любил разнообразить свои пустынные владения.

Кашгария вообще благодарное место для обожателей «другого». Я наткнулся у Пржевальского на такой отчет о тамошних народных обыкновениях. В 1870 году в городах Кашгарии вырезали иностранцев, потому что прошел слух, будто французские сестры милосердия, которые берут к себе на воспитание детей, выкалывают им глаза, чтобы получить жидкость для изготовления фотографий. Комментаторы Набокова могут сопоставить это сведение с комическим местом из «Дара»: «В Татцьен-лу по кривым и узким улицам бродили бритоголовые ламы, распространяя слух, что ловлю детей, дабы из глаз их варить зелье для утробы моего кодака».

Первопроходчик Шлагинтвейт проложил Тане Левиной путь по улицам Кашгара в «утро синьцзянской казни». «Жители Кашгара видели, как по улицам города вели на казнь высокого европейца со связанными руками и непокрытой головой. <...> Уйгурская жена Валиханова тоже видела белокурого френга, особенно ей запомнились его развевающиеся по ветру золотые волосы».

Через сто с лишним лет, в призрачной хронике несбывшейся войны, сведения очевидцев еще более скупы: «Когда войска союзников освободили Кашгар, уйгуры рассказывали, что видели, как вели через весь город высокую девушку. Была ли это она или нет — установить трудно».

Но Улановская видит больше уйгуров. Она была там, в толпе.

Поэтому ей нестерпима педагогическая легенда о Левиной.

«А уж наворочено вокруг ее имени, будь здоров! Одни родители чего стоят, с их выступлениями и встречами со школьниками! Учитесь хорошо, чтобы быть похожими на Татьяну Левину, воспитывайте в себе мужество и героизм; детишки плачут, когда ее ведут по кашгарским улицам, детишки вскидывают гордо головы, их глаза загораются, у всех как одного развеваются по ветру рыжие волосы, у всех на шее веревочная петля. (Этот рослый рыжий козленок, которого ведут по городу на веревке, — ни одного еврейского лица, ни одного русского лица, ни одного европейского лица.)»

Есть старая песня «Орленок» Якова Шведова, известная всем, ее поют на мотив «Каховки»: «Орленок, орленок, / Мой верный товарищ, / Ты видишь, что я уцелел, / Лети на станицу, родимой расскажешь, / Как сына вели на расстрел».

Ее нельзя не вспомнить, хотя козленок Улановской, мне кажется, из другой песенки, постарше, из еврейской пасхальной «Хад гадья». Это козленок, купленный за две символические монеты, за две скрижали Завета, козленок отпущения. Его загрызет кот, кота покусает собака, собаку побьют палкой, палку сожжет огонь, огонь зальет вода, воду выпьет бык, быка зарежет мясник, мясника убьет ангел смерти, ангела смерти убьет Святый, Благословен Он.

«Ни одного еврейского лица».

Сама фамилия героини, сначала прославленная, оказалась обреченной на забвение даже в призрачном обществе повести, как была бы вовсе невозможна в идеологическом мире всамделишных русских газет.

«Пока я собирала все новые и новые материалы о жизни Татьяны Левиной, упоминать о ней стало не принято. Имя ее все реже появлялось в газетах, пока полностью не исчезло».

Свидетельствует только Улановская, одна из толпы.

«Ни одного родного лица — думала ли она об этом?»

«Кого она хотела видеть свидетелями своего последнего часа?»

«И вот теперь я, минуя узы крови, почему-то оказываюсь этим родным лицом».

«Значит, именно мне суждено на секунду выставить свою рожу в этой жестковолосой враждебной толпе? Возможно, моя героиня отвернулась бы от меня. Но сейчас бессмысленно говорить об этом, это все равно что толковать — хотел бы Достоевский или кто другой таких истолкователей — да восстань он из гроба, приди в музей своего имени, да какой железной пятой шуганул бы наш писатель всех нас, собравшихся во имя его...»

Но хроникер не сдается. К концу повести он совершенно сжился со своей героиней. Он верит, и мы верим вместе с ним, что они дойдут до конца с честью.

«Подразумевается, что повествование туго доверху набито снопами льна...» («Осенний поход лягушек»)

Вот самая красивая и самая простая из всех металепсий, подаренных нам русской литературой XX века (Белый, Ремизов). Она без обиняков отождествляет рассказ и вещь, она без усилия переносит нас из пространства жизни в пространство текста. Слова являются вещами:

«В прозе есть кладовые, лестницы, сараи, погреба, задвижки, замки, печки, поленницы, топоры, скворечники, заборы, мышеловки, коты, собачьи будки, возможно, даже коровы; парадные комнаты, где зимой не топят, и душные спальни, где запираются хозяева в холодное время» («Альбиносы»),

«В прозе есть...» Эта проза-дом не метафора, она существует на самом деле. Естественное пресуществление.

Это маленькое, робкое, не претендующее на полноту, запоздалое эссе о рассказах и повестях Беллы далось мне с трудом. Я боялась, как бы моя элементарная речь, с ее бедным «филологическим» и «литературным» инструментарием, не спугнула невероятно отчетливый голос, живущий в этих рассказах и звучащий в моей памяти. Как бы не умолк, не угас этот голос и тут, и там.

Другими словами, рассказы и повести Беллы заставляли меня, литературоведа, специализирующегося на критическом анализе текста, недоумевать: где тут «писатель», где «автор», где «повествователь», где сам «текст», где его «система значений»... В конце концов, как приговор филологической науке, мне хотелось произнести только одно слово: Белла. Вопросы Беллы, ее слова, словечки, ее календарь, ее героини, ее пространство, ее время — проза Беллы.

Я боялась извлечь свой «инструмент для аускультации», боялась анализировать, потому что прикоснуться к тексту Беллы — все равно что прикоснуться к жизни. Жизнь у нее изображена хрупкой, беззащитной, вечно неуверенной, несовершенной, несвершенной, настрой этой жизни — нерешительность. Сети человеческого восприятия, заброшенные в поток этой жизни, дырявы, ненадежны. Повествование, которое и есть сама жизнь, а не «как» жизнь, движется, колеблется, останавливается, замыкается на себе. На каждом шагу оно находит то, о чем говорит, вертит находку, рассматривает, чтобы опознать и оценить. Оно чует опасность, как на охоте собака чует дичь. Прислушиваться к миру, ловить и собирать его отзвуки — это как удить рыбу, как ловить бабочек в заброшенном парке имения Набоковых; бродить по миру на ощупь, с плохой картой, как Татьяна Левина. Рассказ «Притравка кабана» заканчивается словом «дебри», одним из главных слов «Путешествия в Кашгар».

Каждый, кто знал Беллу или только читал ее книги, представляет ее себе как страстную путешественницу. И это действительно так.

Я иногда подолгу жила в ее квартире во Всеволожске. Отец, Юрий Захарович, преподавал там в Сельскохозяйственном техникуме. Что бы такое почитать, думала я, разглядывая названия книг на «главной» книжной полке. Кроме всем известных имен, например С.Т. Аксакова, Д.Н. Мамина-Сибиряка, И.А. Бунина, М.М. Пришвина, К.Г. Паустовского, были там и такие, каких я никогда не встречала: Е.Э. Дриянский, «Записки мелкотравчатого»; Н.А. Зворыкин, «Охота по перу»; Л.П. Сабанеев, «Календарь природы» и другие. Да, еще Брем и отцовские журналы со статьями о генетике.

Она любила книги, в которых описывались многие явления природы: морские течения, ураганы, болота, ветры... («Словарь ветров» Л.З. Проха был ее настольной книгой.) Особая статья — книги о ее, как она называла то ли в шутку, то ли всерьез, «тотемном звере» — волке (среди них едва ли не самое почетное место занимала монография Н.А. Зворыкина «Волк»), На столе лежали стопками географические карты в неимоверных количествах. В коридоре висел барометр. Каждый раз, когда я снимала с полки какую-нибудь ее любимую книгу, то вскоре со вздохом откладывала и переходила к другой полке, где стояли уже «привычные» книги.

В рассказе «Личная нескромность павлина» она пишет, что для нее великая литература всегда была связана с охотой. Например, «Записки ружейного охотника» Аксакова и «Моби Дик» Мелвилла. Она любила и его повесть «Тайпи» и назвала свою замечательную собаку, английского сеттера, — Тайпи.

Но когда мы учились на первом курсе университета, нас обеих захватил Юрий Казаков. Делаю ударение на слове «обеих», потому что Белла узнала и полюбила его еще школьницей. В 1959 году она купила его сборник «На полустанке» в безлюдном книжном магазине в Очакове.

Мы сидели на лекции, и Белла достала из сумки небольшую книжку. Кажется, сборник рассказов «Голубое и зеленое». Автор был мне незнаком. Мы стали читать оглавление. Более других нам понравилось название «Осень в дубовых лесах». И тут же на лекции мы принялись за чтение. Вот это да! С нетерпением ждали, когда кто-то из нас отставал и не давал перевернуть страницу. Нам было 18 лет. А в рассказе была такая любовь! Такая любовь! А у героини были такие зеленые глаза! И там были такие леса, такая Ока, такая ночь! И такое Белое море!

А мы только недавно закончили ненавистную школу. И нигде-то не бывали. Это потом поедем — поплывем к Белому морю. И на Оке побываем, в Тарусе. Пока же читаем Казакова — «Осень в дубовых лесах».

А через несколько лет мы познакомимся с нашей любимой героиней. Как только поезд пришел в Архангельск, Белла, где-то узнавшая, что Лидия Ивановна Одинцова работает в архангельском литературном издательстве, отправится туда и спросит ее адрес.

Было воскресенье, и мы пошли к ней в гости. Помню, что добирались долго, потому что она жила на окраине Архангельска. Помню наш страх, что она нас не приглашала, и то, что страх сразу прошел, как только она открыла нам дверь, и мы увидели ее, и у нее были зеленые глаза. Когда мы прощались, она вдруг сняла с полки журнал (кажется, «Знамя») со словами: «Вот здесь его “Северный дневник”, возьмите, мне он больше не нужен». Мы все трое были в смятении и от поступка, и от этих слов. У Беллы в ее записных книжках есть рассказ об этом дне. (Потом они много лет вели переписку.) Вообще, у Беллы много отличных текстов, которые не вошли в ее книжки. Не прав тот, кто думает, что она мало писала. Печатала мало, это да!

Если «Осень в дубовых лесах» понравилась нам одинаково, то в оценке других вещей мы несколько разошлись. Я полюбила рассказы «Тедди» и «Арктур, гончий пес» (сколько изложений по отрывкам из них писали в школе мои ученики!), Белла — «Северный дневник». Когда она в Архангельске получила от Лидии Ивановны «Северный дневник» в подарок, знала уже текст почти наизусть.

Ее буквально заворожил этот очерк:

— Послушай, ты только послушай, — читала она мне по телефону, сидя на корточках в коридоре своей коммунальной квартиры на Некрасова, про какого-то чудака, который презирал всех потому, что прошел и проехал когда-то от Пинеги до Мезени: «От Пинеги до Мезени! — говорил он шепотом, зажмуривался и крепко стукал кулачком. — А? Эх ты!.. Понимаешь ты это? От Пинеги до Мезени прошел я весь Север!»

— Ну что, поедем? — звала Белла. Но меня не трогали чувства этого «странного» человека. И она одна, к ужасу своей матери, отправилась на Белое море. Ей было 20 лет. Ворчал отец, который многое повидал на своем веку (прошел всю войну лейтенантом, был ранен). Он не одобрял выкрутасы своей дочери. Но она была дочерью своевольной. После этой поездки, чувствуя себя опытной путешественницей, она побывает на Белом море не раз.

А в 1966 году (к этому времени ею будет написано немало) она решится почитать рассказы Казакову. Возвратившись из поездки по «казаковским» местам (на этот раз я уступила ее просьбам и мы путешествовали вместе), она узнает, что в Ленинграде состоится встреча с писателем Нурпеисовым и переводчиком его романа Юрием Казаковым. Прочитав роман (очень понравился!), пойдет в Публичную библиотеку, где проходила встреча. После нее осмелится подойти к писателю и сказать, что только что была в Койде, где читала «Северный дневник» его героям — жителям деревни. Он удивится девическому энтузиазму и бесстрашию и пригласит ее к себе в Переделкино, где будет жить этой зимой. О том, что она побывала у его героини, говорить тогда не стала. Признается ему в этом позднее, в Переделкине.

Путь от станции до Дома творчества неблизкий. И когда она подошла к корпусу, где жил Казаков, страшно продрогла. Вошла. Потом рассказывала мне: по лестнице в модном шерстяном свитере, в пиджаке, накинутом на одно плечо, сбегал, насвистывая, Василий Аксенов; она спросила, где можно найти Юрия Казакова, он на бегу, не останавливаясь, назвал номер комнаты и, веселый, исчез за дверью. О том, как тогда относилась Белла к творчеству Казакова, об их встрече в Переделкине, у нее есть рассказ (первой своей частью вошедший в не опубликованное при ее жизни эссе «Из книги Обращений»). Скажу только, что ее тексты он оценил по достоинству («Тебе надо писать, у тебя настоящее») и подарил ей свою книжку с надписью: «Милая Белла! Может быть, когда-нибудь мы встретимся на общих наших северных дорогах. Ю. Казаков. 30.11.1966». (В архиве Беллы есть запись, из которой видно, что она считала очень важным для себя это «одобрение Ю. Казаковым» ее первых рассказов.) Больше они не виделись.

Мне вспоминается один литературный вечер. Он проходил в актовом зале университета. Выступал Андрей Вознесенский. Зал был забит до отказа: сидели на ступеньках и подоконниках, стояли вплотную друг к другу в проходах. Когда он кончил читать — спросил, что бы еще хотели услышать. И Белла крикнула на весь зал: «Давай про зайца». Он приветственно помахал в ту сторону, откуда услышал просьбу. Видно было, что он любит это стихотворение, посвященное Казакову. И по залу понеслось: «Трали-вали! Мы травим зайца, а быть может, мы травим себя». И еще я помню, как Белла на первом курсе сказала мне: «Вот как надо писать» — и прочитала из рассказа «Трали-вали»: «Егор очень молод, но уже пьяница. Пьяницей была и его жена...»

На нашем же филфаке литературные вечера устраивались очень часто. И лучшим поэтом признавался всеми Лев Васильев, первый муж Беллы.

Насколько я помню, это был теплоход «Шевченко», тогдашний флагман туристических маршрутов Северо-Западного речного пароходства. И это был его последний рейс в навигации 1965 года по только что открывшемуся новому маршруту Ленинград — Остров Валаам. Об острове, точнее о Валаамских островах, я знал только из книг, побывать там очень даже хотелось, матушка же работала тогда в том самом агентстве, где распределяли путевки, где им, работникам, разрешалось раз в год «пропутешествовать» по рекламируемым маршрутам. Матушка, разумеется, это свое право «подарила» мне. Речной вокзал еще не был построен, Смольная пристань, к которой я привык с детства, что она — главная, уже перестала быть главной для перевозок по Ладоге, по Свири, Онежскому озеру. Отплывали мы, таким образом, от временных причалов по Кутузовской набережной, рядом с Литейным мостом. Тогдашним теплоходам еще удавалось проплыть под городскими мостами. Место мне на теплоходе досталось неказистое, так что большую часть времени я предпочитал находиться на палубах не худшего по тем временам теплохода.

