На полностью выгоревшей земле, где, казалось бы, долгое время ничего не может вырасти, иногда можно увидеть странные грибы — прикопченые шляпки на тонких цепких ножках. На их долю выпало жить в местах гибельных, в условиях немыслимых. Эти черненькие несъедобные грибы могут произрастать только на кострищах и по гарям, к другому, благополучному существованию они просто не приспособлены. Поразительная судьба. Целое поколение углелюбивых головешек, выросшее на горькой земле катастрофы, подготавливает почву для последующей жизни.

Мы предприняли эту попытку биографии, не зная, удастся ли довести ее до конца, до предрассветного холода кашгарской городской стены. Мы специально забежали вперед и сказали последнее слово — утро синьцзянской казни, однако писать об этом — все равно, что выращивать помидоры на Севере: мы копаем грядки, высаживаем рассаду, все лето прилежно поливаем свой огород, вот отдельные побеги не прижились и поникли, зато остальные пышно кустятся, дружно цветут, каждый вечер гремят ведра, вьются комары, кричит дергач на ближнем лугу, образуется завязь, мы даже обрываем лишние цветы, жалко, но хватит цвести — надо и честь знать, но уже ясно, что лето не удалось, что даже если и настанут необыкновенные дни, помидорам не нагнать упущенного, а еще заморозки, всегда могут случиться заморозки, давно висят жалкие зеленые плоды, уже месяц как они не растут, и вот уже все соседи снимают этих начавших подгнивать недоносков, пора и нам собрать эту жалкую поросль — предвидели ли мы неудачное лето, покупая семена и размечая огород? Могли предположить, но надеялись на благоприятные условия — сорт был первоклассный, участок превосходный. Вот только лето подкачало. Будем ли мы выращивать томаты на следующий год? — Непременно.

И вот мы, отважные огородники, берем этих каких-никаких, а все же два десятка зеленых заморышей, насухо вытираем, запихиваем в большой валенок и закидываем на печь. Они там дозревают в темноте, розовеют, наливаются и неужели растут? — а в один прекрасный день, когда и думать-то про них забыли, под самые октябрьские, кто-то про них вспоминает, и они снова являются на свет Божий, как первый весенний фрукт.

Но честное слово, мы не виноваты, что они такие маленькие и бледные, заложено в них было много и сделано все, что в наших силах.

Возможно, я тоже пропустила главное свое время, и теперь наверстать мне будет трудно. Однако мне кажется, что сама судьба столкнула меня с историей и подвигом знаменитой Татьяны Левиной. Да я просто не имею права теперь бросить начатое, теперь, когда у меня сосредоточились все материалы о ней, теперь, когда я знаю и догадываюсь о ней больше, чем кто-либо другой, я не имею права прервать свои занятия. Я медлила с началом работы, потому что мне хотелось передать свои материалы кому-нибудь другому — пусть напишет лучше меня, пусть напишет роман, повесть, пусть просто издаст документы — но ведь некому передать, некому! Некому даже рассказать о ней. Не дослушав, меня перебивают, а, ты все еще носишься с этим, да не надоело тебе, и так уже оскомина, неужели мало всей этой шумихи?

Может, изменить имя героини? Тогда можно придумать диалоги, описать путешествия, какими они могли быть, чего стоит, например, какая-нибудь первая любовь, да дайте мне только волю, да я точно знаю, как все было.

Свежезацементированная дорожка «забацал Тютюшкин» — нацарапано навеки, нежная рука приподнимает за подбородок лицо героини; от утраты расстояния какой страшный бесцветный глаз, важная минута, а тут представился аквариум со стеклянной перегородкой, тычутся две рыбьи морды, таращат друг в друга странно увеличенные водяные глаза, от смущения героиня опускает веки, нельзя нарушать стройность значительной на всю жизнь минуты, и вот героиня возвращается домой, ее ошеломленно-счастливое лицо сохраняется всю ночь, утром она притворяется, что спит; наконец все уходят, она тоже плетется к морю, героиня плавает плохо, но заплывает всегда очень далеко; вот сейчас ее почти не видно, где-то там она пробует задеть локтем собственные губы — похоже ли? нет, не похоже, но пора возвращаться. Чтобы уберечь свое лицо, на котором снова и снова разыгрывается вчерашняя минута, она переворачивается на спину и плывет к берегу, из воды она выходит пятясь, все еще лицом к морю.

А чего стоит эта подготовка к первому сентября, ни с чем не сравнимое покалывание в голых ногах от шерстяного форменного платья и радостная покорная готовность: да, в новом году я буду лучше учиться, да, буду помогать, уважать.

Весело устроить скандал на одной респектабельной свадьбе, как быстро незнакомый захудалый жених, танцуя с ней, начал прижимать ее к себе все крепче, они танцуют все медленнее, вот из комнаты уже почти все ушли, надоевший спутник, который привел ее сюда, не знает, что делать, вдруг он входит, зажигает верхний свет, отзывает жениха, выводит из комнаты. Гости столпились в коридоре, там на антресолях плачет некрасивая опухшая невеста. Но жених берет нашу героиню за руку, ведет в комнату, обнимает, и они снова целуются посреди комнаты. Так всем и надо. За что-то она мстит, сама не знает, за что.

Эта история не вошла, конечно, в ее канонические биографии, но благонравные романисты наши обожают такие вещи. Хотя в последнее время что-то странное происходит с ее именем. Пока я собирала все новые и новые материалы о жизни Татьяны Левиной, упоминать о ней стало не принято. Имя ее все реже появлялось в газетах, пока полностью не исчезло.

Не будем мы изменять имени героини.

А уж и наворочено вокруг ее имени, будь здоров! Одни родители чего стоят с их выступлениями и встречами со школьниками! Учитесь хорошо, чтобы быть похожими на Татьяну Левину, воспитывайте в себе мужество и героизм; детишки плачут, когда ее ведут по кашгарским улицам, детишки вскидывают гордо головы, их глаза загораются, у всех как одного развеваются по ветру рыжие волосы, у всех на шее веревочная петля. (Этот рослый рыжий козленок, которого ведут по городу на веревке, — ни одного еврейского лица, ни одного русского лица, ни одного европейского лица.)

Я все время забегаю вперед, чтобы добраться до конца — надо не один пуд соли съесть со своей героиней, но я верю, что мы с ней дойдем до конца с честью. Я все время мучительно возвращаюсь (хотя и забегаю вперед) к мысли о ее последнем часе. Ни одного родного лица — думала ли она об этом?

Да и что это за стремление обставить торжественные минуты дорогими лицами! Мы их собираем на свадьбу, дни рождения, ответственные выступления, прощания с родиной. Быть может, нам нужны хроникеры?

Кого она хотела видеть свидетелями своего последнего часа?

И вот теперь я, минуя узы крови, почему-то оказываюсь этим родным лицом.

Значит, именно мне суждено на секунду выставить свою рожу в этой жестковолосой враждебной толпе? Возможно, моя героиня отвернулась бы от меня. Но сейчас бессмысленно говорить об этом, это все равно что толковать — хотел бы Достоевский или кто другой таких истолкователей — да восстань он из гроба, приди в музей своего имени, да какой железной ногой шуганул бы наш писатель всех нас, собравшихся во имя его, да пройдись он по квартире, которую мы ему с любовью оборудовали, краска стыда заливает наши лица, да кто мы, бедные самозванцы, да прочитай он, чего доброго, все, что мы про него написали, или затеряйся он, ох, больше сил нет, в нашу экскурсию…

Все мы бедные самозванцы, а кого тогда слушать — дочку Любу, мать Зои и Шуры, но только послушать, что они обычно плетут — уши вянут.

Итак, что требуется от бедного хроникера-самозванца? Немного усердия и расторопность — все же надо много куда поспеть и стараться передать все, что известно о событиях, как можно точнее, я не говорю лучше, тут начинается область лишних соцветий.

Сорок пять черных передников, шерстяных, штапельных и сатиновых, благонравно разместились крыло к крылу, четыре яруса. Сатиновые читать не умели, штапельные — их было большинство — справлялись кое-как, зато шерстяные шпарили, не разбирая смысла.

Когда фотографирование было закончено, верхние — это были как на подбор рослые двоечницы без воротничков, спрыгнули со скамейки, принесенной из кабинета пения, нижние поднялись с липкого вымазанного темно-красной мастикой пола, из-за стульев выбрался еще один рядок, он получится по подбородок закрытый действующими лицами главного яруса, последней поднялась усаженная по правую руку от учительницы Сироткиной генеральская дочка Сталинка, на ее рукаве красовалась белая повязка с малиновым крестом из шляпного фетра, которую ей сшила мать. Многие мечтали подружиться с ней, считали, что она даже очень хорошенькая, рассказывали, что дома у них очень красиво, есть всякие интересные германские штучки, по комнатам большой квартиры ходит страшная собака, но она детей не трогает и даже однажды прокатила Сталинку в санках по Баскову, все это видела, будто бы, длинная Кураева, которая бывала у них и видела самого отца, генерала эм-гэ-бэ, и, хотя было смешно смотреть, как она шлепает губами, выговаривая правильно название, никто не отвлекался.

— А если попросить, как ты думаешь, позволит он разок прокатиться?

— Не знаю. Я, например, каталась сколько раз.

На фотографировании длинная Кураева стояла позади сталинкиного стула и, когда приказывали не двигаться, слышно было, как она, оттопырив нижнюю губу, отчаянно дует вверх на волосину, выбившуюся из косицы.

Обязанности санитарки давали право осмотреть пальцы, шею, ухо, воротничок. Сталинка любила совать нос и в портфели. Все ли там обернуто калькой, и нет ли чего постороннего. Интерес к портфелям начался у нее после того, как у одного штапельного передника была обнаружена в парте целая жилая комната с двуспальной кроватью, зеркальным шкафом, перегородками из открыток и капитальной стеной из красивой коробки «Белая ночь».

Что стало с отнятым имуществом, неизвестно, но Сталинке очень хотелось найти еще одну такую комнатку. Но теперь все боялись приносить в школу свои богатства, а может, повзрослели.

Жилье было разрушено, разъято, позорно разложено на учительском столе и потом заперто до тех пор, пока в школу не придут родители.

Все молча построились в затылок и бесшумно направились прочь из парадного зала. Плату за карточки приносить завтра, самая дорогая — коричневая на картоне.

Уже несколько дней Татьяна Левина в составе особой группы участвует в спецоперации. Катера плывут по озеру, патрулируют безлюдные берега, прочесывают запутанные заливы. Немногочисленные селения этого мусульманского района покинуты жителями. По имеющимся данным, именно на него простирается сфера влияния недостаточно вооруженного партизанского отряда.

Однажды на закате, при следовании по заливу Шайдан, вахтенный обнаружил слева по борту на берегу какие-то перемещающиеся точки. При дальнейшем наблюдении оказалось, что это был всего лишь табун лошадей, однако признаков какой-либо пастушеской жизни около него с воды увидеть не удалось.

Командир отряда принял решение бросить якорь за мысом и, когда стемнеет, отправить на берег разведку с заданием установить численность возможной кочевки и доставить для допроса кого-нибудь из местных жителей.

Утром, выйдя из палатки, Татьяна заметила на прибрежном песке следы маленьких, почти женских, босых ног. По размеру это могли быть даже ее собственные следы, но ничто не могло бы ее заставить пройтись без сапог по здешним лужайкам. О скорпионах, фалангах, каракуртах она помнила всегда, особенно когда по утрам бралась за отсыревшие за ночь сапоги, сложенные в головах у входа в палатку.

Итак, если она не выходила бродить по этим лунным полям босиком — разве что во сне — то это был чужой.

Она пошла по следам, они то пропадали в воде — он шлепал по мелководью — то выходили снова на песок; трогательная круглая пятка, аккуратные пальцы — все это почти не соединялось — разведчик явно не страдал плоскостопием. У протоки, просвечивающей сквозь камыши, следы потерялись, бродяга уплыл.

