Молодой донской казак нашел удивительную саблю, против которой не могли устоять ни камень, ни железо. В ней ощущалась какая-то неземная сила…
1.0 — создание файла (Stribog).
Заиграла переливами степь, зацвела, стремительно вышло из-за пазухи весны зеленое наводнение, залило пространства от Азова к Дону; высокое небо отмылось до византийской лазури; засветился желто шафран, распускались бутоны звезд ночью; можно было ожидать татар.
Где-то они уже обходили десятой дорогой казацкие засеки, посты. За поселением Хвилевым в балочных низинах парни саблевали лозу, аж пальцы немели на стертых рукоятках старого, перешедшего в наследство, оружия.
— Андрей, смех, да и только! Где ты такой ятаган отхватил? — Панько Зуб аж приседал вокруг семнадцатилетнего парня. — И у нас таких нет, и у турок, и у татар нет, и в царском войске таких не видел. Не сам ли сделал?
— Не сам сделал, нашел…
— Ну, не красней! Чай не сокол ясный тебе на порог принес?
— Не знаю…
— Вынь, да вынь-же, дай подержаться. Хм, это же надо — и не гнется. В кулаке вроде тяжелая, а машешь — легкая, а вниз опустишь — конец будто свинцом наливается… А как она выкована? Ишь, какая неразмашистая.
Андрею хотелось, чтобы разверзлась под ним земля и спрятала его от Зубовых насмешек и насмешливых взглядов общества. Потому как Панько таки разбирается в оружии. Весь им помалеван, а вместо левой руки — обрубок.
— Или ты лучше не мог достать?
— Денег нет.
— А отцовская сабля?
— В Азовском… вместе с отцом.
Зуб притих. И наконец махнул рукой.
— Эх, на лозу и такая сгодится. А в сечи уж потрудись, добудь настоящую.
Ребята яростно набросились на лозу, так как все сельские мужики были где-то на дальних степных засеках или в походы отправились, а татары — гости ожидаемые.
Хоть на него никто теперь не обращал внимания, Андрей Рубин отошел в сторону от зеленого побоища, но все же никак не решался пустить в дело свою находку, она так и серела скромно у него в руке. Потупившись, тронул кончиком зеленые побеги, и два или три, будто перерезанные невидимой силой, легли ему к ногам. Андрей настороженно рассматривал тонкие срезы, а затем пригнулся, пустил саблей, как косой, над землей и полоснул куст. Сабля прошла лозу, будто ее не было, а лоза какое-то мгновение еще тряслась, щекотала воздух, а потом вся легла ровно, с тихим шелестом, как трава.
Андрей косил лозу, набросившись на нее с непостижимым упорством, и ему казалось, что это сон, ведь только во сне можно рубить ивняк, как воздух, и только когда замлела рука, спина, мышцы на шее, заметил, что позади него лежат валки, правая рука забрызгана соком, а провел пальцем по сабле — сухая.
— Вот это отточил кто-то…
Ему захотелось увидеть, глубоко ли войдет лезвие в тело поваленной ивы. Забылись насмешки, он с веселой лихостью щелкнул по стволу. И когда ива распалась надвое Андрей замер.
— И чего ты пристал? Отстань, говорю!
— Олененок…
— Я — Олена. Не выдумывай невесть что.
— Для меня — олененок.
— Ох, опять то же…
— Так выйдешь сегодня… сюда… вечером…
— Нет! Отдай ведро, а то в воду толкну!
— Ха, где это видано, чтобы девка казака осилила?
— Ты? Ты казак? — Аж волна засмеялась. — Ты же саблей дрова рубишь, а с ребятами ни с кем не бьешься, потому что боишься. Руби хворост, огораживай им дом, чтобы зимой тепло было. Хлюпик ты, а не казак!
— Я… хлюпик?! Ну, пусть налетит татарва, тогда увидим, кто хлюпик.
Из Дона выскакивали маленькие рыбки, широко раскрывали рты, видать, смеялись. Андрей в сердцах плюнул в воду.
«Сглазил! Таки сглазил! Язык бы мне укоротить!» Вокруг стреляло, кричало, сонные щеки неба наливались кровью, только во дворе еще темно, конь храпит, Андрей насилу оседлал его. Глухая ночь разорвана надвое; сон так внезапно бежал из тела, что на коже остались огненные следы.