И вот, в очередной раз путешествуя по палубам, вижу вдруг знакомое лицо, взирающее на проплывающие мимо окрестности. Белка? Да, это Белла! Такого подарка я не ожидал в своем ситуативно-одиночном плавании, когда путевки на поездку распределялись «по организациям» и, соответственно, на теплоходе существовали свои группы общения. Но Белка была одна, я решительно обозначил ей мое на этом теплоходе присутствие и, похоже, не огорчил ее своим неожиданным появлением. Знакомы-то мы были еще с первого курса филфака ЛГУ, а теперь наши пути-дороги слегка разошлись, т.е. я — студент опять II курса, но чешского отделения кафедры славянских языков, а она — уже III курса кафедры русской литературы. Она меня старше по условным, университетским, знаниям. Но у меня уже есть опыт двух лет археографических поездок на Север, что для Беллы — не звук пустой. С темы северных поездок и начинается наш «палубный разговор».

Она тоже съездила уже, после первого курса, в диалектологическую экспедицию, а теперь поехала на Север как бы «по своему маршруту», горда тем, что в первый раз сходила на охоту и стреляла из ружья. Меня тоже слушает внимательно, с неожиданными, однако, вопросами: «А что мужики? А что бабы говорят?» Мы на палубе теплохода нашли друг друга, нам не скучно. Вот над нами проплывают створы железнодорожного моста, вскоре появились огни Петрокрепости, по радиотрансляции теплохода сообщают, что справа видна крепость Орешек, но видна она весьма смутно, поскольку белые ночи давно позади, месяц октябрь, да и время — около полуночи. После вхождения в Ладожское озеро мы с Белкой прощаемся и расходимся по своим каютам.

А утром мы встречаемся уже на Валааме. На берегу. Впечатление сильное. Не забудьте, что это еще второй только («пробный») рейс на Валаам, здесь нет еще зримых следов туристического пребывания. Природа сурова и монументальна в своих нагромождениях валунов, скальных обрывах, кажущейся вековечности сосен вдоль берегов и мрачноватой приземистости огромных елей неподалеку. На одном из валунов, вблизи мостков от трапа теплохода на берег, сидит какой-то человек и активно жестикулирует. Экскурсия предполагает посещение двух ближних скитов и «взгляд» на остаточные монастырские постройки. А после обеда туристам предоставляется свободное время, чтобы самим осознать красоты явленного им природного чуда.

Экскурсия была как экскурсия: что-то рассказывалось об истории Валаамского монастыря и его скитов, что-то об уникальности и заповедности самих островов. Впечатления «намоленности места», однако, не возникало, сами постройки тоже не впечатляли своей архитектурой, зримо представительствовавшей от времени не старше второй половины XIX века. Мы с Беллой, кажется, рассчитывали на большие древности. Но... кончилась экскурсия, в конце которой были высказаны рекомендации погулять после обеда по окрестностям, не заходя, однако, в городской поселок (было тогда понятие «поселок городского типа» — ПГТ), чтобы не беспокоить его обитателей. Выслушав рекомендации, Белла заметно оживилась.

Дело в том, что о Валаамских островах в городе ходили разные слухи. Было известно, что на Валаам отправляли после войны самых изувеченных, самых «никаких» и что на одном из Валаамских островов была даже колония «прокаженных». Не берусь ни утверждать, ни опровергать, могу лишь повествовать о том, что сам видел. А то, что видел, было спровоцировано именно Белкой, сразу после обеда на теплоходе.

«Ну что? Пошли в поселок?» — первое, что она произнесла на берегу. Я как-то не был готов к столь решительному действию, пытался возражать, что и дороги не знаем. «Так он-то знает!» — сказала она и указала на все так же сидевшего на прибрежном валуне человека. Она подошла и заговорила с ним, после чего человек слез с камня, разговорился с нами на каком-то смешанном языке не вполне членораздельных слов и жестов, из чего следовало, что идти нам надо по дороге прямо, а потом повернуть налево. Мы поблагодарили его и пошли по указанной им довольно сносной дороге со следами былого мощения, где справа оставались леса, а слева неожиданно возникло болото, на дальнем конце которого стоял лось и объедал какое-то деревце.

Дорога не заняла много времени — и вот показались некоторые постройки «городского типа». Да, в северных деревнях все это выглядит иначе! Там хотя бы сами дома о себе заявляют — этакие бревенчатые громадины, которым никакая стихия не страшна. А здесь что-то полукирпичное, что-то вообще никакое, справа — некое условное «инвалидное здание», около которого греются на последнем осеннем солнышке те самые «обрубки» Великой Отечественной... Воздух дымится «матом» еще проживаемых великих битв. Рискуем зайти даже в магазин, где, разумеется, стоит очередь и где смотрят на нас весьма недоброжелательно, опасаясь, что и мы захотим вдруг что-то купить. Объяснение этому осознается позже, когда наш теплоход будет отчаливать от Валаама и те же, стоявшие в очереди, придут на берег проводить эту последнюю «связь» с «большой землей», поскольку город Сортавала, конечно, еще останется связующей ниточкой, но из Ленинграда этот теплоход — последний.

Возвращалась Белка из этого нашего незапланированного похода в большой задумчивости. Разговаривать ей как-то не хотелось. «Сидящему на камне» махнула приветственно рукой и решительно ушла в свою каюту. Возродилась она на палубе только к отплытию теплохода. Мы вместе с ней помахали нашему береговому знакомцу, потом разошлись, еще раз встретились на палубе уже к полуночи, и Белка сказала: «А я, наверно, об этом напишу...»

Преподаватель по-человечески и по-научному познает своих студентов не на лекциях и даже не на экзаменах, а в процессе систематической семинарской работы. Когда вопреки заслонам и увиливаниям партийного начальства и благодаря активным стараниям профессоров кафедры русской литературы я был осенью 1962 года зачислен доцентом Ленинградского университета, мне посчастливилось получить в нагрузку сразу два хороших предмета: просеминар по поэтике на втором курсе и спецсеминар по русской поэзии середины XIX века на старших курсах.

Просеминар был общий для всех, здесь в студенческой массе выделялись наиболее способные и жаждущие посвятить себя науке личности. Так, я сразу же заметил в одной группе А.В. Лаврова и С.С. Гречишкина, уже тогда тянувшихся к русской литературе Серебряного века. Но особенно привлекателен был, конечно, спецсеминар, в него добровольно записывались желающие заниматься дорогими для меня поэтами: Тютчевым, Некрасовым, Фетом, Ап. Григорьевым, Ап. Майковым, гр. А.К. Толстым... Записывались хорошо, ежегодно спецсеминар пополнялся новичками, доклады и обсуждения почти всегда были живые и интересные. На занятия приходили участники других спецсеминаров, постепенно образовывался талантливый круг, почти кружок, единомышленников (и, если можно так сказать, единочувственников). Мы не ограничивались университетскими занятиями, устраивали домашние «посиделки» у меня или у семинаристов. Радуюсь и горжусь, что из того круга вышли поэты В. Кривулин, С. Стратановский, Л. Васильев, Е. Игнатова, литературоведы и очеркисты Т. Никольская, М. Ильюшина (потом — Чернышева), В. Новоселов.

Самыми любимыми моими учениками (ученицами) стали Белла Улановская и Таня Франкфурт (далее буду называть их по именам). Мир тесен: Таня оказалась родственницей Л.Е. Генина, приятеля Ю.М. Лотмана. Помню, как я вначале спотыкался о ее фамилию (на каком слоге ставить ударение), и по предвоенной советской традиции произносить многие английские и германские названия на французский лад (Ньютóн, Вашингтóн, Эрфýрт, Франкфýрт, Нюрнбéрг, Кенигсбéрг) я и в фамилии Франкфурт старался ударять последний слог. Таня потом призналась, что удивилась, услышав от преподавателя такое произношение, — а я именно в те годы перестраивался на Ньютона и вскоре все такие офранцуженные названия научился произносить по-подлинному.

У Беллы знакомых родственников не нашлось, но она меня с первой встречи поразила абсолютным сходством и по облику, и даже по каким-то мимическим движениям лица с выдающейся киноактрисой Ниной Алисовой. У предвоенных подростков моего поколения было несколько любимых фильмов, заметно повлиявших на наше духовное развитие. Для меня особенно значимы «Большой вальс» с несравненной Милицей Корьюс и «Бесприданница» с Ниной Алисовой, юной трагической актрисой самого высокого ранга, у которой странно потом не состоялась сценическая судьба (к слову сказать, воистину гениальный режиссер «Бесприданницы» Я.А. Протазанов одинаково был славен и в трагическом жанре — он ведь начинал со знаменитых драматических фильмов «Отец Сергий» и «Человек из ресторана», — и в комическом, представив ряд бессмертных фильмов с И. Ильинским и А. Кторовым, — но Протазанов был при развитии советского кино как-то оттеснен на второй план Г. Александровым и И. Пырьевым). Когда бы я ни увидел Беллу, даже и в последнее время (она ведь совершенно не старилась и не соответствовала календарным годам), она всегда для меня оставалась «Алисовой». Алисова в стране чудес, ибо наша Россия всегда отличалась чудесами и чудасиями.

Семинарские занятия на филфаке проходили в полуподвальных аудиториях (в так называемой «школе»), там было темновато и сыровато, но мы не очень замечали внешние унылости — сила духа побеждала физические неурядицы. Однажды, в ранневесеннюю питерскую пору, при ясной морозной погоде студенты запросились на солнце, и я рискнул провести одно занятие прямо напротив филфака, на берегу Невы, в том месте, где тротуар чуть-чуть расширялся и создавал уютный пятачок-полуостров с двумя скамейками. Одну скамейку мы поставили напротив другой и тесновато, но мило разместились на них — это занятие на берегу Невы незабываемо.

Белла в спецсеминаре энергично занялась поэзией Ап. Григорьева. Краткие выводы курсовой работы она изложила на студенческой конференции, ежегодно тогда организуемой в Тартуском университете, а еще более конспективно сжала в статье-заметке «Категория времени в лирике Ап. Григорьева», опубликованной в замечательном томе «Материалы XXII научной студенческой конференции. Поэтика. История литературы. Лингвистика» (Тартуский гос. университет, 1967. С. 70–72). Замечательном потому, что здесь опубликованы доклады и статьи (как правило, самые первые научные работы!) будущих известных ученых и общественных деятелей: Н. Котрелева, Е. Рабинович, Е. Душечкиной, Г. Суперфина, М. Билинкиса, А. Рогинского, В. Сажина, Т. Никольской, М. Мейлаха, Р. Тименчика, В. Живова. И у Беллы это была первая работа. У меня хранится подаренный ею том с дорогой надписью: «Борису Федоровичу — первое — с любовью. Улановская. 14 апр. 67».

Заметка Беллы могла бы быть развернута в обстоятельную работу, в ней буквально брошено много идей, подлежащих подробному анализу. Сопоставление Григорьева с йенскими романтиками, потом с А. Блоком. Определение динамической магистрали в развитии поэта: осознание увеличивающейся дистанции между сущим и должным. Отсюда выделение двух противопоставленных времен: настоящее — будущее; соотношение, переходящее в антитезу прошлого и настоящего; настоящее как бы принижается (оно обыденное, созерцательное, замкнутое).

Я очень ждал от Беллы продолжения ее научных штудий. Но она не стала профессиональным литературоведом и лишь изредка обращалась к научным жанрам. Позднее я понял главную причину: ученая деятельность требует заметного сужения интересов; определенная целенаправленность отсекает уходы в сторону, концентрирует внимание на ограниченном круге объектов. А Белла оказалась человеком свободы, ее деятельность журналиста, очеркиста, прозаика стала куда более разнообразной и разножанровой. Но этот свободный выбор не охладил наших отношений, я и далее продолжал следить за творческим путем ученицы.

Однако самые интенсивные взаимосвязи относятся, конечно, к студенческим годам Беллы и Тани. Удивительно обогащала душу и поднимала душевный тонус взаимная человеческая симпатия учителя и учеников. Недавно Таня напомнила один тогдашний, для меня бывший загадочным эпизод. Работая, наряду с университетским преподаванием, заместителем главного редактора «Библиотеки поэта» в издательстве «Советский писатель», я вместе с коллегами очень тяжело переживал пакостные наскоки бдительного начальства на идеологически сомнительные для него однотомники М. Цветаевой и О. Мандельштама в Большой серии «Библиотеки поэта»; были моменты, когда сам выход книг был под угрозой. Об одном таком угрожающем моменте узнали Белла с Таней и решили меня утешить букетом — преподнесли красивые цветы на филфаке, прямо на ступеньках лестницы, вызвав у меня естественное удивление и вопросы. Поразительно трогательное внимание! Такое не проходит бесследно.

Но самый запоминающийся подарок моих дорогих студенток относится к защите дипломных работ. Это была идея Беллы — подарить мне кролика! С юных лет Беллу занимала природа, животный мир. Где-то девицы достали кролика, продержали его с утра на филфаке, а по окончании защитной процедуры торжественно преподнесли мне. На одном кроличьем ухе, с внутренней стороны, Белла авторучкой (или чернильным карандашом?) написала с десяток слов, начиная с «Дорогому Борису Федоровичу» и кончая датой. Был всеобщий восторг — и мой в том числе. Но как отвезти подарок домой? Никакой клетки дарители не предусмотрели, и я простодушно поместил кролика в портфель и благополучно довез его до своего жилья. Только один эпизод случился по дороге. В метро кролику надоело трястись в темноте, он завозился, и ему удалось просунуть голову в отверстие в торце портфеля, между крышкой и основным корпусом. Появление было мгновенное: вдруг из недр выскочила голова с большими ушами! Я только успел пальцами зажать дыру, чтобы кролик не выскочил целиком. Оживление в вагоне было чрезвычайное. Но я осторожно затолкал непоседу внутрь и потом постоянно следил, чтобы выпрыгивание не повторилось.

В квартире кролик первые сутки жил в ванной, а на второй день я, ища у помойки выброшенные деревянные предметы, чтобы сделать загородку, обнаружил целую связку добротных паркетин (у кого-то остались лишние после ремонта?), и я этими паркетинами загородил все просветы между прутьями балкона, и кролик два месяца припеваючи жил на свежем воздухе. А в августе кролика на остаток лета попросила знакомая — она снимала дачу. И несколько недель кролик жил еще более припеваючи: у него был свой сарайчик, он свободно гулял по участку и даже, как собачонка, сопровождал нашу знакомую в прогулках по лесу. Но в конце сезона кролик, увы, исчез: то ли убежал сам, то ли его кто-то умыкнул. Так мы лишились памятного подарка...

Встречи с Беллой и Таней продолжались и по окончании ими университета. Однажды такие встречи состоялись даже в экзотической обстановке. На южной окраине Сухуми (по-абхазски и по дореволюционному русскому наименованию — без «и») у моей семьи, благодаря нашей тартуской жизни 1950-х годов, образовалась постоянная дачная «резиденция». Ученик и будущий коллега по кафедре В.И. Беззубов был родом из деревни Эстонка близ Сухума. Его то ли родственница, то ли соседка Надежда Юрьевна перебралась в Сухум и, подобно некоторым нахальным южанам, захватила в узкой полосе отчуждения между линией железной дороги и берегом Черного моря (полоса всего метров 20 шириной) изрядный по длине участок, выстроила там жилые помещения, вырастила прекрасный сад — и каждым летом заселяла все, что только можно, вплоть до наскоро сколоченных будок в три-четыре квадратных метра, столичными курортниками. И мы к ней пристрастились ездить. Удивлялись рассказам хозяйки о виртуозных способах общения с милицией и городскими властями: ведь в полосе отчуждения категорически запрещалось что-либо строить!

