Антарктическая проповедь Гундяева имела несомненный успех: шестнадцать пингвинов приняли православие. Вероятно, теперь придется поменять привычный титул на новый: Патриарх Московский и Всея Пингвинов.

Но дело совсем не в новых статусах. Все гораздо стратегичнее. Чудо о пингвинах было явлено «русскому мiру» «во утешение», а также для предотвращения возможного раскола церкви после посиделок на Кубе.

Чрезвычайные меры предосторожности понятны. По идее, «русский мiр» в феврале мог разорваться на тысячи сект.

Поясним.

Еще недавно лоно РПЦ казалось вечным и уютным. Но кубинский финт ушами перечеркнул всё. Важнейшие традиции православия, по сути, были означены Гундяевым как забавное недоразумение, а убеждения чтимых русских святых — как глупость. Вживую чмокнуть папскую ласту, конечно, не получилось, но, как известно, поцелуи бывают и «воздушными». Православие со всеми его ненавистниками «латинской ереси», вроде Феодосия Печерского и Иоанна Кронштадского, было «слито» за пару часов милой беседы.

Как только таинство большого слива завершилось, то нажалась соответствующая кнопка и в черепах церковных функционеров заработали моторчики. Их жужжание гласило, что на Кубе произошла «встреча тысячелетия», полная непостижимых уму смыслов. Событию был присвоен официальный статус «благодатного». Стало понятно, что при необходимости можно будет оправдать слияние РПЦ даже с культом вуду.

Но!

Никаких потрясений и расколов не произошло.

Не запылали скиты, и не возгремели вериги мучеников. Православная масса просто не заметила обрушение тысячелетней традиции своей веры. Сперва сработал трюк опингвинивания, а затем богомольцев отвлекла няня и другие лабутэны.

В недалеком прошлом значительно меньшие корректировки церковного курса затапливали страну кровью. Самосожжениями и смутами отвечала православная Русь на ничтожные изменения своих духовных традиций.

А вот глобальная выходка Кирилла не произвела на православных вообще никакого впечатления. Конечно, не обошлось без полемик в курилках семинарий. Но там обсуждался лишь один вопрос: правда ли то, что на исторической встрече Франциск сидел в ластах, тщательно прикрытых рясою? (Это, кстати, возможно, т. к. Папа откровенно маялся желанием искупаться и ждал завершения тягомотного «слива».)

Завистливое беспокойство семинаристов вызвала и краснота патриаршего носа, что впрочем, легко объясняется кубинской жарой и ромом.

Нос и ласты… Для паствы, которая когда-то легко убивала и умирала за способ сложения пальчиков, это, конечно, несолидно. Деградация очевидна, но причина ее проста. Религиозная вера сегодня — явление чисто декоративное. Конечно, она еще пригодна как повод для доносов, погромов и хамства, но само ее содержание самим же «верующим» абсолютно безразлично.

Вероятно, можно переписать иконостасы, заменив физиономии святых ликами пингвинов. Бунтов не последует. Благочестивая публика возблагодарит начальство и умилится клювикам.

Православие выдохлось. Ничего удивительного. Даже смертоносный уран со временем трансмутирует в химически скучный свинец.

Впрочем, среди погасшей паствы РПЦ имеются и исключения. Неопингвиненные уже проглотили слезы, а теперь мечутся и вопиют: где теперь спасать душу свою?

Их терзания, конечно, оправданы. Но бедолаг хочется утешить. Ведь рынок религиозных услуг велик и разнообразен. А уж способы спасения души представлены на нем в самом широком ассортименте.

Есть люксовые методики, а есть и вполне приличные образцы экономкласса. Есть дремучая архаика, а есть и крутой модернизм.

Конечно, верующий человек предпочитает максимально древние способы, справедливо полагая, что чем невежественнее и тупее был изобретатель «душеспасения», тем больше истины в его методике.

Это правильный подход к проблеме. Убежденность в существовании души — непременный компонент именно дикарских представлений и первобытного мышления. Только ничем не замутненная примитивность рождает подлинную духовность. Не случайно в эпоху раннего христианства так ценилась «veris ani intersi», что переводится как «истина неподтертого зада».

Поясним смысл этого красивого термина, который можно употреблять как в прямом, так и в переносном смысле.

Для разрешения богословских или мировоззренческих споров всегда приглашался какой-нибудь знаменитый отшельник. Отметим, что антисанитарное состояние старца было лучшим свидетельством его духовности. Разумеется, эффектные вериги тоже имели значение. Но подлинная причастность к богу и истине все же определялась по степени загажености.

Последуем этой благочестивой логике.

Желая найти лучший способ «спасения души», нам надо выбрать из всех задниц мировой истории самую неподтертую. Ее-то мнение и будет самым авторитетным.

Конкуренция здесь очень высока. Не хотелось бы расстраивать патриотов, но их команда — в аутсайдерах. Конечно, и русская церковь может похвастаться глупостью, дикостью и антисанитарией своих учителей. Но… но в данном жанре существуют образцы более впечатляющие. И гораздо более древние. Соответственно, и способы спасения есть получше, чем долбежка лбом об пол или жевание мяса бога.

С ними следует ознакомиться, сделать свой выбор — и навсегда выбросить из головы ласты и красный нос.

Удивительно изящна методика приморских даяков. Их шаманы привязывают к пальцам рук множество рыболовных крючков. В момент отделения души от тела — они ловко подсекают ее, зацепляют и тащат.

Но!

При этом они так орут и колотят в бубны, что еще ни одному этнографу не удалось расслышать ответ на свой вопрос о судьбе пойманной души. Конечно, это не так обидно, как полный иконостас пингвинов, но неопределенность удручает.

У народности гайда дело обстоит получше. Их колдуны используют большую полую кость, в которую закупоривают заблудившиеся или отлетевшие души.

У разных дикарей методики душеспасения существенно разнятся. Почему? Дело в том, что не существует единого мнения даже о дислокации души в организме человека. Богословы с костью в носу не могут договориться с богословами в митрах.

Папуасы, парапсихологи, кафры и библейские евреи уверены, что она находится в крови. Тасманийцы, бушмены и православные философы определили местом ее обитания сердце. Племена овамбо, Платон и эскимосы располагали душу в груди и печени, а платоники обнаружили еще одну (добавочную), таящуюся в пояснично-крестцовом отделе позвоночника. По мнению древних лангобардов, душа, имеющая вид змеи, обитает в кишечнике, а у коряков ее можно наблюдать на макушке в виде небольшого огонька.

Эта неопределенность усложняет дело спасения. Но, к счастью, зулусы изобрели метод, примиряющий все противоречия. Этот великий народ совсем недавно перестал есть сигареты и узнал их настоящее предназначение. Лидируя в деле духовности, зулусы ревностно относятся к душе и ее спасению. Ими разработана процедура, для которой нужны всего пять барабанов, мешки и коптильня. Иконостас, потиры и купола не требуются.

Как же свершается таинство спасения?

Процесс занимает несколько дней. Сопровождается визгом и барабанным боем. Если в период копчения ритм всех пяти барабанов был выдержан правильно, то душе обеспечено и спасение, и практически неограниченный срок хранения. Участие пингвинов в церемонии не предусмотрено.

Религиозную веру можно сравнить с покровной шерстью. На первых этапах эволюции густая, сальная шерсть на человеке была вполне уместна. Она грела его, защищала и обеспечивала легким завтраком: в ее зарослях всегда можно было наловить калорийных паразитов. Но прошло несколько миллионов лет, и начался процесс разволосения. Сперва из грязного колтуна показалась голая физиономия. Затем наступила эпоха общего облысения человека. Эволюция неумолимо освобождала его от покровной шерсти, от ее съедобных обитателей и сладости постоянного чесания.

Конечно, это было очень жестоко. Но деваться было некуда. Приходилось лысеть, так как, чуть-чуть взойдя по иерархической лестнице, homo получил доступ к крупной падали. К тушам больших мертвых животных. А этот продукт требовал глубокого погружения. Содержащиеся в нем жидкие и полужидкие гнилостные субстраты пропитывали шерсть и окончательно превращали наших прадедов в ходячую помойку. Так что разволосение человека произошло по той же причине, что и обнажение шеи у грифов. Но гриф — птица деликатная. Она глубоко в падаль не лезла и посему сохранила большую часть оперения. А вот homo оголился почти полностью.

Возможно, все происходило не совсем так, как представляется мне. Но это и не важно. По той или иной причине человек избавился от уютной покровной шерсти. И это оказалось чрезвычайно полезно для его развития, размножения и выживания.

Примерно то же самое должно было произойти и с покровной шерстью его разума, с религиозной верой. Когда-то для примитивного дикарского мышления она была естественна и комфортна. Она согревала и дарила чесательную сладость молитвы. В ней заводились приятно зудящие убеждения. Но по мере изменения интеллектуальной среды эта «шерсть» тоже должна была исчезнуть.

Тем не менее этого не произошло. До сих пор ее носят 90 % людей. Эту «шерсть» подкрашивают, завивают и стригут в соответствии с религиозной модой и местной культурой. Конечно, на ней могут быть большие или малые проплешины, но все же, вопреки всем законам развития, в целом она сохраняется.

У нее сотни названий: каббала, православие, синтоизм, буддизм, ислам, метафизика, etc. Но, несмотря на множество имен и окрасов, это единое явление, имеющее одну природу и одно назначение. Атрибутика культов различна, но смысл у них общий: наличие внешнего управления миром.

Эту «шерсть» клочьями выдирала наука и выщипывала публицистика. Но она росла как ни в чем не бывало. Наконец квантовая механика препарировала саму реальность. В ее глубине обнаружился набор физических явлений, генерирующих всю видимую и невидимую материю. Разумеется, никаким «внешним управлением» там и не пахло. Но «шерсть» легко пережила и это.

Культивируя злобу и запреты, она всегда откровенно мешала развитию человека. На ее возгонку были впустую потрачены драгоценные столетия. Именно ею запускались «социальные» лифты, возносящие во власть самых примитивных представителей вида. Очевидна и ее бесполезность: любые долбежки лбом в пол перед символом любого божества как минимум безрезультатны.

Согласно всем законам развития, о вере должны были бы остаться только забавные воспоминания. Но эта «шерсть» слезать не собирается, а по-прежнему определяет мировоззрение абсолютного большинства людей.

Массовость религиозной веры не доказывает ее обоснованности или нужности. Можно взять 200 000 000 уток и выучить их одновременно крякать при виде надувного шарика. Утиное единодушие, конечно, произведет шоковое впечатление. Но оно будет не доказательством необычайных свойств шарика, а, скорее, характеристикой уток.

Иными словами, тайну веры следует искать там, где она и находится: в коренных особенностях homo. То есть там, где наши познания и так ущербны, а благодаря усилиям антропологии и психологии с каждым годом становятся все хуже.

Дело в том, что для понимания явления необходимо знать его происхождение.

Фундаментальные качества человека сформировались в ту эпоху, когда понятие «спасти свою шкуру» употреблялось в прямом, а не в переносном смысле. Так называемый «доисторический» период был самым продолжительным и важным для нашего вида. Тогда и решилось, каким быть человеку. Весь механизм нашей высшей нервной деятельности — плод именно того периода, когда homo был стайным животным, промышлявшим поиском падали и каннибализмом. За несколько миллионов лет заложились и закрепились все видовые повадки, особенности поведения и биологические привычки. Абсолютно все основные качества человека родом из той эпохи. В том числе и то свойство, что побуждает целовать доски с картинками или отрезать головы гяурам.

О влиятельности этого периода говорят и цифры: так называемый «доисторический» период — это как минимум 200 тысяч поколений, а так называемый «исторический» — всего 200. Заметим, что биология учит нас тому, что каждый организм есть колеблющаяся сумма свойств всех его предшественников.

Все то, что предъявляет нам фиксированная история (200 поколений от Шумера), — это пустяк. К тому моменту, как возникла письменность, homo окончательно сложился и лишь реализовывал свои особенности.

Следует понимать, что пудреный парик или каску со звездой надевал не кто-то, а правнук питекантропа, наследник всех свойств этого милого существа. Он же размышлял о гравитации, строил пирамиды и лязгал дверьми газовых камер.

Образ сжигателя ведьм, военного убийцы, вечного насильника, изощренного палача плохо вяжется с гуманистической концепцией эволюции человека. Но стоит только вспомнить, что изнасилования, убийства и все дериваты[6] этих забав были основным делом человека в течение многих миллионов лет, — и сразу все становится на свои места.

Впрочем, у нас нет амбиций характеризовать весь путь этого сообразительного животного. Наша задача гораздо проще: понять, какие именно свойства человека до сих пор сохраняют на его разуме покровную шерсть.

Как возникла и из чего была сделана религиозная вера, более-менее понятно. Напомню, вопрос не в этом, а в тех глубинных качествах homo, которые обеспечили вере поразительную живучесть. Следовательно, нам надлежит спуститься по хронологической шкале на пару-тройку миллионов лет и вглядеться в хитрые глазки наших прадедов.

А тут начинаются проблемы. Нам не к кому обратиться за помощью и фактами. Как выясняется, эволюцией человека занимается не фундаментальная наука, а некая описательная дисциплина, настоянная на фантазиях и опасно граничащая с изящной словесностью.

С момента учреждения Нобелевской премии прошло 115 лет. Медаль с профилем симпатичного динамитчика стала главным критерием так называемой «научности». Разумеется, с этим не всегда соглашаются те, кому она не досталась и не достанется. Но сегодня не существует более авторитетного регистратора достоверности и важности знаний, чем премия Альфреда Нобеля.

Конечно, Нобелевский комитет не всегда был безупречен в своих оценках «персонального вклада» ученых. Случалось, что он обижал великих и прославлял незначительных. Впрочем, это касалось только персоналий. Непосредственно сами дисциплины, расширявшие знания о вселенной и ее содержимом, регулярно осыпались нобелевским золотом. Физиология пищеварения, реликтовое излучение, генетика и квантовая механика всегда получали то, что им причиталось по праву.

Разумеется, труды комитета имели и обратный эффект. Очертился «нобелевский» круг, за пределами которого осталось все, что не имеет отношения к подлинной науке. Очерчивание было произведено «больно, но аккуратно». Не было никакого разжигания междисциплинарной розни в духе Резерфорда, утверждавшего, что «наука делится на физику и на собирание марок». Разделение на «настоящие науки», «не очень науки» и «вовсе не науки» свершилось как бы само собой. Без деклараций. Через непреклонное и последовательное пресечение попыток «малого знания» пробраться в главный круг.

Хорошей иллюстрацией служит пример так называемого «психоанализа». Одиннадцать раз он выдвигался своими поклонниками на премию и столько же раз был отклонен. Астрологи, историки, антропологи, лингвисты etc. тоже не раз лицезрели ледяную улыбочку Нобелевского комитета, возвращавшего их работы «как не имеющие отношения к фундаментальной науке».

Итак, приговор давно прозвучал.

В 2009 году была предпринята попытка его обжаловать и допустить «не совсем науки» к рассмотрению комиссиями Королевской академии. Но инициаторов этой идеи вежливо выпороли, а тему закрыли. Особо отметим, что по умолчанию принято щадить чувства представителей «малого знания» и как можно реже называть вещи своими именами. Более того, никому в голову не придет вслух насмехаться над их глянцевыми фолиантами, над их коллекциями косточек-камешков и фантазийными трактовками данных артефактов. Считается, что сам факт неприятия «малого знания» в нобелевские дисциплины все объясняет и не требует комментариев. А несогласным предоставляется свобода истекать ядом в любых количествах.

Согласно «нобелевскому счету» в разряде «не наук» находятся: астрология, уфология, психология, лингвистика, история, антропология, археология, хиромантия, демонология, филология, теология, социология и еще несколько «логий» помладше и поскандальнее. Эти разные премудрости связаны общей бедой. Все они абсолютно бесплодны. Точное историческое знание так же невозможно, как и вызов демона.

А у неточного знания есть одна маленькая проблема: оно попросту не является знанием и пригодно только для забавы. Впрочем, не будем лишний раз бередить раны «не наук».

Все это отнюдь не означает, что археология навсегда поставлена в один ряд с уфологией, а антропология — с хиромантией. Разумеется, это не так. И у археологии, и у антропологии остается шанс стать реальными науками. Возможно, эти дисциплины когда-нибудь преодолеют свою «второсортность», обзаведутся собственными Эйнштейнами и придут за золотом Нобеля. Конечно, этот шанс призрачен. Но он есть. В отличие от демонологии антропология, например, все же имеет дело с реальностью. Но научится ли она обращаться с ней столь виртуозно, чтобы предложить миру выводы, равные константам физики, — большой вопрос.

Разумеется, тщетность антропологических изысканий могла бы оставаться личным делом этой дисциплины. Строго говоря, все ее провалы никому не могут причинить ущерба, так как не оказывают никакого влияния на процессы познания мира. Конечно, густота лобкового волоса монголоидов — это очень важный вопрос, но, стиснув зубы, можно обойтись и без его решения.

Если бы дело ограничивалось этой и подобными задачами, то никто не тревожил бы антропологию в ее дальнем чуланчике.

Но!

На свою беду именно она оказалась изучательницей такой воспаленной темы, как эволюция человека. В середине XIX века Дарвин, Гексли и Геккель указали на крайне «низкое биологическое происхождение» homo. Более того, они завещали потомкам разгадать природу и смысл трансмутаций этого животного. «Потомком» вызвалась быть антропология. Ей очень хотелось стать востребованной и важной наукой. Но за 150 лет она, разумеется, не смогла разобраться в причинах превращения животного homo хотя бы в искусствоведа.

Впрочем, надо отдать должное антропологам. С технической частью работы они справились: выкопали, помыли и красиво разложили наборы камешков и косточек. С помощью таких инсталляций удалось вчерне обозначить те изменения, которые произошли с телом животного homo за несколько миллионов лет.

Но, как выяснилось, к загадке человека и происхождению его свойств все это не имеет ни малейшего отношения. Косточки, разумеется, не объясняют причин эволюционной карьеры homo, не расшифровывают причин ее странной этапности и не дают представления о мотивации, которая вынуждала это животное меняться.

Иными словами, мы видим полное фиаско. Все вопросы так и остались без ответов. И нет надежд, что ответы появятся.

Как же столь важная материя оказалась в ведении столь маломощной дисциплины?

Ответ прост. Реальной науке в вопросе эволюции человека пока делать нечего. Но не по причине того, что предмет изучения не интересен. А лишь потому, что не с чем работать. Отсутствуют проверяемые факты, которые можно было бы сложить в самоподдерживающуюся систему. В ту самую, что порождает крупнокалиберные догадки, а затем и открытия.

Пример такого сложения мы видим в физике, химии, физиологии, биологии. В антропологии этого не случилось. По многим причинам.

В это сложно поверить, но среди авторов антропогенеза нет и не было никого равновесного Планку, Борну, Фейнману, Галилею или Павлову. За все время своего существования эта дисциплина не породила ни одного великого или хотя бы громкого научного имени. Интеллектуальная элита человечества никогда не занималась темой развития человека.

Этот важнейший вопрос был отдан на откуп набору «мутных дедушек», никому не известных за пределами круга интересантов. Вот уже 150 лет эти середнячки списывают друг у друга домыслы о животном, которое каким-то волшебным образом допрогрессировалось до ипотеки и презервативов.

Это отсутствие «имен» удивительно. Ведь разгадка эволюции homo сулила и сулит грандиозные лавры. По идее, на этом вопросе должна была сфокусироваться вся интеллектуальная мощь Европы. Но… даже самые хищные и честолюбивые интеллектуалы в него никогда и не заглядывали. Только по одной причине. Там «и не пахло наживой». Нет фактов — нет и науки, а следовательно, нет настоящей славы или большого золота.

Впрочем, там, где нет науки, как правило, укореняются и расцветают весьма забавные домыслы. Что, собственно, и произошло.

Вспомним «теорию первобытного общества», которая в том или ином виде господствует в палеоантропологии. Она мимикрирует, меняет имена, мастерит «обвесы» из передовой фразеологии, но ее суть остается неизменной. Что же это за теория? Изложим ее кратко и без церемоний.

Это красивая повесть о целеустремленном питекантропе, который мечтал стать человеком. Ради этого он самосовершенствовался и таинственным образом передавал свой опыт следующим поколениям. При отсутствии письменности это было трудновато, но питекантроп справился. Через пару миллионов лет ему наконец удалось вырастить свой мозг до нужных размеров. Мозг стал вполне пригоден для изобретения трусов и нагана. Но наш питекантроп продолжал скромничать и довольствовался ролью стайного животного, шнырявшего в поисках падали. Ничтожество своего положения он компенсировал философствованиями у костра, а также отчаянным промискуитетом[7] и каннибализмом. Вероятно, ему это казалось очень романтичным. Периодически наш герой обколачивал камни и прятал свои поделки в разных местах. Так он провел еще миллион лет, но вдруг вспомнил о своей старой, почти позабытой мечте. И тут же изменился: прикрыл гениталии и перестал есть родственников. Именно эту загадочную метаморфозу и назвали «неолитической революцией». А она уже вывела человека на финишную прямую к фараонам, моцартам и электрическим стульям. Мечта наконец сбылась.

Разумеется, столь откровенная белиберда должна иметь и очень забавные корни.

Поищем. И легко обнаружим эти корни в «пещерных» развлекательных романах начала ХХ века Ж. Рони «Борьба за огонь», «Пещерный лев» и «Вамирэх»; в повестях Д’Эрвильи и Клода Сенака. Там в пещерах рыдают красотки, а герои машут дубинами и всячески поощряют инструментально-социальный прогресс.

Очевидно, что именно дубина Вамирэха указала антропологии вектор развития. Та послушалась и покорно пошла в указанном направлении. Напомним, что с интеллектуалами в этой дисциплине всегда было плохо. Критически осмыслить навязанную культурой фальшь и восстать против нее было некому. В результате этого печального стечения обстоятельств труды столпов антропологии — Вейнертов-Алексеевых-Зубовых-Гюнтеров-Нестурхов, etc., по сути, являются озанудленным пересказом беллетристики Д’Эрвильи и Рони-старшего. И ничем больше.

Как мог случиться такой конфуз? Очень просто. Трагикомедия «малого знания» началась в конце XIX века, когда ученые господа-антропологи Циммерман, Вайц, Клаач, Ранке, etc. разродились первыми исследованиями филогенеза homo. Им удалось собрать практически все глупости и небылицы о «допотопных обитателях планеты» и изложить их с академическим пафосом.

Публикации этих трудов вдохновили беллетристов на создание уже литературных образов пещерных людей. Естественно, «первобытные» романы писались по лекалам любовно-героических драм. Не трудно заметить, что все «вамирэхи» и «гаммлы» — это стандартные типажи бульварного жанра начала ХХ века. Они мыслят, действуют и страдают по его законам. Конечно, они одеты в шкуры, озарены кострами и могут погрызть кость. Но на переносицах этих питекантропов заметны следы пенсне.

«Пещерная» тема оказалась победоносной и быстро захватила книжный рынок и массмедиа. Романтический дикарь Вамирэх зарычал со всех газетных полос и обложек. Разумеется, тут же подсуетились живописцы и скульпторы. В нагнетании фальши художникам удалось перещеголять даже литераторов. Вернисажи заполнились «храбрецами каменного века». Кисти и резцы Кунерта, Февра, Кремье и иже с ними быстро сформировали нужную эстетику, а та легко породила стереотип «героя-охотника» и древнего прогрессиста. Стереотип стал массовым и легко закрепился: отважный мечтатель с дубиной вполне отвечал самым строгим требованиям к «прадедушке». Такого предка иметь было не стыдно, он не разрушал нарциссический миф культуры, а даже добавлял в него пикантности.

Юная и еще очень тщедушная антропология не смогла устоять против многоопытного монстра культуры и «легла под него». Иными словами, культура здесь опять нокаутировала науку, навязав ей абсолютно ложный образ древнего человека.

Под влияние культурного стереотипа, разумеется, подпало следующее поколение антропологов. (Напомню, что Резерфордов и Гейзенбергов среди них не было.) Оно принялось обслуживать стереотип — и «собака закусила свой хвост». Началось вечное вращение антропогенеза вокруг вымысла бульварных романистов. Круг замкнулся. Как следствие, возникла «теория первобытного общества», сделанная не из фактов, а из мнений и выдумок. Именно по этой причине «малое знание» и не способно ответить ни на один вопрос, включая тот, что рассматривается нами.

Разумеется, винить тут некого, мы видим несчастный случай. Но вся эта глупейшая история сохраняет свое влияние по настоящее время. Бедного Вамирэха продолжают доить в надежде на то, что из него наконец закапает научная истина.

Конечно, никто не посягает на священное право оставаться дураком. Но пусть антропологи сами таращатся в свой подойник. Как знать, может быть, произойдет чудо: он наполнится константами, а Нобелевский комитет признает антропологию наукой.

Впрочем, в том, что она ею пока не является, тоже есть свои преимущества. Мы получаем право «гулять по буфету, ни в чем себе не отказывая». Где нет констант, не может быть и ошибок.

Чтобы решить наш вопрос, разумеется, надо в первую очередь вымести из темы весь смысловой мусор, накопленный антропологией за 150 лет. Включая и «вамирэхов», и специфическую терминологию. Она хороша лишь для создания «дымовой завесы», скрывающей бесплодность этой дисциплины.

Вероятно, подлинная история раннего homo была совсем другой и слагалась по совершенно иным принципам, нежели полагает антропология. Однако ее подробностей мы никогда не узнаем. Конечно, есть раскопочные «полуфакты» и намеки, но количество их ничтожно, а пустоты меж ними огромны. Надо иметь мужество оставлять пустоты пустотами, а не заполнять их фантазиями и спекуляциями.

Впрочем, не все так безнадежно. Кое-что у нас есть. Мы можем объективно и точно определить «умственное состояние» древнего человека. Сделав это, мы легко вычислим и некоторые его фундаментальные свойства. (Возможно, среди них завалялось то самое, что позволяет религиозной вере сохраняться до настоящего времени.) Узнать, каким было существо, умершее миллион лет назад, мы можем по принципу исключения. Через простой подсчет того, чего оно было лишено.

Полное перечисление того, что было неведомо питекантропу, — бессмысленное дело. Это практически все, из чего «сделан» человек. И это касается отнюдь не квантов и не трудов Павлова. Нет, речь идет о простейших знаниях и понятиях, обязательных для каждого человека.

Итак, берем собирательный образ человека и начинаем вычитать из него позицию за позицией. Отчислив все, чего просто не мог знать ранний homo, мы получим существо, не дотягивающее даже до нормального слабоумия. С соответствующими повадками и поведением. Это и есть наш прадед. Мы увидим, что его «умственный капитал» значительно меньше, чем у вечных узников режимных психиатрических клиник. Тем не менее, судя по огромной продолжительности «доисторической эпохи», питекантропу в его дементности было вполне уютно. А вот первые опыты мышления должны были причинять ему почти боль, разрушая комфорт привычного безмыслия.

Питекантроп не виноват. Он и не мог быть другим. Но за миллионы лет слабоумие впиталось в вид и стало одним из режимов работы ЦНС. Его функция — защита от дискомфорта, причиняемого развитием. Со временем оно похорошело и стало очень влиятельной силой, обеспечившей человека множеством незатейливых радостей. Вероятно, в том числе и религиозной верой. Каждую победу слабоумия над развитием золотила культура, услужливо превращая очередную глупость в объект «всемирного наследия» и «веху цивилизации».

Простой пример — пирамиды Египта. По сути, это первый зримый символ торжества слабоумия. Их возведение означало, что дальнейшую судьбу человечества во многом будет определять его дементное прошлое.

Поясним.

После загадочной «неолитической революции» homo сбился в крупные стаи. Произошла неизбежная социализация. Ее следствием стали письменность и накопление практического опыта обращения с камнями, глиной, деревом, металлом, etc. Египетская эпоха рафинировала и усугубила этот первичный набор знаний. Она же, впервые в истории вида, объединила эти технологии с усилиями сотен тысяч человек и в результате воздвигла пирамиды.

Но зачем она это сделала? Для чего понадобились огромные сооружения, обошедшиеся в тысячи грыж и смертей? Как выяснилось, исключительно для того, чтобы положить в них парочку сушеных покойников.

Возможно, это совпадение, но такой подход весьма характерен для клинической картины деменции. Слабоумный пациент, овладев каким-нибудь новым навыком или предметом, как правило, придумывает для него самое идиотское применение.

Анналы психиатрии хранят память об узнике Сальпетриера, беззлобном и тихом Алене Морсоне. Он был на хорошем счету и иногда помогал ставить клистир буйным больным. Эти процедуры так впечатляли тихоню, что однажды он не выдержал и похитил прибор. Морсон удалился с ним на крышу больницы, где использовал клистир как телескоп для наблюдений за звездами. По мнению почти всех пациентов, ему удалось открыть множество новых планет и созвездий. Все они были загадочны и прекрасны. Правда, одна из планет Морсона почему-то была покрыта густой шерстью.

Как мы уже установили — научное открытие — это прежде всего очень высокая степень безошибочности в оценке того или иного частного явления или свойства.

Теперь пронаблюдаем за тем, передается ли с великих открытий «фактор безошибочности» на все, в чем были уверены наши «великие открыватели».

Начнем с Аристотеля, полагавшего, что метеориты — это «испарения земли», которые поднимаются ввысь, а приближаясь к некой «сфере огня», загораются и падают вниз. Можно припомнить его же трактовку существования палеонтологических останков: Стагирит объяснял их действиями «подземных подражательных сил, которые копируют происходящее на поверхности».

А вот И. Ньютон полагал, что все сообщения о метеоритах — глупая выдумка, потому что им вообще «неоткуда падать». Также, «на основании сопоставлений астрономических и исторических доказательств» он отстаивал собственное страстное убеждение в том, что возраст Земли не превышает шести тысяч лет.

Ф. Бэкон страстно рассуждал о роли ведьм в погублении посевов, В. М. Бехтерев был поклонником «цветотерапии», У. Гладстон утверждал, что древние греки не различали цвета, а великий Либих был убежден, что дрожжи не являются живой органикой.

Роберт Бойль требовал, чтобы рудокопы представляли отчет, с какой именно глубины земных толщ начинаются «обиталища демонов», и как выглядят их «гнезда», а Бюффон заявлял, что в Северной Америке эволюция идет медленнее, чем на других континентах.

И. Кеплер утверждал, что кратеры на Луне воздвигнуты лунными жителями, К. Фламмарион был уверен, что на ней существует растительность, а Галилей убеждал, что мысли Кеплера о влиянии Луны на приливы и отливы в морях и океанах Земли — «вздор и ребячество».

Кеплер же был убежден, что цвет — «это вещь совершенно отличная от света, некое качество пребывающее на поверхности непрозрачных тел».

Коперник не сомневался в наличии описанных Птолемеем «хрустальных сфер неба». Он лишь скорректировал египтянина, сократив количество «сфер» с 80 до 34. Это милое заблуждение даже вынесено в заглавие основного труда его жизни — «О вращении небесных сфер».

Лорд Кельвин заявлял, что рентгеновские лучи — это мошенничество, что никакой аэроплан летать не сможет, а в 1900 году выразил уверенность в том, что ничего нового в физике открыть уже нельзя.

Жан-Жозеф Вирей в своем фундаментальном труде «Естественная история человеческого рода» (Париж 1824) утверждал, что негры выделяют пот черного цвета, а Резерфорд, что коммерческое использование атомных процессов невозможно в принципе.

Тихо Браге настаивал на том, что вокруг Солнца вращаются все планеты, кроме Земли, которая остается неподвижной.

Жозеф де Лаланд утверждал, что вероятность полетов на воздушном шаре — пустая фантазия, а Французская Академия Наук в полном составе смеялась над идеей громоотвода. Она же потешалась над дифференциальным исчислением Лейбница, над теорией телеграфа и настолько категорично отрицала существование аэролитов (метеоритов), что требовала их убрать из всех музеев.

Великий Христиан Гюйгенс считал дефицит пеньковых веревок главной проблемой планеты Юпитер. По мнению Гюйгенса — наличие «при нем» четырех лун (тогда было известно лишь четыре спутника Юпитера) неопровержимо свидетельствовало о неспокойности морей этой планеты и, соответственно, о необходимости очень большого количества сверхпрочного такелажа для крепости парусов юпитерианского флота.

Эдвард Кларк (1820–1877) предупреждал, что образованность женщин приводит к «пересыханию» у них матки, а авторитетнейший гинеколог своего времени Джордж Нефейс (1842–1876) убеждал, что мастурбация ведет к слабоумию.

Сэр Артур Кизс возглавлял и организовывал тот почтительный хоровод, который палеоантропология первой половины ХХ века почти сорок лет водила вокруг останков т. н. «Пилтдаунского человека». (Мы помним, что какой-то весельчак смастерил их из вполне рецентного черепа и обезьяньей мандибулы, затем покрасил бихроматом калия и «вбросил» в научное сообщество под видом древнейшей окаменелости.)

А. Сент-Дьердьи учил тому, что белок проводит электричество, хотя на самом деле он является изолятором.

Этот занятый реестр можно продолжать почти до бесконечности:

Лейбниц отвергал Ньютоновские идеи тяготения; Тесла и Маркони уверяли, что получают радиосигналы с Марса; Дарвин страстно проповедовал и разрабатывал нелепую теорию пангенов; Ричард Оуэн не смог обнаружить в мозгу обезьяны гиппокамп; Кювье доказывал, что эволюция — это полный вздор; Карл фон Бэр категорично отрицал родственность живых организмов; Эдмунд Галлей полагал, что Земля имеет внутренние шары, тоже окруженные атмосферой, которая, вырываясь наружу, образует полярное сияние; Д. Пристли был убежден в существовании флогистона; Р. Вирхов посмеялся над настоящим черепом неандертальца, сделав авторитетное краниологическое заключение, что он принадлежит не древнему человеку, а русскому казаку-алкоголику XIX века; У. Гопкинс и Ч. Лайель были убеждены в глупости утверждения Л. Агассиса, будто бы лед способен передвигать каменные глыбы и посему предложили даже не обсуждать идею перемещения камней ледниками, как нелепую; А. Везалиус категорически выступал против разделения нервов на двигательные и чувствительные; К. Варолий (Варолиус) утверждал, что именно мозжечок является органом звуковых восприятий; Дальтон был убежден, что в передней камере его собственного глаза содержится жидкость синего цвета, и что именно эта аномалия обесцвечивает для него картинку мира; Гальвани до конца дней пребывал в уверенности, что открыл «электрический флюид», способный вокрешать мертвые организмы.

Итак, даже на основании этой лаконичной выборки мы видим, что самые блестящие химики, физиологи, физики, геологи, чуть-чуть выйдя за пределы своей узкой компетенции, глубоко ошибались в оценках важнейших явлений и фактов.

(Что еще забавнее, не менее часто они ошибались, оставаясь в пределах той дисциплины, изучению которой посвятили жизнь.)

Зачем мы сейчас перечислили эти смешные и (в той или иной степени) позорные ошибки великолепных ученых?

Исключительно для того, чтобы напомнить, что ошибки остаются ошибками вне зависимости от «высоты», с которой они прозвучали.

Все величие имени Ч. Лайеля не придает никакого веса его заблуждениям о ледниках, а значимость Вирхова не превращает подлинный череп питекантропа в останки русского казака.

Иными словами — мы не вправе придавать гипотезе бога (даже если ею увлечен сам Ньютон или Гюйгенс) больше значения, чем проблеме дефицита пеньковых веревок на Юпитере.

«Гиппокамп Оуэна» и «сигналы с Марса» Маркони — прекрасные примеры того, что глупость, кем бы она не была сказана — глупостью и остается.

А теперь вернемся к вопросу «безошибочности» и подведем итоги.

Говоря о творцах науки, мы говорим о людях, имеющих, образно говоря, ученую степень.

А что такое хорошая, заслуженная ученая степень?

Это, прежде всего, указание на то, что данный человек настолько углубленно занят одним-единственным специфическим вопросом, что просто не может иметь мнения ни по какому другому.

Самые блистательные прозрения в самой важной из наук не спасают от слепоты в столь общем и многосоставном вопросе, как «гипотеза бога».

Впрочем, как и в любом другом.

Разумеется, наука превыше любой «морали», и к ней не применимы ее нормы.

Но, помимо условной «морали», есть и некое «житейское» измерение, где убежденности великих ученых создавали (или могли создать) весьма существенные проблемы, как для других homo, так и для развития вида в целом.

В связи с этим вспомним еще несколько важных фактов.