Уплыл и уплыл. Надо умыться. Все ли у нее с собой. Она зачерпнула кружкой солоноватой воды, полотенце повесила на камышовую кущу; как только она взялась за мыло, мыльницу тут же подхватило и она запрыгала по ребристому песку, потом ее вынесло в соленую лужу, разлившуюся после недавнего шторма, и она, весело раскрутившись, поплыла по синей ряби.

Пролетели две цапли. Взошло солнце. Надо было возвращаться. Вдруг послышалось тяжелое плюханье, как будто кто-то с размаху кидался в воду.

Татьяна замерла. Стая гусей хлопает по воде? нет, не похоже, слишком тяжелая посадка, может, кабаны купают своих поросят — зажмурив глазки, окунаются в воду — тогда лучше подальше, она уже привыкла к их остреньким следам на песке, к их проломленным в камышах тропам, видела не раз и лежбища, но так близко встретить бы не хотела. Она остановилась. Все же надо посмотреть — и тихо пошла на шум. В зарослях тростника открылась протока. Никаких кабанов не было. Уж не засела ли здесь эта босоногая китайская лиса? Вдруг что-то плеснуло, и она увидела расходящиеся по воде круги. Какая-то темная гладкая спина на секунду показалась из воды — да кто же тут такой? Вот еще такая же спина, на этот раз ближе, на мелководье. Татьяна подбегает — да это огромная рыбина. Воды по колено, рыбина мечется у ног, но уплыть не может, запуталась в траве и ухватить себя не дает, всякий раз выскальзывая из рук.

Татьяна бежит за оставленным на берегу полотенцем, возвращается, рыбина еще здесь, нежно укутывает ее, берет на руки, торжественно несет к лагерю.

Подъема еще не было. Татьяна тихо отстегивает полог палатки и бросает туда рыбину — она прыгает в душной тесноте, солдаты просыпаются, вскакивают. Ваньсуй! бросай оружие! ай да лейтенант!

Солдаты бросились к воде. Ловили, кто чем мог. Оказывается, шел нерест сазана. Котел уже кипел. Оставалось только бросить очищенную рыбу. В воздухе кружились чайки и вороны. Рыбьи пузыри мчались по поверхности воды, взлетая вверх с гребня каждой волны.

Но попробовать ухи не удалось. Отряд делят на две части. Одна остается здесь, другая отправляется обследовать протоку.

— Не дело пускаться по этим лабиринтам, — думает Татьяна. Даже местные рыбаки, как она заметила, оставляют себе условные знаки, приметы, чтобы найти обратный ход — то камыши пригнут или свяжут, то палку поставят на самом высоком бархане.

Капитан смотрит на карту. Если держаться все время левой стороны, то непременно выплывем снова в залив Шайдан.

Как только я увидел эти картинки над деревянным диваном, я сразу успокоился: все получится. Два русака, тетерка, селезень и рябчик были как настоящие. Два жирных зайца были подвешены за задние лапки, виден был узелок бечевки над гвоздем. Дичь была сделана из выпуклого картона и выступала из плоских овалов как на блюде. Ясно, что тот, кто лепил эти картинки, был знаком с охотниками, а может, и сам был настоящий охотник. Интересно, кто мог так красиво развесить эту снедь? Если охотник — то зачем ему этим заниматься, связывать лапки, вязать петли, все эти забавы, чтобы дичь не протухла, не его дело. Хотя, если он собирался сам любоваться или кому-нибудь похвастаться, ему пришлось бы приказать кухаркам, чтобы они немного подождали, а не набрасывались с ощипыванием и набиванием подушек.

Если это просто съестные припасы в кладовой, тогда неинтересно. Я бы, если бы добыл такую утку, даже и не знаю, как был бы рад.

Мне постелили не под зайцами, а в другой комнате, но зайцы мне все равно приснились. Они приходили к амбарам за деревней. Я сидел в тулупе в тени стены, у двери. Передо мной было поле. Светила луна. Вокруг было полно их следов. Пахло сеном и мышами.

Вот он выходит из темного леса, бежит по опушке и выскакивает в чистое поле, бежит-бежит, остановится, прислушается, потом катится дальше. Его хорошо видно. Почему же его не увидеть, вон как хорошо видна изгородь, кучи навоза на дороге, торчащие из-под снега сорняки и комья земли. Только все двоится. У каждого предмета есть еще и лунная тень, меня предупреждали, что тень четче своего хозяина, я об этом знаю.

И вот на меня катятся два зайца, я давно держу ружье, правая рука у меня без рукавицы на железе, я прижимаю руку к прикладу, жду, на меня бегут два зайца, я стреляю в который плотнее, но это только тень, живой заяц делает скидку в три метра и удирает снова двойным зайцем.

Я просыпаюсь.

— Что ж ты все скинул, — говорит дядя Ваня, поднимает тулуп с пола и бросает мне на ноги, — спи.

Он уходит. Сквозь морозное стекло светит луна. На вешалке как живые висят темные вещи. С края постели свесился темный рукав. Я поднимаю его и кладу к себе на подушку. Он воняет. Я снова сижу под сараем.

Весь день возились со свиньей. С утра раскладывали на снегу перед сараем все необходимое. Заливали горелки бензином, пробовали силу пламени.

Потом вдруг все ушли. Когда я посмотрел в окно, никого не было, только дверь в сарае то открывалась, то закрывалась. Я сдернул с гвоздя чью-то фуфайку, схватил шапку и выскочил из дому. Не глядя в сторону сарая, я выбежал из ворот и спустился к реке.

У проруби возился дядя Ваня. Он закрывал четырехугольную дыру деревянной крышкой. Вокруг было скользко.

— Уже палят? — спросил дядя Ваня, увидев меня.

— В кого? — не понял я.

— Зарезали Сысойку?

— Не знаю, — сказал я, — а что?

— Не могу я этого видеть, — сказал дядя Ваня, — я к нему привык, придешь к нему, смотришь, чтобы не опрокинул, все доедал, даже ему наклонишь — жри, Сысойка, поправляйся. А потом подумаешь: «И чего ты, дурак, жадничаешь, скорее прирежут».

Когда мы возвратились, окровавленный Сысойка лежал на боку и трое мужиков смолили его синим пламенем из своих горелок. Я подошел поближе. Один бок был уже без щетины, пятнистый, как леопард.

— А не скажет ли хозяйка, что мало палили, — сказал один из мужиков и перевернул тушу на другой бок. Под примусным пламенем горелки щетина сразу сгорела, на коже вздувались и лопались пузыри, а живот как будто начинал дышать — так стягивались ткани. Ухо под пламенем выпрямилось, края его загнулись, и оно распустилось, как цветок.

Пришла разгоряченная тетя Надя и принесла еще одну горелку. Теперь весь поросенок был гладкий, ножки его тоже были гладкие и вкусные на вид. Его глазки были зажмурены, а из приоткрытой розовой пасти шел пар. Я сунул туда палец, там еще хранилось тепло.

— Смотри, укусит, — сказал один из мужиков.

Я давно был дома, уже позавтракал и немного почитал, когда его перевернули на спину, положили две доски и взяли за задние ножки. Передние тоже сами собой поднялись.

Стали носить из дома горячую воду в ведрах, долго его мыли, скребли ножом, потом щеткой. Уже темнело, когда вспороли живот, и тетя Надя унесла в дом что-то длинное и дымящееся. Сначала, когда она еще только взяла это в руку, мне показалось, что это какое-то цветное полотенце. Я удивился, зачем оно здесь, хотя вокруг было много тряпок, брезента, щеток, ведер. Но потом, когда она понесла это в дом, я увидел, что это что-то мясное, наверное печень.

Я забыл сказать, что все собаки деревни сидели на снегу неподалеку. Им доставалось. Среди них не было ни одной гончей. Наша дворняжка Муха ушла в свою будку и не выходила.

— Ты теперь закрывай дверь на улицу плотнее, у нас теперь в сенях мясо лежит, — сказала тетя Надя вечером.

— А почему?

— А был случай. Заворыкинские собаки лягу утащили: из ларя в сенях.

— Что утащили?

— Лягу, ляжку, ногу. Барина Зворыкина гончие.

— Когда?

— Я еще небольшая была. До революции.

Мне кажется, я слышал фамилию Зворыкин, это был знаменитый охотник, мне попадались его книжки. Я про охоту прочитал все, что только можно, а на настоящей охоте никогда не был.

— А теперь в деревне есть охотничьи собаки?

— У нашего отца был пойнтер, а теперь ни у кого нет, только у одного лесника из Котлована есть хорошие собаки. Что же ты, Митя, весь день дома просидел. Так и каникулы пройдут. Дыши свежим воздухом, поправляйся. И на лыжах не катаешься. Если у тебя палок нет, попроси дядю Ваню, он тебе выломает.

— Я их специально не взял, — сказал я. — Надо привыкать без палок. А куда бы мне пойти?

— Сходи на реку, там васильковские ребята с горы катаются.

— А какие деревни ближе всего?

— Сходи к Боронатову, там церковь, или в Котлован, село большое, пять километров отсюда.

— А лесник этот где живет?

— Приедешь в Котлован, спросишь школу, как пойдешь, по улице по правую руку от школы третий дом. Сходи. Передай привет. Иван Дмитрич с ним раньше в леспромхозе работал. Скажи, приходите к нам, Владимир Федорович, Тулуповы вас приглашают ветчины свежей попробовать.

Он сказал: «Приду утром, если пороша выпадет». Стояли ясные ночи, скакали зайцы, снега не выпадало. Он не приходил.

Тут наступил Новый год. В нетопленой комнате на столе и по окнам стояла приготовленная еда.

Мне разрешалось туда ходить, таскать соленые огурцы. Грызя огурец, я рылся в книжном шкафу, выкрашенном коричневой масляной краской. Отец тети Нади был народоволец и даже сидел в Петропавловской крепости. Потом его присудили в Сибирь, по дороге он заболел, и ему разрешили отбывать ссылку у себя дома. Он возвратился из Петербурга, стал в деревне слесарем. Он выписывал из столицы книжки. У него были журналы «Русское богатство», старое издание Некрасова и книжка «О проституции в Англии».

Тетя Надя послала меня на ферму позвать доярок на Но-«Юность» и «Крестьянку». Она прочитала все свои роман-газеты, но говорит, что фамилии писателей не запоминает, а если она начнет перечитывать роман, то все сразу вспомнит. Раньше она была бухгалтером в колхозе, а теперь на пенсии.

Тетя Надя послала меня на ферму позвать доярок на Новый год. Скажи, говорит, всего наготовлено, а есть некому.

Я туда пошел, промочил там валенки, у них от пола шел пар, и сказал им, чтобы приходили, а что всего наготовили, а есть некому — не сказал. Они сказали придут.

Первой пришла тетя Нина со своей внучкой — моей троюродной сестрой Светкой. Отец Светки был настоящий цыган. Он ушел со своим табором куда-то и больше не приходил. Еще у тети Нади были две племянницы Фая и Ина. Отец у них был еврей. Жили они в городе, а летом их привезли в деревню. Тут началась война. Немцы заняли Калинин и стали бомбить станцию Удомля. К тете Наде пришел председатель и сказал: «Надя! Спасай своих явреек. Немец их не пощадит». Тетя Надя вызвала из города их мать, и она их увезла подальше. Но панику подняли зря. Ничего бы им не сделалось, потому что немцев из Калинина прогнали и до Удомли они не дошли.

Ждали доярок. Стали бить часы по радио, все выпили самогона, а нам со Светкой налили водки.

Прошел час. Дядя Ваня ушел спать, все были мрачные, тетя Нина со Светкой собрались уходить.

Вдруг застучали в двери, тетя Надя пошла открывать, и в комнату ввалились, я даже не знаю, как сказать, такие ввалились в шубах и с усами, и с чулками на лицах, с плоскими носами, и с черными дырками для глаз. Они скакали и орали и били в печную заслонку.

— Кто это, кто это? Поля, ты? — хватала тетя Надя то одного, то другого, а они хохотали и, надрываясь, что-то выкрикивали.