В одно лето и Белла с Таней посетили Сухум — достали путевки в какой-то студенческий лагерь. Мы заранее условились о встречах. Девушки побывали в нашей колоритной полосе, а один раз, прихватив еще свою дочку Таню, я свозил их в сказочно интересный ресторан «Эшеры». У дороги из Сухума в Сочи, в ущелье между двумя горами, прямо над журчащим ручьем, предприимчивые частники соорудили мостики и слегка зацементированные дорожки, оборудовали гроты-пятачки, где вместо столов находились выпиленные из громадных деревьев изрядные столешницы, а вместо стульев — пеньки. Подавали форель, только что выловленную из ручья и зажаренную минуту назад, хорошие грузинские вина, играла тихая музыка, под звуки которой молодой человек демонстрировал всей компании и всем присутствующим совершенно неправдоподобный трюк: он пританцовывал, постепенно перегибаясь всем телом назад в виде вопросительного знака — и, почти достигая перевернутым лицом пола (не касаясь его руками!), зажал губами и зубами край поставленного на пол стакана, доверху наполненного вином, и начал медленно подниматься; захваченный губами-зубами стакан постепенно наклонялся и трюкач отпивал вино; где-то около метра над полом голова и шея достигли горизонтального положения (лицом вверх, естественно), стакан же стал вверх дном почти вертикально, вино все выпито — и вдруг юноша быстро выпрямился, радостно схватив рукой пустой стакан, — и получил шквал восторженных аплодисментов.

На другой стороне магистральной дороги была выстроена уже не в ущелье, а на просторе кофейня, где, конечно, радовали прекрасным черным кофе, у здания же для заманивания публики был посажен на цепь молодой медведь. Мы подошли к мишке, поговорили с ним, Таня оказалась слишком близко к зверю... Вдруг он мгновенно обхватил передними лапами ее ноги и стал как бы страстно обнимать. Мы не были готовы к такому повороту. Первая мысль: со всей силой садануть медведя кулаком по голове, чтобы его ошарашить, — но кто знает, а если он не очумеет, а озвереет? Уговоры и попытки разжать объятия ни к чему не привели. Я попытался Таню как бы вынуть вверх из объятий — но мишка держал ее крепко. Не помню, участвовал ли в этом событии хозяин кофейни и медведя, но никто из присутствовавших местных ничего не мог сделать. Просто через какое-то время мишка вдруг разжал объятия, и мы поспешили Таню быстро отвести от него. Длилось это всего несколько минут, но сколько было душевного напряжения — и каково было Тане, которая, в общем-то, заглянула в ту пропасть, из которой не всегда возвращаются на свет божий. Возможно, несколько флегматичный характер Тани спас ее от чрезмерных психологических переживаний, и медицинская реабилитация, как сейчас принято говорить, не понадобилась, но, конечно, можно представить, сколько внутренних нервных потрясений пришлось ей и потом заглушать, когда в мозгу прокручивались, как кино, те эпизоды.

А Беллу с юных лет отличала повышенная эмоциональность (внешне сдерживаемая питерским воспитанием) и жажда активной деятельности и дороги. Своеобычно и несколько парадоксально эта жажда выливалась в тягу к уединенному бродяжничеству по лесам и полям — с ружьем (совсем не женский жанр; впрочем, есть и другие колоритные примеры: ведь страстной охотницей была императрица Елизавета Петровна). Почти одновременно, начиная с лингвистической и фольклорной практик в студенческие годы, Беллу тянуло к путешествиям в отдаленные антигородские, тихие уголки нашей страны: Беломорье, Карелию, глухие и далекие от цивилизации деревни средней России, где Беллу живо интересовало общение с рыбаками, крестьянами, симпатичными старушками. В душе у нее сидели гены репортера, очеркиста, писателя — потом они обильно проявились. Почти все свои походы Белла совершала не по заданию государственных организаций, а самостоятельно, ее облик репортера и очеркиста как-то не вяжется с командировками по заданию. Невозможно ее представить и на начальственной должности.

Однако Белле совсем не безразлично было, кто руководит ею и ее ближними. Приведу один уникальный пример, мало кому известный: как Белла энергично воевала за утверждение Н.Т. Ашимбаевой директором петербургского музея Ф.М. Достоевского. Мало ей было внутримузейных соратников, она для весомости решила обратиться за поддержкой ко мне, члену ученого совета музея. Но я тогда, в первой половине 1994 года, преподавал в американском университете штата Северная Каролина (город Чапел-Хилл). Белла позвонила моей жене Софье Александровне (дальше именую ее С.А.) с просьбой как-то добыть мой голос в защиту Наташи Ашимбаевой. С.А. без колебаний была уверена в моем «за», но проблема заключалась в контакте. Тогда еще не было мобильников, телефона в моей квартире не было (ненавистник домашних телефонов, я при въезде попросил отключить имевшийся аппарат), для уличных автоматов надо было копить большую кучу четвертаков (автоматы работают с 25-центовыми монетами), звонить в Россию с кафедрального телефона я не считал приличным чаще чем раз в месяц, а С.А. и номера-то кафедрального не знала. Так что связь со мной была очень затруднена. А ответ нужно было получить как можно скорее.

С.А. быстро нашла выход. Дня через два после ее разговора с Беллой в Питер возвращалась из США Ирина Сергеевна Чистова, которая успела там и у меня в гостях побывать и везла С.А. мое письмо. По ее приезде договорились о свидании у Ирины Сергеевны чуть ли не на следующий день — на определенный час. А С.А. уже разработала четкий план. Сразу же после ее первого разговора с Беллой как будто бы должны были последовать такие действия. С.А. якобы срочно посылает мне телеграмму с просьбой немедленно откликнуться; сообщается о выборах в музее и об отъезде из Нью-Йорка в Питер И.С. Чистовой, поэтому прилагается просьба: тотчас же позвонить уезжающей и обрисовать личное отношение к выборам директора музея. Поэтому С.А., приехав к Чистовой за письмом, получит и свежий устный рассказ о мнении Б.Ф. Егорова. А Беллу С.А. попросила в час свидания обязательно находиться в музее Достоевского в кругу сотрудников, рассказать им ситуацию — и позвонить И.С. Чистовой, спросив, пришла ли в гости С.А. Ясно, С.А. пришла чуть раньше, изложила весь план хозяйке, в должном отношении которой не было никаких сомнений. Белла позвонила Чистовой в назначенное время из музея Достоевского, получила сведения о моем однозначно положительном мнении и тут же все рассказала сотрудникам. Мнения большинства были «за», и Н.Т. Ашимбаева была избрана директором (слава Богу, до сих пор успешно работает). Реально я узнал обо всем чуть позже, одобрил идею и исполнение, и мы семейно и при участии Беллы порадовались успешному завершению задумки. Так что и мой голос участвовал в избрании! Хвала и Белле, и С.А.!

В последние десятилетия Белла целиком погрузилась в художественное творчество. Главным образом — в очерки. Ее как-то не тянуло к сюжетостроению. Правда, она отдала дань и этому жанру — ее повесть «Путешествие в Кашгар» сюжетна, трагична, потрясающе пророчески перспективна: начатая в 1973 году, она предугадала будущие наши конфликты и войны. Но и здесь сюжет густо инкрустирован пейзажными и анималистскими зарисовками, краткими заметками о Валиханове и Достоевском, отрывками памяти... Нет, не к сюжетам была склонна Белла, а к сочным очеркам. И калейдоскопически отрывочным. Неожиданные перепрыгивания из одного отрывка в другой напрягают внимание и завораживают. Чего тут только нет: следуют характеристики самых разнообразных персонажей и различных местностей, вставляются и сюжетики: личные судьбы, исторические этапы; постоянен интерес Беллы к животному миру, даже интерес с мистическими оттенками (вспомним деяния крыс в повести «Боевые коты»). В обычное интеллигентское повествование виртуозно вкрапляются народные пласты речи: «Дедка этот идет по тропочке, грибы сбирает. У него уж наломан полный короб за спиной. Медведица занявши в лесе...» Беллу всегда интересует необычное, загадочное, она с удовольствием называет старинные, древнерусские по происхождению, поселки и деревни, к ним может примешаться какая-то гриновская Алоль, а имена персонажей часто вообще неизвестно откуда появились: Тоня Нема, Стампа, Аделя Грозовская, Бурбыга, Куца Барадкая...

Нарочитая отрывочность заставляет читателя домысливать переходные мостики между отдельными частями текста. В этом есть что-то общеэпохальное, двадцативечное. Подобное встречаем в живописи и музыке. Покойный коллега, москвич Г.А. Федоров (краевед, достоевсковед, музыковед), в ответ на мои сетования: не могу прочувствовать гениальность «Катерины Измайловой» Шостаковича, интересно объяснил смысл и величие оперы общей тенденцией композитора к пунктирности: он отказывается от длительной цельности мелодии, а дает лишь вершинные части.

Про художественную манеру Беллы можно сказать то же самое: это пристрастие к пунктиру! Оно сжимает текст, делает его более насыщенным, оно добавляет работы читателю — и, главное, оно предлагает автору много свободы, дает обширный выбор тем, объектов, стилей. Недаром уже на заре творческой деятельности Белла была человеком свободы...

А как бы она развернула эту свободу в наступившем веке? Увы, нам не дано предугадать...

О Белле трудно писать и думать, пользуясь формами прошедшего времени. Не совсем так, как бывает с родными, с которыми, и когда их уже нет, продолжаешь делиться чувствами и думами. С Беллой Улановской иначе: незабываемое чувство, которое у Беллиных друзей навсегда будет связано с нею, — переживание того, как она всегда искренна и естественна была с теми, к кому в тот момент (словно сейчас) обращалась, с кем говорила, кого слушала. Ее собеседниками становились охотно; легко и радостно было встречаться с нею, входить в мир ее интересов, без внутренних усилий помогать ей узнать или повидать то, что она хотела.

Помню, как в 1990 году, когда для западных славистов только открылась возможность приглашать на конференции не номенклатурные выездные команды из СССР, а по-настоящему знающих хороших коллег, с которыми хотелось делиться мыслями и идеями, я поспешила получить для Беллы приглашение на международный конгресс в Харрогейте (Англия). Я подала в организационный комитет заявку на ее выступление в секции «Дочери и падчерицы Русской революции». Такую заявку приняли, и Белла впервые в жизни выехала за границу. Она привезла в качестве доклада эссе «Добровольное отшельничество. Жизнь одинокой старухи в заброшенной деревне». Подобные материалы тогда только-только начинали входить в научный обиход у историков культуры и литературы, и им было вскоре присвоено жанровое определение «устные истории» («oral histories»). В этом комментированном очерке рассказывалось о жизни одинокой старухи, которая сумела избежать насильственного зачисления в колхоз. В наказание за упрямство к ее выселкам не провели ни радио, ни электричества, оставили не только без теленовостей, но даже без сведений о том, какой же день, месяц или год на дворе. Она осталась в старости без социальной помощи и уцелела в своей избе как какой-то реликт природы, кормя себя своими руками.

С докладом, сопровождавшимся магнитофонной записью старухиных бесед, Белла уложилась в жесткий двадцатиминутный регламент. И надо было видеть, как слушали ее, какие вопросы на нее посыпались, — а главное, как естественно, словно зная заранее, что именно об этом ее и спросят, Белла полистала свой путевой дневничок, и за словами: «Да, да, конечно, вот тут она (эта старуха) еще так сказала, а в народе вообще считают, что...» — последовало интереснейшее толкование забытого поверья.

В перерывах между секциями участники конференции задавали Белле много вопросов. Я услышала, как преподавательница Колумбийского университета Марина Летковская говорила ей: «А дядя Володя...» — речь шла о Набокове, родственнике Летковских. Белла побывала в разрушенном имении Набоковых в Выре еще в 1970 году, разглядела вокруг развалин следы разбивки старого сада и даже сорвала несколько маргариток с куртины. Разумеется, Летковская восприняла встречу с Беллой как радостный сюрприз.

По окончании конференции Белла приехала к друзьям в Лондон. Она попросила свою давнюю приятельницу, сотрудницу русской службы Би-би-си Наталью Рубинштейн, устроить для нее поездку на какую-нибудь пригородную ферму. И ведь сумела же она, не зная ни слова по-английски, расположить к себе хозяина так, что он каким-то понятным для нее образом рассказал ей о дойке коров, кормах, выгонах и жирности молока!

По возвращении в Лондон она записала для программы русской службы Би-би-си чтение повести «Путешествие в Кашгар», которое затем частями транслировалось в течение нескольких дней.

Я познакомилась с Беллой Улановской позже тех, кто составлял тесный дружеский круг, в который потом вошла и я. Все они, члены студенческих семинаров Д.Е. Максимова и Б.Ф. Егорова, дружили с университетских лет, а я впервые встретилась с ними в 1969 году, в «несуществовавшем» тогда еще музее Достоевского. Музей был лишь в замысле, а дом на углу Кузнечного переулка и улицы Достоевского ремонтировался и имел полуразрушенный вид. Так называемого «научного отдела» не было тем более, а директор этого престранного учреждения, Борис Варфоломеевич Федоренко, беседовал с будущими сотрудниками на лестничной площадке Ленинградского управления культуры, где мы (Н. Ашимбаева, Белла и я) по очереди присаживались на один и тот же стул, «согревая сиденье друг для друга», как шутят в таких случаях американцы.

За Беллой в музей потянулся целый шлейф необычного: воспоминания о поездках на Север и встречах с Юрием Казаковым, автором «Голубого и зеленого»; рассказы о метростроевцах (до музея Белла служила в редакции газеты ленинградского метрополитена и спускалась в подземные шахты); о работе в Великолукском областном архиве, где она раскопала дела гимназии, в которой служил Федор Сологуб, и затем на основе найденных уникальных материалов опубликовала статью о прототипах «Мелкого беса», когда Сологубом еще никто серьезно не занимался. Эта студенческая работа получила высокую оценку Д.Е. Максимова и прочно вошла в научный оборот.

Как давно не седлала я своего голубого «Урала»!

Да и нет его уже давно.

Кончил он свою жизнь на балконе одной моей знакомой. Долго я ходила мимо, глядя, как ржавеет мой друг, на котором так никто больше и не ездил.

А было Время! Времена...

Когда-то существовали в паре два неразлучных велосипеда: синяя «Кама» и голубой мой «Урал». Много накатано было километров на его колесном счетчике.

Даже в Крыму мы однажды побывали с ним — в Бахчисарае, на Восточной ул., 11, найдя приют у знаменитой художницы, ученицы Богаевского — Елены Варнавовны Нагаевской, где я дней десять пережидала непогоду, ночуя под картинами Куприна и Богаевского среди медной татарской старинной посуды.

А дождь все лил и лил и плескал двумя фонтанчиками из-под колес велосипеда, а по сторонам шоссе колосилась мокрая крымская обильная сирень.

На подъеме к Старому Крыму я попала в стаю легковых велоспортсменов, и они толкали меня в гору поочередно, узнав, что я «пилю» на дорожнике от Бахчисарая. Одолев подъем, мы простились, и они, красиво развернувшись, понеслись обратно.

Помнит мой «голубой» и накатанную дорогу во Всеволожское в гости к Белле Улановской.

В конце 60-х меня однажды пригласил на работу в свой еще не законченный музей Б.В. Федоренко — на должность ночного сторожа, и я, будучи «свободным художником», это предложение приняла. К тому же мне хотелось пополнить свои немногие знания о Достоевском.

В штате было всего три человека — три молодые особы, закончившие университет, филологи, избравшие темой своей творчество Достоевского, который тогда еще не пропагандировался, а здание будущего музея находилось в состоянии кап. ремонта.

Скоро я познакомилась со всеми тремя, а особенно с Беллой, в которой меня пленили ее богатый творческий потенциал и талант неутомимой рассказчицы, увлекшей меня темой Достоевского и Блока и пополнявшей мои литературные познания.

По ночам я читала хроники писателя, и мой интерес к нему все возрастал.

Так мы познакомились с Беллой и скоро подружились.

Сейчас, читая книгу Беллы, я как-то заново знакомлюсь с автором — таким умным, мощным и целеустремленным, которого в свое время не распознала в веселой, остроумной и легкой Белле при наших хождениях зимой и летом по полям и лесам.

А глубокой ночью я часто возвращалась домой в центр на своем велосипеде через Ржевку, полная впечатлений.