Открыватель большого круга кровообращения в теле человека, медик У. Гарвей, лично инспектировал кожу узниц Инквизиции, определяя по наличию на ней «меток дьявола» степень связи обвиняемой с Люцифером. В 1633 году от его экспертной оценки зависела жизнь некоей Маргарет Джонсон. Гарвей выявил на ее теле следы «нежных прикосновений сатаны» и барышню, разумеется, сожгли.

Нобелевский лауреат Юлиус фон Яурегг заражал психически больных малярией и туберкулезом, а Альбер Нейссер здоровых людей — сифилисом, чтобы иметь возможность изучить клиническое течение этой болезни. Лавуазье публично жег книги своего оппонента Шталя, а Франклин и Грей использовали детей в весьма болезненных электрофизиологических экспериментах.

Нобелевские лауреаты — Ханс Вильгельм Гейгер, Иоханнес Штарк, Макс Планк и Филипп Ленард добровольно и искренне сотрудничали с режимом Гитлера в деле изготовления германской атомной бомбы. Эрвин Шредингер через открытое письмо, размещенное во всех газетах Австрии и Германии, уверял публику в своем восхищении Адольфом Гитлером и клялся ему в верности.

Конечно же, всех (как и всегда) перещеголял Вернер Гейзенберг.

Его имя полагается произносить «сняв шляпу». И это справедливо. Мы помним, что именно этот человек не только покорил высочайшую интеллектуальную вершину современности — квантовую теорию поля, но и отчасти сам ее выстроил.

И этот же человек был увлечен идеей вооружить III Рейх ядерным оружием. Именно Гейзенберг был автором того реактора, в котором шло обогащение урана для будущих атомных бомб Германии.

С учетом того, куда они могли быть сброшены, и какое количество лабораторий и важнейших научных разработок было бы превращено в пепел — увлечение Гейзенберга, скорее всего, было существенной ошибкой.

Быть может, сама личность ученого, с (порой) неотделимой от нее религиозной верой содержит в себе черты, уникальность которых и позволяет сделать вклад в науку?

Напомним, что взаимосвязь личности ученого и его открытия кажется несомненной и общепринятой догмой.

Наилучшим образом эту мысль сформулировал нейрофизиолог, лауретат Нобелевской премии Джон Кэрью Экклз, видевший именно в факте научных открытий лучшее доказательства свободы воли человека и его связи с надмирной силой.

Джеймс Дьюи Уотсон, тоже лауреат Нобелевской премии, сооткрыватель структуры ДНК и автор «Молекулярной биология гена», которую по праву можно назвать одной из самых важных книг человечества, полагал:

У Уотсона, как видим, роль личности в открытии предельно конкретизирована.

Еще более категоричен другой Нобелевский лауреат — Кристиан де Дюв, который пишет:

Он же характеризует Эйнштейновскую теорию относительности как «отпечаток индивидуальных, личностных черт, свойственных только ее создателю».

На первый взгляд данная точка зрения кажется единственно логичной и возможной.

Но лишь на первый взгляд.

А при соприкосновении с фактами и логикой от этого предположения не остается даже loci udi[24].

Дело в том, что очень многие важнейшие изобретения, принципиальные обнаружения, выявления законов природы и свойств материи были почти синхронно совершены учеными никак не связанными между собой, полностью независимыми друг от друга, разнесенными национально, географически, социально и религиозно.

Приведем краткую подборку фактов; т. е. перечислим те открытия, которые были совершены «независимо» и «одновременно»:

Кавендишем и Кулоном открыт закон притяжения и отталкивания электрических зарядов;

Парацельсом и У. фон Гуттеном заявлено о влияние сифилиса на головной и спинной мозг.

Ж. Жансеном и Локайером — сделан спектральный анализ протуберанцев солнечного диска;

Рамзаем и Лангле выявлены свойства гелия;

Дарвином и Уоллесом — сформулирована теория эволюции;

Адамсом и Леверье — обнаружена планета Нептун;

Маркони и Поповым — изобретено радио;

Опариным и Холдейном — открыты принципы абиогенеза;

Мариоттом и Бойлем — вычислены особенности поведения газов;

Августом Теплером и Вильгельмом Гольцем — изобретена электрофорная машина;

Цезарем Скалигером и Цезальпини Арецио гипотезировано существование кинестезии (мышечно-суставного чувства);

Гей-Люссаком, Жаком Шарлем и Дальтоном — выведен закон объемов;

Фон Герике и Торичелли — определены свойства вакуума;

Ж. Фернелем и П. Форестом опредеделено отравляющее влияние ртути на головной мозг;

Галилеем, де Шезо и Ольберсом — разгадан парадокс черноты вселенной;

Борелли и Жюреном — обнаружены капиллярные явления;

Герцем и Лоджем — зафиксированы электромагнитные волны;

Томсоном, Джермером и Дэвиссоном — расшифрована дифракция электронов;

Ньютоном и Гуком — определен закон обратной пропорциональности квадрату расстояний;

Гюйгенсом и Галилеем — созданы маятниковые часы;

Котуньо и Можанди — выяснена роль ликвора и законы его циркуляции меж желудочками мозга;

Декартом и Снеллиусом — открыт эффект преломления света;

Беннетом и Эанди — смоделирован электроскоп;

Шееле, Пристли и Лавуазье — классифицирован водород;

Мальпигием и Г. Баджливи зафиксирован механизм возникновения гемиплегии;

Майером и Джоулем — понят принцип эквивалентности;

Галилеем и Шейнером — обнаружены пятна на Солнце;

Латуром и Фарадеем — установлено сжижение газов;

Дальтоном и Вольтой — описано поведение паров;

Менделеевым и Мейром — открыт периодический закон;

Вейнбергом и Харди — доказан закон генетического равновесия;

Расселом и Герцшпрунгом — составлены диаграммы-классификаторы звезд;

Мюрреем Гелл-Маном и Дж. Цвейгом — написана квантовая модель элементарных частиц (гипотеза кварков);

Мёбиусом и Листером выведен парадокс «ленты Мёбиуса»;

Лобачевским и Бойяи — разработана гиперболическая геометрия.

Список можно продолжить, но, полагаем, что приведенного достаточно.

Разумеется, наш индекс не безупречен, а по отдельным позициям и дискутивен[25], но наличие некоей закономерности несомненно.

Итак, мы убедились, в том, что ученые, не имеющие меж собой ничего общего ни по воспитанию, ни по образованию, ни по убеждениям, не знакомые между собой — примерно в одно и то же время приходили к одним и тем же выводам по важнейшим вопросам мироздания.

Даже в нашем коротеньком примере — и то смешались модники и мрачные отшельники, пламенные фашисты и унылые русские инженеры, утонченные академики и пивовары, весельчаки и меланхолики, фанатичные христиане и атеисты, убежденные холостяки и примерные главы семейств, плебеи и аристократы, а также — бургомистры, коммунисты, роялисты, пэры, революционеры, настоятели монастырей и дуэлянты.

Перечисленное нами — лишь видимая, официальная часть образов великих ученых.

В большинстве случаев деликатность не позволяла биографам углубляться в некоторые особенности их быта, привычек и наклонностей.

Но мы знаем, что у любого homo имеется очень живописная «оборотная сторона».

И можем обоснованно предположить, что различия меж свершителями одних и тех же открытий были еще разительнее, чем это запечатлено в их официальных житиях. (А нам известно, насколько эти «различия» существенны для формирования мировоззрения и личности.)

Иными словами, мы вполне вправе предположить, что меж фон Герике и Торичелли, Мариоттом и Бойлем, Маркони и Поповым были не просто «разницы», а целые «пропасти».

И тем не менее, они в одно и то же время приходили к одним и тем же выводам. Все личностные, национальные, религиозные, бытовые, политические разницы не играли никакой роли для научного результата.

Но быть может, эта несвязанность открытия и личности присуща лишь относительно локальным прозрениям?

Быть может, самые грандиозные теории все же основаны на неких неповторимых чертах их создателя?

Нет. Как мы можем убедиться — подмеченная нами закономерность распространяется на любые открытия, независимо от их масштаба.

К примеру:

Чарльз Дарвин и Альфред Рассел Уоллес никогда не встречались и не общались. До 1858 года Дарвин понятия не имел о существовании Альфреда Рассела.

Но в июне указанного выше года Уоллес прислал Дарвину набросок статьи «К тенденции независимого возникновения вариаций из оригинальной формы».

Распечатав пакет, потрясенный Дарвин увидел в строках Уоллеса свою собственную теорию, нюансы которой он скрывал до времени даже от столь близких друзей, как Хукер и Лайель.

Разумеется, есть теории не менее глобальные, чем эволюционная.

Это — квантовая, абиогенетическая, относительности, условных рефлексов и генетического кода.

Все они тоже имеют весьма неоднозначное происхождение.

При всем (условном) благоговении перед именами Эйнштейна, Опарина, Павлова, Крика, Шредингера — никого из них нельзя назвать «авторами» данных теорий. (В примитивном и однозначном смысле слова «автор».)

Эйнштейновские открытия могут быть маркированы его именем очень условно. Герман Минковский разработал математическую систему координат, без которой СТО никогда бы не появилась на свет, а Гильберт создал всю математическую основу для Общей Теории относительности. Прямыми соавторами Эйнштейна являются Максвелл, Фицджеральд, Лармор, Лоренц и Пуанкаре. По сути и СТО и ОТО — коллективная работа.

Абиогенетическая концепция, (как мы помним), была независимо разработана Александром Ивановичем Опариным и Джоном Холдейном, которые были очень надежно изолированы друг от друга географией, разностью научных школ и самой банальной политикой. (Т. е. некоторой «закупоренностью» раннего СССР.)

Поначалу оба очень болезненно восприняли известие о наличии «конкурента» на другом континенте, но ситуацию (отчасти) спас рыцарственный Холдейн, признавший разработки Опарина более емкими и масштабными, а соответственно и более значимыми.

Здесь, на примере абиогенеза мы наблюдаем роль чисто внешних факторов. Они надежно ограждали ученых друг от друга.

Но, помимо внешних факторов, были и иные, подчас еще более влиятельные, чем географические и политические границы. Они тоже обеспечивали независимость совершения открытий, даже в том случае, когда ученые находились не просто в переписке, но и в близком научном контакте.

Вероятно, здесь все же следует остановиться и конкретизировать понятие «независимость открытий в науке».

Что же это такое?

Это термин, которым мы маркируем некий высокий научный результат, если к нему пришли ученые, не имеющие возможности заимствовать мысли и идеи друг у друга.

Наилучшую независимость обеспечивает, конечно, полная (в силу любых причин) изоляция исследователей друг от друга.

Но прекрасными изоляторами могут работать также: гордыня, конфликтность, честолюбие и персональный научный вес.

Данная мысль кажется не слишком простой, но ее легко прояснить на примере квантовой теории.

Перечисляя всех, кто был причастен к ее созданию, мы говорим о множестве крупных, своенравных и свободомыслящих персонажей.

Очень разные — Планк, Бор, Дирак, Эйнштейн, Гейзенберг, Шредингер, Резерфорд, Луи де Бройль, фон Нейманн, Паули, Йордан — вместе воздвигли теорию квантов только по той причине, что действительно одинаково видели конструкцию микромира.

Факты не оставляли им ни выбора, ни маневра. Возможно, вопреки их воле. Гарантированно — вопреки их самолюбию.

Абсолютная «независимость» здесь обеспечивалась уже не физической изолированностью, а той адской гордыней, которой в равной степени славились все творцы квантовой теории.

Напомним, что ни для Гейзенберга, ни для Дирака, уже не говоря о Планке, Боре или Эйнштейне, «поводков» чьего-либо авторитета никогда не существовало.

Более того. Каждый из них дорого бы дал за возможность красиво оттоптаться на именитом коллеге, уличив его в ошибке.

(Возможно, это было бы очень деликатное и сострадательное вытирание ног о чей-то авторитет, но оно неминуемо бы было.)

Но… как мы уже отметили, никому из них не было оставлено выбора. Сумма фактов «уперла клинок в горло» каждого из них, приговорив к (почти) абсолютному (почти) единомыслию в квантовом вопросе.

Будем откровенны: мысли об отсутствии жесткой зависимости меж научным открытием и личностью ученого не являются новацией.

В несколько более размытом и призрачном виде (не столь кропотливо сформулированные) они содержатся у Тюрго, Кондорсе, Годвина, Вернадского, Шубина, Мертона и Стиглера.

У Кондорсе и Тюрго они затуманены невыносимым многословием и романтизмом стиля.

Вернадский уже был чуть конкретнее (с поправкой на вообще присущую ему «душноватость» и «заковыристость» изложения).

Он почти «нащупал» существование некоего единого всемирно-исторического процесса познания, мало зависящего от персоналий, личностей и даже от общего «прогресса человеческих обществ».

Наш современник, недурной формулировщик Нил Шубин, опираясь на работы Мертона и Стиглера, весьма буднично подметил, что

Все очень просто. Если в помещение закачать иприт, хлор или иной токсичный газ, то не все находящиеся в нем упадут одновременно. Кто-нибудь сделает это первым. Такая же история и с открытиями. Постепенно складываются обстоятельства и плюсуются знания, которые делают открытия неизбежными. Все, как и всегда детерминировано средой, обстоятельствами или их возросшей суммой.

Макс Планк на юбилейном заседании немецкого физического общества сформулировал это с поразительной простотой:

А Макс Борн пошел еще чуть дальше, вычислив следующую закономерность:

Мы можем осторожно сделать вывод, что нам нет и не может быть никакого дела до бытовых привычек или личных взглядов того или иного создателя науки.

Все эти слагаемые личности не имеют никакого значения.

Ученый может быть сатанистом, жадиной, онанистом, мотом, ростовщиком, карманником, религиозным фанатиком, педофилом, убийцей, клеветником, завистником, героем, вором, гомосексуалистом, девственником, нормальным развратником, ханжой или кощунником, угрюмым молчуном или блестящим оратором.

Для результата его работы все это имеет не больше значения, чем форма крышки его гроба.

Он может быть самоучкой, как Реомюр, Фаренгейт, Ампер, Лаплас, Дальтон, Кеплер, а может быть аббатом, как Мендель или журналистом, как Энгельс; академиком, как Опарин или солдатом, получившим образование на полях войны, как Ламарк или Декарт; переплетчиком, как Фарадей, школьным учителем, как Циолковский, приказчиком в бакалейной лавке, как Шлиман или профессиональным обитателем лабораторий, как К. С. Лешли.

И это все тоже ничего не значит.

В историю науки все эти персонажи вошли «обнаженными», при входе сбросив сутаны, латы, сюртуки и лабораторные халаты.

Впрочем, как выясняется, дело не ограничилось предметами гардероба. Строго говоря, там же, при входе все они оставили и свои имена.

Дело в том, что в самом открытии мы никогда не найдем примет личности того, кто его совершил. Оно удивительно «безлико» и никак не связано с характером, привычками и взглядами его автора.

Давайте «отвяжем» постижение ДНК от имен Крика, Уотсона, Уилкинса, Франклин, Эвери, Чаргаффа и на несколько минут их просто забудем.

Забудем и трагикомедию, сопутствовавшую пониманию роли и «пространственной конфигурации» дезоксирибонуклеиновой кислоты.

Найдем ли мы в спиралях азотистых оснований или в порядке водородных связей хотя бы отголоски того пикантного факта, что Дж. Уотсон вообще не знал химии, а Ф. Крик не имел никакой научной степени?

Нет.

Увидим ли мы в разгаданной последовательности аденина-тимина-гуанина-цитозина грустную тень О. Т. Эвери или слезы умирающей Франклин?

Опять-таки нет. Не увидим.

А теперь заглянем в окуляр микроскопа.

Есть ли там напоминание о голландском суконщике, который постепенно от кристаллов и стеклянных шариков, с помощью которых в его цеховой среде было принято инспектировать качество сукна, довел дело до возможности разглядеть движения своих сперматозоидов «собранных после законного соития с г-жой Левенгук»?

Содержится ли там хоть какое-то указание на фасон его шляпы или на то, какому божеству он кланялся по воскресеньям?

Разумеется, нет.

Как видим, все личностное, вкупе с «вопросом о вере» опять дематериализовалось и сгинуло, как не имеющее никакого значения.

Более того, у нас появилась обоснованная уверенность, что между индивидуальностью ученого и его открытием нет вообще никакой связи. Мы могли бы маркировать великие и малые открытия просто цифрами, но под влиянием культуры привязываем их к именам конкретных людей.

Следует признать, что данная традиция является милой, но бессмысленной.

Опять возникает в высшей степени сложный для восприятия образ науки как реальности, живущей по своим законам, где самые великие имена оказываются почти «слепыми исполнителями» закона развития интеллекта.

Основой схемы мышления всегда и везде от шаманских практик до христианства был т. н. «трансляционизм».

Что такое «трансляционизм»?

Это представление о мышлении как о мистическом и изначально непостижимом акте.

«Нечто» внутри самого человека выступает лишь как «приемник» чувств, мыслей или желаний, порожденных где-то «вне» этого субстрата. Интенсивность приема этого «сигнала», конечно, колеблется, в зависимости от эпохи и стилистики культа.

Возможен был и вариант полного «внешнего управления» человеком и всеми его действиями без исключения. Так (по всей вероятности) было в эпоху анимистических верований, когда вчерашними животными, освоившими речь и мышление, одушевлялось все, от камней до органов собственного тела.

Эту ситуацию превосходно зафиксировал Дж. Фрезер:

Со временем интенсивность «приема» внешних команд, вероятно, несколько изменилась. Это произошло, когда хаос первобытных духов (игрушкой которых был homo) условно разделился на «злых» и «добрых».

Позже эти группы слились в два конфликтующих начала и затеяли вечную баталию из-за власти над человеком и других соблазнительных мелочей. Соответственно, каждая сторона интенсивно транслировала homo «хорошие» и «плохие» мысли, поступки и желания.

Ассортимент божеств и духов был достаточно широк, а их влияние на человека безгранично.

Вне зависимости от основного амплуа им всем была присуща склочность, мстительность, похоть, апломб, подозрительность, гневливость, интриганство, авторитаризм и кровожадность.

Это определило традиции поведения послушного им человека, весьма органично узаконив те качества, что homo приобрел за миллионы лет своего «омерзительного» (по выражению Дарвина) дикарства.

Это, конечно, очень грубая схема первоначального развития религии, но в любом случае мышление воспринималось как ниспосланная инструкция, а не как самостоятельный процесс в мозге. Именно такие трансляции руководили поступками святых, пророчествами оракулов, подвигами героев, экстатикой шаманов.

Достаточно посмотреть на этимологию слова «вдохновение», которое имеет более точный латинский аналог «inspiratio», т. е. «духовхождение».

Здесь (попутно) возникает вопрос о «свободе воли» и ее роли в мышлении.

Как мы только что установили, некоторое время homo жил в режиме какофонии взаимоисключающих приказов, получаемых им от богов и духов.

Это создавало логичную, но не вполне рентабельную ситуацию, так как не мог заработать основной (и самый доходный) религиозный механизм: обвинения, покаяния, очищения и примирения с божеством. Жречество маялось в понятной тоске: у него не было возможности обвинить самого человека в совершаемых им пакостях и прегрешениях.

Жертвы богам и духам, конечно, приносились, но это было сущим пустяком по сравнению с тем, что могло бы дать религиям чувство постоянной вины каждого индивидуума.

Хозяева культов, вероятно, понимали, что потенциал «рынка персональной вины» в тысячи раз превосходит доходность любых гекатомб и всесожжений.

Но! Роль самого человека по-прежнему оставалась ничтожной.

За все его неверные действия следовало карать не его самого, а трансляторов преступных инструкций, т. е. духов и богов, а эти персонажи, разумеется, были не наказуемы.

С диктатурой духов надо было кончать.

Прежде всего, для того, чтобы установить персональную ответственность человека и начать нормально зарабатывать на ситуации.

Авраамические культы сообразили это первыми и радикально сократили штат богов.

От всего сонма был оставлен лишь верховный дух, которому перешли полномочия «хороших» сокращенцев и его основной противник, вобравший все качества «плохих».

Между ними был, как-то втиснут человек, для которого оговорили «некоторую независимость от бога в некоторых вопросах». Ее-то и нарекли «свободой воли».

Это была гениальная выдумка.

Именно она впоследствии обеспечила финансовое величие христианства. Человек, наконец, получил на поле духовности статус игрока, а не игрушки. Теперь его можно было постоянно обвинять — а следовательно — и постоянно принимать от него искупительные жертвы.

Впрочем, «свобода воли» не предполагала способности к самостоятельному мышлению. Она лишь позволяла сделать выбор между различными трансляторами.

Превосходной иллюстрацией трансляционизма являются «Илиада» и Ветхий Завет.

Наиболее хладнокровными исследователям «Илиады» давно было подмечено своеобразие ее героев. По мнению Дж. Джейнса — герои гомеровского эпоса «лишены сознания». Разумеется,

Вероятно, мы опять имеем дело с терминологической неопределенностью.

Джейнс называет «сознанием» значительно более сложное явление, традиционно путая банальную сумму рецепторных «докладов» мозгу с мышлением.

Но в одном он, несомненно, прав. Персонажи Гомера начисто лишены какой-либо самостоятельности, все они — от Ахилла до Одиссея марионетки капризных богов, руководящих не только их поступками, но и мыслями.

В Ветхом Завете (кстати, ровеснике «Илиады») центральным действующим лицам свобода оставлена лишь в самых примитивных проявлениях. В принципиальных же вопросах они полностью управляются божеством, которое диктует им их мысли. (Исх. 19–6, Второзаконие 7–17, 2-ая Царств 15–34, Исход 4–22, Левит 1–2, Числа 5–6, Иер. 1–17 et cetera.)

Чуть позже эти взаимоотношения божества и человека весьма поэтично сформулирует апостол Павел в «Послании к евреям» Здесь уже через него, как через ретранслятор, верховный дух сообщает:

Со множеством вариаций, но подобная картина повторялась во всех религиях.

Можно заглянуть в любую страну, в любую эпоху — и везде все эталоны миропознания, все высокие образчики мыслей и чувств являют собой чистейший трансляционизм «божественного» происхождения.

Примеры Августина, Волхвов, Ноя, Кассандры, Лютера, Кришны, Друидов, Иова, Рамы, Иоанна Богослова, жрецов Дельфийского храма, Моисея, апостолов, Саргуна, Ишвара, Брахмана, Вишну, Рамы, Шивы, Ниргуна, Гильгамеша, Авалокитешвары и пр. доказывают, что все мало-мальски достойное и просветленное в мыслях человека — есть плод некой трансляции, принять которую тот был удостоен в соотвествии со своей избранностью и волей «транслятора».

«Греховные и грязные» мысли и чувства оставались в компетенции демонов, дьявола, чертей, злых духов, бесов, суккубов, или богов с отрицательным амплуа, вроде Аримана, Люцифера, Кали, Апопа, Фурий, Сета, Локи, Ангро-Майнью, Эриний, Гейрреда et cetera.

Каким именно образом свершались трансляции обеих типов и где именно в организме homo располагается «приемник» религиозное знание не уточняет. Исключением является лишь изящная формулировка немецких гуманистов XV века Якоба Шпенглера и Генриха Инститориса в их труде «Malleus maleficarum» (1487 г.)

Идея трансляционизма жива и по сей день.

Подхваченная у схоластов, но несколько неуклюже развитая в середине ХХ века православным святым Войно-Ясенецким, в XXI веке она красиво трансформировалась в научную концепцию, имеющую множество сторонников.

В 2007 году была опубликована сенсационная книга П. Ван Ломелла «Бесконечное сознание: Научный взгляд на околосмертные состояния». Основной мыслью данного труда является то, что «сознание присутствует во всей вселенной» как радиоволны, а мозг способен их улавливать, «как радиоприемник ловит ту или иную программу».

Современная антропология тоже не годится нам в Вергилии, так как давно утратила всякие черты научной дисциплины.

Будучи очень соблазнительным местом обитания различных «идей» о человеке, она за последние 50 лет контаминировалась[30] психологией, философией, метафизикой и откровенной беллетристикой.

Радикальные изменения, «внутренние революции», разумеется, возможны в любой области науки.

Причины таких метаморфоз бывают различны. Чаще всего это происходит под влиянием новооткрывшихся фактов и обстоятельств.

Но возможен и вариант, когда объем накопленного материала становится так велик, что самим фактом изменения своих размеров меняет устоявшиеся смыслы и трактовки.

(Тут возможна осторожная аналогия с эффектом «критической массы», когда определенное количество вещества может находиться в состоянии стабильности, а уже чуть большее — вступает в разрушительную реакцию само с собой, как это неизбежно происходит с 235-U, 239-Pu.)

Но в данном случае роковое влияние на дисциплину оказали не новые открытия и выводы, а именно стороннее влияние.

Отчасти здесь повторилась та же самая ситуации, о которой мы говорили в шестой лекции.

Напомню, что к концу XX века сама наука о мозге оказалась очень существенно загрязнена (контаминирована) психологией и метафизикой.

Начиная с 70-х годов примесь этих практик становилась с каждым годом все больше и влиятельнее.

Со временем именно эта примесь стала существенно искажать реальную картину представлений о работе головного мозга.

Именно она попыталась порвать связь нейрофизиологии с принципами эволюционистики, сравнительной анатомии и общей физиологии. Она же привнесла зыбкость и подменила фантазиями строгую фактологию.

Наука о мозге, впрочем, была в гораздо лучшем положении, чем антропология.

В ее основе находится физиология ЦНС. Это крепкая, боевая, и что очень важно — бескомпромиссная дисциплина. Она презирает домыслы и легко самоочищается, бракуя все то, что не имеет экспериментального фундамента.

Более того — в самой традиции этой науки содержится противоядие от философии и психологии. Как мы помним, его превосходно сформулировали Сеченов, Брока, Павлов и Клод Бернар.

Благодаря двум этим факторам, очистка нейрофизиологии от «паразитов» является, в принципе, возможной.

С антропологией ситуация иная.

Она почти не имеет доказательной базы, ее эмпирическая основа (кроме антропометрии) крайне мала.

Ее основоположники занимались в основном накопительством материала. Иногда — его поверхностной структуризацией.

Они не успели выработать для своей дисциплины правил выживания и безопасности. Посему различным паразитическим практикам оказалось чрезвычайно легко «подмять» под себя антропологию.

Технология «подмятия» не имеет отношения к нашей работе, поэтому очертим ее предельно кратко.

Легко заметить, что философия, (последнее время пребывающая в некоторой праздности), от скуки флиртует с молодыми и неопытными научными дисциплинами и очень легко их «совращает».

Это не удивительно, если принять во внимание ее опыт и богатство методик. Соблазнив и заразив очередную «несчастную дурочку» всеми своими болезнями, она, как правило, бросает ее, напоследок, небрежно, указав путь в никуда.

Занятно, что антропология и направилась именно туда, куда ей указано было философией. На этом пути она стала легкой добычей метафизических многозначительностей и «высоких надломов».

Ознакомление с ней теперь обязательно включает изучение терзаний множества авторов, объединенных незнанием азов физиологии и теории эволюции, но упорно ищущих корни своих недоумений в других, весьма возвышенных факторах.

Колоссальные накопления антропологических материалов XIX и самого начала XX века, конечно, никуда не делись и остаются в нашем полном распоряжении.

(Правда сегодня эполеты высокой науки с них сорваны и они переведены из «высокого измерения» антропологии в этнографию. Отметим, что никакой отчетливой смысловой демаркационной линии меж этими дисциплинами нет и никогда не было. Только терминологическая.)

Но!

Они основательно погрызены огромными стаями «новых антропологов», отчего потеряли свой «товарный вид».

Мы знаем, что любые грызуны, искусав и запачкав, сообщают попорченной фактуре еще и свой аромат. Классическая антропология не стала исключением из этого правила. Она пропахла примитивной мистикой и многозначительностью.

Сегодня это уже не ясность Леви-Брюля, Фрезера, Спенсера, Тейлора, Дюркгейма, Ратцеля и Ранке.

Это даже не «переходный» Малиновский.

Это, увы, — Шелер, Плесснер, Гелен, Эван-Причардс, Беккер, Леви-Стросс et cetera, переформатировавшие антропологию в истероидную, полуфантазийную дисциплину, рождающую только карликовые и декоративные идеи.

На смену легкости и точности Тэйлора, Летурно и Леви-Брюля, на смену отчетливому видению развития человека пришли терзания и фантазии:

Начиная с 30-х годов в антропологии, по признанию К. Кестлина (1967) происходит «распад очевидностей». Ему вторит другой вынашиватель весьма экзотических идей — Эйкен (1922):

Как видим — сегодня в антропологии все пропитано «мышиным запахом» самокопания и надуманных драм.

А случилось это по причине исключительно сильной загрязненности антропологии теми веяниями, что декларируют «непостижимость человека» (Плесснер) и независимость его мозга от общеэволюционного процесса.

Отметим, что практически все существенные задачи, стоявшие перед антропологией, как наукой — так и остались не решенными.

Впрочем, чаще всего обязанности «приема» инструкций возлагались не на какие-то конкретные органы, а непосредственно на саму «душу».

По поводу ее дислокации, а также формы, объема, цвета и веса у культов, разумеется, нет единого мнения.

Папуасы, кафры и библейские евреи поселяли ее в крови.

Тасманийцы, бушмены и православные философы определили местом ее обитания сердце.

Тот факт, что при ортотопической пересадке этого органа, как правило, никаких изменений личности не происходит, сторонники сердечной версии (кардиоцентризма) никак не комментируют.

Племена Овамбо (зап. Африка), Платон и эскимосы располагали душу в груди и печени, а платоники обнаружили еще одну (добавочную) таящуюся в пояснично-крестцовом отделе.

С. и В. Кирлианы, а также парапсихологи из UCLA (Калифорнийского университета) в 1955–1960 гг. фотографируя различные «ауры» и по месту концентрации их свечения определяя локализацию души — опровергли идеи Платона и эскимосов. По их наблюдениям душа не имеет постоянного места в организме, а располагается вокруг него в виде светящегося контура, заметного только парапсихологам.

По мнению древних лангобардов душа, имеющая вид змеи обитает в кишечнике, а у коряков ее можно наблюдать на макушке, в виде небольшого огонька.

С коряками солидарен А. Гудспид, профессор университета Темпла в Филадельфии, который несколько лет подряд с помощью рентгеновского аппарата пытался запечатлеть душу именно в районе теменной кости черепа. Изыскания Гудспида получили признание и известность благодаря множеству публикаций, прежде всего очень оптимистичной статье «К вопросу о фотографировании души», размещенной в «New York Times» 24 июля 1911 года.

Древние гренландцы воспринимали душу, как обязательную, но легко заменяемую деталь. Они были уверены, что душу больного человека хороший колдун легко может заменить «свежей», исправной душой зайца, тюленя или ребенка.

Русские крестьяне (до начала ХХ века), фиджийцы, готтентоты и цейлонские вейдахи были убеждены, что душа постоянно перемещается по организму, а увидеть ее можно только в тот момент, когда она покидает тело. В этом случае она принимает вид пара или «малого дымца».

Идея «дымца» была поддержана и тщательно разработана голландскими физиками Д. Матле и Д. Заалберг в их труде «Mystere de la mort» (1948). Физики даже создали специальный улавливатель, снабженный большим количеством индикаторов, сообщающих об объеме попавшей в аппарат души. Ради справедливости отметим, что они не были новаторами. Еще в XIX столетии шаманы приморских даяков, привязывая к пальцам рук рыболовные крючки, умели ловить отлетающую душу; а у народности гайда колдуны использовали большую полую кость, в которую закупоривали заблудившиеся души, чтобы при случае продать их бывшим владельцам или тем, кто пожелает приобрести еще одну, запасную. Была ли кость снабжена индикаторами — осталось неизвестным.

Рене Декарт точкой локализации души назначил эпифиз (corpus pineale).

Трудно сказать, чем именно вдохновила Декарта малюсенькая шишковидная железа, уютно расположившаяся меж верхними холмиками квадригеминуса, над самым талямусом. Возможно, своей кажущейся «центральностью» расположения — и (на тот момент) неясностью ее функции.

Безупречной логикой в вопросе душеразмещения в организме блещут чукчи, справедливо предполагая, что душа руки — размещается в руке, а душа живота — в пупковой области и т. д. (Вспомним, что у них в почти полной неприкосновенности сохранились анцестральные представления о том, что каждая часть тела имеет свою собственную душу.)

Чукчи не одиноки.

Индейцы лакота и минеконжу убеждены в том, что человек имеет, как минимум четыре души; африканские племена йоруба и бамбара убеждены в наличии трех душ; по мнению древних египтян она разделена на автономные части (Ба, Акба, Ка, и К-аба); а вот у мудрых нивхов количество душ определяется состоятельностью homo.

Зулусы и дагомейцы свершают ритуал «собирания души», которая по их мнению, рассредоточена по организму:

Отметим что собирают только души жрецов; процедура занимает несколько дней и требует постоянного вокального сопровождения и барабанного боя. Если в период копчения ритм барабанов был выдержан правильно, то душе обеспечен практически неограниченный срок хранения.

Касательно цвета и запаха души данных нет, а вот ее вес — долгое время был предметом весьма серьезного обсуждения.

В 1901–1907 гг. в Дорчестере, некто Дуглас Мак Дугалл (вполне респектабельный гомеопат) взвешивал своих пациентов в момент их смерти (и соответственно, исхода души). Разница меж предсмертным и посмертным весом пациентов равнялась примерно 21 грамму. В 2000 году в Орегоне овцевод Льюис Холландер из чисто научного интереса умертвил на весах несколько овец. В этом случае разница составила от 300 до 780 граммов, причем посмертный вес был больше предсмертного.

В 1998 году Дональд Карпентер предпринял исследование, результатом которого стал труд «Physically weigning the soul». В нем подробно описаны эксперименты с множеством собачьих и мышиных смертей, размещено множество графиков и таблиц, но все выводы по неведомой причине касаются веса души у эльфов. Последнее обстоятельство чуть-чуть обесценило научную ценность работы Карпентера, но разумеется, только для грубых материалистов.

Множественность версий о цвете, форме, количестве и дислокации «сверхъестественного начала» легко объясняется разным уровнем развитости религиозного знания.

Подлинное состояние дел в этом деликатном вопросе остается до сих пор неведомым.

Нам трудно судить, кто именно понимает его лучше. Эскимосы и Платон, или тасманийские колдуны и Бердяев.

Впрочем, это не так важно.

Важно то, что людей в перьях, тогах, цилиндрах, кухлянках, митрах, зипунах и белых халатах — объединяет твердая уверенность в наличии души.

Мы можем наблюдать парадоксальное сходство взглядов.

Оно роднит папуаса, чьи ноздри украшены продетой сквозь них костью казуара и русского философа в лакированных штиблетах с двадцатью пуговками.

Несомненно, это впечатляет.

Но основные аргументы религиозного знания находятся в еще более эффектной плоскости, там, где паранормальное, презрев все законы физики, окончательно прорывается сквозь «тленные оболочки».

В истории есть множество фигур, блеснувших демонстрацией своих паранормальных способностей, но наилучшим примером будет персона основателя христианского культа.

Почему?

Дело даже не в том, что на использовании этого бренда были сделаны самые значительные состояния и создана самая масштабная тоталитарная идеология, заставившая миллионы homo на протяжении двадцати веков «засыпать и просыпаться с именем Иисуса Христа».

Для выбора именно этого имени есть более веская причина.

А именно — удобство.

Во всей фиксированной истории невозможно найти образ, который был бы столь же вторичным и собирательным.

Дело в том, что евангельский миф целиком и полностью слеплен из черт, свойств, событий, трагедий, обрывков «биографий» множества богов античного мира (самого плодовитого по части богопроизводства).

Исключительная ценность Евангелий — в их абсолютной компилятивности.

В судьбе Иисуса (как в матрешке) заключены драмы и судьбы Озириса, Таммуза, Диониса, Адониса, Мардука, Аттиса, Кришны, Митры и множества других божеств и духов.

Беззастенчивость, с которой «биография» христианского бога сшивалась из обрывков полузадушенных магий и мертвых культов можно извинить, как поспешностью, с которой создавалось новое верование, так и необходимостью набрать хоть какую-нибудь биографическую фактуру для нового божества.

Присмотримся.

От ассиро-вавилонского Мардука евангельскому Иисусу досталась шутовская коронация, багряница, избиения, терновый венец, казнь, спасение своего народа от гнева злых духов ценой своей жизни, стражники при гробнице, разбегающиеся в ужасе при виде воскресшего мертвеца и даже въезд в город на ослике.

