Кажется, перемена только что началась, а уже снова звенит-заливается медный колокольчик. Опять урок — и самый скучный: закон божий.

Учить этот предмет, в сущности, нетрудно. Законоучитель, священник гимназической церкви отец Василий, требует лишь одного — вызубрить слово в слово главу из книжки. Вопросов он не задает, пояснений не спрашивает. Но какая непролазная скучища — все эти деяния апостолов, библейские притчи, послания евангелистов.

А на улице уже хозяйничает ранняя весна, в классе открыли окна и отчетливо слышно, как постукивает капель.

Считанные минуты остались до прихода отца Василия, и уже повеяло на всех привычной, вязкой скукой, но тут, будто сжалившись над гимназистами, случай послал им небольшое развлечение.

На окне, против задней парты, появился смешной, взъерошенный котенок — наверно, добрался сюда по карнизу.

— Кис, кис, кис!

— Тащи его к нам!

Кто-то обнаружил у себя в кармане осколок зеркальца. Котенок охотно подпрыгнул, пытаясь поймать солнечного зайчика. Это вызвало всеобщий восторг.

И вдруг открылась дверь. Все кинулись по местам, а гимназист, забавлявший котенка зеркальцем, схватил его и упрятал в парту. С отцом Василием плохие шутки. Он сбавляет отметки за малейшую шалость. А низкий балл по закону божьему влечет за собой самые плохие последствия…

Войдя в класс, отец Василий размашисто перекрестился на икону в углу. Дежурный прочитал положенную перед началом урока молитву, после чего законоучитель дал благословение всему классу.

Когда окончилась эта неизбежная церемония, отец Василий поднялся на кафедру, ткнул перстом в одного из учеников и приготовился слушать, приняв свою обычную позу: голова на подставленной ладони, глаза закрыты.

Но вместо голоса ученика, вызванного к доске, в классе послышалось кошачье мяуканье. Отец Василий приоткрыл глаза: что сие? Обман слуха?

И опять по всему затихшему классу пронеслось жалобно-протяжно:

— М-м-я-у-у…

Законоучитель грузно встал со стула, глаза его вспыхнули гневом:

— Это кто же здесь занимается звукоподражанием?!

И тут он узрел нечто небывалое, невозможное, невообразимое — кошку в классе. Она неторопливо шествовала между партами, направляясь прямо к кафедре.

Мясистое, бородатое лицо законоучителя побурело.

— Кто посмел принести кошку в класс?

Ученик, в испуге выпустивший кошку, съежился, побледнел. Но класс молчал.

— Спрашиваю вторично! Кто принес кошку?

Несколько голосов ответили вразброд:

— Никто не приносил!

— Она в окно влезла!

Отец Василий сгреб бороду в ладонь; известно было, что это плохой признак.

— Не оскверняйте ложью уста ваши!.. Кузнецов Михаил, кто принес кошку в класс?

— Никто. Сама вскочила на подоконник!

— Врешь бесстыдно! — оборвал его отец Василий. — Стой! Тебе не сказано садиться!.. Ульянов Владимир! Правду говори!

— Вам ее сказали. Кошка пришла через окно. Сама.

Некоторое время отец Василий сверлил грозным взглядом спокойно стоявшего коренастого подростка, потом закричал визгливо:

— Убрать! Немедля!

Дежурный долго гонялся за кошкой, которая не давалась в руки. Все сидели, боясь пошевелиться или, не дай бог, улыбнуться. Отец Василий нервно поглаживал золоченый нагрудный крест.

Наконец кошку удалось поймать, и дежурный унес ее. Урок начался. Горе было тем, кого вызывал сегодня разгневанный законоучитель. То и дело раздавался его рыкающий бас:

— Чушь городишь, любезнейший!.. Достаточно!

Уходя после звонка, уже в дверях, он бросил:

— Ответите всем скопом! Попомните!

Ждать пришлось недолго. Уже на следующем уроке — это был немецкий — в класс поспешно вошел инспектор. Немец удивленно посмотрел на него.

— Прошу извинить, господин Штейнгауэр, — отрывисто сказал инспектор, — надеюсь долго не задержать…

Он оглядел из-под пенсне угрюмые лица стоящих гимназистов и заговорил ровным, бесстрастным голосом:

— На сегодняшнем уроке закона божия имело место возмутительное, недопустимое озорство, распространяться о коем не вижу надобности. Уважаемый наш законоучитель предложил вам назвать зачинщика, но таковой не был назван… Советую одуматься, ибо сокрытие виновного не приведет вас к добру. — Он достал часы, щелкнул крышкой и, глядя на циферблат, стал прохаживаться мелкими шажками возле кафедры.

Молчание. Только поскрипывают парты.

— Тэ-э-кс! — зловеще протянул инспектор. — Ну что ж! Тогда уж мы сами разберемся. — Он выдержал паузу и громко, отчетливо произнес фамилию ученика, прятавшего кошку.

Класс замер. Похоже было, что все сразу перестали дышать.

— Единица по поведению! В карцер — марш! — скомандовал инспектор. — Остальным — три часа арифметики после занятий… Продолжайте урок, господин Штейнгауэр, — добавил он, пропуская вперед себя наказанного гимназиста.

Дверь за ними закрылась.

— О, ви шлехт, ви шлехт, — говорил немец, сокрушенно качая головой.

Его не слушали. Все были потрясены. Кто-то громко сказал:

— У нас завелся доносчик!

Среди именитых жителей города Самары купцу Красикову отводилось весьма почетное место. Он был в числе тех, кого еще по-гоголевски называли «миллионщиками». Возможно, что имелось тут некоторое преувеличение, но, бесспорно, Красиков ходил в самых крупных городских тузах.

Известен он был также и делами богоугодными, как щедрый жертвователь на построение храма. Сам же он, несмотря на столь большое свое состояние и видное положение, сохранял самый обыкновенный вид: борода лопатою, суконный картуз, сапоги со скрипом, долгополый сюртук, золотая цепь с брелоками, пущенная по дородному животу.

Уже наступили времена, когда таких купцов стали представлять в театрах на потеху публике, но они с кремневым упрямством, точно напоказ, выдерживали истовую купецкую манеру и стародавний уклад жизни. Красиков носил свое одеяние как положенную ему форму и так появлялся всюду — и на бирже, и в клубе, и на приеме у губернатора, которому говорил «ты».

Дела свои он вел смело и хватко, выторговывал земли у башкир, скупал на корню крестьянский хлеб, гнал баржи с товаром по Волге. Но и у него вышла однажды закавыка, когда он мог понести и убыток и урон своему имени, и оказалось, что собственным разумением тут не обойтись. Пришлось крепко подумать, к кому обратиться. И вот, обдумав это и разузнав, что ему было нужно, Красиков велел кучеру запрягать.

Выезд у него был отменный, почище губернаторского: богатырский рысак-орловец, заморские дрожки, кучер — добрый молодец, перепоясанный ярким кушаком. Но дрожками купец на сей раз не воспользовался, а шел задумчиво по деревянным мосткам, кучер же ехал шажком по дороге, не отставая от хозяина и не опережая его.

Купец то и дело здоровался со встречными. От одних ждал, чтобы поздравствовались первыми, другим кланялся сам, случалось, даже снимал картуз.

Так добрался он до деревянного двухэтажного дома на углу Почтовой и Сокольничьей. Дом был купца Рытикова, занимавшего нижний этаж, а наверху жил тот, кто был нужен, и вел к нему отдельный ход с Сокольничьей улицы. Это было кстати, потому что с Рытиковым сейчас встречаться не хотелось.

— Здесь стой! — приказал купец своему кучеру и подергал дверной звоночек.

Открыла девочка в гимназическом платье с белым воротничком.

— Аблакат дома?

У девочки чуть сощурились узкие, живые глаза:

— Вы к брату? Идемте, я вас проведу.

Поднялись по лесенке, прошли через просторную комнату, где стоял рояль и большой обеденный стол, накрытый белейшей скатертью. Сапоги у купца немилосердно скрипели при каждом шаге — с расчетом на скрип и заказывались.

— Вот сюда, пожалуйста, — сказала девочка и постучала согнутым пальчиком в дверь: — Володя, к тебе пришли!

— Да, да, Маняша, — донеслось из-за двери.

По голосу слышно было, что человек оторвался от какого-то занятия. Купец не стал больше ждать, толкнул дверь, вошел, посмотрел в передний угол, где полагается висеть иконе. Угол был пуст, да и не могло быть по-иному в такой квартире. Красиков это превосходно знал: просто уж так, по привычке, потянулся сотворить крестное знамение.

Небольшая комната казалась почти пустой. Самым главным был здесь стол с аккуратно разложенными книгами и бумагами. Наколотые газеты пачками висели по стенам. Была еще этажерка, вся заставленная книгами.

Из-за стола поднялся невысокий молодой человек в сатиновой косоворотке — плотный, большеголовый, с рыжеватой бородкой.

— Чем могу служить?

Сказал сухо, точно лучину переломил.

Купец густо прокашлялся. Не поймешь, с чего начинать при таком приеме — то ли поздороваться, то ли сразу приступать к делу?

— Господин аблакат Ульянов?

Слово «аблакат» говорилось с особой отчетливостью, — дескать, знаю, как его надо произнести, да не желаю.

Молодой человек молча кивнул головой.

Красиков опять прокашлялся, полез в сюртучный карман, достал ровный прямоугольник белоснежно-атласного картона, положил на стол перед «аблакатом». Глаза у молодого человека сощурились, оживились, и он стал похож на ту гимназисточку, которая открывала двери. Взгляд его как бы говорил: визитная карточка?! У купчины?! Интересно!

Да, у купчины! Взял да и заказал себе эти самые карточки. Понравилось. И уж таких, наверно, ни у кого не имеется в Самаре: по краям волнистая золотая каемка, сверху голубь с золотым письмом в клюве — типографщик объяснил, что так оно будет еще красивее, — а посреди тиснуто крупными буквами: «Купец первой гильдии Федор Федорович Красиков».

— Знаешь меня? — спросил купец.

— Слышал!

— И про тебя мы наслышаны, господин аблакат. Очень лестно объясняли… Я к тебе второй раз. На прошедшей неделе посылал за тобою лошадку — хотел, чтобы ко мне пожаловал для беседы, да тебя дома не оказалось, — должно быть, находился в суде… Тебе твои-то не передавали? Ну, ладно… А нынче вот сам являюсь, — купец осмотрелся, чуть нахмурился. — Может, у тебя и сесть дозволяется?

— Прошу! — Адвокат кивком указал на стул. — Чем могу быть полезен?

Красиков придвинул к столу гнутый стул. Сел и адвокат.

— Чем, говоришь, полезен? — Купец испытующе поглядел на своего собеседника. — Да ты ко мне без строгости этой, ты смотри в корень! Дело к тебе есть, скажу напрямик — хлебное дело… Не пожалеешь, если возьмешься. А чего бы и не взяться? Вот так будешь доволен…

Адвокат выжидательно молчал. Красиков вытащил огромный цветной платок, крепко отер скуластое лицо. Видно было, что сейчас, когда подошло к самому делу, он заволновался.

— И на старуху бывает проруха, — начал он, все чаще откашливаясь. — Коротко говоря, нужно меня вызволять, господин Ульянов. Пережал я, переборщил кой в чем… Купил у мужиков урожай… немалый оборот был задуманный. Ну, ежели на откровенность — объехал я их на кривой. Так ведь это коммерция, как же иначе! Полагал, сойдет. А они в суд на меня! Раньше такое дело можно бы и под сукно, а теперь… сам знаешь! Шаткость! Суд одним глазом на нас, а другим на них. Опасаюсь, как бы чего не вышло. Тут требуется голова, которая закон понимает до самой внутренности…

— И вы решили, что именно у меня такая голова? — Голос прозвучал вроде даже с веселостью.

— А что? Или не такая? Вон ты какой лобастый, — купец перешел на шутливый тон, — да и волос у тебя редеет со лба, а не с макушки. Считается — бог ума прибавил… Ты не обижайся. Поговорка такая.

— Чего же обижаться на поговорку? — усмехнулся адвокат. — Кстати, поговорка занятная. Я такой не слыхал.

Похоже было, что строгость его смягчилась и сейчас пойдет настоящий разговор, но вдруг все сразу оборвалось.

— За ваше дело я не возьмусь, — как-то неожиданно резко закончил адвокат.

Купец побагровел:

— Вот тебе и на! Это почему же, господин Ульянов?!

— Не могу! Не мастер!

— Ты не мастер?! — Красиков заскрипел стулом. — Ты-то? А кто, как не ты, вытащил да обелил того сукинова сына — портнягу? Сам знаешь, о ком речь! Он же, прохвост, божью матерь и святую троицу поносил в трактире! Царское фамилие обзывал матерными словами… Государя, наследника! Оскорбление величества! За это каторга, каждый понимает. А ты год тюрьмы выхлопотал этакому змею… А взять Копякова-купца, когда мужик у него хлеб покусился своровать: у купца-де много… Ты и сего ворюгу вытянул… Это что, не мастер?

— Однако вы в курсе судебных происшествий, — сощурился адвокат. — Надо полагать, что и знакомства имеются в этих кругах. Вот и обратитесь к кому-нибудь другому.

— Ты постой, постой, не спеши, — хрипло сказал Красиков и побагровел еще больше. — Разговор с тобой не конченный! Я от тебя не таюсь — с попом да аблакатом как на духу. Я почему к тебе пришел, к тебе, господину Ульянову? Первое — имеешь умственность, обучен по своей части не по годам. Второе — берешь на себя мужицкие дела. Заступник, стало быть, за мужиков. Таково их защищаешь, что они сами, как прихватит, сей же минут просятся: нам бы присяжного помощника Ульянова на защиту! Какой тебе профит с этого — убей меня бог, не пойму… Ну, это не моя печаль, я про другое. Выходит так, что ежели ты, ихний заступник, возьмешься за мое дело, значит, не столько уж я виноват против мужиков… Берись, господин Ульянов! Денег не пожалею!

Адвокат нахмурился:

— Вынужден повторить, что за ваше дело не возьмусь и денег мне не надо!

— Да ты что говоришь-то? — всплеснул руками Красиков. — Как это денег не надо? Царь и то землю сдает в аренду, потому деньги ему требуются. Царю!

— Возможно, возможно. Это к делу не относится. Прошу вас понять, что мы понапрасну тратим время. — Адвокат нетерпеливо постучал ладонью по столу.

Но купец не уходил.

— Та-а-ак! Значит, ты свою выгоду не соблюдаешь! — Он точно раздумывал вслух. — Стало быть, самолично не хочешь наживать добра… не имеешь такового желания… Да-а-а, нынче завелись такие молодые, которые особенные… которые поперек… — Он придвинулся со стулом ближе, понизил голос, даже огляделся. — Слушай, господин Ульянов, я к тебе в душу не лезу… Деньги, говоришь, тебе не нужны… Ладно… Ну, а на разные твои дела ух как они пригодятся! Ты, господин Ульянов, прикинь!

Ульянов встал:

— Это вы, собственно, о чем?

Поднялся и купец.

— Дык ведь я что? — заговорил он, часто моргая. — Сам знаешь… Слухом земля полнится…

— Да? — Ульянов вышел из-за стола. — Может быть, доносить собираетесь? Так я не из пугливых!.. А засим — прощайте, — и, повернувшись круто на каблуках, вышел из комнаты.

Купец долгое время стоял в неподвижности, потом направился к двери, открыл ее и затоптался на месте — забыл ход к лесенке.

— Вот сюда надо… идемте, покажу, — появилась откуда-то гимназисточка.

Дрожки стояли, где было приказано, а кучер дремал, повеся голову. Получив крепкий толчок, он вздернулся, вытаращил испуганные глаза, схватил вожжи.

— Домой!

В темноватом, с грязно-серыми казенными стенами, коридоре самарского губернского суда присяжный поверенный Яценко остановил своего молодого коллегу Ульянова. Яценко считался одним из самых преуспевающих адвокатов в Самаре, докой по купеческим делам, душой общества, первейшим оратором на банкетах. В адвокатском сословии ему завидовали.

— Хочу перемолвиться с вами словечком, — сказал Яценко, улыбаясь великолепными вставными зубами. — Отойдемте к окошечку… Вот так, постоим здесь… Позвольте, милостивый государь, выразить вам мое глубочайшее неодобрение. Вы оттолкнули, вы обидели весьма ценного для вас же клиента, почетного гражданина нашего города, уважаемого коммерсанта.

— Вы о Красикове?

— Вот именно, дорогой коллега! Так нельзя, так нельзя! При ваших безусловно незаурядных способностях вам открывается дорога к успеху на избранном вами поприще, но вы как бы сами эту дорогу закрываете. Ведь за Федор Федорычем к вам потянулись бы и другие, дела у них почти все под одну стать. И как естественное следствие сего — наполнение ваших карманов тем металлом, который называют презренным, но стремятся, однако, иметь его в возможно большем количестве.

Произнося эти округлые, безукоризненно построенные фразы, Яценко, как всегда, с удовольствием слушал свой собственный, богатый модуляциями голос.

Подошли еще несколько знакомых адвокатов, образовалась, можно сказать, аудитория, и он стал еще более красноречив.

— Почему я вам излагаю сие, уважаемый коллега? — продолжал Яценко. — Потому что люблю молодежь и не могу равнодушно взирать на ее заблуждения. Хочется предостеречь ее от шагов неосмотрительных и подчас неразумных. Делаю же я это по душевному влечению и с полным бескорыстием. Ведь я наставляю на путь истины моего в некотором роде конкурента, возможно себе в ущерб. Вот оперитесь, окрепнете и нас, стариканов, оттесните в сторону… Между прочим, коллега, дело Красикова я взял. Считаю его отнюдь не безнадежным.

— Ну что ж, — усмехнулся Ульянов. — Вам, как говорится, и книги в руки.

— А позвольте все-таки узнать, почему же вам они оказались не в руки? Признаться, интересуюсь этим до чрезвычайности.

— Извольте! — пожал плечами Ульянов. — Не хочу защищать заведомого вора и грабителя.

Яценко досадливо поморщился:

— Вора! Грабителя! Вы, коллега, переходите, так сказать, на категории морального свойства, что в нашей профессии неуместно. Мы с вами адвокаты и действуем в соответствии с установленными законами правосудия, каковые гласят, что каждый — будь он убийца, казнокрад, аферист, вор, грабитель — имеет право взять себе защитника.

— Право грабителя и вора на защиту я не отвергаю!

— Так разрешите узнать, что же вы отвергаете, мой молодой коллега?

Молодой коллега пристально посмотрел на толстое, холеное лицо самарского златоуста:

— Я отвергаю право защитника брать воровские, награбленные деньги!

— Кхм! — поперхнулся Яценко. Он был явно растерян. Очень неприятно получилось, в высшей степени неприятно! Вот эти господа, которые сейчас прячут улыбочки, разнесут по всему городу, как он оконфузился.

А господа адвокаты, стоявшие рядом, действительно смотрели на него со скрытым злорадством. Конечно, этот не очень понятный Ульянов слишком уж круто гнет, из таких убеждений шубы не сошьешь, но, с другой стороны, не худо, что раздувшийся адвокатский премьер получил хороший щелчок по носу…

— Прошу извинить, мне надо идти, — сказал Ульянов и быстро зашагал по коридору. Яценко, силясь изобразить на лице полное безразличие, церемонно поклонился и пошел в другую сторону.

Обычно доктор ездил по железной дороге вторым классом. Первый он считал для себя дороговатым, а третьего избегал по причине многолюдья, тесноты и прочих неудобств.

Но однажды — это было ранней весной тысяча восемьсот девяносто седьмого года — ему все-таки пришлось познакомиться с этими неудобствами. По случаю масленичных дней выехать из Москвы оказалось чрезвычайно трудно, и если б не оборотистый носильщик, захвативший для доктора верхнюю полку в третьем классе, сидеть бы ему на Курском вокзале неведомо сколько времени.

Вагон дальнего следования, которым ехал доктор, был переполнен до удушья. Здесь, наверное, не удалось бы обнаружить даже вершок незанятого пространства. И вот так, стиснутые в узких вагонных стенах, зажатые среди мешков, узлов, котомок, корзин, люди едут сутками, неделями, забываясь только во сне, тяжелом, как грохотанье чугунных колес.

Глядя на тусклый, моргающий огонек в керосиновом фонаре, доктор размышлял: «Говорят: яблоку негде упасть! А почему, собственно, яблоку? Что за единица измерения? Тут не яблоку, а горошине негде упасть… А еще говорят: в тесноте, да не в обиде. Нет, сюда это не подходит! Здесь люди в страшной обиде, в нечеловеческой обиде…»

За окнами рассвело, а доктор все еще ворочался на своем жестком деревянном ложе, безуспешно пытаясь заснуть. В уши лез назойливый храп соседей, кто-то вскрикивал со сна, надрывно, почти не умолкая, плакал ребенок… Потом забренчали чайники, кружки — верный признак приближающейся станции.

Когда поезд остановился, те, кто порезвее, кинулись к торговым рядам за вокзалом. Оттуда доносились громкие выкрики: «Кому сытных пирогов с горохом?», «А вот квас хлебный, квас клюквенный!»

Доктор медленно пошел вдоль поезда. Поташнивало, ломило виски, в горле пересохло. Не хотелось ни пить, ни есть, а только вдыхать утренний прохладный воздух.

За грязно-зелеными облупившимися третьеклассными вагонами следовали аккуратные второклассные, а дальше, сияя лакированными боками и зеркальными стеклами, стоял роскошный спальный вагон первого класса.

Он существовал как бы отдельно от всего поезда, скрывая за светлыми сборчатыми шторками жизнь своих обитателей. Но вот двое из них вышли наружу: дама в легкой накидке с голубым мехом и офицер, сверкающий позолотой пуговиц и погон.

Скользнув невидящим взглядом по лицу доктора, они стали прохаживаться у вагона, перебрасываясь французскими фразами. Они тоже существовали отдельно от всего, что было вокруг: и от многоголосого вокзального шума, и от выкриков с торговых рядов — от всего этого мира, где едят пироги с горохом и спят вповалку на мешках, узлах и торбах.

Мимо доктора мелкой рысцой пробежал проводник, держа в руках поднос, прикрытый накрахмаленной салфеткой.

Доктор посмотрел на его изогнувшуюся спину и повернул обратно.

Он шел глубоко задумавшись, глядя себе под ноги, и чуть не налетел на толпу, собравшуюся в кружок на платформе. В центре его виднелась красная фуражка начальника станции. Какой-то молодой человек с рыжеватой бородкой клинышком говорил ему, точно подталкивая слова короткими взмахами руки:

— Соблаговолите все-таки объяснить, почему касса продает билеты в третий класс! Там и без того уже ни встать ни сесть!

Начальник пожал плечам.

— Ничего не могу добавить к вышеизложенному!

— Но вы же ничего еще не изложили! — Молодой человек придвинулся к начальнику вплотную. — Давка чудовищная! Вы обязаны прекратить продажу билетов и прицепить по крайней мере один свободный вагон.

Начальник молча воззрился на своего непрошеного собеседника. На скулах у него заиграли желваки. Молодой человек требовательно, в упор смотрел на него. Но тут прозвучали гулкие медные удары станционного колокола, рассыпался дребезжащий свисток обер-кондуктора.

— Господа, господа, — вскинулся начальник станции, — займите ваши места, иначе отстанете от поезда!

— Вывернулся! — угрюмо сказал кто-то из толпы.

Доктор с трудом пробрался на свое место. В вагоне как будто стало еще теснее. Неужели здесь смог поместиться хоть один новый пассажир?

И снова застучали колеса, поплыли мимо окон оттаявшие голые поля. Мысли доктора вернулись к только что виденному: начальник станции с ерзающими желваками на скулах, молодой человек с рыжеватой бородкой клинышком. Хочет прошибить кулаком стену, да еще какую стену! Что ж, разобьет себе кулак — и ничего больше…

Мысли доктора рассеялись, заглох настойчивый перестук колес. Открыв глаза, он с удивлением установил, что выспался, и весьма изрядно. За окнами переливался яркий солнечно-голубой день.

— Узловая. Стоим час без малого, — сказал кто-то из нижних пассажиров. И сразу захотелось крепкого, горячего чаю с лимоном.

На двери вокзального буфета было написано: «Для пассажиров первого и второго классов». У порога стоял мордатый швейцар и наметанным глазом определял посетителей. «Куда?! — выкрикнул он, придерживая пятерней старика в картузе и рыжей поддевке. — Ваше заведение на том конце».

Доктор никогда не интересовался ни надписями на буфетах, ни швейцарами у дверей, а шел себе спокойно вперед. А сейчас он невольно задержался, поглядел искоса на свой помятый пиджак с налипшими соринками, потом на швейцара — а вдруг спросит: «Куда прешь?!»

Подумав это, доктор покраснел, нахмурился и, смотря прямо перед собой, направился в буфет. Чай оказался такой, какого желалось, — горячий, крепкой заварки, но похоже было, что доктор этого не оценил. Он сидел нахмурясь, рассеянно подталкивая ложечкой прозрачный ломтик лимона.

Покончив с чаепитием и расплатившись, он вышел из буфета и сразу же натолкнулся на происшествие. Опять толпа на платформе, но больше, гуще. Опять начальник станции в центре. Но этот был не один, а с какими-то железнодорожными чинами. Рядом с ними жандарм. И тот же молодой человек с рыжеватой бородкой клинышком.

— Нам уже известно, что вы и есть именно то самое лицо, которое собирает, так сказать, публику на каждой станции и… э… отвлекает от занятий дорожный персонал, — хрипел начальник, спотыкаясь о многочисленные междометия и приставки. — Изложите… э… ваши претензии, как положено… в письменной форме и не устраивайте, так сказать… э… эксцессов…

— Я полагаю, мы не будем тратить время на писание и прочтение бумаг, — хладнокровно ответил молодой человек. — Вы же сами отлично понимаете всю бессмысленность этого занятия! У вас спрашивают, какие меры примете вы, чтобы уменьшить дикую, безобразную давку в вагонах третьего класса. Люди едут в невозможных, немыслимых условиях. Среди них — кормящие матери, старики, старухи. Так дайте же хоть один дополнительный вагон.

Начальник станции обернулся к железнодорожным чинам и бросил одному из них, видимо помощнику:

— Поместите этого господина в служебное купе!

— Это вы меня собираетесь помещать? — Молодой человек насмешливо сощурился. — Вы, милостивый государь, плохо меня поняли. Речь идет о всех пассажирах третьего класса, а не только обо мне, и вы обязаны принять меры. У вас же есть свободные вагоны!

Толпа зашумела. Жандарм приподнялся на цыпочки и задрал голову, как бы желая установить виновников этого шума.

Начальник стал шептаться со своими, и шея у него багровела все больше. Потом все услышали, как он с натугою прохрипел помощнику:

— Начальнику движения… э… передайте… пусть прицепит… к черту! Порожний, так сказать…

Молодой человек шагнул за ним:

— Позвольте уточнить, когда будет сделано?

Начальник затрясся:

— Э… теперь… сейчас! — и почти побежал к служебным помещениям вокзала.

Достав из кармана часы, молодой человек сверил их с вокзальными. Движения у него были неторопливые, спокойные, как будто он закончил мирную беседу.

У доктора, стоявшего поблизости, чуть не вырвалось: «Смотрите, все-таки пробил!» Возникло непреодолимое желание сказать хотя бы несколько слов этому удивительному пассажиру. Он подошел ближе и приподнял шляпу:

— Извините великодушно, но я хочу выразить вам восхищение и благодарность… Я убежден, что все пассажиры третьего класса уполномочили бы меня на это. Еще утром на одной из станций я наблюдал за вашими действиями. Да, к сожалению, я был только наблюдатель. Скажу откровенно, я не верил в возможность даже самого незначительного успеха. Но вы одержали победу!

Молодой человек слушал, чуть наклонив голову. Взгляд его темно-карих глаз был необычайно проницателен, точно говорил: «Сейчас узнаем, кто ты таков!»

Эта мгновенно произведенная оценка была, видимо, в пользу доктора. Молодой человек ответил благожелательно:

— Пожалуй, еще рано поздравлять. Пусть сначала прицепят вагон!

— Далеко изволите ехать?

— До Красноярска.

— Так мы же попутчики с вами! И я до Красноярска! — воскликнул доктор. — Тамошний житель. Врач. Ездил по делам в Петербург и Москву, а теперь возвращаюсь восвояси… Тогда уж разрешите и представиться? — Доктор снова приподнял шляпу и назвал себя.

— Очень приятно. Предвижу возможность пополнить свои небольшие познания о Сибирском крае. — Молодой человек в свою очередь отрекомендовался: — Ульянов. Помощник присяжного поверенного, а ныне — пассажир с проходным свидетельством. Пока что направляюсь в Красноярск, а что дальше — сие на усмотрение начальства. — В быстрых глазах говорившего засветилась усмешка. — Знаете, как теперь говорят? Дальше едешь — тише будешь…

Доктор буквально онемел от изумления. Как житель Восточной Сибири, он хорошо знал, что такое проходное свидетельство.

Это означает, что осужденный на ссылку следует к месту назначения не по этапу, а собственными средствами. С него берут подписку, что он обязан прибыть в указанный срок и немедля явиться для отметки в полицию. Останавливаться по дороге строго воспрещается. Если задержат — снова тюрьма и уже обязательно этап. И вот этот бесправный человек борется за человеческие права, добивается своего и побеждает…

— Знали бы они, с кем дело имеют, вот бы у них физиономии вытянулись! Представляете картину? — Новый знакомец рассмеялся как-то по-детски беззаботно. — А вы, доктор, в каком вагоне едете? — спросил он, утирая повлажневшие от смеха глаза.

— Вот в этом…

— Стало быть, мы с вами не только попутчики, но и соседи. Заходите в гости. Большого гостеприимства оказать не могу, но недостаток его мы восполним интересным разговором. — Он взглянул на часы. — Что-то не чувствуется никакого оживления в связи с прицепкой вагона. Загляну-ка я еще раз к господину начальнику станции… Так заходите, доктор! Вы в шахматы играете? Превосходно! Тогда сразимся! У меня они имеются…

Едва доктор возвратился в вагон и улегся на своей верхотуре, как во всех углах поднялась суматоха. На все лады повторялись слова о том, что прицепили свободный вагон. Чей-то озорной голос выкрикнул: «Но-венько-ой! Что игрушечка! Местов — занимай не хочу!»