Помню и собак Беллы — сеттеров Тайпи и «перепороженную» трехцветную Зорьку, которая держала всех под страхом, стоило сделать при ней резкое движение. А мне она однажды вдруг взгромоздилась на колени, выказав особое расположение.

Помню белых куропаток зимой на снегу и знаменитую погребную «Берендеевку».

Не раз я оставалась ночевать в гостях и проводить ночи без сна в разговорах, никогда с Беллой не уставая.

Однажды Беллу ударила молния — редкий случай, — оставившая на память свою метку.

Иногда Белла бывала и у меня в городе, и я делилась с нею своими откровениями.

Однажды я достала из ящика старые лиловые бусы, желая их подарить, зная, что Белла любит украшения.

Белла деликатно отказалась, но я настаивала — ну надень! Посиди в них, пока я читаю!

Она уступила, но через несколько минут с криком «ой!» сбросила с себя эти бусы, сказав, что обожглась ими. И точно: бусы были раскалены, как огнем. Что за чудо! Почему? Я их много раз примеряла на себя совершенно без последствий. Вероятно, была в Белле некая потенциальная энергия, которая мне оказалась неведомой. Хотя чудес уже было полно вокруг музея Достоевского, а камушки оказались аметистами.

Потом я навещала Беллу, уже работавшую в каком-то учреждении на территории Капеллы, и мы часто вспоминали Нину Перлину, которая уже давно была в Америке. И вдруг на старой железной лестнице, которая вела наверх в ее отдел, я разглядела клеймо «providence» — как привет от Нины.

А лягушек, о которых я написала в своем стихе, мы наблюдали вместе с Беллой в одной Всеволожской «кринице».

Дорога во Всеволожскую теперь для меня кончилась.

Началась новая Белла Улановская в ее читаемой мною залпом живой книге. О путешествии в Кашгар и о Ч. Валиханове я знала еще раньше, и Белла мне читала иногда отрывки...

А Урал, на котором она родилась, мне тоже знаком и дорог. Я провела там четыре долгих военных года в интернате, в селе Еманжелинка недалеко от Троицка, вблизи Копейска.

У меня немного знакомых в Питере. Так получилось. Я редкий гость там. И вот, ныне столь же нечасто навещая величественный город, посещая вполне обычные места заселения, точки общественного питания, художественные мероприятия, почти обо всех моих знакомцах уже вспоминаю (приходится вспоминать) в прошедшем времени. Хотя что значит — в прошедшем? Курехин, Кривулин, Новиков... И вот Белла Улановская.

Ярче всего запоминается как раз первая встреча. Знакомство.

В 1975 году вместе с известным московским филологом Сергеем Георгиевичем Бочаровым добрался я до Питера. Тогда, понятно, Ленинграда. Сергей Георгиевич отправился на Неву по каким-то своим вполне определенным профессионально-филологическим делам (то ли конференция какая, то ли сообщение в узком кругу коллег?), а я увязался с ним просто так, за компанию.

По прибытии прямо с поезда ранненьким утром направились мы в музей Достоевского. Небезызвестное место во всех отношениях. Причастный литературным перипетиям доперестроечного времени поймет меня.

Бочаров в музее сразу принялся отправлять свои филологические дела, оставив меня в неком полуприемном-полуофисном помещении. Просторная зала старинного дома, не поделенная на множество трудовых отсеков, как это водится ныне, да и водилось прежде в обычных бюрократических заведениях. За одним из столов сидела девушка, временным заботам которой я и был поручен. Впрочем, заботы не ахти какие. Она была молода, смугла, с огромными выразительными глазами (что поделаешь, по-иному выразиться не умею). Она запоминалась. Была весьма сдержанна, но улыбчива. Ну, девушка — и девушка. Со мной все понятно: Москва, столица, поэзия, искусство — неоткровенное высокомерие плюс нереализованные амбиции. Она же мягка и чуть-чуть по-кошачьи уклончива. Впрочем, возможно, все это мне просто причудилось.

Представились. Моего имени она, естественно, не слыхала, так как по тому времени знаком я был только с людьми художественной питерской (ленинградской) тусовки. Кое-кому, соответственно, и был там известен. Ее звали Беллой. Белла Улановская. Она недавно прочитала в музее доклад о творчестве обэриутов. Это было удивительно. Впрочем, я, в отличие от питерских людей, посвященных в их тексты и знакомых с немногими наследниками их архивов и традиции, кроме имен, каких-то немногих текстов и интригующих биографических сведений, не ведал о них, практически, ничего. Она дала мне свой доклад и куда-то отлучилась. Это была, пожалуй, более-менее первая моя внушительная информация об обэриутах. Стыдно сказать, но именно так.

Вечером того же дня на чтении Елены Шварц (о котором меня известила тоже Белла), в какой-то незапомнившейся квартире я снова встретил ее. Она опять тихо улыбалась и тихо говорила. Из-за шума и моей некоторой туговатости на ухо я не расслышал ничего из ее слов, но только ласковую интонацию. На том и расстались.

Потом во время помянутых нечастых посещений Питера я встречал ее, такую же тихую и улыбчивую, поклонницу поэтических звезд андеграунда. Не знаю, может, это только мое впечатление невнимательного быстрого посетителя питерских литературных мероприятий. Но такой она мне запомнилась.

И вот уже в начале новейших времен я вдруг узнаю, что она пишет. Она писательница. Прозаик. Она издалась. Она презентовала мне свою книгу. Я уезжаю к себе в Москву, читаю и поражаюсь. Написано просто и убедительно. Оказывается, я в своих как бы реальных общениях имел дело совсем с другим человеком.

Я читаю, и удивлению нет предела. Передо мной проза бывалого и уверенного человека. Я всегда несколько тушевался перед людьми сурового природного быта и обихода. И вот тебе — на! Скромная девушка (то есть, в моем представлении, скромная и ни на что не претендующая) — охотница, наездница, повелительница свирепых собак и стрелок убегающей дичи. Ее улыбка и вкрадчивые манеры наполнились для меня совсем иным содержанием

Потом при встречах я уж и не знал, как себя вести. Для простоты старался держать прежнюю марку. Она охотно соглашалась на это. Я украдкой взглядывал на нее. Один раз встретил ее одетую эдакой амазонкой. Или мне уже все причудилось.

Ну да, причудилось. Она же не Надежда Дурова, чтобы прогуливаться в общественных местах обряженной эдаким специфическим образом. Причудилось. Я старался найти другой пример русской Амазонки во всей истории нашей литературы. И не смог. Она оказалась единственной. Для меня, во всяком случае.

1. то было на Вантаанкоски

шел дождик из дымных туч

Впервые мы встретились с Беллой в коридоре редакции журнала «Аврора». Мне ее представили не то Ирина Муравьева, не то Елена Невзглядова, мои друзья и коллеги, которые с Беллой были знакомы уже давно. Ей хотелось получить командировочное удостоверение для поездки на Псковщину. Задания обычно давал отдел публицистики, которым я в ту пору заведовала.

Незнакомка была прелестна. Милая и, казалось, застенчивая, красиво одетая, впивающаяся взглядом в собеседника, она не пыталась объяснить, зачем она едет и о чем хочет написать. А я и не настаивала на этом, потому что была знакома с ее повестью «Альбиносы», напечатанной в сборнике «Круг». Мое впечатление от этой вещи было так свежо, что я принялась нахваливать автора. Белла, естественно, молчала, но взгляд ее говорил о многом — о внутренней силе, искренности и открытости. Отчего так волнует открытость? Я поддалась ее обаянию. Мы выписали не только командировку, но и временное удостоверение: понятно, что пустяковые деньги ей были и не нужны, нужна была «бумажка», свидетельство, что она представляет всесоюзный журнал.

Дома я в тот же вечер стала перечитывать «Альбиносов». Так просто течет бесхитростный рассказ о том, о сем, а на самом деле в плотном тексте постоянно происходят какие-то маленькие открытия. На что похожи стихи, а на что проза; всего-то одна строка об Ахматовой, о Блоке, о душе, о Боге — зато какая строка, и как удивительно соседствует слово со словом... Деревенский дом и деревенская природа и вдруг — психушка, в которой «скорбь униженно просит помощи» и рядом с которой так неуместен «парадный город»... И еще раз будет этот город с его гениями и с его подвалами, с его реальными улицами и торговцами у ограды Владимирской церкви; с его школами, подругами, книгами и первым житейским опытом. Сколько подробностей быта! Сколько философских изюминок, разбросанных, кажется, наугад!

Манера письма Беллы Улановской ни на что не похожа. Читатель оказывается перед загадкой: как она это делает? Но не торопитесь искать ключ к разгадке. Она сама нам себя объяснит.

«Осенний паучок. Однако главное вычленялось — вот оно вытягивалось из жирного паучьего брюшка, вот выкатывалось прозрачной невнятицей, и она застывала, продолжаясь, а как известно, то, что превращается из мягкого само из себя в определенное, быстро густеющее, — потом застывает, делается, несмотря на тонкость, — жестким, вычленяется в свою форму — и вот оно нечто, определенность, давность. Пробежим снова по всем этим тонким ходам и жемчужным переходам, перечитаем путаную прочность».

Вот альпинист преодолевает скалу вблизи Сердоликовой бухты... «Неплохо добиться такой красоты и легкости в своих упражнениях», — строго обращается к себе автор. «Какая кружевница!» — думаю я об этой писательнице, которая уже достигла «красоты и легкости» в своем мастерстве.

Осенью 1994 года, а именно 19 октября, я купила красную розу и отправилась по приглашению Беллы в Царское Село: ей вручали Лицейскую премию в небольшой, но изысканной компании с Александром Володиным, Романом Виктюком, Глебом Богомоловым. В этот же вечер она подарила мне книгу «Осенний поход лягушек» с дорогой для меня надписью.

Между тем редакционное начальство уже не один раз напоминало: «Когда будет материал Улановской?» Начальство не любило, когда командировки оказывались пустыми. Я выкручивалась, защищая Беллу, но, честно скажу, и сама ждала с нетерпением ее «Записок» или «Заметок», в чем она была мастером. Я мечтала о том, что ее имя украсит журнальные страницы. Но Белла не приходила.

«Открытие» случилось, когда я стала читать книгу «Осенний поход лягушек». Рассказ «Коврик» начинался так: «Дмитрий Болабоня, торчиловский пастушок, который каждое лето пасет колхозное стадо, нисколько не растерялся, когда его вызвали с уроков и сказали, что в учительской его ждет корреспондент всесоюзного журнала». Я вскочила со стула от счастья. Пригодилось Белле наше «удостоверение»! Рассказ «Коврик» замечательный. Так подружиться с десятилетним мальчиком и разговорить его может только очень хороший человек, а никакой не «корреспондент», который и сам-то «оробел», «потому что, согласитесь, непривычно сидеть в чужой учительской, когда незнакомые учителя проверяют тетради...». Белла несколько раз приедет в деревню Торчилово, чтобы записать в блокнот и на магнитофон «интервью на опушке», чтобы сохранить подробности деревенской жизни и живую речь пастушка: «Когда я приезжаю в поле, другой раз ремонтирую седло, если что-нибудь сломавши, или учу коня, но он ни черта не слушается, он какой-то как придурок».

«Очерковую скороговорку» и «журналистское похлопывание по плечу» Белла Улановская не любила. Она любила красоту, свободу, живую жизнь и живое слово. Она не без оснований подозревала, что в журнале ее могут обкорнать. В самом деле, а вдруг потребуют, чтобы ее пастушок Дима Болабоня во что бы то ни стало был пионером... А она и не подумала спросить его об этом. Для нее куда важнее было узнать, как он делает кнут («Я как щольну своим кнутом!»): «Признаться, я не очень поняла, как он сплетен и что за комбайн такой, приводные ремни которого разве что годятся на кнуты».

Бог с ним, с журналом. Она вольно предалась бумаге. Ее вольное письмо бесконечно прекрасно. Алоль, Пустошка, Опочка — места, которые авроровским журналистам были знакомы, расцвели в рассказах Беллы всеми цветами радуги. Природа, местные начальники, старухи, дети, охотники, звери изображены со знанием дела и с любовью и еще с таким пониманием основ жизни, которое свойственно зрелому, внутренне сильному и образованному человеку.

Я знала Беллу Улановскую не так глубоко и подробно, как хотелось бы. И все же мне посчастливилось быть у нее дома на Пушкинской — она его описала в повести «Боевые коты». Я угощалась за ее столом роскошным грибным супом и разными другими вкусностями, видела заваленное бумагами ее рабочее место, упивалась атмосферой того художественного беспорядка, который люблю в жилищах «творцов», а попутно задавала вопросы.

— Вы ссылаетесь на то, что стихи сравнивают со скульптурой, а прозу — с архитектурой: «Если правда насчет архитектуры — то сколько равномерно распределенных усилий нужно, это не то, что слепить зайчика из пластилина». Ваши слова. Значит, труд прозаика мучителен?

— Лепить ничего не надо, — отвечала она. — Все уже существует. Важно увидеть. И тогда не только зайчик, а даже волк выйдет тебе навстречу и поздравит с днем рождения.

В поэзии существует теснота стихового ряда, отдельные смыслы и образы сопрягаются в единое целое на малом пространстве. Такой тесноты, концентрации я стараюсь достичь в прозе.

Сказать, что снег белый — значит ничего не сказать. А что дальше? Для меня главное — а что дальше... Как передать красоту ослепительного зимнего дня и в то же время трагедию запустения и заброшенности этих мест Центральной России. Для этого надо оказаться где-нибудь за опустевшей деревней Гадомля, где расстилается поле неубранного, ушедшего под снег льна, где бродят волки...

— В повести «Осенний поход лягушек» пронзительны эти картины уничтожения деревень, истребления природы, а природа — внутри ваших героев, внутри вас самой, это не обрамление прозы «пейзажем», а что-то совсем другое. Я люблю кусок о жаворонках. Если бы вы были описателем живого мира, то что бы вам стоило описать жаворонка? Но вы ничего не описываете. Вы одушевляете собственную мысль. Кружение жаворонка, его полет ввысь и падение в «прошлогодний сор» выражают изменчивость в мире чувств — тут и негодование, и боль, и любовь.

— Мне кажется, что метафора жаворонка с его стремлением ввысь и последующей потерей высоты имеет смысл не только изменчивости, но и совместимости этих чувств.

— Остроту этой мысли, — продолжаю я, — подчеркивает колымский лагерный эпизод. Делать вид, что мир безмятежен, нельзя. «Да, да, жаворонки. Значит, как ни в чем не бывало. А как же живой мертвец», — спрашиваете вы, рассказав колымскую историю, и следующий абзац обращаете прямо к себе: «Как можно писать по-прежнему, делать вид, что всего этого нет. Сбежать в свою какую-нибудь местность и литературно ее обживать и отапливать...»

Нет, это не по ней. Она вплетает в льняное кружево (лен — тоже ее тема как в буквальном, так и в метафорическом смысле слова) своего повествования все, все. Все — и то, что видит глаз и слышит ухо, и то, что волнует, радует, убивает, и то, что из книг и университетов, и то, что из собственного опыта жизни и опыта сочинительства... Тонкий филолог, разнообразно одаренный человек, она входила в жилища деревенских старух и становилась для них родной. Они говорили ей «доча» и ждали приезда в следующий раз: «Я весной огород копаю, а самолет летит потихонечку, а я гляжу, не там ли корреспондент, не меня смотрит» — так говорила на прощанье баба Нюша, судьбу которой на нескольких страницах Белла Улановская раскрыла с философской и художественной глубиной полноценного романа.