От финикийского Адониса и фракийского Диониса — вся история со сброшенными погребальными пеленами, хождение по воде, пещера-гроб, а также некоторые нюансы воскресения.

От фригийского Аттиса — водяное «крещение», превращение воды в вино, трехдневный срок пребывания в смерти перед воскресением, прощальная «тайная» вечеря с учениками и «причастие».

От греческого Асклепия — способы исцеления слепца при помощи намазывания ему век слюной.

От Гора, Диониса и Гермеса — рождение в хлеву.

От Митры, Гора и Кришны — пастухи или звездочеты — волхвы, навестившие новорожденного бога в «вертепе», рождественская «звезда», преподнесение ему «звездочетами» неких пророческих подарков, история с избиением младенцев и бегством.

(Известно, что когда Кришна родился, его дядя Канса, боящийся за свой престол, повелел убить вообще всех недавно родившихся мальчиков.)

У евангельской истории про избиение младенцев и бегство есть множество ранних двойников: это история о матери Апполона — Латоне, скрывавшей сына от Пифона; миф об Изиде, вынужденной бежать с новорожденным Гором, спасаясь от Сета; легенды о Саргоне, Персее, Ромуле и Реме, маленьком Кире, и т. д. Вероятно, именно этот мотив был одним из самых конъюнктурных в ту эпоху.

Отметим, что все без исключения упомянутые боги были непорочно зачаты, родились в пещере или в хлеву от матерей девственниц; всем им демон или злой дух предлагал богатство и власть; все умели ходить по воде, летать и исцелять; все умерли во «искупление» чего-нибудь, (а не просто так), и все, разумеется, воскресли.

Некоторые мелкие нюансы и подробности евангельского сюжета заимствованы из мрачных повествований об Озирисе и Таммузе, а также из историй богов и героев как греческого, так и других пантеонов.

Отметим, что в повествования о Христе искусно вплетены и реалистические детали, заимствованные из крайне популярных свидетельств о принесении отцами в жертву собственных сыновей. Древняя история была богата такого рода прецедентами. Достаточно вспомнить очаровавшие драматизмом античную публику поступки карфагенца Малея, повесившего своего сына Карталона во имя военной удачи; Гамилькара, заклавшего сына (тоже во имя победы); осажденных в Трите финикиян, приносивших во имя искупления своего народа лучшего из мальчиков и т. д.

Вполне возможно, что необходимость вживить новое божество в экзотическую древнееврейскую среду заставила снабдить легенду об Иисусе несколькими оригинальными «местными» эпизодами, припудрить колоритом конкретной эпохи и дополнить текстами, связывающими ее с более ранним фольклорным пластом Ветхого Завета.

Маловероятно то, что в евангельский текст были врезаны какие-то совсем новационные мотивы.

Мы знаем, что даже ее «моральная» часть целиком плагиатирована из египетских и митраистских источников, а факт «вознесения» это всего лишь апофеоз старой доброй левитации, описанной еще Лукианом в его рассказе о «гиперборейских фокусниках».

В новациях, кстати, никакой необходимости и не было.

На примере сравнений текстов Ветхого Завета с другими фольклорными памятниками того времени Дж. Фрезер в своем труде «Фольклор в Ветхом Завете» доказал, что практически все тексты Библии не являются самостоятельными и оригинальными.

В начале уже нашего столетия был сделан фундаментальный и весьма современный анализ библейских и евангельских текстов. Несмотря на то, что основной его целью было доказательство подлогов авторства текста, он в общем и целом подтверждает и часть выводов Фрезера о заимствованной сюжетике. Я имею в виду работу Барта Эрмана «Великий обман, научный взгляд на авторство священных текстов» (2011)

Более того, Фрезер очень понятно объяснил, что оригинальность ценилась значительно меньше, чем хорошая аранжировка «бродячих сюжетов».

Нет никаких оснований предполагать, что и компиляторы евангелий были склонны к лишнему фантазерству.

Они тоже, судя по всему, неплохо знали рынок религиозных текстов и вкусы публики, которая легче усваивала знакомые с детства фольклорные мотивы, чем какие-либо новации.

Даже само название «евангелия» — пример типичной конъюнктуры. Именно так именовались в Риме очень понятные и популярные сообщения о днях рождения императоров, а ходовым этот термин являлся еще с Гомера (Одиссея, XIV — 152 и 156)

Это свойство евангелий кому-то может показаться существенным недостатком.

Но на самом деле оно является огромным достоинством.

Собрав все паранормальные прецеденты древности «под одной обложкой», оно избавляет нас от необходимости разбираться с каждым божеством по отдельности.

Как творение Франкенштейна несло морфологические особенности тех людей, из останков которых доктор создал своего гомункулуса, так и Христос, «сшитый» из всех богов и духов античности, являет собой превосходный образчик самой изощренной, драматической и многогранной мистики.

Компилятивное происхождение евангелий придает им еще больший вес, так как аккумулирует почти всю систему религиозных знаний целого тысячелетия.

Христианская теология без всякой натуги нашла объяснение этих совпадений. По мнению Тертуллиана и прочих «отцов церкви», разумеется это

И коварно разыграли их до евангельских событий.

Для нас не принципиально, кто именно, Иисус или Таммуз облачался в «багряницу»; как конкретно звали бога, который первым предложил есть его мясо и пить кровь для магического воссоединения с ним; какое из божеств, финикийское, фракийское или фригийское ввело традицию обязательного хождения бога по воде.

Понятно, что каждое из упомянутых божеств тоже не было самостоятельно и оригинально. Аттис, Дионис, Митра, Озирис и пр., тоже в свою очередь «сделаны» из элементов своих предшественников, богов еще более ранних, и вероятно, более примитивных, родословия которых уходят к духам неолита.

Разумеется, у любого божества есть свой «срок годности». Иногда он заканчивается вместе с особенностями века, который его породил и культивировал, иногда божество естественным образом утрачивает кредит доверия и аннулируется.

А новая эпоха рвет просроченных богов на лоскутья, чтобы сшить из них что-нибудь модное и новенькое.

Евангелия в этом смысле являются прекрасным материалом для доброжелательного и беспристрастного анализа, так как именно в «итоговом» имени (И. Христа) заключена вся религиозная система огромной и очень важной эпохи.

Евангельские события никогда бы не были замечены, если бы не их сверхъестественная составляющая, т. е.: воскресение, как самого божества, так и других мертвецов, чудесные исцеления от намазывания слюной, шествия зомби по Иерусалиму, непорочное зачатие, хождение по поверхности воды и пр.

Сами по себе «приключения раввина в эпоху второго храма», (пусть и крайне драматические), остались бы никому не известным и не интересным эпизодом.

Вспомним, что иудейская история «века Иисуса» отличается крайней экзальтированностью всех ее участников, высочайшим градусом религиозного фанатизма, постоянными восстаниями, казнями, штурмами и распятиями.

Очень небольшой временной отрезок вмещает такое количество лиц, трагедий, событий, страстей и смертей, что иному государству хватило бы на пару тысяч лет.

Зажигающие народ религиозно-национальные лидеры исчисляются десятками; до сих пор неясно, как такое количество персонажей, сочетавших в себе ораторские таланты с дикой воинской отвагой и невероятным свободолюбием могло разместиться в тесном временном пространстве 50–70 лет?

Ведь Иудея I века — это «жгучая», квазирелигиозная субстанция, способная без следа растворить в себе практически любую судьбу, любую локальную драму.

Побития камнями, удавления, утопления, демарши проповедников, распятия фанатиков и смутьянов были ежедневной реальностью, смыслом и содержанием общественных процессов.

На всякий случай напомним.

I век нашей эры — это:

Захват и осада крепости Масада, где (примерно) тысяча древних евреев, вдохновляемых верой и ненавистью совершила добровольное взаимоубийство во имя «бога, Израиля и свободы».

Мессиями там позиционировали себя даже пятилетние дети, погибшие вместе с отцами. Эта история масштабнее и трагичнее «евангельской», но мир она не завоевала и вне радикально-националистических групп в Израиле осталась практически неизвестной.

Это кровавые войны фарисеев и саддукеев, втянувшие в себя все взрослое население и породившие десятки мучеников за точность толкования «Закона Авраама, Исаака и Иакова».

Это время профессиональных мессий, «пророков-вожаков»: Елеазара-бен-Йайра и Елеазара-бен-Шимона, Менахема, Шиимона-бар-Гиора, Ионафана из Гушкаллы, Иуды Галилеянина, Баар-Кохбы, Иоанна Гискальского, Анны и Иисуса Иерусалимских, Симона Арисского et cetera.

Это век тайной боевой секты сикариев, резавших всякого, кто не демонстрировал ненависти к Риму — и за это распинаемых легионерами Гессия Флора вдоль всех дорог.

Это ежедневные, в каждом городе, городке, в каждой деревне, при каждой синагоге — стоголосые диспуты зелотов и саддукеев, переходящие в кровавые потасовки.

Это век окровавленной бронзы римских легионов, крушащих то Иотапату, то Гамлу, то Иерусалимский храм.

Это время секты ессеев, основавших целые города отшельников, где они изобретали тысячи способов «мертвления своей плоти».

Это, наконец, времена, когда при штурме Иерусалима Титом были распяты только для «потехи и устрашения» тысячи, а Иерусалимские стены снесены.

На этом, весьма живописном фоне, в том числе «среди огромной армии мучеников, выдававших себя за богов»[32] выделиться и запомниться было чрезвычайно сложно.

Все реплики, репризы и монологи Иисуса, все его «заповеди и проповеди», вероятно, не произвели бы впечатления даже на его ближайших родственников, не говоря уже о потомках.

Цену и смысл всем словам очередного машиаха придали только те паранормальные явления, которые их сопровождали.

Не случайно составители евангелий делают такой решительный акцент именно на сверхъестественной составляющей приключений раввина Иисуса.

Не случайно «воскресение», т. е. резко паранормальный факт восстановления всех физиологических функций у захороненного покойника положено в саму основу христианского верования и тщательно культивируется церковью.

Она же настаивает на безусловной, безоговорочной подлинности и всех остальных 38 чудес, описанных в евангелии.

Мы не будем анализировать саму евангельскую историю — она не имеет к теме настоящего исследования никакого отношения.

Мы говорим лишь о пропорции паранормального и нормального в этом сюжете, который является превосходным концентратом магизма.

Как мы знаем, он начался с того, что очень свирепое божество древних евреев (Иегова), известное уничтожением целых городов, насыланием эпидемий, болезней, катаклизмов, а также утоплением практически всего населения земли через устроение «потопа», неким необъясненным способом (вероятно, минуя влагалище, фаллопиевы трубы и воронку) вселилось в матку еврейской девочки и зачем то провело там нормативные девять месяцев пренатального периода.

По всей вероятности, (хотя на это нет никаких указаний в евангелии) Иегова вынужден был пройти все полагающиеся стадии эмбриогенеза, так как иначе он не смог бы разместиться в матке без причинения серьезного вреда репродуктивной системе девочки, а главное, не смог бы по истечении срока утробного плодоношения выйти из нее родовыми путями, их не разрушив.

Родившись обычным порядком, божество получило новое «земное» имя — Иисус, а спустя какое-то время приобрело профессию раввина, т. е. учителя и проповедника, наделенного правом проповедывать в синагогах (евангельские примеры).

Судя по всему, отчаявшись перевоспитать древних евреев с помощью потопов, огненных дождей и массовых убийств оно решило вразумить их личным исполнением нотаций о любви к ближнему (очень предусмотрительно не конкретизировав, кто этим «ближним» является, а кто нет).

Далее разыгрывается драма типичная для того экзальтированного времени: пиры, предательства, проповеди, блудницы, легионеры, и несколько хаотичные марширады от одного древнееврейского села до другого.

В итоге — всесильное и принципиально бессмертное божество, разыграло перед врагами и поклонниками спектакль собственной смерти, хотя умереть не могло никак и ни при каких условиях в силу того, что являлось всемогущим и бессмертным богом, создателем и управителем всего мира (Или же его некоей неотделяемой и единосущной частью.)

По истечении небольшого срока уже похороненное божество, разумеется, ожило и в полном здравии предстало перед публикой, после чего, считая свою миссию оконченной, «вознеслось».

О вознесении, т. е. (по всей вероятности) о вертикальном взлете мы не имеем вообще никаких данных.

Евангелия скупо констатируют сам факт «взлета», ни единым словом не конкретизируя скорости божества, его траектории, направления и других параметров полета.

Никак не оценивая эту запутанную мифологему, не пытаясь искать в ней смысл или логику, мы вновь отмечаем, что именно паранормальная составляющая является в ней принципиальной доминантой.

Основой евангельского сюжета является восхитительная легкость, с которой главный герой нарушает законы физики, химии и физиологии.

Это в высшей степени традиционная схема, унаследованная христианством от всех тех культов, из которых оно было сконструировано.

«Просроченность» богов, послуживших набором деталей для новой религии, никакой роли не играет, т. к. умирают лишь их имена, а магическая компонента переходит от культа к культу в относительной целостности.

Все что говорило божество и все, что культ говорит от его имени всегда имеет особую ценность именно потому, что было подтверждено сверхъестественными событиями и явлениями.

Именно это и ничто другое придает репликам Иисуса (как и любого другого бога) вес и значимость.

Здесь мы вновь видим, что все суждения религий о природе мышления и сознания (как и о любых других вопросах) приобретают свой вес лишь в комплекте с набором паранормальных явлений. Нам предстоит понять: есть ли хоть какие-то основания говорить о том, что такие явления происходили в реальности?

Тут возникает существенная проблема.

На первый взгляд мы лишены возможности проверить природу этих чудес и сам факт их наличия.

Все участники евангельских событий, как и герои Бхагавадгиты или мифов о Гильгамеше или Адонисе давно умерли и не оставили никаких исследуемых останков или достоверных материальных свидетельств о своих чрезвычайных возможностях.

Нам будет сложно подвергнуть экспериментальной проверке воскресение Иисуса или Диониса, непорочное зачатие Аменофиса, Гора и Митры.

Ситуация кажется безвыходной, но это не совсем так.

Позволим себе невинную аппроксимацию, т. е. объясним сложное при помощи простого.

Предположим, что нам надо исследовать половую систему трилобитов — давно вымерших морских членистоногих палеозоя.

Но!

Все образцы этих созданий сохранились только в том случае, если они фоссилизировались, т. е. окаменели.

Процесс фоссилизации (окаменения) заключается в том, что постепенно все молекулы экзо- или эндоскелета мертвого организма замещаются молекулами тех минералов, что доминируют в окружающей среде.

Происходит перекристаллизация, которая навсегда изменяет структуру трилобитового панциря (экзоскелета), но при этом все мельчайшие подробности его рельефа сохраняются.

По сути, фоссилия трилобита — это минеральная реконструкция его панциря.

А вот все остальное — нервы, жабры, кишечник, семенники, яичники, мышцы, т. е. вся мягкоструктурная органика превращается в однородную кальцитовую, сланцевую или гнейсовую массу.

Чаще всего, то что находится внутри трилобита ни в коем случае и не претендует на статус «фоссилии» внутренностей (это просто часть той породы) которая со временем окутывает окаменевший панцирь.

Почему это происходит именно так?

Дело в том, что мягкие ткани сгнивают и вымываются быстрее, чем может идти процесс фоссилизации. Минеральные молекулы не успевают «осесть», (к примеру) на весьма эфемерных семенниках или яичниках, связаться меж собой и повторить их извивы.

Фоссилизация — процесс долгий, а сгнивание — быстрый.

Хотя нельзя исключать, что в одном, примерно, случае из миллиарда, по ничтожным изменениям оттенков в каменной внутрипанцырной массе, по разностям ее плотности можно угадать часть внутренней структуры членистоногого, нюансы которой повторили молекулы замещающего минерала. Но такое исследование всегда свершается на грани самообмана или даже за нею.

Короче говоря, установить особенности половой системы трилобитов по их фоссилиям практически невозможно.

Это столь же невозможно, как и определить реальность евангельских чудес на основании рассказов о них фанатиков христианского культа.

И в том и в другом случае достоверность будет примерно одинаковой.

Но!

В ситуации с трилобитами в нашем распоряжении есть их потомки — Xiphosura, т. е. ныне живущие мечехвосты, морские членистоногие.

Возьмем же это свежее, еще пять минут назад живое существо, и аккуратно его отпрепарируем.

В результате мы получим полное представление об их половой системе и приблизительное, но весьма вероятное о том, как она была устроена у их кембрийских или ордовикских предков.

Вполне возможно, что триста миллионов лет и внесли какие-то коррективы в длину яйцеводов или густоту сеточки семенников, но принцип организации половой системы, несомненно, сохранился.

На основании препарации мечехвоста мы сможем уверенно сказать следующее: трилобиты, скорее всего были раздельнополы, имели более короткие, чем большинство членистоногих яйцеводы, а «женские отверстия» находились у них по бокам от срединной брюшной линии и были прикрыты оперкулярной пластинкой.

У нас есть все основания пойти и дальше в наших выводах, и с определенной долей уверенности утверждать, что у трилобитов отсутствовали специальные копулятивные органы, а оплодотворение происходило вне тела самки, как это нынче наблюдается у мечехвоста.

Поразмыслив, мы придем к выводу, что именно такое устройство репродуктивной системы является наилучшим для существа с такой конституцией и конструкцией экзоскелета. (Нам это подскажет анатомическое своеобразие, которое через сотни миллионов лет продолжает связывать Paradoxides и его потомка, нашего современника Xipsosura.)

Т. е. исследовав потомка, с которым у трилобита есть большое количество общих морфологических свойств, мы почти разгадаем предка.

Примерно такую же схему вполне логично применить и в отношении евангельских или иных религиозных «чудес».

Следует всего лишь найти их ныне живущих «потомков».

Оглядимся вокруг.

Мир, в том числе и современный, переполнен различной мистикой, верой, обрядами, «таинствами» и пр.

Образчики ее можно обнаружить в любой церкви, костеле, синагоге, мечети.

Но агрегатное состояние церковной или синагогальной мистики нам не подходит. Церковные чудеса давно фоссилизировались и неподвластны кислотам и ланцету.

В «больших культах» они существуют лишь в виде символов — воспоминаний о событиях тысячелетней давности. Это своего рода трилобиты, ковыряться в которых бессмысленно.

Формально, конечно, «чудеса» присутствуют и в современной церкви.

В частности, таким чудом является евхаристия. Согласно догмату христианской церкви «О пресуществлении», под воздействием магической пластики и песен жрецов в определенный момент происходит превращение булки и красного вина в мясо и кровь бога.

Согласитесь, трудно вообразить себе возможность подробного химического, биологического и молекулярного анализа содержания евхаристической чаши или детальную регистрацию происходящих в ней биохимических метаморфоз.

Даже размещение обычного градусника в ней или в служителе (в момент совершения таинства) пока представляется делом совершенно нереальным. Последним известным экспериментом в этой области была милая выходка Г. Гамова, который, будучи еще мальчишкой, унес из церкви за щекой причастный субстрат и дома исследовал его под микроскопом.

Впрочем, евхаристия, это достаточно скучное «чудо».

Его чудесность остается невидимой, неосязаемой и не имеющей никаких реальных проявлений и последствий.

Строго говоря, оно свершается только на декларативном уровне и числится в разряде «чудес» лишь на основании слов служителей данного культа.

Нам требуется что-нибудь посвежее и побеззащитнее, так как «трилобиты» церковных чудес, помимо своей окаменелости, еще и охраняются законами, традициями и фанатизмом.

По счастью у нас под рукой есть великолепные образчики беззащитной магии.

Это: спиритизм, спиритуализм, ясновидение, телепортации, т. н. «внетелесный опыт», различные оккультные экзерсисы с душой, экстрасенсорика, чудесные исцеления и прочие «проявления духа», которые «большие культы» очень неосмотрительно оставили на растерзание науке.

По существу никаких принципиальных отличий меж оккультно-спиритическими практиками и традиционными религиозными культами не существует.

И те и другие основаны на паранормальных явлениях, уверенности в наличии некоего верховного сверхъестественного фактора (бога), а также в реальности души и чудес.

Разница лишь в статусе.

Конечно, за тысячи лет «большие культы» утвердились на пьедесталах традиций, приобретя значительный социально-культурный вес, но по «весу» мистическому они совершенно идентичны любому оккультизму.

Ортодоксы, как правило, брезгливо дистанцируются от оккультных и спиритических практик, намекая на несопоставимость «их» и каких-то «спиритов». В этой брезгливости нет никакой логики, так как содержательная часть как «больших культов», так и спиритических сеансов сводится к примерно одному набору паранормальных явлений и умению их эксплуатировать.

И спириты, и теософы, и традиционные христиане декларируют свои цели и идеалы практически идентично, лишь немного варьируя фразеологию.

Приведем официальную формулировку сути спиритического движения.

«Спиритизм есть всеобщий учитель, великий искупитель, освободитель человеческих душ от рамок суеверия и невежества, разгоняющий облака заблуждений, так долго окутывавших мир и освещающий тьму материального мира».[33]

Как видим, ее отличие от установок ортодоксов ничтожно, что бы по данному поводу не говорили христиане.

Теоретически, разница меж чудесами «больших культов» и «спиритизмом-ясновидением» должна быть не больше, чем между древним трилобитом и свежим мечехвостом.

Понятно, что о полной идентичности речи не идет, (есть внешние различия), но по основным параметрам их сходство несомненно.

Судя по всем приметам оккультизм XIX, XX, XXI веков — прямой потомок древних верований. Но он еще не окаменел и, благодаря этому, не утратил столь ценной для нас исследуемости.

На первый взгляд «сгибание ложки силой мысли» и воскресение Христа кажутся несопоставимыми событиями, но по сути это явления одного порядка.

И в том и в другом случае грубо нарушены законы физики, разорвана зависимость организмов, предметов и событий с глобальными правилами существования мира.

Магию и религию разделяют не принципиальные различия, а исключительно агрессивность ортодоксального духовенства, нетерпимого к успешной конкуренции.

Эта нетерпимость (отчасти) оправдана.

Действительно, главное и единственное отличие т. н. деструктивных культов от традиционных «вер» заключается лишь в том, что «деструктивные» обеспечивают своих адептов более сильными ощущениями, чем ортодоксы.

Верующая публика — это всегда молоденькая дурочка, которая ищет впечатлений поярче. А реакция «больших» религий на оккультизм или сектантство — это обычное брюзжание старика-импотента, возмущенного темпераментом любовника своей вечно юной жены.

В любом случае нас мало волнуют взаимоотношения вер, религий, культов и магических практик. Да, их склоки забавны. Конечно, каждая из них претендует на единоличное обладание т. н. «истиной» и старается очернить конкурентов.

Но на каком основании заявлениям одной религиозной группировки надо придавать больший вес, чем заявлениям другой?

Единственным доводом в пользу «истинности» заявлений ортодоксов может служить только более эффектный фасон их богослужебных шапок.

Боюсь, нам этого недостаточно.

В связи с этим было бы логично все большие и малые, древние и современные культы рассматривать как единый комплекс, в который входят и их дериваты, т. е. эзотерика, спиритуализм, и экстрасенсорика.

Различные эгрегоры, хилеры, талисманы, воскресения мертвецов, сгибания ложек, евхаристии, ауры, медитации, телекинезы, амулеты, молитвы, гадания, переселения душ, непорочные зачатия, чуринги, иконы, пирамидологии, хиромантии, акупунктуры, медитации, астрологии, биоэнергетики, «туннельные» эффекты, заговоры, ВТО (внетелесные ощущения), приметы, контакты с душами умерших, скапуломантии, гаруспикации, пророчества, асаны, сушеные головы тсантса и любые другие мощи, а также само понятие «душа», это лишь мозаичные составляющие крупных культов. Рассматривать каждое из них в отдельности нет никакой необходимости, хотя некоторые из этих явлений способны существовать и зарабатывать себе на жизнь вполне самостоятельно.

Общность всех религиозных проявлений была подмечена достаточно давно.

Упоминания о ней есть у Гельвеция, Вольтера, Гольбаха, Ламетри, Фейербаха, Юма, Руссо, Конта, Фрезера, Тэйлора и пр.

Отчетливее других ее сформулировал Трецца:

Впрочем, изящество этой формулировки не отменяет сомнений в корректности того смешения религиозных проявлений, которое мы произвели чуть выше.

Тут возникает самый главный вопрос: есть ли меж столь различными на первый взгляд религиями, конфессиями, явлениями, обрядами и ритуалами доказуемое «генетическое» родство?

Применимо ли здесь (в качестве метафоры) понятие «единого генетического кода», такого же простого и неизменного, каким является последовательность азотистых оснований в ДНК?

Alias, есть ли в основе всех культовых действ некий простой и неизменный набор компонентов, который, сочетаясь, дает в результате жизнь всем паранормальным представлениям и ритуалам?

Неизменность (относительная) таких компонентов, безусловно, есть. Конечно, нет такой легкости и великолепной небрежности, которую мы можем наблюдать в жизнесоздающем коктейле из аденина-тимина-гуанина-цитозина.

Но у ДНК и у компонентов веры, по всей вероятности, все же совсем разные авторы.

Выражаясь с чуть большей прямотой, мы можем констатировать, что все религии и культы сделаны из одних и тех же фрагментов. А компоновка фрагментов и «внешность» культа — детерминировались обстоятельствами эпохи, культуры, т. е. средой в которой культ функционировал.

Это не удивительно, будучи естественным развитием идеи первобытной примитивной магии неолита, все без исключения религии сохраняли в себе ее основные черты и тенденции.

Все они криво или прямо восходят к ее основным составляющим премордиальной магии: к контактной, инициальной, катартической, контагиозной, церемониальной магиям и некромантии.

Эти шесть магий и есть, по сути, «азотистые основания», из которых свивается «генетический код» всех религий, реплицирующий себя на каждом новом витке развития в виде очередного верования.

Теперь перейдем от общего к частностям.

Единый «генетический код» дает жизнь «элементам», из которых складываются различные религии.

Но если это так, то между ними должна наблюдаться и внешняя родственность, видимая невооруженным взглядом.

Примерно такая же, как между плавниками рыб девона и кистью руки человека.

Она, несомненно, есть.

Как в современных организмах мы видим черты их далеких предков, так и в мировых религиях без труда мы можем разглядеть «анцестральные» черты первобытной магии и древних культов.

В качестве примера разберем известный христианский сюжет — т. н. «благовещение Марии».

Легенда о Марии и ангеле, несомненно, является дериватом традиции «непорочного зачатия», обязательного почти для всех культов, как мировых, так и местных.

В Ассирии, Финикии, Греции, Древнем Иране, Индии, Камбодже, Риме, Иудее, Сирии, Мексике и т. д. очень трудно найти какое-нибудь относительно организованное верование, в котором божество было бы зачато стандартным способом и родилось бы не от девственницы.

Технология оплодотворения девы богом, конечно, варьирует в зависимости от эпохи и развитости представлений о зачатии, как таковом.

В самых древних культах, когда связь между половым актом и беременностью еще не была очевидной, оплодотворение могло произойти через ухо, нос, макушку, прикосновение к священному предмету или просто «по желанию».

Богиня Нут, как известно, не бывшая замужем, сама зачинает своих детей (солнце и звезды), проглатывая их вечером, чтобы родить утром, а Атуме-Ра оплодотворяется собственными размышлениями об оплодотворении.

Но уже чуть позже объектом воздействия бога (богов, духов) становятся все же гениталии девочки.

К сожалению, антропология не может точно установить временной рубеж установления человеком взаимосвязи меж совокуплением и деторождением. (Не так-то это просто, как кажется на первый взгляд). Известно, что лингамические процедуры (использование храмового искусственного пениса) были иногда символическим действием, а иногда и практическим. В последнем случае они совершались лишь для расширения «отверстия», в который мог бы проникнуть дух божества, если бы девочка оказалась достойной этой чести.

Древнейший образчик совокупления с богом можно обнаружить в египетской истории волшебного зачатия Аменофиса.

Там, кстати, оно произошло через нос.

Бог Тот сыграл роль посланника, объявившего девственной жрице Мутемуа волю бога Нефа, и дал ей понюхать анкх, благодаря чему и произошло оплодотворение.

В девственницу Майю (Майию), мать Будды, божество проникло через макушку, приняв вид пятицветного луча, в не менее девственную маму Заратустры через растение, а вот в деву Коатлику, родившую бога Уицилопотчли, приняв вид летающего шарика из ярких перьев.

Чуть позже у богов начинается нормальная половая жизнь — и в культе ассирийской Милиты мы уже видим налаженный процесс принесения в жертву этой богине девственности через банальное совокупление.

Соитие с Милитой происходило в кромешной темноте храма и исключало возможность разглядеть (к примеру) прическу богини.

Над девой, готовой к совокуплению, вначале звучал «глас», извещавших всех ее о ее избранности. Затем происходило само действо. Оно было анатомически парадоксально, так как Милита была не только божеством, но и дамой, т. е. существом все же не наделенным пенисом. Тем не менее, вполне гетеросексуальное соитие происходило каждый раз без каких-либо недоразумений и затруднений.

Древние культы Камбоджи вообще не допускали никакой близости новобрачной девицы с мужем до того момента, как ее отведает божество. Тшин-тан (совокупление с божеством) было строго обязательным. Здесь оно откровенно осуществлялось через приближенных, имеющих статус «посланников» бога, т. е. через жрецов.

Иногда совокупление было символическим.

В этом случае в нем участвовал только половой орган бога (лингам), сделанный из камня, металла или кости. Жрецам в этом случае оставалась лишь роль инструментальщиков. Они с унылым пением вводили лингам девице в вагину и либо производили им расширяющие шевеления, либо имитировали половой акт (в зависимости от нюансов своего культа). Этот ритуал, распространенный в большей части древнего мира, сохранился до начала ХХ века на Гоа, Филлипинах, в Восточной Индии. Зачатые лингамом дети получали совершенно особые храмовые права.

В древнем Риме первое совокупление девицы тоже принадлежало только богу, а свершалось при помощи вечно эрегированного каменного пениса статуи Приапа. Любопытно, что и тогда наблюдались случаи оплодотворения.

В древней Мексике данную процедуру проделывали с девочкой уже на 29 день после ее рождения. (Вероятно, для того, чтобы иметь уверенность, что божество не опередит какой-нибудь темпераментный мексиканец.) Производилась процедура при помощи указательного пальца впавшего в транс жреца, всегда действовавшего строго в интересах своего небесного руководителя.

В секте индуистского толка Каукилаус (поклоняющейся богине Сакти) обнаженную девицу укладывали посреди храма,

В разное время процедура варьировалась. Иногда беременность должна была наступить от выпивания вина содержащего дух Сакти, иногда от прямой пенетрации, совершаемой руководителями секты. (Вероятно, это зависело от благообразия и санитарного состояния девы, а также от возраста и состояния здоровья главного жреца.)

Чукотский бог Пивчунин был знаменит своими крохотными размерами. (По разным данным от 3 до 12 см.) Он пользовался ими в том числе и для того, чтобы незаметно проникать в rima pudenti девственниц и посредством непорочного зачатия (порочное для него было затруднительно из-за его роста), производить на свет «сыновей божиих», отличающихся отвагой при охоте на моржей.

При древних храмах Шивы в обязательном порядке проживали «гарудах-бассоис» земные жены бога. Как и многие другие боги, Шива в половом вопросе предпочитал ненадолго вселяться в одного из своих жрецов. Зачатые таким образом дети получали статус «сына божьего» или же «дочери бога», а их матери — свидетельство своей непорочности.

Примерно такая же история наблюдается и в культе Ваал-Пшора, который практиковали (в том числе) и евреи «домоисееева периода».

Зевс и Аполлон никогда не упускали возможности оплодотворить какую-нибудь зазевавшуюся или спящую гречанку.

Всех перещеголял, конечно, ассиро-финикийский Таммуз. Будучи очень опытным богом, он, вероятно, знал, что в серьезных вопросах ни на кого нельзя положиться и на всякий случай непорочно зачал себя сам, став одновременно и мужем и сыном очаровательной Ашторет.

Подобных примеров более, чем достаточно. Будда, Гор, Озирис, Аменофис, Аттис, Дионис, Персей, Митра, Адонис, Аполлоний (Тианский), Саргон, Уицилопотчли, Вейнемейнен, Кельцаткоатль, Геракл, Асклепий, Диоскуры, Гермес, Ромул, Рем, — это лишь малая часть непорочно зачатых детей различных божеств.

Как видим, беременеть от бога было чрезвычайно модно за тысячу лет до известной сцены в доме Иосифа, так что «непорочное зачатие» к началу I века н. э. стало уже общим местом.

Мариолатрию, включающую учение о непорочности Марии как до, так и после родов, христиане создали не от хорошей жизни. Конечно, этот постулат обескураживает гинекологов, но зато у Марии появляется хоть какое-то отличие от бесконечных дев древности, беспорочно зачавших от бога. Как справедливо отметил А. Вилла,

Впрочем, не только христианству:

Итак, мы отчетливо видим, что в данном вопросе бессмысленно говорить о христианском благовещении, как о некоем уникуме.

Беременность евангельской Марии скроена из множества подобных эпизодов древнего религиозного фольклора.

Допустить сюжетную независимость зачатия Иисуса от целого ряда фольклорных «предков» этого происшествия так же трудно, как и предположить, что колесо «Бентли» не является прямым потомком всех тех колес, что ранее были изобретены человечеством (начиная от деревянных повозочных, продолжая спицевыми, затем каучуковыми и т. д.).

Рассмотрев всего лишь одно мистическое событие, мы без труда обнаружили в нем анцестральные черты культов чуть ли не всей древности. Конечно, влияние одних было большим, а других меньшим (или вовсе ничтожным), но близкородственность сюжетики несомненна.

Кому принадлежит первородство идеи «причастия» определить так же сложно, как и первого автора «непорочного зачатия».

«Корневая сеть» обряда «поедания тела бога» уходит в неолит, а там ветвится и теряется.

В своем первичном состоянии причастие выглядело достаточно незатейливо. Это было съедение мяса животного или человека для приобретения тех качеств, которые были характерны для поедаемого при его жизни.

Приведем примеры.

Сердце гепарда съедалось, чтобы приобщиться к ловкости этого зверя, пенис умершего вождя — к его потенции, а язык льва дабы сообщить голосу красоту и раскатистость.

Племена уганды ритуально поедали кожу жирафа, чтобы успешно маскироваться в саванне, а аборигены Полинезии глотали медуз, предполагая приобрести их прозрачность, а с ней и возможность незаметно приблизиться к врагу.

Хотя еще на Болонском конгрессе (1871) Карл Фогт обозначил христианский ритуал евхаристии как пример ритуального каннибализма, у нас нет возможности доказать, что ранние homo поедали друг друга в рамках сакрального ритуала.

Вполне возможно, что для падальщика и каннибала, каковым в течении миллионов лет был ранний человек тело любого мертвеца было всего лишь возможностью утолить постоянный голод.

О ритуальном каннибализме, как о доказанном факте мы можем говорить лишь в XX веке.

В Новой Гвинее новый вождь племени Форе съедал мозг своего предшественника, чтобы овладеть его знаниями и хитростью. Конечно, данный факт должен иметь и наверняка имеет свою эволюционную историю, но установить ее почти невозможно.

Мы можем быть почти уверены, что принцип «впускания в себя через съедение» — это ровесник социализированного человека.

Именно съедение обеспечивало «сопричастие». Таким образом могли «впускаться» не только свойства и качества, но и духи, обитавшие в съедаемых предметах и существах.

В том или ином виде причастие существовало у почти всех древних народов, а до совсем недавнего времени — у зулусов, бушменов, тасманийцев, папуа, чукчей, юраков, тунгусов и т. д.

В более или менее оформленном виде мы можем наблюдать причастие у древних египтян, вкушавших особый хлеб, который в момент церемонии превращался в плоть воскресающего Озириса.

Брахманы древней Индии

Дионисийский культ демонстрирует небольшую «жанровую модуляцию», но далеко от сюжета не уходит. Там верующие живьем разрывали теленка и съедали его мясо, уверенные, что под видом кровавой бычатины они едят священное тело Диониса, способное даровать им счастье и удачу.

Древние мексиканцы изготавливали из кукурузного хлеба куски тела своего бога Витцилипутцли, которые пропитывались свекольным соком и после ряда церемоний (включавших обязательный пост) торжественно съедались.

Дж. Фрезер описывает это так:

В Митраизме, откуда причастие напрямую перешло к христианам, мы обнаруживаем его практически в современном виде.

И так во всем — до мелочей.