Мы со Светкой просто померли, нас вытащили из-за стола, и со Светкой стал плясать какой-то в штанах, и со мной.

— Ряженые, ряженые пришли, — и чего тут с нами стало, и не сказать, а с которым ряженым скакали мы, плясали-плясали и приплясали прямо в темную комнату, где лежал в постели Иван Дмитрич.

— Ваня, Ваня, вставай! — кричала из другой комнаты тетя Надя. — Ряженые, ряженые!

И мы приплясали к самой кровати, а мой ряженый полез к Ивану Дмитричу, а он вдруг как закричит: «Уходите из моего дома!»

И все тут остановились. И все ряженые открыли свои лица — это были доярки, — повернулись и пошли вон, а тетя Надя кинулась к дверям, встала на пороге и сказала со слезами: «Не пущу!»

А ряженые стали застегивать свои шубы, завязывать платки, а тетя Надя ухватилась за них и сказала: «Не отдам, не пущу, я здесь хозяйка, — пусть он там сидит — все испортил, — а вы мои гости — стыд какой! Теперь людям на глаза не покажешься».

Мы со Светкой сидели тихо, ряженых возвратили и усадили за стол. Сначала было стыдно, все делали вид, что ничего не случилось, и было не очень весело, а потом разошлись. Доярки стали так орать песни, что чуть не лопнули. А еды правда было много. И огурцов, и апельсинов, и ветчины, и капусты, и пирогов.

Мы со Светкой тоже старались перекричать доярок, но их было не перекричать.

Они пели: «По Дону гуляет, по Дону гуляет». А мы со Светкой кричали: «Подонок гуляет!» А дядя Иван Дмитрич делал вид, что спит. А ряженая, с которой мы плясали, пошла тихонько к нему в комнату и сказала: «Простите, Иван Дмитрич, если что не так. Мы доярки простые, выпили ради праздника».

— Не сердись, Паша, — сказал Иван Дмитрич, — я у вас молоко каждый день беру, а это я спросонья.

Потом доярки выпили на дорожку и пошли, им было рано вставать на работу.

— Эх и снегу навалило, — сказала тетя Надя утром, когда я еще лежал в постели. — И тепло. Что же твой егорь из Котлована не идет. Иди, следы свежие посмотри. Вон во дворе кошачьих полно. Ты что, и вправду вставать? Спи, отсыпайся, вчера поздно легли.

Я знал, что гончие лучше всего работают при такой погоде, когда нет сильного мороза, следы свежие и запахи лучше всего держатся.

Но он пришел, и начался этот самый лучший день.

Его гончий пес Заливай бежал впереди, а мы шли по дороге. У каждого по ружью и десятку патронов дробью первый номер, на зайца и тетерева. Заливай забегал во все дворы, и из каждого отзывались цепные псы, кто нам попадался — желал нам поля, мы вышли за деревню и так еще прошли, пока Владимир Федорович не подозвал пса и не сказал, что можно начать отсюда, и мы свернули вдоль полузамерзшего Выдрина ручья. Он пошел по одну сторону, а я по другую. Скоро я потерял его из виду. Берега, поросшие ивняком и ольхой, были извилистые, заросли густые, но он время от времени покрикивал, и мы так продвигались.

Вдруг я спохватился: ружье висит у меня за плечом, а я озабочен только тем, чтобы не потерять своего егеря. Вдруг сейчас раздастся лай, на меня выскочит заяц, а я... Я вскинул ружье, взвел курки, взял его наперевес и пошел вперед. Теперь стало неудобно. Заросли были густые, снег, правда, не глубокий, хорошо еще, что не на лыжах, но мне все казалось, что курок заденет за ветку и ружье еще ненароком выстрелит.

— Давай на мою сторону, — крикнул Владимир Федорович, и я спустился.

Ручей замерз не весь: посередине чернела дымящаяся вода. Я поискал брода и перебрался по поваленной березе. Меня поджидал Владимир Федорович.

— В прошлом году здесь зайцы были, — сказал он, — а сейчас что-то не видно. Много лис развелось, всех зайцев сожрали. Пойдем в Сытомино. Что это у тебя с ружьем? Дай-ка. Э, брат. Да у тебя в дуле и снег и сучки какие-то. — Он вытряхнул все на снег. — Смотри, даже земля попалась. Опусти снова на предохранитель.

— Что-то заело, не получается.

— Давай я тебе сделаю. Вот так.

Мы вышли в поле. Владимир Федорович указал на виднеющуюся вдалеке у леса крышу: «Направление туда, я пойду вдоль леса, а ты полем. Здесь должны быть русаки».

На склонах холмов снег выдуло и видна была зеленая примятая травка озимых. Заливай скакал вдоль опушки леса, вынюхивая каждый куст, за ним шел Владимир Федорович, а я шел по полю, они должны выгнать зайца на меня.

К избушке я подошел раньше их. На дверях кто-то написал углем «Ристоран». Все стены были изрешечены дробью. Я открыл дверь. Сквозь щели в досках намело снегу. Было заметно теплее.

— Видал тетеревов? — издали закричал Владимир Федорович, подходя.

— Где?

— На березе сидели, целая стая. А теперь уже, видно, улетели. Когда оттепель, они бормотать начинают. Если бы ты приехал весной, я бы тебе показал настоящий ток. У меня сыновья не интересуются и ружья пропадают зря. Пойдем, что-то у меня поясницу продуло. Поглядим теперь беляков, они в лесу держатся.

Мы вошли в лес и стали смотреть в его глубину. Он видел то же, что и я. Стоят привычные ели, ветер осыпает снег, уходит влево санный путь, нависает тусклое небо. Ему все это нравится? И мне тоже. А что тут такого? Разные физические явления, превращение воды, игра света и цвета. Что же заставляет нас глядеть в глубину леса? Почему радует любой отпечатанный на снегу след?

— Это у горностая, а это у лисы, — говорит Владимир Федорович, сойдя с тропинки и разглядывая следы.

Вдруг послышался лай собаки.

— Ты встань туда на полянку, с дороги не уходи, а я побегу сюда.

Гон приближался. Я выбежал на полянку, снял ружье, бросил рукавицы на снег, взвел курки, попробовал вскинуть ружье, мешал полушубок, но не очень, я приготовился ждать.

Собака лаяла не переставая. Раздался выстрел, все стихло. Теперь он, наверное, подбегает к добыче, поднимает теплую тяжелую тушку. Все это без меня.

Вдруг снова раздался лай. Я увидел пегую спину собаки, пес выскочил на дорогу, замолчал на секунду, ткнулся мордой в снег, зарывшись по уши, и, снова взлаяв, поскакал по дороге, на ходу хватая снег.

Я пошел за ним и увидел свежий заячий след и в нем красные песчинки крови.

Из леса вышел Владимир Федорович, подошел ко мне, увидел следы собаки и зайца и снова двинулся в сторону удаляющегося гона, велев мне оставаться на месте, только чуть прикрыться кустами, потому что беляк обязательно побежит по своему следу и вернется на старое место.

Лай затих где-то по ту сторону болота, и я снова снял рукавицы и стал ждать. Я думал о своем единственном в мире пушистом и увесистом зайце.

Никого мы не подстрелили, а когда возвращались домой, у самой деревни расстреляли патроны в стенку ближнего амбара. Владимир Федорович отсчитал пятьдесят шагов, и мы влепили по очереди в мягкие доски. Владимир Федорович похвалил кучность боя моего ружья.

Ему все равно надо было проходить мимо нашего дома по дороге в Котлован, и я позвал его к нам.

Ох, как мы наелись. Ведь мы ходили с раннего утра, а сейчас уже темнело. Сначала я снял валенки и носки, все это закинул на печку. Мы сидели на лежанке, пока тетя Надя накрывала на стол, всем налили по стопке самогона, и мне тоже, и я тоже выпил, и наелся как никогда в жизни. Мы ели и густые щи, и студень, и жареную свинину с картошкой. Я так осовел, что ничего не разбирал, а Владимир Федорович тоже разогрелся, и ему не хотелось выходить на мороз, ему еще надо было идти пять километров.

Собаку тоже позвали в комнату и накормили, а Владимир Федорович стал выговаривать Заливаю, «какой ты нетактичный, пришел в комнаты» — и погнал его на двор, а тетя Надя вступилась и сказала, что молодец, хозяина не бросит. Заливай остался под столом, полизал лапы и заснул. У него были поранены лапы от мерзлых комьев земли. Вот, оказывается, чья кровь была в заячьих следах, а я думал, что это Владимир Федорович ранил беляка.

Совсем было темно, когда Владимир Федорович выпил последнюю рюмку и собрался идти. Тетя Надя сказала мне, чтобы я его немного проводил, и мы пошли. Владимир Федорович удивился, что уже так темно, он думал, что еще рано. Я его проводил до околицы. Он пожал мне руку, и они пошли к себе, в Котлован.

А я вернулся и стал скорее ложиться, но тут тетя Надя сказала:

— Ну как он?

— Нормально, а что?

— Надо было его оставить, куда он так поздно пошел, и выпил много, совсем пьяный, еще замерзнет.

Ночью я спал плохо. Было душно. Тулуп завалился мне на лицо. Сквозь сон я слышал собачий лай.

Я проснулся очень рано, разбудил меня стук двери, это входила с мороза в кухню тетя Надя со словами: «А ведь Заливай ночевал под крыльцом».

Я замер.

— Я слышала, — говорила тетя Надя мужу, — ночью собака лаяла и кто-то как будто в дверь стучался, а это Заливай, стало быть, царапался, просился.

Я лежал и не шевелился. Заливай ночевал под крыльцом. Он и сейчас здесь, он прибежал за нами, чтобы мы помогли, а мы спали.

Я вспомнил, что ночью слышал, как тетя Надя открывала дверь, прислушивалась и спрашивала: «Кто здесь?»

— Вставай Митя, — ко мне вошел мой дядя, — одевайся и беги в Котлован.

Я вскочил.

— Если что случилось, никому не говори, что он у нас был. Видел ли кто вас вчера в деревне? — вдруг сказал он.

Было уже десять часов. Из Котлована с восьми начали ходить машины. Если он замерз прямо по дороге, то его уже заметили, если он сбился с дороги, то я увижу по следам.

У крыльца я увидел Заливая. Он не бежал впереди как всегда, а плелся за мной. Мы быстро вышли за деревню и пошли по шоссе на Котлован.

Я вглядывался во все следы у дороги. Почему собака вернулась? Бросить своего хозяина она не могла. Оставалось самое страшное. И во всем виноват я со своими пышными зайцами. Это из-за меня ему пришлось тащиться ночью. Он присел где-нибудь отдохнуть и, разморенный, заснул, заснул и замерз, а верный пес прибежал к нам звать на помощь. И я шел все быстрее по дороге.

Как только показалась их деревня, пес поскакал по дороге и его не стало видно. Движение по шоссе было вовсю. Ехали трактора, груженные хлыстом лесовозы, молоковозы. Если бы его заметили, то давно бы подобрали.

Я остановился. Теперь я его не спасу, теперь его, наверное, уже привезли домой. Как я постучусь к ним в дом и что скажу его жене?

Я попробовал представить, какой он из себя, и не мог. Я даже его не рассмотрел. Когда мы только выходили на охоту, я так радовался, что на него и не смотрел. Я только и думал: «Мы идем на охоту, у меня есть егорь». Мы ходили с раннего утра и до темноты, он, наверное, сильно устал, он ведь старый. Я-то небось заснул, как только его проводил. Это я подлец, и охотиться не умею, и ружье еле в руках держу, и это все из-за меня. Спал, подлец, и не проснулся даже, когда ночью надо было бежать, все бы тогда можно было исправить.

Я бежал и думал, если все пропало, пойду ночью в стог и буду там сидеть, пока не замерзну, пусть меня утром найдут.

Наконец я пришел в Котлован и подошел к их дому. Около него было много собак.

И я увидел живого Владимира Федоровича! Он нес два ведра с водой. Я подбежал к нему и заплакал.