«И сделалась мне печаль уйти от людей», — так объясняет баба Нюша свое сорокалетнее отшельничество. Беллу Улановскую поражает духовная сила ее героини, которая как бы взяла на себя «скорбь народа о собственном бессилии и озверении». Она жертвует собой «ради высшей правды» и понимает эту жертву как «указание, печальную ей весть свыше». Подробно, как всегда, с выразительными деталями Улановская показывает жизнь одинокой старухи в отшельничестве — ее избу, поле, лес, разговоры с котом, волком, лосем, самоваром: «Ну что так долго, пес! Вздумал пар иттить!»

Несмотря на чистоту и богатство языка, на стройность словесного ряда, в текстах Беллы попадаются, на первый взгляд, некие странности, как бы логические разрывы в содержательном плане...

— Как вы сами оцениваете свою «путаную прочность»? — спросила я.

— Вглядитесь в ту же самую осеннюю паутину. Она сделана по своим законам. Прочность, строгость, четкость, закономерность, красота. Она может показаться путаной, потому что там много ходов, между ними воздух, а не разрывы, зияния и пробелы.

— «Альбиносы» — первая ваша вещь; она первой была переведена на французский и английский языки. Она наиболее фрагментарна. Как вы определяете идею повести? Почему она так называется?

— «Альбиносы» — это метафора стойкости. Я видела в усадьбе Набокова одичавшие, обесцветившиеся маргаритки, и это навело меня на мысль о неистребимости, об устойчивости культуры. И даже шире — об устойчивости жизни. Возможно, о моем поколении: пусть хилое, бледное, но оно выжило, сохранилось, сохранило и культуру.

Сравнительно недавно мне попалась на глаза книга путешествий Николая Ивановича Вавилова. Оказывается, Кашгар (северо-западный район Китая) был предметом его исследований. Изучая растительность, Вавилов встретился со странным явлением в окраске известных культурных растений. Морковь там бледная, почти белая, а привычные голубые цветы льна совсем белые. Растения потеряли связь со своими сородичами (Кашгар находится за высокими хребтами) и стали обесцвечиваться. Итак, моя метафора альбиносов, оказывается, построена в соответствии с научной гипотезой.

В мае 1995 года Белла Улановская участвовала в фестивале «Женщины России в искусстве» (он проходил в Лондоне). Оттуда она привезла толстый том «Антология русских писательниц. 1772–1992 годы». Издание Оксфордского университета. Рядом с переводами близкой нам классики Тэффи, Ахматовой, Цветаевой перевод повести Беллы Улановской «Путешествие в Кашгар», на русском языке впервые напечатанной в парижском журнале «Синтаксис» и чуть позже в журнале «Нева».

Повесть эта стала настоящим открытием нового имени в мировой и отечественной литературе. Чем больше проходит времени, тем яснее видится высочайшая планка писательского дарования Беллы Улановской, но не только это: удивительно точен нравственный и гражданский счет, который автор предъявляет времени, обществу, себе. Цитирую из ее прозы:

«Бывает, все, что написано женской рукой, возьмут и сравнят, например, с вышиванием гладью.

Я тоже занялась традиционно женским делом, почему бы и нет, работой со льном.

Вот какая нить пойдет в повествовательную ткань, самая древняя и прочная, годная для облачения египетских царей и парусов открытия Америки. Если уж распускать паруса, то важно иметь под рукой благородную льняную парусину. Что может быть лучше льняных парусов для странствия по морю народной жизни».

Все написанное женской рукой Беллы Улановской благородно и прочно. Нить ее повествовательной ткани — золотая, серебряная, льняная — не обрывается на пути к правде и вовлекает в такой водоворот жизни, из которого волей-неволей выходишь другим. Это Белла передает нам свою мечту о лучшей доле для людей — всегда: пишет ли она трагическую историю военной переводчицы Татьяны Левиной, слышит ли пульсирующую мощь природной жизни или с пародийной усмешкой рвет на части мертвые схемы назначенной человеку судьбы.

— Толкование авторского замысла — дело тонкое, — говорю я Белле в конце нашей беседы.

А про себя думаю, что вместо толкования надо бы читать «Путешествие в Кашгар» по радио. Какая школа литературного вкуса! И продолжаю:

— О вас интересно пишут зарубежные, московские критики, реже — питерские. Я — не критик. Я — поклонница вашего таланта. Я иду вослед вашим героям и вашим притчам, блуждаю в лабиринтах вашей подземки (глубоко!), открываю смысл внезапных переходов, застреваю на деревенских дорогах и охотничьих тропах, греюсь на апрельском солнце, вхожу в крестьянские избы, слушаю людские исповеди, дышу воздухом свободы в ее всеобъемлющем и художественном смысле...

И все больше доверяю жизни, такой, какая она есть, и эту веру в ее устойчивость внушаете мне вы, философ и филолог, путешественник и охотник, загадочный хороший человек.

...Перечитаем путаную прочность.

«Юго-восточный ветер течет над лесом, над полем, над рекой, переливается на солнце жемчужная нить, качается на ее конце невесомый паучок».

Имя Белла для преподавателя русской литературы, тем более зарубежного, созвучно имени молодой черкешенки из романа «Герой нашего времени» и сразу же вызывает в его памяти образ дикой красавицы. Эта необычная, в чем-то экстравагантная женственность лермонтовской героини невольно вспомнилась мне при нашем знакомстве с Беллой Улановской. Когда я впервые услышала про Беллу, у меня, естественно, не могло возникнуть таких ассоциаций, я это поняла позже, при нашей запоздалой и единственной встрече.

Дело в том, что ее настоящее имя было Изабелла. Имя, которое мы в первую очередь свяжем не с непринужденностью и волей юга, а с высокими готическими окнами. Я услышала его от Вити Кривулина. Он говорил о талантливом писателе ленинградского литературного андеграунда. Изабелла, в отличие от лермонтовской черкешенки, за которой охотился герой романа, сама была охотником. Витя говорил о писательнице, которая носит ружье через плечо и бродит по дремучим северным лесам, уходит далеко за пределы обжитых земель, туда, где нет ни дорог, ни тропинок. Выходит к беломорским берегам и даже ночует в рыбацких челнах. «Хочешь, познакомлю?» — спросил Витя. «Лучше в другой раз», — ответил во мне трусливый зверек.

Однако в той куче разных бумаг, поэзии и прозы, которую Витя давал мне читать, оказалась и повесть Беллы — «Путешествие в Кашгар». Не могу сказать, что я тогда, в еле прочитываемых буквах третьей или четвертой копии самиздатской печати, сумела оценить глубину этой необыкновенной повести. Мой разум, убаюканный модными тогда на Западе идеями и лишенный настоящего жизненного опыта, не мог сразу распознать этот шедевр антивоенной прозы, может быть, одно из лучших произведений, когда-либо написанных на эту тему. Все же я поняла, что вещь интересная, что ее следует запомнить и обязательно еще раз внимательно прочесть.

Но для повторного чтения в то время было мало возможностей. Особенно если возьмешь книгу или рукопись у Вити — вернешь, а в другой раз не получишь: они у него не задерживались.

Как-то перед отъездом, позвонив Вите и спросив, не хранится ли еще у него та повесть о Кашгаре, я получила положительный ответ: да, конечно, она у меня на столе. Когда я пришла, на его столе, как всегда, лежали бумаги и книги. Стали искать «Путешествие» Беллы. На столе его, естественно, не было. Витя полез в ящик и в шкаф. Не нашел. Потом он откуда-то вытащил необработанный ахат. «Вот что я для тебя нашел», — сказал он. Я онемела и настаивать на дальнейших поисках «Путешествия» не стала.

Витя тогда произнес пророческую фразу: вот сломаем эту стенку (т. е. перегородку, разделявшую на две части его большую красивую комнату), и найдутся все пропавшие рукописи.

Но лично мне «Путешествие в Кашгар» искать не пришлось. Оно само вернулось ко мне — и каким образом! Это было осенью 1991 года, в разгар югославской войны. Два месяца, опустив руки по швам, мы смотрели, как «наша армия» штурмовала классический город на берегу Дуная — Вуковар. Все разрушили: соборы, дома, детские сады, больницы. Камня на камне не оставили. Моя соседка, беженка, потом, когда открыли дорогу, поехала посмотреть на отчий дом и сошла с ума. Вуковар заплатил за независимость Хорватии. Надвигалась война в Боснии, обещавшая «пир» более длительный и гораздо более кровавый.

В Белград приехал всемирно известный Жак Деррида — попытаться словом предотвратить то, что уже было неминуемо. Он выступал с лекцией перед переполненным залом Университета имени Ильи Коларца. Цитируя Йана Паточку, философ старался выбраться из лабиринта кодов собственных мыслей и сказать как можно проще: нет, милые, не надо войны, я, может быть, такой же, как и вы, ваш родственник даже, но, пожалуйста, не надо войны. Публика молчала. Да и какие могли быть вопросы. Ясно было, что вот сейчас она разразится.

И вот тут мне вспомнилось «Путешествие в Кашгар» Беллы Улановской. Внезапным кинокадром выплыл из моей памяти образ — «выгоревшая земля», на которой ничего не может расти и только иногда можно увидеть «странные грибы — прикопченные шляпки на тонких цепких ножках», выросшие в местах «гибельных»... «черненькие несъедобные грибы».

В героине этого рассказа Тане Левиной — я узнала саму себя. Кругом были знакомые лица и до последнего кресла знакомый зал, но мне казалось, что и я, так же как и Таня, заблудилась в далеком китайском тростнике... тростнике собственных заблуждений.

Мы обе, Таня и я, стали пленницами монструозных идеологий, на которых разжирели и до сих пор жиреют хозяева мира сего. Хотя и «ловили» нас по-разному. Таня родилась при Сталине, ее родителей, возможно, арестовали, она стала интеллигентной, образованной девушкой, а идеалом ее жизни была Зоя Космодемьянская. Может быть, я и считала тогда, что югославский вариант Зои, партизанка Славица, — миф, созданный для широких народных масс, но попала в другую ловушку — ловушку пацифизма, пропагандируемого титоизмом.

О, я верила в «историческое нет» Сталину и в то, что молодежь наша свободная, может ездить по всему миру, что презирает империализм и вообще стоит за «мирное сосуществование» между всеми странами. Но кто мог предполагать, что это поколение, в поношенных джинсах, жующее американскую жвачку, станет таким кровожадным. Нет, им никто не говорил, что будет война. «Живите так, как будто войны никогда не будет!» — был девиз режима Тито. И жили, вроде бы не расслышав второй строчки того же девиза: «Но готовьтесь, как если бы она была завтра». И в какой-то момент, как по команде, хором закричали: «Дайте нам оружие!» И вот в этом кричащем хоре мои иллюзии рухнули, как рухнули они и у Тани Левиной, оказавшейся со своим ненужным подвигом среди чужих лиц.

И мне, как и Тане, во «враждебной толпе» был нужен чей-то одобряющий взгляд. Белла сумела понять глубину этого ощущения. Слиться с душой своего героя и через время и пространство добраться до внутреннего чувства читателя.

Мне нравится лаконичное определение Кириллом Бутыриным прозы Беллы как «очень точной», но я бы добавила к этому, что это еще и очень нужная проза. И здесь ей ближе других — Достоевский. Белла «по-достоевскому» очерчивает «ареал» той гнетущей внутренней и внешней необходимости, из которого в определенные моменты жизни «некуда идти» и которое так тесно связано с городом Петербургом. (В этом ей близок еще и Сологуб.) Совершенно неповторимое достоинство ее письма (что для меня было истинным откровением) — это ее удивительная способность найти выход из этого «царства необходимости», выразившаяся не только в том, что она пишет, но и как она пишет.

Как истинная Артемида, она выводит читателя из паутинных сетей городского пейзажа, ведет дальше — за деревню, в те места, которые оказываются вне досягаемости административной руки государства, в захолустные места, где проходит жизнь настоящих носителей свободы. И еще дальше, за черту человеческого — к звериному, заставляя читателя ощутить присутствие медведя, заглянуть в волчьи глаза.

И не только в описательном, но и в лексическом и синтаксическом смысле Белла стремится вывести нас за пределы земных ограничений. Как в лесную глушь, российскую глубинку, Белла проникает в толщу русского языка, чтобы достать оттуда слово не надуманное, а точное и подходящее. И ритм ее прозы, непринужденный и не обусловленный чем-то заданным, вполне соответствует ее дыханию и внутреннему переживанию.

У Беллы почти не существует границы между ее жизнью и писанием. То, что осталось недописанным в книгах, пережито в жизни, и что недопережито в жизни, дописано в книгах. Это понимали многие из тех, кто писал о Белле. Она умела своих собеседников делать героями и «соавторами» своих рассказов, написанных после случайных и неслучайных встреч. Может быть, это она восприняла у символистов, которыми она занималась в семинаре проф. Д. Максимова. Но скорей всего, это было в самой ее натуре, можно ли такому научиться?

Сергей Стратановский правильно сказал, что Белла была создана для жизни. Она умела жить и радоваться и переносить свою радость на каждого переступившего через порог ее дома. Но самое главное — Белла умела пробудить в вас переживание «ослепительного мига», когда преодолеваешь реальную весомость мира.

С Беллой Улановской, которую друзья-приятели звали просто Белкой, я познакомилась в середине шестидесятых на блоковском семинаре Дмитрия Евгеньевича Максимова. Она занималась «Мелким бесом» Ф. Сологуба, я — творчеством блоковского друга С. Соловьева. Белке была свойственна детская манера речи, напоминавшая часто звучавшую тогда по радио и с эстрады речь Рины Зеленой. Короткие отрывистые предложения вначале казались почти бессвязными, но потом, как мазки пуантилиста, складывались в цельную картину. Из деталей вырисовывался сюжет, подчас ассоциативно связанный с главной темой, но всегда не шаблонный, свой. Такая манера устной речи сохранилась у Белки на всю жизнь. Летом 2001 года в редакции журнала «Звезда» отмечали годовщину со дня смерти моего мужа Лёни Черткова. Белка в своем выступлении вспоминала, как мы с Лёней приехали к ней в гости во Всеволожск на день рождения: все захотели пойти гулять в лес, а Лёня в парк — и подчеркнула, что этим он отличался от других. Потом обратилась к правозащитнику Борису Пустынцеву, Лёниному сосидельцу, с просьбой подтвердить Лёнин рассказ о том, что у них в зоне один зэк играл на пиле.

Первый рассказ Белки, который я прочла в машинописи, был про поросенка, которого купил школьник, сын богемной мамаши, для того чтобы в доме воцарился порядок, — ведь четвероногую тварь нужно регулярно кормить. Такой перевернутый конфликт поколений мне понравился. Потом, тоже в студенческие, прочла ее рассказ «Бери быка за рога», не вошедший в книги. По словам автора, основой сюжета послужила ее поездка в Переделкино к Юрию Казакову. Этого писателя она считала своим учителем. Помню пассаж о дождевых червях, перемещения которых наблюдает герой. Я сказала, что, поскольку действие происходит на темной улице, рассмотреть жизнь червей герой не может. Белка возразила — если герой стоит у тумбы с фонарем, он может видеть извивающихся в разрытой земле червей. Мы поспорили, и, хотя каждый остался при своем мнении. Белке понравился такой подход к ее прозе. Другие читатели, по ее словам, интересовались исключительно тем, как все было на самом деле. Разговор происходил в Тарту на одной из студенческих конференций. После конференции был устроен первый в нашей жизни студенческий бал-маскарад. Маскарадных костюмов у нас, естественно, не было. Белка закрутила из шарфа тюрбан, из-под которого выбивались черные кудри, нарисовала усы карандашом для подводки глаз и нацепила на ухо клипсу-кольцо. Я пожертвовала ажурными колготками, отрезанный фрагмент которых натянула на голову. Такой парочкой мы чинно прогуливались по залу. Потом Белка подошла к компании местных студенток, сидевших в ожидании кавалеров у стенки, сделала глубокий реверанс и громко пригласила одну из них на ночь. Девушка смутилась и сказала, что даже на маскараде не все позволено.