Даже такой пустяк, как обряд пострижения в монашество и вырезка пряди во время крещения восходит к повсеместно распространенному обычаю принесению в жертву волос.

По мнению Джевонса («Введение в историю религий») это — один из самых ранних ритуалов, отмеченных еще в культе Изиды. Также известно и то, что греческие моряки срезали волосы и кидали их на ветер, чтобы умилостивить Посейдона.

Мы можем не продолжать поиск премордиальной магии в таинствах христианства или любой другой религии.

Даже на основании трех приведенных примеров, очевидно ее тотальное присутствие.

Её сюжетные и смысловые схемы странствуют по векам, эпохам и народам, становясь все более и более затейливыми и авторитетными. Они не меняются в принципе, но обрастают атрибутикой, культурными смыслами, теоретическими обоснованиями, штатом обслуживающего персонала, а так же колоссальными финансово-административными потенциалами.

Мы уже отмечали, что подобные мысли не являются новацией.

Обычно они употребляются, как аргументы атеизма, но таковыми не являются.

Для развенчания какой-либо конкретной религии такие аргументы эффективны. Но для глобальной «идеи бога» они не только безвредны, но даже питательны.

Ведь от того, что мы убедились в удивительной схожести таинств и преданий во всех религиях мира, суть дела не поменялась.

Мы этим не «отменили» бога.

Более того, идея влияния сверхъестественной силы обрела еще большую силу и значимость, так как сотни разрозненных культов слились в одно глобальное явление, сопровождавшее человека с момента его социализации.

Масштабы влияния магии, конечно, завораживают.

Перед нами огромные, неохватные глазом массы людей: шлемоблещущие ахейцы и кровавые ацтеки, русские опричники и римские гладиаторы, французские куртизанки и египетские парасхиты, иудейские пророки и нобелевские лауреаты по литературе (и даже по физике), а также доминиканцы, трактористы, пианисты, философы, зулусы, тамплиеры, космонавты, юродивые, землепашцы, хронисты, факиры, шахтеры, пекари, императоры, астрологи, самураи, писатели, водопроводчики, охотники, живописцы, артиллеристы и аптекари… список бесконечен.

Это обитатели планеты за все пять тысяч лет фиксированной истории человечества.

Их примерно 100 миллиардов. Все они в той или иной степени религиозны. Они очень разные, но в каждом из них сработал и реализовался единый «мистический код». Он сформировал их мировоззрение, он руководил большинством их слов и поступков.

Разобщенные географически и хронологически homo век за веком, тысячелетие за тысячелетием облекают свои страхи и надежды в почти идентичные образы, сюжеты и обряды. Все они (в той или иной степени) убеждены, что их мысли транслированы им некой непостижимой силой, а в них самих живет ее частичка, именуемая словом «душа».

Мы видим настоящее чудо.

Древность гипотезы из очевидного контраргумента преображается в доказательный аргумент.

Человечество каждый век пересматривает и бракует свои устаревшие представления о материях куда менее сложных чем «бог». О гигиене, электричестве, медицине, способах связи, форме и месте планеты, обществе и пр. Оно требует подтверждения любой мелочи, критично въедается в суть открытий и смеется над глупостью и доверчивостью жителей прошлых эпох.

Но в вопросе «бога» миллиарды этих крайне недоверчивых существ поколение за поколением покорно нанизываются на шампур концепции, не имеющей вообще никаких доказательств и подтверждений.

Люди без колебаний принимают очень архаичные, а в силу этого и крайне примитивные представления о главных вопросах жизни. Те самые, что сквозь тысячелетия им транслируют из своих пещер давно мертвые дикари неолита.

Это могло бы впечатлить.

Но!

Только при условии, если бы мы забыли, что говорим о существах с очень небольшим потенциалом мозга и наследственной деменцией, которая просвечивает через большинство их убеждений и представлений. И судя по всему, по-прежнему в многом определяет их поведение.

Ограниченность персональных возможностей homo к анализу и установлению неочевидных связей меж явлениями, предметами и организмами делает вопрос о численности приверженцев религиозной идеи несущественным.

Поясним.

Вдеть нитку в ушко тонкой иглы невозможная задача хоть для одного безрукого инвалида, хоть для ста миллионов таких калек. Количество инвалидов, пытающихся проделать этот невозможный для них трюк никакой роли играть не будет. Нитка останется не вдетой.

Точно так же любой массой homo не может быть решен вопрос о наличии или отсутствии бога. С учетом весьма скромных способностей человека к осмыслению сложных фактов количество сторонников идеи скорее компрометирует ее, чем что-либо доказывает.

Все это звучит жестковато, но, вероятно, настал момент вспомнить дымок меж кровавыми клыками гризли, страшный крик Земмельвайса, пресловутую зажигалку, а заодно и тот пикантный факт, что церебральные субстраты изначально не имеют ни малейшего понятия ни о каких богах, не говоря уже об атеизме, добре и зле.

Определенные области мозга можно обучить вырабатывать сложные рефлексы на эти понятия, а можно и не обучить.

Судя по тому, с какой легкостью при обучении можно поменять «добро» и «зло» местами (известный эксперимент Ерофеевой) точно такую же штуку можно проделать с верой и неверием.

Тут в истории отношений премордиальной магии и человека начинается самое интересное.

Предположим, что мы выучили 200 000 уток одновременно крякать при виде надувного шарика.

Демонстрация утиного единодушия наверняка будет производить шоковое впечатление. Тем не менее, она не будет доказательством необычайных свойств шарика. Она будет лишь свидетельством мастерства дрессировщика.

Круг «подозреваемых» сузился. Теперь нам осталось лишь выяснить, кто именно является дрессировщиком 20 миллиардов уток.

Сверхъестестввенная сила… или жреческая каста, обслуживающая магию с первых минут ее рождения по сегодняшний день.

В поисках ответа на этот любопытный вопрос вернемся к нашим «мечехвостам», т. е. к прямым потомкам чудотворцев и волшебников, к магам и ясновидящим XIX–XX веков.

Мы допускаем, что процент паранормального в финикийском божестве, библейском святом и современном экстрасенсе может сильно различаться.

Но, вероятно, у нас хватит скрупулезности, чтобы обнаружить и зафиксировать даже микроскопические следы чего-либо сверхъестественного, если они будут обнаружены в сегодняшних (или почти сегодняшних) живых препаратах. Мы готовы довольствоваться находкой даже крохи, даже нескольких «молекул» сверхъестественного.

В любом случае ничего другого осязаемого и исследуемого, кроме магов современности и их судеб у нас нет. Все остальные свидетельства являются только декларативными и никак не проверяемыми.

Конечно, на первый взгляд, корректность сопоставления спиритов, экстрасенсов и божеств древности небесспорна.

Но лишь на первый взгляд.

Нам надо либо научиться счищать с явлений и персон «позолоту веков»… либо гипотетически наносить ее на современные нам явления.

Второе чуть проще.

По сути, — маги, спириты, ясновидящие и экстрасенсы — это первосвященники и святые спиритуалистического культа. А их сеансы — это реальное богослужение (духослужение), каких мир повидал уже немало.

По официальному определению Национальной Ассоциации Спиритов (1914):

Спиритуализм неверно оценивается как порождение нового времени. Возможно, гнущиеся ложечки и другие аксессуары затмили его первобытную сущность.

А по сути, в нем нет ничего нового.

Это воскрешение одной из самых ранних форм наглядной магии, допускавшей возможность общения с духом любого предмета или человека.

Спиритуализм и надо рассматривать, именно, как культ.

Если отбросить его (относительно) современные приметы, переодеть его героев, переместить их в древность, научить объясняться при помощи притч и завершить их деяния красивой и мучительной смертью, то мы получим очередной митраизм или христианство.

Помимо родственной и смысловой спиритуализм имеет с глобальными культами и прямую формальную связь, признанную еще в 1920 году на Когрессе Англиканских Церквей пастором А. Бэйфилдом, провозгласившим:

Елена Блаватская (1831–1891), Евзапия Палладино (1854–1918), Дэниэл Дуглас Юм (1833–1886), Марджери Крэндон (1888–1941), Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) и все прочие герои истории паранормальных явлений для своих адептов являются фигурами столь же сакральными, как Христос, Таммуз или Кришна для своих поклонников.

Начиная эту тему, мы заранее должны выразить признательность тем магам, ясновидящим, спиритам, целителям и экстрасенсам, что будут упомянуты нами ниже.

Конечно, на пьедестале известного монумента им трудно претендовать на место рядом с собакой Павлова.

Для понимания принципов работы ЦНС собаки, конечно, сделали больше, чем спириты.

Но именно предоставленный спиритами живой исследовательский материал (в виде их самих) позволяет отделить реальные загадки сложнонервной деятельности от загадок надуманных и либо принять, либо исключить вопрос о влиянии на ЦНС неких сверхъестественных факторов.

От времен Шумер до начала XX века мы имеем множество свидетельств о разнообразных чудесах.

Практически все они вполне укладываются в современное понятие «паранормальные способности и явления».

Это «пророчества», «вещие сны», исцеления, видения, левитации, воскрешения, «транспортации», беседы с духами et cetera.

Все это потомки (в том или ином колене) премордиальной магии.

Как мы же говорили, евангелия, в первую очередь, это книга о том, как раввин в I веке н. э. демонстрировал не слишком оригинальные, но вполне кондиционные образчики различной магии. Примерно так же мы можем характеризовать мифы о Таммузе или Адонисе.

По жанровой сути — это сюжетные гримуары.

Но и жития спиритов и экстрасенсов ХХ столетия, если их выдержать в должной патетике и нигде не омрачить неуместной иронией — это тоже гримуары, тоже повествования о жизни, деяниях и трагедиях магов.

Вспомним и то, что «маги» — это те же самые «священники», но в протохалдейской транскрипции.

Упоминания о магах и медиумах содержатся не только в религиозных мифах и канонах, не только в светских летописях и хрониках, но и в литературе, претендующей на научность или на некий «критический взгляд».

Как мы помним, популярные в девятнадцатом веке «спиритизм», «месмеризм», «духовидение» не всегда воспринимались с доверием. «Магов», «спиритов», «столовращателей» на их сеансах пытались проверять и контролировать. (Чаще всего отзывы были восторженными, но иногда «ясновидцев» пытались уличать в обмане.)

На первый взгляд кажется, что почти все эти свидетельства, как критические, так и восторженные нам придется игнорировать в равной степени, так как до начала XX века проверкам не был обеспечен должный уровень объективности.

Отчасти это, конечно, так, но порой, для оценки способностей знаменитых медиумов и тогда мобилизовывались очень значительные научные силы.

Их выводы не могут быть отброшены со ссылкой на их архаичность и не совсем корректное протоколирование экспериментов.

Пример тому — испытания, которым комиссия в составе И. Ф. Циона, Бутлерова, Овсянникова, Аксакова, Петрушевского, в 1871 году в Университете Санкт-Петербурга подвергла Дэна-Дугласа Юма.

Напомню, что во второй половине девятнадцатого века Юм (1833–1886) был спиритической звездой первой величины. Журналистов, музыкантов, королей, писателей, ученых, дипломатов и дам завораживала легкость и убедительность его взаимоотношений с духами.

Его сеансы выглядели шокирующее и крайне убедительно.

Они не оставляли у зрителей и участников никаких сомнений в том, что благодаря уникальным способностям медиума перед ними происходит реальный контакт с призраками, что сама «душа» становится очевидностью.

Восторг и «упоение» этим контактом сегодня трудно прочувствовать, но тогда существовало крепкая убежденность, что то, о чем веками говорили пророки, теологи и философы на сеансах Юма получило, наконец, явное доказательство.

Помимо всего прочего Юм был недурным педагогом, так как именно он воспитал спирита Елену Блаватскую (1831–1891), сделав из фокусницы Стамбульского цирка свою ассистентку.

Подтверждением огромной и совершенно реальной власти, которую имел этот персонаж над современниками служит следующий факт: когда одной из богатейших вдовиц Англии, г-же Дж. Лайон дух ее покойного мужа на спиритическом сеансе Юма «повелел» усыновить мага, та без всяких колебаний согласилась это сделать.[39]

После смерти Юма в его вещах были обнаружены сверхмалые… губные гармошки, изготовленные по заказу. Посмертное обследование тела духовидца не зафиксировало ничего примечательного, кроме крайне своебразной конструкции его пышных усов. Они были искусно подбриты изнутри, оставляя под волосяным массивом полость, в которую точно помещалась миниатюрная губная гармошечка. На сеансах Дэниэла Дугласа Юма, как мы знаем, периодически «из ниоткуда» звучали странные и волшебные мелодии. Впрочем, возможно, «встреча» этих трех факторов (гармошки, усы, мелодии) было простым совпадением.

Шествие медиума по Европе было триумфальным… до встречи с петерургским физиологом Ильей Фаддеевичем Ционом, учителем И. П. Павлова, который стал администратором петербургской комиссии по «установлению доподлинности происходящих контактов с иным миром».

В комиссии, (отметим), в основном были сторонники и поклонники Юма. В частности, таковым был великий химик А. М. Бутлеров. Еще одним приверженцем «друга духов» был профессор А. Н. Аксаков, самый авторитетный в России исследователь спиритизма.

Цион же (в данном случае) позиционировал себя как персону строго нейтральную, готовую принять любой результат, если он будет подтвержден экспериментально.

Возможно, Илья Фаддеевич, как блестящий ученый, сразу установил, что красавец-маг не собирается делиться с ним гонорарами, то есть для русской науки бесполезен.

Так или иначе, но именно Циону была доверена организация работы комиссии, подбор помещения, расстановка инвентаря и пр.

10 марта 1871 года, в 21.30 вечера заседание комиссии состоялось в одном из помещений физического факультета.

Помещение было проветрено, хорошо освещено, посреди него стоял стол покрытый зеленым сукном.

Перед самым началом эксперимента Илья Фаддеич почтительно обратился к магу с вопросом: «Является ли существенным фактором конструкция стола?»

Получив ответ, что «это не имеет вообще никакого значения», Цион снял сукно.

Тут и выяснилось, что деревянная глухая столешница, традиционная для спиритических сеансов была заменена на стеклянную. Полностью прозрачную.

Пространство под столом было очень ярко освещено. Ноги всех участников эксперимента были хорошо видны.

И тут начался конфуз.

Возвышенный красавец Юм, друг духов и повелитель призраков не смог предъявить университетской комиссии ни единого образчика своего необычайного искусства.

Остался неподвижен стол. Духи молчали и почему-то не совершали загадочных прикосновений к ногам и щекам экспериментаторов.

Юм сверкал очами, сосредотачивался, очень выразительно молчал, но добился лишь учащения собственного пульса, на что обратил внимание комиссии.

Бутлеров, Аксаков и математик Чебышев растеряно отмолчались, а Илья Фаддеич создал на своем лице выражение безмерного сочувствия.

Вскоре Юм попытался убедить присутствующих, что «где-то в столе» раздаются слабые звуки. Комиссия не смогла согласиться с этим утверждением. По ее мнению стол безмолвствовал.

Затем маг сообщил о появлении неких воздушных струй. Илья Фаддеич на это вежливо сообщил, что по его просьбе открыли трубу вентилятора.

Сеанс длился почти два часа, но событий более существенных, чем учащение пульса и открытие трубы так и не произошло. Бутлеров и Аксаков были сконфужены. Цион был невыносимо вежлив.

Провал мага, разумеется, объяснили не прозрачностью столешницы и ярким освещением подстольного пространства, а исключительно тем, что физиолог Цион, своим грубым скепсисом создал «невыносимые условия для тонких явлений».

Аксаков желчно заявил, что «действия комиссии не имеют ничего общего с научным экспериментом» и назвал происшедшее недоразумением. Его полностью поддержали А. М. Бутлеров, Н. П. Вагнер и многие другие ученые.

Примечательно, что провал на «ционовской комиссии» вообще никак не повлиял на общий успех петербургских гастролей Дэна Дугласа Юма.

На сеансах все было, как всегда и везде.

Дамы от восторга падали в обморок, а потом писали Юму письма. История сохранила их. Немаловажно, что в некоторой их части содержатся тайные мечты дам, а именно: бросить опостылевший свет и смиренно следовать за «другом духов».

Их мужья, высшие чины Российской империи (этих писем не читавшие) на сеансах трясли эполетами и в духовном экстазе заводили очи под лоб.

Поэты бледнели и переполнялись вдохновением. Просвещенное купечество в очередной раз убеждалось, что «гробовая доска» это всего-лишь дверь в иной мир.

Успех Юма в Росии был полным. Как впрочем и в Австрии, Германии, Франции или Италии.

Эксперимент Циона не смог понизить градус восторженного истеризма публики даже на тысячную долю. Илье Фаддеевичу сразу припомнили его репутацию «мясника» (которую он честно заработал своими блестящими вивисекциями) его конфликты со студентами, его еврейское происхождение и некоторое легкомыслие в религиозных вопросах.

Более того, Цион был обвинен в «материалистическом шарлатанстве» и полной неспособности видеть что-либо, выходящее за рамки «примитивной физиологии».

Почему мы рассматривали именно этот пример, проигнорировав отчеты и протоколы, где ученые не менее известные, чем Цион, свидетельствовали о чистоте методов Юма, о реальности его контакта с духами?

Только потому, что во всех иных случаях условия проведения эксперимента диктовались и определялись самим магом, а в рассмотренном нами случае впервые применились методики объективного эксперимента.

Они еще не были строги в должной мере, но в результате последовал первый зафиксированный «провал» спирита.

Евзапия Палладино (1854–1918) была другой суперзвездой спиритизма.

Евзапия, как и Юм, имела грандиозный успех и в Европе, и в Америке. Различные комиссии, в том числе и весьма авторитетные, одна за другой признавали подлинность ее способностей.

Триумф был несколько омрачен тем, что в 1895 группа кембриджских профессоров-скептиков, в которую входили Ф. Майерс, а так же Р. Ходжсон, бывший тогда секретарем «Американского Общества психических исследований» уличили Евзапию в использовании весьма грубых трюков.

Впрочем, сторонники медиумизма обвинили кембриджскую комиссию в излишней скептичности и опять-таки «в создании условий, невыносимых для раскрытия столь тонкого дара». Как и в истории с Юмом, неприятный прецедент в Кембридже никак не повлиял на репутацию ясновидящей.

Публика продолжила поклонение Евзапии, а ее противники попросту игнорировались, как и настораживающая подробность биографии спиритессы: она достаточно долго была женой и ассистентом весьма известного циркового фокусника.

Все точки над «i» на сей раз расставились не в России, а в Америке, где Евзапии опять пришлось иметь дело с жесткими скептиками. На на сей раз в составе комиссии были профессора-физики Роберт Вуд и Огастес Траубридж, физиолог Гуго Мурстенбург и врач Дж. Д. Куэкэнбос.

Многоопытный профессор Мурстенбург не стал «считать духовные нюансы» или тратить время на подсчеты тех миллиметров и сантиметров, на которые магическая энергия Палладино была способна перемещать столы и стулья.

Он поступил иначе.

Мурстенбург распорядился разместить под столом, за которым происходил контрольный сеанс, своего ассистента.

Раузмеется, последний вполз туда незаметно, когда участники уже расселись, когда был выключен свет и расставлены предметы, перемещать которые надлежало вызванным Евзапией духам.

Ситуация скупо, но выразительно описана в записках Мурстенбурга:

Возможно, покажется примечательным, что страстный апологет и проповедник спиритуализма А. Конан-Дойль, (потративший на пропаганду «общения с миром духов» около 250 000 фунтов из личных средств), при написании итогового, фундаментального труда «История спиритуализма» (1926) этот эпизод карьеры Евзапии Палладино скрыл, нигде и никак о нем не упомянув. Вероятно, этот факт причинял боль сэру Артуру, заслужившему за свой фанатизм прозвище в прессе «Святой Павел спиритизма».

Отметим, что мы не случайно взялись рассматривать только «суперзвезд» спиритизма. Их способности были подтверждены самыми авторитетными учеными и писателями того времени. Напомню, что в числе поклонников Юма и Палладино были: К. Фламарион, А. Конан-Дойль, Седжвик, А. Бутлеров, У. Крукс, О. Лодж, Ч. Ламброзо, Ш. Рише, Скиапарелли et cetera.

Даже исходя из двух этих случаев мы можем обоснованно предположить, что контрольные медиум-сеансы, возможно, были не местом «соприкосновения душ умерших людей с миром живых», а скорее состязанием в хитрости.

При всем желании, в контролируемых сеансах трудно найти хоть что-либо необъяснимое. Скорее наоборот.

Мы видим обман и конфуз.

Мотивация обмана ясна.

Если он удавался, то столовращатель приумножал свою славу и мог увеличивать размеры гонораров за сеансы. (Евзапия, к примеру, во время американского турне 1909–1910 гг. получала за каждый контакт с духами уже по 125 долларов)

Если побеждали ученые — то тогда им удавалось прославиться и обеспечить своим разоблачительным публикациям тиражи и известность, т. е. и тут с мотивацией все более или менее понятно.

Вроде бы столь банальная причина плохо комплектуется с грандиозностью имен разоблачителей.

Но!

Это сегодня имена Фарадея, профессора Тарханова, Шевреля, Мурстенбурга, Ходжсона, Гексли, Сикорского, Карпентера и других скептиков звучат так величественно и хрестоматийно. А ведь было время, когда каждый из перечисленных нами героев науки был весьма и весьма озабочен, как приумножением своей славы, так и размерами гонораров за лекции, публикации и выступления.

Вполне возможно, что, порой, учеными руководила лишь «чистая страсть» к развенчанию того, что они искренне считали мошенничеством. Такие прецеденты, наверняка, были, просто они остались никому не известными.

Неизвестны они и нам.

Даже образчик всяческого безкорыстия, Дмитрий Иванович Менделеев, действовавший, как казалось из «чистой любви к науке и свету знаний», основал знаменитую «комиссию разоблачителей» прежде всего для того, чтобы дискредитировать своего старого соперника А. Бутлерова, бывшего «покровителем спиритов».

Со стороны, разумеется, все выглядело очень достойно. Якобы обнаружив, что спиритизм имеет очень сильных покровителей в ученом мире, Менделеев решил, что «против профессорского авторитета следовало действовать профессорским же».

Ему удалось организовать при СПБ Университете специальную группу, которая вроде бы занималась разоблачениями медиумов, спиритов и пр, а на самом деле высмеивала и выставляла дураком Бутлерова.

Дмитрий Иванович писал:

Менделеевская комиссия, проработав всего год, разумеется, вынесла вердикт:

История спиритизма непредставима без Кейт, Ли и Маргарет Фокс. Это именно они создали культ ясновидения и магизма в Америке, очаровав публику и породив тысячи подражателей.

Завоевав Штаты, сестры предприняли вояж по всему миру, триумфально выступая перед монархами, дипломатами и профессорами.

Они прошли горнило десятков ученых комиссий, которые безуспешно пытались их разоблачить.

Их слава была безупречна, а влияние огромно. Но… в один прекрасный день Маргарита Фокс села и написала признание. Девушка с поразительной скрупулезностью описала спиритические подвиги всех трех сестер. Ее описание не оставляло никаких сомнений, в том, что все, чем Фокс поражали воображение публики и ученых было мистификацией и жульничеством.

Признание Маргариты Фокс было добровольным, задокументированным и опубликованным в «Нью-Йорк уорлд» от 21 октября 1888 года.

По другим данным Маргарет в этот же день выступила с саморазоблачительным сеансом в зале Нью-Йоркской академии музыки.

Более того, после публикации Магарита совершила еще одно турне по Америке, но уже для обличения спиритизма.

Но это, пусть и красноречивый, но все же, единичный случай.

Он тоже не дает оснований для окончательных выводов, так как спустя некоторое время Маргарита Фокс весьма истерично опровергла свое саморазоблачение. (К тому времени она, как и Палладино, злоупотребляла алкоголем, переживая существенное уменьшение гонораров.)

Примечательно, что сам смысл сообщаемого духами, как правило, не анализировался.

Отрицался или принимался сам факт возможности вступления в переговоры с «иным миром», но стиль и содержание тех реплик, что подавали духи, почти не обсуждался.

Впервые на эту сторону вопроса обратил внимание психиатр И. А. Сикорский, заметивший, что

У. Карпентер в своем труде «Основания физиологии ума» (1877) отметил, что потусторонние заявления, слышимые участниками сеансов «являются примером самой пошлой и бессодержательной болтовни». Характеризуя сообщения из иного мира, Э. Тэйлор высказался еще точнее:

Он так же отметил полную бессмысленность сообщений, даже если они звучали от имени вызванного «духа» «философа, моралиста или великого государственного деятеля».

Это важное наблюдение, говорящее очень о многом.

Но еще важнее то, что никто из вызванных духов никогда не был способен говорить или писать на своем родном языке. Жители самых древних эпох, ассирийцы, финикийцы, древние индусы, греки и римляне, устами вызвавших их спиритов, всегда объяснялись лишь на языке самого спирита и ни на каком другом.

Самым драматическим примером этого странного свойства духов служит конфликт меж Гарри Гудини и его близким другом Артуром Конан-Дойлем.

Как все было?

Супруга А. Конан-Дойля, считавшаяся очень сильным медиумом, провела специально для Гудини, скучавшему по своей умершей матери сеанс спиритической связи с нею.

Вероятно, под влиянием именно этой истории Гудини и начал «охоту» на спиритов, экстрасенсов, медиумов и целителей. Зная практически весь арсенал иллюзионизма, он легко разоблачал любые паранормальные явления, доказывая, что тот или иной эффект «духоприсутствия» объясняется техническими или манупулятивными приемами, хорошо известными профессионалам.[43]

Авторитет блистательного фокусника, «посвященного во все», помноженный на беспощадность Гудини «к шарлатанам» сильно «попортил физиономию» спиритуализму.

Его разоблачения духовидцев были настолько убийственны, что даже в очень елейной «Истории» Дойла нашлось местечко для ядовитых строк о бывшем друге:

Впрочем, история с Гудини произошла несколько позже, почти под самый занавес эпохи спиритов, когда согласно официальной статистике, сторонников этого учения оставалось не более пяти миллионов человек в мире.

А в начале ХХ века медиумы не сдавались.

Они с удивительной готовностью шли на испытания, предлагая себя самым злым и ироничным комиссиям. Только через менделеевскую «инквизицию» прошли почти все знаменитости медиумизма: Кляйер, братья Петти, Бредиф и пр.

Дмитрий Иванович, что называется, умел «поговорить по душам», и испытания Петти закончились (буквально!) рыданиями братьев.

Елена Блаватская была разоблачена трижды. Причем, каждое из разоблачений было убийственным и однозначным.

В первый раз это случилось, когда белая рука призрака, возникавшая «из ниоткуда» на ее вечерах оказалась обычной перчаткой, тщательно набитой ватой и умащенной фосфором. Скандал был настолько силен, что Французское Спиритическое Общество, которое она на тот момент возглавляла, было вынуждено самоликвидироваться.

Во второй раз был схвачен и задержан бесплотный «дух-наставник», возникавший в самый драматический момент сеанса. Им оказался цирковой актер, с которым Елену Петровну связывала старая дружба с тех самых времен, когда она сама работала в Стамбульском цирке.

Третий случай был еще неприятнее. Верный адепт и сторонник Блаватской А. Синетт признал наличие специального персонала, который в нужный момент сбрасывал на спиритический стол «записки от тибетских учителей».

Впрочем, серии провалов никак не мешали авторитетным сторонникам спиритуализма писать о нем восторженные труды.

В России этим занимался, в частности, профессор А. Аксаков, как-то ухитрившийся в своей работе «Памятник научному предубеждению» (1893) все неудачи медиумов на «менделеевских комиссиях» представить их блестящими достижениями, а их самих — страдальцами.

Блаватская, несмотря на скандалы, сумела стать знаменем и официальным идеологом магов современности, обзавестись армией фанатов, написать и издать множество трудов, которые переиздаются и изучаются по сей день.

Чрезвычайно мощным было и общее мировое идеологическое обеспечение культа духовидения.

Известно (как минимум) около тысячи фундаментальных работ, утверждающих истинность спиритуализма. Их авторами были самые известные философы, психиатры, психологи, химики, антропологи, политики, выдающиеся изобретатели, ученые-лауреаты Нобелевской премии и писатели.

В этом списке Артур Конан-Дойл, Дж. Артур Хилл, Фенимор Купер, К. Фламарион, Гюго, Сведенборг, Шопенгауэр, Бичер-Стоу, и даже открыватель таллия сэр У. Крукс.

Владельцы разного рода скипетров Европы того времени тоже (в той или иной степени) баловались магическими сеансами.

Сами они, разумеется, столов не вращали, но нежно покровительствовали медиумам. Распространению и популярности спиритизма способствовали почти все королевские дома, великие князья дома Романовых, президенты и министры.

К духам обращались за советом Линкольн, Франклин, Гладстон, Мадзини, Гарибальди, Франц-Иосиф.

В Петербурге конца XIX начала XX вв. страстным и весьма влиятельным проповедником спиритуализма был князь Ольденбургский.

Следует помнить, что это был тот самый человек, что основал, выстроил и долго содержал Институт Экспериментальной Медицины, академическое учреждение с безупречной научной репутацией.

Ольденбургский, впрочем, был знаменит не только спиритуалистическими увлечениями и благотворительностью.

Он и сам проводил эксперименты, желая вписать свое имя в историю медицины не только как мецената.

В частности, князь разрабатывал методику избавления от острых болей при помощи установки ног пациента на работающую шарманку.

Шарманка своими вибрациями и звуками (по мнению Ольденбургского) сообщала нужную скорость электрическим волнам в теле страдальца, застой которых и вызывал ощущения боли.

В приверженности к спиритизму князь был непреклонен, щедр и отважен. Его вера в торжество медиумов была столь прочной, что однажды он предложил «лично убедиться» и «наконец, уверовать в жизнь духов»… насмешнику и скептику И. П. Павлову.

Павлов (по настоянию мецената) посетил спиритический сеанс в Аничковом дворце и без особого труда испортил вечер собравшимся там любителям возвышенного.

Сделал он это очень простым образом — обеспечив полный физический контроль за всеми движениями мага.

Эта история получила известность, но следствием ее было лишь объявление (теперь уже Павлова)

Павлов, в ответ на реплику о «духовном противодействии», посмеиваясь, показывал манжеты, которые ему порвал медиум, пытавшийся в темноте выкрутить запястья из цепких рук Ивана Петровича.

Сторонники медиумизма быстро научились игнорировать любую неприятную для них информацию, а с начала ХХ века они уже яростно контратакуют материалистов, успешно завоевывая информационные пространства.

Барон Гуддельштубе поражал публику, размещая с своем спиритическом журнале свидетельства о том, как ему удалось вызвать дух Гиппократа, давшего уникальный рецепт излечения острого ревматизма. (Отметим, что действенность рецепта осталась под вопросом.)

Появляются крайне убедительные автографы, оставленные во время спиритических сеансов духом Юлия Цезаря, Октавиана, Ювенала, Абеляра и пр.

Иными словами, та эпоха предлагает множество трагедий и комедий, но очень мало фактов.

Покаянные мемуары Маргариты, выводы менделеевской комиссии, остроумные выходки Циона и Мурсенбурга, эффектные разоблачения Юма и Блаватской — это скорее беллетристика «на тему спиритизма», чем лабораторный материал для исследования.

Тем не менее, и она дает мутноватое, но удовлетворительное изображение общей картины. В ней доминирует ложь, фокусы и подлоги. Чего-либо в действительности загадочного или необъяснимого, при всем желании мы в ней пока не видим.

Конечно, в картине настораживает очень высокий процент «цирковой» компоненты. Почти все выдающиеся, хрестоматийные спириты, основатели целых направлений и обществ, имевшие всемирную славу, так или иначе оказываются (в прошлом или настоящем) связанными с цирковым ремеслом.

Это касается не только спиритизма, но и месмерических практик (животного магнетизма), вещих снов, ясновидения и пр.

Некий относительный порядок в деле фиксации результатов был наведен лишь в конце первой трети XX века. Только тогда был выработан режим полного контроля за «магом» и помещением в котором проводился сеанс.

Примерно в это же время «магизм» для удобства классификации и документирования был разделен на основные направления: телепатию, ясновидение, проскопию, психокинез, спиритизм, целительство, медиумизм, спиритуализм и т. д. Тогда же были окончательно утверждены не слишком изящные термины, обозначающие участников сеанса: перципиент и индуктор. Перципиент — это маг, тепепат, ясновидящий. Индуктор — это тот, кто подвергается сверхъестественному воздействию.

Итак, в материале, который предоставляет нам ХХ век, мы можем продуктивно поискать реальные факты свидетельствующие «за» или «против» наличия паранормальных явлений и способностей.

Отбросим любые оценочные или интуитивные суждения, вне зависимости от авторитетности их авторов.

Признание человека медиумом или убежденность в его шарлатанстве тоже не будет приниматься нами во внимание, даже если это мнение И. П. Павлова или Германа фон Гельмгольца.

Наша задача — выщепить только безусловные факты и оценить их влияние на фактологическую картину мышления человека. В качестве примеров — возьмем самых ярких, признанных и знаменитых медиумов-экстрасенсов, имевших миллионы поклонников.

1. Марджери Крендон (1888–1941), начавшая свою мидиумическую карьеру в 1923 году прославилась вызыванием духа, именуемого «Уолтер».

Помимо эффектного швыряния предметов, реплик, касаний «Уолтер» умел оставлять на кусках воска различные отпечатки.

В том числе и пальцев. Без особого труда, самым элементарным дактилоскопированием было установлено, что часть отпечатков принадлежит самой Марджери, а другие — ее доверенному лицу и дантисту Ф. Калвеллу.[45]

Непонятно, на что рассчитывала Крендон, проделывая фокусы с воском. Дактилоскопия была уже вполне обыденной практикой. В 1905 году, судя по справке Natur, Скотланд-Ярд располагал картотекой в 80 тыс. отпечатков пальцев. Вероятно, что и другие полицейские службы мира тоже имели свои, не меньшие, картотеки.

2. Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) швейцарский психиатр-медиум, танатолог, обаятельная и весьма ученая дама. Она в 1980-х годах основала духовно-целительный центр, именовавшийся «Приютом безутешных вдов».

В этом заведении потерявшие мужей дамы имели возможность вступать с «посмертными сущностями» своих покойных супругов в спиритическое общение, в том числе и очень тесное.

Несмотря на то, что умершие мужья были гражданами совершенно разных стран, людьми разных возрастов, взглядов, положений, статусов и представлений о гигиене у всех дам, прошедших через «глубокий мистический контакт» со своими давно почившими супругами была обнаружена одна и та же вагинальная инфекция.

Полиция, обратившая внимание на этот загадочный факт, вскоре обнаружила, что роль множества мужей исполнял один и тот же господин.

А именно — доверенное лицо Кюблер-Росс, циркач Джей Берхем, который умело пользовался абсолютной темнотой, бывшей обязательным условием сеансов. Собственно Берхем и был разносчиком венерического заболевания. Когда его уличили, он пояснил, что

З. Питер Попофф, сверхпопулярный ясновидящий и целитель 80-х не был спиритом в традиционном смысле этого слова, но в своих публичных исцелениях и сеансах неизменно действовал силой призванного им «св. духа».

Попофф проявлял невероятную осведомленность о болезнях и именах совершенно неизвестных ему людей, впервые пришедших на его духовно-исцеляющие сеансы.

Разоблачен был при помощи банального радиоперехвата. Уличенный в обмане утверждал, что

Мы уже обсудили роль Гарри Гудини в истории спиритуализма.

В один ряд с ним мы можем поставить и прочих иллюзионистов-разоблачителей, а именно: Джозефа Даннигера, Джеймса Рэнди, Дерена Брауна, Йена Роуленда, Майка Эдвардса, Баначека, Джонни Томпсона, Криса Энджела, Дэвида Блейна и многих других.

Все они в разное время развенчивали медиумизм и экстрасенсорику, предлагая «загадочным» явлениям простые и проверяемые объяснения.

В частности Даннигер «читал мысли», «предсказывал будущее», воздействовал на предметы «силой взгляда».

Все эти сакральные действия, известные нам по истории древней магии, Даннигер сопровождал заявлениями, поясняющими, что все это — обычные, достаточно простые трюки. Он раскрывал перед публикой технику ясновидения, спиритизма и телепатии, разоблачая, как он выражался, «паранормальное мошенничество».

Отметим, что именно профессионалы-иллюзионисты набрасывались на спиритов и экстрасенсов при первой же возможности. Они и стали «похоронной командой» всех этих практик.