Позабыв о крайней ограниченности своего местоположения, доктор сел чересчур резко и стукнулся головой о верхнюю доску. Но он даже не заметил этого.

Ему хотелось аплодировать изо всех сил, не жалея ладоней, как студенту на галерке.

И тут он увидел «пассажира с проходным свидетельством», который пробирался сквозь вагонную кутерьму, внимательно оглядывая полки.

— Вы не меня? — крикнул ему доктор.

— Да, да, вас! Предлагаю вам перейти в дополнительный вагон.

Прицепленный вагон действительно был новый или заново отремонтированный. Двухместное купе с открытым окном, с полками, еще блестевшими свежей краской, показалось доктору необыкновенно уютным.

— Вот здесь мы с вами и поедем! — В голосе нового знакомца слышалось торжество. — Располагайтесь, доктор!

Он тотчас снял пальто и шляпу. С крупной головой, высоченным крутым лбом, с широкими и сильными плечами, которые были как-то незаметны под пальто, он показался доктору значительно старше.

— Приготовьтесь, доктор, к тому, что я буду вас нещадно эксплуатировать, — улыбка снова сделала это лицо юношески молодым, — буду все время выспрашивать вас о Сибири. Говорят, Сибирь — сказочная, необыкновенная страна. Будущее у нее такое, что дух захватывает.

Доктор слушал его как зачарованный: и это говорит человек, который осужден тянуть долгую лямку ссыльного в неведомой ему глухомани, где зима продолжается тринадцать месяцев в году, как невесело шутят тамошние жители…

Под вагоном точно продернули ржавый скрежещущий звук. Колеса отбили свой первый чугунный такт. Кирпичное здание вокзала стало медленно отворачивать в сторону.

Рядом со стрелочницей, высоко поднявшей свой флажок, стояла крошечная девочка и старательно махала ручонкой проходящему поезду.

«Пассажир с проходным свидетельством» высунулся из окна и махал ей до тех пор, пока она не скрылась из виду.

Ранним утром, едва рассвело, в сарайчике, где помещалась семья Емельяновых, появился гость — невысокий коренастый человек в поношенном пальто. Пришел он вместе с отцом семейства — Николаем Александровичем.

Несмотря на ранний час, здесь его, как видно, ожидали: на столе фырчал большой медный самовар, в чисто прибранной комнате пахло свежевымытыми полами.

Приветливо поздоровавшись с хозяйкой, гость с первых же слов попросил, чтобы о нем поменьше беспокоились и хлопотали — хватит у них и собственных забот…

— Ничего, управимся. Дело привычное, — улыбнулась Надежда Кондратьевна. — Садитесь, пожалуйста. Чайку горячего…

Гость выбрал себе место подальше от окна и сел так, чтобы его не видели с улицы. Для этого ему пришлось сесть в самый угол.

— Тесновато у нас, — сказал Николай Александрович, тоже присаживаясь к самовару. — Дом нынче поставили на ремонт, давно просится, а сараюшку вот… приспособили под жилье.

— В тесноте, да не в обиде, — улыбчиво сощурился гость. — По-моему, вы здесь неплохо сумели расположиться.

Он одобрительно оглядел дощатый сарай, ставший жильем. Хозяева ухитрились разместить в маленькой комнатке и стол со стульями, и шкафчик, и швейную машину, и кровать. На ней кто-то спал, сладко посапывая, из-под одеяла виднелась только стриженая макушка.

— Гоша. Младшенький. Три годочка исполнилось осенью, — сказала Надежда Кондратьевна и добавила с материнской гордостью: — Смышленый такой мальчуган — все понимает, обо всем рассуждает. Совсем как большой… Остальные ребята спят наверху, на сеновале, а этот здесь, с нами.

— Проснется — обязательно познакомимся, — улыбнулся гость.

Наверху послышался скрип досок, потом шлепанье босых ног где-то сбоку. Дверь в комнату чуть приоткрылась.

— Ага, мои богатыри заявляются, — усмехнулся Емельянов. — Я ведь вроде дядьки Черномора… только богатырей у меня поменьше… Да уж входите, входите. Нечего заглядывать!

Дверь отворилась во всю ширину, и в комнату один за другим стали входить емельяновские богатыри, вежливо здороваясь с гостем. Были тут и рослые, и пониже, темноголовые и белобрысые, но все загорелые до черноты. Сразу было видно: растут на приволье, в дружбе с водой и солнцем, нипочем им дождь и ветер.

— Сколько их, просто и не сосчитать, — развел руками гость. — Ну и богатство у вас! И все одни богатыри?

— Хотели мы с Надей хоть одного поменять у соседей на девочку, да раздумали, — шутливо ответил Емельянов. — Никак не могли решить, которого менять, — так все и остались. А теперь знакомьтесь.

И Емельянов-отец стал по очереди представлять своих богатырей:

— Вот это Александр, семнадцать лет. Старший. Считается у нас командиром. Дальше идет Кондратий — шестнадцатый годок. А это Сергей, Николай, Анатолий, Лев…

— Рад с вами познакомиться, — сказал гость, пытливо оглядывая емельяновских сынов. — А меня зовите дядя Костя. Так и договорились — дядя Костя, — повторил он.

Точно почувствовав, что и его не хватает на смотре, на кровати заворочался седьмой богатырь. Сбросил с себя одеяло, полежал, глядя на всех еще непроснувшимися, но уже веселыми глазами. Потом ловко сполз на пол — коротенький, крепкий, как грибок-боровичок, — и смело направился к гостю.

— Здравствуй, здравствуй, — сказал дядя Костя. — Я уже слышал про тебя, каков ты молодец!

Сильные руки подняли Гошу с пола, усадили на колени. И всем стало понятно, что тут с первой минуты знакомства начинается дружба.

— А ты долго у нас будешь? — спросил Гоша.

Дядя Костя переглянулся с Емельяновым-старшим.

— Вот это вопрос! Попробуйте на него ответить? — Он погладил Гошу по голове. — Думаю, что еще побуду… Да, придется еще, наверно, побыть…

— А мы место для вас приготовили на сеновале, — сказал шестилетний Лев. — По самой середине. Там хорошо-о-о спать.

— Вот за это спасибо, — улыбнулся дядя Костя. — Очень люблю спать на сене.

— И я… и я… хочу на сене, — требовательно заявил Гоша.

— Хорошо, хорошо, будешь и ты, — ответил отец. — А пока что иди и надень штаны.

У десятилетнего Анатолия подбородок был вымазан в чернилах. Дядя Костя посмотрел на него и спросил:

— Есть у вас, ребятки, чернильница и ручка с пером? И тетрадок штучки две… Я потом попрошу, мне привезут…

— Есть, есть, — ответили сразу несколько голосов.

Емельянов-отец поглядел на будильник:

— Ну, молодцы! Умываться, завтракать — и за дело!

Дядя Костя с интересом наблюдал через открытую дверь, как происходит умывание. К стоявшему у входа умывальнику выстроились гуськом. Каждый передавал полотенце следующему. Маленький Гоша не мог дотянуться до умывальника — и ему помогал Лев, строго приговаривая:

— Не вертись, стой на месте, а то оболью!

Умывшись, богатыри уселись завтракать. Надежда Кондратьевна поставила на стол котелок с горячей пшенной кашей, бутылку с подсолнечным маслом, положила перед каждым по куску хлеба. Потом пили морковный чай, осторожно беря с блюдца слипшиеся конфеты-подушечки.

После чаепития комната опустела, точно по команде. Даже Лева с Гошей исчезли.

— Как быстро, — удивился гость. — Куда же они подевались?

— Лева с Гошей — гулять, — объяснил Емельянов-старший, — а все остальные — куда кому назначено. По очередям нужно стоять… за крупой, за хлебом… может, селедок достанут… Совсем плохо стали кормить временные правители!.. И еще одно дело… — Емельянов выразительно посмотрел на гостя. — Вы просили покупать все газеты, какие выходят в Петрограде… Ну, тут у нас все распределено до точности. Один покупает в Сестрорецке, другой в Тарховке, третий на Курорте или в Раздельной… Не все сразу, конечно, и не в одном месте… чтобы подозрительно не показалось.

Гость слушал Емельянова с озабоченным лицом.

— Понятно мне ваше беспокойство, — тихо сказал Емельянов. — Опасаетесь, как бы ребята промашки не сделали какой-нибудь… Не навели случаем на след?

Гость быстро взглянул на собеседника:

— Скажу вам, Николай Александрович, без утайки, — немного опасаюсь. Все-таки они дети. Могут проговориться случайно. Живет, мол, у нас человек… Вот и ниточка для сыщика…

— Что вам ответить на это? — волнуясь, заговорил Емельянов-старший. — Мы с женой большевики с пятого года… И детей воспитали как надо… Я не всякому взрослому столько доверю, будь он хоть и близкий человек. Вот Надя подтвердит. — Сидевшая за шитьем Надежда Кондратьевна молча кивнула головой. — Мы от них ничего не скрываем. При царе я возил оружие из Сестрорецка в Питер, они знали: если что — мне за это виселица! Вот тут, на этом столе, собирал при них винтовки и пистолеты. И про вас знают, кто вы! Что вас ищут днем с огнем… Да и кто нынче не слыхал про вас? И на улицах, и в поезде, и в очереди только и слышно: куда скрылся, где находится, чего требует?

— Да-а-а, хорошую рекламу устроили мне господа Временное правительство, — протянул гость. — Ну ладно, посмотрим, чем это кончится… Виноват, я вас прервал…

— Ничего, ничего, — усмехнулся Емельянов. — Да что говорить! Александр наш — уже член партии. Ребята его слушаются беспрекословно. Старшие сами все понимают, а младшим объяснили крепко-накрепко: скажете лишнее слово — и конец. Не только дядю Костю, но и меня с матерью уведут в тюрьму… Знаете, что Гоша сделал? — заулыбался Емельянов. — При нем ведь шел разговор. Так он приложил ко рту палец и показывает — молчок, дескать… А уж теперь, когда они сами узнали дядю Костю…

Лицо гостя прояснилось:

— Все. Больше об этом ни слова! Хочу сказать совсем о другом: просьба у меня, особенно к хозяюшке.

Надежда Кондратьевна подняла голову от шитья.

— Очень, очень прошу вас, — с нажимом произнес гость. — Ничем не выделяйте меня среди других. Ни в коем случае. Вот, например, мой сегодняшний завтрак. Чувствую, что особо для меня постарались, это недопустимо. Как всем, так и мне. Обещайте, пожалуйста, что больше этого не повторится. И вы тоже, Николай Александрович!

— Хорошо! Обещаем, — улыбнулся Емельянов. — А теперь разрешите показать наши владения.

Осмотр емельяновских владений занял немного времени. Из комнаты вышли в коридорчик, где стояла плита, поднялись на сеновал. На пышно взбитом сене лежали простыни, ближе к свету был поставлен столик с двумя стульями.

— Ваша спальня и кабинет… ничего другого не придумать.

— А чем плохо? Все удобства! — весело отозвался гость. — Воздух какой! Чудо! — Он глубоко вдохнул аромат сена, засохших полевых цветов. — Чего же еще желать?

— Надеюсь, мои богатыри не помешают вам… Вот только от Гошки теперь не отбиться, — беспокойно сказал Емельянов. — Желает спать на сеновале, и все тут. А так-то он мужичок смирный, ничего не делает без спроса, да и старшие присмотрят за ним…

Гость засмеялся:

— Не волнуйтесь, Николай Александрович. Уверен, что мы будем жить в мире и согласии. Показывайте дальше свои владения.

Они спустились вниз, обошли двор и садик. Вокруг дома и сарайчика густо росли раскидистые березы, тополя, кусты сирени. Одна калитка выходила на пустынную улицу, а другая, за домом, вела к пруду. Отсюда тянулась поросшая кустами протока — настоящий зеленый коридор в озеро Разлив. Сейчас озеро было спокойное, гладкое, точно выутюженное. Широкая солнечная дорожка лежала на нем без единой морщинки.

— Красивый уголок, — задумчиво произнес гость. — В сущности, так близко от Питера, а какая здесь благодать… Совсем другой мир.

Емельянов с невольным удивлением посмотрел на него. Трудно поверить, что этот спокойный человек и есть тот самый Ленин, за поимку которого обещана большая денежная награда. Даже старые царские сыщики, выследившие немало революционеров, наняты, чтобы его изловить. Всюду шныряют, высматривают, вынюхивают, показывают его фотографии — не видели такого? Банда озверелых офицеров, юнкера, казаки ищут Ленина днем и ночью. Другой на его месте был бы в вечной тревоге, а он шутит, смеется, любуется солнечным озером, точно приехал отдыхать на дачу…

— Хватит, однако, прохлаждаться, — сказал Ленин, оборачиваясь к Емельянову. — С вашего разрешения, пойду к себе в «кабинет».

Это был день второй или третий от Октябрьской революции — в точности установить невозможно. К парадному подъезду огромного казенного дома на Гороховой улице подошел мужичок в армяке, опоясанном бечевкой, с торбой за плечами.

Тяжелые двери оказались полуоткрыты, и это выглядело необычно: такие двери всегда бывают внушительно затворены, так что не всякий решится подойти к ним с первого раза.

Потоптавшись у входа, мужичок настороженно вошел в беломраморный вестибюль и огляделся. У стены, рядом с высоченным зеркалом, как и полагается, сидел непременный страж присутственных мест — в синей ливрее с золотыми галунами и с роскошной бородой веером.

Мужичок глянул на швейцара с выжидательной опаской, но тот даже не шевельнулся. Положив ладони на ручки кресла, глядя прямо перед собой, он как бы окаменел.

Покашляв тихонько, мужичок спросил:

— Которое начальство… из новых… тут оно?

Швейцар не ответил. Он сидел так же неподвижно. На его мясистом лице застыло странное выражение — и оскорбленное и растерянное.

Мужичок постоял, изучающе поглядывая на швейцара, потом произнес с растяжечкой: «Да-а… дела-а-а…» Оглянулся еще раз и шагнул к мраморной лестнице. И здесь тоже был явный непорядок: ковровая дорожка с медными прутьями сдвинулась вбок, валялись исписанные бумаги, на белых ступенях расплывались мокрые следы. Подымаясь по лестнице, мужичок оставлял такие же следы за собой, и похоже было, что он оттискивает их со старанием, точно желая, чтобы они подольше сохранились.

В длинном коридоре слышались голоса. Навстречу шел высокий, плечистый матрос с деревянной кобурой на боку. Поравнявшись с мужичком, поглядел с высоты своего роста на мятый картуз, на торбу, на пегую бороденку и спросил молодым баском:

— Вы, папаша, кого-нибудь дожидаетесь?

— Узнать требуется… который назначенный из нового начальства… здесь они будут?

— Народный комиссар, что ли?

— Во-во! — обрадовался мужичок. — Допустимо пройти к нему? Дело есть!

Матрос осторожно взял его под локоть:

— Шагайте, папаша, вот до той двери с дощечкой, видно вам? Там спросите товарищ Коллонтай. Она и есть народный комиссар.

Мужичок озадаченно посмотрел на него.

— Стало быть, комиссар… вроде бы… — он замялся, подыскивая подходящее слово, — вроде бы… женского сословия?

— Совершенно правильно, папаша! — Матрос широко улыбнулся. — Вы не сомневайтесь! Это сословие еще покажет себя…

Подтянув торбу, мужичок зашагал по коридору, но у двери с дощечкой круто остановился, точно перед ним возникло неодолимое препятствие. Смотревший ему вслед матрос сложил руки рупором:

— Папаша! Смелее! Не опасайтесь!

Услышав бодрую команду, мужичок толкнул дверь и оказался в темноватом, холодном кабинете с пугающе огромным письменным столом. Он не сразу увидел, что у другого стола — небольшого, обыкновенного — сидела женщина с пышными светлыми волосами, в пальто, накинутом на плечи, и писала.

— Вы ко мне, товарищ?

Мужичок произнес нерешительно:

— Мне бы… комиссара от народа.

Она улыбнулась:

— Это я! Садитесь, пожалуйста… Садитесь, садитесь, — настойчиво повторила она, — в ногах правды нет…

Он неловко сел на краешек кожаного кресла, снял картуз, порылся в подкладке и протянул ей клочок бумаги. Там было написано в одну строку знакомым бисерным почерком:

Александра Михайловна Коллонтай долго разглядывала бумажку, глаза у нее улыбались. Маленькая записка хранила интонацию, взгляд, жест ее автора. Наверно, писал на ходу, положив клочок бумаги на подоконник или прижав его к стене…

Можно было ожидать, что сейчас последует длинный, сбивчивый рассказ со всяческими подробностями и отступлениями. Но мужичок говорил кратко и складно и даже такие трудные слова, как «реквизиция» и «компенсация», произносил почти без запинки. Ясно было, что эту историю он рассказывал уже не раз. Сам-то он из недальних крестьян — новгородский. В шестнадцатом году реквизировали у него лошадь для военной нужды. Дали бумагу, что выплатят компенсацию. Покуда дожидались той компенсации — скинули Миколку-царя. Что тут делать? Решил отправиться в питерскую столицу. Больно хорошая лошадь. Жалко. Сколько годов копили, отдали за нее полсотенную бумажку. Вот с той поры и ходим. Полоска незапаханная, прохарчился до последнего. А ответ такой со всех сторон: кончим войну с победою, и получишь свое… А в иных местах вовсе не желают разговаривать и не допускают. Особенно дворники эти с бляхами, писаря да швейцары…

— А здешний швейцар вас не задерживал?

— Не-е-е… Сник! Одна борода осталась! — На морщинистом темном лице явилась неожиданная озорная улыбка. — А борода что? Она и у козла растет! Так что тут хвастоваться нечем!

У народного комиссара в голубых, ярких глазах засветилась усмешка. Вопрос о швейцаре был задан неспроста. Не далее как вчера осанистый, бородатый страж не пустил в министерство государственного призрения только что назначенного народного комиссара Коллонтай: «Не велено принимать прошений!»

Напрасно Александра Михайловна объясняла, что пришла сюда не с прошением, — он твердил свое: «Знаем, знаем, все вы не с прошениями, а потом за вас нагоняй от начальства!»

Так было вчера. А сегодня даже чуть привстал, когда она вошла в вестибюль. Как говорится, сдвиги налицо…

— А как вы с товарищем Лениным повстречались?

— В караулке повстречались! Я там у земляков ночевал. Нынче вроде бы идет замирение с германцем, так земляки прибыли с фронту и состоят в смольном карауле. Ленин туда и зашел. Поздненько было, ребята меня за ноги с нар: вот, Ленин тут, обращайся!.. Поговорили мы с ним честь по чести. Хотя, говорит, это и царский долг, а мы не собираемся за их отвечать, но этот выплатим! — Мужичок испытующе поглядел на свою внимательную слушательницу. — Какое будет решение? Выплатят?

— Товарищ Ленин — председатель Советского правительства. Его распоряжение должно быть выполнено… Идемте, товарищ!

Мужичок едва поспевал за невысокой, стремительно двигавшейся женщиной. Они прошли через несколько пустых комнат с беспорядочно повернутыми столами и стульями, раскиданными повсюду бумагами. «Да-а-а, — бормотал мужичок, оглядываясь по сторонам, — дела-а…»

В просторной комнате, куда они вошли, было посветлее от длинного ряда окон, выходивших на улицу. И тут все стояло как придется, вкривь и вкось, и грудами валялись бумаги. Возле приземистого стального шкафа сидел на корточках парень в замасленной кепке, в руках у него шипела паяльная лампа.

У другого шкафа, с приоткрытой дверцей, стоял матрос с винтовкой. Женщина в платочке и мужчина в канцелярских нарукавниках разбирали на столе папки с бумагами и конторские книги. А поодаль в странных, напряженных позах сидели два представительных господина: один — в форменном сюртуке, второй — в черной паре с выпуклой крахмальной грудью. Позади них поместился матрос — еще выше и шире, чем тот, который повстречался мужичку в коридоре.

— Первый номер готов, Александра Михайловна! — сказал подошедшей Коллонтай парень в кепке. — Скоро и второй откроем!

Господин в черном с грохотом отодвинул стул и вскочил. Почему-то бок и плечо у него были испачканы мелом, и весь он, с нечистой крахмальной манишкою, с жидкими, растрепанными волосиками на багровой лысине, походил на проигравшегося бильярдного игрока.

— Я выражаю протест! — выкрикнул он, задыхаясь. — Здесь происходит ограбление со взломом… среди бела дня!

Сидевший с ним рядом господин в форменном сюртуке проскрипел:

— Это насилие! Меня подняли с постели!..

Коллонтай подошла к ним почти вплотную.

— Советская власть предложила вам оставаться на своих местах и продолжать работу! — жестко сказала она. — Но вы, господа чиновники, и ваши коллеги предпочли действовать по-другому: спрятали ключи от сейфов, уничтожили и разбросали деловые бумаги, все тут разорили, перевернули и разбежались. Но тысячи других людей, слабосильных и беспомощных, не могут ждать, когда вы соблаговолите переменить свои позиции… Советская власть не позволит, чтобы остановилась работа, от которой зависит существование таких людей. Не желаете отдавать ключи — сами откроем! — Тонкие брови у нее сдвинулись. — А вас доставили сюда для того, чтобы все произвести в вашем присутствии. При вас сосчитаем каждую копеечку, все запишем. Товарищ Королева! — обратилась она к женщине в платочке, разбиравшей папки. — Товарищ Королева, вы назначаетесь главным кассиром… Да, да, я предвижу ваши возражения! Вы так называемая низшая служащая, нет опыта и все прочее… Ничего, товарищ Королева! Научимся!

Обернувшись к мужичку, который не сводил с нее глаз, Александра Михайловна произнесла не без торжественности:

— У этого товарища, трудового крестьянина, реквизировали в прошлом году единственную лошадь. Ни у царских чиновников, ни у Временного правительства он не мог добиться уплаты обещанной компенсации. Сегодня ему выдается пособие — первое при Советской власти!

Господин в черной паре подпрыгнул, как игрушка на пружине:

— Протестую! Реквизированные лошади не относятся к министерству государственного призрения, это по военному ведомству! Где основание для выплаты, где оно?!

— Основание? Извольте!

Господин в черной паре недоуменно уставился на протянутый ему клочок бумаги.

— Возьмите, возьмите, — спокойно сказала Коллонтай. — Ознакомьтесь!

Точно боясь обжечься, он взял бумажку за самый краешек, скользнул по ней взглядом и процедил:

— Не п-понимаю! Что значит — выдайте ему? Кто, где, откуда?

— Взгляните на подпись!

Придвинув бумажку поближе, господин в черном долго держал ее перед глазами, потом дернул шеей, точно ему давил воротник.

— Вот оно, основание! — весело сказала Коллонтай. — Нам другого не требуется! Могу вас заверить, что это очень крепкая подпись. И чем дальше, тем крепче она будет. Советую подумать об этом, господа. Вы, кажется, не заметили, что произошла великая народная революция!

И, точно в подтверждение ее слов, задребезжали стекла в широких окнах, и приглушенный звук пушечного залпа донесся до ушей присутствующих. Залпы следовали один за другим, сотрясая стекла. Похоже было, что вдали выколачивают гигантский матрац…

А мужичок тем временем поставил закорючку в свежеразлинованной ведомости и, прощупывая каждую бумажку, стал пересчитывать деньги. Пересчитал два раза, засунул их в подкладку картуза, оглядел всех и, как бы испытывая неловкость, быстро, мелко перекрестился:

— Слава тебе господи! Наша взяла!

В пропуске, который выдал ему Дзержинский «на право вхождения в Смольный институт», он был поименован как Джон Реед — согласно английскому правописанию, — а называли его по-разному: товарищ Рид, товарищ Ред (с крепким нажимом на русское «е»). Ему даже нравилось это «Ред», означавшее в переводе «красный», «революционный», — совпадение на редкость удачное.

Здесь, в Смольном, его уже хорошо знали. Часовые, стоявшие снаружи и на внутренних постах, особо уважительно здоровались с американским товарищем, который «пересек для них земной шар», как было позже о нем сказано. Часто на площади перед Смольным и в коридорах его останавливали красногвардейцы в черных поношенных пальто, с винтовкой через плечо, солдаты в ватниках или плохоньких шинелях, матросы, больше других сохраняющие свой морской «шик».

— Руку, камрад!..

Он смущенно улыбался, не сразу находя парочку-другую русских слов из своего небогатого лексикона и чувствуя некоторое внутреннее смятение; эти удивительные люди, делавшие небывалую революцию, видели в нем живое доказательство того, что существует еще одна Америка, которая душою вместе с ними, а сделано еще, в сущности, так немного…

Поздней осенью в огромном, всегда бессонном, всегда освещенном здании невозможно определить время, если не свериться с часами. Почти не рассветает за окнами, круглые сутки не гаснут лампы, и кажется, что ни на одну минуту не останавливается людское движение в этих длинных коридорах.

Второй час ночи, а из совнаркомовской приемной все еще не ушли посетители. Это проходная комната, разделенная невысоким барьером. Бо́льшая часть ее — со стульями и деревянным диваном — отдана посетителям. Сейчас здесь, похоже, идет какое-то совещание: положив на диван неровный сероватый лист бумаги, согнувшись над ним и мусоля карандаш, сидит пожилой человек в кубанке. Его обсели со всех сторон, кое-кто устроился возле дивана на корточках. Тут несколько бородачей с дублеными лицами и люди помоложе. Рядом, в углу, сложены их поддевки, шинели, хотя в приемной вовсе не тепло.

Они так поглощены своим делом, что не замечают Рида, который остановился и вслушивается в гудение их голосов, заглядывает через головы. На бумаге — какие-то столбики цифр, кривые строчки букв. Жаль, что ничего нельзя понять, и он идет дальше, в секретариат Совнаркома.

Здесь тихо сейчас — если это выражение может быть применено в Смольном. Маленькая машинистка с косичками — за своим столиком она почти вровень с машинкой — улыбнулась ему и сразу же снова застучала по клавишам. Горбунов, секретарь Совнаркома, молодой человек в зеленом френче, оторвался от бумаг, подошел энергично потряс руку.

— Здравствуйте, товарищ Рид!

Разговаривают они на удивительном языке — причудливой смеси английских, русских, немецких, французских слов, но понимают друг друга неплохо. Рид сообщает, что он «имел говорить телефоун с кэмрид Ленин» и что отвечено ему было так: к сожалению, точное время для встречи установить трудно, скорее всего, это будет около двух часов ночи.

— Вероятно, там скоро закончат, — говорит Горбунов, взглянув на дверь, ведущую в кабинет председателя Совнаркома. — А вы пока что посидите, — он юмористически почесывает в затылке, — только на чем, собственно?.. Все свободные стулья взяли туда… впрочем, одну минуту, — он быстро снимает с табурета, приставленного к столу, груду папок и книг. — Вот вам отличная табуретка!

Рид старательно повторяет «та-бу-ред-дка», а потом спрашивает, нельзя ли узнать, что происходит в приемной, что там за товарищи и что они пишут?

— Там идет заседание Совнаркома. Срочное. На ходу. Собрались наркомы земледелия, народного образования, военных и внутренних дел, почты и телеграфа… Серьезно, товарищ Рид, — Горбунов улыбается, встречая недоуменный взгляд Рида. — Эти товарищи прибыли с Северного Кавказа… В городке с четырехтысячным населением создали свой Совнарком… Были у Владимира Ильича с просьбой: издать декрет, утверждающий их права, и отпустить средства. Ну, переговоры происходили в атмосфере, так сказать, дружелюбно-веселой. Владимир Ильич спросил, есть ли у них нарком по иностранным делам. Выяснилось, что внешней политикой занимается сам председатель Совнаркома… тот, в кубанке, которого вы видели… Работали они, однако, хорошо. Владимир Ильич одобрил, рекомендовал им называться отныне Ревкомом и немедля представить ему бюджетную смету. Одну, между прочим, уже забраковал… Вот они теперь сочиняют вторую!

— О, какой интерестинг!

Рид пристраивает табурет в углу, садится, кладет на колени плоский кожаный чемодан, вынимает из кармана блокнот. Который по счету? Сколько их уже исписано? Он и сам не мог бы назвать их число. И вот, допустим (об этом Рид думал с содроганием несколько раз), что при каких-то несчастных обстоятельствах блокноты утеряны! Кому бы они оказались нужны? Кто понял бы, что содержится в них?

Какие-то немыслимые значки — его собственная стенография; обрывки английских фраз, заметки с невероятными сокращениями; сотни русских слов, записанных латинскими буквами. Вернее всего, что эти блокноты оказались бы в печке за ненадобностью. Для него же они — и в этом нет преувеличения — если не дороже жизни, то наравне с нею…

Усевшись поудобнее, он раскрыл блокнот на чистой странице. Еще не полностью уложен сюда сегодняшний улов. Все, что происходило теперь вокруг, все, что он видел и слышал — великое и малое, печальное и смешное, — все было Историей, захватывающей, волнующей, неповторимо интересной, и он боялся только одного — не упустить бы что-нибудь!

Вот эти наркомы из дальнего угла новой России — как это поразительно, необыкновенно! А эта женщина, которая несколько часов назад сказала на собрании белошвеек: «Пора выбить буржуйчиков из седла их собственности!» А новые деревянные мостки, — по ним он шел сейчас через полузамерзшую слякоть до главного подъезда Смольного. Мостки не только удобные, они, можно сказать, и символические: как бы знаменуют solidity, firmness — солидность, прочность новой власти!

А вот эта канцелярия при Совете Народных Комиссаров, с ее простыми конторскими шкафами, столами, разномастными стульями, самодельной вешалкой, наскоро прибитой у кабинета предсовнаркома. Ее можно обставить любой, самой великолепной мебелью из любого бывшего министерства, но здесь такое даже представить невозможно…

Дверь из кабинета Ленина открылась. Шумно, точно школьники на перемену, оттуда вышли люди, хорошо знакомые Риду: блеснул сухо протертыми стеклами пенсне Свердлов, прошел грузноватый Бонч-Бруевич с туго набитым портфелем, Подвойский в солдатской шинели, Дыбенко — огромный, чернобородый матрос с задумчивыми глазами, мелькнул медальный профиль Володарского…

— Сейчас бы стакан чаю, горячего до слез! — пробасил Дыбенко. — Следуем за Бончем в Управление, там дадут!

Потом на пороге показался Ленин в наброшенном на плечи пальто, приветливо помахал Риду, сказал по-английски: «Еще минут десять, думаю, не больше!» Горбунов принес из кабинета освободившиеся стулья, расставил их. Ленин задержался возле его стола, спросил: «Николай Петрович, утренний протокол в порядке?» Горбунов протянул ему исписанный лист.

Большой Эл (так между собой называли Ленина собратья по перу — Джон Рид, Альберт Рис Вильямс, Луиза Брайант, Бесси Битти) изменился с того дня, когда впервые появился в Смольном. Тогда он был бритым, резче выступал широкий, крепкий подбородок, твердый, крупный рот. Теперь у него отросла небольшая бородка, усы.

Сдерживая улыбку, Рид вспомнил жалобы Петра Оцупа — петроградского фоторепортера. Встретив Ленина в Смольном вскоре после Октябрьских дней, Оцуп попросил разрешения сфотографировать его, на что получил такой ответ: «Знаете, лучше подождем, когда я приму свой обычный вид». Судя по рассказам тех, кто давно знает Ленина, он уже приблизился к своему обычному виду, и теперь ему навряд ли удастся уберечься от кремнево настойчивого Оцупа. «Только не забыть бы попросить снимок, если у Оцупа выйдет дело», — отметил Рид в своем «мысленном блокноте».

Комендант спал, неловко примостившись на короткой скамье, ноги в матросских «бульдогах» свешивались почти до полу. Рядом громко разговаривали простуженными, прокуренными голосами, стучали винтовочные приклады, завывала телефонная вертушка, а он спал с прилипшей к губе цигаркой — наверно, так и свалился на ходу.

— Митрич, тут до тебя люди. Разберись!

Бравый усач в кубанке слегка потянул коменданта за рукав. Тот проснулся мгновенно. Сел, провел ладонью по лицу, точно умылся, чиркнул колесиком зажигалки, привычно острым взглядом окинул посетителей. Тысячи их прошли перед ним через смольнинскую комендатуру за эти короткие месяцы, и он немало усвоил из той науки, которой нигде не обучают: видеть в человеке больше, чем написано в его документах.

Сейчас перед ним стояли двое. Молодые, давно небритые лица, замерзшие до синевы. На одном — солдатский зимний треух, продувное пальтецо, на другом — ватник, облезлая котиковая шапка, в руке — матерчатый саквояж.

Комендант заглянул в их удостоверения:

— Садитесь, товарищи… Вы с каким делом?

Слушал он молча, не расспрашивая, не перебивая, потом сразу остановил их:

— Понял вас, товарищи, дальше не объясняйте… А вот как мне пропустить вас — не знаю. Там заседание идет, а это уже до ночи. — Он потоптался возле них. — Ну ладно, буду звонить, — и, сняв трубку с деревянного ящика, покрутил ручку: — Это кто? Юля?.. Что там у тебя слышно?

Посетители тревожно прислушивались, как он однообразно повторял в трубку: «Так… Так… Ясно… А когда сдаешь?.. Так», а потом заговорил о них: «Тут, Юля, пришли ко мне два товарища, дело у них, понимаешь ли» — и быстро передал неведомой им Юле то, что было ему рассказано.

— Стало быть, так, товарищи, — произнес он, положив трубку. — Пропуска я выдам, а как дальше сложится — не знаю. — Он достал из кармана два цветных квитка. — Значит, ты будешь товарищ Александров, а ты — товарищ Васильев? Так и запишем… Санки свои вы где поставили? На улице? Ну и ладно, пускай там и стоят, их никто не тронет. Оружие есть? Оставьте у меня на сохранение. Вот сюда положите, на стол…

С некоторой иронией он посмотрел на маленький браунинг, который извлек товарищ Васильев, уважительно — на блеснувший вороненой сталью наган.

— Это еще не все! — сказал Александров и, щелкнув замком саквояжа, вынул из него предмет, несомненно относящийся к огнестрельному оружию.

— Вот это штучка! — сказал комендант. — Я такого не видывал. Как называется?

— Да мы еще сами толком не разобрались. У нас завод бывший военный, есть такая комната вроде музея. Оттуда и взяли на дорожку. Для устрашения. Мало ли какой случай!

У стола уже собралась почти вся комендатура. Это был народ, вооруженный, как говорится, до зубов, увешанный гранатами, кобурами всех видов и размеров, пулеметными лентами. Они с детским любопытством разглядывали незнакомое оружие.

— Вроде бы штуцер, — сказал кто-то.

К столу подошел высокий, подтянутый военный с офицерскими усиками.

— Штуцер, товарищи, это винтовка особого устройства, — заговорил он тоном лектора. — В армии выдавали их только унтерам. У нас он не применяется с японской войны… А это вы видите ручной пулемет Шоша. Штука отнюдь не музейная, а весьма эффективная в бою…

Комендант, слушавший его с чрезвычайным интересом, спохватился:

— Вы, товарищи, идите на третий этаж, в совнаркомскую канцелярию. Левое крыло. Прямо к Юле Сергеевой. Она на дежурстве и в курсе вашего дела.

Оттого, что комендант так по-свойски произносил это имя — Юля Сергеева, — им казалось, что и они уже знакомы с нею. Придя в комнату, где одна половина пустовала, а другая была заставлена столами всех мастей, они сразу подошли к крайнему.

Беленькая девушка кивнула им и сказала, точно продолжала прерванный разговор:

— А на бумажке написали? Ну, краткое изложение…

Они растерянно переглянулись. Не дожидаясь ответа, она протянула им узкую, длинную полоску бумаги, карандаш.

— Садитесь вон за тот столик у окна и напишите. Только покороче. Суть.

С теми же растерянными лицами они пошли к окну и сели за стол, похожие на школьников, которых строгий учитель отсадил в сторону.

— В голову ничего не лезет, — тихонько сказал Васильев. — Требуется покороче… А как покороче?

— Покороче труднее, — нахмурился Александров. — Главное, приступиться трудно…

В комнате с перебоями постукивала машинка, раздавались звонки, кто-то входил, уходил, а они сидели, почти с отчаянием глядя на полоску бумаги. Вся усталость длинного-длинного дня, который начался как будто не этим утром, а очень давно, навалилась на них. Ныли руки, ноги. Глазам больно было смотреть на желтый свет лампочки под потолком.

— Написали?

Они вздрогнули от неожиданности.

— Сейчас будет!.. Давай сюда карандаш, — сурово сказал Александров своему спутнику. — Я знаю, как надо.

Он придвинул к себе бумажную полоску и, как в телеграмме, без точек и запятых, написал неровными буквами:

— Вот, если так… годится?

Секретарша шевельнула губами, как видно, хотела сказать что-то, но не сказала. Приоткрыв осторожно дверь рядом со своим столом, ушла куда-то. Через минуту она вернулась.

— Вашу записку передала. Сейчас он очень занят. Вы отдохните, обождите, — и села на свое место перед ворохом телеграмм, сжимая ладонями виски.

Они молча смотрели на плотно закрытую дверь. Человек, к которому они шли, не зная, дойдут ли до него, находился здесь, рядом, в нескольких шагах…

— Покурить бы, Петрович, — сказал Васильев. Голос у него осип, он точно выдавливал слова из пересохшего тюбика.

— Да ты что, в себе? Тут разве можно?..

— А мы в коридоре.

Васильев подошел к секретарскому столу:

— Извиняюсь, товарищ Юля! Покурить можно будет выйти?

Она подняла голову с тяжелым узлом белокурых волос и впервые улыбнулась:

— Покурите, покурите!

В коридоре Васильев вытащил из ватника жестяную коробку с надписью: «Монпансье «Ландрин». В ней лежало несколько готовых «козьих ножек». Бережно взяв одну, он стал растерянно шарить по всем карманам.

Часовой в ладной шинели, стоявший у двери в канцелярию, чиркнул спичку, долго тлевшую синим огоньком. Прикурив, отошли подальше и не торопясь, с чувством стали затягиваться по очереди едким, горьким дымом. Отличная вещь: прочищает мозги, разгоняет сон, обманывает пустой желудок.

Та часть коридора, в которой они находились, была перегорожена наскоро сколоченной дощатой стенкой. Точно издали доносился сюда слитный гул, которым были наполнены все этажи огромного здания.

— Петрович, это не нас зовут?

Часовой быстро махал им рукою, показывая на вход в канцелярию. Александров смял в кулаке самокрутку, не ощущая ожога. Они почти побежали по коридору.

В канцелярии, возле стола секретарши, стоял Ленин, держа перед собой узкий листок бумаги. Увидя их, он шагнул навстречу.

— Нарвская? Здравствуйте, товарищи!.. Как же нам побеседовать? — Он задумался на секунду. — Да, так и сделаем! Идемте, там поговорим. — Он пропустил их впереди себя и, когда они замешкались в дверях, добавил полушутливо: — Пожалуйте, пожалуйте без промедления.

В кабинете, как им показалось, было почти темно. Они увидели стол, выдвинутый на середину, пеструю карту на нем, крупные буквы: «План города Санкт-Петербурга». Абажур на лампе был накрыт газетой — так, чтобы лучше освещалась карта. Лица сидевших вокруг стола были затенены, плохо различимы.

— Нарвская застава пришла, — громко сказал Владимир Ильич и, пройдя в угол кабинета, вернулся к столу, неся два стула. — Садитесь, товарищи!.. Садитесь, садитесь, — настойчиво повторил он и еще раз заглянул в узенькую бумажку. — Это ведь вы, анчаровцы, выкупили у временных нашего Полянского-Лебедева?.. Знаете, что они сделали? После июльской демонстрации собрали деньги, внесли залог и вытащили Полянского из «Крестов». Сколько за него заплатили? — Он сощурился в улыбке. — Тысячу?.. Да, пропали денежки. Но зато и Керенский пропал, так что результат стоящий… А к нам с чем пришли?.. Послушаем товарищей? — обратился он к сидящим за столом. — Не возражаете?

— Давайте послушаем, — сказал один из сидящих. Теперь анчаровцы узнали Урицкого.

Васильев поглядел на Александрова, как бы говоря: тебе слово, ты уже вел разговоры с комендантом. И горло у меня, сам видишь…

— Залог-то оправдался, Владимир Ильич, — начал Александров. — А сейчас опять про деньги. Только другое. Нам бы теперь получить свое, заработанное… Ударились головой об стенку. Стена не каменная, бумажная, а, видать, потверже каменной…

Он остановился, уловив на себе укоризненный взгляд Васильева: «Чего начал байку лепить заместо дела?» Но, точно в ответ на этот безмолвный вопрос, Ленин сказал:

— Вы правы, товарищ! Бумажная стена крепче каменной!

— Мы, Владимир Ильич, не стали бы отнимать ваше дорогое время. По нынешним обстоятельствам наше дело не редкое, не мы одни… Но тут особый поворот. Потому и пришли к вам.

Он видел рядом с собою спокойное лицо Ленина, рука его как бы наготове держала карандаш.

— Последнюю получку выдали аккурат четырнадцатого сентября. Дальше, конечно, Октябрь, события, не до получек, ясное дело… А сегодня тридцать первое декабря, конец году, а денег мы с тех пор не видали… А народ у нас, хочу сказать, золотой на Анчаре, Владимир Ильич. Не разбежались кто куда! Затянули животы, а не разбежались. И завком у нас взял силу с самого начала. Не дали закрыть завод. Стали работать на мирную нужду: лемеха для плугов, котелки, сковородки. Есть работа — жгем в трубе рогожку. У нас все живут рядом, от завода поблизости, поглядывают на трубу. Вот и собираются на дымок…

Он опять остановился, поглядел на Владимира Ильича: не лишнее? Нужно это?

Ленин молча кивнул головой: говорите.

— В декабре наладились на две смены. Даем пользу. А получки добиться не можем. Дирекция фокусы строит, как в цирке. Да что там, говорили вам, наверно. Совнарком получше знает ихнюю политику… Выбрали нас с товарищем Васильевым от завкома, чтобы добиваться денег. Тут и началось: не так ведомость составлена, печать недействительная, справка не по форме, нету резолюции от такого-то лица, а эти лица — кто сбежал, кто попрятался… Пошли проверять ихнюю двойную бухгалтерию — куда деваются деньги? Книг этих, отчетов! Ресконтра какая-то, сальдо. Не разобраться. А в народе волнение. Добрались с товарищем Васильевым до Главного артиллерийского управления. Работы не видно, сидят запершись по комнатам. Мы только что не ночевали там. Все-таки пробили… Сегодняшним утром выдают нам ассигновку на государственный банк — восемьсот тысяч.

— Дали все-таки? — быстро спросил Владимир Ильич.

— Похоже, что забеспокоились, вроде чего-то учуяли. «Идите, говорят, получайте. Только требуется еще одна подпись!» Это ихнего главного заменителя, который заместо главнейшего. «Подождите, говорят, придет с минуты на минуту». Мы с товарищем Васильевым хотели дозвониться до нашего завкома — не позволяют: «Нельзя, кабель военный»… Порешили так, что я жду подписи, а товарищ Васильев на завод — объявить насчет получки, чтобы обе смены оставались на месте. Дожидаюсь, а заменителя нет. Уже и товарищ Васильев обернулся. Доставил с собою санки, чемодан, из оружия кое-что. Все пешим ходом. Мы бы, конечно, взяли директоров автомобиль, да нету горючего ни капли… Дождались в управлении до ихнего обеда, начинают они закрываться и объявляют, что требуемый начальник не придет: только что сообщили, что у него сердечная хватка. События довели. «А мы как же?» — спрашиваем. «А вот придет в свое состояние и подпишет. Ваша ассигновка действительная на весь финансовый год!» — «Позвольте ихнюю фамилию и адресок». — «Да вы что, с луны свалились? Это же военное ведомство! Не даем адресов и фамилий…» Стена! Хоть в кровь разбейся. Стена!.. А народ там собрался, две смены, триста человек без малого…

Ленин поднялся, резко отставил стул, подошел к окну и чуть приоткрыл форточку.

— Говорите, говорите, — обернулся он к замолчавшему Александрову, — мы слушаем.

— Идем вниз по лестнице, догоняет нас пожилой мужчина: «Я здешний полотер и у этого начальника тоже натираю полы. Это генерал, у него собственный дом на Крестовском острове». Дает нам адрес, фамилию. Часа через два добрались до Крестовского. Стоит деревянная хоромина, вся темная, окна занавешенные, но по краешкам просвечивает кое-где — значит, есть живые люди. Жмем звонок — не работает, стучим — не открывают. Стучали долго. Потом товарищ Васильев берет с мостовой булыжник и без передыху по двери. Тут они, видно, не выдержали. Осторожненько этак открывается дверь. Оказывается, это ихний лакей, старикашка. Поднял визг на весь дом. Выходит сам генерал. На больного не похож, но видно, что перепуган. Чтобы его дальше не пугать, мы сразу ассигновку: «Вашей подписи не хватает!..» Видно, ему отлегло, другого ждал. «За этим и пришли исключительно?» Раз — и подмахнул со всякими завитушками, вон как!..

Александров положил на стол новенькую хрусткую бумажку кремового оттенка с двуглавым орлом наверху. Ленин долго поворачивал ее в пальцах, смотрел на свет, точно хотел проникнуть во что-то скрытое в ней.

— А почему она осталась у вас на руках? А деньги вы получили?

— Вот сейчас, Владимир Ильич, и подошли до центра. — Александров говорил как будто спокойно, не торопясь, но на скулах у него загорелись малиновые пятна. — Спешим с товарищем Васильевым что есть силы. Добрались до Екатериновского банка. Все наглухо, висят вот такие замки с засовами. Побежали с Садовой улицы, а там совсем нету ходов. Обратно на канал. А что на сердце? Народ-то уже собрался, ждет. Знаем, что некоторые пришли и с детишками… Опять, как на Крестовском, берет товарищ Васильев булыжник, и я тоже. Работаем в четыре руки. Огонь сыплется с железа. Оказалось, у них, поближе к переулку, такая незаметная дверца. Выходят оттуда с фонариком. Один вроде казака, с винтовкой, другой — чиновный с виду, шуба внакидку. «Вы чего ломитесь, кто вы такие?» — «Мы не ломимся, хотим знать — банк закрыт? Мы законно пришли получать деньги по банковской бумаге, которая на сегодняшнее число…» Этот чиновный давай нам читать молитву: «Слушайте, а вам известно, что сегодня канун Нового года, а завтра Новый год, и установлено не нами, а из веку в век, что это есть дни неприсутственные и никакие операции не производятся. Приходите после праздника, и если деньги будут — получите свое… А засим, говорит, с наступающим вас…»

Александров замолчал. Ленин точно мерил шагами расстояние от окна к столу: туда — обратно, туда — обратно. Были слышны только его шаги и сухое потрескивание газеты, накрывавшей лампу.

— Что же, — сказал Александров, — постояли с товарищем Васильевым и пошли к вам, Владимир Ильич. Как вы поступите, так и будет…

— Как поступлю? — медленно повторил Владимир Ильич. — А как я поступлю?

Он остановился возле карты, провел по ней пальцами в нескольких направлениях.

— Сколько же вы концов сделали сегодня?.. — и ответил себе: — Очень много. — Пальцы, лежавшие на карте, сжались в кулак. — Удушить хотят нас. Взять измором!.. Еще бы, покусились на храм золотого тельца… — Он помолчал. — Да, это вам не красновские казаки с пиками. Тут намыленную петлю набрасывают из-за угла, чтобы затянуть поосновательнее. — Кулак сжался еще крепче. — Но эти дни неприсутственные будут у них последние… Мы ошибок Коммуны не повторим. Мы им не оставим золотые подвалы… Возьмем до последней крупинки. — Голос у него звучал резко, угрожающе, глаза сузились, потемнели. Но тут же он как будто спохватился, остановил себя. Потом приоткрыл дверь в приемную, сказал секретарю: — Скажите Борису Борисовичу, чтобы заглянул.

Когда пришел вызванный Лениным человек, анчаровцы почувствовали какую-то смутную тревогу. Одет он был, как все, но было видно, что эта простая одежда не по нему. Гимнастерка сидела, как детская рубашка, задираясь спереди, широкий военный ремень свободно висел на животе.

Может быть, они не совсем и ошибались в своей смутной тревоге, глядя на человека с косматой бородой и полуседой гривою. Многолетний советник у фабрикантов, ученый финансист, но работать пришел сам. Пофыркивал, даже пускался с Лениным в спор о Марксовой прибавочной стоимости, и Владимир Ильич отвечал ему, улыбаясь, что вот он, ученый профессор, написал десяток книг, но сейчас, придя в Смольный, находится на особом факультете и через год будет думать по-другому.

Его сразу, за глаза, а потом и в глаза, прозвали Отец-эконом. Работал он и за бухгалтера, и за счетовода, и за кассира, свирепо срезая заявки и сметы, сыпавшиеся в Наркомфин, завел подобие отчетности. На него ходили жаловаться Ленину — «бюрократ, крючкотвор», — но не встречали сочувствия у председателя Совнаркома: «Нам бы у него подзанять такого бюрократизма. Он же не свою, а нашу копейку бережет!..»

— Звали? — спросил Отец-эконом, оглядывая всех из-под очков.

— Скажите, Борис Борисович, какая сейчас наличность в нашей казне?

— Наличность?

В голосе Отца-эконома так и чувствовалось, что солидное слово «наличность» он считает неподходящим для такого понятия, как «советская казна».

— Наличность — семьсот пятьдесят тысяч. Заявок — на сто тридцать миллионов!

— Да-а-а, — задумчиво сказал Ленин и добавил без всякого перехода: — Тут надо помочь рабочим. Что-то придумать. Особое обстоятельство… и помочь немедля, так сказать не сходя с места…

Делегаты от Нарвской заставы, сидевшие неподвижно на своих стульях, услышали, как пересказывается их дело. Коротко, только суть, как говорила секретарша.

Отец-эконом слушал с бесстрастным лицом.

— Я позволю себе заметить, что завод, о котором здесь говорится, в благоприятнейшем положении рядом со многими советскими министерствами (он говорил еще по-старому: министр, министерство), у коих самые туманные виды на финансовое будущее. Здесь же ассигновка на государственный банк. В конце концов, вопрос идет об одном-двух днях…

Вот оно, чуяло сердце! Становится поперек!

— А вы обратили внимание на характерную поправку, которую внес им банковский чинуша? — спросил его Ленин. — «Если будут деньги — получите». Если будут, — подчеркнул он. — А мы знаем, что означает их «если»!

— И все-таки ассигновка — деньги реальные.

Ленин снова зашагал по облюбованному им пространству — от стола к окну.

Александров несколько раз порывался встать и снова садился.

— Владимир Ильич, — произнес он наконец. — Есть одно соображение. Позвольте.

— Говорите, конечно!

— Если… так сделать, — с натугой заговорил Александров. — Ассигновку нашу оставить Совнаркому… А нам заместо нее — деньгами. Вроде бы одолжить у вас… Мы бы сегодня и выдали получку… А уж Совнаркому-то они не откажут, если Совнарком-то стребует с банка.

Ленин круто остановился:

— Предлагаете так?.. А пожалуй, это самый простой выход… Товарищ Подвойский? Товарищ Лацис?

Подвойский, молчавший все время, медленно произнес: «Пожалуй, что так, Владимир Ильич!» У него было сложное положение. Разве он мог иметь что-либо против? Но было и свое: только на днях имел он тяжелый разговор с Лениным: Владимир Ильич взял от Наркомвоена миллион, чтобы послать на Украину. И Лацис тоже молчал: бюджет только что организованной Чрезвычайной комиссии был равен одной тысяче рублей…

На сегодня была намечена чуть ли не самая короткая повестка за все время: по существу, один вопрос — Учредительное собрание, которое должно было собраться через неделю. Докладывал Урицкий, назначенный комиссаром учредилки. Финансовый вопрос не ставился. И все-таки он напомнил о себе, этот вопрос, фатально возникавший на каждом заседании, совещании.

Деньги были самым главным вопросом. Еще утекали из банков миллионы по невидимым путям, точно ток по проводу, и даже малую толику их приходилось брать нажимом, силой.

Но нельзя было увлекаться таким способом, и председатель Совнаркома сдерживал горячие головы. Он вел эту беспримерную войну с самыми умными и холодно-расчетливыми из саботажников день за днем. Их главари выплатили оклады своим чиновникам за три месяца вперед: «Держитесь. Мы их пересидим». Они выпускали собственные воззвания, высмеивая «большевистские угрозы» о том, что злостных саботажников не будут принимать обратно на службу. Они предлагали просто не обращать внимания на эти «ух, воинственные декреты».

Они не видели, не знали, не чувствовали, не понимали, не хотели понимать, что кольцо вокруг них неотвратимо сжимается, что в словах этих декретов, над которыми они сейчас глумились, определена их судьба. Они еще сидели на золотых мешках. Миллионам людей приходилось считать копейки, но лишь избранные умели считать миллионы рублей. «Товарищам» это не по зубам…

— Скажите, каков наш финансовый резерв? Мне говорил Менжинский, что у нас имеется резерв на черный день.

— Весьма тощий резерв, — ответил Отец-эконом. — Пятьдесят тысяч!

— Смотрите, до чего кругло получается. — Владимир Ильич загнул пальцы на руке. — Семьсот пятьдесят плюс пятьдесят — как раз восемьсот тысяч. — По голосу его уже чувствовалось, что решение было им принято бесповоротно.

Отец-эконом задвигался на стуле:

— Разрешите задать вопрос? Возможно ли, чтобы правительство какой-либо страны осталось без малейших средств? Не фигурально, а поистине. Так, что хоть шаром покати? Бывает такое правительство?

Ленин взглянул на него, в глазах промелькнула легкая усмешка:

— Должен признать, что такого правительства не было и не бывает. Но мы уже много сделали, чего не бывает, так что прибавим еще одно… И надо с этим поторапливаться, рабочие ждут.

— Таким образом, вы оставляете кабинет без единой копейки?

— Что же делать, как-нибудь перебьемся сутки, а второго января получим!

Отец-эконом искоса, из-под очков, посмотрел на поразительного человека, точно это было существо из какого-то иного мира, и во взгляде его были и изумление и восхищение. Вслух он произнес:

— Необходимо заметить, что подобную операцию правомочна произвести специально созданная комиссия из пяти лиц. Постановить и записать в протокол.

— А мы сейчас и создадим такую комиссию, — живо отозвался Владимир Ильич. — Предлагаю товарищей Подвойского, Урицкого, Лациса, Горбунова и предсовнаркома… Куда, куда вы, товарищи? — повернулся он к анчаровцам, которые поднялись со стульев. — Заседание комиссии не секретное… Товарищ Горбунов, беритесь за перо.

Через несколько минут он протянул Отцу-эконому еще не просохший протокол.

— Возьмите, пожалуйста, на себя все дальнейшее. Очень прошу организовать все побыстрее. — Он взглянул на часы. — Хорошо бы за полчаса, не более.

Погода смягчилась. Падал легкий, мохнатый снег. Поворачивая в сторону Невы, прошел какой-то отряд: бушлаты, шинели, куртки. Но шаг они печатали по-военному четко, и это было приятно, потому что еще не часто приходилось слышать такой дружный, согласный шаг.

Дверь в комендатуру была открыта настежь и подперта кирпичом. Разгружали грузовик, вносили в помещение тюки с солдатским бельем. Тут же хлопотал комендант, в расстегнутом бушлате, форменка наружу. Увидев их, он помахал рукой.

— Знаю, братки. Рад. Вы у нас последние посетители со старого года. С приветом, с наступающим, — он подставил плечо под тюк, который валился с грузовика. — Только что от Ильича звонили, чтобы вас доставить на место… Но скажу вам, братки, что с автомобилями у нас дело швах…

— Да это ничего, — сказал Александров. — Мы с товарищем Васильевым…

— Постой, обожди, — перебил комендант. — Есть у нас один драндулет. Скажу откровенно, держим его только на крайний случай. Но возит… Идите в гараж, там есть паренек Серега Лукин. Он уже знает, ему сказано… А орудия-то свои забыли?.. Карпенко! — крикнул он в раскрытую дверь усачу в кубанке. — Выдай товарищам оставленное вооружение!

Серега Лукин оказался парнем лет восемнадцати, измазанным копотью до черноты, — блестели только зубы и белки глаз. Тусклые угольные лампочки освещали машину странного вида, низкую, приземистую, с боковыми крылатыми плоскостями, похожую на большого черного жука.

— Значит, поехали за Нарвскую заставу, — сказал им Лукин Серега. — Кладите санки, чемодан, сами залазьте. Все поместимся. Я знаю, комендант строит насмешки. Мол, на этой машине еще сам изобретатель ездил. Степансон, что ли? А она крепкая старуха. Доедем, как по паркету!

Было три часа ночи, когда Ленин и Крупская собрались уходить. Об этом Владимир Ильич сказал кое-кому из выборжцев.

— Хорошо бы понезаметнее, — попросил он. — А то начнем прощаться и всех спугнем. Пусть веселятся.

Пробрались черным ходом по крутой железной лесенке, где тускло горели угольные лампочки. Вдогонку гремел из зала военный оркестр.

За ночь погода переломилась. Стало теплее, падал густой, липкий снег. У видавшего виды лимузина, на котором ездил председатель Совнаркома, возился шофер. От освещенных окон на снегу лежали квадраты света, но достаточно отойти на десяток шагов — и со всех сторон обступает лиловая мгла.

Только на другом берегу Невы, за Литейным мостом, видно шевелящееся огненно-рыжее пятно — это красногвардейский пост разжег костер.

Приглушенно постукивающий мотор громко затарахтел, шофер залез к себе в кабину.

— Хороший был у вас вечер, товарищи выборжцы, — сказал Владимир Ильич на прощанье. — Даже ухитрились билеты в типографии отпечатать. Чудеса! Жаль, что мы не смогли попасть к началу, пропустили много… Надеюсь, товарищи не будут в обиде за наше исчезновение?

— Не будут, Владимир Ильич! Они же понимают!..

С натужным завыванием машина двинулась по снежным завалам. Переехали мост. На повороте к Шпалерной ярко горел костер. Человек в тулупе, опоясанный солдатским ремнем, с винтовкой на плече, встал во весь рост, поднял руку. Шофер затормозил, приоткрыл стекло, протянул удостоверение.

Пожилой красногвардеец долго рассматривал книжечку в матерчатом переплете, потом обернулся к товарищам, сказал вполголоса:

— Ребята, Ильич!

Все, кто сидел у костра, поднялись. И, точно в ответ на их невысказанное желание, открылась дверца.

— С первым советским Новым годом, товарищи! — звучно произнес Ленин.

— И вас также, Владимир Ильич! — ответил за всех пожилой красногвардеец. — Дай бог и вам… — Он запнулся, крякнул с досады и сконфуженно пробормотал: — Оговорился… по старой привычке…

— Ну, беда не велика, — улыбнулся Ленин. — А вот костер у вас, товарищи, богатый. Кажется, вы отапливаете его железнодорожными шпалами?

— Шпалы эти бракованные, Владимир Ильич, — торопливо ответил пожилой красногвардеец. — Мы хорошее дерево не станем переводить. А эти негодные, они свое отслужили… Вот мы их и жгем понемногу… Сухие, смолистые… аккурат для зимы…

— Да, горят весело! — Ленин несколько секунд смотрел на красно-желтые языки огня — освещение такое, что хоть газету читай, — он расстегнул пальто, достал часы на ремешке: — Мы уже прожили с вами в Новом году три часа двадцать пять минут. Надо спешить… До свидания, товарищи.

Подходил к концу декабрь, уже стоял на пороге новый, восемнадцатый год, а в кабинете Ленина по-прежнему горел свет по ночам.

— Спит по три-четыре часа в сутки, а теперь и совсем перестал спать, — с тревогой говорила Надежда Константиновна. — Доработался до бессонницы. Мозг не отдыхает ни минуты. А скажешь об этом — один ответ: «Потом, потом отдохну! Сейчас не время!»

Этими же словами отвечал Ленин и ближайшим товарищам, когда те предлагали ему сделать хотя бы небольшой перерыв в работе. Необходимо было как-то уговорить Владимира Ильича отдохнуть, но как?

Выход из этого нелегкого положения нашел Яков Михайлович Свердлов. Он предложил, чтобы Центральный Комитет вынес специальное решение о том, что товарищу Ленину предоставляется кратковременный отпуск с обязательным условием не заниматься государственными делами и пребывать все дни отпуска на свежем воздухе. Это решение Владимир Ильич сочтет для себя обязательным. Как известно, Ленин — образец партийной дисциплины.

Так и было сделано. Сообщить Ленину о решении Центрального Комитета поручили Свердлову.

— Трудненько мне пришлось, — рассказывал потом Яков Михайлович. — Только заикнулся об отпуске, а Владимир Ильич сразу: «Нашли время. Кого это озарило?» — «Всех, всех, говорю, озарило, ибо это необходимо, Владимир Ильич! А главное, говорю, есть замечательное местечко на примете: и близко, и удобно. Александра Михайловна Коллонтай сообщила, что по Финляндской дороге, за Териоками, при санатории «Халила», имеется отдельный домик — теплый, светлый. Кругом тишина, сосны, хвойный воздух. Вот туда бы вам и съездить ненадолго…» Ох и посмотрел на меня Владимир Ильич! — улыбнулся Свердлов. — Вы же знаете, как он умеет. «Что ж, говорит, раз Цека вынес такое решение — я обязан подчиниться, но…» Не договорил, только рукой махнул. От охраны и отдельного вагона отказался категорически. Заявил, что поедет обычным пригородным поездом. По-другому ни за что. Зато сопровождать будет Эйно Рахья… Он все организует…

Это имя Свердлов не случайно произнес с таким значением. Эйно Абрамович Рахья был верным, испытанным товарищем, неизменным связным Владимира Ильича в опасные дни последнего подполья. Теперь он был назначен комиссаром Финляндской железной дороги.

Отъезд Председателя Совнаркома был организован именно так, как того хотелось Владимиру Ильичу, — без малейшей шумихи. Собственно, и организации тут почти никакой не потребовалось.

Владимир Ильич вместе с Надеждой Константиновной и Марией Ильиничной заняли места в открытом купе обыкновенного дачного вагона. Сидели здесь и другие пассажиры. А за окном была «сиротская зима», и трудно было поверить, что сейчас, по старому календарю, сочельник, канун рождества.

Серые капли дождя ползли по оконным стеклам, мокро блестела платформа. Соответственно такой погоде оделись и отъезжающие. На Владимире Ильиче было осеннее пальто и кепка. Спутницы его тоже в осеннем.

Провожатых по случаю отъезда Ленина не предусматривалось, но незадолго до отбытия поезда в вагоне появилась запыхавшаяся Коллонтай. Двое молодцов-матросов несли за ней монументальные овчинные шубы и меховые шапки с ушами.

— Александра Михайловна, что сие означает?! — удивился Ленин. — Что это вы еще придумали?

— Не сомневалась, что все вы поедете налегке. Это в Питере осень, а в Териоках зима. До вашего домика придется ехать на санях порядочное расстояние. Предвидя ваши возражения, сразу же сообщаю о происхождении этих одеяний. — Александра Михайловна отвернула полу у шубы, показала нашитый инвентарный номер. — С наркоматовского склада. Под вашу личную ответственность на время отпуска.

— Пожалуй, на таких условиях мы воспользуемся вашими шубами, — примирительно сказал Ленин. — Так вы полагаете, что они нам понадобятся?

— Еще как! Сами увидите! А кроме того, могут понадобиться и финские деньги. На какие-нибудь непредвиденные расходы. Я тут обменяла наши рубли на финские марки. Сумма небольшая.

— Очень вам признателен, но сейчас у меня нет русских денег, чтобы отдать, — забеспокоился Владимир Ильич.

— Поверьте, я буду спать спокойно, если вы отдадите их не сейчас, а позже, — засмеялась Александра Михайловна и пожелала Ильичам (так называли семью Ульяновых ближайшие товарищи) доброго пути и хорошей поправки…

О поезде, который вез Володю Зинина в Москву, нельзя было сказать, что он мчится вдаль, жадно глотая версты и ритмично постукивая колесами, как еще недавно любили писать авторы повестей и рассказов для дорожного чтения.

Он не мчался, а двигался с раздирающим душу скрежетом, часто замедляя ход, точно боясь оступиться, а мимо ползли и ползли голые осенние поля, и Володе казалось иногда, что вагоны, как потерянные, блуждают в этих бесконечных полях и неизвестно, где и когда они остановятся.

Но так лишь казалось в неверном, тряском теплушечном полусне. Москва неотрывно следила за продвижением тяжело нагруженного состава со станцией отправления Вятка — Котельнич, слала нетерпеливо-тревожные запросы, требовала сообщить о причинах долгих стоянок.

Обо всем, что касалось вятского маршрута, было известно и председателю Совнаркома по сводкам Моспродсовета, которые ему приносили вместе с телеграммами с фронта, и это облегчило Володе Зинину первые минуты разговора с ним.

Так же, как и сотням других людей, входивших до него в этот кабинет, Володе трудно было сохранять спокойствие. Но человек, вставший ему навстречу из-за стола, видимо, и мысли не допускал, что кто-то может испытывать стеснение в его присутствии.

— Устраивайтесь поудобнее, — говорил он, придвигая к столу поместительное кожаное кресло. — Рассказывайте, как добирались? С приключениями или без оных? Как там наш красный купец?

«Красным купцом» Ленин называл Сергея Васильевича Малышева, уполномоченного наркомпрода республики, — по его поручению Володя Зинин и приехал в Москву. «В докладную записку я всего не уместил, — сказал он Володе в напутствие, — но будут, конечно, вопросы. Ответишь на словах… Да твой тезка сам вызнает у тебя все, что ему нужно. Ты и не заметишь…»

Все это говорилось так, будто Володя Зинин уже не однажды выполнял подобные задания и бывать в Кремле и беседовать с Лениным было для него вполне испытанным делом.

Володя смятенно молчал. И тут Малышев хоть и в небольшой степени, но постиг все же душевное состояние своего посланца и добавил ободряюще: «Ты, ей-богу, не волнуйся! Все будет хорошо… Вот познакомишься с Владимиром Ильичем — сам узнаешь!»

Познакомишься с Владимиром Ильичем! До чего просто и легко звучало это у «красного купца»!

Но все так и получилось, как было им сказано. Отвечая на быстрые, «вызнающие» вопросы — с них и начался разговор, — Володя ни единой секунды не чувствовал себя неким безымянным, безликим исполнителем данного ему поручения. Все, что он встретил здесь — начиная от рукопожатия, — относилось именно к нему, Володе Зинину.

— Ну, что же, вятские дела вы знаете, как говорится, назубок, — одобрительно заметил Владимир Ильич, покончив с расспросами. — Теперь посмотрим, что пишет товарищ Малышев…

Докладная записка Малышева лежала в папке, которую Володя не выпускал из рук всю дорогу. Папка была старорежимная, из синего коленкора с тиснеными буквами «Волжско-Камское речное пароходство. Охотин с сыновьями». Володя протянул ее через стол и тут же спохватился — вышло не очень ладно. Надо было вынуть бумаги, а не подавать их в папке.

Но Владимир Ильич, похоже, не обратил никакого внимания на эту неловкость. Аккуратно развязав тесемки, он положил перед собой вынутые листы, придвинул лампу с зеленым абажуром, взял остро отточенный карандаш.

То, что читал сейчас председатель Совнаркома, составлялось в спешке. Малышев готовился ехать в Москву самолично, но помешали неожиданные обстоятельства, и он решил послать с докладной своего «ученого секретаря», как частенько именовался у него Володя Зинин.

За докладную Малышев взялся в день отправки хлебного маршрута из Котельнича. Времени было в обрез, а написать требовалось о многом, и он затворился в своей штаб-квартире — рубленой избе, поставленной на палубе головной баржи. Здесь помещался его «кабинет» и «Управление ПТОП», что в развернутом виде означало: «Передвижные товарообменные пункты».

Принося сюда нужные для докладной цифры и справки, Володя все время заставал своего начальника в том состоянии, которое называют муками творчества.

— Рука у меня отвыкла, что ли? — хмуро говорил Малышев, разглядывая свои пальцы, измазанные чернилами, как у школьника. — И перо будто плохое, и бумага ни к черту, и лампа коптит… А главное — залез в словесные дебри. А Владимир Ильич страсть не любит, когда много написано. Помню, как он выговаривал одному редактору, да еще столичному, московскому, за его передовицы: «Небось когда сочиняете собственную телеграмму, то взвешиваете каждое словечко, ибо денег стоит. А читательское время, затраченное на ваши многописания, — это что, по-вашему? Вы его тоже взвешивайте, оно дороже денег!» Вот и прикинь, каково это, когда читателем у тебя Ленин…

Докладная была закончена уже перед самым отходом маршрутного состава. Перечитав ее в последний раз, Малышев поуспокоился: переписанная великолепным почерком «ученого секретаря», она заняла всего шесть листов обыкновенной писчей бумаги. И вот теперь эти листы прибыли в Москву и легли на письменный стол предсовнаркома.

Он разложил их перед собой в каком-то нужном ему порядке, точно хотел видеть их все разом. Иногда он возвращался к прочитанному, подчеркивал некоторые фразы.

— ПТОП! — сказал он вдруг и обвел острым грифелем отмеченное им слово. — Еще один уродец на нашу голову. ПТОП! Вот так придумано!

— А крестьяне им не пользуются! — с готовностью сказал Володя. И ему очень не нравилось это ПТОП. — Они говорят «баржелавка».

— Баржелавка! — с явным удовольствием повторил Владимир Ильич. — Коротко, ясно и по существу дела…

Среди множества сокращенных наименований, имевших хождение в молодой Советской республике, ПТОП было совсем еще новеньким. Возникло оно не от хорошей жизни. Его породила великая нужда, жестокий голод, охвативший те губернии, которые называли потребляющими, из него выглядывала хлебная осьмушка с торчащими сухими усиками овса.

И были другие губернии — Вятская, например; к ней прилагалось сытое, круглое слово «хлебородная». Вот туда и повез уполномоченный Наркомпрода республики все, что могли наскрести у себя «потребляющие», все, что могло быть годным для обмена на хлеб.

Это был опыт, проба, тот самый товарный подход к мелкому и среднему производителю, о котором говорил Ленин. Этому производителю по душе и по возможности пришлись твердые государственные цены на городские товары, а у спекулянтов и мешочников они заметно пошатнули оборот.

По Каме и Волге поплыли караваны баржелавок, принимая в трюмы полученное на обмен зерно и перегружая его в маршрутные поезда на железнодорожных узлах.

И когда такой маршрут со станцией прибытия «Петроград» или «Москва» тяжело трогался с места, это было праздником, торжеством для малышевцев. Наверно, такое чувство испытывают строители корабля, спуская его на воду.

Дело с обменными хлебозаготовками становилось весомым подспорьем в тяжкую для республики годину. Оно могло расширяться, возрастать, но для этого требовался товар, больше товара, и почти каждая фраза в докладной записке Малышева начиналась словом «надо бы». Это «бы» хоть немного смягчало настойчивую требовательность, звучавшую в слове «надо».

Надо бы побольше «крестьянского товара» — мануфактуры, гвоздей, спичек, подков, колесной мази; немалый спрос и на «предметы роскоши» — гармоники, самовары, городскую посуду, зеркала, гребенки, фабричные нитки.

Надо бы воздействовать на комиссариат путей сообщения, чтобы они там побыстрее проталкивали хлебные составы, чтобы не задерживали с порожняком.

Надо бы поосновательнее вооружить ПТОП, иметь на баржах не только винтовки, но и пулеметы, ручные гранаты, тол («Белочехи, учредиловцы, кулацкие заварушки в уездах…»).

В кабинете с незавешенными окнами было тихо, непроницаемая осенняя мгла сгустилась за ними. Некоторое время хозяин кабинета сидел, откинувшись на спинку стула.

— Да-а, хлеб в человеке воин, — медленно произнес он. — С хлебом можно и беду съесть. Так, кажется, говорят… А на Сибирь нам рассчитывать нечего. Не добудем мы нынче хлеба в Сибири. — Он точно думал вслух, полузакрыв глаза. — А в Вятской губернии замечательный урожай. Богатейший… Первый советский урожай на бывшей помещичьей земле. И надо успеть убрать его до последнего зернышка. Не надо бы, а надо, надо. — Он повернулся к Володе, спросил быстро: — У баржелавок установлены определенные часы для работы?

— Определенных часов нету. Ведем обменные операции во всякое время. Прибываем иногда ночью, а подводы с зерном уже на берегу. Сразу начинаем приемку. На такой случай у нас имеются фонари… Нас никогда не ждут. Ждем мы, если требуется.

Удивительно приятное чувство, когда можно отвечать вот так, не задумываясь, когда знаешь, что каждое твое слово подкреплено верной и прочной основой.

Владимир Ильич отодвинул в сторону лампу с зеленым абажуром — она, видимо, мешала ему разговаривать.

— Устаете, вы, конечно, зверски! — вдруг сказал он. — Да не просто устаете, а переустаете… Ничем не восполнимая затрата сил…

Володя чувствовал на себе его внимательно-испытующий взгляд. Вот оно, неизбежное, что ходит за ним по пятам. Видно по всему, что и здесь будет задан ему тот самый вопрос, приближение которого он уже научился предчувствовать.

Не раз бывало, что люди, с которыми разговаривал товарищ Зинин, спрашивали вдруг, сколько ему лет, — одни напрямик, другие издалека, с тактичным подходом. На это у него был в запасе ответ, звучавший достаточно солидно и не очень понятно. «Приближаюсь к концу второго десятка», — быстро отвечал он и круто сворачивал на другую тему, оставляя собеседника в некотором затемнении; не сразу можно извлечь арифметический результат из такого сообщения.

И вместе с тем сообщение это содержало в себе истинную правду. Товарищу Зинину должно было исполниться восемнадцать, и, стало быть, он действительно приближался к концу второго десятка. Но здесь нельзя было так отвечать, и он ждал со стесненным сердцем: «Вот! Сейчас!» Ведь, помимо тягостных ощущений, этот вопрос мог привести и к нежелательным последствиям…

И вдруг:

— У вас еще какие-нибудь поручения в Москве? Когда рассчитываете выехать?

— Больше никаких поручений не имею! В желдорисполкоме обещали отправить сегодня ночью!

Значит, обошло стороной, и опять можно отвечать не задумываясь, верными, прочными словами.

Владимир Ильич кивнул слегка: видно было, что именно такой ответ ему хотелось услышать.

— Если без происшествий, то доберетесь примерно на четвертый день. — Он перелистал странички настольного календаря. — Товарищу Малышеву передайте, что мы тут безотлагательно перетрясем все наши, с позволения сказать, закрома, амбары, склады и прочая… Ответим ему на имя вятского губпродкомиссара — ведь «красный купец» не сидит, разумеется, на месте… Между прочим, не забудьте у меня вашу папку. Отличная вещь, пригодится. — В голосе его слышалась улыбка. Он взял папку, хотел ее сложить, и оттуда выпал помятый бумажный листок с оборванным уголком. — А тут, оказывается, еще что-то есть. — Он приблизил листок к глазам, потом подержал его на отдалении. — Похоже на стихи. Ваши?

«Наш Володечка умеет краснеть до умопомрачения», — говаривала Володина тетя о своем племяннике. Много тяжелых минут доставила ему эта мучительная способность. И сейчас горячая краска ожгла шею, лицо, уши. Опять неловкость с этой папкой, да еще какая! Но нельзя же стоять и молчать столько времени…

— Приходится бывать в деревнях, селах… выясняешь у населения, какой спрос… местные зерновые ресурсы. Иногда попадешь в престольный праздник… Песни поют, частушки… Хочется иногда записать… конечно, в свободное время…

Он замолчал в полном смятении. Открылось то, что он прятал, скрывал, — и где открылось? Даже друзья не знали об этом его увлечении, он ни за что бы в нем не признался. «Хлеб надо гнать, ребята, хлеб! — нередко говорил Малышев. — Сегодня мы его заготовляем, а завтра, может быть, придется подрывать рельсы в тылу у белых! Такое время!»

Допустимо ли, позволительно ли в такое время отвлекать себя посторонним занятием, держать его в мыслях при выполнении непомерно ответственной задачи? Да и в деревнях и селах, куда он добирался всеми возможными и невозможными оказиями, многие подозрительно косились на приезжего «комиссара», который все пишет что-то в свою книжечку, отойдя в сторонку, будто таясь от людей. И лишь веселые девахи, шагу не ступающие без частушки, добродушно посмеивались, когда он подходил к ним с книжечкой, и даже следили, чтобы он все писал как есть…

— Так это записано вами в деревне? Из самого, так сказать, первоисточника? А где, в какой? Далеко от города?

Стало легче дышать, жар отхлынул от щек.

— Верст сорок от Вятки, деревня Нижни-Кочки.

— Прочтите, пожалуйста, вслух!

Володя взял протянутый ему листок с поспешными скачущими строчками. Он держал в памяти не одну сотню таких строчек — веселых, грустных, трогательных озорных. И те, что на этом листке, знал он наизусть, на сейчас легче было произнести их, держа перед глазами

Незаметно для себя, с первых слов, он читал с той особой манерой, с какой полупоют, полувыговаривают частушки в Вятском крае.

— Разрешите-ка мне на минутку! — услышал он.

Листок перешел к Владимиру Ильичу. Прищурясь, он вглядывался в беспорядочно набросанные строчки.

— Где это? Ага, вот здесь!.. «Я надену тот платочек, грубиян, меня не тронь!» Девушка надела красный платочек и требует к нему уважения. И грубиян должен это понять, иначе натолкнется на отпор — так и чувствуется это в ее словах!.. Да, теперь красный платочек не просто кусок кумачовой материи. И как это прекрасно выражено — скромно, ненавязчиво. Не прибавить и не убавить ни одной буквы…

«Так вот, оказывается, что можно увидеть за этими нехитрыми частушечными строчками, вот какой смысл может в них открыться!»

— И много у вас записано?

— Вот столько! Вот такая кипа!

— Необыкновенно интересно! Замечательное дело! Это ведь тоже наше государственное достояние, его надо собирать, хранить. Не всегда же мы будем заготовлять хлеб с оружием в руках, не всегда же будут на свете белогвардейцы и Антанта… Вы еще книгу напишете. С песнями, частушками, пословицами… Только смотрите, чтобы она не была шибко ученой. Что-нибудь этакое вроде «К вопросу о словесах и речениях Вятской губернии».

…В приемной дожидались своей минуты новые посетители. Трое сельских дедов-бородачей неловко сидели на краешках стульев, держа шапки на коленях. Тут же, в углу, были сложены их котомки. Когда Володя вышел из кабинета, они приподнялись, лица у них были встревоженные и торжественные, и ему захотелось сказать им: «Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Я уже это испытал».

Деловой разговор окончен. Все необходимые вопросы заданы, ответы выслушаны.

— Да, нелегко досталась вам путь-дорожка, — сказал Владимир Ильич, пристально глядя на своего собеседника, — А ведь завтра, товарищ Азизов, вам отправляться в обратный путь!

— Я знаю! — ответил Гасан Азизов. — Когда надо, тогда и пойду!

— Вы, кажется, остановились в Первом Доме Советов?

— Да. У земляков! — кратко ответил Гасан Азизов.

Теперь, когда Ленин сидел не за письменным столом, а в кресле напротив, хотелось смотреть на него не отрываясь.

— Я вам хочу предложить замечательный план! — сказал Владимир Ильич с веселым оживлением. — Возвращайтесь-ка в Дом Советов, сразу же примите горячий душ и, ни о чем не думая, заваливайтесь спать… И спите, пока вас не разбудит кремлевский самокатчик… Советую не медлить. По-моему, у вас там имеется горячая вода от шести до восьми вечера. А мы тем временем обсудим все, о чем написал товарищ Киров… Договорились?

Он быстро поднялся с кресла. Встал и Гасан Азизов, Лицо его, загоревшее до черноты, напряглось, в глазах метнулась растерянность. Разговор окончен, пора идти, но есть еще одно поручение к Ленину — и оно остается невыполненным…

Об этом поручении Сергей Миронович Киров сказал ему на прощанье: «Имей в виду, друг Гасан, что здесь потребуется от тебя тончайший дипломатический подход, иначе все сразу испортишь. К великому сожалению, не могу дать никаких советов. Произведи глубокую разведку на месте и действуй сообразно полученным данным».

Гасан так и действовал. Сначала переговорил с земляками-бакинцами, работавшими в Москве. «Очень нелегкое дело, — сказали ему земляки. — Спроси в Кремле у коменданта. Он должен знать, как и что».

Но комендант, крепко сбитый плечистый матрос, только развел руками: «Не знаю, что и ответить тебе, браток! При таких случаях мы и сами ходим вокруг да около! — Он задумчиво посмотрел на большой, туго завязанный мешок, висевший у Гасана за плечами. — Оставь его покуда в комендатуре. Улучим подходящее времечко, занесем Ильичу на квартиру, а там будет видно».

Гасан слушал его, нахмурив черные, выпуклые брови, потом упрямо мотнул головою: «Спасибо, товарищ комендант! Лучше я сам!»

С этой минуты он, что называется, вверил себя судьбе. Но, как видно, судьба не благоволила к нему. Несколько раз порывался он начать дипломатический разговор, но так ничего и не придумал. И теперь, когда уже надо было уходить, он впал в настоящее отчаяние. Надо уходить, а он не двигался с места; губы у него шевелились, пальцы нервно теребили недавно отросшую темную бородку.

Ленин поглядел на него с некоторым недоумением. И тогда, точно подстегнутый, Гасан заговорил, со страшным напряжением произнося каждое слово:

— Товарищ Ленин!.. Товарищ Киров велел… надо вам что-нибудь… передать…

— А вы разве не все еще мне передали? — удивленно спросил Владимир Ильич.

— Не все… Товарищ Киров сказал… отдай в руки… скажи — я послал…

— Не совсем понимаю вас. Что именно послал? — Вопрос прозвучал суховато-настороженно.

Гасан внутренне заметался, но отступать было уже некуда.

— Такой небольшой пакет, — произнес он хрипло. — Мед. Икра. Изюм… немножко…

Владимир Ильич быстро прошелся по кабинету — вперед, назад — и круто остановился перед Гасаном.

— Просто не знаю, товарищи, что мне с вами делать? Ну зачем, зачем это?

Гасан молчал. Ай, как все плохо! И никто не скажет, как действовать дальше! Он стоял, сжав кулаки до боли, чувствуя на себе неотрывно-внимательный взгляд. И вдруг услышал:

— А где у вас эта икра с медом?

Не задумываясь ни секунды, Гасан бросился к двери. В приемной, в углу, лежал его мешок. Здесь это было в обычае. Нередко появлялись тут ходоки из дальних мест вместе со своими котомками, мешками, торбами. Они складывали их в сторонке, садились и ждали, когда позовут к Ильичу.

Дежурная секретарша без особого удивления посмотрела на человека, который схватил мешок и кинулся обратно в кабинет. Здесь он поискал глазами, куда его положить, и, поколебавшись, опустил на пол. Владимир Ильич, сощурясь, поглядел на мешок, нагнулся и приподнял его:

— Вот так немножко! Да тут по крайней мере пуда полтора! И вы с этой поклажей добирались по нашим дорогам от Астрахани до Москвы? Больше двух недель?

Гасан торжествующе улыбнулся:

— Я сильный! Работал грузчиком в Баку. Какие таскал ящики! — Улыбка точно залила его смуглое лицо, крупные белые зубы светились. — Товарищ Киров сказал: «Ильич много работает, мало спит, плохо кушает! Так нельзя!» Будете кушать, будете здоровый. — Он вытащил из кармана ножик в деревянном чехле, высвободил лезвие и потянулся к веревке, перетягивавшей мешок.

Владимир Ильич мягко придержал его руку:

— Обождите, товарищ Азизов! Спрячьте ножик!

Он нажал кнопку звонка. Вошла дежурная секретарша. Точно ожидая каких-то возражений, Ленин сказал ей подчеркнуто строго:

— Вот тут товарищ привез продукты. Прошу вас незамедлительно сообщить коменданту, чтобы он позаботился доставить их в Сокольники, в санаторий. Он знает. И пусть проследит, чтобы все было сделано как следует!

Секретарша молча выслушала его. На ее бледном лице выступили розовые пятнышки. Видно было, что молчание стоит ей большого труда.

— Вам что-нибудь неясно? — еще строже спросил Ленин.

Секретарша направилась к двери. Хмуро посмотрев ей вслед, Владимир Ильич повернулся к Гасану.

Существуют в нашем языке некоторые примелькавшиеся выражения, вроде таких, например: «Он стоял как громом пораженный». Именно так и стоял сейчас Гасан Азизов — по-другому не скажешь.

Взяв его под руку, Ленин дошел с ним до кресел:

— Товарищ Гасан, послушайте меня! Послушайте и поймите. Разве я один много работаю и, случается, мало сплю? А миллионы других, которые работают сверх всякой меры, не считая часов, и при этом голодают! А дети? Мы не можем досыта накормить их хлебом. Есть среди них совсем маленькие — моя сестра называет их малышатами… Вот недавно удалось нам открыть санаторий в Сокольниках для таких малышат. Им, конечно, снятся разные сны, но ведь они и во сне не видели икру с медом. Они даже и не подозревают, что на свете есть такие изумительные вещи. Какая же там будет радость! — Ленин наклонился к сидевшему рядом Гасану, заглянул ему в глаза. — Теперь ответьте мне, товарищ Гасан, могли бы вы, зная об этом, сидеть и поедать изюм с медом? Могли бы?

Гасан сидел сцепив пальцы.

— Что я скажу товарищу Кирову… что я скажу?

— А насчет этого мы сейчас подумаем, — ответил Владимир Ильич. В уголках его глаз, приподнятых к вискам, зажглись лукавые искорки. — Будем немножко дипломатами, товарищ Гасан, и поставим вопрос так: зачем нам огорчать товарища Кирова? Я ему напишу расписку о том, что все продукты от вас получил и ем исправно, а вы ее передадите! А в дальнейшем мы с вами во всем признаемся товарищу Кирову. Ведь не всегда же мы будем жить так скудно! Наоборот, я уверен, что близится время, когда у нас будет всего вдоволь…

Пересев за письменный стол, Владимир Ильич оторвал листок от блокнота и взял перо.

С того самого часа, когда на обходе выздоравливающих главная докторша похвалила Симона Петрика за «молодецкую поправку» и пообещала скорую выписку, он понял, что это такое — «места себе не находить». На него навалилась жестокая бессонница. Мягкая подушка казалась теперь колючей, точно ее туго набили соломою, одеяло — чересчур жарким, и все время думалось только об одном: долго ли еще маяться ему здесь и когда наконец исполнит свое обещание главная докторша?

Дело решилось неожиданно быстро — через сутки после обхода. Ночью привезли новую партию раненых, мест, как всегда, не хватало. Намеченных к выписке откомиссовали досрочно, и вскоре на руках у красноармейца Петрика Симона Адамовича уже были справка о пребывании в госпитале и направление на военно-пересыльный пункт. Тут же он поступил в распоряжение старшего санитара, которого все называли «Батей». Батя — однорукий старикан со свирепыми усами — привел его в каптерку, где Петрику полагалось снять с себя все госпитальное и получить собственное обмундирование.

В каптерке удушливо пахло заношенной и лежалой солдатской одеждой. Батя громко поминал всех родственников, раскапывая залежи узлов и свертков, наваленных до потолка, но Петрик чувствовал себя великолепно: последний расчет с госпиталем, последний!

— Твое, что ли? — кричал ему сверху Батя, швыряя под ноги очередной узел, перетянутый ремешком или веревкой. — Да ты, солдат, шевели быстрее мозгой, некогда мне тут с вами…

Наконец сверток с деревянной биркой, где было нацарапано чернильным карандашом «Петрик Сим. Адамов.», был отыскан. Пожитки, находившиеся в свертке, трудно было назвать обмундированием, но Петрик обрадовался им как старым, добрым знакомым.

Вот его бывалая гимнастерка, потерявшая свой первоначальный цвет, со следами присохшей окопной земли, с прорехой на плече, шаровары в мазутных пятнах, скоробившиеся рыжие ботинки с веревочными шнурками.

Всякое довелось испытать их владельцу: втискиваться в теплушки, ползти, прижимаясь к земле, с телефонным проводом, падать куда придется, когда рядом, кажется в двух шагах, визжит снаряд, сидеть скорчившись в сыром окопчике.

Найдя нужный узел, Батя сразу добрел — такой был у него нрав — и душевно беседовал с уходящим из госпиталя.

— Положение твое, солдатик, было аховое, — говорил он, благожелательно поглядывая на Петрика, который, сидя на полу, навертывал обмотки на свои длинные худые ноги. — Я, брат, еще в японскую насмотрелся в полевом лазарете… Заражение было у тебя, а это, солдатик, как гласит медицина, — летальный исход, а по-русскому — летать такому человеку прямо на тот свет… А тебе привалило. Наружную внешность тебе попортили, зато сам живой!

— До сих пор не верю! — радостно бормотал Петрик, развязывая зубами узлы на веревочных шнурках. — Главная докторша мне объясняла так, что очень крепкое у меня основание. Я думаю, оттого, что много ел сала. У нас на Беларуси уж так заведено — едят его прямо с грудного возраста. Мне матушка рассказывала: вожжаться, говорит, с тобою было недосуг. Заорешь, а я тебе сразу шматочек сальца… Ну и лежишь, сосешь да помалкиваешь…

— Эта твоя догадка вполне законная, — подтвердил Батя. — Сало и мед есть не только вкуснейший продукт, но и дает человеку резерв силы… Эх, боже ты мой, — тяжело вздохнул он, — как подумаешь, как припомнишь… шкварочки эти на сковородке, Скворчат… Куда там пение соловьиное…

— Батя! Эй! — донеслось из-за двери. — Ходи сюда!

Лицо у Бати сразу отвердело, свирепые усы шевельнулись:

— Начхоз зовет! Ну, прощевай, солдат… Некогда мне тут с вами…

Петрик вышел из госпиталя без обиды на последние Батины слова. Какая может быть обида? Служба! А главное — не до этого, когда ноги ведут тебя через госпитальный дворик прямо к калитке, а за калиткой — Москва.

В Москве Петрик еще не бывал и теперь, когда находился в столице, тоже не имел случая увидеть ее. Он был без сознания, когда его доставили из санвагона прямо в госпиталь. Но слыхал он о Москве с малолетства — рос на полустанке, в семье путевого обходчика.

Слыхал он про знаменитый малиновый звон и сорок сороков, про благолепные крестные ходы, лихачей-извозчиков с лакированными пролетками и чудо-конями, о каких-то особых, сдобных, расписных пряниках, которыми торгуют на улицах, о трактирах с музыкой, о магазинах, где можно заблудиться, как в лесу.

Посчитать, так совсем еще недавно существовала эта Москва, но теперь она была уже вроде полусказки-полубыли, да Петрик и не сожалел о том, что такую ее не застал. По нынешней Москве — негромкой, малолюдной, с вспученными или, наоборот, осевшими булыжными мостовыми, со следами пуль на стенах, а то и с воронками от снарядов — он шел с особенным чувством. Эту Москву он защищал на дальних подступах, стоял за нее грудью…

По календарю была уже поздняя осень, но деревья еще не сбросили листвы, прохваченной ржавчиной, в воздухе плавали тонкие нити паутины, и казалось, что неяркое солнце даже пригревает слегка.

Во всяком случае, не холодно было и в одной гимнастерке («Шинель осталась на месте происшествия», — объяснил в госпитале Петрик, когда Батя составлял на него листок «наличного вещевого довольствия»).

Ноги в тяжеленных, уже давно отслуживших свое солдатских ботинках передвигались нелегко, и все-таки, всем существом своим, Петрик жаждал движения. Он не опасался, что заблудится в этих кривых, горбатых улицах и переулках, упиравшихся вдруг в тупики. Сосед по койке, наборщик-москвич, начертил ему подробнейший план, где все было обозначено — и то, что требовалось для дела, и то, что, по его мнению, «преступно не посмотреть». И Петрик шагал вполне уверенно, поглядывая вокруг с детским любопытством.

Вот улица, идущая в гору, заросшая травой, теперь уже сухой и желтой, с потемневшими деревянными домиками вперемешку с амбарами кирпичной кладки. В том месте, где строения как будто отступали вглубь, стая мальчишек гоняла тряпичный мяч — вольготно, точно на поле.

У двухэтажного особнячка с уцелевшей кое-где голубой штукатуркой Петрик остановился как по команде. Такие вещи, наверно, встречаются лишь в Москве: в простенке между окон — зеркало, треснувшее, затуманившееся от времени, с прозрачными пятнами, из-под которых проступает голубая штукатурка. Уличное зеркало, московское чудо, любуйтесь, прохожие!

Интересно было взглянуть на себя во весь рост, при полном освещении. Петрик придвинулся к зеркалу почти вплотную. Вот таким, стало быть, видится он людям. Если смотреть с левой стороны — это Симон Петрик, каков он был, похудевший, конечно, и зеленоватый. А если взглянуть справа — совсем другая картина: от скулы через всю щеку тянется извилистый синий рубец, точно река, нарисованная на географической карте.

Госпитальный парикмахер не брил эту щеку, а осторожно подстригал кое-где отраставшую щетину, и теперь на щеке видны были неровные белесые кустики.

— Бороду надо запускать, — прикидывал Петрик. — Только волос худо растет на этом месте… А без бороды нельзя.

В зеркале отражалась и улица — широко, во все стороны, — и он увидел, как мальчишки, оставив уже совсем растрепанный мяч, побежали вверх по дороге. Послышалось натужное тарахтенье мотора, по бугристой мостовой медленно спускался автомобиль, подскакивая на невидимых под травяным настом выбоинах.

Мальчишки обегали его со всех сторон, и шоферу, как видно, приходилось все больше притормаживать, чтобы не наехать на кого-нибудь из них. Петрик тоже сошел на дорогу, чтобы поближе рассмотреть автомобиль. В моторах он разбирался, но такую машину — с круглым, как бочонок, радиатором, длинным кузовом и запасным колесом, пристроенным сбоку, — не встречал.

Автомобиль вдруг затормозил как раз напротив того места, где находился Петрик. Дверца открылась, внутри сидели двое. Тот, что ближе к Петрику, в военном: защитная фуражка, шинель; рядом с ним — человек гражданского вида, в кепке и расстегнутом пальто.

Полуобернувшись, военный выслушал что-то сказанное ему соседом, потом обратился к Петрику:

— Далеко следуете, товарищ боец?

Петрик одернул гимнастерку, поправил суконный шлем и ответил как положено:

— Следую из госпиталя, где находился на излечении после полученного ранения, на военно-пересыльный пункт для дальнейшего прохождения действительной службы в Красной Армии. Докладывает красноармеец Петрик!

— А ранение вы где получили, товарищ? На каком фронте? — Голос военного звучал совсем не по-командирски, но Петрик, не зря проходил выучку в той части, которой командовал бывший прапорщик Русаков.

— Осколочное ранение в челюсть получено мною под Валуйкой летом, августа сего года, во время прокладки связи со штабом бригады!

Отвечая на вопросы военного, Петрик все время чувствовал на себе пристальный взгляд его соседа.

— Доброволец? — спросил пассажир в кепке, наклоняясь к дверце. Военный отодвинулся назад, чтобы не мешать ему разговаривать.

— Так точно, доброволец! После нахождения в партизанском отряде был послан командованием на военно-технические курсы… Окончил с отличием! — не без гордости добавил Петрик.

— А вот… что на вас надето — это получено в госпитале?

— Обмундирование на мне фронтовое… как было сдано в госпитальную каптерку, так и получено при выходе!

— А в каком госпитале вы лежали?

Петрик не помнил ни номера, ни улицы, где находился госпиталь. Сам он никому не писал, и ему, следовательно, не от кого было получать письма.

Он достал из гимнастерки направление, справку и подал их пассажиру в кепке. Вот, в документах все обозначено.

Тот взял бумаги, долго держал перед глазами. Петрику показалось, что он уже не читает их, а о чем-то задумался.

— Родители у вас живы? — спросил он, будто проникнув в какие-то отдаленные мысли Петрика, и протянул ему бумаги.

— Родители не живы, — растерянно и, против желания, сухо ответил Петрик. — Отец на германском, мать от тифа…

Пассажир в кепке помолчал.

— Как рана ваша? Хорошо вылечили? Не болит? Не мешает?

— Лечили очень хорошо, — точно встряхнулся Петрик. — Если на себя не гляжу, так и не думаю о ней вовсе… Есть там один санитар, Батей его называют. Он мне так определил: красивый не будешь, а молодой останешься… Мне нынче двадцать второй, — пояснил Петрик. — Я так думаю, что военной службе это не может помешать! Руки, ноги, глаза имею в полной сохранности… Со своей стороны позвольте и мне спросить, если можно, — какой системы ваш автомобиль? Я в них имею понятие, но с таким незнаком!

Сидевшие в автомобиле переглянулись, и первый раз за весь разговор в глазах у пассажира в кепке промелькнула улыбка. Он дотронулся до плеча шофера:

— Ну, это уже по вашей части. Объясните товарищу!

— Эта система называется «Делонэ-Бельвиль», — сказал шофер, нагибаясь к Петрику. — Машина очень послушная, но бензинчик ей подавай чистенький, как слеза, а где его взять?.. Вот она и дурит когда вздумается…

— Очень благодарен! — Петрик отошел в сторону, показывая, что не считает более возможным задерживать своими расспросами.

Пассажир в кепке достал часы, скользнул по ним быстрым взглядом.

— До свиданья, товарищ! — сказал он Петрику. — Я желаю вам здоровья… и уж в госпитали больше не попадайте!

Военный приложил руку к фуражке. Петрик едва успел поднести свою к шлему, как автомобиль резко взял с места. Мальчишки, слушавшие разговор с разинутыми ртами, опять помчались за ним, как будто могли догнать.

Петрик смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. «Видать, люди серьезные, ответственные, — подумал он. — Вот который у них старший — не понять. А пожалуй, тот, в кепке, хотя вроде гражданский человек».

На этом размышления Петрика об автомобиле и его пассажирах прервались — много было своих дел впереди и надобности возвращаться к ним у него не предвиделось.

Так и пошли год за годом, складываясь в десятилетия. Уже давно все называли Петрика только по имени-отчеству, — разумеется, кроме жены. Он уже перешагнул пенсионный возраст, но был здоров и бодр, и даже шрам на щеке стал не так заметен. У себя на родной Беларуси он заведовал районной конторой связи и неизменно избирался в члены райсовета.

Его биографию смело можно было назвать героической, если бы на великом пространстве Советской республики не проживали еще тысячи тысяч людей со схожими биографиями — те, кого по неясной причине именуют нередко «простыми людьми». Вся их жизнь была накрепко слита, спаяна с жизнью страны, все прошло через их разум и сердце — и едкие горести, и щемящие тревоги, и возвышенные радости.

И когда они самым будничным образом заполняли анкеты, где спрашивалось об участии в войнах, о ранах и наградах, о том, как они жили и работали дальше, то получались — если посмотреть вдруг со стороны — поразительные повествования о нечеловеческой выносливости, безмерной духовной силе, о таком «сопротивлении материала», который никогда не исчислит никакая наука. Но сами эти люди меньше всего думали об этом и, по существу, не имели времени оглядываться назад…

И все же наступил такой день, когда неожиданные и удивительные обстоятельства заставили Симона Адамовича вернуться к той далекой встрече, казалось уже совсем забытой.

Приехав как-то в Минск по делам конторы, он зашел в свой «подшефный» книжный магазин.

Магазин этот, в отличие от многих иных, предоставлял своим покупателям приятнейшую возможность порыться в книгах и не спеша найти то, что приглянется.

Вот здесь и попалась Симону Адамовичу книга о минувших днях. Книги-воспоминания он любил, собирал их и сейчас с интересом перелистывал томик в немудрящей обложке. Взгляд его задержался на одной из страниц, где написано было про Москву первых советских лет. Он прочитал страницу, потом вернулся к началу.

— Беру эту книжку, — торопливо сказал он продавщице, точно боялся, что у него перехватят покупку. — А еще есть такие?

Продавщица посмотрела на полку:

— Четыре экземпляра осталось.

— Давайте, пожалуйста!

В вагоне пригородного поезда, который должен был довезти его до конечной станции (оттуда в район шли автобусы), нашлось пустое купе. Симон Адамович забрался туда, сел к окну, раскрыл книгу на той же странице и опять начал читать ее медленно, отрываясь иногда и глядя в окно.

Смутное, тревожное чувство овладело им. Так бывает, когда пытаешься восстановить полузабытый сон. Что-то вспоминается, что-то ускользает.

Странно знакомым кажется начало этой страницы: или он читал уже об этом когда-то, или слышал чей-то рассказ, или видел во сне?

Вот по тихой московской улице, поросшей травою, движется автомобиль, а на развороченной панели остановился красноармеец. Наверно, интересно ему посмотреть на необычную машину. Она тормозит вдруг возле него, открывается дверца, его спрашивают:

— Далеко следуете, товарищ боец?

А дальше сообщается, что красноармеец опирался на костыль. Костыля не было. Что-то не то! Но разговор? Почти слово в слово!

Это же у него спрашивали, из какого госпиталя выписался, откуда получил обмундирование, живы ли отец с матерью?

И написано, что в этой машине ехал Ленин.

Симон Адамович сидел некоторое время, крепко сомкнув веки.

Сколько раз видел он потом фотографии и портреты Ленина, и ни разу не вспомнился ему тот человек, сидевший рядом с военным. Не узнал Ленина! Наверно, потому, что был тогда «не в себе» — ведь сразу после госпиталя. И потому еще, что и подумать не мог о такой встрече. И ленинских снимков не приходилось видеть — мало их было тогда, не до всех доходили.

Но это был Ленин — вот тут сказано: «До свиданья, товарищ! — сказал Владимир Ильич и пожелал красноармейцу не попадать больше в госпиталь». Да, так было!

На этом кончалось то, что вспыхнуло сейчас в памяти. А дальше? Тут много еще написано. Симон Адамович уже не отрывался от книжки.

Разговор по телефону был короткий. Собеседники безусловно знали, о чем идет речь.

— Яков Михайлович, — сказал комендант, — тут у меня тот самый товарищ… Ждем ваших указаний!

Ответ последовал не сразу, и это было не совсем обычно для стремительного человека, который сейчас разговаривал с комендантом.

Воспользовавшись случайным перерывом, комендант выхватил из пепельницы почти истлевший окурок и, обжигая губы, сделал несколько жадных, глубоких затяжек.

— Вот что! — послышалось в трубке. — Вы где? У себя? Прошу вас никуда не уходить… Ждите команду!

Некоторое время комендант продолжал смотреть на трубку, потом осторожно повесил ее на громоздкий аппарат и сказал самым что ни на есть беспечным тоном, какой только имелся в его распоряжении:

— Ну что ж… Ждать так ждать!.. Можем и обождать!.. Правильно?!

Вопрос относился к пожилому мужчине в очках с обшитой дужкой, в старорежимных штиблетах. Он сидел на кончике стула и с интересом глядел в окно с затейливым переплетом, выходившим на кремлевский двор.

— Кремль… — произнес он задумчиво. — Интересная история… Тут тебе и монастырь… Тут тебе и церковь… И Совет с красным флагом… И тут же сам Ленин находится…

Комендант помолчал, обдумывая что-то свое, потом спросил:

— А у вас эти самые… приспособления… или как их назвать… с собой?

Собеседник полез в карман, достал свернутый сантиметр, огрызок карандаша, растрепанную записную книжицу.

— Вот они, приспособления! Больше ничего не требуется… Снимем мерку, запишем для памяти, а уже потом, когда раскроим материал да сметаем, тогда будет первая примерочка…

— Та-а-ак! — протянул комендант. — Я-то по этим делам не спец. Уже сколько лет состою на казенном довольствии… Вот еще царский донашиваю… — Он поглядел на свой матросский бушлат. — Слыхал, конечно, и пословицу: семь раз примерь, один раз отрежь, и все такое… А нельзя ли иначе? Раз — отмерил, раз — отрезал, — и пошла работа!

— Шить без примерок не положено, — наставительно ответил портной. — Примерка натурально показывает всю видимость одежды. Где подложить ватки, где распустить или убавить!.. От фигуры тоже зависит много. У кого какая фигура… Вы не думайте, что на кавалера шить легче… Иной мужчина капризнее дамы!

— А бывает все-таки, что шьют с одной мерки? — продолжал допытываться комендант.

— Все бывает, — уклончиво ответил портной. — Но уж это… когда вот так! — Он провел рукой по горлу. — А на кого будем шить, вы, товарищ комендант, извиняюсь, так и не сообщили…

Комендант прокашлялся. Чувствовалось, что у него еще нет готового ответа на этот вопрос. Он вытянул из кармана кисет, свернул цигарку, долго возился с зажигалкой. И тут, по-видимому весьма кстати, затрещал телефон. Комендант рывком бросился к аппарату, но тотчас же на лице его изобразилась досада. Отдав распоряжение насчет разгрузки какой-то платформы, он пригрозил, что сам придет проверить.

— А должность у вас всесторонняя! — уважительно заметил портной. — Долго ли мы шли с вами от ворот, а сколько народу к вам обращается…

Комендант охотно согласился с ним. Он заметно старался быть любезным хозяином, но это ему не очень удавалось. То он вскакивал со стула и начинал крупно шагать по комнате, то с беспокойством поглядывал на стенные часы.

Звонок!

Знакомый, металлический четкий голос, точно печатая каждое слово, произнес:

— Товарищ комендант?.. Сейчас мы с Феликсом Эдмундовичем идем к Ильичу на квартиру! Минут через десять приходите туда с вашим товарищем! Мы ждем…

На этот раз комендант сразу повесил трубку и как-то боком взглянул на своего посетителя. Что же все-таки делать? Сказать сейчас или, что называется, в последнюю минуту?!

Пока он раздумывал, большая стрелка на часах вздрогнула и перескочила на целое деление. Он заторопился.

На улице было солнечно, чуть морозно. Ярко поблескивал сквозь поредевшую снежную шапку купол собора, мимо которого они шли. Как и всюду, кремлевские мальчишки играли в снежки. Ехали самые обыкновенные подводы с дровами.

— Ну вот, мы и на месте… Тут, можно сказать, близко… рукою подать! — Комендант говорил чрезвычайно ровным, спокойным голосом. — А шить мы с вами будем на Ленина… на Владимира Ильича… Костюм… то есть тройку…

— Шутите?! — выдохнул портной.

— Нет, не шучу! — ответил комендант. — На самом деле… Да вы не волнуйтесь. Фигура у Ильича подходящая… Росту, правда, невысокого, но прямой, плотненький…

— Разве я про фигуру думаю? — вырвалось у портного. — Эх!..

Комендант взял его под руку:

— Не обижайтесь… Не сказал раньше, чтобы вам… поспокойнее. А волноваться не надо. У Владимира Ильича все просто…

— А чего же вы сами так волнуетесь, товарищ комендант?! Думаете, я не замечаю… Я с самого начала замечаю!

Комендант нахмурился:

— Не отрицаю!.. Имеет место!.. Но только по другому обстоятельству… Тут другая есть линия. — Он нахмурился еще больше, чувствуя, как неубедительно звучат его слова, — Нету времени рассказывать, понимаете, нету…

В кабинет председателя Ревкома товарища Крупатких вошел низенький, щуплый парнишка и деловито спросил:

— Звали, товарищ предревкома?!

— Звали! — ответил Крупатких. — Присаживайся, товарищ Авангард!

Тот, кого называли столь звучным именем, уселся в ободранное кожаное кресло, вынул из кармана холщовый кисет, свернул здоровенную «козью ножку» и ловко чиркнул колесиком зажигалки. Даже сквозь сизое облако дыма, окутавшее его, было видно, что он рыж и веснушчат до чрезвычайности.

Казалось, что и все остальное на нем было подобрано под главенствующую масть. Облезлая шапчонка просвечивала рыжинами, когда-то черная кожанка (явно с чужого плеча) порыжела от времени, и даже кобура, висевшая на куске телефонного провода, была какого-то светло-морковного цвета.

На усталом, темном лице председателя Ревкома промелькнула неожиданная озорная улыбка:

— Ну, как дела, товарищ Авангард?! Все покуриваем и дымим? Смотри, никак уши почернели?

Авангард высокомерно улыбнулся и пожал плечами.

— Ого, какой ерш! — сощурился Крупатких. — Кстати, товарищ Авангард, тебе сколько лет?

Авангард нахмурился.

— Скоро шестнадцать! — вызывающе ответил он. — А что?!

— Нет, ничего! — кротко ответил председатель Ревкома. — Очень уж это здорово, когда скоро шестнадцать. — Он повернулся к инструктору военобуча Башкатову, сидевшему рядом на подоконнике. — Вы, кажется, знакомы?

Башкатов — синеглазый, с белокурой бородкой, похожий на былинного доброго молодца — посмотрел на Авангарда и сказал многозначительно:

— Да, бывали отдельные встречи!

Авангард непроницаемо молчал, но можно было ручаться, что вспоминают они сейчас об одном и том же.

По размытой дождями дороге шагает отряд. Идут в худых шинелишках, гимнастерках, рабочих блузах, обмотках, кепках, картузах, несут ружья всех систем: винтовки, карабины, берданки.

Впереди отряда, на длинном некрашеном древке, плетется по ветру кусок кумача с неровными буквами: «Трепещите, наемники капитала!» Из-под шапчонки у знаменосца разлетаются медно-красные пряди, — ступает, точно под военный оркестр, хотя вместо музыки раздается только недружное чавканье грязи под ногами идущих. Он всюду и всегда забегает вперед и потому получил прозвание «Авангард»..

И вдруг позади — выхлопы догоняющего мотоциклета. В подвернутой шинели, забрызганный грязью до бровей, Башкатов соскакивает с седла и подает командиру пакет. Через минуту все становится известно: приказом Ревкома комсомольский отряд возвращается обратно в город. «А в чем дело?! Кто дал право?» — это кричит знаменосец.

И сразу же загомонили остальные, но весь этот разноголосый шум покрыл повелительно-резкий голос Башкатова: «Вы кто такие? Солдаты или… — Он остановился, точно боясь произнести какое-то слишком уже сильное сравнение, и круто закончил: — Приказы не обсуждают, а выполняют! Прекратить митинг! Построиться! Командиры взводов — на место! Шаго-ом-арш!»

— Так вот, дорогой мой Авангард! — сказал Крупатких. — Всё мы знаем, всё понимаем! Идет война, рветесь в бой, считаете, что вас держат в тылу! — Он пристально посмотрел на Авангарда, и тот удивился, с какой непогрешимой точностью прочитаны его мысли. — Могу тебе сказать вот что: не в храбрости вашей мы сомневаемся, не слюнявой жалостью вас жалеем. Дошло бы до такого, — он провел ребром ладони по горлу, — послали бы в самое пекло, как вернейших бойцов… Но, слава богу, не дошло. А сейчас хотим предложить тебе одну работенку — по-моему, ничего себе работенка, подходящая. Как твое мнение, товарищ Башкатов?

— Работенка? — Башкатов улыбнулся отличными белыми зубами. — Работенка, как говорится, не пыльная, по выгодная!

Авангард опасливо посмотрел на них: кажется, опять пошли шуточки! Лучше промолчать…

— Так слушай же! — сказал Крупатких. — Отправляем в Москву четыре вагона продовольствия. В ответ на обращение Ленина! Сопровождает Башкатов… Как, Еремей Петрович, берешь помощника?!

— Беру! — ответил Башкатов. — Без колебаний! С закрытыми глазами!

Профессор Борхард был представителем той науки, которая испокон веку не замыкалась в национальные рамки и даже имела свой единый международный язык — латынь. Он был медик, известный в Берлине хирург, руководитель клиники, целиком погруженный в свою работу и далекий от политики. Поэтому у него не возникло никаких побочных соображений, когда от имени Советского правительства его пригласили в Москву для ответственных медицинских консультаций — тем более что и условия, предложенные ему, были весьма благоприятны.

Добрые знакомые и друзья профессора не остались в стороне, узнав о предстоящем ему путешествии, на которое решались тогда далеко не все европейцы. В тысяча девятьсот двадцать втором году газеты уже не писали о пальцах в супе и белых медведях, которые бродят по улицам советских городов, но вот совсем недавно сообщалось из достоверных источников, что все мужское население Советов вынуждено отращивать длинные бороды, чтобы скрыть отсутствие сорочек, воротничков и галстуков.

Факты, подобные этому и даже более многозначительные, печатались чуть ли не ежедневно, а наш милый профессор, несмотря на свой почтенный возраст и высокую ученость, так и остался большим ребенком, человеком не от мира сего. Времена, когда в Россию ехали, вооружившись бедекером и томиком «Анны Карениной», давно прошли, и малейшее легкомыслие может оказаться рискованным — надо все предусмотреть, взять с собой все необходимое.

Так явились на свет два могучих чемодана. В один из них уложили большой и разнообразный запас консервированных продуктов, чайный прибор, посуду, свечи, спички, одежду на все времена года и многие другие предметы — на всякий случай.

В другой чемодан — тоже на всякий случай — был упакован медицинский инструмент, вполне достаточный для оборудования порядочного хирургического кабинета, — вплоть до кровоостанавливающих зажимов и скобок.

Провожали профессора Борхарда торжественно. Его обнимали на прощанье, крепко жали руки, желали счастливого пути, благополучного возвращения и наконец усадили, затисканного и взволнованного, в вагон, идущий через Ригу в Москву.

В Берлине Москва представлялась загадочно-далекой, расположенной чуть ли не в другой части света. На самом же деле все оказалось ближе и проще.

Вояж прошел без малейших приключений. По прибытии в Москву тоже не пришлось испытать какого-либо беспокойства.

Профессора встретили, его ждал автомобиль. Некоторое затруднение получилось с чемоданами-гигантами. В небольшую открытую машину устаревшей марки поместился только один, а второй установили на пролетке московского извозчика в невиданной профессором униформе — что-то суконное, синее, с красным кушаком.

Путь от вокзала до гостиницы занял немного времени, к тому же профессор был озабочен предстоящей встречей с кремлевским доктором, заранее назначенной на шесть вечера. Поэтому его наблюдения по дороге были весьма ограничены.

Апрельская Москва была вся солнечная, зеленая. Бросалось в глаза, что тут невероятно много читают: все время попадались наскоро сколоченные книжные киоски, тележки с книгами, букинисты, разложившие свой товар где только возможно — на выступах садовых оград, даже на панелях, — и повсюду возле книг толпились люди.

Одета была московская публика явно небогато, цветовой гаммы в женском одеянии не наблюдалось. Но повсеместно можно было увидеть выбритых мужчин в сорочках и галстуках. Гостиница безусловно относилась к разряду «люкс»: удобный, хорошо обставленный номер, ванна, душ. Меню, которое принесли из ресторана, помимо знакомых блюд, предлагало экзотические изделия русской и кавказской кухни.

Через некоторое время, умывшись, сменив дорожный костюм и приятно отобедав, профессор Борхард позволил себе небольшой кейф до прихода кремлевского представителя. Между прочим, взгляд его несколько раз останавливался на чемоданах, которые занимали добрую треть номера. Они казались здесь неправдоподобно огромными, точно приспособленными для жителей иных планет, и он подумал с неясной досадой, что, во всяком случае, один из них чрезмерно перегружен.

Ровно в шесть часов пришел кремлевский доктор, который должен был ввести Борхарда в курс дела. Лицо, назначенное для этой цели, представлялось профессору своего рода придворным врачом, лейб-медиком, и он был очень удивлен, узнав, что доктор Розанов не занимает никаких высоких должностей в Кремле, вызывается туда эпизодически и что он всего лишь заведует хирургическим отделением обычной городской больницы.

Это был очень приятный, обходительный человек, к тому же неплохо владевший немецким. То, что он сообщил, было чрезвычайным, исключительным по своему значению. Речь шла о здоровье Ленина. Оно заметно ухудшилось в последнее время, наблюдается упадок сил, нарушение сна, головные боли.

Возникло предположение, что это результат свинцового отравления организма, вызванного невынутыми в восемнадцатом году пулями. Ряд компетентных врачей и руководящих лиц, близких к Ленину, склоняется к тому, что эти пули необходимо извлечь. С этим и связано приглашение такого видного специалиста, каким является профессор Борхард.

Профессор выразил признательность за столь высокую оценку его скромной особы, а доктор Розанов предложил, не теряя времени, поехать в Кремль, чтобы встретиться с Лениным.

— Как? Сразу… сейчас ехать к премьер-министру в Кремль?!. — растерялся профессор.

— Да, так прямо и поедем к премьер-министру, — чуть улыбнулся Розанов, — сегодня, по случаю неважного самочувствия и по настоянию врачей, он у себя дома, а не в рабочем кабинете.

У подъезда гостиницы стоял автомобиль с опущенным верхом.

— На этой машине ездит Владимир Ильич Ленин, — сказал Розанов. — Он прислал ее за вами.

Профессор молча посмотрел на него, потом оглядел машину и так же молча сел на место. По дороге доктор Розанов указывал ему на некоторые московские достопримечательности, но Борхарду не хотелось поддерживать разговор, хотя это выглядело, наверно, не очень вежливо. Лицо его становилось все более напряженным.

За свою многолетнюю практику ему не раз приходилось покидать Берлин, бывать за границей, встречаться с людьми, занимавшими высокое положение, и встречи эти воспринимались как нечто вполне естественное.

Здесь же было совсем другое. Ему предстояло знакомство с «грозным московским диктатором», как нередко называли Ленина на страницах мировой прессы. Начиная с семнадцатого года это имя печаталось, произносилось, склонялось непрестанно. Его упоминали в статьях, речах, проповедях президенты, министры, дипломаты, духовные особы самых высших рангов. Это имя, короткое и звонкое, одинаково звучащее на всех языках, появлялось на знаменах и плакатах, которые носили с собой демонстранты, в толпах бастующих шахтеров, портовых грузчиков, даже в колоннах протестующих против чего-то конторских барышень. Не существовало в эти годы другого имени, которое приобрело бы такую небывалую, всесветную известность. Не было человека на земле, о котором распространялось бы столько противоречивых суждений, сведений, легенд, иногда просто фантастических.

Все это глухо доходило до профессора Борхарда сквозь стены клиник и лабораторий, где он работал. Его интересы лежали совсем в другой области, не, оказывается, и у него сложился в голове какой-то свой, не очень ясный образ знаменитого вождя большевиков — что-то подавляюще-сильное, даже физически воплощенное в какую-то мощную фигуру.

И так же, как это было с сотнями людей до него, он был поражен в первую же минуту, когда невысокий коренастый человек, сугубо интеллигентного и очень скромного вида, взял из его рук снятый плащ, чтобы повесить на круглую вешалку, и произнес несколько любезных слов.

Их представили друг другу, и было удивительно, что хозяин тоже счел нужным назвать свою фамилию. Профессору сообщили, что Ленин хорошо знает немецкий, но слово «хорошо» в этом случае не подходило. Ленин говорил по-немецки свободно и легко, и Борхард не удержался, чтобы не выразить приятного удивления.

— Я изучал немецкий с детства — дома и в гимназии, — улыбнулся Ленин. — Много лет провел в эмиграции, жил в Берлине, Мюнхене. Постоянно читал немецкие книги, журналы, газеты… и сейчас читаю.

Господин Семашко, народный комиссар здравоохранения, что соответствует у Советской власти посту министра, находился тут же. И он тоже недурно владел немецким и, как вскоре выяснилось, был опытным и знающим врачом.

Переводчик не потребовался, и это очень оживило и облегчило общую беседу.

Прежде всего Ленин расспросил со всеми подробностями, как себя чувствует герр профессор в Москве: хорош ли номер, исправно ли работает лифт, какова ресторанная кухня? Если что-нибудь не так, просьба сказать об этом без стеснения.

Видно было, что эти расспросы не являются данью вежливости, принятой в подобных случаях; на лице его появилось довольное выражение, когда он услышал, что все «так» и лучшего желать не надо. Разговаривая, он, как видно, даже мысли не допускал, что кто-то в его присутствии может испытывать стеснение, неловкость. Не вызывало сомнения, что он и здесь был абсолютно искренним, иначе это не оказывало бы такого неотразимого действия.

Борхард почувствовал это на себе в полной мере. Не осталось даже тени от того напряжения, с каким он входил сюда. Теперь можно было спокойно приступить к цели визита, и он попросил разрешения у господина премьера задать несколько вопросов относительно его самочувствия.

Ему показалось, что при слове «премьер» в глазах Ленина на секунду блеснула веселая искорка, потом он сказал, что всегда затрудняется, когда врачи спрашивают его о самочувствии. Нет практики жаловаться, улыбнулся он, поскольку болеть приходилось мало. Было воспаление легких, был тиф, и вот, после ранения, пришлось лежать некоторое время. Всю жизнь он считал себя достаточно здоровым человеком. А сейчас, пользуясь случаем, он хотел бы переговорить с профессором вот о чем…

Он помедлил, с пристальным вниманием поглядел на профессора, точно пытаясь заранее определить, как отнесутся к его словам, и сразу посерьезнел.

— У нас имеется большая группа людей, — сказал он, — занятая исключительно сложной, ответственной работой. Здоровье многих из них подорвано длительной подпольной борьбой с царизмом, тюрьмами, ссылками, тягчайшими годами недавней гражданской войны. И сейчас они продолжают работать в небывало трудных условиях, с напряжением всех душевных и физических сил, не считаясь ни со временем, ни с возрастом, ни со своим здоровьем. И вот последствия этой непомерной траты: болезнь, которая почти официально называется «советской». Наши врачи так и пишут в диагнозе: «советская болезнь». Европейской медицине она, наверное, неизвестна…

Борхард кивком головы подтвердил: неизвестна. «Удивительное вступление к разговору о собственном самочувствии».

— Наша большая беда в том, — продолжал Ленин, и в голосе его почувствовалось волнение, — что этих людей почти невозможно заставить не только лечиться, но просто отдохнуть, хотя бы ненадолго прервать работу. Но сейчас у нас создана высокоавторитетная медицинская комиссия с большими правами — вплоть до принуждения в дисциплинарном порядке. Кто уклоняется от обследования, от выполнения врачебных предписаний — того к ответу! Иначе ничего от них не добьешься. Они у нас такие! А разговор наш, — добавил он, — имеет корыстную цель: не сочтет ли профессор возможным несколько задержаться в Москве и принять участие в работе упомянутой комиссии? Здесь, весьма кстати, и нарком здравоохранения. Можно немедля все обсудить, если у профессора нет возражений.

Есть возражения или нет возражений? Поворот был слишком неожиданным, чтобы сразу найти ответ. В разговор вступил Семашко. Он то говорил по-русски, то переходил на немецкий, но Борхард все понимал.

— Ваше предложение, Владимир Ильич, безусловно следует обсудить. Участие в комиссии профессора Борхарда очень помогло бы нам. Но начнем мы с вас, Владимир Ильич! Я думаю, что именно вы являетесь основателем «советской болезни». Поэтому и приступим к делу. Ознакомим профессора с рентгенограммами, затем осмотр…

Борхард посмотрел на Семашко, на Ленина. Он видел, как Ленин развел руками, точно желая сказать: молчу, молчу…

«Сделал замечание премьер-министру!.. Однако!» Доктор Розанов достал из конверта пачку рентгенограмм. Здесь были и давнишние — сразу после покушения, — и совсем новые, апрельские. Пули виделись отчетливо. Одна сидела близко к поверхности над правым грудинно-ключичным сочленением, вторая глубоко в области левого плеча. За четыре года произошло небольшое их смещение. В соседних тканях ничего подозрительного не отмечалось.

— Свинцовое отравление, — сказал Ленин. — Очень много слышу о нем в последнее время. А ведь есть много людей, которые всю жизнь носят в своем теле осколки, пули… и без ущерба для здоровья. Я хочу добиться ясности! Скажите, профессор, допускаете вы, что на меня действует свинцовое отравление?

— Во всяком случае, нет оснований утверждать, что оно не действует.

— Значит, операция?

Борхард поглядел на доктора Розанова.

— Владимир Ильич, — сказал Розанов. — Надо испробовать и это средство. Возможно, что результат будет благоприятный. Полагаю, пока мы можем ограничиться одной пулей… вот этой, шейной…

— Разумно! — подтвердил Семашко.

— Что же, делать так делать! — Ленин усмехнулся. — Мне теперь деваться уже некуда. Слишком много народу вовлеклось в это дело, — конечно, с самыми лучшими намерениями. Только хотелось бы поскорее покончить с этим.

— Назначим на завтра, — сказал Розанов. — У меня в хирургическом. Солдатенковская больница. Время уточним. Оперирует профессор Борхард. Надеюсь, что мы быстренько отпустим вас домой. Будете у нас амбулаторным больным… Ваше мнение, профессор?

— Операция есть операция! — хмуро ответил Борхард, старательно протирая очки. Делать операцию такому лицу в какой-то заурядной городской больнице?! Это невозможно, недопустимо, но… У немцев тоже есть пословица, сходная с русской, — о монастыре, в который не ходят со своим уставом, — только звучит она иначе.

— Вот теперь, если позволите, поговорим о комиссии, — обратился к нему Семашко.

Ленин встал с кресла, подошел к ним. Вблизи лицо его казалось старше, и было видно, что он плохо спит и что у него часто болит голова. Борхард вспомнил вдруг газетную заметку, которую читал в поезде: этот номер газеты приехал вместе с ним в Москву. В заметке сообщалось «от собственного корреспондента», что Ленин «утопает в азиатской роскоши» и что на одни фрукты, которые достаются для него, ежедневно затрачивается тысяча долларов.

— Кхрм! — Борхард произнес этот звук довольно громко и неожиданно для себя.

— Что? Простите, не расслышал. — Ленин чуть нагнулся к нему.

— Я охотно приму участие в этой комиссии, — быстро сказал Борхард.

— Отлично, отлично! — Ленин крепко потер руки. — И вы там, пожалуйста, построже, построже. Они у нас такие, знаете ли…

— В таком случае я вас похищаю, профессор, — сказал Семашко. — Мы сейчас поедем в комиссариат, а доктор Розанов нас проводит. По дороге обо всем договоримся…

Человек шел по весенней Москве, старательно обходя голубые лужи, насвистывал и весело думал: «До чего же хорошая вещь — это самое солнце! Сколько света — и совершенно бесплатно! И никаких тебе хлопот, никаких тебе вспышек магния! Нет, с сегодняшнего дня определенно перехожу на иждивение солнца!»

На все блага, даруемые ранней московской весной, человек смотрел со своей, так сказать, колокольни: он был фотограф. И не просто фотограф, а «наш фотокорреспондент», как сообщали газеты под его снимками.

Нынешние фотокорреспонденты — щеголеватые молодые люди в светлых плащах, с красивыми кожаными футлярами через плечо — улыбнулись бы, наверно, при виде его странного одеяния из выцветшей лиловой портьеры, огромных валенок, подшитых красной резиной, а главное — его фотоаппарата, похожего на средней величины шарманку.

И все же он наверняка не согласился бы поменяться с ними: вот этой шарманкой он снимал самый первый советский Май, и первый субботник, и открытие первого Дома отдыха, и первый танк, отбитый в бою у белых…

А сегодня газета поручила ему съемки в Свердловском университете на собрании партработников, уезжающих в деревню. В огромной аудитории Свердловки плавал синий махорочный дым. В оттаявшие стекла лились широкие потоки света. На возвышении стоял стол, покрытый неровным куском кумача. На стене висела саженная карта бывшей Российской империи, исколотая цветными флажками.

Повестка дня этого собрания выглядела очень мирно: «О работе в деревне». Но люди, собравшиеся здесь, должны были в этот же день выехать в районы, охваченные кулацким восстанием, пробиваясь сквозь вокзальные пробки, железнодорожную неразбериху…

Фотограф повертелся тут и там, залез на подоконник и щелкнул первый ряд («Слушают докладчика»).

Нацелил аппарат повыше и щелкнул еще раз («Общий вид зала»).

Он суетился несколько больше, чем полагалось бы «нашему фотокорреспонденту», но это объяснялось, конечно, его молодостью — вряд ли было ему двадцать лет.

Сделав два-три снимка, он стал выискивать удобную позицию, чтобы запечатлеть докладчика возле карты с указкою в руке. И вдруг где-то в передних рядах раздались несмелые хлопки, а потом аплодисменты грянули с оглушительной, все возрастающей силой.

«Наш фотокорреспондент» растерялся — что-то такое он пропустил. Он увидел только, что все поднялись со своих мест. Пришлось изо всех сил тянуться на цыпочках да еще удерживать в равновесии громоздкую «шарманку» с треножником. С тихим ожесточением, работая свободной рукой, он стал пробиваться вперед…

Невысокий плотный человек в коричневом пиджаке торопливо прошел в президиум.

Сердце у «нашего фотокорреспондента» подпрыгнуло в груди, рука сжала треножник. «Это же Ленин!» — чуть не вскрикнул он.

Ленин сидел в десяти шагах от него и глядел в разбушевавшийся зал прищурившись и потирая высокий лоб.

«Бог ты мой, — смятенно думал фотограф. — Ведь это настоящий Ленин!.. Владимир Ильич… И какой кадр!.. Какое освещение!.. Какой случай!..»

А случай был трудный, очень трудный.

Владимир Ильич не любил фотографироваться и разрешение на съемку давал чрезвычайно редко. Многим пришлось столкнуться с этим обстоятельством и отступить.

Прошлой весной — это было известно «нашему фотокорреспонденту» — на первомайском субботнике в Кремле Ленин резко сказал людям, хотевшим его сфотографировать: «Что за комедия? Я сюда пришел работать, а не сниматься!»

Пришлось пойти на обман. Комиссар школы кремлевских курсантов, работавший с Лениным в паре, задержался на полминутки, как бы желая отдохнуть, и Владимира Ильича осторожно и незаметно сфотографировали. Вот каким путем мир получил фотографию Ленина, работающего на кремлевском субботнике.

— Слово предоставляется товарищу Ленину, — сказал председатель.

Спор начался, едва они пробудились в роскошном зале с неправдоподобно большим камином и высоким, как небо, лепным потолком. Заставленный беспорядочными рядами коек, зал этот не отапливался со времен свержения самодержавия, и согревались тут всеми доступными средствами — очень громко пели частушки с приплясом, «гнули баранки». Только одна комната в этом насквозь простывшем доме хранила жар. Здесь, пуская пары, стоял на плите огромный медный куб, здесь можно было прикурить от уголька, наполнить жестяную кружку обжигающим душу кипятком.

Но что-то стряслось сегодня с кубом, кипятку не предвиделось, и они ушли «с таком», как тогда выражались, захватив с собой по горсти сухарей. Это был дневной порцион, который выдавал каждому делегату комендант общежития. Впрочем, происшествие с кипятком было тотчас же позабыто: предстоял день, совершенно несоизмеримый с таким фактом, как неудавшийся завтрак.

Над городом висело безнадежно серое небо, сочился нудный дождь, на бульварах зябко ежились голые, мокрые деревья.

Но и это сквернейшее состояние природы, как видно, ничуть не беспокоило молодых людей, которые шли сейчас по московским улицам. Они шагали, не разбирая, где панель, а где мостовая, не прекращая ни на секунду свою дискуссию. Нужно было твердо уяснить и договориться в конце концов, какие же вопросы, задачи, проблемы, переполнявшие их через край, являются самыми главными. Их было одиннадцать — и у каждого свое суждение о самом главном.

Но главнее самого главного было одно: они шли к Ленину, Ленин их ждет, Ленин будет их слушать. Лишь в одном смогли они достигнуть некоторого единомыслия.

Было решено, что от имени делегации выступит уполномоченное на то лицо, так сказать, докладчик. И выдвинутая кандидатура также казалась достаточно подходящей: молодой, но испытанный товарищ, незаурядный оратор, уже успевший повоевать, поруководить, побыть редактором юношеского журнала и даже прославиться уникальной опечаткой: на обложке выпущенного им первого номера была указана дата, опередившая свое время на целое столетие.

Безусловно, любые опечатки недопустимы — недаром о них всегда сообщают, что они «вкрались» и что они «досадные». Но эта ни в ком не вызвала досады. Было в ней что-то символическое, она как бы подчеркнула то безудержное устремление в будущее, которым была захвачена юность, призванная к жизни небывалой революцией…

Итак, докладчик был утвержден. Но тут же к нему приставили еще одного товарища с ответственным поручением: он обязан был неотлучно находиться рядом с докладчиком, и если тот «зашьется», «зарапортуется» (случается и такое) — наступить ему на ногу. Вопрос этот был обсужден со всей серьезностью и одобрен.

Однако выкованное с таким трудом единодушие продолжалось недолго. Уже на полпути «взвился» вдруг уральский делегат, заявивший, что от всей этой затеи с докладчиком за версту несет казенщиной: только представить себе картину, когда один ораторствует, а все остальные глядят, как сычи.

— Короче! — хмуро оборвал его докладчик (как-то само собой получилось, что к нему перешли председательские обязанности). — Что предлагаешь?

Уралец не имел продуманной позиции. Он только добавил, что здесь попирается коллективизм и что выступать и говорить должны «все, все, все», а не «уполномоченное лицо».

— Декламация на манер греческого хора из античной пьески!

Эта реплика не случайно принадлежала владимирскому делегату. Тогда еще никто не предполагал, что его ожидает широчайшая поэтическая известность, но он уже был автором «Юношеской марсельезы», которая распевалась, во всяком случае в губернском масштабе.

Замечание о греческом хоре почему-то особенно задело уральца. Потухшие было страсти вспыхнули с новой силой. Уральца потеснили на мостовую, где и была продолжена дискуссия.

Участники ее не опасались наездов транспорта, свистков, штрафов за нарушение уличного движения, поскольку такового почти не существовало, да и само разграничение улиц на мостовые и тротуары стало понятием условным.

Трудно было чем-нибудь удивить москвичей тысяча девятьсот восемнадцатого года — уже столько было видано, и слыхано, и испытано, но все же редкие прохожие, укрытые от дождя как придется, поглядывали на спорящих. Один даже остановился невдалеке и наставил ухо — странная фигура в какой-то театральной крылатке с бронзовой застежкой на горле, в диковинной шляпе грибом. Его, наверное, так и не заметили бы в пылу спора, но он подошел совсем близко и сунулся вперед старческим безбородым личиком.

— Не надо было убивать Распутина! — проскрипел он и заспешил на другую сторону шаткими, неверными шагами, точно запутываясь в сетке дождя.

— Вот шут гороховый, — сказал кто-то, а поэт, сложив ладони лодочкой, крикнул вдогонку:

— Эх, не надо было отменять крепостное право!

— А ну его к лешему, — отмахнулся докладчик. — Отрыжка старого мира… Не отвлекаться! Ставлю на голосование коллективную декламацию! За? Против? Воздержавшиеся?

Подсчитав голоса, он повернулся к уральцу и сообщил несколько грубовато:

— Утрись! Пошли дальше!

Но тут потребовал слова орловский делегат. Мостовой ему показалось мало. Ему нужна была трибуна, и он вскочил на поваленный, поломанный ларь. Вид у орловца был живописный: черная куртка с цветными заплатами, на одной ноге — щегольская коричневая крага, на другой — русский сапог с обрезанным голенищем. Басок у него еще ломался, на щеках вспыхивал неровный румянец.

— Предлагаю обсудить, можем ли мы сидеть в присутствии вождя революции? Я считаю, что не можем! Разговаривая с ним, мы обязаны стоять!

В течение нескольких секунд был слышен только назойливо-однообразный шум дождя, потом тоненький и очень звонкий голос рассек эту внезапно наступившую тишину:

— А ну слазь! Тоже памятник выискался!

Быстрая и ловкая фигурка подскочила к орловцу. Из-под солдатской папахи выбивались светлые пряди, блестели глаза, зубы. Искорка. Единственная девушка здесь, питерский делегат. Она обеими руками ухватила торчавшую из ларя доску и дернула ее, точно надеясь низвергнуть оратора.

— Товарищи, что мы слышим? Нам предлагают тянуться перед человеком, которому ненавистно всякое чинопочитание! Воскресить старорежимные нравы. Какая дикость! Нет слов!

— Послушай, старик! — примирительно сказал докладчик. — Ты лучше не нажимай! Шлепнешься единогласно!.. Ну что ты станешь делать, если тебе предложат сесть?

— То и стану делать! — упрямо мотнул головой орловец. — А вы делайте как знаете!

Докладчик махнул рукой — «вполне безнадежен» — и достал из кармана кожаный мешочек. Среди всех присутствующих только он был обладателем часов — старинных, дедовских, в виде луковицы. Они и хранились в кожаном мешочке. Прикрыв часы ладонью, он поднес их к глазам:

— Братцы, ходу, ходу!

Был еще не поздний час, а над Красной площадью уже опустились сумерки. Тускло отсвечивали мокрые булыжники. Только главный шатер Василия Блаженного виден был отчетливо, а ниже все окутывалось пепельно-серой дымкой. Очертания башен и зубцов на кремлевской стене казались чуть размытыми в сумеречном воздухе. Все это было знакомо и в другой день не задержало бы внимания, но сейчас захотелось остановиться, постоять минутку…

— Когда-то похаживали здесь стрельцы… С пищалями, бердышами, в кафтанах, — сказал орловец, и глаза у него заблестели. — Стояли в ночных дозорах… А знаете, как они перекликались? «Славен город Москва!» Это один. А другой в ответ: «Славен город Суздаль!» А третий: «Славен город Смоленск!»

Дребезжа отбитыми внутренностями, рассыпая пучки зеленых искр, на площадь медленно въехал трамвайный вагон — нечастое зрелище в столице. Первая четверть двадцатого века напомнила о себе.

— Ты, пищаль, хватит! — Докладчик окинул орловца суровым взглядом. — И смотри не вздумай соваться со своим альбомчиком.

Альбомчик орловского делегата был, что называется, притчей во языцех. Многие считали, что орловец занимается делом весьма неподходящим: обзавелся альбомом, куда вносил каллиграфическим почерком «мысли, стихи, впечатления, изречения» — так было написано печатными буквами на обложке. Немало пришлось ему претерпеть насмешек. Именовался он и «мамзель гимназисткой», и «девицею из благородного института», и «господским мальчиком», но с альбомом не расставался. Ночью держал под головой, остальное время суток — в глубоком нагрудном кармане шинели. Самым упорствующим насмешникам он объяснял, что они, если желают, могут убедиться, что в его альбоме оставляли свои записи «не последние лица в текущем мире».

— Вот что, братцы, — тихо сказал докладчик, — дайте мне теперь побыть одному.

Его поняли и пошли, отставая на шаг. Под ногами хлюпала вода. Все ближе и ближе подходили они к деревянной будке, прилепившейся к Спасским воротам. Здесь им были приготовлены пропуска.

В большой комнате было очень тихо — так тихо, что шелест бумаг казался резким звуком. И они были здесь единственными посетителями. Значит, больше никому не назначено на это время. Секретарша только успела, записать, какая делегация явилась на прием к председателю Совнаркома, как открылась дверь из соседней комнаты и они увидели человека, которого сразу не узнали.

Он стоял в дверях, очень знакомый и совсем другой, похожий и непохожий на себя; брови, усы, бородка, завитки волос вокруг головы золотисто отсвечивали, расставленные глаза улыбались.

Требовалось хоть немного времени, чтобы освоиться с поразительной мыслью, что вот они уже и встретились с Лениным. Но он сразу, точно одним махом, уничтожил все, что могло их сковывать.

— Здравствуйте, молодые товарищи! — В голосе его слышалась небольшая, какая-то очень «домашняя» хрипотца. — Заходите, заходите. Разбирайте все, что годится для сиденья. Сейчас дадим полный свет.

Он подошел к настенному выключателю, вспыхнула стеклянная люстра. Зажигалась она только для посетителей. Когда председатель Совнаркома находился в кабинете один, горела лишь настольная лампа.

— А девушку мы, конечно, усадим в кресло… Будьте хорошими кавалерами, подвиньте его сюда.

Заметил ли Владимир Ильич, что «кавалерами» овладело некоторое смущение?

— Кстати, сколько девушек у вас на съезде?

— Десять штук! — неожиданно для себя выпалил поэт-владимирец. «Словно кто-то дернул меня за язык», — вспоминал он потом.

— Не штук, а человек, — поправила Искорка.

— И еще каких человек! — живо подхватил Владимир Ильич.

Видимо, ему нравились этот шум и толкотня, поднявшиеся в кабинете, пока расставлялись стулья и все рассаживались по местам.

— Все устроились? — спросил он. — Нет, кажется, не все. — Он приподнялся на цыпочках и озабоченно посмотрел на орловца, стоявшего неестественно прямо. — Вам, товарищ, не хватило места? Сейчас мы это поправим.

— Место у меня… есть…

— Так что же вы стоите? Садитесь, садитесь, пожалуйста!

Десять пар глаз скрестились на орловском делегате и словно прижали его к стулу. Это маленькое происшествие подарило докладчику лишнюю минуту — как она нужна была сейчас! Десять пар глаз обратились теперь к нему требовательно и выжидающе: «Ну, начинай!»

— Дорогой и уважаемый товарищ Ленин! Мы, президиум Первого съезда рабочей и крестьянской молодежи, сообщаем вам, что съезд единогласно избрал вас своим почетным председателем!

Докладчик слышал себя. Голос звучал бодро.

Владимир Ильич слегка наклонил голову, как бы желая сказать: благодарю. А что дальше?

Да, что же дальше? Для начала немного предыстории, очень кратко. Дела и дни юношеского движения. Насущные проблемы. И самое главное — цели и задачи. Как их понимает молодежь, и мнение товарища Ленина.

Все было продумано, все на своем месте, все обтачивалось и обстругивалось со всех сторон в словесных баталиях. Но вдруг потерялась первая фраза, необходимая начальная фраза. Только бы найти ее, и тогда пойдет как надо…

Тяжелый, негнущийся сапог придавил ему ногу. Он внутренне охнул и не сразу решился поглядеть на сидевшего напротив Ленина. И все-таки их взгляды встретились, и в глазах Владимира Ильича он увидел далеко запрятанную добродушную усмешку.

— А теперь разрешите мне задать вам несколько вопросов, — сказал Владимир Ильич, будто ничего не произошло. — Вот что я хочу от вас услышать, молодые товарищи. — Он помедлил немного, как бы давая понять, что над его вопросами придется подумать. — Какими людьми прошлого вы восхищаетесь, кому хотели бы подражать?.. И еще: какие песни вы любите?

Молчание. Потом задвигались, заскрипели стулья, кто-то даже шумно вздохнул. Эти вопросы были не только удивительными — они показались невероятными.

Но это было лишь началом.

— А есть ли у вас рукавицы на зиму? Как вы боретесь с влиянием эсеров, меньшевиков, анархистов в своих организациях? Имеются ли в музыкальных кружках инструменты? О чем спорят сейчас на съезде? Есть ли верующие среди делегатов? Обеспечены ли керосином избы-читальни? Как складываются отношения с родителями? Изучается ли повседневно стрелковое дело? Много ли есть любителей шахматной игры?

Поражающе разные вопросы устремлялись к ним, точно стрелки, которыми была исчерчена географическая карта, висевшая на стене. Пожалуй, уралец мог теперь торжествовать. Говорили все, все, все, спеша с ответом, случалось, перебивая друг друга. Да ведь это и есть то, чем они живут, — это сердцевина их жизни…

Несомненно, Владимир Ильич отпустил немало времени на встречу с молодыми товарищами. Она ничем не прерывалась, не было ни одного телефонного звонка. Но вот в кабинет вошла Лидия Александровна Фотиева — озабоченная, строгая, — что-то сказала, наклонившись к Владимиру Ильичу, и он кивнул головой. Видимо, встречу нужно было заканчивать.

Это и подтолкнуло докладчика. Он сидел притихший, почти не участвовал в беседе. Вероятно, он сильно преувеличивал свой недавний конфуз и думал, конечно, что все об этом помнят. Но сейчас, перед уходом, он все-таки решился спросить Ленина о самом главном: цели и задачи Коммунистического Союза Молодежи.

— Цели и задачи? А мы же все время толковали о них! Именно о целях и задачах. Вы все и ответили на этот вопрос. Многое уже сделано. Найден верный путь. Намечено будущее. А теперь вы объединились. — Он помолчал, точно припоминая что-то. — Знаете, была у меня на днях встреча. С одним товарищем, старым работником. Идет расстроенный, бледный, как говорится, на нем лица нет. Что такое? Оказывается, столкнулся с несправедливостью, с равнодушием, с неправильным решением. Я ему высказал одно свое убеждение: не бледнеть надо, а краснеть, вспыхивать, негодовать, встречая такие дела. И действовать, преодолевать, бороться!.. Между прочим, помню еще с гимназических лет: римский полководец Катон брал в воины только тех, кто краснел от гнева. — Ленин посмотрел на часы. — А теперь обратимся к житейской прозе… Помогают новому союзу? Как и кто?

Докладчик приободрился. Опять переходила к нему роль «старшего». Достав из папки листок бумаги, он подал его Владимиру Ильичу. Это была страница из школьной тетради в косую линейку, и написано было на ней вот что:

Владимир Ильич повертел бумажку, поглядел и на оборотную сторону.

— Ну что же, для начала недурно. А финансы? Как у вас с финансами?

Докладчик развел руками:

— Вот с финансами… Никак!

— Без финансов нельзя! — сказал Владимир Ильич, обдумывая что-то. — Да, финансы, финансы…

Он перешел к своему письменному столу, взял перо и блокнот.

— Я тут пишу Якову Михайловичу Свердлову, — говорил он. — Вы идите сейчас к нему. Обязательно посоветуйтесь с ним, как работать дальше.

Он протянул докладчику листок, пристально оглядел всех и вдруг спросил:

— А есть хотите, ребятки?

Много неожиданного пришлось им выслушать тут, но этот вопрос привел их в смятение.

— Так как же, товарищи президиум?

Они, точно по команде, взглянули на докладчика: «Хоть ты и «засыпался», а таки «старшой»!»

— Безусловно не хотим, товарищ Ленин, — с твердостью ответил докладчик.

— Гм, даже безусловно. — Владимир Ильич иронически кашлянул. — А позвольте усомниться? Если бы это было так, наша девушка не доставала бы тайком сухарики из кармана, не грызла бы их потихоньку, думая, что никто этого не видит… Знаете, мы, старые подпольщики, ох какие наблюдательные люди, нас трудно провести… Я не хотел вас смущать, пожалуйста, извините, — обратился он к Искорке (она в это время стиснула огрызок сухаря в кармане). — Это я для выяснения истины… Так, говорите, безусловно? Но я все-таки напишу Якову Михайловичу еще несколько слов…

Высокий человек в белой летней фуражке, в легком пальто поверх ватной стариковской куртки (страховка от питерского климата) нетерпеливо открыл дверцу машины и, выйдя из нее, направился куда-то вбок от главного входа. Мы едва поспевали за ним.

Со стороны можно было подумать, что это прибыла какая-то комиссия и вот ее строгий руководитель немедля приступил к осмотру нового здания, выросшего за Нарвской заставой.

В этот час его еще не ждали здесь, он приехал раньше назначенного срока. Народу было немного: парочки на скамейках, просто гуляющие возле здания, кучка людей возле синего сундука на колесах, где бойко торговал мороженщик. Где-то тренькала гитара — как будто все заняты своим делом.

На некоторое время ему удалось остаться неузнанным. На него как бы не обратили внимания — случай феноменальный, редчайший в его биографии (не часто ему выпадали такие минуты — здесь счет мог идти только на минуты). Он шагал, сдвинув густые брови, приподняв плечо, точно рассекая им воздух, придирчиво оглядывая все — стены, окна (даже постучал в одном месте), карнизы. У щитов с афишами и наклеенными объявлениями он круто остановился и долго читал их. Тогда за его спиной мы вынули блокноты и переписали их содержание. Писульки все изобличали самодеятельных художников и их собственное воодушевление, желание вложить живые голоса в эти буквы: «Почему не следует хлопать мастера по плечу и говорить ему ты, братишка»; «Фабзайцы! Не забудьте, что товарищ Ягунов проводит инструктаж в воскресенье с 2-х часов дня»; «Запись на курсы культмассовых организаторов при Театре рабочей молодежи (ТРАМ)». Отдельно стоял щит с большой карикатурой — персонажем тридцатых годов: кепочка, сдвинутая на брови, из-под козырька и у висков выпущены вперед вихры, папироска, прилипшая к губе. «Пашка Козел, а по-человечески Павел Козлов и его компания приглашается для цехового разговора по душам без повышенного тона».

Все было молодо здесь — и недавно высаженные деревца, и светлый песок под ногами, еще пахло смолой, краской, всюду были строительные леса, и старые Нарвские ворота тоже были в лесах — их реставрировали или ремонтировали, и свежеокрашенные кони точно вылезали из лесов, точно вырывались наружу на пустынное Путиловское шоссе. Здесь отчетливо кончался город и начиналась окраина.

— Да-а, основательно построено, — произнес гость глуховатым, бухающим басом и тут же добавил с настойчивой ноткой в голосе, точно это его мнение оспаривалось: — Отличный, говорю, дом.

Он посмотрел на нас и спросил:

— А что находилось ранее на этом месте?

Мы пристыженно молчали.

— Стояло на этом месте питейное заведение — трактир «Стоп-сигнал». Не кабак, как написано у некоторых, а трактир. Машина играла. Чаю можно было попить. Ставили вам на стол большой чайник — с кипятком и маленький — с заваркой. Тесновато, шумно… А нынче тут дворец.

Применительно к зданию, о котором шла речь, слово «дворец» еще не произносилось. Оно еще долгое время именовалось «Московско-Нарвский дом культуры». Еще непривычно выглядел он среди разнокалиберных домов и домишек Нарвской заставы. Полпредом новой Нарвской заставы назвал его Киров. Она упрямо вырастала на глазах с какой-то картинной наглядностью, утверждая себя целыми улицами новых домов, застраивая пустыри, разбивая скверы, все больше прокладывая асфальтовые мостовые, трамвайные рельсы, уничтожая бездорожье. Казалось, что город вырвался сюда, наступая на то, что столько лет было окраиной.

Глазам открывался новый пейзаж — сотворение новой Нарвской заставы. Островками распределялось то, что есть и что будет. В беспорядке — дома в духе наивного конструктивизма тридцатых годов, наставленные боком, в профиль, анфас, точно давая получше обозреть себя. Пока еще трудно было представить, что они поставлены здесь не просто так, казалось, они поставлены случайно и, если смотреть на них сверху, будто брошены гигантской горстью, и трудно представить, что они будут обрастать новыми, образуется улица, и в ней они займут свое место.

Застава охорашивалась и уже сразу украшала себя, на ходу, внося в первозданный пейзаж красоту. Когда-то путиловцы изготовили знаменитую решетку для ограды перед Зимним дворцом. Теперь она вернулась к своим хозяевам законно, по праву. Огромные императорские орлы были вновь перелиты в металл, а чугунное кружево стало оградой для заставского сада — такого веселого, с газонами, клумбами, и кажется, что он давно уже здесь.

Мы шли по шоссе. День был золотой, осенний. В этот золотой сентябрь ленинградцы верят больше, чем в свое неверное шаткое лето, — он подводит гораздо реже. Плавала паутина, и воздух хоть и пропитан заводским дымом, но все-таки другой, не городской, с каким-то далеким дыханием природы.

Дальше стояли домики-времянки для строителей, веселые, новые вагончики, осевшие в землю, похожие на чемоданы без ручек, превращенные в дома с занавесками на окнах.

Все это выглядело сейчас особенно. Ведь мы невольно смотрели на это его глазами.

— Надо бы вам, ребята, бывать здесь почаще. А еще лучше пожить бы здесь годик-другой… Надо бы летопись вести — дела-то какие!

Наименование «ребята» относилось к нам, газетчикам, сопровождающим Горького в его походах и поездках по Ленинграду. Здесь были представители «Смены», «Юного пролетария» и даже «Ленинских искр». Возраст многих не превышал двадцати лет. Мы сопровождали Горького всюду — с первого дня вплоть до того, как он простудился и уехал раньше времени. Мы были с ним на встрече с молодежью в Мариинском театре 1 сентября, в день МЮДа — Международного юношеского дня, и на встрече с рабкорами, и осматривали школу с детской обсерваторией, и в Театре рабочей молодежи на бурной дискуссии, и на Обуховском заводе, куда он ездил вместе с Кировым. И вот сейчас приехали с ним в Дом культуры.

Это были удивительные и сначала нелегкие дни. Холодным профессионализмом мы не обладали, и, кстати, наше поколение никогда ему не научилось. Для нас это был Максим Горький — всемирно известный, исторический, и вначале это порождало скованность. Но Горький сразу помог нам, как он помогал на наших глазах и сотням других людей, которые с ним встречались. Он как бы отделял себя от того исторического Горького, сокращая расстояние, досадливо относился к чувству, которое он вызывал, это мешало ему, старался поскорее разрушить выраставшую преграду.

Ему было интересно все и вся, и в том числе старательно не отстававшее от него племя молодое, незнакомое — наши биографии, где и как мы живем, что читали и что знаем. Вдруг задавал вопросы, похожие на викторину:

— Какого цвета был костюм у Чичикова? Ну то-то, ага, один нашелся.

Приходилось туговато.

Иногда он сообщал:

— Знаете, сколько гласных звуков в пушкинской «Полтаве»? — Мы были озадачены. — Этого никто не знает. Знает только тот, кто их подсчитал. И, говорят, даже получил за это ученую степень, вот как.

Это помогло нам как-то освоиться с тем поразительным фактом, что мы ходим, разговариваем, ездим вместе с живым, настоящим Максимом Горьким.

И было только одно обстоятельство, на которое мы постоянно наталкивались: косо, отчужденно, с исключительной выразительностью он смотрел, когда мы вынимали блокноты и быстро писали в них. Один старый, писатель, много лет знавший Горького, очень верно сказал, что на лице у него иногда возникало хмурое, почти враждебное выражение. В такие минуты кажется, что на таком лице вообще невозможна улыбка, что у него и нет этого материала, из которого изготовляются улыбки. И вдруг — праздничная улыбка, которая за секунду до этого казалась немыслимой.

Мы не один раз видели смену этих выражений, грозного и приветливого. И мы видели, как хмурятся его брови, напрягается лицо, когда разговор переходил на страницы блокнотов. Горький не скрывал своего недовольства и говорил о нем вслух.

К фотографу Александрову, который был среди нас, он относился с какой-то опаской. Маленький, похожий на добродушного гнома, Александров всегда ходил где-то сбоку и подкрадывался с заговорщицким видом, стараясь быть незаметным.

— Угнетающе много пишете вы обо мне, уважаемые юноши, — иронически ударяя на «о», говорил Горький. — Шума много производите… Слишком много. Неловко я себя чувствую, понимаете. Советую вам — серьезно советую, — он нахмурился, — поменьше заниматься времяпрепровождением некоего Горького… Оттачивайте перья ваши на других темах, а сия тема не столь замечательна, как вы думаете… Я ведь газеты читаю.

Если бы так говорил кто-то другой, эти разговоры могли бы показаться натянутыми, своеобразным кокетством. Но это был Горький, с его открытой, обнаженной искренностью.

Мы слушали его сетованья и просьбы и упрямо делали свое дело, чувствуя — не только по журналистскому долгу, — какова цена всего, что связано с этими днями, с приехавшим сюда после большого перерыва Горьким. Мы сознавали, что никогда не простим себе, если упустим хоть что-нибудь связанное с этими днями, — мы уже знали, что это будет история.

На Обуховском заводе, который он пытливо осматривал, мы спустились к небольшой заводской набережной и, пользуясь правом быть поближе к событиям, заняли свое законное место вблизи Горького и Кирова, который сопровождал его на этот раз.

Киров, в своем неизменно распахнутом плаще, в гимнастерке с широким военным ремнем, с веселыми морщинками в уголках глаз, сказал Горькому, указывая на нас:

— Одолевает шестая держава, Алексей Максимович?

— Одолели, товарищ Сергей Миронович, — хмуро ответил он, не поддерживая шутливого тона Кирова. — Пишут и пишут, шум поднимают… Вот, не угодно ли…

Он достал из кармана пальто газету. Это был номер «Смены» от 4 сентября. Он обернулся к нам.

— А ведь автор здесь. Разлетелся на два подвала, называется «Горячее сердце», вот как. С утра наслаждаюсь. Очков с собой не взял… Вот, прочитайте кто-нибудь то, что красным карандашом подчеркнуто.

У автора душа ушла в пятки.

Газету взял самый оперативный из нашей группы — морковно-рыжий толстый Траубе, он же переводчик со всех существующих языков и представитель ТАСС, и прочел с чувством:

— Ну что, каково? — хмуро спросил Горький. — Красиво написано, художественно. И краны давятся, и вобрал в себя запахи… А недавно прочел, что я крупнейший гигант нашей литературы… А сколько места занято… Зачем это? Вы скажите им, товарищ Сергей Миронович, чтобы они потише.

Киров широко улыбался.

— Это они от чистого сердца, Алексей Максимович. Да я и не могу приказывать… С ними не совладаешь. Придется вам, Алексей Максимович, потерпеть.

…Мы вернулись обратно к зданию Дома культуры. В большом вестибюле было еще пусто, полутемно. Из боковой двери с плотной драпировкой доносилось лихое плясовое притопыванье, звуки бубна. Траубе мгновенно выяснил, что за дверью идет генеральная репетиция самодеятельного концерта, который будет показан после торжественного заседания.

Горький с довольным видом потер руки и прогудел, сдерживая басистый голос:

— Надо бы поглядеть. Только как бы это, знаете, потише…

Он подошел к драпировке, слегка потянул, стараясь заглянуть, — у него был вид школьника, совершающего нечто недозволенное. Складки заколебались, выглянула очень серьезная контролерша с лицом, на котором прямо-таки было написано замечание, которое она вот-вот сделает: «В чем дело, гражданин? Здесь репетиция», или что-нибудь в этом роде.

Горький сконфуженно кашлянул.

А шум, которого так хотелось избежать Горькому, уже начался. Непонятно откуда — как из-под земли — возник молодой товарищ с каким-то блестящим значком на лацкане пиджака, несомненно лицо административное. Он заметался по фойе, как большой паук, попавший в комнату. Со всех сторон набежали вдруг люди, торопливо пришел пожарник, посверкивая каскою. Они тесно окружили Горького, точно собираясь захватить его в плен. Беспомощно озираясь, прикладывая к груди руки, он говорил и сердито, и умоляюще:

— Товарищи, дорогие, ну зачем же шум этот подымать, ей-богу… Усадили бы нас где-нибудь потихонечку. Хочется, знаете, посмотреть.

В темной глубокой ложе, куда нас провели, произошла небольшая заминка. Мы хотели, чтобы Горький сел впереди, у барьера, но он сердито замахал руками и сел позади, пробурчав:

— Вижу отсюда отлично… И на сцену глядите, а не на меня.

На сцене шел очередной номер. Вышел самодеятельный конферансье, чрезвычайно юный, в костюме явно с чужого плеча, и, подражая своим профессиональным коллегам, произнес ненатуральным голосом:

— Продолжаем нашу большую разнообразную программу. Ботанический этюд-каскад. О какой ботанике идет речь — угадайте сами.

На сцену выбежали мальчик и девочка в желтых костюмчиках и широких желтых шляпах в черных крупных семечках.

В зале было много детей, и они закричали от радости со всех сторон:

— Под-со-о-о-лнушник!

Быстро замелькали двое малышей. Бубен, гармонь. Обещанный каскад превзошел все ожидания. Горький подался вперед.

— Вы смотрите, а? Вот чертенята драповые! Что делают? — и захлопал вместе со всеми, долго, ожесточенно, как студент на галерке. Потом обратился к нам, нахмурясь: — А вы что, люди или кариатиды? Конечности свои жалеете.

И мы захлопали изо всех сил под его придирчивым взглядом. А там, за нашими спинами, и в зале, и там, за стенами зала, и в комнатах, и коридорах, рос и распространялся шум. Несколько раз заглядывал молодой человек с блестящим значком, точно желая удостовериться, не исчез ли гость, ожиданием которого был наполнен весь огромный дом, не растаял ли, как дымок в воздухе.

И вот явились ответственные товарищи и Горького увели. В большом зале должно было начаться вскоре торжественное собрание, которое отмечало сразу два события — встречу с Максимом Горьким и День индустриализации, самый первый, только что введенный.

Стол печати стоял на сцене, как раньше водилось, неподалеку от президиума. Президиум был трехрядный, многочисленный. Мелькали красные платочки, и гимнастерки, и парадные крахмальные воротнички с бабочками. Сидел Киров, старые путиловцы и совсем молодые, и председатель губпрофсовета Петр Алексеев.

Горькому удалось сесть в третьем ряду, где стояли скамеечки, — очевидно, его не успели перехватить и усадить, где положено высокому гостю. Мы отлично видели его, он сидел близко к нам, а из зала его не было видно.

Рядом с ним сидел второй герой этого собрания — рабочий Пролетарского завода Слободчиков[1], автор Дня индустриализации.

Сейчас он и Горький о чем-то тихо между собою беседовали и, видимо, очень понравились друг другу.

А зал был полон. Каждый сантиметр свободного пространства оказался занят. Впереди, до самой сцены, по-восточному, на полу, чтобы не мешать сидящим на местах, разместилась праздничная, принарядившаяся Нарвская застава.

Что-то общее лежит на лицах — это единый зал, и когда докладчик, называя цифры, сказал: «Здесь все свои», — по огромному залу прошло одобрительное гудение. Здесь сидели династии, семьи, несколько поколений рабочих. Удивительное время, когда в силе было поколение, делавшее революцию, для которого борьба с царизмом, подполье все еще было живым воспоминанием. Горький возник при них, при них стал легендой. И теперь все ждали этой встречи.

Поднялся Петр Алексеев — председательствующий, и по выражению лица его было видно, кому он сейчас предоставит слово.

Нервною, угловатою походкой, подняв плечо, точно расталкивая, отодвигая от себя стоящих на пути, огромный, сутулый и какой-то очень домашний в голубой стариковской куртке, шел Горький к залу. Нам сбоку видно, как он волнуется.

Стало очень тихо, пока он шел, только поскрипывали стулья, и этот скрип казался очень громким.

И — взрыв аплодисментов. Горький грозит пальцем, губы шевелятся — что-то говорит, но его нельзя услышать. Остановить этот поток невозможно, пока он сам не исчерпает себя.

Наконец становится тихо. Горький молчит, всматриваясь в зал, точно пытаясь прочесть что-то в этом зале, что-то за аплодисментами. И зал смотрит на него. Пауза эта невероятна по своей продолжительности, просто невозможна, если представить ее на сцене.

Но здесь, сейчас это волнение так понятно, весь зал понимает его. Семь лет не был здесь Горький. Он уехал из Петрограда, а приехал в Ленинград.

И вот он произносит первые слова:

— Приветствую вас, товарищи, в этом славном дворце, более достойном человека, чем те храмы, которые строят во славу богу и мамоне… Приветствую вас с тем, что вы есть.

Сейчас под ярким огнем софитов, направленных на него, у него вид человека, затопленного неимоверным богатством впечатлений. Только что он объехал огромную страну. Мурманск, Баку, Новгород, Крым, Терек, Волга, Нева, Черное и Белое моря — таковы маршруты его странствий! Своей несокрушимою, нестареющею памятью он уже закрепил, наверное, сотни встреч, разговоров, имен, фактов — пеструю противоречивую смесь.

Горький с изумлением рассказал о том, как думал, что Баку весь пропах нефтью, а там пахнет розами.

О товарище Галкине из Мурманска — этого товарища, собственно, из-под стола не видно, а как он говорил, как читал Виктора Гюго. Это не учителя его натаскали для торжественного случая, а сам он, самолично, от себя…

А вот другой такой чертенок — отец пьяница, а этот устраивает в квартире антиалкогольные уголки. Отец придет пьяный и все ему побьет, порвет. А он опять за свое. Так и состязались. И малец переборол, заставил отца бросить пить…

— Тут, знаю, говорят про меня — начальство, мол, меня за нос водит, показывает только хорошее. Но я старый воробей, меня на мякине не проведешь. Если семь шкур с меня не сошло, то уже пять сошло наверное… Все я вижу…

Он стоит, высокий, крепко схваченный загаром; густо присыпан жесткий ежик волос сединою; помогает себе руками, ища нужные слова, точно ребенок пересыпает камушки с руки на руку.

Несколько раз говорит: «Я не оратор». И верно — он не оратор. Слишком велики паузы, поиски нужного слова, волнуется. Но он сотворил удивительное — повернул привычное, примелькавшееся новыми гранями, вглядеться — как будто высоко поднимает на ладони знакомый, обычный предмет, и все видят его иные грани.

Заглядываю в старый, более чем сорокалетней давности блокнот — без малого сорок пять лет: целая жизнь, — и точно слышу вновь его густой, глуховатый басок (не бас), иногда совсем низкий, хрипловатый, крепко, по-нижегородски нажимающий на «о». Говорит он медленно, с большими паузами, точно вглядываясь в каждое слово, часто повторяя последнее слово предыдущей фразы. И по всем словам катится это необыкновенно выразительное «о», выпуклое, круглое. Кажется, что «о» — самая главная буква (звук) в русском алфавите.

Закончил он неожиданно, вдруг махнув рукою на себя: «Очень разговорился». Пока говорил, одна за другой плыли из зала записки. На столе их уже горка белеет.

Он надевает очки, просматривает их, иногда, прислушиваясь к следующим ораторам, поднимает их.

А в президиуме, мы видим, что-то происходит. Какие-то «заговорщицкие» улыбки — Киров улыбается, иногда поглядывая на хмуро-озабоченного Горького, разбирающего записки.

И вот Киров точно дает сигнал — кивает. Поднялся Петр Алексеев. В руках у него плотный конверт большого размера. Через несколько человек передает его Горькому. Подняв очки на лоб, Горький рассматривает его, взвешивает на руке, и на лице его такое выражение: «Опять что-то придумали».

А тем временем председательствующий говорит:

— Товарищи! Не очень давно мы с вами отмечали день рождения этого дома. А сегодня мы можем считать, что празднуем его именины… Сообщаю вам постановление Ленинградского Совета. Отныне здание, в котором мы сейчас с вами находимся, будет называться так — Дворец культуры имени Горького.

Наверное, очень редко приходится быть свидетелем такой церемонии, когда дому дается имя в присутствии виновника торжества.

Раздался гром аплодисментов.

Нам, тем, кто будет мчаться в редакции и давать отчет в газеты об этом вечере за Нарвской заставой, придется поискать другое сравнение. Конечно, есть испытанная формула: «бурные аплодисменты, переходящие в овацию». Но об этом необычном вечере и необыкновенных овациях нужно писать иначе. Это уже похоже на какое-то грозное явление природы, вызванное сотнями крепких ладоней. Это испытание здания на прочность: если не поколеблется, не даст трещины — значит, выстроено на славу.

Впрочем, причин для беспокойства нет. Зданию этому ничего не страшно. А от времени оно становится все более прочным. Как и то имя, которое ему дано.

Наверное, не найти более тесной, более плотно населенной площадки, чем газетная полоса. Кто-то очень точно сравнил ее со взлетной полосой: только разбежался, а уже она кончилась. Она заселена непомерно густо, она требует прежде всего краткости: слишком много ей надо вместить, и вам уделят место только в том случае, если вы ей нужны, если вам есть что сказать — очень нужное, абсолютно необходимое, и чем короче сумеете это сделать, тем вы более близки к настоящему газетчику.

Но кто же из ее работников не добивается завоевать право сказать больше? Абсолютно законное желание. И здесь поможет только одно — это должно быть нужно и интересно.

Поэтому нет нужды долго рассказывать о том, какое чувство мог испытывать весьма юный, сугубо начинающий газетчик, который имел в активе десятка полтора заметок на четвертой полосе — хроникерских заметок о том, например, что на Неве пошел лед, безымянных, — когда его вдруг срочно вызвал начальник четвертой полосы, завхрон «Смены».

Казалось, он сам хотел устроить себя с наибольшим количеством неудобств. Так, например, он всегда сидел спиной к свету. Здесь всегда горела лампа под зеленым абажуром. Служитель газетной музы, он, возможно, полнее чувствовал ее поэзию — для нервной газетной сутолоки больше подходила зеленая лампа, чем трезвый свет дня. Он как бы доказывал, что быть настоящим газетчиком — не занятие, не специальность, а образ жизни. Он был самым старым в «Смене». Он безболезненно перешел из старого мира в новый и учил молодежь не без желчи и сарказма. Его комментарий-филиппики поражали иногда своеобразием, некоторые запоминались надолго. Он всегда поворачивал предмет неожиданной стороной, извлекал из него неожиданную грань, и все было направлено на одну цель — дезавуировать избитый образ.

— Ах, ветер в лицо! Как оригинально. Никогда не слышал, первый раз. Красиво, оригинально, и, главное, до вас такого заголовка не было. Между прочим, не всегда приятно, когда дует в лицо… Смотрите, надует в горло.

— Красный как рак. Свежо, ново… — и тут, угрожающе глядя, — речь идет о вареном раке. А так он черный. Если вас опустить в кипяток, то же будет… И глаза у живого рака нормальные.

И вот он, завхрон «Смены», впервые вызвал меня — до сих пор я по собственной инициативе находил темы для заметок.

Точно раздумывая некоторое время, он глядел на меня, потом из-под лампы достал прямоугольник бумаги с типографским текстом, по виду несомненно пригласительный билет. Куда? По слову поэта, «сердце забилось в три стука». Настоящее задание. На премьеру в театр? Большая рецензия? Открытие выставки?

Он протянул мне билет, на котором было написано совсем другое:

— Большое событие, — сказал завхрон, глядя поверх пенсне. — Будет Красин. Надо взять интервью. И подпись под фото на сорок строк. Что такое интервью? — сверкая глазами фанатика, произносил он одно из своих неподражаемых напутствий. — Это умение задавать вопросы, слушать ответы и записывать их иногда на ходу, но не потея, а как бы между прочим, в беседе. В этой беседе ваше «я» отсутствует, вы передаете мысли и слова. Человек, с которым вы беседуете, это деятель, — подчеркнул он, — именно поэтому берете интервью у него вы, а не он у вас. И, следовательно, тратить на вас лишнее время он не станет.

Снабженный напутствием, при блокноте и карандаше, рассчитав время, я отправился с утра на Васильевский остров, обдумывая вопросы, волнуясь, — первое большое задание. На улице была поздняя осень, самая тяжелая осень — конец октября. В отличие от ленинградских весны, и лета, и зимы, всегда неожиданно разных, она обладает некоторым постоянством, стилем, определенностью примет. Налицо весь комплект: сеется мельчайший, невидимый глазу дождичек, ветер насквозь продувает знаменитые проспекты и набережные, очень низко нависает серое, цвета грифельной доски, небо. У фонарей бледный невыспавшийся вид — их рано зажигают и поздно гасят. Без часов трудно определить время суток: таким может быть и утро, и вечер. Нева начинает тяжко цепенеть — кажется, если зачерпнуть пригоршней эту мрачно-свинцовую воду, она потянет руку.

С таким днем не вяжется понятие «торжество», да еще под открытым небом. Не было возможности прибегнуть к готовым, удобным для начала фразам вроде: «Сама природа разделяла всеобщее ликование». Природа ничего не разделяла.

Торжество это было действительно в своем роде неповторимым событием, единственным. Будет много других — гораздо масштабнее, но это было первое, когда все начиналось.

Славный, прославленный своею историей завод расправил плечи. Он не строил судов с 1915 года — последним здесь соскользнул со стапеля супердредноут, построенный царским правительством. И вот, через десять лет, в другом мире, — первые корабли возрождающегося советского торгового флота.

На стапелях стоят два корабля, 60 000 пудов организованного металла, корпус судна подавляет своею 85-метровой величиной. Да, тогда это поражало.

Корабли стоят на стапелях, ожидая своей минуты, герои сегодняшней премьеры. Только один раз, в день рождения, можно увидеть их в таком ракурсе — высоко поднятыми над землею. Они всегда воспринимаются слитно с морем, небом, горизонтом, с воздушным простором, с чайками. И здесь постигается полностью их целесообразная красота, всегда впитывающая в себя «последнее слово техники». Стоят кормою вперед, с наклоном к воде, на старте, точно ожидая команды.

Нева здесь включена в хозяйство, это цех, она кажется широкой, как море, — противоположного берега не видно, он в лиловатой дымке, видны плавучие краны, буксиры.

Сбоку от стапеля стоит военный корабль — старый броненосец, ставший советским, и смотрит, кажется, на мирные приготовления.

Тогда еще не было красивого, звучного, поэтичного слова «корабел». Теперь, когда думаешь об этом, понимаешь, что, не высказанное, оно должно было появиться. Это ведь чистая поэзия — все: и строительство корабля, и все вокруг, и венец — спуск, всегда волнующее, бередящее душу зрелище, которое никогда не бывает будничным.

Корабелы-балтийцы, их семьи, их гости пришли сюда, на это особенное торжество, расположились везде, где только можно: у стапелей, между стапелями, на лесах. Тускло отсвечивают медные и серебряные трубы оркестра — он играет беспрерывно. Хлопают флаги, красные платочки. Больше всего заметно некое одноцветие — в одежде двадцать пятого года нет цветовой гаммы.

И потому очень выделяются иностранные гости: скандинавы в свитерах, привычные к любому климату; японцы (почти все в удивительных роговых очках), какие-то напуганные, наверное, рассказами о севере — в шубах и меховых воротниках, мохнатых кепи. Купцы, журналисты, деловые люди, бизнесмены, они с удивлением вглядываются в страну, которой предрекали гибель, а она строит корабли.

Всё точно огромный зрительный зал под открытым небом. На глазах у этого зала готовится премьера. Спусковая команда лазает по лесам, готовит венец этому торжеству. Перестукиваются ритмично: удар — ответ, удар — ответ. Обряжают в первое плавание, убирают последние спусковые блоки, чтобы дать кораблю нужный уклон.

Но вот вплетается с набережной еще один звук — сдержанное постукивание мотора. К маленькой пристани на заводской набережной причаливает катер, останавливается, покачиваясь. Из катера ловко выходит человек в пальто, в серой шляпе и как-то упруго шагает к трибуне, на ходу обрастая людьми, исчезает и опять становится виден — уже на трибуне. Это Красин.

Тогда еще не было знаменитого ледокола «Красин».

Горький еще не назвал его художником земного дела.

И Луначарский — маршалом из созвездия Ильича.

И Маяковский еще не написал о том, как встретили рабочие Парижа первого советского полпреда:

И еще не было известно тогда, что корреспондент «Торонто дейли стар» на Генуэзской конференции писал о прекрасных манерах советского дипломата Красина. И не было известно нам, что английская «Таймс» назвала его финансовым гением Советов и «первым интендантом».

И не было еще о нем — как и о других маршалах Ильича — воспоминаний, фильмов, повестей, поэм, спектаклей.

Но был уже привкус легенды, молва народная об этом созвездии, была живая горячая слава.

Идут последние, самые последние приготовления. С какой-то особой выразительностью перестукиваются молотки. По толпе проходит шелест, как по кронам густого леса. Нагнетает медную музыку оркестр.

С грохотом выбивают последние киль-блоки, и судно встает на спусковые брусья. Сильный взволнованный голос отдает команду:

— Вынимай стрелы!

Почти десять лет не было слышно этой команды.

Становится тихо. Слышно, как хлопают флаги на ветру.

Оркестр замолк — гигантский цирк перед смертельным номером.

Мы смотрим, не сводя глаз. Смотрит Красин.

Удивительный, какой-то домашний вопрос, точно осведомляются о состоянии соседа, доброго знакомого, к которому собираются с визитом:

— Как Нева?

— Полный порядок на Неве! — кричит веселый голос.

Нева спокойная, в точности повторяющая грифельно-черный цвет неба.

— Товарищ нарком, разрешите спуск!

Красин почти перегнулся через низкие перила трибунки, снял шляпу и широко взмахнул ею:

— Обрубай канаты.

И все-таки глаз не улавливает этого мгновения, которое как толчок сердца. Дрогнул корпус, или это показалось? Точно задумывается на секунду — кидаться ли в воду. Первые секунды медленно — только несколько секунд медленных — скользит по густо залитому жиром шлюзу на салазках и потом уже под гром оркестра и огромное «ура» веерами вспенивает воду, ворочается в ней, точно проверяя свою устойчивость, и Нева широко принимает его.

Гремят медные трубы, гремит «ура», вверх летят фуражки, кепки, шляпы. Чайки заметались над водой. Гудят буксиры.

Начинается митинг.

Теперь зрелищная часть окончилась, надо выполнять задание (блеснули пенсне под прямым углом и зеленый абажур в табачном дыму). Но трудно было в этой обстановке разработать план действий — надо было ждать.

Голос Красина доносился отчетливо, чуть утомленный, но отчетливый. И вероятно, так же без напряжения он говорил и в комнате, как под открытым небом.

— Совсем недавно я разговаривал с Владимиром Ильичем, он торопил меня: надо освобождаться от ига иностранных судовладельцев, надо строить свои корабли… Как бы порадовался он сегодня вместе с нами… Ленин считал питерцев лучшей частью рабочего класса, он не раз об этом говорил. Вы всегда оправдывали и оправдываете это. Вы доказали, что умеете не только драться за революцию с оружием в руках, но и строить для революции… Мы начинаем свой советский торговый флот.

Эта фраза была одною из последних, которые были записаны в блокноте.

Надо действовать.

Трудно было себе представить, что так много народу обступит его. Я не мог упрекнуть себя за то, что «пропустил момент». Я не мог оказаться впереди этих людей, но я прижимался к этой толпе, лихорадочно обдумывая, сколько времени еще Красин будет здесь, как подойти к нему. К Красину пробивался какой-то человек в кепке, повернутой козырьком назад, с лицом, облитым потом, высоко поднимая над головой штатив с фотоаппаратом, он проламывался сквозь толпу, взобрался на какое-то возвышение и пристроил свой аппарат около трибуны. Вот как надо действовать!

Красин в это время медленно спускался по короткой лесенке, затратив, наверное, минут десять на преодоление ее, так как в это время отвечал на вопросы — быстро, не задумываясь.

Их было очень много — и наших, и тех, кто был аккредитован в Москве. Не корреспондентов было учить понимать всю значительность такого события. Красин привычно двигался в этой толпе — вот так же его осаждали и в Лондоне, и в Париже, и в Генуе, и в Женеве. Кому-то он сказал:

— О, поздравляю с успехом в русском языке!

Потом бросил какую-то фразу по-английски — и все, кто был близко, рассмеялись.

Страшное волнение мучило меня. Видимо, они будут провожать его до машины, которая ожидала на заводском дворе. Я стал выбираться из толпы и остановился у машины. Это был последний шанс. Чем ближе подходила группа, тем большее волнение сжимало сердце. Он подходит к машине. Слишком густо кругом. Рядом с ним человек очень приметной наружности — тоже высокий, с черной «ассирийской» бородою, черными глазами. Я шагнул навстречу, держа наготове блокнот и карандаш.

— Товарищ Красин! Я «Смена» и «Юный пролетарий»!

Он остановился, и все, кто был рядом, тоже остановились. Вблизи лицо у него было моложе, но резче седина. Небольшая борода и усы, широко расставленные блестящие молодые глаза. Цвет лица оливково-смуглый, как будто он загорел на каком-то нездешнем солнце.

Он внимательно посмотрел на меня, улыбнулся, не говоря ни слова взял у меня из рук блокнот (эти несколько секунд были как большая пауза — я видел все с поразительной отчетливостью: нетерпеливо постукивал тросточкой человек с «ассирийской» бородой, и я чувствовал на себе его неодобрительный взгляд). Красин взял молча блокнот, взял у меня из рук карандаш («Дайте-ка ваше плечо»), подал мне блокнот, сверкнула его улыбка, и он уехал.

Я посмотрел в блокнот. Там было написано:

Я знал, это будет не сорок строк. И называться очерк будет «Ветер в лицо». Обязательно так. И завхрон ничего не сможет сказать. Я был обладателем драгоценной страницы, которой не имел никто из бравших интервью у Красина. Это был «гвоздь», украшение газеты.

Прошло много лет, как пишут в романах. Весной на книжном базаре перед «Александринкой», на площади Островского, ходил с тросточкой высокий прямой человек с серебряной бородой. Старик? Да, безусловно. Но что-то в таких людях остается непобедимо молодое. Кажется, и тросточка была та же, которою он тогда нетерпеливо постукивал.

Я подошел к нему. Мы познакомились. Я ему напомнил небольшой эпизод с интервью, Красина, Балтийский завод, спуск первых лесовозов. Это был Фридрих Кример, один из ближайших сотрудников Красина, уполномоченный Наркомвнешторга, работник советского торгпредства в Лондоне.

Он на несколько секунд сдвинул брови.

— Ну конечно, помню, — и, точно на днях была эта история, легкий выговор звучал в его голосе. — Вы даже отдаленно не можете себе представить, как тесно было у Леонида Борисовича со временем. Каждая минута у него была расписана. С Балтийского он должен был ехать в порт, оттуда в Смольный, и не опоздать на поезд в Москву, чтобы успеть на утреннее заседание Совнаркома, а в поезде готовил доклад для этого заседания.

Не очень давно самая старая и молодая «Смена» отметила свое пятидесятилетие книгой-альбомом «Товарищ «Смена». Ленинградской «Смене» было что вспомнить — ее первый номер начинался с приветствия Ленина. Вся история комсомола, удивительные люди нашли в ней место — Луначарский и Семашко, шлиссельбуржец Николай Морозов и Киров, Маяковский, Николай Островский, Гайдар и Михаил Светлов. И сложился в ней, так сказать, журналистский эпос — немало забавных и интересных эпизодов. В альбом этот вошел и эпизод встречи корреспондента «Смены» с Красиным. Рассказав этот эпизод, уже легендарный, мне напомнили одну маленькую трогательную деталь, о которой я позабыл: «И, погладив юного корреспондента по его густой золотистой шевелюре, сел в машину и уехал».

Да, так было. Я бросил кепку вверх, как и все, она улетела, ко мне не вернулась, и я позабыл о ней. Да, так было. И шевелюра была тогда золотистого цвета.

Этот человек, смолоду поселившийся на Орлиной скале высоко над морем, не был ни отшельником, ни оригиналом, ни человеконенавистником.

Он был художник и здесь, по его признанию, нашел для себя необходимую «душевную обстановку».

Эти края были знакомы ему еще с юности. Он бродил тут с этюдником, кистями и красками, пытаясь запечатлеть на полотно «вечную красоту мира».

Но он не знал еще тогда, как и в чем выразит себя. Писал стихи, декламировал, музицировал. И среди всех этих художественных увлечений успел окончить с медалью учительский институт и стал преподавать в школах историю и русский язык, естествознание и математику, рисование и географию.

По собственному желанию переводился он из одного учительского округа в другой — из Московского в Киевский, из Одесского в Рижский. А каникулы проводил он то в Сибири, то в Галиции, то на Украине или в Донбассе.

Призванный во время русско-японской войны как прапорщик запаса, он «отбарабанил» полтора года в «зауряд-полку».

Он знал Россию не понаслышке — знал «верхи» и «низы», знал убожество провинциальных городишек, кривые улочки шахтерских поселков, поэзию ее полей и просторов, ее разноязычные говоры.

А потом выяснилось, что все это — стихи и этюды, учительство и «зауряд-полк», книжное знание и калейдоскопическая пестрота жизни, еще неосознанное скопидомское накопление слов, красок, человеческих судеб — все это для того, чтобы рисовать словами.

Надо сказать, что в этом он преуспел с самого начала. Написал рассказ и послал в редакцию. Рассказ напечатали, ответили: «Присылайте еще». Он послал еще и еще.

Пришло убеждение, что этот путь — единственно возможный и правильный. И тогда он подал в отставку и на первые свои литературные заработки построил скромный дом на Орлиной скале — и впрямь по соседству с орлами, с вершинами, где запросто присаживаются облака, а громоподобные штормы внизу почти не долетают до слуха.

Дом на скале назывался у него мастерской, и в этом не было никакой рисовки или позерства.

Здесь он трудился с кремневым упорством фанатика-мастерового, оттачивал, шлифовал самый непокорный материал в мире — человеческое слово, стремясь довести его, как он выражался, до «комарносонеподточимой высоты».

Недаром было сказано про него одним старым писателем, что если он пишет, как со стола упала чайная ложечка, то по звуку, переданному этим художником слова, можно узнать, что ложечка серебряная.

Работая так изо дня в день, посылая рассказы в те издания, в которых его уже знали, он и не помышлял о так называемой славе. И это тоже не было ни рисовкой, ни позерством.

— Я не создан для известности, как Евгений Онегин для блаженства! — убежденно заявлял он.

Еще и не вкусив этой самой известности, он как бы заранее утомился от нее, пресытился ею и точно решил отказаться от многих неудобств, связанных с нею, вроде тех, например, на которые жаловался ему позже Леонид Андреев: «Да, хорошо вам так ездить, когда вы не захотели сняться в фотографии Сдобнова и сотни тысяч ваших фотографий не разлетелись по всей России. А мне стоит только показаться на улицах Петербурга, и в меня пальцем тычут: «Андреев, Андреев!» Так же и в Сибири, и в Архангельске будет!»

Отказавшись «на корню» от возможных (кто его знает?!) портретов, юбилеев, адресов на веленевой бумаге и почтительного шепота, житель Орлиной скалы, подобно Мартину Идену, поддерживал свои связи с литературой исключительно почтой.

Укладывал рукопись в конверт, наклеивал марку и посылал. Печатаясь по крайней мере в полудюжине журналов, он еще ни разу не бывал ни в одной редакции и не видал живого писателя — кроме себя самого, когда смотрелся в зеркало.

Но на этом, пожалуй, и заканчивалось его сходство с Мартином Иденом. Он не числил Герберта Спенсера и Фридриха Ницше своими учителями. Цену буржуазной морали он определил давно, и его конфликт с обществом вел не к прыжку в иллюминатор.

вот какие слова бросал он в лицо нытикам и мещанам в своем стихотворении в прозе, которое напечатала на первой странице большевистская газета «Звезда».

По-горьковски звучали слова Фрола из «Лесной топи»:

И тут же, со злой, великолепной издевкой из «Пристава Дерябина»:

Личное знакомство Мартина Идена с печатным словом — при первом его посещении редакции — закончилось классическим американским мордобоем с лихими гангстерами пера.

К человеку с Орлиной скалы литература пришла сама.

Спустившись однажды вниз, в Алушту, он обнаружил, что его упорно разыскивает Александр Иванович Куприн — первый живой настоящий писатель, увиденный им.

От Куприна ему стало известно, что он, Сергей Николаевич Сергеев-Ценский, оказывается, довольно известная личность в литературе, что рассказы его пользуются несомненным успехом.

Но самое главное заключалось в том, что Куприн, организовавший издательство при журнале «Современный мир», предложил молодому автору издать свои сочинения, которых уже набралось на три тома.

Посещая Петербург по всем этим делам, молодой автор выяснил, что является прямым кандидатом в модные известности.

Одна за другою появлялись его повести и поэмы в прозе: «Лесная топь», «Сад», «Печаль полей», «Медвежонок», «Движения», и критика спорила о них, пытаясь выяснить, кто таков он есть: модернист, символист, современный реалист или эпигон классиков.

Некоторые из них утверждали, что он — декадент, чуждый общественным идеалам, далекий от социальных мотивов, от народной жизни.

Интересен был, однако, тот факт, что царская цензура придерживалась иных воззрений на сей счет.

Журналу «Вопросы жизни» дорого обошлось, например, сотрудничество этого «декадента». После напечатания его рассказов «Батенька» и «Молчальники» редакцию предупредили о возможных неприятных последствиях.

А когда на страницах «Вопросов жизни» появился рассказ Сергеева-Ценского «Сад», журнал быстренько закрыли, усмотрев в этом произведении «набат революции».

Какие же вопросы жизни — без кавычек — поднимал в своих вещах этот беспокойный автор?

Он писал о России. Как будто неторопливо, но с огромным внутренним волнением развивал он этот мотив — все шире, глубже, полнозвучнее, строка за строкой создавал свою фугу о России.

На страницах его книг была мечта о преображении России, нарастание народного гнева, там говорили о своей судьбе и своих мечтах люди полей и шахт и тут же, рядом с ними, — те, кто составлял «оплот самодержавия»: звериные лики, циничные, продажные, опустошенные души.

Но критика, с усердием занимавшаяся арцыбашевским «Саниным», разгадывавшая символические ребусы Леонида Андреева, провозгласившая «конец Горького» после создания им «Матери», не поняла этого нового, самобытного мастера.

Для него наступила полоса молчания, точнее — замалчивания.

Да, можно утверждать, что «трагедии одиночества» здесь не получилось, и все так же упорно продолжал свою работу человек с Орлиной скалы.

К тому, что критика помалкивала о нем, что он так и не прославился, что его не знают даже ближайшие земляки, он относился юмористически и со вкусом рассказывал всяческие казусы, происходившие на этой почве, вроде известной, например, истории с пайком.

В трудном, голодном двадцать первом году четверым научным работникам, которые были обнаружены в Алуштинском районе — в том числе и Сергееву-Ценскому, — был назначен так называемый «усиленный паек». Но когда дело дошло до получения его, соответствующее начальственное лицо заявило:

— Жульничество! Не позволю! К четырем примазался уже кто-то пятый! Четвертому, Сергееву, я выдам паек, а этот пятый, какой-то Ценский, получит от меня шиш!

Маленькие недоразумения происходили и в крымских почтовых отделениях: ему доставляли бумаги с надписью: «Сергееву. Копия — Ценскому». Однажды телеграмма, подписанная им «Сергеев-Ценский», явилась получателю в таком виде: «Сергей. Целую».

Однако вышеупомянутый автор не сделал, как видно, никаких выводов из всего происшедшего, не принял мер к ликвидации своей недостаточной популярности, потому что семь лет спустя Максим Горький, заехавший в Алушту, чтобы повидаться с Сергеевым-Ценским, не смог обнаружить такового. Встретились они только на другой день в Ялте.

— По-видимому, ваша дача — миф! — говорил ему Алексей Максимович. — У кого мы ни спрашивали, где находится дача писателя Сергеева-Ценского, — никто не знал!

— В этом и заключается моя жизненная задача! — отшучивался житель Орлиной скалы. — Кажется, Дидро принадлежат слова: «Только тот хорошо прожил, кто хорошо спрятался!» Не затем, конечно, чтобы оправдать это изречение, спрятался я, но, несомненно, эта игра в прятки сослужила мне хорошую службу!

И все же человеку с Орлиной скалы не удалось спрятаться от известности. Она настигла его, и он, говоривший про себя, что не создан для известности, как Евгений Онегин для блаженства, сокрушаясь, приводил теперь слова другого литературного героя: «Трогает жизнь — везде достает!»

Играть в прятки становилось все труднее. Мало того, что разрослась Алушта, полезла к нему наверх, на Орлиную скалу, новыми дорогами, дачами, садами, виноградниками, — теперь каждый мог обстоятельно объяснить, где проживает писатель Сергеев-Ценский.

Особенно хорошо стал известен его адрес почтальонам, которым он, что называется, задал работенки.

Осенью тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года мы, несколько литераторов, проезжая через Алушту, сделали небольшую остановку на автостанции. Москвич-журналист, хорошо знавший все невыдуманные анекдоты, связанные с жителем Орлиной скалы, начиная от посещения Куприна, вдруг спросил у нашего шофера — загорелого, круглолицего, добродушного парня:

— А скажите, как зовут Сергеева-Ценского?

Шофер почему-то обиделся и ответил, хмуро глядя на вопрошавшего:

— А вы что — экзамен мне строите? Это же просто неостроумно! Если требуется к Сергею Николаевичу — скажите прямо, отвезу!

И, помолчав, добавил:

— Крепко он болеет сейчас!

Покуда шофер возился с машиной, мы зашли на почту. Отправив в Москву корреспонденцию о том, как он совершил прыжок на вертолете через Крымские горы, журналист спросил у девушки в окошечке:

— А Сергееву-Ценскому много идет почты?

Тряхнув короной пышных волос, девушка улыбнулась:

— Туда, наверх? Вот, глядите, это только вечерняя!

Она показала нам весьма внушительную пачку, подготовленную для отправки адресату: письма, бандероли, пакеты.

На одном из конвертов была наклеена красивая японская марка. На большом плотном пакете со штампом «Болгария» было выведено старательными печатными буквами:

Да, трогает жизнь — везде достает!

Человек сидел за своим скромным, простым столом и писал, не помышляя о славе, не хлопоча о ней, — и вот она пришла сама, и какая слава! Настоящая, химически чистая, заслуженная, трудовая.

Критики так и не додумались, куда его поставить, не нашли полочку, а точнее сказать, не очень-то и искали ее. Они по-прежнему молчали о нем более охотно, чем говорили.

Но старый писатель точно отвечал им словами Маяковского, усмехаясь в свои густые, запорожские усы: «Сочтемся славою — ведь мы свои же люди!»

О нем не писали ни развернутых критических статей, ни монографий. Он не попадал ни в одну из существовавших «обойм». Не раз и не два о нем попросту забывали упомянуть в обзорах современной русской советской литературы.

Нередко он оказывался в той категории, о которой остроумно говорил Леонид Соболев в своем докладе учредительному съезду писателей РСФСР, — в категории «и др.».

На восемьдесят четвертом году его жизни вышла в Крымиздате книга Галины Макаренко «Сергеев-Ценский. Критико-биографический очерк». К рецензии на нее журнал «Москва» дал вполне справедливый и, в сущности, сенсационный заголовок: «Первая книга о С. Н. Сергееве-Ценском».

Этот «случай на производстве» служит разительной иллюстрацией к тому горячему и далеко не оконченному разговору, который идет теперь по поводу одного из наиболее странных, мягко выражаясь, явлений в нашем литературном обществе — о том, какое влияние оказывает на положение писателя в литературе его «географическое положение».

Но если в данном случае критика осталась в очень большом долгу перед писателем, то читатель у него в долгу не остался.

Маленькие вершинки, очевидно, нуждаются в путеводителе — их могут не заметить, пройти мимо. Но эта вершина на Крымском полуострове все равно не могла остаться незаметною. Можно было не писать, не говорить о ней — она была видна отовсюду.

Свой дом на Орлиной скале он сравнивал, как известно, с мастерской. Но когда раздумываешь об этом упрямом мастере, который четверть века прожил в девятнадцатом веке, был современником Чехова и Льва Толстого и вместе со всем советским народом отпраздновал сорок первую годовщину Октября, — это сравнение кажется маленьким, даже кустарным.

Не мастерская, а какой-то огромный, неустанно действующий цех словесного художественного литья.

Сорок с лишним лет его работы, пришедшейся на советскую эпоху, были годами нарастания его творческой энергии, его очевидной второй молодостью.

Он говорил так:

Пример старого мастера делает эти, в сущности, отнюдь не новые мысли необыкновенно убедительными.

Он действительно работал не покладая рук. Всегда был в рабочей форме. Не допускал никаких заминок, простоев, нарушений ритмичности.

Возможно, кому-нибудь покажется неподобающей эта производственная терминология применительно к такому деликатному делу, как художественное творчество, покажется упрощающей творческий процесс и духовную организацию художника. Но ведь и творчество подчиняется каким-то общим законам.

Не следует думать, что мы изображаем этакого «старичка-бодрячка», который «знай себе пописывает».

Несомненно, что в этой большой жизни, не богатой внешними событиями, но внутренне очень напряженной и трудной, бывало всякое. Были неудачи, порой горькие, были просчеты. Но «кризисы» здесь не допускались.

Если не «вытанцовывалось» одно, если отлеживалось другое, тогда работалось третье.

От своего огромного цикла «Преображение России» он переходил к эпохе Пушкина, Гоголя, Лермонтова, изучая ее идейное содержание и вещественные детали, и тогда появлялись пьесы «Невеста Пушкина», «Гоголь уходит в ночь», «Мишель Лермонтов» — еще недостаточно оцененные и не полностью включенные в десятитомное собрание сочинений.

Переключался на публицистику, на статьи о Тургеневе, Чехове, Лескове, на разговоры с молодыми о писательском мастерстве, на воспоминания.

В одном из его стихотворений, которое называется «В горных лугах», зарисовка крымской природы завершается такими строчками:

Перевалив на девятый десяток, он не устал, не наработался, не нагляделся на мир, не захотел на покой. И отпусти ему судьба эти два века — все с тою же неуемной жадностью работал бы он, как его великолепный Антон Антонович из «Движений»: «Ро-бо-та! О-о, это большое дело, как сказать! Человек — ро-бо-тай, лошадь — ро-бо-тай, дерево — рро-бо-тай, трава растет, как сказать, и траву в роботу — гей-гей, шоб аж-аж-аж! Прело, горело, чтобы пар шел!..»

Более полувека назад некоторые критики, оценивая необычайную густоту его письма, насыщенность красками, деталями, расточительно-щедрыми наблюдениями, предсказывали ему, что он неминуемо «испишется».

Действительно, его рассказы, повести, романы, начиная от самых первых, — какие-то чемпионские, рекордсменские, выражаясь спортивно — все с выпирающими мышцами и мощным дыханием.

Можно представить себе реальность опасений, которые возникали с каждой новой вещью этого писателя: сколько может продолжаться такая богатырская трата сил?

Но выходила следующая книга — и все новые и новые россыпи никогда не повторяющихся образов, сравнений, наблюдений, красок представали перед читателями.

Становится понятным непрестанное, многолетнее восхищение Горького, бросившего о нем крылатое слово: «Властелин словесных тайн».

Подходя к восьмому десятку своей жизни, он написал повесть «Утренний взрыв». Михаил Шолохов, приславший телеграмму своему старшему собрату по перу, прекрасно выразил то чувство, которое возникает при чтении этой вещи:

Этот могучий талант своим шестидесятилетним трудом опроверг само понятие «исписаться». Он еще раз доказал, что духовная энергия человека пожизненна, если она вдохновляется высокими целями.

Свою последнюю статью, написанную за несколько дней до кончины, он назвал так: «Жизнь писателя должна быть подвигом». Мы знаем — это не фраза, претендующая на то, чтобы стать исторической. Здесь выражено коренное убеждение старого писателя, чья жизнь и была творческим подвигом, неустанным служением родной литературе — его единственной всепоглощающей страсти.

Книгам его уготована большая, беспокойная, долгая жизнь — они никогда не будут застаиваться на полках, залеживаться в шкафах. И в сознании читателей всегда будет жить образ их создателя — властелина словесных тайн, чудесного мастера с Орлиной скалы.

Давно-давно, более полувека назад, воображение петроградских школьников было потрясено великолепным словесным натюрмортом:

Велика была сила и власть этой новенькой, с иголочки, звонкой, ни на какие другие не похожей сказки. Как-то особенно, щекочуще-интересно, было то, что ее герой — не какой-нибудь там принц или царевич, а питерский школьник Ваня Васильчиков, «защитник Петрограда от яростного гада». Да и сам «гад» был не змей-горыныч, не идолище поганое, а «крокодил, крокодил, он по улицам ходил, папиросы курил…». И улицы были знакомые: ведь «милая девочка Лялечка» не где-нибудь, а на Таврической улице вдруг увидала слона.

Удивительно сложилась судьба этой озорной книжицы. Она была написана в 1916 году и еще в рукописи вызвала скандальчик: ее определили как «разухабистое чтиво для уличных мальчишек».

Неведомый нам дядя сочинил эти озорные строки, но фамилию мы его запомнили: отзвуки каких-то горячих, гневных споров в учительских, в наробразах, в библиотеках доходили до наших весьма юных ушей. Однажды в центральной детской читальне на Стремянной улице было устроено нечто вроде судилища. Посреди зала стояла тумбочка. На тумбочке (скамья подсудимых) лежала среднего формата книжка с ухмыляющимся зобастым крокодилом на обложке. Высокая, костлявая дама с малиновым румянцем на скулах, в старорежимном пенсне на черном шнурке, бросая косые взгляды на обложку, говорила вздрагивающим голосом:

— «Волки Ванюше пекут пироги, кролики чистят ему сапоги»! — В голосе ее звучал неподдельный ужас. — Нет уж, подальше от таких, мягко говоря, сказочек, от сумасшедшей ерунды, которой малоуважаемые граждане хотят начинить детские головы!

Мы слушали ее с тоскливым недоумением. Нам категорически непонятны были ее жар и пыл. От какой напасти собиралась она защищать наши детские головы?!

Впрочем, усилия костлявой дамы в пенсне оказались тщетными, и с той поры — точно по традиции — каждое подраставшее поколение сначала на слух, а потом на глаз запоминало неистребимые строчки. А мы, старшеклассники, читали уже другие книжки. Как-то, раскапывая курган старых книг на прилавке букиниста, я извлек оттуда томик, отпечатанный на желтой оберточной бумаге: «Уитмэн». Перевод и вступительная статья Корнея Чуковского. Издательство «Всемирная литература».

Статья была большая, чуть ли не в половину книги, и это обстоятельство сразу уменьшило интерес к ней. Следует признать, что юные читатели, в основном, не любят предисловий, вступительных статей и т. п. — особенно длинных. Я рассеянно перелистал статью, пробежал наудачу отрывок-другой и ощутил вдруг что-то схожее с подступающей жаждой: захотелось прочесть всю ее от начала до конца — так увлекательно-интересно рассказывалось там о неведомом мне Уитмэне и его «Листьях травы», о друге его, кондукторе Питере Дойле, об американских филистерах и гражданской войне 1861 года.

Статья была какая-то весенняя, голубая, полная восклицательных знаков, в ней слышался молодой, звонкий, задорный голос. Так оно и оказалось, когда впервые я увидел ее автора на вечере «Чукоккалы». Именно таким — как и представлялось — задорным и звонким голосом рассказывал он интереснейшие вещи о Горьком, Репине, Шаляпине, Уэллсе, перелистывая свой альбом. Он был чрезвычайно молод, несмотря на почтенную уже седину и личное знакомство с девятнадцатым веком.

Создавалось впечатление, что этот высокий, гибкий, оживленно жестикулирующий человек дорвался наконец до человеческого общества и сейчас чрезвычайно рад тому, что может громко разговаривать и размахивать руками.

Позже, когда я узнал, что на дверях всех его жилищ неизменно появляются шутливо-умоляющие обращения к гостям и посетителям — вроде того, что если, мол, хозяин и попросит вас остаться после девяти вечера, то все-таки не оставайтесь, — стало ясно, что упомянутое выше впечатление не является случайным.

Много лет тому назад непоседливый, необычайно живой, импульсивный, общительный человек свирепо усадил себя за письменный стол и чем-то очень сильно пригрозил себе. Иначе он не успел бы сделать так много, переворотить такую гору да еще десятки раз возвращаться к сделанному и снова переделывать и перерабатывать его до неузнаваемости.

В 1924 году в Ленинграде была издана скромная книжечка Корнея Чуковского «Маленькие дети». И у нее тоже сложилась необыкновенная судьба. В дальнейшем она стала называться «От двух до пяти» и выходила в течение всей жизни ее автора с перерывами в один-два года. Ни одно ее переиздание не было копией предыдущего. Она непрерывно пополнялась, расширялась, обогащалась, и работали над ней вместе с Чуковским его многочисленные читатели, сообщая ему свои находки, наблюдения, выводы, добытые в «домашних факультетах детского языка и мышления». Вот она лежит передо мной — драгоценная память о встречах с Корнеем Чуковским. Это издание 1932 года, Ленинград. На титульном листе — авторский экспромт:

Значит, Чуковскому было тогда пятьдесят лет. Для нас, молодых литераторов, он был уже «патриархом», овеянным легендарной дымкой.

Подписано посвящение: такому-то — «измученный Чуковский». Между текстом и подписью несомненное противоречие. Где же истина? Можно с уверенностью сказать, что истина, конечно, содержится в тексте. Подпись же — явление сугубо временное, летучее, связанное с каким-то «данным случаем».

Рядом с упомянутой выше книгой «От двух до пяти» лежит на моей полке еще одно ее издание, которое вышло тридцать пять лет спустя.

Это уже толстый, роскошный том, выпущенный издательством «Просвещение». И на его титульном листе тоже имеется дарственная надпись автора.

Когда он взял перо, чтобы сделать ее, я напомнил ему его старый экспромт: вполне может пригодиться, следует только изменить цифру, и тогда получится так: «Ах, легко было идти от двух и пяти до восьмидесяти пяти». Корней Иванович засмеялся и воспроизвел эти свои старые строки, сделав звездочкой сноску: «Ах, не всегда было легко!»

Теперь на книге «От двух до пяти» стоит солидное двузначное число переизданий. А когда-то автор ее получал такие письма:

Все та же старинная наша знакомая, та же классная дама в старорежимном пенсне, выглядывает из этих строчек. Эта крайне живучая и многоликая дама — то в образе левака-педолога, то редактора, то издателя, то рецензента — старалась всячески дискредитировать автора «От двух до пяти», утверждавшего детское право на творческую фантазию, на резвую шутку, на словесные шалости, на сказку, на добрый и смешной вымысел, отвергавшего утилитарный подход к детству, его «осерьезнивание» и «овзросление».

Можно понять, сколь тяжело переносил порывистый, впечатлительный автор такого рода оценки и подходы к его труду. И все же «измученный Чуковский» — состояние, предельно не характерное для него. Он, Корней Чуковский, — необыкновенно толстокожий человек. На нем непробиваемая броня — крепче, чем на танке или линкоре наиновейшей конструкции. И секрет этой брони — вовсе не секрет. У него просто нет времени пребывать в «измученности» или в состояниях, ей подобных. Он защищен от всего этого каждодневным, упорным, подвижническим трудом. Он и отдыхает, переходя от одной работы к другой. Он не знает ни кризисов, ни творческих простоев. Но можно ручаться, что он не произвел еще ни одной холодной, ремесленной, равнодушной строки. Можно с ним не соглашаться, спорить, но все равно он распалит желание прочесть книгу, которую вознес, или низверг, или вытащил на свет из небытия. Он удивительно умеет вызвать читательский аппетит, тот «запальный сок», о котором говорил И. П. Павлов.

Пожалуй, вряд ли возможен равнодушный читатель Корней Чуковского.

Они, миллионные читатели, хорошо знают его как автора прелестных детских сказок, ученого-исследователя, историка литературы. Но тем, далеким, первым читателям, которые ездили по Невскому на конке, влекомой по рельсам упряжкою лошадей, он являлся в другом образе, как «критик-тореадор», по образному выражению К. Зелинского, поднимающий шпагу на все и вся.

После его сокрушительной статьи о пресловутом «Санине» автор романа Арцыбашев вознамерился скрестить с ним всамделишную шпагу — вызвать на дуэль.

Однажды он собрал в одну статью, которая называлась «Третий сорт», целый сонм поэтов — Г. Чулкова, Т. Ардова, А. Рославлева, В. Ленского и других — и сравнил их с Рыжим из рассказа Леонида Андреева «Бездна», с Рыжим, который бежит и кричит: «И я! И я!» Беспощадно высек он каждого из этих крошечных эпигончиков модных школок и течений, занимавших, однако, место в литературе, претендовавших на «выражение эпохи».

Его небольшая статья о переводах Бальмонта оказалась убийственно метким портретом одного из духовных вождей декаданса. Бальмонт перевел Шелли, разбавив его своими пошло-сладенькими домыслами. И вот удар шпаги:

«Тореадор» замахивался шпагой почти на всех своих современников: на Леонида Андреева, Брюсова, Куприна, Сергеева-Ценского, Алексея Толстого… Но казалось иногда, что шпага только свистит в воздухе, описывая сверкающий круг. Были удары не с той позиции. Были промахи, просчеты. И вот однажды, в пору блистательно-шумно-фельетонных успехов Чуковского, редактор журнала «Русское богатство» Владимир Галактионович Короленко, глядя на него своими умными, немного грустными глазами, сказал:

— И все-таки, зачем вам все это? Вы же можете сделать больше! Вы же помните пушкинское: «Служенье муз не терпит суеты!» Работа критической мысли — определения и точные выводы!

Истина эта не содержала, разумеется, какого-то чрезвычайного открытия. Но она была из тех общеизвестных истин, которые приходится подчас открывать персонально для самого себя. «Тореадору» предстояло задуматься, всегда ли его критическая мысль приводила к точным выводам. И он сумел это сделать.

Если бы Короленко ограничился только определением того, что такое работа критической мысли, — это было бы, в общем, немного. Но он подарил своему собеседнику старую тетрадку, куда рукою поэта-революционера Михайлова было переписано несколько некрасовских стихотворений, и посоветовал изучить Некрасова и его эпоху.

Почему именно Некрасова? Почему, скажем, не Лермонтова, не Фета?

Это было очень точное предвидение. Проницательный, чуткий, умный Короленко знал, что некрасовская тема как раз по зубам молодому «иконоборцу», потому что тема эта яро-полемическая. Не было писателя в русской литературе более дискуссионного, чем Некрасов, писателя, чья личность и творчество подверглись бы таким искажениям и несправедливым оценкам, связывались бы с такими тягостными легендами.

Ни одного писателя так беспощадно не уродовала цензура. Ни одному писателю не приходилось в такой степени калечить свои собственные произведения, чтобы спасти для печати хоть что-нибудь из своих крамольных строк, протащить их сквозь проволочные заграждения цензуры.

В России не было полного собрания сочинений Некрасова, не было подлинной биографии поэта.

Сейчас трудно представить себе, что когда-то нужно было доказывать, что Некрасов «тоже» великий поэт и что место ему рядом с Пушкиным, Гоголем, Тургеневым и Львом Толстым.

Разрушить историческую несправедливость, отринуть легенду, не достойную великого имени, — эта задача требовала не только темперамента бойца, но и терпения исследователя, следопыта точных фактов.

Это была совсем другая работа, не похожая, к примеру, на доказательство того, что поэзия некоего г. Рославлева выражает надежды и чаяния полковых писарей. Надо было не только разрушать, но и строить. Тема Некрасова была, по существу, целой программой созидания.