Вместе мы ездили и на первую нашу «взрослую» конференцию в Коломну, а потом в Москве сходили, правда днем, в любимый символистами ресторан «Метрополь», где ели куропаток с брусничным вареньем по вполне приемлемым для наших скудных средств ценам.

Белкиных родителей я знала мало. Несколько раз встречала только ее отца — преподавателя сельскохозяйственного техникума во Всеволожске. Он изготовлял изумительное домашнее вино из ягод и фруктов, питое нами в изрядных количествах. О дочке родители очень заботились. Когда она вышла замуж за поэта-студента Леву Васильева, родители купили молодоженам отдельную двухкомнатную квартиру в новом районе. Мы с мужем нередко приезжали к ним в гости. Жизнь протекала в одной комнате, другая так и не была освоена, но когда Лёня спросил, не хочет ли Белка перебраться в центр, она покачала головой и сказала: «Ну да, где еще такое будет». Кажется, в этой квартире Белка, опасаясь обыска, жгла фотокопию «Собачьего сердца». Фотобумага горела плохо, но дымила хорошо. Соседи подняли тревогу и чуть было не вызвали милицию, поскольку Белка отказалась открывать дверь.

В пору всеобщего дефицита Белке удавалось хорошо одеваться. В университет она ходила в модных тогда платьях из джерси, а в середине семидесятых носила кожаный ансамбль из юбки и жилетки цвета охры. В таком наряде она читала доклад о стихах капитана Лебядкина и обэриутах на одной из первых конференций в музее Достоевского, где работала еще до официального открытия музея. Когда Белка объявила о своем намерении уйти из музея, одна из моих приятельниц поинтересовалась, не собирается ли она эмигрировать. Белка отрицательно покачала головой, а потом сказала мне, что люди, к сожалению, мыслят стереотипами. До музея Белка работала в метростроевской газете, где подписывала свои корреспонденции именами персонажей из «Мелкого беса». Начальница была недовольна частой сменой псевдонимов и безуспешно советовала выбрать один постоянный.

Как-то в восьмидесятые годы мы встретились с Белкой в гостеприимной квартире искусствоведа Эры Коробовой, где проходил вечер стихов Лены Шварц. Расходились поздно, ехать за город Белке не хотелось, и я предложила ей ночлег. У меня дома Белка сразу же схватилась за альбом с фотографиями. Увидев на одном из фото изображение уже обитавшего в Америке Игоря Ефимова, Белка очень обрадовалась и стала рассказывать, как они познакомились на конференции писателей Северо-Запада. Белка любила наблюдать. Однажды она позвонила мне уже с Весельной и сообщила, что идет на залив смотреть, как бьются льдины. В компаниях, а встретить ее можно было во многих домах, она предпочитала молча слушать, напоминая этим Илью Авербаха.

Меня всегда поражала Белкина самодостаточность. Она одна ездила по России, и не по туристским маршрутам, а по охотничьим, с ружьем за плечами и собакой у ног. Охотилась не только на дичь, но и на тюленей, и при этом оставалась женственной и даже кокетливой. Белка могла увлечься самыми различными предметами. Как-то в начале девяностых мы пересеклись в вестибюле Дома культуры работников пищевой промышленности — «хлеблепешке» на улице Правды, где в то время часто проходили рок-концерты. Я стала рассказывать ей, какие группы слушала на рок-фестивале, а она все время перебивала меня репликой: «А “Авиа?”» — имея в виду соц-артовскую группу Антона Адасинского.

Белка умела радоваться чужой удаче. Звонила, чтобы сообщить о прочитанных в Интернете доброжелательных отзывах на мои книги. Бурно радовалась, когда Сережа Стратановский получил премию Бродского, что означало поездку в Италию. А на шестидесятилетие Сережи, отпразднованное в музее Достоевского, преподнесла ему, возможно, самый оригинальный подарок — ярко-оранжевую тыкву, олицетворяющую название его стихотворения.

Лет шесть назад в Резекне на Тыняновских чтениях зашел разговор о современной прозе, в котором участвовали Андрей Немзер, Роман Тименчик и Омри Ронен. Перечислялись в основном имена московских авторов — Пелевина, Слаповского, Улицкой. Неожиданно Омри назвал Белкину фамилию и похвалил ее книгу «Осенний поход лягушек», которую обнаружил в библиотеке своего университета. Вернувшись в Питер, я рассказала об этом Белке. Прошло время. Осенью 2004 года я встретилась с Белкой и ее мужем Володей Новоселовым на вечере питерских прозаиков в клубе «Платформа». Белка с гордостью показала сигнальный экземпляр своей новой книги, выходившей в Москве. Мы обсуждали, где лучше провести презентацию. А еще через месяц на конференции, посвященной Дмитрию Евгеньевичу Максимову, подарила мне книгу «Личная нескромность павлина» с более чем теплой надписью. Перед Новым годом в Питер приехал Омри Ронен. Я сообщила Белке его координаты, и она подарила книгу американскому ученому. Летом от встреченного в Петропавловской крепости американского слависта Вадима Ляпунова я узнала, что в журнале «Звезда» только что вышло эссе Омри под названием «Улановская», возможно, одно из самых проникновенных слов о ее творчестве, которое Белке довелось прочесть.

Спросите тех немногих, кто знает прозу Беллы Улановской, что они думают о ней. Ответ будет один: классика.

Книг мало. Из-под ее пера выходило в свет только то, за что она отвечала. Говорят — писала много.

До перестройки, конечно, в основном, в стол.

Мы думали — про охоту, природу — Пришвин такой. Завела себе собаку, изъездила весь Север, исходила с ружьем и сумкой какие-то Котлованы. Охотница-эскейпистка. Когда были напечатаны ее первые рассказы, названия вроде были про животных. Первыми появились альбиносы, потом пошли лягушки, боевые коты, вот еще что-то про павлина. И конечно, «Путешествие в Кашгар». Открыли, прочитали: ну и ну!

Вот Белла, кстати, все время пишет «мы». Не случайно. Это и поколение — уж извините, «шестидесятников», и более узкий круг друзей и единомышленников. Может быть, даже еще уже — круг «своих». Ты к ним придешь, если что. В любые времена.

Коллективный портрет поколения у Беллы не очень привлекательный. «Мы» — это помидорчики, «жалкие зеленые плоды», «начинавшие подгнивать недоноски», «зеленые заморыши». Это нас запихивают в валенок, закидывают на печь. Иногда даже кажется, что успешно: «...что-то все же получилось: дозреваем в темноте, наливаемся, чтобы снова появиться на свет Божий...»

Более скрытного человека я, пожалуй, не знала.

Что там у нее в голове?

При встрече хи-хи да ха-ха: «Ну ты, Белка, как там, все про медведя пишешь?» Так и переговаривались.

Про ее депрессию я узнала из книги — это когда «неделями не поднимать закатившуюся под стол нужную вещь» — точнее не скажешь!

Известно, что Мандельштам ругал Надежду Яковлевну: «Счастья нет, есть полнота жизни!» Нашему поколению недозрелых помидорчиков не слишком прочно внушили, что «человек создан для счастья, как птица для полета». Подсознательно мы и отнеслись к этому утверждению как к пустому лозунгу. Ну да, живем в самой счастливой, ну да, конечно. Горящее сердце Данко освещает нам путь...

Во всем, опубликованном Беллой, слово «счастье» мне встретилось один (!) раз, и, написав его, писательница тут же как-то устыдилась:

«Оставьте меня все. Я остаюсь здесь и буду плакать об этом всю ночь. Пусть выпадет снег и занесет все следы. Утром вода замерзнет в ведре, и, еле волоча ноги, я побреду к колодцу, не поднимая своего опухшего лица. Неизвестно, удастся ли мне разжечь сырые дрова».

Несколько коротких предложений, даже не очень связанных между собой, если разобраться. И только для того, чтобы уйти от слова «счастье».

Правда, есть еще «ошеломленно-счастливое лицо» героини Татьяны Левиной из «Путешествия в Кашгар», которое она пытается «уберечь», но ненадолго: у нее другое предназначенье.

«Что такое счастье» — мы это знали, — «каждый понимал по-своему». Нам же привычнее другое — например, «широкий прокос в судьбе».

Про любовь во всем творчестве Беллы Улановской ничего. Даже от попытки описать романтическую историю героини («Чего стоит какая-нибудь первая любовь!») отказалась наотрез.

Вот разберем «Путешествие в Кашгар». Как учили в школе. Тема в нем затронута героическая. План произведения. Идея. Сюжет. Действующие лица. Фигуры речи. Или как там?

Кто ж не читал «Повесть о Зое и Шуре»? Да Белла этого и не скрывает: ее Татьяна Левина, гибрид Татьяны Лариной и Зои Космодемьянской. (Зоя, кстати, попав к фашистам, называла себя Татьяной.) Обе Татьяны с принципами: одна «другому отдана» и будет «век ему верна», другая отдала жизнь за родину: фашисты ведут ее на казнь по снегу в солдатских подштанниках.

Действие повести напряженное, еще до блуждания героини в бесконечных озерах.

— Товарищ лейтенант, — кто-то стучал в дверь.

— Что такое? — Татьяна вскочила, будто и не спала.

— Вас вызывает командир. Часового зарезали, пленный сбежал, — тихо сообщил вестовой.

Почему-то я решила, что Татьяну Левину казнили, хотя казнь в повести не описана. Есть упоминание об «утре синьцзянской казни», есть вопрос: «Кого она хотела видеть свидетелями своего последнего часа?» Я вижу, как Татьяну Левину ведут, я ловлю себя на том, что жду чуда — вдруг отменят, как тогда, на Семеновском плацу? Я не хочу, чтобы Татьяну Левину расстреляли — и почему-то самое страшное, когда вокруг «ни одного родного лица».

Может быть, казнь, расстрел, повешение — необходимые реквизиты для создания героического образа, поэтому и кажется, что казнь была?

Я прочитала повесть еще раз. Есть напряжение триллера, есть кружение в камышах, блуждание в песчаных холмах, а потом только «люки вельх!» и все: п....ц. Казни не было. Но когда ведут — на городскую площадь или по коридорам больницы (школы), разве это не казнь?

«Открылась дверь. Появилась чужая взрослая пионерка и громко сказала: “Татьяну Левину вызывают к директору”.

Она встала, прошла вдоль парт и пошла по лестнице вслед за молчаливой пионеркой».

Вот еще: «Ученицы спустились по широкой лестнице вдоль стенки, затылок в затылок».

Пройдет еще одно столетье, и когда наш народ победит, ценой огромных жертв, в очередной войне, дети, склонившись над тетрадными листами или вглядываясь в экраны своих мониторов, будут выводить тему сочинения: «Образ Татьяны Левиной».

Пейзажи у Беллы скудные, оттого и запоминаются. «За окном поля, потом лес, и так до Ладожского озера, а вверху тоже холод». Неуютно.

Думаешь — столько лет ходила Белка с ружьем и сумкой по полям-лесам и ничего красивого не видела?

Оказывается, видела — например, «легкомысленную синеву весны», только для нее она равнялась «заземленности, непристойной по откровенности» — вот вам! А «все эти тонкости наблюдений света и цвета», «эта игра» только отвлекает от главного. Оттого в одном абзаце у нее рядом «красивые платья женщин» и «вытаявший навоз».

Или вот еще (привожу целый абзац):

«С появлением листвы...

(Читатель ждет уж! И вот вам, получите!)

...дали призакрылись. Давно замолчали тетерева. Высохли последние талые ручьи. По-летнему запылили дороги. Чибисовые поля вспаханы и засеяны. Стало скучно. Но...

(Не все еще потеряно!)

...поднялся и завыл холодный ветер, и пространство снова расширилось». Только прислушайтесь к этому набору глаголов: «замолчали», «высохли», «запылили». Глаголы со значениями, обратными отрицаниям «не пылит дорога» и «не дрожат листы» — картины тишины и покоя. Чтобы пространство расширилось, нужно, чтобы «завыл холодный ветер». А чего еще вы хотели «на горькой земле катастрофы»?

Случится синий яркий день, и вроде «хорошо сидеть в сене, подставив лицо горячему солнцу», только и это не надолго: раздадутся позывные, и голос Левитана нарушит эту тишину. «Внимание, работают все радиостанции Советского Союза...»

Конечно, выпадали и ясные дни, «да сколько их» — спрашивает Белла, — «да все они наперечет, вот и нам улыбнулась жизнь, вот и у нас высветились дали, но прошли выходные, отдребезжало радостное возбуждение, и снова покрыты копотью наши поверхности, снова покраснел нос от холода, сырости и малокровия».

Читателя возвращают к метафоре про помидорчики или странные грибы, опять «лето не удалось»! Выходит, мы потерянное поколение? Одичавших маргариток? Углелюбивых головешек? Не приспособленных к другому, благополучному существованию?

Ну да, да, конечно! Не приспособились. Хотя казалось, тогда, когда все рухнуло, вот оно, пришло наше время. Но только годы в кочегарках и подвалах не прошли бесследно, и вот уже очень мало нас осталось.

Возможно, мы просто «подготавливали почву для последующей жизни».

«Для каждого человека есть время года, особенно важное и значительное». Февраль — вот время Беллы Улановской. Это — когда другим разве что «достать чернил и плакать». А ей — в кайф. «Февральские ясные ночи, пустая голова, дворняжка потягивается, вылезая из будки». Пройдет «февральское безвременье, метели, глухие рассветы, волчьи свадьбы, заячий приплод» — ей уже неинтересно.

«Мое время кончилось», — напишет тогда Белла.

«Прошел январь за окнами тюрьмы, и я услышал пенье заключенных». Это Бродский. У Беллы — цепные псы, свинарники, «унылый пейзаж тюремных прогулок».

Избы убогие. Сидит маленькая Белка на телевизоре — гостеприимные люди посадили, чтобы она трактор не проглядела.

Мебель — «стандартные общепитовские стулья, четыре картины на стенах».

Школа: девицы спустились в гардероб и выстроились «у вольерной решетки».

Работа: «подвал, сидение за письменным столом перед окном, забранным решеткой», обрывки разговоров хозяек, идущих на рынок. «По голым ногам пробегают тараканы, имеющие крылья».

Метро: написано давно, когда ни толп таких, как сейчас, ни взрывов, ни избиений лиц некоренной национальности еще не отмечалось, а короткую фразу «Не дай бог ездить каждое утро в метро» хочется взять в эпиграф.

Костюмы: одежда тоталитарной эпохи: баба несет ведро, брызгая тяжелой водой на валенки, ситцевую юбку и подол старой плюшевой жакетки, сама писательница идет мимо скотного «в ушанке, штанах, валенках». А вот узники выходят из палаты, «в теплой одежде, сшитой как ватник, но длинной, в замысловатых ватных капюшонах». Воистину, «одинаковыми байковыми одеялами снабжены мы были в самостоятельную жизнь».

Женская школа, классификация школьных фартуков: «сорок пять черных передников, шерстяных, штапельных и сатиновых» — да я в глаз тому, кто скажет, что при советской власти не было классовых различий. Еще как были! Эта небольшая повесть — энциклопедия советской жизни. Конечно, не в масштабе страны — а разве что в отдельно взятом районе отдельно взятого города: угол Моховой — Гороховой или Большой Морской и Тучкова моста — у Беллы это угол Короленко и Некрасова, «перекресток русского богатства и несжатой полосы».

Однажды я взялась писать какие-то горестные заметы, хронику своего времени, оправдывая это занятие тем, что, мол, жизнь каждого человека неповторима, а потому интересна: пиши! Написала чего-то — и поймала себя на плагиате. Не то что бы переписала у Белки — нет, конечно, моя Наташа Марущак была реальная девочка-альбинос с платиновой челкой, похожая на Золушку из фильма, которая скоропостижно скончалась в первом классе. Ее тоже хоронили в школьной форме и белом шелковом фартуке. Мы, ученики первого «а», стояли в почетном карауле у гроба в клубе психиатрической больницы, в которой работали врачами ее родители.