Вспомним, что самые амбициозные ученые комиссии, до включения в них иллюзионистов, как правило, никогда не были способны обнаружить обман.

Относясь ко всему чрезвычайно серьезно, академики не могли предположить, что искать надо не сверхтонкие и непостижимые явления, а веселый, хитрый, отполированный веками розыгрыш.

Иллюзионисты же видели и узнавали его сразу.

Здесь стоит вспомнить историю братьев Девенпорт, которых не смогли разоблачить экспертные коллегии, иногда включавшие более сорока профессоров Гарварда и Кембриджа.

Помимо профессоров на сеансах в доме Диона Бусико на Риджен-Стрит присутствовали и десятки журналистов, тщательно ищущих подвох и тоже не находивших его.

Братья Девенпорт, как известно из их жизнеописания[48], направились в Англию, чтобы «сразиться с материализмом в его собственной берлоге». Они дерзко бросили вызов всей британской науке — и почти победили ее.

Скептичная «Дейли Ньюс» сквозь зубы констатировала, что «чудеса, показанные этими шутами, уложили Англию на лопатки».

Кембриджская профессура грустно отмалчивалась, газеты язвили, но найти рационального объяснения происходившему на сеансах не мог никто.

Братья Девенпорт, «сразившие материализм», ликовали, давали победные интервью и устраивали балы и рауты.

И тут-то на их беду возник некто Джон Н. Масклайн.

Он был профессиональным, но малоизвестным фокусником.

Собрав печальную профессуру и журналистов, Масклайн легко и непринужденно повторил все, что так потрясло науку и прессу Англии. А потом публично объяснил технику этих трюков.

При этом Масклайн скромно заметил, что «это еще очень простые фокусы, научить которым он берется любого желающего за пару месяцев».

Разоблачение было настолько убедительным и разгромным, что один из Девенпортов публично покаялся:

Градус трагизма в этом отречении был настолько высок и искренен, что даже ядовитая «Дейли Ньюс» в своей передовице обошлась без зубоскальства и «плясок на могиле». Она ограничилась заметкой следующего содержания:

Азарт, с которым фокусники травили медиумов, не слишком понятен стороннему зрителю, но имеет простое объяснение. Дело в том, что «ясновидящие», «телепаты», «целители», «духовидцы» и «спиритуалисты», как правило, пользовались стандартным набором тех трюков, что были изобретены именно в цирках.

«Летающие руки», «загадочные подъемы предметов», «сгибания ложек и ножей силой мысли», хождения по воде, волшебные исцеления и разгадывание мыслей, техника левитации и чревовещание практиковали еще Кратифен, Феодосий, Эвклид и Деофит — полумифические иллюзионисты Древней Греции.

По всей вероятности не они были изобретателями фокусов, но именно эти имена сохранила история. Разумеется, у них были египетские, ассирийские, китайские и индийские предшественники, а сами фокусы шлифовались и совершенствовались в течении нескольких веков, прежде чем попасть на рынки и в амфитеатры Эллады.

Древнеримские сатурналии отшлифовали иллюзионное искусство и передали его ярмаркам ранней Европы.

В XVI–XVIII столетиях искусство фокуса было доведено до совершенства Георгом Сабелиусом, мэтром Гонэном, Жаном Руайе, Йозефом Фрелихом, Иоанном Боско, Каттерфельдо, Исааком Фауксом, Джинджеллом, Пелладино и еще как минимум тремя десятками классиков циркового иллюзиона.[50]

В раннем средневековье технология фокуса остается известной только тем, кто сам работает на аренах, но уже в 1533 году Генрих Корнелий Агриппа издает в Кельне свой труд «Об оккультной философии», где трюкам посвящена целая глава.

В 1771 году Иоганн Христиан Виглеб издает книгу «О натуральной магии». В 1790 появляется труд Г. Галле «Открытые тайны древних магов и чародеев или волшебные силы природы, в пользу и увеселение употребленные».

Даже самого беглого знакомства с историей циркового иллюзиона достаточно, чтобы убедиться в том, что все без исключения религиозные культы, включая спиритуализм, а также целители и экстрасенсы не изобрели ни единого собственного фокуса, а только заимствовали репертуарные номера, известные еще со времен Кратифена и Деофита.

Возможно, этот небольшой набор умных и эффектных обманок и есть тот самый «след бога».

Если это так, то смущает тот факт, что «мировой разум», «создатель и повелитель планет и плазм» век за веком пользуется одним и тем же сомнительным наборчиком чудес, подсмотренном на ярмарках и в цирках.

Вероятно, нам следует признать поражение: мы честно искали бога, а нашли унылый микст из нотаций и фокусов.

Знание тайн цирка сегодня обрушивает спиритуализм и экстрасенсорику, не оставляя для нас надежды найти в них «сверхъественный фактор».

Но!

Если бы иллюзионисты «евангельского века» имели бы профсоюз, средства массовой информации и тот азарт, который воодушевлял Боначека или Гудини, у нас, вероятно, было бы на одну мировую религию меньше.

Ее паранормальная сторона была бы опознана, как набор репертуарных трюков, безжалостно разоблачена и осмеяна. А без нее притчи и нотации Христа остались бы простым фольклором, который никогда бы не вскружил головы даже рабам и погонщикам ослов.

Христианство не исключение. Такую же участь имела бы и любая другая форма магии, остающаяся в своей премордиальной форме или оформленная в религию.

Мы видим забавную инверсию.

Цирковой трюк в сочетании с хохотом, светом, гримом и кривляньями остается тем, что он есть, т. е. обычным трюком. Он же в сочетании с мраком, пафосом и темой смерти становится доказательством наличия тайных духовных сил мира.

Причина такой инверсии понятна.

Для мозга с его очень ограниченными возможностями и соответственно «урезанной» рецепторикой, среда и не может предложить большого разнообразия возбудителей.

А функция центральной нервной системы — это их постоянный поиск, что, вероятно и вынуждает бедную ЦНС homo «бродить по кругу», используя одни и те же явления в качестве совершенно разных по смыслу раздражителей.

Прекрасным поясняющим примером таких инверсий является двойное использование бромидроза.

Бромидроз, как известно, это зловоние пота, вызванное его естественным бактериальным разложением. Это сложный, многосоставный аромат, фундаментом которого является изовалериановая кислота и продукты нитрификации (окисления аммиака).

Бромидроз может вызвать рвотный рефлекс, когда исходит от разлагающегося пота ног, а может быть объектом восхищения, если его источают дорогие сорта сыра.

Отметим, что и в том и в другом случае это будет один и тот же запах. Его химическое происхождение и физиологическое восприятие никак не будут отличаться.

С учетом того, что молоко (основное сырье для изготовления сыра) это сложная модификация пота, сохранившее с ним (некоторое) биохимическое родство, оно и разлагаемо (почти) так же, как пот, теми же группами бактерий, в частности Nitrosomonas.

Но!

Источаемый грязными запревшими носками, портянками, подошвами и пальцами ног, он вызывает отторжение и включает защитные реакции, а преподнесенный на хрустале или фарфоре, в виде «лимбургера» или «комамбера» провоцирует восторг и желание неспешно определять гамму ароматических интонаций.

Вглядевшись, мы обнаружим, что наши примеры с фокусами или бромидрозом не уникальны.

Вся культура homo переполнена инверсиями.

Трудно сказать, где именно их концентрация сильнее.

Она и в двойном восприятии половых органов, в «щекочущих» языковых казусах, в похоронных и правовых ритуалах.

Дама, совершающая орогенитальный контакт, без всяких колебаний глотает мужскую сперму. Если та же жидкость будет подана ей в бокале к говяжьим ребрышкам, то мы, несомненно, сможем наблюдать всю мощь рвотного рефлекса.

Рыцари-крестоносцы Готфрида Бульонского имели обыкновение натираться калом Папы. Они же сетовали на вонь от испражнений солдат и оруженосцев.

Это дает основания задуматься о зыбкости баланса безусловных и условных рефлексов и опять выводит нас к знаменитому эксперименту Ерофеевой.

Но сейчас нас интересует совершенно другое.

К сожалению, как мы видим, в религиях невозможно найти «следы бога» или хотя бы те «отпечатки его пальцев», которые позволили бы нам судить о наличии сверхъестественного фактора, способного влиять на процессы мышления.

Невозможность принимать всерьез паранормальную сторону культов, освобождает нас от доверия и к их декларациям.

Вероятно, магия и все ее дериваты — это все же слишком грубая рукотворная материя. По причине вульгарности ее происхождения в ней и не может содержаться того, что мы ищем.

Но это не значит, что наш поиск «бога» можно считать законченным.

Как известно, у магии есть родная сестра. Метафизика.

Она никогда не опускалась до фокусов и сбора медяков со старушек. Она не бралась учить или объяснять, полагая, что тайны, заложенные в основании мира, не измеряемы знанием и не изменяемы молитвой.

Она с одинаковой брезгливостью морщила носик, созерцая и религиозные фокусы, и дымящиеся реторты.

Она не жгла людей и не вскрывала тайком трупы в подвалах.

В самом ее имени, которое переводится как «то, что после физики» весьма уютно разместилась претензия на знание конечного смысла.

Это наименование досталось ей совершенно случайным образом, но очень хорошо охарактеризовало претензию метафизики быть вне всего, после всего, до всего и в основе всего.

В метафизику, как правило, влюблялись все разочаровавшиеся в ее доступной сестричке.

Для интеллектуалов, начиная еще со времен Симплиция, именно в метафизике, а не в религии находилось объяснение волшебства любви, музыки, доблести, рифм, затмений и великих открытий.

За любым жизненным событием стояла именно она, как некое сверхчувственное, неосязаемое начало мира, которое-то и является подлинной причиной «чуда» мышления, искусства, веры и красоты природы.

Ее доводы были тем сильнее и убедительнее, что вообще никогда и никак не формулировались. Они оставались невидимы и бесплотны.

В отличии от магии, которая обросла уязвимой фразеологией и забавной атрибутикой, «надмирная тайна начала бытия» никогда не облекалась ни в какие конкретные слова и образы. Благодаря этому она долго оставалась неуязвимой для злословия.

Ее призрачность, конечно, очаровательна, но нам надо хоть как-то «пощупать» предмет нашего обсуждения. Иными словами, нужны хоть какие-то осязаемые характеристики этой тайны.

Их, конечно, можно поискать у Аристотеля, но у нас нет задачи просто посмешить публику.

Иные античные авторы тоже не предлагают ничего вразумительного.

Европейские адепты метафизики: Гегель — Хайдеггер — Гуссерль, ловя ее вечно ускользающую сущность, громоздили друг на друга миллионы слов, весьма причудливо меняли их порядок, но так и не смогли вывести ни одной характеристики данного явления.

В поиске формулировок её смыслов нам остается обратиться к первобытному мышлению (как к возможному автору).

Классическая антропология предлагает множество его вариантов, но нам нужен абсолютно примитивный, говоря языком Леви-Брюля «домагический» и «до логический» образец мышления.

Задача кажется невыполнимой, но это не так.

Конечно, кристальная, не замутненная магизмом чистота представлений — это огромная редкость. Её бесполезно искать в европейской или азиатской мифологии.

По счастью у нас есть «родина всего и всех» — Тропическая Африка. Именно там, в 50-е годы XX века Богумилом Оля у племен кру и сенуфо были обнаружены древнейшие представления человека о сверхъестественных началах мира.

Эта находка для антропологии сравнима по своей важности с обнаружением эдиакарской фауны[51] для биологии.

Тем не менее, она осталась (как и многое другое) почти незамеченной и уж точно не оцененной. Но, благодаря ей, мы можем понять, как могло бы выглядеть понимание паранормального, если бы оно не стало объектом жреческого бизнеса.

По представлениям кру существует «не имеющая образа и облика потенция, именуемая Нионсва или Ниесва». Она полностью абстрактна и недосягаема. Контакт с ней невозможен. Но именно она является началом и концом мира.[52]

Племя Сенуфо придерживается схожих представлений, но у них та абстрактная форма, которая заполняет космос, землю и человека зовется Кулотиоло. Она тоже всесильна, глуха к мольбам и безразлична к происходящему на земле, сенуфо вспоминают ее, по выражению Б. Оля, «молчаливо или намеками».

Европейская метафизика до шестидесятых годов ХХ века понятия не имела об африканском рецепте «молчания и намеков», но в общем и целом ему следовала (не считая бессвязиц Гегеля — Гуссерля — Шелера).

Мы видим не просто забавное совпадение.

«Надмирная тайна» метафизики действительно может существовать только в режиме необъясненности и несформулированности. Ее очарование — в ее полной неопределенности, а ее язык — молчание.

Сенуфо понимали это значительно лучше, чем Гегель. Поэтому их Кулотиоло значительно «метафизичнее», чем «мировой дух» Гегеля.

Гегельянство, конечно, сделало свое дело, но в основном Европа сплела паутины «невыразимого сверхъестественного начала» задолго до тиражирования мучительного многословия Георга Фридриха Вильгельма Гегеля.

Основным сырьем для неё послужили мириады поэтических пустяков, а также мимолетные нюансы и образы гуманитарной культуры.

Как ласточкино гнездо слюной, эти пустячки склеивались видовым самолюбованием в одно целое. (Как мы помним, hото страстно желал быть «уникальным созданием», не имеющим ничего общего с другими животными.)

Очень хаотично и неряшливо, но у европейцев все же складывался образ некой всемирной тайны, главенствующей над всем, в том числе и над науками.

Но подрастал маленький Давид точного знания.

Со времен Галилея и Везалиуса он начал покручивать свою пращу, выразительно глядя метафизике прямо в ее сияющие неземным светом глаза.

Примерно с XVI столетия начался вечный бой между ней и наукой. Сейчас трудно сказать, кто именно влепил метафизике в лоб первый, по-настоящему болезненный камень.

Это мог быть Бруно, Левенгук, Сваммердам или Бюффон. Сейчас это трудно установить.

Тогда метафизика отделалась шишкой и недолгим обмороком, но она даже не представляла себе, что ждет ее в ближайшем будущем.

Мы не вполне точно знаем, как обстояли дела в тиши кабинетов, но первое публичное изнасилование этой особы совершил Жюльен Оффре де Ламетри. Впрочем, поскольку к нему быстро присоседился Гольбах, то изнасилование можно характеризовать, как групповое.

Уставших энциклопедистов сменили Лаплас и Ламарк.

Сделав свое дело, они галантно уступили место толпе физиологов.

Те не были склонны к куртуазности и шалостям.

Они не трясли кружевами манжет и не утруждали себя пустыми комплиментами, как их предшественники. Близко познакомившись с Клодом Бернаром, Иваном Сеченовым, а также Бюхнером, Фогтом, Малешотом, Функом, Вундтом, и пр., метафизика познала настоящий кошмар.

Вообще, над ней успешно надругались очень многие.

Метафизика рыдала поэмами и симфониями, огрызалась полотнами Гро и томиками Канта.

Но восемнадцатый и последующие полтора века были для нее временем сплошного ужаса и позора.

Помимо серии публичных групповых изнасилований ей пришлось пережить и другие экзекуции.

Ее до крови искололи перьями Гексли и Тейлор, а Дарвин побил тросточкой.

Слюна Павловских собачек прожгла огромные дыры в ее мерцающих ризах, а Эйнштейн прямо ей на лбу нацарапал Е=mc².

Иными словами, постепенно, но верно, усилиями физиков, химиков, физиологов, археологов и геологов метафизику удалось выдавить практически из всего интеллектуального пространства. Процесс был нелегким, но к началу XX века значительная часть явлений и событий уже получила простое и легко проверяемое объяснение.

В лабораториях одна за другой разгадывались загадки природы, а вместе с каждой разгадкой погибала и частичка «всемирной тайны».

Издыхающая метафизика, спасаясь от кислот и ланцетов, заползла в первоначальные пласты времени, в эпоху образования планеты и зарождения на ней жизни.

Там она и окопалась, мстительно шипя о том, что секрет возникновения живого недоступен познанию, что никогда и никакой определенности в вопросе происхождения жизни нет, не было и быть не может.

В этом горлумовском шипении хорошо слышится знакомый мотив о наличии неких «нефизических свойств» нашего мира.

К. Саган писал:

Возможно, в этом есть какой-то смысл. Так или иначе, но проверить данную версию мы обязаны, чтобы окончательно решить для себя вопрос о некоторых спорных свойствах ЦНС.

До XVII столетия теория самозарождения жизни из гниющей органики (autogeneratio или же Generatio spontanea) казалась настолько очевидной, что не требовала никаких доказательств. Под автогенерацией успели «подписаться» практически все основные творцы человеческого интеллекта, от Аристотеля до Декарта.

Формально, автором данной идеи считается Стагирит, хотя анализ трудов, в котором размещены выкладки по данной теме («О происхождении животных», «Учение о растениях») показывает, что Аристотель лишь сконцентрировал в своих трактатах основные научные воззрения того времени.

Хотя в разработке и трактовках Generatio spontanea хронологически неоспоримо первенство египетских и шумерских жрецов, а так же Фалеса, Анаксимандра, Анаксимена, Гераклита Эфесского, Демокрита, и Эпикура, тем не менее, существует традиция считать основным ее автором именно Аристотеля.

Подчинимся (в данном случае) традиции, так как изначальное авторство все равно не определимо, да и не принципиально.

Отметим, что автогенерация, именно как авторская идея Стагирита интерпретировалась и кочевала по всем поздним античным трудам, от Цицерона до Лукреция и Плотина.

В раннехристианскую эпоху аристотелевское «самозарождение червей, лягушек и угрей в разлагающемся мясе, навозе и тине» было узаконено «отцами церкви» — Василием Кесарийским, Августиным Гиппонским, Исидором Севильским.

Позже апологетами автогенерации стали Фома Аквинский и Альберт фон Больштедт, а Аристотель был возведен в ранг praecursor Christi in rebus naturalibus[54].

Очень подозрительна покорность, с которой церковь приняла откровенно языческую идею.

Впрочем, история «святоотеческого» принятия идеи самозарождения совсем не так проста, как это видится сегодня.

Внимательно рассмотрим дословные цитаты.

В частности, Исидор Севильский был автором следующего пассажа:

А Августин Гиппонский:

Фома Аквинский в своей «Сумме теологии» (Summa theologiae) убеждал в том, что:

Легко заметить, что эти реплики не вполне согласовываются с библейской картиной миротворения, где автором и изготовителем всех форм жизни является исключительно сам бог.

Конечно, в библейских книгах есть фрагментики (в 20 ст. I гл. и в 19 ст. гл. II книги Бытия и в 8–9 ст. 14 гл. Книги Судей), которые при очень большом желании можно истолковать как свидетельство образования пчел из львиного трупа, а птиц, полевых животных и рыб из «земли и воды», но адресация отцов церкви к столь неоднозначным стихам — это не более, чем поиск «теологической лазейки». По существу — это опасное балансирование на грани ереси, конфликт с магистральным смыслом библейского предания. Подобные вольности (учитывая агрессивность епископата, вселенских и поместных соборов, а та же верующих толп) могли дорого обойтись и Василию и Августину и Исидору и Фоме, учитывая что титул «отцов церкви» и сакральность своих имен они получали посмертно.

Возникает вопрос — для чего создатели христианской идеологии шли на этот риск?

Тут возможны две версии ответа.

Versio I.

Во времена бл. Августина (IV–V в.), Василия Кесарийского (V в.) и Исидора Севильского (VI–VII) еще была жива греко-римская наука, предлагающая свое видение мира.

Оно существенно отличалось от местечковых представлений древних евреев, зафиксированных в Библии.

Меж силой античного знания и библейскими догмами возникла конкуренция. Честно выиграть в этой борьбе церковь не могла, а правом тотально уничтожать ученых вместе с их трудами еще не располагала. (Регулярные сожжения инакомыслящих тогда были только мечтой.)

Конечно, и во времена раннего христианства церковь пробовала свои силы в полемике с наукой.

Уже и тогда аргументы астрономов и математиков проигрывали в убедительности главному доводу христиан т. е. — «igni ferroque».

Мы видим это на примере (весьма вероятной) физической ликвидации Цельса и Порфирия, (несомненном) уничтожении Гипатии, и истреблении множества античных книг. (Последнее является безусловным фактом.)

Образчиком торжества благочестия над знанием служит успешное сожжение епископом Фефилом в 391 году Александрийской библиотеки; закапывание книг по указанию набожного императора Валента; уничтожение «всех книг дохристианского периода, как оскорбительных для христиан», совершенное в 590 году по распоряжению Папы Григория Первого.

Конечно, это были впечатляющие, но все же локальные успехи. Признаем очевидное: в V–VII веках фундаментальная классика науки была еще не по зубам церкви.

Почему?

Во-первых, по причине огромного количества «списков» Аристотеля, Эпикура et cetera, истребить которые у христиан не было физической возможности.

Во-вторых, ввиду отсутствия какой-либо собственной внятной концепции происхождения жизни.

Ни у Августина, ни у Исидора, ни у Василия не было представлений о том, насколько тотальной будет власть церкви, начиная уже с IX века.

Если бы они предвидели будущие возможности своей организации, то, вероятно, и не стали бы хитрить и искать «лазейки» в библейских текстах.

Но Исидор, Августин и Василий, по всей вероятности, предполагали, что конкуренция с наукой может быть долгой и драматичной.

Ориентируясь на современную для них реальность, первые церковные идеологи приняли понятные меры предосторожности, заключив с наукой формальный мир и отчасти перед ней склонившись.

Если признать справедливость наших суждений, то все становится на свои места и загадочный еретизм отцов церкви получает исчерпывающее объяснение.

Итак.

Чтобы придать респектабельность и конкурентоспособность своему детищу, первым творцам теологии пришлось «натянуть» племенные и крайне провинциальные тексты Библии на хоть какой-то научный каркас. Использовать в таком качестве они могли только античные знания и посему… присели в глубоком реверансе перед Стагиритом и его теорией самозарождения, поставив Аристотеля выше бога и Моисея. В этом была маленькая, но очень конструктивная хитрость, отчасти снявшая с христианства обвинения в дикости и провинциализме.

Versio II.

Вторая версия прозвучит несколько фантастично, но мы не имеем никакого права её исключать.

Вполне возможно, что открытое пренебрежение библейскими смыслами было вызвано не конъюнктурой и не стратегическими соображениями, а очень ироничной оценкой мироздания «по Моисею».

Да, имена Исидора Севильского, Василия Кесарийского, бл. Августина и Фомы Аквината сейчас стали синонимами ограниченности и фанатизма.

Но!

Не забываем о том, что время — это кривая и мутная линза. Никто не может состязаться с ним в способности исказить любой факт и образ.

Быть может, на самом деле эти люди были смельчаками, уже тогда вставшими на сторону знания, подлинными гностиками, что ткали узористое полотно высокой теологии для себя и единиц себе подобных, оставляя церковным массам библейский примитивизм.

Отметим, что отцами церкви не обсуждалась автогенерация более сложных существ. Опасность подобных размышлений была слишком велика и очевидна. Библия категорично оставляла «авторское право» на творение большей части животного мира и человека исключительно за богом. Здесь лазеек для идеологов христианства, вынужденных несколько «отрихтовать» Св. Писание под Аристотеля (и отчасти Платона и Эпикура) не оставалось. Впрочем, в этом не было и особой потребности. Всеобъясняющего принципа автогенерации жизни в органических субстанциях было достаточно, чтобы выстроить удовлетворительную картину сотворения мира. Ее можно было использовать в изысканиях, естественно не переходя те незримые черты, что были обозначены в сочинениях отцов церкви, но держа ее в уме, как некий универсальный ключик ко всем загадкам изначального жизнеобразования.

Отметим, что поиск эмпирических доказательств самозарождения организмов всегда казался излишним.

Бэконы, Галилей, Коперник, Гук, Картезиус и др. приняли данную идею без возражений и оперировали ею, как некой «вечной истиной». Разумеется, почти не переходя границ, обозначенных «отцами церкви».

Френсис Бэкон (1561–1626), в частности, в качестве примера описывал самозарождение чертополоха в земле, а Роберт Гук (1635–1703) настаивал на таком же происхождении всех видов грибов и плесени.

В XVI веке Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм (Парацельс) резко нарушил «правила игры», распространив принцип Generatio spontanea с низших форм жизни на самого человека. Он писал:

Сегодня этот пассаж Парацельса кажется образчиком босховского фантастизма, порождением гомункулярных грез и откровенным мракобесием.

Но это сегодня.

В год же своего написания парацельсово откровение было эталоном научности и свободомыслия. Декларируя возможность лабораторного выведения «маленького прозрачного человечка», Гогенхайм не просто нарушил границу допустимого для науки, но и пошел в «лобовую атаку» на бога.

Гомункулизм (как бы он не был сегодня смешон) отбирал у божества прерогативу творения не только низших, но и высших форм жизни, тем самым вообще ставя под сомнение роль сверхъестественной силы в мироздании.

Парацельс поплатился за свою вольность всего лишь изгнанием. У мягкости этого наказания есть, разумеется, своя любопытная история, но она имеет мало отношения к обсуждаемому нами вопросу.

Впрочем, выходка знаменитого врача и алхимика никак не повредила концепции самозарождения. Она продолжала жить, владеть умами и служить основой научного мировоззрения того времени.

К VII веку авторитет идеи был столь велик, что опыты доктора Жана Батиста Ван-Гельмонта (1580–1644), которые тот проделал с пропотелым бельем и пшеницей, были восприняты уважительно, но несколько недоуменно.

Repeto, самозарождение представлялось настолько бесспорным научным фактом, что эмпирическая проверка его истинности выглядела чудачеством.

В чем заключались опыты Ван Гельмонта, имевшего превосходную научную репутацию медика, химика да еще и специалиста по питанию растений?

Напомним, что почтеннейший доктор набил глиняные горшки своими грязными, сильно пропотевшими рубашками, пересыпанными зерновой пшеницей и через пару недель получил в этой субстанции «самозародившихся» мышей обоих полов.

Процитируем самого доктора: «Ибо если вы набьете открытый кувшин нижним бельем, загрязненным потом, добавив туда некоторое количество пшеницы, то приблизительно через двадцать один день вы почувствуете изменение запаха, поскольку закваска, находившаяся в белье, проникает сквозь пшеничную шелуху и превращает пшеницу в мышь.» Van Helmont J. B. Ortus medicinae (1667)

Успех эксперимента был несомненным. Представления и науки и теологии о происхождении живых организмов подтвердилось писком восемнадцати веселых мышат.

Если бы не этот маленький триумф голландского педанта, то возможно, старая теория Аристотеля беззаботно прожила бы еще лет пятьдесят.

Но!

Именно с мышек доктора Ван Гельмонта и началось обрушение «вечной истины самозарождения».

В соответствии с законами развития науки, успех Гельмонта спровоцировал доктора Франческо Реди (1626–1697) на ответный эксперимент с гнилым мясом и мухами.

Следует помнить, что Реди был последователем и учеником Гарвея, который к «вечной истине» относился весьма скептически.

Реди поместил тухлое змеиное мясо в открытый сосуд и очень скоро обнаружил там множество самозародившихся червячков, которые со временем преобразовались в мух.

На этом можно было бы успокоиться и снять шляпу перед мышатами, Аристотелем и Исидором Севильским, но Реди (как мы уже отметили) был крайне педантичным доктором и решил проверить собственный эксперимент на «чистоту».

На этот раз он взял два сосуда и поместив туда куски мяса одинаковые по степени протухлости, один из сосудов затянул муслином, тем самым закрыв туда доступ любым инсектусам[57].

Естественно, в закрытом сосуде «червячки» не самозародились.

У Реди возникли подозрения, что «вечная истина» не является бесспорным научным фактом. Он многократно повторял эксперименты, публиковал их результаты, заслужил славу ниспровергателя основ и, разумеется, был атакован защитниками автогенерации.

Вскоре забавный спор двух педантов разросся до масштабов общеевропейской научной дискуссии, в которую втянулись такие авторитеты, как Марчелло Мальпиги (1628–1694), Антонис Ван Левенгук (1632–1723), Ян Сваммердам (1637–1680), Пьер Гассенди (1592–1655).

Левенгук раскритиковал Реди, снисходительно поясняя с высоты своего величия «микроскописта № 1», что формат зарождающихся в закрытом сосуде организмов был слишком мал, чтобы быть обнаруженным без волшебных стекол.

Впрочем, позиция Левенгука не отличалась отчетливостью и однозначностью. Скорее всего, она естественным образом менялась под влиянием наблюдений и размышлений. В своем письме Лондонскому Королевскому обществу он писал:

Как видим, здесь Левенгук скорее поддерживает Реди, чем его оппонентов. Иными словами, основной шум наделал сам факт участия великого микроскописта в дискуссии, а не его меняющаяся позиция.

Аббат Гассенди, бывший на тот момент одним из властителей дум, пылко продекларировал стагиритовские постулаты о самопроизвольном зарождении жизни в моче, навозе, трупах, поте, а затем (будучи все-таки философом) еще и обогатил идею размышлениями о тонкостях механики автогенерации.

В «De terrenis viventibus seu de animabilus» Гассенди подробно прописал процесс самозарождения, добавив, что душу эти новообразованные организмы получают из остатков души, сохранившейся в том трупе, который их и порождает.

Скептичный Сваммердам, тончайший исследователь анатомии и физиологии инсектусов, публично опроверг Гассенди и Ван-Гельмонта, назвав саму идею автогенерации «вздорной и не достойной даже осмеяния». (Сваммердам, впрочем, никак экспериментально не подтверждал свою убежденность, а основывался лишь на опыте морфологиста и понимании сложности зародышевого процесса.)

К концу XVII столетия диспут стал жестче и масштабнее.

Ситуацию усердно подогревал Реди, исчерпавший доводы, но сохранивший до старости дар к утонченным издевательствам над «самозарожденцами».

Дж. Нидхем (1713–1781), прелат и естествоиспытатель, высмеял почивших к тому времени Сваммердама и Реди, а затем серией экспериментов усилил доводы Гассенди и других сторонников автогенерации. Этим он заслужил благосклонную оценку самого Ж. Л. Л. Бюффона (1707–1788), который тоже выступал на стороне Generatio spontanea.

Бюффон, впрочем, не утруждал себя никакими доводами, полагая, что величие его персоны автоматически переводит любые его убеждения в разряд неоспоримых истин.

В ответ Лазарро Спалланцани (1729–1799) дерзко, красиво и безупречно доказательно «перемолол» все доводы сторонников Нидхема, Гассенди и Ван-Гельмонта, разъяснив природу их ошибок при экспериментировании. Громя теорию автогенерации, Спалланцани мимоходом, но весьма иронично задел и великого Жоржа Луи Леклерка, вызвав у директора Королевского Ботанического Сада приступ понятной ярости.

Нидхем, разумеется, «научно вспылил», т. е. объявил Спалланцани «неучем» и «шарлатаном», а затем ответил целой серией экспериментов, подтверждающих свою правоту.

Джон Грант в своем авторитетном науковедческом труде[58] выказал уверенность, в том, что

Нидхем, — вообще сильная и недооцененная фигура. В научном мире того времени он имел прозвище L'Anguillard[59], полученное им за страстность при отображении жизни простейших в своем труде «О новых микроскопических открытиях» (1745). О боевом характере Нидхема свидетельствует его долгая полемическая война с Вольтером. В историю науки Нидхем вошел благодаря своей обращенной к Вольтеру фразе:

Постепенно тема раскалялась все сильнее, и к началу XIX века в дискуссию оказались вовлечены Ж. Б. Ламарк, Вольтер, Ф. Дюжарден, Ф. Пуше, Ж. Л. Гей-Люссак, Ж. Дюма, Дж. Тиндаль, Г. Бестиан и еще множество зоологов, химиков, физиков и биологов поменьше «калибром».

«Самозарожденцы» стояли насмерть, но Теодор Шванн (1810–1882), а за ним и Луи Пастер (1822–1895) все же поставили в точку в этом споре, окончательно доказав невозможность самовозникновения живых организмов в органических субстратах.

Пастер написал:

Удар, как выяснилось позже, смертельным не был, но феноменальная по своему педантизму серия пастеровских опытов все же обеспечила противникам Generatio spontanea решительную победу.

Но, как только победа над «вечной истиной» была одержана, возник страшный для естествознания вопрос: а как же зародилась жизнь?

Страшен он был тем, что содержал намек на неизбежность некой сверхъестественной силы, когда-то явно вмешавшейся в процесс мироздания.

Отметим проницательность теологов, с середины XIX столетия внимательно следивших за схваткой меж «вечной истиной» и научным естествознанием.

Их явно забавлял азарт, с которым натуралисты крушили идею самозарождения.

Еще до расстановки Пастером «финальных точек», мистики начали злорадствовать, предсказывая, что в результате всей экспериментальной работы наука сама себя выведет к признанию того, что сотворение жизни было под силу лишь надприродному существу.

Примерно это и произошло к последней трети XIX века.

Для ученых вольнодумцев положивших столько труда на разгром религиозных идей победа над принципом самозарождения имела весьма горький вкус.

Жаловаться было не на кого — наука сама себе выкопала эту могилу.

После крушения Generatio spontanea стало понятно, что в течении многих веков именно эта теория и была «научной», адресованной к законам природы, а не к мистике.

После ее «кончины» возникло ощущение, что не существует ни единой «зацепки», ни единой ниточки, которая могла бы повести к рациональному и проверяемому объяснению феномена появления жизни на древней земле.

Доказанная Пастером возможность происхождения «живого лишь от живого» неотвратимо означала только одно: первым звеном всей жизненной цепочки был мощный, высокоорганизованный, и наделенный способностью к бесконечным сознательным трансмутациям начальный организм.

Чтобы дать возможность развиться всему многообразию органической жизни, он должен был раздробить себя на десятки тысяч совершенно разных начал, дать жизнь всем видам и «собраться» обратно, чтобы курировать и направлять развитие.

Тут-то по-настоящему и запахло богом. Причем таким, какого не способно было породить никакое религиозное воображение.

Никогда еще за всю историю человечества реальность божества не была такой яркой и убедительной.

Особенно важно было то, что явленный из пробирок, дефлегматоров и испарителей бог Пастера не имел ничего общего с фантазиями культов. Скроенный по лекалам самой высокой метафизики, он был очень «научен» и стерильно чист от жреческих спекуляций.

В трудах по истории науки этот момент деликатно характеризуется, как «кризис естествознания». Но это было больше, чем «кризис». Это был крах.

О науку публично вытирали ноги толпы «субъективных идеалистов», гегельянцев, астрологов, метафизиков, спиритов, виталистов и просто религиозных фанатиков.

Бессчетные Достоевские — Авенариусы — В. Соловьевы — Вейсманы — де Фризы — Коржинские мстили естествознанию за годы унижения религиозной веры и разбитые мифы.

Ситуация была крайне неприятная. Она усугублялась еще и тем, что практически все открытия науки теперь были обращены против нее самой.

Поясним.

Точный возраст планеты, конечно, был еще не известен.

Но!

В XVII веке ученик Ньютона Эдмунд Галлей определил его в 10 000 лет. Чуть позже Жорж Луи Леклерк де Бюффон обозначил его 74 тысячами 832 годами с того самого момента, когда оторвавшийся от Солнца протуберанец образовал планетное тело Земли.

Лорд Кельвин в 1862 году обозначил древность нашей планеты сорока миллионами лет.

Сэр Артур Холмс в 1911 году назвал цифру 1,64 миллиарда лет.

Ceretum, вскоре стало ясно, что Земля является еще более архаичным образованием, чем это представлялось Кельвину и даже Холмсу. (Открытия свойств изотопов свинца, сделанные в 1913 году Ф. Содди, позволили внести еще чуть-чуть ясности в ее возраст.)

Предъявление все более и более возрастающих цифр провоцировало забавную панику естественников. (Они тогда еще не понимали, что именно огромность временного пространства, простершегося от момента образования планетарного тела до палеозоя и станет основной подсказкой для разгадки тайны жизнезарождения.)

К началу XX века, сегодняшняя (относительно точная) цифра земного возраста (4,75 млрд лет) разумеется, еще не прозвучала.

Но уже обозначилась картина катархейского (гадейского) эона и раннего архея.

Без сомнения, — это был строго минеральный, безкислородный, высокотемпературный мир, полностью беззащитный перед обжигавшим его коротковолновым солнечным излучением.

Как казалось, на ранней земле не было места ни для каких форм жизни.

Последний «гвоздь в крышку гроба» естественнической идеи забила геология того времени.

Отметим, что она всегда была мощным и верным союзником научного свободомыслия. Посему именно ее свидетельство было воспринято наиболее драматично.