— Вы не получили еще моего письма? — спросил Владимир Федорович. — Я утром написал письмо и бросил в кружку. Ах, как нехорошо, надо было мне к вам сегодня сходить. Как только вчера я с тобой попрощался, меня догнала машина. Шофер был знакомый, он повез меня, а Заливай, я думал, прибежит следом. А он заблудился, если бы я сел в машину уже за деревней, он бы, может, и нашел дорогу, а у вас в деревне растерялся. Вот топлю баню, жене воду ношу. А у нас собачья свадьба. Все котлованские собаки собрались. Моя лайка пустует, я потому ее на охоту не взял, а то бы тетеревов постреляли.

После этого дня каникулы стали быстро убывать, снега прибавилось, стало можно кататься на лыжах, но не очень.

Вечером мой дядя пошел с бидончиком на ферму, а вернулся в сопровождении одной доярки. Она несла его молоко, а он был зеленый и сразу лег. Ему дали сердечных капель, но у него не прошло, всю ночь я видел, как зажигался свет, вставала тетя Надя. Утром пришла фельдшер. Она была горбунья. Она все повторяла: «Я говорила, пить надо меньше».

— Да что вы, Татьяна Семеновна, он с Октябрьских в рот не брал, только в Новый год стопку выпил.

Она побыла у постели, а потом тетя Надя усадила ее за стол, налила щей и поставила самогонку. Сначала они говорили о болезни, а потом о постороннем, как ни в чем не бывало. А Иван Дмитрич молча лежал в другой комнате. Но лучше ему не стало, и рано утром следующего дня его отправили в больницу на станцию Удомля.

Мы остались вдвоем с тетей Надей.

— Ешь, Митя, лучше, что я скажу твоей матери, — говорила она, — поправляйся, — Этим она как бы извинялась, что не получается веселого санатория для поправки.

Мне стало стыдно.

Я расчистил все дорожки во дворе и тропинку под гору к реке. Сначала сделал дорожки узкими, шириной в деревянную лопату, потом в две, а потом в три.

Стал ходить за водой, но на коромысле носить ведра так и не научился. Закидал снегом в саду приствольные круги, на яблонях висели красные замерзшие яблочки — наконец я до них добрался. Потом я пошел за хлебом, в магазине я услышал: «Конечно, он начальство, директором МТС был, и вдруг у него в доме распрыгались... Он после этого и заболел, видно, уже чувствовал себя плохо, а тут такой сыр-бор». На меня оглянулись, спросили: «Как здоровье Ивана Дмитрича?» Я сказал, что по-прежнему и что тетя Надя туда звонит.

Владимир Федорович больше не приходил, и я к нему тоже не шел.

Когда тете Наде нужно спуститься в подпол, набрать картошки, она свертывает половик, поднимает крышку, смотрит вниз — там темно, бросает туда ведро, оно громыхает по лестнице и цементному полу, если там есть кто, то разбегается: она боится мышей. Я однажды туда спустился, тетя Надя закрыла люк, и в темноте я перезарядил фотоаппарат.

Перед отъездом я в последний раз пошел на лыжах в лес.

Я теперь катаюсь с палками, мне их выдернул с забора Иван Дмитрич еще до болезни. Только они без кружков и проваливаются в снег до самой земли. Снегу за это время намело уже много, не то что в начале каникул. Сначала я приехал и ничего, кроме своих зайцев, не видел. Я каждый день глядел на картонных зайцев на стене и думал — ну когда же. И все тоже хотели, чтобы мне повезло. Как-то к нам пришла соседка только чтобы сказать, что когда она ездила за сеном в поле к стогу, то вспугнула одного.

А когда пришли ряженые, как было весело! А может быть, из-за них заболел Иван Дмитрич. Может быть, ему было уже плохо, а они тут расшумелись, а я громче всех, он их и прогнал. Он, конечно, потом расстроился, что так сгоряча все получилось, — вот ему и стало хуже. Я тогда испугался, что веселье кончится, а о нем не подумал, как он там один лежит, когда всех вернули и усадили. А наутро ко мне пришел из Котлована Владимир Федорович, и мы пошли на охоту.

Что я расскажу об этой охоте? Выходит, я так никого и не видел, не то что подстрелил. Правда, видел следы зайца, слышал, как Владимир Федорович выстрелил, и видел точечки крови на снегу. Но заяц ушел, и неизвестно, был ли он ранен, а кровь могла быть из исцарапанной ледяшками лапы собаки, которая шла по его следу. Даже тетеревов я не видел, когда мне Владимир Федорович сказал про них, они уже улетели.

Повалил мокрый снег. На лыжи стало налипать, палки проваливались все глубже. Я останавливался, опираясь на палки, раскатывал лыжи вперед и назад, после этого ехать было легче, потом снова лыжи делались пудовыми. Я уже не пробовал на них катиться, а просто шел, поднимая ноги, все дальше по просеке.

Вдруг прямо из-под снега вылетела стая. Я остановился. А они все взлетали и взлетали, и тут, и там, и по одну сторону дороги, и по другую. Сами черные, а под хвостом белая лира — все, как написано в охотничьих книжках. Я их сразу узнал. Я раньше такого никогда не видел, чтобы сразу столько взлетало. Они взлетали, а в снегу оставались лунки, по краям их черточки от их больших крыльев, а если туда заглянуть — на дне всегда лежит светлая березовая сережка — их помет.

Они сразу улетели.

Сердце у меня билось, и я был так рад, просто невозможно. Потом я увидел место, где тетерева гуляли по снегу. Это было похоже на маленький гусеничный трактор. Они гуляли от дерева к дереву и клевали просыпанные березой семена. Теперь они сидят где-то на березах, а может, снова попадали в мягкий снег.

Бывает сцепится рóжками проросшая картошка, и не знаешь, то ли подождать, то ли обломать, то ли оставить до посадки.

Этажи науки: подполье избы — целый город, населенный мышами, где запирали котенка, — ходи в подпол, ходи в подпол — драли кошурку, и вершина цивилизации — тарахтенье на печи — впрыгивает наверх, крутится среди поставленных греться валенок и разложенных шерстяных носков, лезет под одеяло, сворачивается в ногах, снова барахтается, все громче урча и запутываясь в пододеяльнике, продвигается к подушке.

Благодарность кошек, кто больше помнит доброе слово — кошка или хозяин доброго слова; хозяин, под рукой которого меняется расположение кошачьих ушей — ласковый десерт после миски молока, или суровый ободранец, умеющий притвориться; кошка, которая любит хозяина за то, что ему приятно наливать в блюдце молоко, или за то, что он ценит одинокие часы ее странствий по лабиринту подполья, где она встречалась иногда с крысой Сивиллой и слышала ее вой; поэзию долгих часов засады, когда шуршат прорастающие картофельные рóжки, изредка выстрелит шелухой пересохшая луковица и в бочке с огурцами плеснет рассол вслед проходящему трактору.

Лежанка тоже натоплена, телевизор включен. Сейчас на табуретку усядется хозяйка, спиной к печке, кошурка шмякнется к ней в передник, а Тоня Нема сидит у кровати, они смотрят китайский фильм о деревенской девушке, которая попала в город в домработницы, у нее добротные деревенские косы, злые люди хотят ее оклеветать. Она ласково нянчит хозяйского ребенка, он отвечает ей любовью.

— Ой, Тоня, он не русский! — вдруг говорит тетя Нина. — Глянь, Тоня, он китайчонок!

Они испуганы, они увлеклись злоключениями деревенской девушки и забыли, что она китаянка и действие происходит в Китае, настолько все было свое. Вот тетя Нина в голодное время была отправлена в Москву, в чужую семью. Было ей пятнадцать лет.

Потом они смотрят еще один фильм. Пляска опричников вызывает у них изумление и ужас.

— Нина! Это кто? — Тоня Нема подскакивает на своей табуретке. Дикие тени мечутся по комнате, перебегают по ее лицу. — Эва, черти!

Вдруг гаснет свет, изображение пропадает. Телевизор замолкает. Щелкаем выключателем — света нет. Смотрим в окно. В деревне темно. Темно в окнах, не горит фонарь. Обхожу стол, натыкаясь на табуретки, добираюсь до дивана, навалившись локтями на подоконник, смотрю в другое окно, оно выходит на огород, баню, там под горой река, за ней поля, заросшие лесом низины, а далеко, в верхней части пологого поля обычно по вечерам видны редкие огни Боронатова, но сейчас и там темно. А как в Кузьминском? Для этого надо выйти на улицу. Через промерзшие сени я выскакиваю на крыльцо. В Кузьминском все в порядке. А у нас деревня стала оживать. Вон у Растеряихи зажегся дрожащий робкий огонек, вон замигало у Колосовых. У Шаляпихи света нет. Я возвращаюсь, в темных сенях долго шарю по драной обивке, никак не найти дверную ручку.

— Погоди, я тебе открою, — тетя Нина толкает дверь изнутри, у них уже горит на столе керосиновая лампа.

Тоня Нема собирается домой, у них в Кузьминском свет есть.

— Доберешься, Тоня?

Дорогу объяснили. Выйдешь за мост, в болотину не ходи, иди лесом, на горе увидишь деревню, а за ней поле, там лен.

Почему бы и не посмотреть, как этот самый лен ушел под снег.

Иду вроде бы правильно. Снова развилка. Не поймешь, какая дорога более наезженная — все одинаковые — свежего снега нет, уже с неделю стоят ясные морозные дни. Свернешь не туда, и уведет неверный след, начнет петлять среди куцых стожков, а там скрестится с другим, вчерашним, а может, ведущим вообще в лес.

Уже давно иду каким-то чахлым ольшаником, может, это и есть то болотичко, куда не ходить!

Наконец в деревьях образовался просвет, мелькнула крыша.

На горе, сияя на солнце, стояла деревня.

Тетрадь в закрытой сумке бултыхается, как ядро в орехе. Или иначе — как четвертинка в той же сумке, — было время, ездила в гости на Петроградскую сторону через три моста — держишь на коленях эту самую сумку и чувствуешь, как не то что плюхает, а именно перекатывается в бутылке, и невелика тяжесть, а бьется то к горлышку, то к донышку, и непонятным манером эта подвижная полновесность отрадно слышна.

Вот уж наше — не ходить с пустыми руками, даже отправляясь в чистое поле, берешь с собой авоську — почти пустую сумку — записать какую-нибудь фразу, а может, у меня там инструкция — как вести себя данным морозным днем 31 января, там, кажется, записано окончание поговорки «кто видел ворона...» — надо посмотреть, что дальше; скажешь себе перед тем как заснуть накануне дня рождения, а наутро останется только руку под подушку сунуть — кого увидит?

Детство в январе достает подарки — мешочек грецких орехов, как они стукаются друг о друга, достаточно увесистое богатство, пока не ушло под дверь, без мышей и щелкунчиков; не хуже мешочек смачных бочоночков лото, какая связь с орехами — играют не только на деньги, но и на орехи. Можно выиграть целое позвякивающее богатство, можно встряхивать, перебалтывать и запускать туда пятерню, наугад вынимать то один, то другой орех.

Сухой! Пустой! Второй пустой!

Я подписалась на пять фунтов грецких и на полгода фисташек. А также позаботилась о годовой подписке на квашеную капусту (популярное республиканское издание).

Кроме тетради, мне кажется, там было яблоко.

Тетрадь, где было достаточно места, чтобы записать стариковские жалобы в деревне Заселище, а также осталось бы для стенания ветра в пустых оконных проемах — раз, и раз, и раз — скрипичный ключ и басовый вздох — черный дверной проем — Гадомля! — или чтобы переписать записку, вдруг обнаруженную на дверях крепкого, запертого на замок дома, с занавесками на окнах, за неразбитыми стеклами. «Прошу не ломать! Приходите ко мне в Заселище за ключами». Это был призыв, кому — непонятно, ни одного следа, человечьего по крайней мере, в этой деревне я не обнаружила, но свернула к этой записке, как бывает на озере — тянется по льду ровнехонький лисий след от одной давнишней рыбацкой лунки к другой, но будьте уверены, непременно свернет, в неистребимом любопытстве сделает крюк и обследует какую-нибудь тетрадную страничку — развернутый ветром фунтик дробей с бутербродной коркой.

Я не отказала себе в удовольствии сделать петлю вокруг листочка, послание кому — лосям, волкам, лисе.

Я вышла за Гадомлю, прошла последний сарай, набитый сеном, решила, по какой дороге идти, — одна уводила в сторону, в объезд деревни, а другая уходила прямо в поле, в гору, по бокам — отвесные жесткие сугробы. Дорога круто поднималась вверх.

Вдруг метрах в шестидесяти, на самой вершине холма, слева по обочине, ломаная линия сверкающего снежного умета пришла в движение, как будто что-то там шевельнулось.

Я остановилась вглядываясь.

Взлетел ворон.

И только. Я прикинула — шевельнувшаяся линия для ворона коротковата.

И вот во всю свою длину выставился и застыл в профиль — светло-серый!

Он спустился с сугроба и пересек дорогу. И ход его ни с чем никогда не спутаешь. (Потом я много раз кистью руки пыталась повторить общий скользящий, стелющийся, ныряющий характер его пробежки, лодка на волнах ныряет носом и тут же поднимается на гребень, я думаю даже, что кисть моя точно повторяет число его нырков, сколько там шагов понадобилось ему, чтобы перемахнуть дорогу? Дубоватому негнущемуся боровку так не пройти.)

Если сосчитать нырянье кораблика по волнам — ровно три нырка. Это он соскочил с сугроба на обочине и сделал: три плавных нырка своим длинным гибким туловищем, пересек дорогу и скрылся на минуту. Ровно настолько, чтобы мне стоять и посмеиваться над другой, которая не двигалась с места и только скинула сумку с плеча и теперь перекидывала с руки на руку, освобождая их, — не то чтобы обороняться, не то вписать в тетрадку неизвестное правой руке сообщение, — а в руках-то ничего, кроме сумчонки, а в ней тетрадка и черная ручка одноразового использования (другого раза не будет), — вот что делала эта другая, в то время как я посмеивалась над ней и намеревалась двинуться вперед, потому что поле льна как раз там и начиналось, прямо за этим снежным курганом, да и интересно посмотреть: что они там ели, какие у них следы, сколько их там всего. Но другая не двинулась с места.

— Что за дурацкое любопытство. Ей нужно, видите ли. посмотреть на это несчастное поле. Что за народный контроль. Мое дело — как это выглядит. Главное, подробности. Что же, за метафору и жизнь отдавать.

Может, у кого в день рождения черемуха расцветает, а у меня светло-серые выходят на открытые места! Смелые, уверенные, но и мы не робкого десятка!

Дух захватывает, как действительность иногда концентрируется в нужном месте и в нужное время, именно так, как ты и предполагал, но в то же время только так и могло быть.

Вот он, образ зимнего поля!

Какое зимнее поле без светло-серого!

И так мы стояли, вглядываясь, не оживет ли снова вершина сугроба, как вдруг он опять появился, спрыгнул на дорогу и повернулся грудью, не только повернулся, он двинулся к нам!

Что сделали мы? Тихонько и грустно побрели обратно, той же дорогой, чуть ли не хлопнув себя по лбу, — как будто что-то забыто и надо возвращаться; эта другая притворилась, что дальше идти и не собиралась, и повернулась она не на все 180 градусов, а вполоборота, так и шла, скособочась, стараясь как бы заглянуть через плечо, как там — трусит по дороге следом, ковыляет по обочине рядом с дорогой, а может, он там и не один, а может, и нет никого.

Ну что, не пустил тебя светло-серый в свое урочище?

Сначала покрасовался, потом двинул навстречу — может, нес ключи от этого поля, слово, поздравление, ободряющий привет!

А может, и сейчас еще несет!

Надо было идти вперед, зря вернулась. Ну и отправляйтесь сами. Для первой встречи достаточно. Одинокий охотник за метафорами уважает чужую территорию!

А лен пойдет на паклю. Не много его там и осталось.

Вот и сарай. Мы остановились. Хотелось поскорее укрыться в стенах, зарыться в сено. Ну а дальше что? Зимний день скоро кончится. Так и сидеть, чего ждать, кого ждать, от чего спасаться.

И вот она, другая, подхватила увесистую лесину, взвалила на плечо — это было, можно сказать, даже бревно метра четыре длиной, — и бойко дальше, в гору, к брошенной деревне Гадомля, пустая улица, пустые дома, туда, к какой-никакой, а все же деревне. Тут она нашла жердину потоньше. На этой пустой улице нам было спокойнее, хотя светло-серые-то знали лучше нас эту деревню.

Теперь надо было спускаться в низину, путь предстоял через лесок. Надо ли говорить, что проскочили мы его быстрым шагом, просто оглянуться не успели.

Когда наконец показалось спасительное Заселище, жердину мы бросили (циркачи спрыгивают с проволоки на твердую почву и отбрасывают шест).

Вот уж не думала, что придется трусить с бревном на плече по заселицким севооборотам! Было нас двое, осталась снова одна, справно топающая в ушанке, черных валенках, с сумчаткой на ремне.

Тут я живенько притопала в деревню и стала ломиться в дом бригадира. Ворота были закрыты, а у крыльца бушевала овчарка. Вышла хозяйка, собака рвалась с цепи прямо у дверей. Никогда я не видала такой ярости.

Овчарка хрипела на натянутой хозяйской цепи и рвалась ко мне так, будто уловила волчий привет, который был со мной послан именно ей.

— Может, у вас такие есть серые собаки в деревне, бегают за Гадомлей?

— Нет у нас никаких серых собак. Это волки.

Вакаринскую барыню депортировали за антисоветскую пропаганду. Будто бы сказала она: «Живу хуже, чем в Америке!»

Интересно, кого она агитировала? Как далеко могли зайти ее пропагандистские усилия? Кабаны, волки, кроты?

С темными массами кротов проводить работу не имело смысла. Кроме картошки, не крупнее лосиного помета, ничего другого у Вакаринской барыни найти было невозможно. Пока они вслепую хрустели на ее огороде, кабаны в который раз перепахивали пригорок, на котором стоял ее дом. Кроты были свои, поколениями возросшие на ее картошке, кабаны тоже топтали привычные тропы, зато волки случались всё какие-то проходящие, не отвлекались на бессчетные вереницы местных кабанов, куда-то они двигались поближе к настоящему жилью, и, когда она, стоя на своем угоре на вечерней заре и приложив ручку ко лбу козырьком, заслоняясь от все еще яркого света (опять подмораживает), пересчитывала свою паству и начинала: «Возлюбленные братья!» — редко кто задерживался, чтобы дослушать ее речи. «Взгляните на мою лачугу! Она скоро рухнет! Живу хуже, чем в Америке!»

Не иначе как об ее настроениях судачили бобрики, удачно расселившиеся на Гаврильцевских ручьях. Их плотинки и точно спроектированное водохранилище показала мне жена бригадира из Гаврильцева, урожденная Лермонтова, отец которой получил свою знатную фамилию в награду за успехи в учебе в день окончания семилетки.

Хранили тайну вакаринские лисички, они вообще много знали, эти сильно облезлые, куцые летом, огневки, особенно после того, как в лесу около Вакарина нашли мертвым одного пропавшего без вести старика из Дора, который однажды жарким летним вечером вышел ненадолго из деревни за смородинным листом и не вернулся. Его нашли через три недели, и почему-то на нем не было ничего, кроме рубахи. Кажется, это было в знаменитое лето пожаров и засухи. Никаких признаков насилия замечено не было, все как будто было при нем, кроме некоторых частей.

Потом припоминали, что еще в войну, будучи председателем сельсовета, собственноручно застрелил он какого-то всадника, который ему встретился у деревни, будто бы цыгана, крикнул он ему: стой! — а тот не остановился, тогда-то и фуганул из винтовки.

Однажды, когда мы возвращались с глухариного тока, Владимир Федорович показал мне то место, где его нашли, и увидали мы там в густой траве какую-то затравленную лисичку, до того облезлую, как могут казаться куцыми только настоящие лисы весной. Это жалкое линялое создание даже не убегало и, казалось, тщилось нечто сообщить.

Осенью того же года Зорька там же, у Вакаринского пруда, наткнулась на дохлую лисицу с отъеденным задом, и Владимир Федорович снова вспомнил, как не по-людски умер этот председатель сельсовета.

Итак, давно уже в Вакарино никто специально не направлялся, до одного события, после которого была организована специальная группа, наделенная особыми полномочиями.

Это была знаменитая охота, надолго запомнилась она жителям Пашнева, Гаврильцева и Ледин своим размахом, смелостью, с которой катилась она прямо по полям и сенокосам, а в ее участниках отмечали особую, что ли, отборность и спаянность.

«Приехали начальники, морда к морды», и надо же было так случиться, что не миновали они Вакарина, упал все же начальственный взор на ее избушку, а может, даже и на ее, как всегда, четкую прорисовку на угоре, почему бы ей и не выйти, как всегда, на вечерней заре оглядеться, — эх и угораздило тебя, лезла бы ты, бабка, лучше в подпол да и огонь в печке залила бы поскорее, чтобы ни дымка над деревней, — да полноте, какая деревня, один дом, скоро совсем повалится — а вот такая!

Отборные охотники, один к одному, уехали, а по районным кабинетам пошла гулять фраза: «Живу хуже, чем в Америке». Кто ее сказал — не установить, скорее всего кто-нибудь из свиты, тоже человек не последний, звучала она вначале, конечно, немного по-другому — «Живет хуже, чем в Америке».

— Кто такая и почему здесь? Принять меры!

В каком смысле начальственная мысль направилась в сторону аналогий с Америкой? Что при этом имелось в виду — запущенность жилья? — для этого и слова есть специальные — лачуга и трущоба, — в русском языке они чаще всего употреблялись по четвергам, когда наставал единый политдень; живет, как на дальнем диком Западе? — не то первый поселенец, не то последний из могикан.

— Да, кстати, что у вас там с Вакарино? Еще на балансе? Есть житель? Принимайте срочные меры и чтобы к июлю на планово-бюджетной комиссии отчитались!

Настал черед снарядить специальную группу, уговорить, пообещать даже квартиру в Котловане.

Поздней осенью по подмороженной грязи отправились: директор совхоза — красавица с тяжелой рукой, участковый, председатель сельсовета («предупреждали нас на учебе — берите осторожнее») и кто-то из котлованской больницы.

Красавица смело проходит вперед, усаживается на лавку под окном, остальные теснятся на пороге. Ну почему бы в самом деле ей не перебраться в Котлован, вот директор обещает квартиру (неужели правда? — нет, это мы так сказали, чтобы она согласилась, только чтобы ее оттуда забрать).

— Как же тебе не страшно, бабушка, ведь кругом лес, мало ли что? — и решительная красавица поворачивается к окну.

— А у меня топор есть! — отвечает ей скорая на язык тараторка. — А я вот так! — и она поднимает топор, невесть как оказавшийся у нее в руках. — Вот я тебя сейчас! — и она замахнулась на директора совхоза.

Тут дипломатическая часть визита прерывается, но к захвату ввиду вооруженного сопротивления группа не переходит, парламентеры отступают, замыкает шествие участковый, взбираются кто в прицеп, а кто в тесную кабину тягача на гусеничном ходу, где так славно смягчает все толчки теплый трактористский бок.

Так едут они до Ледин, потом пересаживаются в директорский «уазик» и благополучно добираются до Котлована.

Возвратились ни с чем, но побеждает хитрость и тактика.

Ровно через месяц, а в дне выдачи пенсии она никогда не ошибалась, прямо с почты ее удалось заманить в котлованскую больницу.

В тепле, чистоте и накормлена, чего еще, но она все повторяла, что ей надо домой, что у нее сено и скотина.

Через двадцать дней ей удалось сбежать, и она вернулась в Вакарино.

Зимой в Котлован она приходила на лыжах. Однажды в метель она сбилась с пути, заблудилась, два дня бродила по лесу. Как она потом рассказывала — ночевала под елками. «Лыцáри лоси кругом. Звери меня не тронули». Утром ее нашли на делянке лесорубы и привезли в Котлован. И она снова попала в больницу — посушиться-полечиться, но к тому времени, по-видимому, освободилось место в психоневрологическом интернате на Мсте, и она оказалась среди тех, кто не может сам себя обслуживать. Это она-то!

Да пусть вся молодежная экспедиция на Северный полюс поживет в ее избушке, зимой, без радио и света, и все батарейки честно оставит дома, — посмотрим, как точно любой из них ответит — какое сегодня число!

Рассказывали, что в тридцатые годы, когда увезли ее отца, баба Нюша дала обет, что останется здесь жить и помирать будет на своей земле; что их дом из Бардаева перевезли в Астафьево под клуб и что живет она одна в лесу. Будто бы есть у нее ружье, из которого она стреляла поросенка, некому резать, и что дом ее сторожит строгая корова, а в избу к себе хозяйка никого не пускает.

Хотя ее дом и находится почти что в тридцатикилометровой зоне АЭС, а над ее огородом проходит оживленная авиалиния и недалеко узловая станция, расположенная точно посередине между Ленинградом и Москвой, но тем не менее можно сказать, что живет она в глуши, заброшенности, на краю земли.

В стране, где все подчиняется центру (а это относится не только к Москве, но и распространяется на каждую последующую единицу — областной центр, районный центр, центральная усадьба колхоза или совхоза), — к периферии власть ослабевает. Возникают административные прорехи. Власть сюда просто не доходит. Эти земли наименее обозримы из центра, они как бы выпадают из его поля зрения. В результате такого административного зияния образуется ниша, в которой существует особое пространство и время. Только здесь возможен феномен современного русского пустынножительства.

Моя героиня живет на краю области, на краю района, на краю владений совхоза, то есть в тройном удалении от центра, и потому ее местожительство не только пространственно уникально, но и отсчет времени здесь другой — это тридцатые-сороковые годы, здесь сохранился быт тех лет, и, хотя бой часов Кремлевской башни распространяется на всю страну, как раз тут он не слышен, он сюда не доходит.

Если вы хотите приучить молодую собаку к выстрелу, лучше всего поселиться вблизи полигона. Там можно встретить преотличные бекасиные болотца, а планомерная пальба неутомимой батареи поможет благополучно преодолеть важнейший момент в воспитании подружейной собаки.

Одиночные и многократные залпы допотопной ракетной установки нисколько не нарушают тишины и спокойствия. Все поколения птиц, зверей и детей, которые выросли здесь, не обращали внимания на это несерьезное буханье и воспринимали как естественный фон.

Стеклянно дребезжит клюква на подмерзших кочках, вздрагивают моховики, мягко упакованные в розоватый сфагнум магелланский.

Оплывшие вмятины — не то сапоги, не то беспорядочные копыта — кто-то прошел, может, теперь, а может, давно; стрельба, конечно, само собой, ведь сегодня у нас не воскресенье, над этим безлюдным глухим болотом она никогда не прекращалась, а если и стихала, то ровно на один день, в воскресенье, и я даже думаю, что эти чахлые кривые сосенки или безобидные горькушки разом бы высохли, если бы наш безобидный полигон вдруг куда-нибудь перебазировался или вообще был бы упразднен. Да и мы, те, кто вырос в ближайшем учебном городке, были бы совсем не такими, для нас утренняя, дневная и особенно ночная пальба была чем-то вроде рыбьего жира, к тебе подступаются две ложки — в одной маринованный белый грибок, в другой — гадость, сначала жирок, потом грибок, поллитровая банка маринованных из магазина кончилась, недопитая бутыль куда-то задевалась, а мы росли под грохот канонады, орудийная мощь менялась, число залпов за один заход увеличивалось, мы считали их, как проходящие вагоны товарняков.

Мне кажется, замолкни однажды наша дорогая батарея за озером — все здесь перестанет расти и цвести, а как поведет себя наша картошка — неизвестно, ведь каждый год мы берем на посадку нашу собственную картошку, которая выросла именно на этом поле, и хотя бывали годы, что вырастало примерно столько же, сколько посадили, но на посадку следующего года хватало, так что можно сказать, что выведена особая популяция залпоустойчивого картофеля — розоватые, удлиненные, плоские с боков клубни — такие экземпляры многократно рикошетят при прицельной стрельбе в воду.

Ропщет ли странный кустарник, высаженный квадратно-гнездовым способом по пять желудей в лунку, в борьбе за существование четверым из них предписано было погибнуть, но вопреки передовой теории все пятеро, не пожелавши бороться, выросли, не отставая и не обгоняя друг друга в росте.

Так появились эти младшие братики, хилое поколение. Так и выросло, изуродованное, странная поросль, только никогда им не отмахать, не расправиться среди долины ровныя, не глотнуть простору в этой низинной коммуналке. Тут же в их гнезде оказались и сорные березы, управдомы уплотнения, шахматный порядок.

Должен был победить сильнейший, но и остальные не погибли, и все пятеро дружно тянулись вверх своими тонкими прямыми стволами, узловатыми ветками. Не дубы, а кусты, и за дубы их никто не считал.

Впрочем, белоснежная ветреница дубравная не дала себя сбить с толку — разобралась, не ошиблась, отличила дубовую сущность, поселилась в расчете на тень в соответствии с предназначением, расцветала, как положено подснежникам, среди первых.

Итак, дубки росли, за этими братиками я стала следить с семи лет, однако первое осознание новой поросли, нового, следующего за твоим, чужого поколения и даже первой ревности появилось через несколько лет, и не здесь, на опушке, возникло это сожаление, а произошло это в школе, в раздевалке, примерно в классе третьем, когда я засмотрелась на длинные ряды вешалок — первый «а», первый «б», первый «в», первый «г». Наш первый был в школе один. Нас было мало, чтобы сделать два класса, но многовато для одного. В первые дни нас рассадили даже по трое на одну парту, но потом все же разделили на два класса — первый «а» и первый «б», а этих сколько, и теперь они самые младшие, маленькие, а маленьким быть хорошо, все тобой любуются, смотрите, какая хорошенькая!

Вот их уже отпустили, у них уроков меньше, оловянные номерки сиротливо отзывались на звонки для старших классов, все были на месте, в общем строю ни один не потерян, каждому классу своя линия, свое построение. Это были внушительные колонны, стройный парад поколения, идущего на смену.

Невесты в Нечерноземье держатся как-то поближе к хорошему асфальту, к чистым блестящим тугим трассам, обжигающим прохожего горячим ветром дальних перевозок, на юг манящее шоссе, своя поэзия в сверкающем просторе, графитовой реке выпуклой поверхности, стекающей в песчаные берега-обочины. На таких дорогах свой климат, свой ветер, свои обитатели.

Здесь раньше наступает весна, сходит снег, летом сюда собираются столбы поденок, здесь свои миражи, в жаркий день воздух дрожит, и самое твердое покрытие колеблется и курится; возникающий мираж, больше присущий степи, как бы и ведет к настоящим степям по этой дороге на юг, как бы демонстрирует возможности юга гораздо раньше, чем туда приведет. Возможно, именно поэтому так волнует это шоссе, как будто оно уже туда привело, а не наметило только путь. Горячий ветер обдает идущего по обочине.

Где собирается теперь молодежь — на выгоне посреди села? на автобусных остановках?

Не все бетонные коробки стоят на таких твердопокрытых трассах. Есть и такие, к которым без резинового сапога не проберешься. Осенью автобусное движение там и вовсе прекращается.

Наверное, именно в такое особенно тоскливое, безнадежное время появилась тогда на котлованской автобусной остановке надпись: «Ищу невесту!» Она была выведена очень крупно на светлой крашеной бетонной стене.

Невесты не то попрятались, не то вовсе покинули эти места, завернули в газету свои легкие лодочки в надежде при первой же возможности встать на твердую почву и вылезти из надоевших заляпанных сапог.

Кажется, что только появится асфальт, и все беды будут позади.

Алоль славится невестами. По вечерам на знаменитую алольскую дискотеку тарахтят мотоциклы из Весеннего луча. Пустошки и даже из Опочки.

Однако повышенный интерес проявляли к ним не только мотоциклисты, но и народ посолиднее, вдохновители движения «Всем классом на ферму!» Все невесты были давно пересчитаны, с каждой взято обещание, что она никуда не уедет.

Одинаковые платья на выпускном вечере — традиция необъяснимо странная. Что за противоестественное для девушек стремление к похожести, одинаковости, неотличимости. что за странные панночки в бледных платьях! Как будто они стремятся быть неузнанными — для кого? для судьбы до поры до времени.

Тоже мне майская ночь, напридумали тут, купили девчонкам одинаковые готовые платья.

Ну ладно, платья одинаковые, а тут они как будто сговорились ни в чем не отличаться друг от друга, уж они так старались — заколки, булавки, ремешки, босоножки — если бы могли — и лица бы сделали неотличимыми.

Какой-то подчеркнутый отказ от себя, они хотят быть одинаковыми во всем, попробуй узнай — по тайному знаку, по заколке — как будто заключен договор на общность судьбы. Какая-то робость овладела всеми, как хорошо не расцепляться, как хорошо быть вместе.

Это был бал сводного отряда. Коли мы отряд, то и начнем свой поход с одинаковых платьев, будем походить друг на друга во всем. Они были готовы к общей судьбе, кажется, они не собирались вообще расставаться, а уж учиться потом, через год, конечно, на одном факультете и в одной группе и вместе вернуться обратно.

Что за отряд такой, пугливые панночки, жмутся друг к другу, нежная стайка?

Вовсе нет. Не такие уж и пугливые! Топорами рубят железные цепи! Управляются со спущенными с цепи быками!

Кстати, быки, те самые испанские бычки, с которыми сражаются на арене отважные тореро, вовсе не такие огромные и мощные, оказывается, самые свирепые и опасные — это как раз некрупные, подвижные, неперекормленные, примерно тех же кондиций, что и алольские любимчики: Нарцисс, Тюльпан, Квадрат.

Странствующий печной мастер дядя Ваня из Пустошки спросил меня однажды:

— А вы какую тему выбрали к набору?

Так мог спросить только мастер, сам имеющий дело с весомыми вещами. Мое дело — выбрать тему и отдать в набор, а там уж мастер-наборщик и мастер-печатник сделают свое дело.

— Вы какую печь выбрали к кладке? — так, наверное, он спрашивает хозяев, пригласивших его. — Голландку? лежанку? русскую печь?

Дядя Ваня только что возвратился из соседних Новосокольников, сейчас здесь в Алоле подправляет русскую печку.

— Молодая девка скажет ай-я-яй, печником работает. Специальность такая не соответствует добрым людям.

Кто имеет хозяйство, русская печь — лучшее средство. Я не замечал, чтобы русскую печь здесь в стандартных домиках делали. Молодежь поселяется, она не может с русскими печами, потому что, если затопил печь русскую, нужно уже находиться при ней и готовить.

В русской печи — пока дрова горят — хозяйка может блины печь, завтрак готовить, легкую пищу, а потом, когда стапляется печь — она ставит туда суп или щи на весь день, они преют. А на плите, как на газе, — сварил свежее — кто-то любит, кто-то не любит.

Что такое лежанка? Это печь высоты до одного метра, она под обогревом, хотят погреться, плиту топят, от этого она и греется.

Я слыхала, что печи, которые дядя Ваня строит, самые лучшие, хозяйки, если им удается заполучить такого редкого мастера, из кожи лезут, чтобы ему угодить, а вот доволен ли сам мастер своими заказчиками?

— Добрый хозяин все должен припасти.

— Что припасти, кирпичи?

— Кирпич само собой, и водку надо припасти!

— Где же ее теперь взять?

— В Латвии есть, в Белоруссии есть, добрый хозяин найдет. Хозяин, если захочет, все может достать и все сделать.