Еще у меня была героиня. Она была другая, хотя, как я теперь понимаю, из того же теста, что Татьяна Левина. Вот она поднимается по широкой лестнице в доме на Васильевском острове. Ее мелодия плавная и строгая, соло на виолончели. Оказалось, и музыка из Беллы: сон Татьяны — помните? — в котором «китаец необычайной красоты» играет на рояле китайскую музыку. Не одна я «списывала» у нее, пусть и бессознательно. Есть известная писательница, которая тоже не устояла. Разница в том, что моя писанина так и не вышла из секретного файла, а у той опубликовано.

«Лягушки» нам понравились, про волков тоже, а «Путешествие в Кашгар» — это ж классика! Ждали, что напишет еще, вернее, опубликует — ведь у нее там, наверное, много, в загашнике. Да и цензуры теперь нет. А она что-то не спешила. Мы думали: чего же? Обидно было, что так мало у нее нового, когда столько тонн словесной руды теперь лежит на прилавках!

Два последних рассказа Беллы в новом сборнике — без дат, но по реалиям можно установить, что они написаны уже в постперестроечное время. В «Силе топонимики» поезд мчится в Чечню «ловить Дудаева». Только за окном все как тридцать, сорок, шестьдесят лет назад: «тянулись сплошные леса», а «в пристанционных бараках кое-где стали появляться огоньки в окнах».

В «Притравке кабана» упоминается военный летчик, недавно уволившийся в запас, ныне менеджер, и вот еще один признак эпохи — обещание свинье Майке от имени автора: «Я буду твоим имиджмейкером, Майка!» Значит, про наше время, двадцать первый век. Но что это?

«К дубу подкатывает легкая самоходная бронированная упряжка, начинается объезд построившихся колонн.

— Здравствуйте, товарищи терьеры! Укрепляйте свой хвост! Совершенствуйтесь в мертвой хватке!

— Здравия желаем, товарищ хрюкав! Урррра!»

Куда это Белку понесло? Это ж просто Оруэлл какой-то? Скажете, фантасмагория? В аннотации издательства «Аграф» так и написали для современного читателя: «...описываемая ситуация, в результате неожиданных сближении, к которым прибегает автор, начинает выступать в зловеще-гротескном виде».

Совсем недавно, случайно, открыла я Сборник приказов и инструкций Министерства образования и науки РФ, ноябрь 2005-го, и прочитала там отчет об Акции общественного движения «Здоровая молодежь — сильная Россия».

Резолюция участников Акции:

Участники Акции развеяли всякие сомнения в том, что современная молодежь лишена признаков патриотизма. Собравшиеся показали глубокие знания истории России, с чувством серьезной озабоченности говорили о роли и месте России в современном мире, о той особой миссии, которую суждено ей нести в будущем. Резкому осуждению были подвергнуты идеи индивидуализма, эгоизма и иждивенчества, а также глобализации, тоталитаризма, религиозной нетерпимости и сепаратизма.

Короче — здравствуйте, товарищи терьеры!

Точнее, это было явление Беллы — уже после того, как прошел слух о ее болезни: звонок в дверь — у нас не принято на дни рождения приглашать — на пороге Белка. Хорошенькая, помолодевшая. Вот так сюрприз! Сидела за столом, шутки шутила, приглашала на презентацию новой книжки. Мы и поверили, что она поправилась.

Потом наступила тишина, и уже никто ее не видел. Женщины тщеславны. Какая женщина допустит, чтобы ее запомнили некрасивой, растрепанной, одетой в байковый больничный халат? Нет уж, благодарю покорно, с двуцветным полом в черно-белую плитку я останусь одна, и грохот каталки по бесконечному коридору, и стук разбитой ампулы о дно эмалированного таза — звуки, которые никому, даже любящим меня, не надо слышать.

Друзья, собравшиеся помянуть Беллу через несколько месяцев после ее смерти, рассказывали на этом вечере воспоминаний разные смешные истории — так принято. Некоторых заносило — не могли остановиться. Кто-то рассказывал про себя. Кому-то удалось поймать красивый образ. Так и сложили свои воспоминания на виртуальный могильный холмик — кто цветок, кто осеннее сморщенное яблочко, а кто-то гроздь рябины. Прилетят птицы и склюют.

Впрочем, все собравшиеся были люди симпатичные и бескорыстные — ну эти, в общем, помидорчики.

Белла не дожила до презентации новой книжки, маленькой и изящной, одно название чего стоит, «Личная нескромность павлина». Думаешь, про какого-нибудь самовлюбленного юношу, Павлина, или даже птицу. А там — про бунинских мужичков, которые «ощипали барских павлинов и пустили живыми гулять».

Главная героиня — конечно, Татьяна Левина. С тоталитарным детством и героической судьбой.

Остальные — городские, а больше сельские жители. Это — зарисовки с натуры. Их диалоги и монологи — из записной книжки писателя. Впрочем, очень живые.

«— И сделалась мне печаль — уйти от людей», — говорит героиня рассказа «День, когда упал “Челленджер”». Смотрит на клочок старой газеты, с фотографией разгона демонстрации в какой-то западной стране, и плачет. Я знала старушку, которая лежала в своей «хрущобе», забытая, с переломом шейки бедра, слушала радио и плакала, потому что ей было «жалко бедных басков».

Не стало Беллы Улановской. Так и хочется сказать — Беллы-Улыбки. Раннее лето 1994 года. Стоит Белла среди изобилия роз, гроздей сирени и душистого горошка на Хельсинкском цветочном рынке, в майке с надписью «Paltta-Baltto», в соломенной шляпе. А над головой, прорезая глубокую синеву воздуха, парят ослепительно белые чайки. Шляпа бросает тень на лицо, и хорошо видна лишь освещенная ярким солнцем складка застенчиво улыбающихся губ. Такую улыбку дарит тебе впервые заулыбавшийся всем своим существом младенец. Улыбнется и засмущается, весь уйдет в новую для него эмоцию: «Что это, мол, во мне такое вдруг зашевелилось?» Такой запомнилась мне Белла, запечатленная на фотографии в тот беспечный солнечный июньский день двенадцать лет назад.

Познакомились мы мимолетно, после встречи прибалтийских писателей и переводчиков, состоявшейся в начале лета в местечке Сиппола, в юго-восточной Финляндии. Познакомились и тут же прониклись тихой симпатией друг к другу. Юкка Маллинен, неутомимый импресарио, журналист и переводчик, привез из Сиппола поутру к завтраку в наш старый особняк под Хельсинки группу русских литераторов, приехавших в гости. Среди них были Белла Улановская и Виктор Кривулин. Я накрыла в сиреневой беседке «déjeuner sur l’herbe», гости расселись и стали угощаться кофе, карельскими пирожками и финскими хлебами, рассказывали, как проходила конференция, расслабились на припеке. У ног, в надежде на подачку, назойливо вертелась наша старая дворняга Шафа. Ее побаиваясь, молча, из-под упругих листьев буйно цветущего бадана за происходящим наблюдал Кеша, кот-новосел, кривулинский питомец, привезенный Витей из Питера и оказавшийся на самом деле страшно пугливой барышней-кисой.

Беседу с хозяевами вели в основном мужчины. Белла молча созерцала. Встретив ее впервые, я была поражена не только ее разоружающе-мягкой улыбкой, но и тем, что, казалось, этим чуть теплящимся на губах движением внутренней собранности ее лицо было буквально сосредоточено на «чтении» того, что свершается кругом в природе: как беззвучно растет и распускается сад, как щебечут птицы, как тихо, колыша дубовые ветви, повевает ветер. Читала Белла природу завороженно, не просто как фон наших действий или объект любования, но как насыщенную свершением действительность, от человека не зависящую, как волшебное проявление жизни здесь и сейчас.

Действительность испытывает зависть к романной наполненности неважно какими событиями. Главное, чтобы происходило что-то, а время было насыщенно. Я поняла, что действительность радует тогда, когда дарит насыщенными днями. Соответствия, их совпадения, случайности, да и просто как можно больше переплетений. Если перебрать эти события, проверяя их значительность, наступает сомнение, однако кто посмеет осудить мнимую деятельность минувшего дня? Ты причастен к жизни, возможно, даже часть ее, ты даже сам заплетаешь и там и тут и готов расхлебывать тобою созданные коллизии.

Возвращаясь ежедневно по тропинке, ведущей к деревянному особняку в глуби заросшего сада с опустелыми, почерневшими скворечниками, покинутой беседкой, заколоченным колодцем, я все чаще думаю о том, сколько людей перебывало у нас в гостях, в том числе художников пера, проходило здесь по мягко шуршащему гравию за последние тридцать с лишним лет после международных встреч, семинаров и конференций. Сколько было их, встреч при солнце, при луне, при костре, при свечах, при китайских фонариках: Федор Абрамов, Анатолий Рыбаков, Иосиф Бродский, Виктор Кривулин, Белла Улановская, Михаил Эпштейн, Ольга Седакова, Елена Шварц, Ольга Кушлина, Юрий Гальперин, Сергей Козлов, Михаил Берг, Ёжен Гильвик, Пьер Гамарра, Мохаммед Диб, Жан-Пьер Фай, Рене де Обалдиа, Пентти Холаппа, Ейла Костамо, Юхани Пелтонен, Пекка Парккинен, Лийса Лауккаринен, всех не перечислишь. Не говорю о музыкантах, художниках кисти, критиках, людях науки. Одни из перечисленных здравствуют и по сей день, других уже нет среди нас... Каждый оставил по себе какую-то память. Кто картину, кто книгу, кто автограф в гостевой книге, кто сувенир — чашку, игрушку, даже стул... кто-то просто забыл туфли, зонтик, пальто...

Стоят еще дом и сад, где эти люди побывали. И каждый оставил в нашей памяти отпечаток о себе — по саду проходящем. «Где бы ни проходил человек, остается след, остается память, запечатлеется его образ, который живет, пока живы мы, те, кто его помнит», — пишет Челль Вестё, лауреат Премии «Финляндия» 2006 года в новейшем романе «Где мы когда-то проходили», действия которого начинаются в старом многонациональном Гельсингфорсе царского времени. Проникая по следам памяти, документам, фотографиям, рассказам и воспоминаниям в былую действительность, прикрепляя ее к местам поныне сущим, Вестё выстраивает действительность новую, наполненную пряностью встреч, имен, столкновений культур; прелести того, чтó в состоянии воссоздавать человеческая память.

Называя имя, мы восстанавливаем в памяти и образ личности. Иногда это одно лишь движение или поза человека, походка, выправка; иногда деяния, жесты, пожатие руки или особые черты лица; иногда голос или даже интонация голоса. Белла оставила навсегда в нашем саду образ своей неугасимой улыбки. И что совершенно неповторимо и изумительно — эта мягкая, полугрустная-полуироническая, задумчивая улыбка воскресает и светит сквозь строки ее прозы при каждом чтении.

Вот оно, наше имя, мы всегда готовы сделать шаг вперед, вот почему иногда нам слышится какой-то зов, но это лишь перерасход, избыток ожидания; выкликать нас будут поодиночке, брать ли вещи, нет, личных вещей при себе не иметь.

Мы встречались еще несколько раз на каких-то питерских чтениях, куда меня неизменно зазывал бурно кипящий деятельностью Витя Кривулин. Встречались всегда с той же тихой симпатией. Потом я посылала к Белле свою студентку, писавшую работу о ее творчестве. Так тянулась тонкая цепочка встреч и взаимных улыбок. Последней была передача мне Сергеем Завьяловым Беллиной книги «Личная нескромность павлина» с дарственной надписью от 17 декабря 2004 года.

Книга эта стала родной и настольной, и с тех пор я с ней путешествую почти неразлучно. В каких только местах она не побывала: в Париже, Авиньоне, Перпиньяне, Фигересе, Москве, Пскове, Новоржеве, Нью-Йорке, Вашингтоне, Амстердаме, Пизе, Риме, Флоренции, Копенгагене... Каждое новое место — особое прочитывание, насыщенное атмосферой этого нового места вперемежку с Беллиной «капризной» прозой: то она уберет рассказчика, то спрячет героиню, то нырнет за ней и вытащит ее и поведет в обратном направлении против течения повествовательного времени. Перечитываю знакомые рассказы и всякий раз останавливаю внимание на том, как мелко перетерт и пересыпан у Беллы вымысел с наблюдением реальности. Частый, четкий монтаж и дробление текста, неожиданные повороты и ракурсы повествования задают особый ритм ее тексту. Они ударяют в голову особой полуфантастической Беллиной атмосферой — не то мира, не то его изнанки, — а непрестанное преобразование стержневых образов постепенно и плавно проникает в чувства читателя, врастая в него тоненькими корешками, почти паутиной.

Леонид Трауберг говорил: «В изображении атмосферы — не любование деталями, а подчас грозное, образное отношение!» Умение Беллы стряхнуть с себя автоматизм вúдения глубоко личностно и неповторимо; оно уводит в гущу образных столкновений и снимает проблему взаимоотношения действия и фона. У Беллы все — сплошное движение, рост.

Бывает, все, что написано женской рукой, возьмут и сравнят, например, с вышиванием гладью.

Я тоже занялась традиционно женским делом, почему бы и нет, работой со льном.

Вот какая нить пойдет в повествовательную ткань, самая древняя и прочная, годная для облачения египетских царей и парусов открытия Америки. Если уж распускать паруса, то важно иметь под рукой благородную льняную парусину. Что может быть лучше льняных парусов для странствия по морю народной жизни.

Известный питерский искусствовед Евгений Федорович Ковтун как-то писал о живописи В.В. Стерлигова, что она раскрывает «живой и подвижный мир, наполненный пространством, которое сверкает красками природы». В этом удивительном мире, говорил Ковтун, «по-новому встречаются и взаимодействуют пространство и природа. Пространство не окружает природу, как привычно видеть в картинах, а входит в нее, пронизывает ее, сама же природа воспринимается как часть вселенной, часть мирового пространства». Традиция включения в искусство представления об антимире, его обратной стороне, изнанке или мнимости, идет от художников классического авангарда, провозглашавших всеобщую связь явлений в мире, видимого с невидимым, частного с универсальной системой. Эту традицию продолжает и развивает в новом ключе и проза Беллы Улановской.

Мне кажется, замолкни однажды наша дорогая батарея за озером — все здесь перестанет расти и цвести, а как поведет себя наша картошка — неизвестно, ведь каждый год мы берем на посадку нашу собственную картошку, которая выросла именно на этом поле, и хотя бывали годы, что вырастало примерно столько же, сколько посадили, но на посадку следующего года хватало, так что можно сказать, что выведена особая популяция залпоустойчивого картофеля — розоватые, удлиненные, плоские с боков клубни — такие экземпляры многократно рикошетят при прицельной стрельбе в воду.

Почему мне во время первого пребывания на Псковщине в начале послесоветской эпохи такими родными представились эти пейзажи Нечерноземья, будто я их давно во сне видела? То ли потому, что предки матери с берегов Мсты-реки, то ли потому, что насмотрелась в детстве в дарственных советских альбомах расплывчатых репродукций с изображением «Родины»?

Лет десять назад перебрались вместе со своими домами на центральную усадьбу последние старики. Она осталась одна. Ее уговаривали переезжать. Наконец использовали последний довод. Замолчало радио и погас свет. Ненужные теперь столбы пошли своим чередом в печку. Числился ли теперь в географии населенный пункт Вакарино?