Геология честно исполнила свой долг, стратифицировав[61] слои земной коры и заключив, что

Академический свод[63] фиксирует пораженческие настроения натуралистов того времени:

Эдиакарские (позднеархейские) организмы обнаружены еще не были, но даже их открытие могло бы лишь немного (на 100 млн лет) передвинуть вглубь времени ту демаркационную линию, что в сознании ученых XIX века разделяла «мертвую» и «живую» эпохи истории Земли.

Ситуацию, возможно, могло бы отчасти поменять знание о подлинном возрасте биологической жизни, о том, что первые экзоглифы, т. е. биогенные отложения, молекулярные ископаемые и археи содержатся в пластах осадочных пород, сформировавшихся в сидейрийский период протерозоя, т. е. 2,5 миллиарда лет назад, а первые цианобактерии — в породах палеоархейской эры, образовавшихся 3,5 миллиарда лет назад.

Впрочем, для того, чтобы в зеленокаменных пластах Барбертона (юж. Африка) и Стрелли-Пул (западная Австралия) обнаружить следы цианобактерий, требовалось прежде всего точное знание того, что их надо там искать.

А это знание могло основываться только на мощной и доказуемой теории, объясняющей неизбежность плавного и естественного перехода материи из минерально-химического в органическое состояние.

Требовалось понимание того, что жизнь есть непрерывный химический процесс, а разделение его на «мертвый» и «живой» периоды — это не более чем недоразумение, навязанное науке и сослепу ею проглоченное.

Такой теории в начале века, разумеется, еще не существовало.

Но!

Тот, кому предстояло начать ее формулировать, уже примерял фуражку гимназиста. Впрочем, в 1900 году будущему академику Опарину было лишь шесть лет и его больше занимало уженье карасей, чем кризис мирового естествознания.

Второму творцу теории абиогенеза, Джону Бёрдону Сандерсону Холдейну, на тот момент исполнилось восемь. Величие оксфордских стен, в которых он родился и вырос, конечно, уже повлияло на него.

Он ассистировал своему знаменитому отцу физиологу Джону Скотту Холдейну, очень увлеченно мыл пробирки и даже рассматривал альвеолы in vitro, но до теории абиогенеза руки его еще «не дошли».

Будующий Нобелевский лауреат Гарольд Клейтон Юри, которому предстояло экспериментально доказать верность части теории в 1900 году отметил семилетие, уже имея репутацию двоечника и хулигана. Почти все его время было занято выслушиванием нотаций и изобретением способов спасения от очередной порки.

Систематизатор абиогенетической теории, победоносный академик Джон Десмонд Бернал был только-только зачат, и соответственно, ужасно занят прохождением этапов эмбриогенеза.

Рубеж столетий, по всей видимости, он встретил еще без глазок, при хвостике и жаберных щелях. Его жизненное и научное пространство было строго ограничено стенками матки, так что и он никак не мог повлиять на драматические события в ученом мире.

А вот профессор Мартин Герард Руттен, которому предстояло дать теории фундаментальные геологические доказательства, в 1900 году даже и зачат еще не был.

Впрочем, как минимум полтора десятка лет должно было пройти и до рождения Ф. Крика, Дж. Уотсона, А. Корнберга, М. Эйгена, М. Уилкинса, М. Кальвина, М. Перуца, де Дюва — тех нобелевских лауреатов, чьи работы позволят окончательно отбросить старые определения «жизни».

Именно благодаря им стало возможно принципиально расширить это понятие, и признать, что любое межатомное взаимодействие уже является «жизнью», вне зависимости от того, что является его результатом — простые химические реакции или сложные организмы.

Alias, по тем или иным причинам вся эта великолепная компания никак не могла принять участия в сражениях меж знанием и метафизикой.

Тем временем, преимущество оставалось за мистиками.

Они превосходили естественников численностью и сплоченностью. На их стороне было общественное невежество, церковь, философия, психология, литература, искусство и… большая часть наук.

В частности — физика, биология и геология (по их состоянию на тот момент).

Разумеется, по мере открытия новых значений возраста планеты библейское представление о создании жизни окончательно рассыпалось в прах.

Но, (как мы помним) у креационистов, теологов и виталистов, оставалась в рукаве их метафизическая вечная карта — некое сверхъестественное вмешательство в историю планеты. Да, оно явно было не таким, как его описывает Библия, но где-то пред самым кембрием, оно, несомненно, осуществилось.

Это «некое вмешательство» был очень удобным аргументом. Оно было не опровергаемым, не проверяемым и недоказуемым. Оно не из чего не следовало и ни к чему не вело. Его невозможно было ни оспорить, ни сформулировать.

Над ним, конечно, можно было посмеиваться, его можно было отрицать, но никакого другого объяснения «молниеносной» смены полной безжизненности архея на кембрийское изобилие, кроме «вмешательства», тогда не было и казалось никогда и не появится.

Бог Пастера великолепно подходил на роль метафизического творца жизни.

Любопытно, что здесь (почти) повторилась традиционная религиозная схема «исполнения пророчества».

Явление именно такого бога, как оказалось, было предсказано. И не кем-нибудь, а самим Декартом.

У самого Картезиуса нет никакой краткой и внятной формулировки своего «пророчества», но вот Паскаль, тщательней прочих изучивший Декарта, сумел ее вывести:

Чуть позже бог, имеющий отдаленное сходство с «декартовско-пастеровским», явился еще раз, вынырнув уже из квантовой теории. Впрочем, и его век был не долог. Едкая интеллектуальная среда 30–60-х годов ХХ века растворила и этого бога.

Что мы имеем в виду?

Напомню.

Образ «кота Шредингера» «вылез» далеко за пределы физики, став модной словесной игрушкой.

Вместе с тем трудно представить себе что-нибудь более неудачное, чем этот «кот». Шредингер очень хотел создать образ взаимоотношений квантовой и «классической» реальностей, но именно это у него и не получилось.

Глубочайшая неверность предложенного Шредингером образа заставляет признаться Хокинга:

И дело не в самом Эрвине Рудольфе Шредингере.

Его значимость и авторитетность вне всяких подозрений. Тем не менее, создать удовлетворительный словесный образ квантовой парадоксальности даже для него оказалось не по силам.

Почему?

Отчасти на этот вопрос отвечает другой творец новой физики, Ричард Фейнман. В своем труде «КЭД — странная теория света и вещества» он признает, что мы обречены «употреблять обычные слова в необычном значении».

Б. Бова пишет:

Квантовик-биохимик А. Сент-Дьерди идет дальше Фейнмана и Бова. Он почти нащупывает суть вопроса, отмечая:

В чем же дело? О каком «целом измерении» говорит Сент-Дьердьи?

Вероятно, у нас есть ответ на этот вопрос.

Дело в том, что попытка описать квантовые явления с помощью слов, терминов и образов подобна лепке из… ртути.

Невозможно маркировать тончайшие явления теми словами, которые годятся для сказок про «Красную шапочку», для поэм или прескрипций.

У нас, возможно, не плохой язык. Он худо-бедно обеспечивает межлюдские коммуникации и всякие милые глупости, вроде литературы. Но на большее он не способен.

Объяснить иной физический мир с его помощью также невозможно, как дать техническую характеристику «Боинга» используя при этом лишь мычание и хрюканье парантропов, или пересказать Илиаду, при помощи всего двух букв алфавита.

Те слова, что относительно пригодны для описания макромира — полностью обессмысливаются в квантовой реальности и перестают вообще что-либо обозначать. Приспосабливая наши архигрубые формулировки к сверхтонким и малопонятным явлениям, мы прочно запираем от себя смысл этих явлений и искажаем их суть.

Да, других слов и образов у нас нет.

Можно, конечно, хвататься за соломинку сложной терминологии, но как показывает опыт, выручить и она не способна.

Надо набраться мужества и признать, что человеческий язык удручающе беден и не развит. Предъявлять претензии нам не к кому — мы впустую потратили три тысячи лет, развлекаясь земными поклонами, поэмами и самовосхвалением.

Именно бедность и неразвитость языка в ближайшем будущем станет главной проблемой науки, которая будет существенно ограничивать ее развитие.

Почему?

Дело в том, что именно язык устанавливает границы понимания. То, что не имеет никакого словесного обозначения — не имеет и места в мышлении.

(Это особенно обидно с учетом того, что квантовые теории, по всей вероятности, действительно способны дать сверхглубокое и сверхточные расшифровки почти всех явлений физического мира, кроме гравитации.)

Конечно, пытаться можно. Но нужно заранее приготовиться к тому, что большая часть смыслов погибнет и результат будет столь же нелеп как «кот Шредингера».

Давайте разберем это утверждение.

Шредингеровская «драма в ящике» подразумевает (в том числе) некий существенный контраст между «смертью» и «жизнью». На нем и выстроена метафора.

Увы, «жизнь» и «смерть» — это очень примитивные понятия, пригодные для поэмы, но ровным счетом ничего не означающие в серьезных текстах.

Дело в том, что с точки зрения биологии, а тем более и химии и физики, дохлая кошка дохлой не является. Вернее, она никак не может считаться неким «безжизненным объектом».

Если мы попытаемся замерить биологическую и химическую активность в «дохлой» кошке, то мы увидим грандиозный парад жизни.

(Некроз, как известно, запускает весьма живописные биологические процессы.)

В покойной кошке происходит образование и размножение миллиардов новых микроорганизмов и бактерий, свершаются метаморфозы ферментов, аминокислот, газов и элементов. Кошка наполняется удивительными трансмутациями вещества клеток. Подобно невидимому сверхмощному фейрверку по ее организму разлетаются захватившие власть: кадаверин, скатол, путресцин и стафилококки. Преобразовывается материя и весело атакуют друг друга новообразованные газы, кислоты и бактериальные колонии.

А на молекулярном и субмолекулярном уровне картина «дохлой кошки» еще любопытнее. Некоторая (ничтожно малая) часть молекул и атомов вовлекается в некротический карнавал изменений, но основная часть остается стабильной и невозмутимой. Такой же, как, (примерно), в кошке мурлычущей или подстерегающей мышь.

Иными словами, мы с очень большой долей вероятности можем констатировать, что при наступлении «дохлости» на квантовом уровне вообще ничего не произошло. Начиная с уровня химических элементов и ниже, факт т. н. «смерти» воспринят с абсолютным безразличием или попросту не «замечен».

Как видим, т. н. «смерть» ломает лишь биологическую индивидуальность конкретной кошки, но все составлявшие ее «микродетали», разумеется, живут, здравствуют и ждут новых трансмутаций.

(Вряд-ли им суждено когда-либо еще сложиться в кошку, быть может им предстоит стать тыквой, сигаретой или лысиной премьер-министра.)

Драма отсутствует. Свершилась всего лишь еще одна метаморфоза живой материи. Таких метаморфоз ежесекундно происходит (по самым скромным подсчетам) квадриллионы.

Дело в том, что биологическая, а тем более химическая и физическая смерть есть абсолютно недостижимое состояние. По крайней мере, у нас нет ни малейшей возможности представить вероятность такого события.

И разумеется, нет никаких шансов его описать.

У нас есть лишь наше штатное «мычание» парантропов, которые с помощью нескольких звуков, жестикуляции и драматического выпучивания глаз пытаются характеризовать работу коллайдера.

Шредингеровская попытка формулировать кванты с помощью этого «мычания» привела к грандиозной неразберихе.

Именно с легкой руки Эрвина Рудольфа в квантовую механику хдынули слова, словечки, образы и словесные трактовки. Помои человеческой речи затопили непостижимость квантового мира, все исказив, смешав и перепутав.

«Мычание» стало оглушительным и многоголосым.

В результате «кот» послужил закваской для шокирующего мифа о том, что квантовый объект «оживает» только в момент наблюдения за ним. Более того, «котовья» фантазия Шредингера позволила развиться целой теории, позволившей трактовать некоторые факты весьма лестным для homo образом. Возникла убежденность, что наблюдение, само по себе оказывает влияние и на состояние и на поведение квантового объекта.

Ставки homo взлетели до небес. Из скромного животного, наделенного некоторой сообразительностью, он вновь превратился в важнейший фактор мироздания, способный влиять на квантовый мир, искажать или нормализовать его одним лишь взглядом и присутствием.

В. К. Гейзенберг пошел еще дальше Шредингера и заявил, что «у квантовых объектов нет истории до наблюдения».

Отпрепарируем эту важную реплику.

Она на 85 % состоит из интеллектуального опьянения, вполне объяснимого остротой, красотой и загадочными смыслами квантовых открытий ХХ века.

Но в 25 % заключена очень серьезная мысль о волшебном влиянии сознания человека. Если бы эта мысль была высказана теологом (что маловероятно), ее можно было бы игнорировать, как типовой мистический вздор.

Но это заявил (причем всерьез) Гейзенберг, что делает игнорацию невозможной.

Вероятно, нам не удалось бы «в лоб» справиться с данным утверждением Вернера Карла Гейзенберга, но, по счастью физика, за последние 50 лет обзавелась несколькими важными пониманиями, которые избавляют нас от необходимости самим вступить в полемику с этой великой тенью. За нас все сделало время и развитие науки.

Напомним.

«Кот» и ряд утверждений Гейзенберга, конечно, стали шоком для современников.

Но быстро наступило отрезвление.

Первым трезвящим фактором стало справедливое недоумение:

Каким же образом, без «руководящего и направляющего» наблюдения homo вселенная возникла, сформировалась и выстроилась? Как же она обходилась без него в течении, как минимум 14 миллиардов лет, когда человека не было и в помине?

Затем возник еще один коварный вопрос:

А почему столь влиятельное существо, как человек, к моменту открытия квантового мира оказалось столь неразвито, что оказалось не способным даже описать процессы, происходящие на субмолекулярном уровне?

Этот скепсис существенно понизил градус восторгов.

Затем постепенно пришло понимание, что понятие «маленькое» и «большое» существует лишь для человека, который по старой неолитической привычке норовит все сопоставить с личной размерностью и возможностями своей незатейливой рецепторики.

Для мироздания же нет ни «маленького», ни «большого». Есть равноправные и равнозначимые физические величины. Роль каждой из них одинаково существенна.

Более того, как мы знаем, существует всевластная симметрия.

Она, конечно, «мерцающая», но все же симметрия, что хорошо заметно на примере сильного ядерного взаимодействия, симметричности молекул, кристаллов, организмов, а так же теории поля.

(Теорию суперсимметрии Бозе-Ферми о симметричной связке бозонов-фермионов мы не принимаем в рассчет, как спорную.)

Но если симметрия существует, то нет никакой логической возможности останавливаться на «мелкости» кванта.

Да, с точки зрения человека, эта частица невелика. Но она, несомненно, состоит из еще более мелких фрагментов. Те, в свою очередь, вновь тоже дробимы и делимы. И так до непредставимой бесконечности.

Поясню.

Ведь, если существует симметрия (пусть и мерцающая), а также такие «сверхкрупные» структуры, как галактики, то им должна быть противопоставлены и «сверхмелкие», по сравнению с которыми бозоны покажутся слонами.

Например:

В 2004 году была обнаружена гигантская пустота, имеющая в поперечнике около миллиарда световых лет. Она, несомненно, является обособленной космической структурой, о чем говорит ее температура (на 30–45 % холоднее остального космоса).

Понятно, до какой степени она, выражаясь нашим языком, непредставимо огромна. А по правилам симметрии ей должна быть противопоставлена и частица, «мелкость» которой для нас также невообразима, как и «крупность» вышеупомянутой «пустоты».

Для ее обозначения нет ни слов, ни понятий. А небольшие возможности языка устанавливают, увы, и весьма узкие границы понимания.

На этом простом примере мы видим, что кванты утратили статус «последней остановки» деления физической материи. Исходя даже из одного этого, возлагать на них ответственность за развитие вселенной, как минимум, некорректно.

Чуть позже возникло понятие «декогерентность». Без претензий на художественность оно попыталось обозначить отношения субатомных частиц, живущих вне нашей привычной логики с логичными и «законопослушными» объектами классической физики.

Этот скромный, несовершенный, но очень корректный термин окончательно похоронил и «кота», и образ homo — «повелителя квантов».

Зафиксировав «схлопывание» этой милой гипотезы, мы возвращаемся в девятнадцатое столетие на поле первой грандиозной баталии меж естествознанием и метафизикой.

Парадоксально, но на метафизическую (креационистскую) идею прямо или косвенно «работали» практически все крупнейшие открытия XIX века.

И в первую очередь — теория Дарвина.

Как мы помним, первая реакция на нее была весьма болезненной.

Знаменитый обморок леди Брюстер и драма бывшего капитана «Бигля» Р. Фицроя стали символами того искреннего ужаса, который пришлось пережить просвещенной публике при первом знакомстве с теорией эволюции.

Утонченную викторианку Брюстер, упавшую в обморок на известных дебатах в Оксфорде, конечно же, вернули к жизни. Но душевная рана, причиненная ей мыслью о ее родстве с животными, убила в леди (по выражению светской хроники) «все человеческое». Сперва она из любопытства отдалась индусу-носильщику, а затем перестала ездить в оперу.

Фицрой, хотя и чувствовал личную вину за «Происхождение видов», но на такие крайности, как Брюстер, был не был способен. Он просто покончил с собой.

Так (вкратце) выглядела общественная реакция.

Жречество того времени — епископы Уилберфорс, Меннинг, Уайзмен, а также аббат Амар и ученые священники Гладстон и Бергон решили принять бой и отстаивать достоинство человека, униженного теорией эволюции.

Для борьбы со «скотской философией» (т. е. теорией Дарвина) была основана целая «Академия», собравшая под свои знамена самых титулованных теологов и профессоров Англии, Германии и Франции.

Профессор Людгардт (универс. Лейпцига) вынес вердикт:

Трудно сказать, кто травил Дарвина с большим азартом: жрецы или ученый мир.

Напомним, что против эволюционной идеи поднялись такие титаны науки, как Лайель, Вирхов, Агассис, Оуэн, Джемс, Бозиццио, Седжвик, Бэр. Шествие этих великанов, снисходительно топчущих дарвинизм, конечно же, сопровождалось и толпами научных гномов, требовавших «разоблачить проходимца, напялившего маску ученого». (Это они о Дарвине.)

Подключилась пресса.

Газеты и журналы резюмировали мнение академического мира о теории эволюции: «Крайне необоснованная гипотеза», полная «неверных предпосылок, поверхностных исследований и путанных рассуждений».

Сам Дарвин в большинстве публикаций представлялся как «поверхностный и необразованный человек, обиженный на мир из-за своей болезни».

А затем случилось то, что и должно было случиться.

Первый испуг прошел и стало очевидно, что сам по себе дарвинизм никакой опасности для религиозной веры и устоев общества не представляет. Да, он отчасти противоречит буквальному пониманию Пятикнижия, но буквальной трактовкой можно и пожертвовать, как это сделали когда-то отцы церкви, признав Generatio spontanea.

Сегодня мы видим итог: теория эволюция «захвачена неприятелем».

По ее скрижалям комфортно прогуливаются граждане в сутанах, фрейдисты, креационисты, оккультисты и т. д.

К ней благосклонен католический Ватикан, в специальной энциклике Папы Пия XII «Humani generis» признавший ее возможную правоту.

(В 1996 году позиция католиков была вновь подтверждена Папой Иоанном-Павлом).

Эволюцию снисходительно треплют по щечкам православные фундаменталисты, шаманы, раввины и экстрасенсы.

И для религий, и для метафизики в дарвинизме уже нет никакой проблемы.

Он проглочен, переварен и включен ими в их «обмен веществ».

Это случилось потому, что дарвиновская теория, вырванная из контекста «пяти теорий», абсолютно беззащитна и беспомощна.

Будучи всего лишь малым фрагментом грандиозной картины, «оставшись одна», теория легко может быть вмонтирована в любую, в том числе и метафизическую конструкцию.

Но это еще не все.

У теории эволюции есть и еще одно слабое место, делающее ее безвредной для «бога».

Как безусловная научная данность, она (мягко говоря) не льстит homo.

Homo в ответ мстит ей за «покушение на прекрасный миф о своей исключительности» безразличием и глобальным недоверием к Дарвинизму. Это автоматически означает отказ приема теории эволюции в круг т. н. «вечных культурных ценностей» человечества.

В результате Дарвинизм становится персональной игрушкой нескольких сотен биологов. Учитывая безответность этих «заплаканных очкариков», теорию у них периодически отбирают «поиграть» все, кому не лень.

В 2002 году Scientific American разродился блестящей и предельно честной статьей об эволюционизме — «15 ответов на вздор креационистов»:

Самое удивительное, что она, приобретя всемирную славу, осталась совершенно неизвестной, отчасти повторив судьбу Теории Относительности. О факте ее существования, вроде бы знают все, но, что именно. Сбылись надежды епископа Уорчестерского, который, когда-то покрывался холодным потом на прениях меж Гексли и Уилберфорсом:

Бессилие дарвинизма, вырванного из контекста «пяти теорий» стало полностью очевидно только сейчас, но заметно было еще в эпоху первой великой битвы метафизики, культов и науки.

Да, Дарвин разворачивал четкую логику развития видов, но он не указывал «начальной точки» жизни. Ни первопричины развития, ни его кажущейся внезапности он объяснить не мог.

Своей силой и научной безупречностью его теория только усугубляла драматизм ситуации.

Доказательно и подробно живописуя многообразие и невероятную приспособительную силу организмов, их стремление существовать, теория растерянно умолкала в ответ на вопрос о причине полного отсутствии жизни в архее и о ее стремительном появлении в кембрии.

Сам Дарвин обескураженно писал:

Происшедшее (примерно) 500 млн. лет назад внезапное насыщение животными и растениями мертвого, до той поры, мира, действительно слишком уж походило на подчиненную чьей-то воле «смену декораций». На действие разумного замысла.

Б. Брайсон ехидно, но справедливо подметил, что книга Дарвина, озаглавленная «Происхождение видов», совершенно не в состоянии объяснить именно происхождение видов, т. е. того, как и откуда они произошли.[65]

Конечно, уже известное в конце XIX и начале XX в. изобилие ископаемых кембрия производило завораживающее впечатление.

Особенно сильным оно было в контрасте с зоологической и ботанической «пустотой» докембрийских отложений.

Тогда-то и родилось популярное выражение «кембрийский взрыв».

Отметим, что осколки и ударную волну этого «взрыва» целиком принял на себя именно рационализм.

«Взрыв», сметая и увеча его, вновь открывал дорогу самым изощренным мистическим и метафизическим фантазиям о «начале мира».

Лишь в семидесятые годы XX века уже пришедшая в себя от шока повеселевшая наука будет иронизировать устами Ван дер Влерка:

Само выражение «взрыв жизни» будет оценено как недоразумение, и с академических высот М. Руттен провозгласит:

Но это произойдет, как мы уже отметили, значительно позже.

Очень не случайно весь боевой авангард материалистов, почти все его фундаментальные силы примыкали к лагерю «самозарожденцев», даже когда тот был окончательно раздавлен доводами Пастера и Шванна.

Наилучший пример — Э. Геккель. В своей «Естественной истории миротворения», в части I (Общее учение о развитии) он пишет:

Любопытным образчиком материалистического отчаяния является и позиция Г. Бестиана, который

Кроме теории эволюции, на метафизическую идею «работали» и первые гистологические разработки.

Открытие свойств живой клетки сделанные Молем, Шлейденом, Пуркинье и Шванном разъяснили биологическую сложность этой микроскопической основы жизни. Стала очевидна абсолютная невозможность ее случайного появления среди раскаленных камней архея. Эта очевиднейшая вещь опять-таки неумолимо выводила к фактору «сверхестественного вмешательства».

Метафизика торжествовала и праздновала победу.

Впрочем, опаленные и простреленные знамена рационализма все еще развевались.

Естественники не сдавали своих безнадежных позиций, ожидая «подкреплений», уповая на возможность научного познания «главной тайны мира». Их, как мог, утешал Клод Бернар, говоря:

Выглядели материалистические позиции весьма печально.

Вспомним их.

В самом начале XX века головы читающих дам кружила «космозоальная» версия (позже ее переимуют в «панспермию»).

Согласно ей, микрозародыши жизни были принесены на планету метеоритами из космоса. Публика эту гипотезу приняла очень благосклонно.

Возможная инопланетность общего происхождения жизни подслащала горечь «обезьяньего фактора».

Впрочем, космозоа (панспермия), несмотря на ее поддержку Гельмгольцем, Томсоном и Вернадским, была, в принципе, недоказуемой и не проверяемой, т. е. находилась вне академической науки. Она была очень хороша лишь как турник для интеллектуальной гимнастики.

Позже панспермийцы получат подарок в виде трех метеоритов.

Первым и самым мелким станет «Мерчисонский», взорвавшийся в 1969 году над австралийской деревушкой. Этот метеорит, как выяснилось, содержал в своем веществе 18 аминокислот, а также следы парафинов, фенолов, спиртов и углеводов. Из восемнадцати аминокислот «Мерчисона» как минимум пять были идентичны тем, что содержатся в белках.

Второй метеорит был значительно крупнее и мощнее «Мерчисона». Он был специально пристрелян по противникам гипотезы панспермии и всегда оставлял после своих попаданий многокилометровые дымящиеся воронки. Как вы, вероятно, уже поняли, речь идет об открывателе пространственной структуры ДНК, сэре Френсисе Крике. Тот вдруг проникся идеями панспермии и произвел несколько образцовых погромов в классической эволюционной биологии.

Третьим метеоритом стал астрофизик Фред Хойл, обладавший не меньшим, чем Крик, разрушительным потенциалом.

Впрочем, эти три явления (как мы уже отметили) произойдут позже.

Если мы продолжим осмотр прорванной и смятой линии фронта естественников, то увидим, что Гаад (1878), Квинке (1888) и Траубе (1866) пытались лабораторным способом воспроизвести простейшие организмы и протоплазму. Аллен (1899) и Пфлюгер (1875) (один за другим) делали попытки «лобового» синтеза белка на основе сверхактивных цианистых соединений.

В другом «окопе» героичный Вильгельм Оствальд, а также Шарф, Шульце, Раубер, Пржибрам и Леман искали ключ от тайны жизнезарождения в уподоблении кристаллов и организмов.

Все эти попытки не были успешными. Растерянность материалистов усугублялась:

Отметим, что настоящее хладнокровие в естественническом лагере сохранял лишь Томас Генри Гексли.

Пожалуй, он единственный не «кланялся» телеологическим и креационистским «пулям», не паниковал, а «насвистывая гулял по гребню окопа», вдохновляя своим мужеством рационалистов.

Гексли замечательно трезво оценил кембрийские организмы, которые практически весь ученый мир считал «первыми» на земле:

Отметим, что сейчас мы говорим именно о жизнезарождении, не касаясь вопросов возникновения «разума и мышления», а тем более интеллекта человека.

Эта тема, тоже, всегда была (и есть) козырем метафизики, не менее мощным, чем происхождение первой клетки.

Ни конвергенцией, ни отбором, ни какими либо иными механизмами эволюции было невозможно объяснить, почему существо, в течении сотен тысяч лет не дотягивавшее даже до уровня нормального слабоумия, внезапно обзавелось выдающимися (по меркам животного мира) интеллектуальными способностями.

По сути, появление интеллекта было еще одним «взрывом», тогда не имевшим никакого объяснения, кроме метафизического.

Происшедшие несколько тысяч лет назад изобретения колеса, построек, некоторых механизмов, земледелия, а также радикальное упорядочение общественных отношений в стаях homo было названо «неолитической революцией» и «одной из величайших тайн в развитии человечества».[69]

Как мы помним, в свое время Дарвин крайне неосмотрительно написал:

Эти роковые фразы послужили приглашением «на огонек» для орд психологов, виталистов и других любителей высоких материй. Они приняли его, ввалились в эволюционную теорию и с удовольствием устроили в ней образцово-показательный погром, уже не стесняясь в выражениях и глумясь над всем, что попадалось им под руку.

Были и еще более живописные высказывания, но, во имя соблюдения академического стиля нашего исследования, мы их все же опустим.

Дарвин печалился:

Надо сказать, что Дарвин за свои размышления об уме человека тогда получил по заслугам, так как перешел «рубикон» безоружным.

Никакими серьезными аргументами свои сенсационные утверждения он подкрепить не мог.

Дело в том, что их еще не существовало.

Это была как раз та ситуация, когда идея уже родилась, а ее доказательства на свет еще не появились.

Напомню, что такая ситуация не редкость в науке. Джеймс Дальтон в свое время высказался о особенностях атомов, но подтверждение его мыслей стало возможно лишь через сто лет. Гюйгенс в XVII веке разгадал волновую природу света, но предоставить убедительных доказательств не смог.

Конечно, похожие репризы по теме мозга и мышления позволяли себе еще в XVIII веке Ламметри и Гольбах.

Кстати, почти безнаказанно.

Но, в отличии от Дарвина, у них, как у публицистов, была «лицензия на хулиганство», да и говорили от имени философии, а не академической науки.

Следует вспомнить и грозную репутацию этой парочки.

Прелаты и профессора, зная, что перья «двух негодяев» смертоносны и мгновенно превращают оппонентов в посмешища, аккуратно объявили натурфилософов «безумцами», и все стихло.

С Дарвиным все было иначе: одно дело — усоногие раки, вьюрки и «другие ракушки», другое — покушение на святая святых человеческого достоинства с позиций глубинного естествознания. Дарвина шельмовали долго и беспощадно.

Проклятия церкви, которые пришлось выслушать сэру Чарльзу, кстати, были значительно мягче и тактичнее, чем череда истеричных приговоров, вынесенных Дарвину научным сообществом.

Климент Аркадьевич Тимирязев сочно живописал реакцию ученых современников Дарвина на его теорию, как

Физиология мозга, которой предстояло расставить часть точек над «i» в вопросе происхождения мышления, еще не вступила в бой.

В середине XIX века И. М. Сеченов, Бюхнер, Фогт, Малешотт ошарашили публику жесткой материалистической атакой на «вечные ценности», после чего физиология взяла паузу, с невинным видом изучая локализацию функций в спинном и головном мозге, да законы нервной проводимости.

Впрочем, над ее шеренгами уже слышен был лязг примыкаемых штыков: Сантьяго Рамон Кахаль уже создал нейронную теорию, Шеррингтон обозначил безусловное и тотальное главенство нервной системы в любом организме, Хьюлинг Джексон развил великую идею Чарльза Белла, гласящую, что интегрирующей структурой мозга является его древнейшая часть.

Это были блестящие открытия. Каждое из них аккумулировало в себе накопленные физиологией доказательства материальной природы мышления и целиком на них базировалось.

Эти открытия поражали великолепием, но пока не «монтировались» в единую систему.

Физиология ждала своего часа, парадигмы и вождя.

Шеррингтон, на которого возлагалось столько надежд, еще не «пал», но уже начал ощутимый дрейф в сторону мистики, Кахаль демонстративно занял уютное местечко «рядом с битвой», а идеям Джексона, чтобы материализоваться в интеллекутальные молнии, нужен был дерзкий мыслитель-клиницист и гораздо более материалистически электризованное «поле» (т. е. на тот момент, «до Пенфилда» они были еще бессильны).

Как раз в это время Иван Петрович уже разобрался с физиологией пищеварения, за что и получил Нобелевскую премию.

Триумф окончательно убедил Павлова во всемогуществе экспериментального метода и в том, что с его помощью можно открыть и объяснить любую «загадку» человека.

Как вы помните, почти сразу решил Павлов и вопрос о «душе», насмешливо предложив ее «взять в руки»:

Разумеется, Павлов был не первым экспериментатором в истории, но именно он обладал страстью, твердостью и возможностью проводить многолетние системные опыты in vivo.

Более того, он обладал невероятным научным хладнокровием и умел «не замечать» т. н. «этические проблемы», лишь иногда буднично упоминая, что в его лаборатории «израсходованы многие десятки собак».

То, насколько универсальна «отмычка» эксперимента, было известно давно, но Иван Петрович создал настоящий культ опыта и возвел его в абсолют.

Более того, руководствуясь тончайшим «научным слухом» он умел соблюдать поступательность своих вивисекций, никогда не забегая вперед и не «перепрыгивая» через этапы, которые было необходимо пройти.

Он хорошо усвоил свой «нобелевский урок» и понял, как именно следует задавать объекту исследований нужные «вопросы», как вслушиваться в те «ответы», которые объект передает через «собачек» и как и когда надо сделать следующий ход.

При соблюдении всех этих условий верный ответ на самый сложный вопрос физиологии был практически неизбежен.

Существенную роль сыграло и умение Павлова воздерживаться от любых проявлений «артистизма в науке» и гениальничанья.

Конечно, и он порой ошибался. Но лишь когда давал себя увлечь или увлекался сам.

Это бывало, но редко.

В основном он был строг и сверхъественно внимателен, развивая в себе, по его выражению, «ясновидение действительности».

Он упрямо резал, зашивал, наблюдал, снова резал и ставил фистулы, отведя себе роль наблюдателя, всегда подчиненного авторитету эксперимента.

Ошеломляющее открытие (части) принципов пищеварения утвердило Павлова в уверенности, что «ключиком» системного эксперимента с такой же легкостью, как желудок, можно «открыть» и мозг.

Более того, завещанная Ламетри, Гольбахом, а так же и Клодом Бернаром мысль о том, что «великая тайна» мышления должна иметь простую физиологическую разгадку, начала получать подтверждение с самых первых, еще робких экспериментов.

Почему Павлов стал «Павловым»?

Что отличало его от десятков других блестящих физиологов? От Введенского, Вирхова, Фритча, Гитцига, Циона? От того же Геденгайна, в лаборатории которого Иван Петрович заслужил прозвище «русская канарейка» (за невероятный желтый цвет своего костюма)?

Полагаю, что Ивана Перовича уместно (метафорически) сравнить с летучей мышью desmodontidae.

Напомню, что десмодонтида, благодаря инфракрасным рецепторам отлично видит под толщей кожи крупные кровеносные сосуды и впивается в них безошибочно, с первого же укуса получая доступ к крови.

Примерно такое же свойство было и у Ивана Павлова. В любом живом организме он видел, прежде всего, экспериментальный материал. Его взгляд, благодаря этому строго физиологическому мышлению, легко проницал сквозь коросты мифов и предубеждений о жизни. Он знал, где и с какой силой надо «укусить», чтобы попасть точно в загадку физиологической функции организма.

Конечно, для такого «ясновидения» требуются огромные знания и экспериментаторские возможности.

Впрочем, одного этого мало.

Как мы уже говорили, надо неукоснительно соблюдать «субординацию».

Согласно ей, главная роль всегда принадлежит результату опыта.

У самого исследователя роль подчиненная. Его дело — слушаться эксперимента, подчиняться эксперименту и никогда не привносить в трактовку эксперимента ничего личного. Никаких «взглядов», никаких убеждений. Чем «послушнее» он будет, тем внушительнее будет и финальный результат.

Но даже и этого недостаточно.

Для исключительного успеха в физиологической науке требуется и исключительно «холодное око».

Что мы имеем в виду, вводя этот странный термин?

Прежде всего, мы говорим о полной, безграничной свободе от всего массива человеческой мифологии, культуры и веры.

Поясню.

Исследователь должен быть свободен от ощущения, что где-то за мысленным горизонтом знания скрывается «надмирный, сверхъестественный фактор».

Ведь если внефизический, сверхъественный фактор существует, то вычерчивание объективной картины работы ЦНС — пустая трата времени.

Почему?

Потому, что по самой своей природе этот «фактор» должен иметь возможность воздействовать на все в мироздании. В том числе на сознание и мышление человека.

Но в таком случае условные и безусловные рефлексы превращаются в побрякушки, которыми «кто-то» может начать жонглировать по своему капризу. Добавим, что этот «кто-то» неизвестен, а цели его неведомы.

Признание внефизической основы мира превращает работу мозга в простое биологическое обслуживание принципиально непостижимого процесса. А ученому остается жалкая роль путевого обходчика, обреченного следить за функционированием системы, у которой есть загадочный, всесильный хозяин.

Отметим еще раз, что убежденность в наличии такого «хозяина» является фундаментом всей культуры homo.

Как мы уже знаем, у «хозяина» множество имен, лиц и нарядов. Каждая религия наряжает и причесывает его по моде своей эпохи.

А вот метафизика оставляет его безымянным и совершенно голым.

Впрочем, эта нагота не предполагает наличия животика или пениса. Вселенская плоть «хозяина» сделана из созвездий, туманностей и арий.

В таком виде он не только выигрывает в изяществе, но и легче интегрируется в культуру любого века. Исчезает необходимость снабжать его пейсами Христа или перьями Кельцаткоатля.