В прежние времена существовало много способов отомстить неугодной хозяйке, например, поселить в печи какого-нибудь домового, который будет рыдать и завывать в ненастные ночи, сохранились ли такие обычаи у современных печников?

— Это просто, — говорит дядя Ваня. — Наверху в трубу вставишь перышко на нитке по центру. А я однажды другое сделал. При оштукатурке печи, а она у них выходила в спальню, зал, кухню и прихожую, — взял четыре яичка свежих, проколол иголками и в штукатурку заделал. Хозяева приехали и целый месяц мучились. Я печку не испортил, хорошая хозяйка была, которой я печку сделал, только подшутила надо мной, и я вынужден был сделать что-нибудь такое шутное.

Дома в Пустошке дядя Ваня бывает три раза в год.

Вот Анфисе, бойкой рыбачке по прозвищу Стампа из Колежмы на Белом море (много промышленников собралось в ту путину на Мурмане в становище Териберке), вздумалось ее напугать.

Молодая жительница тундры сидела, склонившись над тюленьими кожами, и сшивала их.

Так кругом было тихо, так погружена в работу и сосредоточена была молодая лопарка, что грех не подшутить над прилежной швеей.

Анфиса подошла к ней сзади и хлопнула в ладоши у нее за спиной. Та, не помня себя, выхватила нож и бросилась на обидчицу. Безумная жёнка преследовала ее до самой фактории. Наконец бедная колежомочка добежала до своей избы, захлопнула за собой дверь и заложила засов. Рассерженная жительница тундры еще долго ломилась в дом, потом успокоилась.

— Никогда не пугай лопарку, у нее нож острый!

Она испугалась лопарки, но зато нисколько не испугалась Кагановича, когда вдруг он пришел к ней в дом, который стоял ближе других к морю. Нарком только что высадился на берег и захотел пить. Тёта Фиса варила на бригаду, и кипяток у нее нашелся.

Высокопоставленный гость пил чай один, сопровождающие не только ничего не ответили на ее приглашение выпить чаю, но они даже не шевельнулись.

— Стража стояла как остолопы!

Грач? Какой там грач! Протрите глаза. Чайки и вороны! Вот кто теперь не пропускает ни пахоты, ни боронования, ни культивации.

Впрочем, случается, что там рыщут волки, не обращая внимания на трактор, они охотятся на мышей.

Есть жабы где-то за экватором, верхняя часть тела выглядит у них, как тонкий, долго лежавший лист, нижняя подобна глубокой тени, отбрасываемой этим листом.

Можно имитировать и танк, и тень от него, если, сидя в танке, бороться за мир.

А как насчет залива и игры нефти на его поверхности?

Когда комки нефти осядут на дно, за изучение сгустков примется камбала, глазки у нее на одну сторону, и она может пристально изучить отдельно взятое явление, впрочем, если выживет до окончания своих исследований.

Некоторые влиятельные чиновники имитируют действия своего патрона и одновременно глубокие сожаления о нем. Но грустная поза Пьеро приводит неизбежно к отставке, что позволяет быстро уйти в тень.

Если вы видите человека, которому холодно, то не спешите подбрасывать дрова в камин, около которого он сидит. Он преувеличивает постоянный холод, который до того парализует каждое его личное усилие, что никакой надежды на благоприятный исход быть не может; достаточно взглянуть, как трудно и неуютно приходится бедному, как он (снова тот же грустный Пьеро) обнимает себя за плечи, втягивает голову, как он, бедный, сжимается, и — никогда, никогда! — ему уже не согреться.

— Вам холодно? Впрочем, не топят.

Возможно, энергия сжатия, мимикрии способствует сохранению собственного внутреннего мира, но на что же тогда останутся силы?

Неужели ты так замерз, холод так глубоко проник, что ничего, ну решительно ничего не можешь поделать. Но вы же всё знаете, от меня тут ничего не зависит!

Что может быть страшнее услужливого холода густонаселенной конторы, то и дело то один, то другой из служащих подходит к батарее и прикладывает руку к ее холодному лбу, спотыкаются о жалкий рефлектор, тепла которого хватает, чтобы чуть нагреть нижний ящик канцелярского стола, а чего стоят укутанные серыми платками поясницы сослуживиц — двадцать лет вместе, сейчас начнут носить куски торта, а вот и виновник торжества.

Доставайте свои чашки, как притерлись эти разномастные кружечки и стаканы, какой славный электросамоварчик извлекается на свет. Одну минуту. Кто еще не записался на зеленый горошек?

Если учительница спрашивает у вас совета, с ней дурака не поваляешь, обновкой ей не похвастаешь, смотрит она строго, требовательно, держи ухо востро.

— Смотри, новые туфли какие у меня!

— Зачем тебе? Ведь у тебя уже есть! — скажет она строго.

— Те легкие, а эти осенние, когда грязь, видишь, непромокаемые!

— Ну ладно, — скажет она, как будто принято не то извинение, не то объяснительная записка, заговорит о другом и не станет их рассматривать и расспрашивать, где купила.

И если она позвонит утром и спросит: «Я не разбудила?» — то это значит, что она-то встает в шесть утра и сейчас у нее большая перемена!

Итак, что делать ее ученице — поступать ли в секцию плавания, ей единственной из всего класса предложили, нашли способности.

— Прекрасно! Какие тут сомнения!

— Да, но у нее не будет времени ни на что другое, даже чтобы читать, ведь там готовят профессионалов, ориентируют на рекорды!

И вот она спросила меня, а я не знала, что ответить. Какое ответственное решение! Оно может изменить всю жизнь!

Плавать или читать?

Что бы выбрал ее ровесник, десятилетний Боря.

— И плавать, и читать!

— Но она и так ничего не успевает!

— Пусть читает в уборной!

Если вам придется заблудиться в знакомом месте, нужно не играть всю ночь на гармошке, а снять сапоги и переобуться, правый сапог отныне считать левым, а левый правым.

— Вот Гришка куда зашел, — рассказывает алольский дед Федор Каменков. — Гармошка у него была, на гулянку шел.

Вот идет, стега была через болото, шел-шел — как в стенку, никуда ни тропинки, одна густь, куда ни повернуть — болото и все. Сажусь, говорит, на пень, развожу гармонь, пляшут кругом — только трескотня, гармонь положу, раз спичку чиркну — нет нигде никого. И вот я играл-играл.

Слышали в деревне, как играл он в лесу, до утра так играл, до петухов; потом поглядел — и тропинка рядом, и все рядом — и домой пришел.

Зато в селе Глотово бывшего Елецкого уезда знают толк во всевозможных кознях переметчиц, летающих змеев, доможилов, и каждому есть что рассказать на этот счет:

— Однажды пошли мы с нянькой воровать сено. Набрали полные вязанки, бродим по полю, а выбраться с него не можем.

Нянька говорит мне: «Вальк! Это мы заблудились!»

А что нам делать. Брошу вязанку и буду под ней сидеть.

Снова идем.

Как сунемся, опушка и опушка, и поле кажется другим. Нам нужно на дорогу попасть. Как ни пройдем — снова опушка.

Сели и сядим.

Блуд напал, и я буду голосить. Затмение, дурь в голову зашла.

«Ой, нянька, идея! Снимай сапоги с ног, переобувай с одной ноги на другую!» Справа налево, а слева направо. И моментально вышли на дорогу и пришли домой. А блудили посреди своего поля.

Если именно через ваш дом проложен маршрут следования и каждую ночь в вашем коридоре происходит передислокация сил при полном соблюдении порядка и организованности, спокойно, мои дорогие, сидите тихо, подожмите ноги, если вам так нравится, и уж, конечно, не выключайте радио, несравненное танго погоды отвлечет нас от ожидания, в минувшие сутки в наших районах наблюдалось… в восточной части Финского залива высота волны до полусмерти, — и давайте подумаем, что надо делать.

Не с одними нами такие напасти, есть же такая служба оповещения в конце концов, заблаговременно предупреждающая о вероятности и степени опасности.

Может, эта ночь пройдет спокойно, интересно, какая обстановка в других районах. Завтра же дозвонимся, пускай, как хотят, приезжают и расправляются в самом деле.

А замесим-ка мы с тобой завтра блинков, попросим у Вали дрожжей, она даст, истолчем сорокаватток, вымешаем без комков, испечем на масле.

Уйдут, отведают и уйдут.

Но в положенный час снова двинулась вереница по неизменному маршруту. Одни шли степенно, другие, с видимым удовольствием разбегались и скользили по паркетным навощенным полам.

Хорошо еще, что серая нечисть не посягала пока на комнаты, можно представить, как вздрагивала посуда от увесистого прыжка какого-нибудь особенно резвого экземпляра.

— Это не у нас, это в том коридоре.

Чтобы представить, какой длины были коридоры и этой квартире, можно сказать, что когда в том коридоре — а в самом его конце было тусклое окошко, упиравшееся почти впритык в стену соседнего дома, — шел дождь, в другом коридоре, там тоже было окошко, светило солнце.

Многие считали, что климат в том коридоре гораздо хуже, и дожди там идут гораздо чаще, но, как выяснилось, за шум дождя, идущий с того конца, принимали оглушительное низвержение растительного масла на огромную раскаленную сковороду, в которой жарила картошку в пять утра Рита-маленькая для своих сыновей. Особенно часто вспоминали о ливнях в арбузный сезон, когда многим приходилось выходить в пустынный и довольно зловещий по ночам коридор в столь раннее время.

По утрам на кухнях, их было две, по одной на каждый коридор, соседи обменивались информацией о прошедшей ночи. Поступающие свидетельства были противоречивы. Основное расхождение было по поводу направления движения. Каждый коридор считал, что они двигались не с нашей, а с ихней стороны. Это у них много хлама, сундуки и шкафы!

Высказывались разные предположения о причинах их появления.

— Никогда такого не было! Это не иначе как из-за художников из соседнего дома!

— Нет, это сестры Бурбыги накидали своих молочных зубов за печку: «Мышка, мышка, возьми, вот тебе зуб ряпяной, дай мне костяной!»

Откуда взялись крысы и почему их путь пролег именно через дом, где жили когда-то Шаляпин и Лапцево-Копытцев — многие иностранные фирмы мечтают его купить.

Так же было на Большой Белозерской, когда морили крыс на Сытном рынке. Они шли гуськом вместе со своими семьями всю ночь по коридорам.

Это был знаменитый исход с Сытного рынка. Говорят, после налета милиции на Некрасовский рынок ничего такого не замечали.

— Нам они не мешают! Пусть бегают.

— Им не удастся отучить нас спать по ночам!

— Пусть американцы приходят и покупают нас! — развеселилась тетя Шура из того коридора. — Будет встреча на Эбле!

Ее все стали поправлять.

— Знаю, знаю, куколки, — и она рассказала, как ее, сознательную работницу гладильного производства, принимали в партию.

— А вот ответьте нам, на какой реке встретилась Советская Армия с американцами?

— Встреча на Эбле! — сказала тетя Шура.

— Молодец, товарищ, — сказали в райкоме, — правильно понимаете!

Так бы все и продолжалось, если бы как-то утром у одной из дверей вдруг не обнаружился огромный мужской башмак с истертыми мокрыми шнурками, и когда никто из соседей не признал его своим, спросили даже Тюхая, не его ли ханыги потеряли, он сказал, что вы, ребята, вы же знаете, я же спал, пьяный был, Нина Филипповна, ну вы же за стенкой живете, скажите! — тогда решили — хватит! Надо вызвать команду!

Дозвонились куда надо. Там приказали отодвинуть всю мебель от стен и обеспечить доступ к плинтусам.

Тут-то и заметили, что металлические углы холодильников как будто обработаны напильником, ножки и дверцы столов погрызены, пустые бутылки повалены, кругом клочья изорванной газетной бумаги.

И вот в назначенный день можно было наблюдать картину полного разорения.

Везде носились ожившие после зимней спячки и вырвавшиеся из-под сдвинутых диванов и сундуков мохнатые пыльные серые зверюги. Они то мчались, подпрыгивая, то взлетали, сбивались в матерые подвижные клубки. Дети гонялись за ними по коридорам на велосипедах. Младшая из Бурбыг крутилась на месте, пытаясь освободиться от клубка, который зацепился за ее тапок.

Петрович, раньше других закончив подготовку к операции, стоял у открытой форточки на кухне и следил за воронами, которые теребили макароны на крыше одноэтажного флигеля во дворе.

— Цыпочки, цыпочки, — приговаривал он. Его взрослая дочь принялась за стирку, а мать уселась рядом на табуретку, вздыхая и не сводя с нее глаз.

Никто не знал, что делать с опечатанной комнатой, хозяин которой был осужден за кражу с фабрики резиновых бот.

— Из-за этих гадов мы должны страдать! Я бы их всех расстреляла!

— Печать у арестанта снимем, пускай спецкоманда едет, начинает борьбу, а Тюхая надо будить, отодвигать у него ничего не надо, все равно кроме горелого два раза тюфяка ничего нет, чего они в самом деле не идут, скорее бы!

Все стихло в коридоре. Все снова разбрелись по своим комнатам.

Куца Барадкая сидела и смотрела на разорение, которое она учинила.

Посреди комнаты бесформенными грудами лежали вещи, вытащенные из огромного, под самый потолок, старинного шкафа. Пустой шкаф вздрагивал на старом паркете. И зачем понадобилось потрошить его полностью с такой мрачной решимостью — разорять так до конца.

Не к добру это все — фраза вслух не произносилась, но гнездилась в гуще этих вещей. Так бросают выморочное имущество. Именно так лежат черепа, изображающие апофеоз войны. И старое пальто, и санки, и страусиный черный веер, вынырнувший вдруг на поверхность, и клавиры и партии, и только что купленное дорогое платье — все само собой приняло вполне определенную законченную форму.

Эта огромная гора рождала невыносимую тоску, а над детскими ботиночками хотелось плакать.

Были там и рассыпанные фотографии.

Случись сейчас выбираться отсюда, допустим, вдруг по радио скажут — всем срочно покинуть помещение, — никто бы, наверное, ничего не взял с собой из этой обесцененной кучи. К чему бы это крысиное шествие.

Неожиданно вместо оснащенной долгожданной команды пришла барышня с пляжной полиэтиленовой сумкой, в три минуты накрошила желтенького бисквитика вдоль стенок и, перед тем как удалиться, велела подкрутить потуже краны, убрать все ведра с водой, чтобы подопечным негде было напиться, — они тоже знают о лечении отравлений промыванием.

— Хотя под домом у вас подвал? И там, конечно, стоит вода? И зимой комары не переводятся? Отопьются! — заключила она.

— Зачем же все надо было городить? — сказала Куца Барадкая.

Морильная барышня невозмутимо посоветовала положить толченого стекла в дыры, а чтобы узнать об их самочувствии — оставить какой-нибудь еды на ночь.

Были приготовлены безукоризненные бутерброды с салом на ровненьких квадратиках хлеба. Они были уложены на красивые бумажные салфеточки, все было сделано как на картинках для образцовых хозяек, похоже, что это угощение готовилось вполне искренне, на этот раз без коварных приманок. Куца Барадкая как бы просила прощение за необходимость предпринятых против них мер. Это был своего рода прощальный ужин.

Для чистоты эксперимента Куца Барадкая решила дома не ночевать. Не хватало только записки, ужин, мол, на столе, нас не ждите. Она закрыла комнату на ключ и ушла.

Утром она возвращается домой и что она видит. Нигде гости не притронулись к угощению, не потревожили роскошную сервировку.

Посередине комнаты лежала огромная кость. Саженная мостолыга, неизвестно как оказавшаяся здесь, сквозь какую дыру протащенная.

Бросили свой сувенир и навсегда ушли.

Чисто обглоданная костыга была какая-то допотопная, такая не поместилась бы ни в одну из кастрюль. Из каких чугунов вынута — только не из здешних кухонь.

Отходы какой-нибудь бойни, ископаемые какой-нибудь свалки, что-то с заднего двора, ночные закоулки рынков, темные лабазы, пустыри, кладбища.

Можно себе представить, как волокли они эту кость, для них она была, как бревно, и тащили они ее как стенобитную машину.

Вот они проталкивают ее в забитые стеклом дыры, доставляют к месту назначения — фараонова работа — загадка древнего строительства.

Но так или иначе мостолыга красовалась на видном месте и никто не разгадает ее тайну.

Как они, должно быть, веселились, когда ее наконец притаранили, выволокли на свет божий. Положи вон сюда, нет, сюда, немного назад, левее, левее, вот так, хорошо!

Отведайте теперь нашего угощения, без салфеток, попросту, нашей грубой еды, как сказали маленькому гимназисту в первый вечер житья у мещан, вываливая на стол дымящийся рубец: «У нас, барин, разносолов нету!»

Мы всё поняли, мы уходим. Прощайте!

Так иногда на неладной свадьбе вдруг кто-то первый из гостей встает и говорит: «Пошли отсюда», и все остальные встают молча и уходят, оставляя вино и закуски нетронутыми, и навсегда пропадают с глаз.

Черт с ней, с этой костищей, что они хотели сказать, хотели они вообще что-нибудь сказать, да и разговаривают ли они.

Лучше взять метлу и вымести сор. Много сора после этой истории.

Интересно, как у соседей, водружена ли у них такая же памятная стела, или это только она, Куца Барадкая, удостоилась подобной чести.

Что она за беззащитная такая. Ей нравится тихий накрапывающий дождь, но становится не по себе от гудков дальних поездов, шума ветра, вида бескрайнего поля. Достаточно было какого-то пролома в стене, чтобы почувствовать присутствие анонимных сил, избравших для своего таинственного исхода именно ее дом. Если эти злые силы проходят через пролом в твоей стене — не отсидеться.

Почему именно женщины боятся мышей, угроза роду человеческому?

В блокаду крыса сидела около нее, возможно, хотела понянчиться, возможно, примеривалась, с какого бока начать. Блокада уже кончалась, и эта крыса была в нерешительности, сглотать этот паек сразу или разделить на части. По крайней мере она успела уже поиграть с пальчиком младенца, когда была вспугнута.

Вот оно зиянье, пролом, в котором завывает ледяной сквозняк, злая угроза.

Если к вам прибегут медвежата и начнут с вами играть, а медведица, тут она, вон выходит, — баба Нюша из Бардаева советует весь свой груз с себя сбрасывать. Тогда они займутся и за тобой не побегут. А если не бросишь, медведица увидит, что они гонятся за тобой, эти медвежата, задерет насмерть.

Один дедка пошел за грибами. Дедка этот идет по тропочке, грибы сбирает. У него уж наломан полный короб за спиной.

Медведица занявши в лесе, а медвежата гуляют. Она может далеконько уйти, а медвежата от матки в сторону.

Тут они окружили этого дедку.

— Ох, медвежата, я, — говорит, — испугался. Хотел от них уйти, а они бегут за мной.

И вдруг дедка заметил медведицу. Он от них прочь, побежит маленько, а они все равно за ним.

Дедка короб с грибами, фуфайку бросил им. Они и занялись.

Дедка убежал и неделю не шел. А пришел, говорит, короб и фуфайка лежат, а их нет.

Старые, прежние знают все, что надо делать. Дедка этот и спасся.

Вот я и помню, если медвежата не отстают, кидай им какую одежду с себя и ни о чем не жалей.

Пришло время отправиться за хлебом.

— Погода растаивается, может, больше гром не полетит, — говорят жители деревни Пнево.

Из тростниковой бухты челнок выплывает на открытую воду. Ему предстоит пересечь Чудское озеро и приплыть на эстонский берег.

Белые валы идут по озеру. Ветер свежеет. Слева надвигается темная грозовая туча. Как ни энергично, умело и легко гребет Фаина, кажется, что лодка почти не продвигается и дальний берег никак не становится ближе. Фаина первый день в родных местах, но она уже успела с утра порыбачить на озере вместе с сыном. Она рада, что нисколько не разучилась управляться с веслами, не утратила рыбацкой сноровки, конечно, ей хочется и сыну передать свое умение.

По тому, как ее крепкие ноги упираются в переборку, как вольно и свободно она откидывается с тем, чтобы потом передать силу рукам, — кажется, что она с удовольствием с хрустом потягивается после долгой скованности.

Она немного красуется перед сыном, но и он не отстанет. Вот он отнимает у матери второе весло, точно так же вытягивает ноги, и вот они уже вдвоем слаженно гребут.

Как всегда бывает перед грозой, когда особенно белыми становятся чашечки изоляторов на телеграфных столбах, так же и здесь на море надвигающаяся гроза, казалось, сообщает дополнительное свечение дальним и ближним белым валам.

Возможен шквал, тут-то и обнаруживаются вековые навыки нашего карáмщика, старой рыбачки Лены, вселяющие спокойствие, поддерживающие бодрый дух, где командой подналечь на весла, отмеряя слаженность четким счетом, а где и подшучивая над утлостью нашего скромного челнока.

— Вот барка, — говорит Лена, показывая на огромную посудину, медленно ползущую где-то на горизонте. — Мы ее не разобьем!

Сидя в корме, она управляет ходом судна, работая рулевым веслом.

Наш челнок шел мимо далеко выступающей низкой косы. Лена рассказывает, что от ее края до того берега два километра, а раньше коса была длиннее, берега почти сходились.

— При царе Давыде помело подавали с одного берега на другой, — говорит она.

Значит, берега сходились, лотом берега раздвинулись и дали простор для ледового побоища, которое произошло как раз неподалеку от центральной усадьбы Самолва.

Но к чему тут помело?

Доисторическая гряда скрывалась из глаз, и старая рыбачка сказала, обернувшись назад: «Поклон нашему берегу!» Это значило, что мы миновали территорию Российской республики, Псковской области, Гдовского района. Растаяло в тумане российское Нечерноземье.

Прибрежным рыбацким деревням Пнево, Путьково, Чудская Рудница хлеба не полагается, хозяйкам выдается мука для собственноручной выпечки, и во время ледостава ничего другого не остается. Зато летом, зимой, как только достаточно окрепнет лед, — в Эстонию.

— Вся наша пáбережь туда едет. Зимой на лошадях по льду, а летом на челнах и троёнках.

Самые большие скорости течений наблюдаются в более узких местах озера — между деревней Мехикоорма и Пнево.

Зачем на волнах помело, я поняла вскоре, когда попала в июле на лов ряпушки в северной части Чудского озера.

В это время там промышляли рыбаки со всего побережья и островов. Когда прошли причал и вышли на простор, показался первый шест с вымпелом, потом еще. Яркий солнечный холодный день с сильным ветром и ощутимой волной был, казалось, заодно с этими нарядными разноцветными значками, которые празднично маячили вокруг. Мы уходили все дальше от берега. Постепенно они делались более скромными, пока не превратились в обыкновенные пучки веток. Теперь все море было утыкано вересовыми помелами, вениками, метлами. Это были вехи, обозначающие нахождение ставного невода.

Как будто вблизи города нарядные дачи с ярко крашенными верандами и цветными стеклами постепенно сменяются, пока не превратятся в обыкновенные необшитые потемневшие избы.

Закон удаления от центра действует и на воде.

Однажды поздним летом, когда листва уже достаточно заматеревшая, пропылившаяся, даже издали жесткая, того особенно темно-зеленого цвета, я проходила мимо одной странной усадьбы. Там было тихо, и в низине необычное строение — не то мельница, не то вилла — с остроконечной черепичной крышей, поросшей зеленым мхом. Здесь были ручей, лестница, обрывы и водопад. Под сомкнувшимися деревьями темнело. В нижнем окошечке зажглась лампа. Там я увидела старика, в очках, сидя за столом, он читал книгу. Мне хочется знать, кто это был?

Возвращаясь той же аллеей, ведущей обратно к шоссе, нельзя было не попробовать диких яблочек и уже у самого шоссе не свернуть в поле изрядно потоптанного перестоявшего гороха с истонченными перекрученными пожелтевшими стручками.