В «северных» рассказах Беллы также завораживает беспросветно-грустная глубинка русского Нечерноземья. Почерневшие избы, размытые мосты и дороги, прошлогодний неубранный лен, совершенно неуместный телесериал «Санта-Барбара», на время которого затихает реальная жизнь в умирающей деревеньке. Против солнца вижу силуэт одинокой старухи, несущей на ветхом коромысле в гору по скользкой тропинке свою ледяную добычу. Старуха реальна. Я с такими сама встречалась. Они-то и несут огонек жизни в повестях Беллы. И сколько их, таких железных старух, кто отказался переезжать из родной избы в более «перспективный» населенный пункт и теперь, брошенные на произвол судьбы, доживают здесь одинокие дни беззащитной старости, спасая тем самым жизнь деревни. Пусть без мужиков, пусть без давно разрушенных молокозаводов, без уборки льна, но ведь живут. И несут на своих плечах традиции русской деревни. Сколько этому времени отведено?

Путешествия по тропинкам памяти тянутся далее. Новые места. Новые встречи с автором. Улыбка. Белла. И только ты одна не остываешь.

С Беллой Улановской меня познакомил Сергей Завьялов на одном литературном вечере в Петербурге в июне 2001 года. Через несколько дней она меня пригласила к себе домой, жила она на Васильевском острове, рядом с Гаванью. В тот день она подарила мне деревянную «птицу счастья», которая до сих пор висит у меня дома (и долго будет висеть), и свою книгу «Осенний поход лягушек».

Меня сразу же поразила одна ее особенность — какой-то безмерный интерес, порой с неожиданной для меня стороны, ко всему и всем; поистине ненасытное желание узнать об интересующих ее, иногда необычных, вещах все до мельчайших подробностей. Она не уставала расспрашивать обо мне, об Италии, о «загадочном» городе в Южной Италии, где должен был выйти «наш» сборник переводов.

Когда я встречал трудные места в ее текстах и просил помочь — всегда убеждался, как она дивно объясняет. Я чувствовал, как тонко понимает она и любит родной язык, во всех его разновидностях (просторечье, жаргон, диалекты).

Талантливая рассказчица — чудесный дар, каким богаты были наши с ней встречи. Вспоминаю, как в феврале 2002 года мы с Беллой долго ехали троллейбусом с Невского проспекта на Васильевский остров. Это было зимним вечером, было темно, шел снег. Мы только что были на чтении Сергея Стратановского в Доме Ахматовой. Я не ощущал ни дороги, ни мороза, такой шел обворожительный разговор...

Я помню ее лицо, когда я принес экземпляры сборника ее текстов в моем переводе. Она вся просияла, долго смотрела на пеструю обложку и все допытывалась, что это за деревья на фотографии? Наши или...?

Она притягивала к себе полнотой душевной жизни, никогда не теряла радости... В последние встречи (июнь 2005 года) она, как всегда, была оживлена, делилась своими впечатлениями от чтения Кальвино — и в трудный момент она могла радоваться. Улыбка стирала бледность... Мы поговорили про абрикосы — узбекские, итальянские...

Сознательно и сообща пропущенное нами советское время — это и драма, и кладезь лирической премудрости. Кроме «зла от внешних причин», ничто не угрожало нашим мечтаниям, и ангажированную прыть человека «эпохи великих свершений» можно было окоротить изгойством в хорошей компании и романтикой непроезжих дорог. Что и сделала в своей прозе Белла Улановская — с уклоном в сторону пустынножителей. Сошлась она с ними, как с приятелями по университету.

Среда обитания ее героев и ее самой — та, куда власть «просто не доходит». «В результате такого административного зияния образуется ниша, в которой существует особое пространство и время». А внутри этого «особого пространства и времени» естественным образом возникает особое литературное пространство и время — обжитое Беллой. Бой часов Кремлевской башни здесь не слышен. Только волчий вой да крик ворона, да баба Нюша, у которой «сделалась печаль» — «уйти от людей» («Кто видел ворона»). Опустошенная бурями века земля, полная грибов, ягод и зайцев. О чем и стоит писать. Для хорошего прозаика — достаточно.

Волки у Беллы воют под абажуром луны, сидя в кружок, как на чаепитии. О чем-то мечтают, как и где-то рядом с ними в «зáглушье» устроившийся их соглядатай с филологическим дипломом.

Привлекательно у Беллы, что она диплом свой не прячет, как это случается сплошь и рядом с «болеющими за народ» авторами. И в «зáглушье» не откажется умозаключить что-нибудь о «поглощающей способности продуктивного префикса» как знаке «быстрого перекраивания границ и территорий».

Территория ее прозы перекраиванию не подлежит — ее ушедшее под снег поле с неубранным льном и стерегущими этот лен волком и вороном: «Лен там, а светло-серый так и сидит среди бела дня все на том же шихане вместе с вороном».

Это, конечно, поэзия, и совершенно неизвестно, насколько внятная тете Нюше, но внятная нам, читателям Беллы Улановской и Юрия Казакова.

Мне кажется, с Юрия Казакова у Беллы все и началось. Казаковский ночной фонарик из «Осени в дубовых лесах», его «слабое пятнышко света» ничто в ее душе не затмило.

Не берусь судить, что тут было изначальным — природой предопределенный взгляд в сторону ворона или открытая на занудной лекции книжка неведомого до той минуты писателя. Главное, что главное — случилось. Скрытое совпало с открытым.

Насколько это было знаком литературной судьбы, могу подтвердить, сославшись на личный опыт встреч с Беллой, эпизодических, но теплых: мне, во всяком случае, всегда было приятно увидеть ее якобы застенчивую, а на самом деле лукавую, приветственную улыбку (ставшую в конце концов ферментирующим элементом ее литературного стиля).

До поры до времени так все и шло, этим все и ограничивалось. Но вот однажды мне случилось в ее присутствии упомянуть о своей знакомой, Лиде Одинцовой, редакторе архангельского издательства, выпустившей первый сборник Казакова — «Манька». Не могу себе даже представить эффект, если бы упомянут был сам Юрий Павлович, но и Лиды Одинцовой оказалось достаточно, чтобы ощутить бесповоротное ко мне расположение Беллы — как к человеку, который «знаком с Лидой Одинцовой»! Вскоре после этой ошеломившей ее информации, представляя меня кому-то из своих знакомых, она в первую очередь сообщила: «Он знает Лиду Одинцову!»

Я упомянул приветственную улыбку Беллы, но не сказал о ее манере общения, с характерным возгласом в ответ на любое услышанное суждение: «He-а!» Не категоричное «Нет!», а именно так: «He-а!» Восклицание, никому не досаждавшее и свидетельствовавшее не столько даже о несогласии с собеседником, сколько о неизменном присутствии в сознании Беллы какого-то параллельного, не вписывающегося в беседу мечтательного хода мыслей. За этим «He-а!», вместо опровержения услышанного, следовало по большей части изложение какой-то взволновавшей ее в эту минуту, сопрягшейся в ее воображении с беседой собственной идеи.

Да, Белла жила — и прожила — жизнь по мечте. По мечте, конгениальной ее жизни.

Ведь и мечты и мечтатели бывают разные: можно замечтать жизнь, лежа на диване, как Обломов, можно прогрезить ее за письменным столом и даже писать при этом о каких-нибудь неведомых странах, о «парении духа»...

Белла прожила жизнь по мечте, литературе тоже не чуждой, если вспомнить не только Юрия Казакова, но и, скажем, Генри Торо, знакомство с трансцендентализмом которого у Беллы обнаруживается вполне явственно.

Неизбежная драматическая коллизия подобного способа познания мира — на убегающих за горизонт дорогах — заключается в том, что она всегда подразумевает некоторую задержку, отставание от времени, в которое мечтатель собирается попасть в конечном пункте. Там уже все свершилось — до него и без него. При том что от времени, протекающего в исходном пункте, он отрешен априори.

«Возможно, я тоже пропустила главное свое время, и теперь наверстать мне будет трудно», — признается рассказчица из «Путешествия в Кашгар», четко определяя свое положение — героини не нашего времени. Скрытый сюжет этого произведения заключается в том, что занятая героиней позиция мечтательницы и визионерки расшифровывается как позиция героическая. Детская отчаянная и нелепая ложь Татьяны Левиной, объявившей себя «дочерью Аркадия Гайдара», — никакая не ложь, а сюжетная метафора, провозвестница и начертатель судьбы.

Как писателя Беллу Улановскую ложь вообще интересовала не слишком. Много важнее и выше для нее было понять — в каком взгляде на жизнь больше правды? В данном случае правда раскрывается «по умолчанию»: героиня «Путешествия в Кашгар» погибает на далекой китайской границе, принятая вражеским отрядом за партизанку. Точь-в-точь так, как погиб реальный Аркадий Гайдар на реальной войне — за линией фронта.

На границу с Китаем Беллу привело опять же «отставание от времени», филология, занятия Достоевским, принесшие в итоге не похожие ни на какое достоевсковедение плоды.

Через давно прошедшее время Достоевского Белла была связана и с современными, близкими ей по отстраненности от основного литературного потока авторами, такими, например, как Федор Чирсков, товарищ по допечатным странствиям...

Но пронзительнее и крепче всего для нее оставалась первая любовь.

Маршрутами Юрия Казакова Белла прошла всеми, какие знала, — и северными, и среднерусскими: от побережья Белого моря до левитановских плесов и часовен «над вечным покоем». И говор, и пейзаж всех этих мест усвоила и передала с точностью едва ли не профессионального этнографа (филологическая выучка и тут пришлась кстати). В затерянном мире сворачивающих в никуда проселков и вымерших деревень Белла увидела и движение, и жизнь. В ее глазах они настолько довлели себе, что оставалось только записывать, дабы не потревожить этот мир собственными литературными пристрастиями.

В результате появилось нечто на Казакова не слишком похожее: вместо «Осени в дубовых лесах» — «Осенний поход лягушек».

Характерное для прозы Казакова лирическое развитие сюжета обуславливается прежде всего мастерским анализом и демонстрацией переживаний автора или его героя. В прозе Беллы Улановской эта завораживающая демонстрация решительным образом редуцируется, автор попросту стесняется тратить на нее слова, свой тайный лирический заряд обращая на существа бессловесные, вроде волков, котов и тех же лягушек. Но даже и в этом безгласном сообществе она не преминет поразиться «личной нескромностью павлина».

Рассказы и повести Беллы мимикрируют под дневниковую запись, под прозу путешественника-натуралиста, прокладывающего странный путь — в сторону великого безмолвия, к некоему заколдованному царству.

Об очерковом характере этой прозы все же говорить можно только формально, ее фрагментарность имеет никак не описательную, но в зародыше своем — поэтическую природу. Это и есть поэзия, послушная завету Баратынского — «Любить и лелеять недуг бытия».

Уловить и запечатлеть «пламенный недуг» безмолвия, научиться говорить на его языке — именно к этому стремится Белла Улановская как прозаик-поэт. Ее цель — доцарапаться пером до смысла отступившего в никуда бессловесного мира. Бессловесного, конечно, только с точки зрения представителя доминирующей репрессивной культуры, апологета «правильного» образа жизни и мыслей.

Сочувствие к полуугасшему и все же гармоничному, ибо сросшемуся с природным, «неправильному» человеческому копошению на задворках цивилизации в высшей, гуманистической степени отличает прозу Беллы. Она хотела показать, «из каких трещин растут березы» («Сила топонимики»), поддержать тех, кого не поддерживает никто: волка, ворона, мышонка, лягушку, неведому зверюшку, тетю Нюшу, избитого бесправного солдатика, которому, единственная среди мужиков, могла крикнуть и крикнула: «Эй, парень, не робей!»

Чего же больше!

Ее настоящее имя было Изабелла, но так ее никто не звал, и она сама подписывала свои произведения: Белла Улановская. Мне трудно говорить о ней в прошедшем времени: слово «смерть» не подходит к ней. Была она человеком не просто жизнелюбивым, а жадным к жизни, к жизненным впечатлениям. Именно это свойство ее души и заставляло ее забираться в псковскую и тверскую глушь, исходить весь берег Белого моря. Собственно, ее увлечение охотой тоже было способом узнавания не только лесного мира, но прежде всего людей. Охота не была для нее каким-то эскапизмом, бегством в лес от советской жизни... Напротив, она чутко реагировала на то, что происходило в нашей стране, социальная тема звучит во всех ее произведениях, но подана она «не в лоб», а как бы по касательной... Она предугадывала события, случавшиеся позже. Вот, например, повесть «Путешествие в Кашгар», первый вариант которой был написан в 1973 году. Тема — условно-воображаемая: вступление советских войск в Синьцзян, западную провинцию Китая, иначе называемую Кашгаром. Цель — «водворение в стране подлинно народной власти» и «восстановление норм партийной жизни». Написано это было задолго до Афганистана. Предвидение? Да, но только отчасти. Наше поколение болезненно восприняло события 1968 года, когда советские войска вошли в Чехословакию. Отозвалось это не сразу, а через несколько лет: у меня в стихотворении того же, 1973 года «Суворов», у нее в повести о непроизошедшей войне.

Героиня «Путешествия в Кашгар» Татьяна Левина — своего рода негатив Зои Космодемьянской.

Та была партизанкой и погибла за свою страну. Татьяна Левина гибнет в чужой стране, повешенная партизанами, гибнет нелепо, зазря. Она, любящая китайскую культуру, переводчица с китайского, оказывается в Китае с оккупационными войсками. Говоря словами Йейтса, она «защитник тех, кому не друг, противник тех, кому не враг». Та же тема бессмысленной гибели в рассказе «Сила топонимики». Там такой эпизод: героиня рассказа едет в декабре 1994 года из Нижнего Новгорода в Петербург. Поезд весь заполнен нижегородским танковым полком, отправленным на только что объявленную чеченскую войну. На каком-то полустанке полк выгружается, при этом забывают одного солдата, спящего на верхней полке. В вагон врывается разъяренный командир, стаскивает парня с полки и начинает избивать. Тут, впрочем, лучше предоставить слово автору:

«— На выход! Живо!

— Только ботинки надену, — услыхали мы слабое возражение.

— Босиком по снегу, падла, пойдешь.

Не прошло и минуты, как солдатик был вытолкан из вагона, конвоир гнал его перед собой, награждая ударами в спину; на бегу парень как-то умудрился влезть в один ботинок, второй оставался у него в руке.

Мы с проводницей стояли на площадке. Она все еще держала красный флаг.

— Эй, парень, не робей! — крикнула я.

Он повернул к нам свое лицо. Оно было недоуменное, как у человека, только что снявшего очки. Он улыбнулся нам растерянной чудесной улыбкой».

Я уверен, что Белла действительно крикнула это. Уверен, поскольку был свидетелем другого эпизода. Было это тоже в декабре, но 1980 года. В Куйбышевском районном суде слушалось дело Арсения Рогинского, создателя исторического сборника «Память». В судебный зал не пускали, и все сочувствующие толпились в маленьком вестибюле. Время от времени конвой проводил через нас заключенных, их вели вверх по винтовой лестнице на суд. И вот повели какого-то парня в наручниках, кажется, угонщика машины. Он обреченно поднимался вверх по лестнице. «Держись, парень», — крикнула ему Белла. Он оглянулся и весь просиял.

Она была отзывчива к чужому горю, могла поддержать в трудную минуту. Помню, как в один из тех периодов моей жизни, когда я остро нуждался в поддержке, мне вдруг позвонила Белла и позвала на свой день рождения. Я говорю «вдруг», поскольку до этого я у нее не бывал. У Беллы была квартира во Всеволожске, и 31 января, свой день рождения, она праздновала там. Помню пятиэтажку на самой окраине города, окна квартиры выходили в снежное поле, за полем чернел лес, простиравшийся, как уверяла Белла, до Ладожского озера. Белла прочла гостям поздравление от председателя Всеволожского общества охотников, где говорилось о «рассветах на глухарином току» и о других вещах, непонятных тем, кто, как я, никогда не охотился. Чувствовалось, что она живет в каком-то своем необычном мире и счастлива в нем.