Нравится нам это или нет, но определить, где заканчивается метафизика и начинается культура, категорически невозможно.

По сути, метафизика и культура — это две стороны одной монеты. Они неразделимы. Принимающий догматы культуры через них вольно или невольно принимает и загадочного «хозяина».

В обывательском представлении именно этот хозяин — подлинный автор симфоний и поэм. И только он делает одного Моцартом, а другого оставляет безвестным «клавишником».

Он автор (или по крайней мере, соавтор) всего того, что номинируется, как «гениальность».

Именно через это понятие человек подпитывается верой в наличие некой внефизической силы, управляющей миром. Наличие Баха или Байрона, их необыкновенная, с точки зрения homo «одаренность» становится доказательством «бога» более могущественным и убедительным, чем любые сочинения Августина или тексты евангелий.

Ведь если есть необъясняемые наукой явления, а к таким относится «гениальность», то возникают весьма и весьма обоснованные сомнения в точности научной картины мира.

Руками Наполеона или да Винчи бог вцепляется мертвой хваткой в одеяло мироздания и тянет его на себя.

Атеисты страшатся этой темы и обходят ее так же аккуратно, как «нейротеологи» теорию условных рефлексов.

Конечно, можно и дальше делать вид, что такой проблемы не существует или «забывать» о ней, чтобы она не мешала вычерчивать красивые материалистические теории.

Но в любой самой стройной теории любой Бетховен легко протыкает дыру своим «гениальным» пальцем.

Очень важно понимать, что культура и наука не просто некие разновекторные явления.

Нет.

Они обречены вечно враждовать, нанося друг другу увечья.

Культура утверждает величие, непостижимость и уникальность человека.

А наука доказывает его ничтожность, изучаемость и банальность. (Чаще всего это происходит невольно, но все же происходит.)

Конфликт здесь неизбежен, так как реалистическая картина не имеет ничего общего с лестным мифом, который крепко укоренен через культуру.

Основная проблема заключается в том, что культуре бог необходим. Культура — это главный бастион бога. (Он неприступен, в отличии от церкви, которую нескольким поколениям вольнодумцев удалось превратить в мумию.)

Идти в лобовую атаку на этот бастион бессмысленно. (Такие попытки уже предпринимались, но всегда выглядели очень забавно.)

Именно через культуру метафизическая идея становится сверхвлиятельной и подчиняет себе любое мировоззрение.

(Отметим, что при этом аннулируются примитивные признаки богопочитания в виде поцелуев рук жрецам или тому подобных нелепостей. Исчезает необходимость в поиске вульгарных чудес.)

Главным «чудом» мира становится «гениальность» и тесно связанная с ней уникальность личности, которую каждый homo обязательно распространяет и на свою персону.

А не имеющее никакого рационального объяснения неравенство «по одаренности» ломает любые физиологические выкладки Бюхнера — Малешотта — Фогта — Бернара — Павлова.

Поэты, живописцы, композиторы становятся архангелами метафизического начала. Огненные мечи их поэм и симфоний кажущейся необъяснимостью своего происхождения легко рубят «в лапшу» любого естественника.

Уберите бога и вы обрушите сразу всю убежденность человека в своей исключительности.

Уберите исключительность «личности» и вы сможете легко обрушить бога.

Дело даже не в том, что бедняжка homo осиротеет.

Его наследственная деменция, которую так удобно маскировать «верой», сразу лишится всех покровов, а культура отчасти девальвируется.

Симфонии превратятся в то, что они есть на самом деле.

Т. е. в структурированные многовековым путем проб и ошибок наборы звуковых раздражителей, сила воздействия которых объясняется простым умением подобрать ту последовательность и высоту звуков, которая воздействует на слуховые рецепторы и рефлекторные цепи наиболее сильно и ярко.

Открытый бой с культурой смертелен для науки.

Следует помнить, что культура пришла первой, «обжила пространство жизни человека» и уже давно установила свои законы. Через дикие традиции и нелепые вымыслы именно она управляет поведением и мыслями миллиардов homo. Это мощный и всевластный враг всякого точного знания.

Культура не прощает посягательств на свои догматы. Она злопамятна и мстительна. (Вспомним печальную судьбу теории эволюции, которую человечество так и не приняло.)

Так же следует помнить, что везде расставлены ее сторожевые вышки, всюду снуют ее соглядатаи и маршируют солдаты.

Разумеется, это делает научные диверсии еще соблазнительнее, но совершать их надо со всей возможной аккуратностью. И непременно соблюдать маскировку.

Про проигрышность любого открытого конфликта очень деликатно и туманно, но по сути верно написал Шредингер:

Какой вывод должны сделать мы из всего вышесказанного?

Только один: физиолог должен воспитать в себе умное презрение к культуре, снисходительное понимание ее декоративности, а также ее условности и ложности.

Это не трудно. Для этого надо всего лишь изучить и понимать механизм, с помощью которого человек научился создавать различные продукты сложнонервной деятельности. А это всего лишь цепочки условных рефлексов, которые каждая культура вяжет по-своему.

В культуру можно «играть», но ее никогда не следует принимать всерьез. А авторитет ее создателей, т. е. тысяч писателей, поэтов, живописцев, музыканов и философов должен быть доброжелательно, но твердо отброшен, как нечто совершенно несущественное и не имеющее к знанию никакого отношения.

Это очень нелегко, но (судя по всему) Павлов оказался способным и на это.

Прекрасный пример — его отношение к монументальнейшему идолу мировой философии, к Георгу Фридриху Вильгельму Гегелю.

Как мы знаем и видим, вокруг тени Гегеля до сих пор принято ходить только на цыпочках, поминутно отвешивая ей поясные поклоны. Почтение к Гегелю — это не обсуждаемый минимум. Даже мимолетные, даже самые корректные сомнения в его величии недопустимы.

А вот Иван Петрович, ознакомившись с некоторыми трудами Георга Фридриха Вильгельма, выразил твердую убежденность в том, что «Гегель — умственно неполноценный человек».

Более того, Павлов заявил о готовности аргументировать правильность своих предположений и попросил для этих целей достать ему подробное жизнеописание Гегеля.

Судя по воспоминаниям академика Э. А. Асратяна, И. Павлов даже выразил желание ознакомиться с биографией философа, чтобы понять, «на каком этапе жизни и в результате какого несчастного случая» произошли, по его мнению, «трагические изменения рассудка» философа.

Раздражение И. П. Павлова легко понять, в сочинениях Гегеля он прежде всего увидел выводы, базирующиеся на крайне примитивных представлениях об обсуждаемом вопросе.

Павлову было сложно понять, как может взрослый вменяемый человек, вторгшись в область одной из самых сложных наук и не имея об этой науке никаких самостоятельных представлений, столь напыщенно и категорично предлагать решение ее основного вопроса.

Как мы помним, щелчки по носам философов — это давняя традиция физиологии.

Сумрачный Клод Бернар писал:

Тот же Бернар в своей записной книжке называл Канта, Гегеля и Шеллинга «пустышками».[74]

Чуть позже высказался и исследователь физиологии вселенной:

На XIV Мадридском конгрессе прозвучала первая речь Павлова о принципах высшей нервной деятельности.

Эта речь была всего лишь прологом, первым приближением к теории условных рефлексов, но и по ней было ясно, что в лице Павлова метафизике придется иметь дело с ласковым, но безжалостным и могучим врагом.

Именно в Мадридской речи уже заметно, что Павлов понимает необходимость очищения науки о мозге от загрязнений, привнесенных в нее психологией и философией.

Примерно в это же время Павлов принимает и ряд жестких организационных решений. Он расстается с теми учениками, «что стояли на позициях толкования умственной работы с позиций психологии».[75]

Впрочем, Павлову требовалось время.

И немало.

Для того, чтобы теория условных рефлексов оформилась, доказалась и нанесла бы свой удар по основным принципам метафизики, требовалось еще не менее десяти лет.

Отметим, что для развертывания широкой естественнонаучной трактовки мышления, ситуация была чрезвычайно не благоприятной.

Помимо триумфа спиритизма и оккультизма, Европа переживала второе пришествие гегелевской мистики.

Нашедший в ней ответы на свои вопросы, тогдашний бог физиологии Чарльз Скотт Шеррингтон холодно заметил Павлову:

В конце XIX столетия Зигмунд (Сигизмунд Шломо) Фрейд уже начал формулировать свое чисто фантазийное, но чрезвычайно влиятельное учение. Его сила была (прежде всего) в блеске литературной подачи и в чрезвычайной лестности фрейдизма для человечества.

С точки зрения рынка парамедицинских услуг данная теория была безупречной.

(Как мы видим, в обывательском фольклоре фрейдистская терминология и сегодня занимает весьма почетное место.)

Фрейдизм — это было именно то, в чем нуждалась мыслящая Европа, уставшая от унижения материалистами всех ценностей человечества.

От Фрейда люди не без удовольствия узнали, что их мышление имеет в своей основе тайные порочные механизмы, что управляется оно неким всесильным «подсознанием», а также «силами бессознательного». Еще одним приятным открытием было то, что все эти загадочные процессы поддаются регулировке с помощью т. н. «психоанализа».

Конечно, теперь трудно понять кто был в большей степени автором идей «подсознания, бессознательного и психоанализа» — сам Фрейд или тот (в общей сложности) центнер кокаина, который, начиная с 1883 года, доктор Сигизмунд Шломо проглотил, иньецировал, втер во все свои слизистые, употребил назально, клизмально и даже в виде глазных капель.

Человека, знакомого с основами физиологии мозга заподозрить в изобретении таких фантазий, как «подсознание» чрезвычайно сложно. А Фрейд не просто знал физиологию, а знал хорошо. И до своего кокаинового периода написал несколько недурных статей, в том числе и для медицинской энциклопедии Нотнагеля. Так что, скорее всего, подлинным творцом фрейдизма является все-таки не сам доктор, а С17 H21 NO4.

(Впрочем, кокаин, в силу известных причин, не смог заявить о своем авторстве и все лавры достались исключительно Зигмунду Фрейду.)

Кстати, судя по всему, именно кокаиновое опьянение помешало Фрейду заметить то существенное медицинское открытие, которое он случайно сделал в 1884 году. Испытывая на себе кокаин, присланный ему для исследований фабрикой Мерка в Дармштадте, он опробовал его сильный настой на роговицах собственных глаз и обнаружил способность cocainum парализовывать рецепторы, в том числе и болевые.

Чуть позже открытие было присвоено Карлом Коллером, который именно на основании невнятной статьи Фрейда в «Heitlersche Zentralblatt fur Terapie», описавшего свои ощущения, ввел в оперативную офтальмологию способ кокаиновой анестезии роговицы, и тем самым начал «новую эру» глазной медицины.

Фрейда эта ситуация привела в долговременное бешенство и (по всей вероятности) сдетонировала его полный разрыв с физиологией и медициной. Впрочем, он никогда не забывал про завораживающую силу научной терминологии и продолжал ею жонглировать.

Более того, хорошо понимая коммерческий вес ученых регалий, доктор Сигизмунд Шломо одиннадцать раз безуспешно номинировался на Нобелевскую премию.

По существу же все его учение (как по собственному признанию Фрейда, так и по факту) никакой связи с имеющимися у него научными познаниями не имело. Более того, он неоднократно упоминал, что «лучших своих учеников он нашел среди не-медиков».[76]

Нобелевский лауреат Питер Медавар характеризовал фрейдизм, как «грандиозное мошенничество ХХ века». Но Медавар, ослепленный академической брезгливостью, по всей вероятности, все же ошибся.

Ничего грандиозного в учении Фрейда нет.

К сожалению, в нем вообще ничего достойного упоминания нет.

Но нельзя считать фрейдизм и просто пустым местом. Он навсегда останется примером того, насколько паранаучная фантазия может быть для публики соблазнительнее реальной науки.

Фрейд долго вызывал справедливое раздражение биологов, физиологов и неврологов, пока время не спустило его из науки «тремя этажами ниже» в разные массово-развлекательные жанры, вроде эзотерики и психологии.

Помимо фрейдизма, спиритизма, гелельянства, эзотерики и вульгарного христианства (которое не до конца еще утратило влияние) на интеллектуальный рынок Европы просочились и все виды восточных мистик.

Все это вместе, вкупе с метафизикой образовывало весьма неблагоприятный фон. Конечно, он не мог прямо влиять на результаты научных исследований, но он создавал лишние сложности.

(Можно (и нужно) презирать общество, но не следует забывать о финансовой зависимости науки от его прихотей и увлечений.)

Кровавая революция 17-го года в России оказалась очень кстати.

Принявшись (как и все революции) мастерить «нового человека», она прочно изолировала Россию от всех забав Европы. Все мистические тенденции постепенно утратили на ее территории право голоса.

Более того, революция (понимая, что с метафизикой ей в одиночку не справиться) заключила союз с ее главным врагом — академической наукой. СССР щедро и последовательно ее финансировал, позволив Павлову не обращать никакого внимания на ветреность общества.

Вне зависимости от субъективных оценок большевизма надо признать его безусловно положительную роль в создании должных условий для Павловской физиологической школы и огромного количества проводимых ею экспериментов, а через это и на развитие принципиально важных, глобальных параметров точного знания. У Павлова, несомненно, была исключительная свобода научного поиска, обеспеченная ему условиями революционной среды.

(Мы опять видим, что не самые эстетичные события очень благотворно влияют на ход истории науки. Об эксперименте Фритча-Гитцига мы уже говорили, но таких примеров в истории множество. Вспомним английскую чуму 1665 года. Да, ее жертвой стали несколько миллионов человек. Но она же загнала Ньютона в «Линкольнширское отшельничество», где он, полностью изолировавшись от мира, наконец нашел время исследовать дисперсию света и начать свой основной труд «Математические начала натуральной философии»).

Но списать со счетов взаимозависимость двух крепко увязанных меж собой вопросов происхождения мышления и общее происхождение жизни поначалу не мог и Павлов. Для успеха ему тоже нужна была относительная определенность в вопросе происхождения жизни.

Теория условных рефлексов — это пусть и сверхмощный, но все же «контрольный выстрел». Она очень хороша для добивания иллюзий, но категорически не пригодна для того, чтобы по темным углам мироздания душить мистические химеры.

Для того, чтобы удар ею был эффективен, противник должен быть измучен, обескровлен и желательно крепко связан.

Иными словами, поверженную метафизику кто-то должен был бросить на колени перед Иван Петровичем.

Павлов понимал, что в противостоянии с глобальным «внефизическим фактором» решается судьба не только физиологии, физики, астрономии и биологии, но и всех наук вообще.

Но пока он мог только наблюдать за схваткой.

Конечно, мы без труда могли бы реконструировать состояние темы в павловскую эпоху, но мы получим лишь музейный экспонат, сегодня совершенно не актуальный.

Ивану Петровичу, впрочем, хватило и тех представлений, которые можно было суммировать в 10–20 годы ХХ века. Они были еще очень скромны, но для него достаточны. Не имея полной ясности, руководствуясь только уверенностью в том, что мир неопровержимо материален, он решился начать свое дело.

И надо сказать, даже в весьма робком наборе фактов и гипотез Павлов сумел разглядеть все, что ему было надо:

Впрочем, не все обладают экспериментальным опытом Ивана Петровича, позволявшим в капле собачьей слюны видеть подтверждение естественных основ мироздания.

Примерно в то же время, т. е. в начале ХХ века появилась и первая возможность «пощупать» метафизическую идею.

Своей собственной «плоти», никакого осязаемого содержания у нее не обнаружилось. (Как собственно, и декларировали жрецы племени Сенуфо, а также Гегель — Паскаль — Хайдеггер.)

Она оказалась практически целиком сделана из незнания, непостижимости и изощренного романтизма. Т. е. из основных строительных материалов всей остальной культуры homo.

Но!

Все эти компоненты были на удивление крепким строительным материалом. Они были неуязвимы для любой логики и неподвластны эмпирике.

Мы помним, что попытки естественников загрызть метафизическую идею в честном бою лишь усеивали дискуссионное пространство обломками академических зубов.

Начало двадцатого столетия добавило таких обломков.

Почему это случилось?

Дело в том, что метафизическая идея быстро адаптировалась к новой реальности. Она научилась любые промахи и нестыковки науки трактовать в свою пользу. Это, без сомнения, было спекулятивным, но очень мощным приемом. Как видим, прием работает и по сей день.

Его механизм прост: любая помарка или недоработка естествознания тут же объявляется доказательством наличия некоего «сверхъестственного начала» мира, все, что еще не получило своего простого объяснения всегда трактуется в пользу метафизики. Тут годится и путаница с рисунками эмбрионов Геккеля, поддельность питлдаунского черепа, отсутствие «переходных форм», неразгаданность роли ферментов в образовании ДНК или некоторые квантовые неясности.

Неизбежность ошибок в деле накопления и очищения точных знаний — очевидное и естественное дело. Но метафизика научилась присасываться к ошибкам науки и трактовать каждую из них, как свою личную победу.

Согласно такой логике, любая заминка выступающего на арене атлета должна добавлять очков злобствующему калеке на двадцать пятом ряду трибун, который и в соревнованиях-то не участвует.

Ситуация, конечно, забавная. Но, строго говоря, все это характеризует не саму метафизику, а лишь метафизиков.

А их можно понять. Для спасения своей идеи они идут на все. Их наивная хитрость с перелицовкой оплошностей науки в доказательства бытия божьего, по-своему, даже очаровательна.

Правда, опять нет никакой уверенности, что на эти ухищрения их уполномочил непосредственно сам «демиург». Лицензию, подписанную божеством, дающую право говорить от его имени, нам никто еще из них не показал.

Мы помним, что в первой трети XIX века какой-то поэт провозгласил, что «тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман», и этот принцип стал стержнем паранаучных дисциплин. «Возвышающий обман» принарядился в психологические и философические облачения, окутался эзотерическими флёрами, и возглавил глухую, упорную войну против физиологии.

Эта вечная битва красивого «обмана» с физиологией объясняется понятным стремлением человека отстоять свое достоинство, сохранить в неприкосновенности миф о уникальности homo в мироздании.

Сегодня, спустя годы, точки в вопросе происхождения жизни, в общем, расставлены. Тщательно, аккуратно и доказательно.

Но!

Именно из той эпохи, когда все и началось, в данную тему до сих пор протянуты щупальца метафизики. Они живы. Они весьма чувствительно иннервируют тему и сохраняют ее живой по настоящую минуту.

Мы закончили прошлую лекцию на том, что именно из той эпохи в тему происхождения жизни до сих пор протянуты щупальца метафизики.

Они весьма чувствительно иннервируют вопрос и сохраняют его актуальным по настоящую минуту.

Будем справедливы — только они и сохраняют.

Никакого иного движения в этой области не наблюдается уже несколько десятилетий. Лишь когда щупальца приходят в движение и принимаются душить очередной догмат естествознания, то тогда и наука вспоминает дни былой славы и хоть что-то попискивает в ответ.

Ее писк, надо сказать, не впечатляет.

Никакого серьезного сопротивления она оказать не может, как будто бы Павлов, Бернал, Фейнман, Уотсон, Крик и прочие гиганты унесли с собой в могилы весь огонь познания, отвагу и убежденность.

Наука, у которой не получилось с разгона взять высоту вопроса происхождения жизни, сперва смущенно сдулась, а позже научилась отделываться от «основного вопроса» толерантными фразами.

Почему это произошло?

Дело в том, что, к концу ХХ века естествознание перекосилось и потрескалось под ударами тарана культуры. Тот бил без всякой передышки, как по основам науки, так и по всем ее изящным надстройкам.

Культура бросала в бой легионы поэтов, теноров, дизайнеров и режиссеров. В результате она отвоевала почти все позиции, потерянные в XIX веке.

Поправ обломки научного мировоззрения, тенора вновь закрепили культ гениев, необъяснимость искусства, мира, любви, а через это и метафизику в чистом виде.

Прекрасный пример — Ричард Докинз. Ученый, всего лишь сохраняющий верность науке и её миропониманию, объявляется атеистом и демонстрируется, как некий экзот.

Наука оказалась деморализована и повержена.

Ей оставили при человечестве лишь роль придворного фокусника, изобретателя всяких приятных «штучек», вроде влагоемких прокладок, бомб и телефончиков.

На смену Павлову и Крику на арену вечной борьбы вползло поколение вялых и впечатлительных доцентов.

Из их уст вновь зазвучал лепет о «творце», «душе», «демиурге» и некой «высшей силе», которая, по всей вероятности и стала «первопричиной мира». Довершая карикатурность картины, из всех щелей вновь полезли осмелевшие попы.

Впрочем, дело было не только в атаке культуры. И, разумеется, не в попах.

Важнейшей причиной нового торжества метафизики над знанием стало отсутствие научной дисциплины, которая бы специализированно и целеустремленно занималась именно вопросом происхождения жизни.

Да, существует биохимия, биофизика, астрофизика, теоретическая физика, кристаллография, палеозоология, палеоботаника, эволюционная генетика, сравнительная анатомия, молекулярная, теоретическая и математическая биологии, физиология, геология, космология et cetera.

Да, каждая из этих дисциплин соприкасается с нашим основным вопросом и предлагает на него некий камерный ответ, находящийся строго в рамках своей компетенции. Но эти ответы никак не коммутированы в единое научное явление.

Почему?

Потому что служение каждой из этих дисциплин требует пожизненной и фанатичной сосредоточенности только на своем предмете и не допускает никаких отвлечений. Невозможно представить себе персонаж, который мог бы вместить в себя одновременно и во всей полноте хотя бы физиологию, структурную геологию и квантовую механику. (А это всего три компоненты из, как минимум, двух десятков.)

В известном смысле, биохимия и биофизика могут ненадолго «соприкоснуться» в силу взаимозависимости, равно как и геология с палеозоологией, но для единой и крепкой картины нужен синтез всех без исключения дисциплин.

Более того, этот синтез должен быть хорошо защищен и постоянно обновляем. Для каждой мелочи, открытой генетиками или палеоботаниками в нем немедленно должно находиться критическое осмысление и нужное место.

Такой научной отрасли, увы, не существует. Нет, разумеется, и персонажа, который мог бы владеть всей полнотой упомянутых знаний. Повторим, каждое из них требует целой жизни, фанатичной зацикленности на одном, максимум — двух, строго специальных вопросах.

Итак, дисциплины не существует, некой титанической фигуры, которая бы аккумулировала все знания, имеющие прямое или косвенное отношение к происхождению жизни, тоже нет.

Но не все так скверно, как это кажется на первый взгляд.

По-прежнему существует метод, который позволяет выбрать из всех наук их суть, а выбрав, сложить эти сути в более или менее достоверную широкую парадигму.

Это — картезианство.

А что такое картезианство?

Это — прежде всего, умение «снимать сливки».

Поясним.

Как мы помним, в XVII столетии во Франции оказалась востребована реалистическая доктрина, проясняющая феномен (как тогда казалось) человеческого разума.

Это стремление к ясности было закономерно.

Факт способности человека к мышлению уже требовал разгадки. Религиозная версия почти утратила свою силу, оставаясь убедительной только для фанатиков веры, которых с каждым годом становилось все меньше. А скопившиеся за множество веков знания распирали общество изнутри. Возникла уверенность, что механика рассудка может быть объяснена с такой же легкостью, как законы оптики или астрономии.

Разумеется, накопленные знания были самого разного качества. Но их было много и они гораздо сильнее обжигали разум, чем сегодняшние научные труды.

Сегодня любые, даже сенсационные исследования воспринимаются, как нечто, само собой разумеющееся и проистекающее из общего порядка вещей.

А в XVII столетии наука еще была откровением, переворачивающим жизнь всякому, кто с ней соприкасался. Это было время, когда «книги не читались, а выучивались наизусть», а наличие знаний могло либо дорого обойтись их обладателю, либо стать причиной его возвышения и невероятного благополучия.

Из нашего двадцать первого века общие объемы научной информации шестнадцатого столетия кажутся незначительными. Это нелепая иллюзия.

Они были воистину огромны.

Астрономия XVII века была соткана из причудливой смеси Птолемея, Пурбаха, Региомонтана, Тосканелли, Ринальдини, Коперника, Бруно, Галилея, Браге, Кеплера, систем Аверроэса, Аристотеля, Архимеда, Аристарха, Аль-Фергани, Араабхаты, Вараамишры, Улугбека и Николая Кузанского.

Тысячи полновесных томов заключали в себе представления о минералах, магнетизме, металловедении, электричестве, зоологии, географии, ботанике, скорости, преломлении и волновой природе света, оптике, эффекте цвета и электричества, об анатомии, медицине, логарифмах, алгебре, вакууме, размножении насекомых, механике, пиротехнике, палеонтологии и баллистике.

Напомним, что к тому времени уже существовали труды Роджера и Френсиса Бэконов, фон Герике, Агриколы, Стуртеванта, Гилберта, Кабео, Гассенди, Торричелли, Юнгиуса, Франческо Лана Терци, Гюйгенса, Ферма, Гримальди, Парацельса, Марко Марчи, де Доминиса, Кардануса, Телезио, Нуньеца, Меркатора, Мигеля Сервета, Гарвея, Никколо Цукки, Амбруаза Паре, Везалиуса, Фаллопия, Сильвиуса, Ван-Гельмонта, Ремера, Сваммердама, Санторио, Неемии Грю, Джона Рэя, Мэйо, Оккамы, Дунса Скотта, Гебера, Северуса Себокта, Тартальи, Бенедетти, Мальпигия, Симона Стевина, Фризиуса, Снеллиуса, Санторио, Гартмана, Бернара Палисси, Тартальи, Бенедетти, Бирингуччо, Тосканелли, Геснера, Ронделе, Галена et cetera.

Мы сейчас перечислили лишь имена первой величины, но кроме них следует вспомнить Мерсенна, Арнольда из Вильнева, Муциана Руфа, Маттеуса Сильватикуса, Ульриха фон Гуттена, Пьер Бейля, Пьетро Верджерио, Иоганна Христиана Эдельмана, Авраама Сакуто, де Прада, Пьетро Д'Абана, Лоренцо Валла, Генриха Корнелия Агриппу, Пьетро Помпонацци, Отто Брунфельса, Иоганна Вейера, Улисса Альдрованди, Джона Ди, Джузеппе Франческо Борри, Шарля Эстьена, Жоффруа Валле, Чекко Д'Асколи, Виета, Фредерико Чези, Эккио, Франеско Стелутти.

Разгорались звезды Бойля, Мариотта, Кассини, Борелли, Гука, Галлея, Ньютона, Лейбница и Левенгука.

Корнелиус Дреббель уже испывал первую подводную лодку, а Магалотти приводил в порядок «Очерки о естественнонаучной деятельности Академии опытов», описывая работу термометров, гидрометров, маятников, часов, барометров, микроскопов и телескопов.

Напомним, что еще в 1560 году в Неаполе организовалась Academia secretorum naturae,[78] основанная Джованни Баттиста Порта, а в 1603 создалась Accademia dei Lincei, тоже изучавшая вопросы физики и (условно говоря) химии.

Частной, но сильной иллюстрацией истинного объема знаний XVII века может служить физиология мозга.

Итак, что было известно на тот момент?

Джакомо Беренгарио (Giacomo Berengario. 1502–1550) обнаружил и описал полосатое тело;

Ахиллини (Alessandro Achillini. 1463–1512) изучил первую и четвертую пары черепных нервов, т. е. обонятельный и блоковый нервы;

Габриэль Фаллопий (Gabriele Fallopio. 1523–1562) еще более точно и подробно описал четвертую пару и создал крепкий набросок девятой, т. е. глоссофарингеуса. Кроме того, он заложил основы изучения анатомии лабиринта, тимпанической хорды и языкоглоточного нерва;

Фернелиус (Jean F. Fernelius. 1497–1558) создал описание центрального канала спинного мозга и гипотезу о роли нервов, как передатчиков влияния головного мозга на мышцы;

Сильвиус (Jacobus Sylvius. 1478–1555) обнаружил сирингомиелические полости и топографировал извилины коры;

Варолий (Constanzo Varolio. 1543–1575) описал мост мозга, ножки и оптический нерв;

Конрад Шнейнер (1614–1680) высказался о роли коры, как о месте локализации памяти, а о мозжечке, как о центре рефлексов. (Ошибочность его выводов — малосущественный фактор, главное здесь сам факт поиска.);

Хуан Гуарте (Juan Huarte. 1529–1588) суммировал некоторые, весьма спорные и разрозненные данные о следствиях травм головы;

Лоренц Фриз (Lorenz Frisius. ?–1531), судя по его рисункам в малоизвестной книге «Зеркало врача» тщательно изучал хиазму и глубину коры;

Томас Эраст (Thomas Erastus. 1524–1583) и Фернелиус (Jean F. Fernelius. 1497–1558) в тишине своих лабораторий исследовали природу эпилепсии;

Андреас Везалиус (Andreas Vesalius. 1514–1564) в седьмой книге своего труда «О строении человеческого тела» полностью описал и топографировал мозг. Более того им были высказаны сенсационные предположения о возможных функциях его многочисленных структур.

Разумеется, нам удалось вспомнить лишь малую часть тех, кого вспомнить бы следовало.

Но помимо создателей и собирателей точных знаний о мире, которые все, в той или иной степени, были изгоями, существовала и официальная наука Ватикана.

Именно она, кстати, и считалась настоящей ученостью, а такие, как Бруно, Коперник, Галилей и Везалий имели репутацию «фриков», экзотических прыщиков, вскочивших на благородном носу подлинного знания.

Коперник не случайно так долго тянул с публикациями своих открытий, понимая, что «De Revolutionibus Orbium Coelestium Libri Sex» будет квалифицированно осмеян и объявлен лженаукой. Он писал:

Как выяснилось чуть позже, Коперник оказался прав. Его труд на долгое время стал объектом не академических обсуждений, а лишь насмешек. Над ним глумились многие. От авторов популярных дидактических поэм и энциклопедий (де Бартаса и Ж. Бодена) до столпов науки (Тихо Браге и Ф. Бэкона).

С церковной же точки зрения никакого особого криминала в работе Коперника не наблюдалось. Папа Лев Х отнесся к ней иронично, но весьма доброжелательно, а кардинальская курия его поддержала. В 1532 году система Коперника была официально представлена на чтениях в Ватиканских садах, причем не кем-то, а личным секретарем Папы. Коперниканство вообще воспринималось благодушно, пока ситуацию не обострил Бруно, объявивший себя его верным адептом.

В XVI–XVII веке научная ревность уже существовала. «Специалисты» умели защищать свои «владения» от любых чужаков. Чтобы получить право голоса в науке, необходимо было примкнуть к соотвествующей касте (астрономов, химиков, картографов), разумеется, полностью разделяя ее взгляды по всем ключевым вопросам. Была отработана и тактика нейтрализации диссидентов и чужаков, нелегально пробравшихся в дисциплину. Она была примитивна, но она работала.

Каста умело использовала тактические преимущества своей «высоты». Она устраивала академический погром новых взглядов, а затем обязательно спускала свою оценку «этажом ниже» к беллетристам, прессе и интеллигенции (в самом широком смысле этих понятий, вполне применительных и к семнадцатому веку). Те, мало понимавшие в сути вопроса, но доверяющие званиям и титулам, охотно начинали травлю, за пару лет превращая практически любого новатора в посмешище. Так повторялось из века в век.

Копернику, разумеется, припомнили то, что по профессии он церковный староста, но в астрономии — дилетант; Галилею рекомендовали глядеть в клистир, а не в телескоп, намекая на его основную профессию. (Галилео был медиком.)

Периодически возникали отчаянные персонажи, которые пытались ломать хребты и касте и подпевалам. Если дело доходило до открытого и упорного противостояния, то в ход шли дрова. Как показал пример Бруно, трех поленниц, как правило, хватало, чтобы прекратить спор зашедший слишком далеко.

Члены знаменитой академии «деи Линчеи» вынуждены были общаться меж собой при помощи шифров из страха не перед инквизицией, а исключительно перед научным сообществом. Напомню, что неформальным главой академии был герцог Фредерико Чези, вполне способный защитить ее от церковного преследования, но бессильный перед тогдашними кафедралами Рима, Болоньи и Флоренции.

Мы делаем ошибку, размежевывая науку того времени и церковь. Это неверно. Церковь и наука были одним целым.

В XVII веке официальных ученых, ориентированных на обеспечение богословской картины мира, были тысячи. Каждый из них имел возможность публиковаться, занимать кафедры лучших университетов и ставить на колени всяких «галилеев». Мы можем, конечно, следуя традиции, назвать их «схоластами», но это обозначение будет очень условным.

Отметим, что среди «схоластов» были не только мастера красивого шарлатанства или подтасовщики фактов. Ничего подобного. В большинстве это были абсолютно добросовестные исследователи.

Да, они не сумели преодолеть притяжение «христианской истины» и именно под нее «гнули и рихтовали» естественные науки. Но делали они это вполне искренне и самоотверженно.

Перечисляя ярких «схоластов» века мы обязаны вспомнить Фортиниуса Люцетуса, Леона Аллатиуса, Джймса Ашера, Людовико дела Коломбе, Афанасия Кирхерия et cetera.

Чем же они прославились?

Люцетус (Fortinius lucetus. 1577–1675) — автор очень влиятельной концепции того, что Луна практически целиком сделана из фосфора, а эффект ее свечения основан на фосфоресценции. Самое забавное, что гипотеза базировалась на крайне убедительных экспериментах. Люцетус брал болонский камень[80] и изготавливал из него диски и полусферы. Их свечение было практически незаметно днем, но при наступлении темноты они ярко разгорались, приобретая весьма реалистичное сходство с Луной.

На основании многочисленных опытов, при которых диски и полусферы наблюдались на разных расстояниях, под разными углами и в условиях разной освещенности, Люцетус с абсолютной уверенностью объявил, что Луна имеет фосфорную природу.

Как следствие:

Своей красотой и опорой на естественные явления гипотеза произвела огромное впечатление на современников, а Люцетус приобрел славу авторитетнейшего астронома и ученого.

Рассмотрим второго фигуранта из нашего списка — Леона Аллатиуса (Leo Allatius. 1586–1669), Хранителя Ватиканской Библиотеки.

Он создал прелестную теорию, согласно которой кольца Сатурна состоят из крайней плоти Иисуса Христа, вознесшейся после обрезания.

Как следствие:

Состоялось (как минимум) два диспута с участием богословов и большинства астрономов, которые решали возможность включения этой гипотезы в университетские курсы.

Третий герой — профессор Джеймс Ашшер (James Ussher. 1581–1656). На основании библейской хронологии он вычислил день сотворения мира, т. е. 23 октября 4004 г. до н. э. и таким образом установил «очень точный» возраст планеты.

Как следствие:

На протяжении долгого времени данная цифра считалась единственно верной и доказанной наукой.

Зачем мы перечисляем все эти нелепости?

Исключительно для того, чтобы создать объемное и максимально сочное представление о естествознании того времени.

А также затем, чтобы прояснить мощь и универсальность того метода, что позволил отделить «овец от козлищ» и снять подлинно научные «сливки» со всех дисциплин.

Аллатиус, Беллармини, Люцетус, Кирхерий и еще тысяча (как минимум) «схоластов» не имели на титульных листах своих трудов специальных меток, предупреждавших, о том, что их изучение — пустая трата времени.

Напротив. Как мы уже говорили — на тот момент это были весьма авторитетные авторы. Ознакомление с их фолиантами было обязательным.

Конечно, наука XVII столетия была фантасмагорическим месивом, в котором обоснованное и точное переплелось с самыми дикими домыслами. Работы Кеплера соседствовали с улетевшим к Сатурну препуцием Христа, а грубейшие ошибки Кирхериуса имели тот же вес, что и открытия Ферма.

Углубление во всё без исключения тогда было столь же нереальным, как и сегодня. Или еще невозможнее.

Сегодня у нас есть законы естествознания. Все, что им противоречит может быть смело и безоговорочно отбраковано. Мы можем не принимать во внимание (или не воспринимать всерьез) летающие препуции, психотерапии или «внетелесные ощущения».

Тогда эти ориентиры еще не были сформулированы. Все было гораздо сложнее и запутанней.

И это было прекрасно, так как только безбрежный и бездонный эпистемологический[81] хаос XVII века мог породить фигуру, способную этот хаос укротить и упорядочить. По логике развития науки она непременно должна была выйти из «пены столетия».

Эта «Афродита» не замедлила явиться.

Ею стал профессиональный солдат-наемник, картежник, пират и дуэлянт Рене де Декарт. Он же Картезий или Картезиус, т. к. академические правила того времени требовали от ученого латинизировать имя.