Мать уже открыла ворота, склонилась к столбу, слилась с ним; дохнуло небо жаром, и конь понес по улице, мимо растревоженных ульев домов, мимо частокола ив. Улица — ущелье, конь мчится в зарево, где пылают крайние хаты, на стене зарева нарисовались черные всадники, островерхие шапки, близко…
На спинах татар танцевал свет от хат, факелы над головами показали разгоряченные лица, Андрей не сумел сдержать коня и сгоряча врезался в поток, поднялся на стременах и неистово завертел саблей вокруг себя. Она очерчивала красные круги, так высвечивал пожар; будто зависали в воздухе обломки ятаганов, аркан взвился, утратил хвост и исчез в вершинах ив; сабля часто попадала в тень: пронизывала чужое тело. Почти не встречая сопротивления.
И нападавшие крикнули: «Шайтан!»
Они разворачивали лошадей, толкая друг друга, и Андрею хотелось перебить их всех до одного, но кони без всадников мешали ему прорваться в середину; наконец он увидел спины татар, рванул в погоню, но радости победы не хватило, чтобы догнать их.
Он повернул на другую окраину.
Смерти легче добыть казаку, нежели славы, — чтобы напиться славы, не раз надо победить косую.
Поэтому когда односельчане привезли Андрея Рубина на заставу Янгир, подняв парня в славе до вершин, как на Хвилеве, то между казаками он потерялся, как маковое зернышко.
Зря хвилевцы выставляли везде напоказ своего земляка, общество потихоньку посмеивалось в усы, пока один не выдержал да не выхватил саблю из ножен:
— А ну, становись, дитенок, скажи и ты что-нибудь.
Андрей сразу же сноровился хватить по казацкой сабле, и она разлетелась надвое, даже без звона, и противник только удивленно рассматривал обломок в руке.
Больше никто не захотел мериться с Андреем: хоть и зеленый еще. Только, уже тихонько, оттачивали сабли до невозможности. Однако шли в поход — захватили с собой и парня. Присмотрели гниленькую крепость в низовые Волги, пусть посмотрит, как будоражат нечистых.
Ходили они под ночными стенами да тихо ругались, потому что получалось поднимать шум да брать строение на «ура», а иначе было никак не попасть внутрь. Встали посоветоваться, а Андрей вонзил саблю в стену и почувствовал, что пронзил ее насквозь; не толстая оказался стена, это было временное укрепление. Вырезал саблей дыру в стене, казаки влезли и начали торжество.
Должна была уже опуститься с неба слава… Подул ветер, разогнал сумерки, покраснели края темных облаков; оттуда она должна была вылететь, с зеленоватой проруби, где на дне еще — звезды.
Ветер крепчал, выросли на лодках зеленые паруса — из дома же привезенные, полетели лодки вверх по Волге, а общество сторонилось Андрея, косясь на его саблю, поэтому парень держался земляков.
В Хвилевом Андрея первым поздравил поп, сказав, что надо освятить саблю, потому что всем новичкам надо святить сабли, если они уже окончательно и безоговорочно берутся за оружие, чтобы до конца жизни бороться с язычниками. Торжественная церемония была, казаки встали полукругом поодаль, но на лицах их лежала не торжественность, а ожидание. А в поповой речи все смешалось: и торжественность, и ожидания, и встревоженность, потому что когда сабля от сатаны, надо изгнать из нее нечистую силу…
Ветер окреп, принес клич Степана Разина, и задонщина помолодела в битвах. Освященная сабля не утратила своих качеств, ведь властвовал ею не сатанинский, а божий дух, и Андрея избрали в сотники с небезосновательной надеждой, что царскому войску не поздоровится.
Сотня воевала далеко от основных отрядов.
Сотня поднимала народ.
Сабля творила чудо.
Андрей Рубин первым врезался в ряды вражеской конницы, разделял на две части, а прогалина втягивала общество. Кони бегали без всадников, приходила победа, пьянящая, как воля. Под командиром царского войска упал конь, бился теперь офицер, стоя на земле; вот остался один, и Андрей наткнулся на него.
Упала тишина, сходились казаки, вели в поводу лошадей, офицер ждал, чтобы дорого продать жизнь.
Андрей соскочил с коня.
— Не соизволит ли пан сложить оружие?
Офицер усмехнулся, потому что вопрос был излишним. Отныне этот клочок поля, четко очерченный спешенными казаками, должен был стать для одного из них одром.
Они сошлись, и офицер сразу остался с обломком металла в руках.
— Дайте ему другую саблю, — крикнул Андрей казакам.
Он еще горел боем.
— Пустое. Так мы все останемся без сабель.
Андрей понял, сразу пришла тишина и к нему, и стало все на свои места.
Офицер взял саблю между трупов своих, Андрей взял чужую, непривычную.
Потом он видел, как офицеру подвели коня, как удалялись лица товарищей, но это уже было потом; как нестерпимо зажгло под сердцем, как его подхватила на крылья вечность.
Так пал на поле чести Андрей Рубин, и в головах ему по праву положили саблю пришельца.