Его образование ограничилось иезуитской школой в Ля Флеш, где Декарта обучили латыни, начаткам простой математики, а также иезуитской логике.

Окончив школу, Декарт отправился воевать.

Разумеется, не за родную Францию, а за талеры и гульдены. Под знаменами Максимилиана Баварского он брал Прагу, а под барабаны принца Оранского громил Арминиан.

Попутно он странствовал, картежничал, брюхатил дам и девиц, богохульничал, пьянствовал, пиратствовал, курил табак, дрался на дуэлях, т. е. вел очень здоровый образ жизни.

Периодически Декарт затворялся в глуши и шлифовал линзы. Или навещал бойни, где изучал свиные сердца.

Впрочем, не только сердца и не только свиные.

Вспомним известный пример, характеризующий его, как весьма дерзкого экспериментатора.

Проделав в ставне на окне своего кабинета отверстие, Декарт закрепил в нем свежевынутый бычий глаз, «смотрящий наружу». С задней стенки глаза он соскоблил слой тканей и получил возможность «через глаз» созерцать миниатюрное, перевернутое изображение собственного двора.

Его эмбриологические занятия тоже стоят отдельного упоминания.

Он никогда и нигде не преподавал, почти не читал лекций, да и вообще избегал академической среды. В частности, известно, что по необъяснимым причинам Декарт уклонился от знакомства даже с Галилеем.

Свои дни он закончил при дворе шведской королевы Кристины, приняв отравленную облатку из рук иезуита Жака Виоге, так как орден Иисуса стало раздражать влияние Картезиуса на юную королеву.

Конечно, ему больше пошел бы костер, но сентиментальные иезуиты решили по-братски обойтись с выпускником школы Ля Флеш и ограничились ядом в причастии.

Чем именно начинил Виоге «тело христово» осталось неизвестным, но умер Декарт в муках.

Дальше все складывалось еще удачнее: его сочинения были внесены в Index Librorum Prohibitorum[83], а специальным указом Людовика XIV во всех университетах Франции было запрещено поминать даже имя Картезия.

Жизнеописание Декарта, разумеется, не может вызвать ничего, кроме зависти. Хотя по экзотичности его отчасти и перещеголял Хокинг с боковым амиотрофическим синдромом, тем не менее, биография Рене де Декарта и по сей день является эталонной для ученого. Прежде всего тем, что это биография человека, для которого храбрость была привычкой.

Впрочем, дело не в этом.

Следует напомнить, что мы говорим о человеке, который с поразительной легкостью перевернул и структурировал европейскую науку.

Он подарил метод, с помощью которого из любого месива знаний можно изъять самое необходимое и важное, отсеяв пустяки и лишние подробности.

Картезий утвердил очевидное:

Его «Рассуждение о методе, позволяющем направлять свой разум и отыскивать истину в науках» не утратило эффективности и сегодня. Определенные неудобства доставляет архаичность стиля, но ее преодоление щедро вознаграждается.

Более того, без применения декартовского метода «снимания сливок со всех наук» попытка разобраться в происхождении жизни сегодня обречена на полный провал.

Не случайно один из первых авторов теории абиогенеза Джон Бэрдон Сандерсон Холдейн (1892–1964), основоположник биохимической генетики, основал общество «картезианцев» и первым в XX веке применил разработанные Рене Декартом методы познания сложных явлений.

Необходимо уточнение.

Под картезианством, (в данном случае), имеется в виду не философская система и не мерещившаяся Декарту во мгле его века «двойственность мира и человека».

Отнюдь.

Мы говорим лишь о картезианской механике мышления. О способности дерзко состыковывать данные самых различных наук для получения ответов на глобальные вопросы.

Картезианство учит идти против всех догм и научных приличий. Оно основано на бесстрашии, бестрепетности и отсутствии авторитетов.

По сути, это пиратство.

Конечно, применение этого метода обрекает на некоторую поверхностность, а порой и на забавные мелкие ошибки.

По поводу ошибок можно не беспокоиться. Если идея имеет ценность, то в науке достаточно уборщиц, которые охотно приберут неизбежный мусор.

Конечно, картезианство гарантирует конфликт с «узкими специалистами», но этих бедолаг следует понимать и прощать.

Будучи, преимущественно, евнухами, призванными охранять и поддерживать порядок в своём фактологическом «гареме», специалисты и обязаны сопротивляться проникновениям в него всяких наглецов.

Разумеется, обнаружив забравшегося в «гарем» чужака, евнухи-доценты обязательно поднимут разоблачительный ревнивый крик. Притвориться «одним из них» не удастся. Можно даже и не пробовать. Даже если актерских способностей хватит на имитацию их мимики и речи, то все равно, рано или поздно, наступит момент «снимать шаровары». Тут-то все и откроется. Так что лучше сразу действовать дерзко и уверенно, не обращая внимание на возмущение.

Основательно пошалив в «гареме» с самыми красивыми идеями и набив карманы драгоценными фактами, напоследок надо вежливо раскланяться. Затем следует восхититься самоотверженностью евнухов-хранителей, тратящих свою жизнь на охрану и благополучие «гарема». После этого, «сделав ручкой», можно выпрыгивать из окна.

(Это называется академической междисциплинарной этикой и ее следует неукоснительно соблюдать.)

Столь же малой проблемой является и т. н. «поверхностность». Разумеется, она весьма условна и «поверхностностью» может быть названа с большой натяжкой.

Но!

Одно дело создавать и развивать научную дисциплину, другое — пользоваться ею и снимать с нее «сливки». Конечно, это совершенно разные уровни. Первое требует абсолютной углубленности и жертвенности, детального постижения всех нюансов. Второе — всего лишь структурированного трезвого знакомства с нею.

Приведем самый простой пример поверхностности, допустимой для решения тех задач, что мы себе поставили.

Говоря о происхождении жизни, трудно не задеть вопрос о геологической «развитости» той или иной планеты.

Что является элементарным индикатором такой развитости?

Разумеется, в первую очередь, это многообразие минерального состава ее коры.

Что именно минералы могут поведать о том планетном теле, где они появились?

Очень многое.

Зная примерное количество минералов и тот химизм, который их порождает, можно легко и почти безошибочно набросать «портрет» планеты от момента ее образования до наших дней.

Наличие или отсутствие сульфатов, арсенатов, боратов, хлоридов, фторидов, углеродистых соединений и нитратов дает четкое представление о вулканизме, рельефе, наличии и виде жидкой воды, температурах, возрасте, магнетизме, радиоактивности, массе и даже об угловой скорости осевого вращения планеты в разные периоды.

Как известно, чем больше скорость осевого вращения, тем более пологим становится общий рельеф. (Как выражаются планетологи, он выполаживается.) А выполаживание несколько меняет минералогический портрет верхнего слоя планеты.

Разумеется, чтобы говорить о минералах, надо отчетливо представлять себе их эволюцию.

Она, как и все прочее, началась в момент возникновения Вселенной.

Сейчас мы произнесли роковые слова. Мы отворили бездну, кищащую астрофизическими и космологическими теориями. Бездна живописна, безбрежна и соблазнительна.

Отметим, что нам в нее не надо.

Более того, чтобы спокойно обсудить вопрос происхождения минералов, нам необходимо уклониться от участия в бесконечных спекуляциях об общем происхождении материи.

Нам нужно лишь выстроить в нужном порядке те факты, что на сегодняшний день выглядят, как относительно бесспорные.

Для этого следует вспомнить наставление очередного картезианца, профессора А. Д. Сперанского, любимого ученика Ивана Петровича.

Сейчас нам предстоит совершить очень непростой маневр. Чтобы пробраться к нашим минералам, нам надо проскользнуть меж свирепо грызущимися монстрами основных гипотез космологии.

Главная опасность заключается в демоническом обаянии теоретической физики и астрофизики. Они засасывают и пожирают без остатка даже тех, кто просто идет мимо них по своим делам. Не говоря уже о безумцах, которые решились устроить серфинг на пылающих волнах теорий происхождения Вселенной.

Посколько наша задача значительно скромнее, чем критическое осмысление «начала начал», то мы возьмем за основу т. н. «Стандартную Модель», которая является, общепринятой в современной астрономии и астрофизике. Именно Стандартная Модель имеет косвенное, но сильное подтверждение в фундаментальном уравнении Фридмана, трудах по космологии Вайнберга, Хаббла, Сагана и Хокинга.

Итак.

Сперва не было ничего. Ни времени, ни пространства, ни материи.

В этом «ничего» случился некий взрыв. Его обычно называют «Большим» и с этим, в принципе, можно согласиться. Хотя бы потому, что определение «Маленький» к нему явно не подходит.

В самом факте какого-то взрыва сомневаться не приходиться, т. к. реликтовое излучение Хаббла действительно доказывает, что вся материя и энергия Вселенной получили в какой-то момент резкое и существенное ускорение, сила которого не ослабевает и до настоящей минуты.

Пропорциональность скорости удаления сравнительно близких галактик расстоянию до них. Коэффициент пропорцональности называется постоянной Хаббла.

Все действительно разлетелось и продолжает разлетаться. В этом легко убедиться и самостоятельно, сопоставив наблюдаемую и абсолютную светимости звезд или взглянув на известную теорему Биргкофа.

Но!

Космология на сегодняшний день сделала все возможное, чтобы происхождение Большого Взрыва стало полностью необъяснимым. Взрыв появляется, как черт из табакерки. Без всякой причины и без малейшей необходимости.

Разумеется, в качестве довеска к Стандартной Модели прилагается и версия о некой точке сингулярности. Применив ее к гипотезе Большого Взрыва, появляется возможность все окончательно запутать и обессмыслить.

Сформулируем ее, опираясь на известные труды Хокинга, Крауса, Хейзена, Поттера, Хаббла, Хойла, Вайнберга и Сагана.

Итак.

Точка сингулярности была, когда ничего еще не было и быть не могло. Хотя ничего не было, все уже было и это «все» помещалось в сверхплотном объеме неустановимо малого размера. Несмотря на то, что все уже было, ничего не было, включая размер и даже саму «точку». Однако, несмотря на то, что этого не было, это было и даже сумело шандарахнуть так, что материя, а также всяческие дыры и клочья времени до сих пор разлетаются из точки, в которой их никогда не было.

Сингулярная версия, конечно, очаровывает абсурдностью, которой позавидовали бы даже отцы церкви. Взрыв был и остается самым слабым местом космологии и астрофизики. Впрочем, от него пахнет не богом, а простой неразвитостью науки, простительной для диковатого XXI века.

Возможно, через пару столетий сингулярность и версия «чертика из табакерки» будет забавлять космологов примерно так же, как нас сегодня забавляет «препуций Христа» в трактовке профессора Лео Аллатиуса.

Жирно подчеркнем: мы сомневаемся не в факте Большого Взрыва, а в его безродности. В том, что ему не предшествовала длинная цепь квантовых и кварковых космологических событий. Да, мы пока их не знаем и не можем даже фантазировать по их поводу. Но они, несомненно, имели место, т. к. Взрыв имеет все характеристики весьма сложного, многокомпонентного и, если можно так выразиться, весьма «развитого» события.

Отношение к Взрыву, как к «началу начал» столь же нелепо, как объявление, к примеру, антракозавра точкой отсчета всякой наземной жизни.

Поясню.

Предположим, наши палеонтологические находки были бы ограничены только протогеринусом[86], весьма симпатичным ящеровидным существом каменноугольного периода.

Действительно, определенная часть земной фауны ведет свой род именно от него. Антракозавр имел своим эволюционным продолжением (в том числе) и зверозубых ящеров терапсид, а им выпал эволюционный жребий дать жизнь млекопитающим.

А вот всех тех, кто предшествовал антракозавру, мы бы еще не обнаружили и не имели бы о них никакого понятия.

У нас бы не было классификаторов, согласно которым нашему протоящеру предшествовали акантостеги, ихтиостеги, латимерии и пр. Мы бы не знали этих наименований и не имели бы счастья прикасаться к скелетам этих существ.

Разумеется, у нас отсутствовали бы представления и о его более ранних предках: о трилобитах, аномалокарисах и мякотных организмах эдиакарского периода.

У нас был бы только протогеринус. Великолепный, но одинокий. Ему бы очень пошло наименование «сингулярный».

Тем не менее, морфологическая сложность и развитость нашего ящера никогда не позволили бы нам считать, что с него-то «все и началось».

По одной простой причине мы в состоянии заметить весьма существенную разницу между протогеринусом и поздними рептилиями, его прямыми потомками.

Сравнив нашего «сингулярного» ящера с диметродоном, а затем и с еще более развитыми синапсидами, мы увидим все приметы продолжающегося совершенствования мозга, организма, функций и морфологии.

Эти приметы несомненного развития «вверх» обязывают нас предположить то, что необходим и «обратный отсчет». От антракозавра вниз, ко все более и более простым особям.

Перед нами встала бы задача искать и найти их.

Примерно такая же история и с Большим Взрывом.

Нет ни малейшей возможности предположить, что в космологической цепи он был «первым» событием, что его породила некая мистическая сингулярность, не имеющая объяснений.

По всей вероятности, Взрыву предшествовала длинная цепь явлений, которая, возможно, когда-нибудь станет известна астрофизике. Взрыв перестанет быть «сиротой», у него появятся не только породившие его факторы, но и понятные причины. Сингулярность будет либо сдана в архив, либо получит внятные объяснения.

Возможно, самым перспективным направлением поиска будет все-же гипотеза «квантовой пены». Вернее та ее часть, где С. Бильсон-Томпсоном высказано предположение о возможности субкомпонентнов элементарных частиц к самоорганизации. (Петлевая квантовая теория.)

Поскольку наш путь к минералам пролегает через грандиозные этапы космической истории, то нам придется уточнить еще один момент.

Дело в том, что мы не можем ходить на поводке, даже если его сплели для нас Саган или Вейнберг.

Вернемся к Взрыву. Суть рабочих теорий сводится к тому, что 13,7 млрд лет тому назад протоэнергия вышла из точки события. Но для того, чтобы выйти из нее, протоэнергии пришлось овеществиться. (Примерно такую же картину мы можем увидеть, наблюдая весной за почкой любого дерева.)

Астрофизика говорит об одном таком событии. Но, по логике вещей, таких попыток (выхода из точки) должны были быть квадриллионы.

Только та попытка, где сработал «естественный отбор», где сложился, наконец, способ овеществления и стала началом Вселенной.

Этим способом оказалась нужная пропорция слабого и сильного ядерных взаимодействий, а также гравитации и электромагнитных сил.

Тогда же, по всей вероятности, возник и пятый фактор (время), который дал силам некоторый маневр и позволил, наконец, сработать, их механизмам.

Неудачных попыток сотворения Вселенной, при которых протоэнергия оставалась сама в себе, бессильная покинуть «квантовый пузырек», по всей вероятности, было неисчислимое множество. Возможно, конфуз случался и чуть позже, когда выход происходил, но неверный баланс сил не позволял протоматерии набрать нужную мощь движения и температуру. Тогда все умирало, едва родившись.

Мы многократно на всех, без исключения, примерах убеждались, что все в природе свершается в результате секстиллионов «проб и ошибок» и только в результате постепенного эволюционного развития и кропотливого подбора работающей схемы.

Момент удачи наступает в результате неизбежной случайности.

Ее неизбежность обусловлена неограниченной множественностью «экспериментов» и тенденцией материи к самоорганизации.

Это объясняет все загадки «первых мгновений». И точность подобранной температуры, и угаданную скорость расширения пространства. И отчасти суперсимметрию.

Ни на одном из этапов эволюции ничто не получается с «первого раза», а красивый принцип «чертика из табакерки» никогда не работает.

У нас нет ни малейших оснований предполагать, что и Большой Взрыв имел какое-то иное происхождение, нежели любое другое природное явление, подчиненное четырем силам (+времени). Конечно, его разгадка — в его истории. Но она пока от нас закрыта.

Впрочем, пусть с этим разбираются астрофизики, т. к. к происхождению минералов это имеет очень мало отношения.

Квантовая теория поля допускает рост изначального квантового пузырька до 10–27 степени, что, по идее, достаточно, чтобы в нем произошел первый процесс, потребовавший некоторого «времени», т. е. особого вида пространства для возможности последовательных действий сил. Лучше всех об этом сказал Эйнштейн:

Какие еще «силы» и факторы, кроме этих, тогда использовались, но были отбракованы рвущейся из своей точки протоэнергией, как неэффективные для решения конкретно этой проблемы, мы вероятно, узнаем не скоро. С какими-то из них мы, возможно, встречаемся в квантовом мире, но не «здороваемся», поскольку «не знакомы», а для их примерного обозначения в нашем языке нет ни слов, ни терминов, ни понятий.

Попробуем объяснить еще понятнее. На еще более простом примере.

История Большого Взрыва (по всей вероятности) очень отдаленно напоминает эпопею возникновения дезоксирибонуклеиновой кислоты.

Большой взрыв когда-то дал жизнь барионной материи и пространству, благодаря чему появилась Вселенная с ее квазарами, пульсарами и другой атрибутикой космоса.

Все оказалось сложнее, чем представлялось в первые несколько мгновений, когда

Результатом этой красивой картины, увы, стали образования звезд и планет, гравитационный разбой черных дыр и колясочка Хокинга.

Примерно такая же история только в меньших масштабах повторилась и с ДНК.

ДНК когда-то породила органику, проявив удивительную ловкость в обращении с аминокислотами. По всей вероятности для этого у нее были некие глубоко личные причины (в тот момент). Но эволюционный механизм вдруг заработал, и ДНК стала главнокомандующей весьма специфической формой жизни, обреченной вечно строить из аминокислот белки, из белков клетки, а из клеток организмы.

Но до того момента, когда «ДНК» получила свои золотые эполеты, она была всего лишь дезоксирибонуклеиновой кислотой, одной из многих кислот, которые появились на Земле в результате первоначального химизма.

История ее появления не содержит ничего загадочного или чрезвычайного. Она, конечно, высокомолекулярное, но не слишком сложно устроенное соединение производных рибозы и фософорной кислоты.

Та самая первая эпоха, что называется Гадейским эоном, наплодила таких кислот великое множество.

Правда, у самой нуклеиновой кислоты (лежащей в основе ДНК) есть очень романтическая подробность биографии.

В некоторых метеоритах, прилетевших на Землю из глубокого космоса за последние 50 лет, был обнаружен гликоальдегид. Через цепь простых реакций он превращается в рибозу, ключевой ингредиент рибонуклеиновой кислоты (РНК). При удалении из нее одного атома кислорода РНК легко превращается в ДНК.

Впрочем, особой необходимости в космическом происхождении у дезоксирибонуклеиновой кислоты не было. Она обречена была появиться и в результате естественных процессов на ранней Земле.

Мы помним, что в эпоху ее рождения у всех элементов была ежесекундная возможность вступать меж собою в любые реакции.

Гадейский эон был временем-местом великой химической оргии, которая, увы, никогда больше не повторится.

Вся планета была единой лабораторией, оснащенной ретортами тысяч вулканов, экстракторами гидро- и геотермальных источников, а также всеми видами природных реакторов, дефлегматоров, дистилляторов, холодильников и испарителей.

Да, все это отчасти сохранилось и по сей день, но интенсивность последовательных химических соитий тогда была в миллионы раз больше, чем сегодня. И во столько же раз эффективнее.

Почему мы решаемся это утверждать?

Во-первых, потому что вездесущий свободный кислород, который умеет попачкать и «отупить через оксиление» любой эксперимент, еще не получил на Земле власти. Его попросту тогда не было. Соответственно и никакого защитного озонового слоя тоже не было. Была сочная смесь радиоактивных паров и раскаленных газов, захваченная и удерживаемая гравитацией Земли, а все виды космической радиации творили с ней (а заодно с литосферой) все, что хотели.

Во-вторых, потому, что палитра энергетических воздействий на элементы и их связи была значительно богаче.

Она включала все виды излучений, взрывную и разрядную энергии, любые виды нагревов, охлаждений и давления. Как мы уже установили, ничто не препятствовало коротковолновому ультрафиолету и метеоритным дождям жечь, облучать и бомбардировать планету.

Радиоактивность ранней Геи была сумасшедшей. В ту пору все радиоактивные элементы были молоды, полны сил и даже не помышляли ни о каких распадах или полураспадах.

По самым грубым подсчетам тория было на четверть больше, чем сейчас, а 238 и 235 урана — в три раза. Содержание трансурановых элементов (плутония и кюрия) могло в отдельных местах достигать 1 %. Из недр шел раскаленный водород, вовлекая трансураны в локальные термоядерные реакции, а взрывные и площадные излияния лав из вулканов поднимали наверх и радиогенный аргон, который добавлял пикантности этой картине.

Также следует упомянуть, что значительно выше была и электроразрядная (молнийная) активность, атакующая миллионами вольт адскую смесь свободного водорода, сероводорода, углекислоты, паров серы, хлора, фтора и воды. В этом коктейле конденсировались и трансмутировали кислоты, то выпадавшие дождями, то покрывавшие все окислами.

На окислах осаждались облака космической пыли, наполненной всеми видами кристаллитов и молекулами тяжелых элементов.

Удары астероидов и метеоритов обеспечивали бесконечные взрывы, сотрясения, ударные волны, разломы тонкой коры и всплески температур. Кроме того, астероиды приносили в себе на планету все новые и новые элементы. Те, что рождались только в глубоком космосе, при взрывах звезд.

Напомним, что интенсивность метеоритных бомбардировок в сотни раз превышала сегодняшнюю, так как Солнечная Система еще не сложилась окончательно, и космос был переполнен отходами планетообразования.

Миллионы квадратных километров реактивных химических масс прессовались, рыхлились, вновь запекались и остывали. Коктейли радиоактивных паров и газов раскаляли их снова, а вулканы затапливали глубинной магмой и засыпали чрезвычайно содержательным мелкодисперсным пеплом, провоцирующим тонкие реакции. Вулканические пеплы и золы, как известно, богаты (в том числе) азотом, что в сочетании с массой других факторов просто не могло не запустить синтез азотистых соединений.

Солнце, то приближалось, то отдалялось.

Соответственно этому колебалась и сила его гравитационного воздействия на Землю, то замедляя, то ускоряя скорость ее вращения.

От этого начинались подвижки тогда еще совсем тоненькой коры, образовавшейся в процессе первоначального остывания внешнего слоя планеты.

Кора натягивалась, лопалась и дыбилась, выпуская из глубин магматические волны и диапиры. Образовывались разломы. А в них обрушивались кислотно-водные океаны успевшие конденсироваться на поверхности. Это опять-таки вызывало паровые взрывы в сотни километров длинной и невероятные комбинации и рекомбинации элементов. Возможно, в этот период образовались те фосфорные кислоты, которые были так необходимы для создания ДНК.

По зонам разломов шла и дегазация верхней мантии, насыщавшая первичную атмосферу гексафторидом серы, урана, вольфрама, а также парами ртути.

В такт сбоям вращения, как всегда, активировались землетрясения. Они перемешивали водяные линзы и подземные источники с расплавленными магматическими слоями. Все вновь взрывалось, сплавлялось и смешивалось, еще более обогащая концентрацию реагентов и облегчая им связи.

Но самым главным и неповторимым фактором Гадейского эона, по всей вероятности, был именно союз разветвленных цепных химических и цепных же ядерных реакций. Благодаря этому вещество могло проходить все мыслимые стадии своих изменений. Разумеется, при нахождении некоей оптимальной формы оно «останавливалось», как «остановились» в кристалле кварца «встретившиеся» кремний и кислород.

Все великолепие процессов описать невозможно, как невозможно и дать представление об их масштабе. Но важно понимать, что в ядерно-химической трансмутациях, в течении миллиарда лет ежесекундно участвовал каждый микрограмм огромного планетного тела.

Разумеется, мы говорим сейчас лишь о штатных, относительно спокойных ситуациях. Все, что происходило в моменты отделения Луны от Земли или при ударах в нее особо крупных тел, было еще живописнее. В частности, Р. Хейзен полагает, что гравитационная сила Луны, первоначально находившейся от Земли всего в 24 000 км., была демонически велика. Под ее воздействием

Теперь, имея некоторое представление о мощи лаборатории в которой требовалось всего-лишь окислить несколько фосфатов и через энергетические воздействия получить рибозу, а затем через простую N-гликозидную связь объединить фософорную кислоту с производными рибозы в полинуклеотид, нам не придется сомневаться в том, что процесс был не слишком сложным, хотя долгим и муторным.

Дезоксирибонуклеиновая кислота лишается репутации «сложной», когда мы рассматриваем ее составные части. Возьмем для примера пурин. Его молекула состоит из пяти атомов углерода, четырех атомов азота и четырех атомов водорода.

Артур Корнберг, конечно же, синтезировал ДНК в лаборатории. Ему не требрвалось ни милларда лет ни землятресений. Ни попадания в его лабораторию особо крупных метеоритов. Но он брал уже сложившиеся элементы.

Мы имеем слишком много примеров образования химических соединений, происшедших в этот период и превосходящих ДНК сложностью.

Возможно, он занял не менее полумиллиарда лет непрерывного поиска того конечного субстрата, который уже сам обладал химической цельностью и мог вступать в эффективные реакции. По идее нам даже не нужна «космическая» рибоза, принесенная из неведомых областей галактики, хотя для подстраховки мы и ее держим в уме.

В результате бесконечного множества этих геохимических событий, в какой-то момент сошлись вместе и распределились, наконец, в нужной пропорции аденин-тимин-гуанин-цитозин (+ некий протофермент, имя которого, пока не установлено, но который вполне мог быть нуклеотидом). Дезоксирибонуклеиновая кислота появилась и начала функционировать.

Мы вправе предположить, что и первоначальное овеществление было весьма занудным процессом. Но так было только вначале, в эпоху «квантовой пены», т. е. тех бессчетных пузыречков в один из которых, собственно, и разродилась вселенная.

Дальше все развивалось поживее.

«Протоэнергия» наконец вырвалась из точки и приобрела черты энергии уже в более понятном смысле этого слова.

Каждый последующий шаг (то, что называется «фазовыми переходами») всегда диктовался сиюминутной необходимостью и всегда был вызван некой конкретной причиной.

Все они в той или иной степени вычисляемы, но остановимся на самой главной и самой простой.

Она в том, что энергия, оказавшись во власти «микста» из ядерных взаимодействий, гравитации, электромагнетизма и времени никаким другим образом вести себя и не могла.

Да, «микст» (эта вселенская ДНК) сам еще складывался и формировался (несомненно, что и он имел свою эволюцию, скрытую от нас в глубинах квантового мира). Но его интегративная мощь никакого выбора для юной материи не оставляла. «Микст» управлял породившей его средой все увереннее и деспотичнее.

Впрочем, и энергия тоже не осталась в накладе. Она получила, что хотела. Вероятнее всего, это было т. н. «развитие», т. е. возможность безграничного распространения, следствием которого стало появление пространства.

В результате всех этих событий почти мгновенно образовалась т. н. «кварк-глюонная» плазма, состоящая из всех видов квантов, кварков, бозонов, глюоонов и т. д.

Разумеется, никаких элементов и целых атомов в составе плазмы еще не было, но «силы» сразу начали выстраивать плохо управляемые квантовые частицы во что-нибудь посолиднее. В то, что было бы полностью им покорно.

Это оказалось делом не сложным. Потребовалось всего лишь запереть часть кварков в протоны и нейтроны, слепить ядро и прицепить к нему электроны.

Именно тогда у сильного ядерного взаимодействия впервые появилась возможность как следует размяться и приобрести профессиональные навыки. Впрочем, данные процессы настолько красиво описывает квантовая хромодинамика (КХД), что прибавить к Фейнману, Альтарелли или Индурайну хоть что-нибудь новенькое пока не представляется возможным.

В результате на свет появился первый атом. Он был легким, простеньким, но самое главное, он уже (почти) полностью детерминировался силами.

Попутно, как свидетельствует космология, происходило множество очень важных событий: образование антиматерии, суперсимметрии и снижение температур с температуры Планка (10³²) до 10²⁷.

(Тут все не очень ясно, так как остается совершенно не понятным, кому именно была отдана часть температуры, если вокруг большого плазменного пыха, который и являлся на тот момент пространством, не существовало еще ничего, способного «взять» часть градусов. Вероятнее всего, никакой «отдачи» и не могло быть, а свершилась капсюляция, благополучно заточившая энергию в атомы.)

Но по поводу суперсимметрии, антиматерии, темной материи и энергии, а также «температурных часов» образования Вселенной пусть и дальше бодаются астрофизики. Мы не дадим себя в это втянуть, так как для вопроса происхождения минералов все это не слишком существенно.

Так или иначе, но у наших «генералов» (сил) появился первый «солдат» (атом) способный выполнять приказы.

Квантовая анархия, конечно, никуда не делась, но она (частично) переместилась в «солдата» и по грубой аналогии может быть уподоблена клеточным и межклеточным процессам, упакованным в солдатский организм. Они, конечно, могущественны и могут помешать исполнению генеральского приказа, но могут и не помешать.

К примеру, эти процессы могут заставить солдата предпочесть сидение на горшке участию в параде. Такое, конечно, возможно, но на статистическую картину, как показывает история вида homo, не очень-то и влияет. Парады проводятся регулярно.

Итак, возник первый атом.

Хотя данное событие не было отмечено банкетом, но в силу известных причин именно этот момент мы можем считать официальным началом процесса общей эволюции барионной (видимой) материи.

(Чуть позже история возникновения атома водорода отчасти повторится с протоклеткой, которая даст начало уже следующему этапу эволюции, т. е. органическому.)

Впрочем, водород был не совсем одинок. Малый процент общей массы юного вещества занимали атомы гелия, дейтерия, и судя по всему, лития. Это было уже практически видимое овеществление.

Опять заработали силы, которые вновь укрупнили объекты своего воздействия. Появились первые, весьма простые по своей конструкции молекулы. Через некоторое время часть пространства заволокло газово-молекулярными туманами.

Гравитация лихо накрутила из туманов огромные диски и продолжала их вращать. Их центры все сильнее сжимались, так как на них все сильнее давили периферические массы. Это были шары из турбулентного газа (водородно-гелиевые) приговоренные своими циклопическими массами к роли бесконечного ядерного взрыва. Впрочем, наступает момент, когда такая звезда, спалив запас водорода, превращается в красного гиганта и начинает уже гореть гелий. Это горение позволяет образоваться ядрам углерода и кислорода. Затем происходит возникновение все более и более тяжелых элементов, горит углерод, производя неон, магний и еще больше кислорода. Реакции вновь меняются, уже новообразованные элементы вступают во взаимодействия. Но в это же время продолжает работать гравитационная сила, доводя атомы и электроны до предела спрессованости. Затем срабаотывает принцип Паули. Самые последние процессы производят уже атомы железа. Если такую пылающую штуку быстро разобрать и обследовать, то в ней уже возможно обнаружить (помимо водорода, гелия, кислорода, дейтерия, углерода, неона, железа) еще множество различных элементов, включая серу, магний, кремний и азот. Все заканчивается взрывом. Ко всеобщему удовольствию все взрывается к чертовой матери и наполняет вселенную новыми элементами уже в виде облаков. Чуть позже взаимодействие четырех основных сил сформировало из газово-пылевых (небулярных) облаков космические тела.

Мы знаем, что литосфера Земли состоит из нескольких тысяч различных минералов. Большая их часть имеет собственную вещность и осязаемость. Меньшая присутствует в виде отдельных атомов и молекул, вкрапленных в другие субстраты или породы.

Осязаемые (стабильные) минералы подразделяются по своему происхождению на осадочные, гидротермальные и магматические.

Здесь очень важно не погрузиться в тягомотнейшую трясину академических споров меж научными школами, которые считают и классифицируют эти минералы немного по-разному. Да, эта «трясина» восхитительна, но она насчитывает несколько сотен томов и состоит из доводов и контрдоводов советской, американской и европейской школ.

Советская астро-геология, где до сих пор царствует тень профессора Каттерфельда признает «стабильными» лишь 2000 минералов Земли, автор теории «минеральной эволюции» Роберт Хейзен таковыми считает не менее 3700, а планетолог Энди Ноул отстаивает совсем иные цифры. При желании мы можем набрать еще примерно 30 мнений по данному поводу, конфликтующих меж собой, но выглядящих вполне академично и обоснованно.

Все дело в том, что Каттерфельд считает только «химически чистые» минералы, образовавшиеся в добиологический период планеты, а (к примеру) Хейзен признает минералами и те, что формировались под влиянием зародившейся органической формы жизни.

Категорически рознятся меж собой и данные по количеству минералов на Луне и Марсе. Каттерфельд полагает, что мы с уверенностью можем говорить лишь о 89 лунных минералах. Отчасти это справедливо, т. к. в тех 400 килограммах лунного грунта, что было доставлено «Аполлонами» в земные лаборатории, их именно столько. Американская астро-геология оценивает минеральный потенциал Луны чуть-чуть щедрее.

Такая же история с Марсом.

(Как бы яростно не бодались меж собой геологи, астро-геологи и планетологи различных школ, но все они, в принципе, согласны как в наличии существенной количественной, так и качественных разниц меж Землей, Луной, Марсом.)

Зная эти цифры и тот химизм, который порождает минералы, комбинируя элементы в разных условиях, можно легко и почти безошибочно набросать «портрет» планеты от момента ее образования до наших дней.

Через эти, очень простые данные мы получаем представление о вулканизме, рельефе, наличии жидкой воды, температурах, возрасте, магнетизме, радиоактивности, массе и даже об угловой скорости её осевого вращения в разные периоды.

Как известно, чем больше скорость осевого вращения, тем более пологим становится общий рельеф. (Как выражаются планетологи, он выполаживается.) А выполаживание несколько меняет минералогический портрет верхнего слоя планеты.

Существенная доля боратов и фторидов подсказывает нам, что горы — это сравнительно недавнее приобретение Земли. Следовательно, когда-то скорость осевого вращения была значительно больше. Мы понимаем, что земные сутки продолжались 4–6–8 часов, рельеф был пологим, а соответственно, моря мелкими и горячими.

Эти выводы добавляют живописные подробности.

Конечно, чтобы вынести вердикт о развитости или не развитости космического тела, нам потребуется для сравнения еще несколько планетных объектов (примерно) того же типа, что и Земля.

Возьмем хорошо изученную Луну.

В тех 400 килограммов ее грунта, что было доставлено «Аполлонами» в земные лаборатории, мы увидим всего 89 минералов. Допустим щедрое предположение, что их в три раза больше, чем удалось собрать. Но минералогическая развитость Земли и Луны все равно останется несопоставимой.

Примерно такой же будет история с Марсом, где обнаружен базальт, андезит, дацит, полевые шпаты, но нет ни кварца, ни слюды. Осторожные предположения о составе Ио и Энцелада характеризуют их минералогическую развитость, как весьма среднюю, по сравнению с Землей.

Все это даст нам право уже уверенно оперировать понятиями «развитость» в отношении таких сверхсложных тел как планеты и проводить необходимые аналогии.

Конечно, перечисленное нами — это едва лишь одна стотысячная тех знаний, которыми располагает наука о космических объектах. Мы сейчас проявили возмутительное легкомыслие, поведав о взаимосвязях минералов и развитии планетного тела. Это следовало делать через трехмерные диаграммы, вычисления их гелиоцентрического расстояния от планетных тел и «законы содержания силикатов в зависимости от их близости к Солнцу».

В астро-геологии Каттерфельда значения массы, размера, плотности и вулканизма планеты будут определяться через формулы Mk=6х1022 кг, Dk=3300 km, dk=3,25 g/sm. В эволюционной минералогии, которую ныне блестяще представляет профессор Хейзен, к тем же самым выводам требуется идти совсем другим путем.

Происхождение минералов можно определять по Вернадскому или Шопфу. Можно руководствоваться Брейзером или Хейзеном. Это конфликтующие школы. Они видят процессы минералотворения несколько по-разному.

Безусловно, все эти нюансы будут сверхпринципиальными для планетологов. Но нам они совершенно безразличны.

Мы свои «сливки» сняли. Мы приобрели инструмент, позволяющий в отношении самоорганизующихся архисложных структур применять понятие «развитость — не развитость». (Чуть позже нам это очень понадобится.)

В хорошо разработанной науке выводы и формулировки, как правило, настолько отчетливы, что их можно без всяких искажений переносить в картезианскую «ткань» обобщений. Декартовский метод позволяет оперировать данными из любых дисциплин, почти полностью освободившись от них самих.

Завершая эту лекцию следует еще раз вспомнить слова картезианца Питера Медавара (1915–1987, НП — 1960) и его блестящую формулировку: