На протяжении большей части истории Америки как суверенной страны ее граждане считали безопасность нормой, а отдельные периоды небезопасности – отклонением от нормы. Отныне же все будет наоборот. В эпоху глобализации отсутствие безопасности превратится в долговременную реальность, а поиск путей укрепления национальной безопасности – в предмет постоянной заботы. Придется решать, какая степень уязвимости допустима; этому вопросу предстоит стать непростой проблемой для Соединенных Штатов как современного мирового гегемона, а заодно культурной дилеммой для американского общества.

Становление Америки произошло в эпоху, когда государственный суверенитет и национальная безопасность были почти синонимами. Именно они составляли суть международных отношений. В последние столетия международный порядок покоился на фундаменте государственного суверенитета, каждое государство выступало в пределах своей территории верховным и абсолютным арбитром собственных требований к национальной безопасности. Хотя формально суверенитет считался абсолютным, явное неравенство государственных потенциалов не только делало неизбежными существенные компромиссы, прежде всего со стороны слабых государств, но и допускало серьезные нарушения суверенитета отдельных стран по воле более сильных держав. Тем не менее, когда в качестве реакции на Первую мировую войну была учреждена первая всемирная организация межгосударственного сотрудничества – Лига Наций, – в результате абстрактного понимания абсолютного суверенитета все государства-члены получили равное право голоса. Симптоматично, что Соединенные Штаты, относясь особенно трепетно к своему суверенному статусу и уверенные в преимуществах своего географического положения, решили не вступать в это объединение.

К моменту создания в 1945 году Организации Объединенных Наций у ведущих государств не вызывало сомнений, что, если ООН должна играть заметную роль в сфере безопасности, ее устройство должно учитывать реальности мирового соотношения сил. Но все же принцип равенства суверенных государств не мог быть отвергнут полностью. Вследствие этого сделали компромиссный вариант, включающий и равные права всех стран-членов при голосовании на Генеральной Ассамблее, и право вето в Совете Безопасности ООН для пяти лидеров, которыми стали державы-победительницы во Второй мировой войне. Эта формула маскировала молчаливое признание того, что государственный суверенитет все более иллюзорен для всех, за исключением нескольких сильнейших государств.

В Америке государственный суверенитет и национальная безопасность всегда были связаны более органично, чем в большинстве других стран. Это одно из следствий идеи особого предназначения, которую проповедовала американская революционная элита, стремившаяся оградить свое отечество от межгосударственных конфликтов далекой Европы и в то же время представить Америку образцовой носительницей принципиально новой и универсально значимой концепции государственного устройства. Эту связь усиливало осознание географических реалий, сделавших Америку заповедной территорией. Имея два протяженных океана в качестве уникальных буферов безопасности и значительно более слабых соседей с севера и юга, американцы рассматривали суверенитет своей страны и как естественное право, и как естественное следствие ее беспрецедентной защищенности. Даже когда Америка принимала участие в двух мировых войнах, именно американцы пересекали океанские просторы, чтобы сразиться с противником в дальних краях. Не война приходила в Америку, а американцы уходили на войну[2].

После завершения Второй мировой войны и наступления по большей части неожиданной «холодной войны» против враждебно настроенного идеологического и стратегического неприятеля большинство американцев поначалу чувствовали себя надежно защищенными монополией США на атомную бомбу. Стратегическое авиационное командование (САК), обладавшее (во всяком случае, до середины 1950-х годов) способностью нанести в одностороннем порядке опустошительный удар по Советскому Союзу, взяло на себя функцию щита страны, прежде выполнявшуюся размещенным на двух океанах военно-морским флотом. САК символизировало и увековечивало представление о безопасности как неотъемлемом атрибуте особого положения Америки, несмотря на то, что почти для всех других государств отсутствие безопасности в XX столетии уже стало нормой. Конечно же, американские войска в Германии и Японии защищали и другие народы, обороняя при этом Америку – тем самым они удерживали опасность на удаленных от Америки географических рубежах.

Только в конце 1950-х годов, а скорее лишь в ходе Кубинского ракетного кризиса Америка с ошеломлением обнаружила, что современные технологии сделали неуязвимость принадлежностью прошлого. В 1960-е годы в стране поднялось беспокойство из-за «отставания по ракетам» (советские лидеры намеренно завышали данные о качественных характеристиках и количестве тех ракет, которыми они реально обладали). Это привело к усилившемуся страху из-за неизбежно неустойчивого ядерного сдерживания, к озабоченности стратегов по поводу возможного обезоруживающего ядерного удара со стороны СССР и возрастающей угрозы случайного пуска ядерной ракеты, а позже к созданию новых видов высокотехнологичных оборонительных систем космического базирования, в частности противоракетных комплексов. Жаркие общегосударственные дебаты по этим вопросам в итоге завершились общим признанием, что обеспечивающие стратегическую стабильность отношения с Советским Союзом достижимы только на основе взаимообязывающих ограничений. Это проложило путь к подписанию в 1970-х годах Договора по противоракетной обороне (ПРО) и затем соглашений об ограничении стратегических вооружений (ОСВ), а после, в 1980-х годах, привело к договорам о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ).

Эти договоры в сущности стали признанием того, что безопасность Америки находится уже не исключительно в руках американцев, а частично зависит от договоренностей со смертельно опасным антагонистом. То, что этот антагонист столь же уязвим и его поведение, по всей видимости, определялось подобным осознанием собственной уязвимости, вселяло некоторую надежду и психологически облегчало признание общей уязвимости для американской общественности. Конечно, договоренности не устраняли угрозу взаимного уничтожения, но их очевидная рациональность и сулимая предсказуемость несколько успокоили американцев. Вследствие этого предпринятая в начале 1980-х годов попытка администрации Рейгана восстановить неуязвимость Америки с помощью «стратегической оборонной инициативы» (СОИ) – проекта размещения в космосе оборонительного комплекса для защиты Соединенных Штатов от советских баллистических ракет – не получила поддержки подавляющего большинства населения.

Неожиданная умеренность американской общественности, без сомнения, отчасти стала следствием наступающей разрядки в советско-американских отношениях, благодаря чему страхи перед ядерным столкновением несколько поутихли, но также объяснялась возникшим в обществе ощущением, что советский блок и сам Советский Союз переживают масштабный внутренний кризис. В восприятии американцев угроза стала ослабевать. Более того, после крушения в 1991 году Советского Союза советские ракеты перестали быть предметом соглашений о сокращении вооружений и попали в сферу внимания американских служб по демонтажу, поскольку США начали финансировать и предоставлять методики для обеспечения безопасного складирования некогда внушавших ужас советских ядерных боеголовок. Превращение советского ядерного арсенала в нечто, опекаемое американской системой защиты, свидетельствует о том, до какой степени свершившимся фактом стала ликвидация советской угрозы.

Исчезновение противостояния с Советским Союзом, совпавшее с впечатляющей демонстрацией возможностей современной американской военной техники в ходе войны в Персидском заливе, естественным образом привело к восстановлению уверенности общества в уникальной мощи Америки. Вызванная техническим прогрессом и возглавляемая США революция в военном деле (РВД) породила не только новые виды оружия и новые тактические концепции, предопределившие однозначный исход двух мини-войн, 1991 и 2003 годов, против вооруженного Советским Союзом Ирака, но и новое ощущение глобального военного превосходства американцев. На короткое время Америка вновь почувствовала себя почти неуязвимой.

Этот новый настрой совпал с широким осознанием того, что за крахом Советского Союза скрываются более серьезные сдвиги в общемировом распределении политического влияния. При том, что операции против Ирака в 1991 году и в Косово в 1999 году красноречиво продемонстрировали укрепляющуюся ведущую роль Америки в военном применении высоких технологий и ее способность относительно безнаказанно наносить удары по другим странам, американское превосходство все больше воспринималось за рубежом как не только военное. Оно было по меньшей мере таким же очевидным в отношении «мягкого», несилового воздействия в научных инновациях и их технологических адаптациях, в экономическом динамизме и в почти не поддающихся оценке социокультурных экспериментах. К началу 1990-х годов многие иностранные комментаторы – не скрывая порой крайнего раздражения – признали Америку не только мировым гегемоном, но и уникальной (и нередко выходящей за привычные рамки) социальной лабораторией человечества. Стремительное распространение нового способа установления контактов – через Интернет – стало лишь одним из многих проявлений огромного, глобального влияния Америки как мирового первопроходца в социальной сфере.

В процессе этих изменений роль Америки на мировой арене стала «диалектичнее», чем когда-либо: американское государство, полагаясь на свою превосходящую мощь, выступает в качестве бастиона международной стабильности в традиционном смысле этого понятия; американское же общество, оказывая на окружающий мир громадное разноплановое влияние, с дополнительной помощью глобализации, преодолевает государственно-территориальные барьеры и разрушает традиционный социальный порядок.

С одной стороны, сочетание двух этих обстоятельств усиливает традиционную склонность Америки считать себя моделью для всех прочих народов, поскольку американское превосходство еще больше укрепляет представление американцев о моральном призвании их страны свыше. Тенденция в Конгрессе США по наделению Государственного департамента полномочиями выносить оценки поведению других государств весьма симптоматична для нынешней позиции Соединенных Штатов, которые все более пренебрежительно относятся к чужому суверенитету, по-прежнему тщательно оберегая свой.

С другой стороны, совокупное воздействие американской мощи и глобализации изменяет природу национальной безопасности США. Современные технологии стирают эффект географической удаленности и в то же время многократно увеличивают разнообразие и дальность действия средств поражения, а также число субъектов, способных на неординарные акты насилия. При этом лавина гневных протестов против глобализации устремляется на Соединенные Штаты, как на самую очевидную их цель. Но глобализация ведет к всеобщей уязвимости, даже если главным объектом ненависти становится Америка.

Развитие технологии – неодолимая сила, уравнивающая общества в смысле уязвимости. Революционное сокращение расстояний благодаря современным коммуникационным технологиям и квантовый скачок в увеличении дальности действия средств намеренного причинения смерти пробили брешь в традиционном защитном зонтике государства. Кроме того, и возможности приобретения вооружений, и дальность их действия теперь не контролируются государством. Даже неправительственные субъекты, такие как подпольные террористические организации, постепенно налаживают каналы доступа к оружию большой разрушительной силы. Совершение в каком-либо месте подлинно высокотехнологичного террористического акта – лишь вопрос времени. Но кроме того, в результате этого же «уравнивания» бедные государства вроде Северной Кореи получают средства для нанесения противнику такого ущерба, на какой прежде были способны лишь немногие богатые и мощные государства.

Рано или поздно эта тенденция способна привести к апокалиптическим последствиям. Впервые в истории становится возможным небиблейский сценарий «конца света» – не деяние Божье, но преднамеренно запущенная, сотворенная человеком цепная реакция глобального катаклизма. Армагеддон, описанный в последней книге Нового Завета (Откровение, гл. 16), вполне может сойти за картину всепланетного ядерного и бактериологического самоубийства[3]. Хотя в ближайшие несколько десятилетий вероятность подобного события, возможно, очень низка, с развитием науки неуклонно будет расти и мощь доступных человеку актов самоуничтожения, которые организованное общество не всегда сможет предотвратить или ограничить.

Помимо апокалиптического исхода неизбежно будет расширяться список других сценариев эскалации насилия, способных осуществиться вследствие обострения международных противоречий или в качестве побочного результата манихейских страстей. В их число входят, начиная с более традиционных сценариев и заканчивая самыми инновационными:

1) полномасштабная стратегическая война с применением оружия массового поражения между Соединенными Штатами и Россией – что на настоящем этапе все еще теоретически возможно, хотя и маловероятно – либо, предположительно через примерно 20 лет, между Соединенными Штатами и Китаем, а также между Китаем и Россией;

2) крупные региональные войны с применением самого смертоносного оружия, например между Индией и Пакистаном или между Израилем и Ираном;

3) сепаратистские этнические военные конфликты, угрожающие прежде всего многоэтническим государствам, подобным Индонезии или Индии;

4) различные формы «национально-освободительного» движения угнетенных против реального или предполагаемого расового неравенства, такие как борьба индейского крестьянства Латинской Америки, российских чеченцев или сражающихся против Израиля палестинцев;

5) внезапные акты агрессии против соседних государств либо, анонимно, против Соединенных Штатов со стороны стран, слабых во всех иных отношениях, но сумевших изготовить оружие массового поражения и найти способы его доставки;

6) дающие все более разрушительный эффект террористические операции подпольных групп против целей, возбуждающих у них особую ненависть; повторение того, что произошло 11 сентября в Соединенных Штатах, а в конечном итоге теракты с применением оружия массового поражения;

7) парализующие кибератаки, анонимно предпринимаемые государствами, террористическими организациями или даже анархистами-одиночками против операционной инфраструктуры высокоразвитых обществ в расчете погрузить их в состояние хаоса.

Общеизвестно, что инструментарий для насилия становится все разнообразнее и доступнее. Он включает широкую палитру средств – от сверхсложных вооружений, в том числе различных типов ядерного оружия, созданного для решения специфических военных задач и доступного лишь нескольким государствам, до менее эффективных, но настолько же смертоносных ядерных зарядов, предназначенных для массового поражения городского населения; от ядерных боеприпасов до химического (менее смертоносного) и бактериологического оружия (прицельное применение которых затруднено, но поражающий эффект имеет высокую динамику самораспространения). Чем беднее государство или чем изолированнее группа, готовая применять подобное оружие, тем вероятнее, что они воспользуются хуже всего поддающимся контролю и наименее избирательно действующим средством массового поражения.

Ввиду этого дилеммы глобальной безопасности первых десятилетий XXI столетия качественно отличаются от дилемм века XX. Традиционная связь между государственным суверенитетом и национальной безопасностью разорвана. Впрочем, традиционные стратегические соображения, конечно же, остаются основополагающими для безопасности Америки, поскольку в случае крушения структуры международных отношений потенциально враждебные США крупные государства – такие как Россия и Китай – все еще способны нанести колоссальный урон американской территории. Кроме того, поскольку ведущие государства не прекратят совершенствовать имеющиеся вооружения и разрабатывать новые их виды, поддержание технологического превосходства над ними будет и впредь оставаться важным императивом национальной безопасности США[4].

Однако крупномасштабные войны между высокоразвитыми государствами уже стали редкостью. Две мировые войны, разгоревшиеся в самой передовой тогда части мира – Европе, – были «тотальными» в том смысле, что велись с применением самых совершенных для своего времени средств, уничтожавших как участников боевых действий, так и мирное население. Но, даже стремясь нанести противнику максимальный урон, каждая из сторон рассчитывала уцелеть в противоборстве. Тотальные по своим задачам, те войны все же не были самоубийственными.

После Хиросимы и Нагасаки, где слово «тотальный» обрело совершенно новый смысл, и с распространением атомного оружия, в круг обладателей которого вошли не только главные антагонисты «холодной войны», но и другие государства, победа в тотальной войне стала оксюмороном – словосочетание, объединяющее взаимоисключающие понятия. В результате признания и институционализации этого факта Соединенные Штаты и Советский Союз перешли к стратегии взаимного сдерживания путем устрашения. Как раз тем странам, которым создание самого разрушительного оружия вполне по карману, его применение угрожает максимальными потерями, поэтому если еще можно представить себе тотальную войну между Индией и Пакистаном, то между Францией и Германией она уже немыслима. Не будет чрезмерным преувеличением сказать, что тотальная война оказывается бессмысленным действием, которое может позволить себе только бедное государство.

Войны между высокоразвитыми государствами (весьма маловероятные), как и военные операции развитых государств против более отсталых (вероятность которых выше), отныне будут вестись посредством все более высокоточных вооружений, а их задачей станет не полное уничтожение противника (что может спровоцировать опустошающий контрудар), а его разоружение и последующее подчинение. Военные кампании США против «Талибана» в конце 2001 года и против Ирака в 2003 году представляют собой прототип военных столкновений, в которых будут применяться самые передовые виды оружия, способные выборочно поражать отдельные особо важные военные и экономические объекты.

Вялотекущее противоборство вперемешку с судорожными схватками сменяет организованные, продолжительные, формальные войны. Война как формально объявленное состояние ушла в прошлое. Последнее торжественное уведомление о предстоящем вступлении в состояние войны было сделано в адрес нацистского правительства послами Британии и Франции 3 сентября 1939 г. в Берлине после нападения нацистов (без объявления войны) на Польшу. Со времени окончания Второй мировой войны Соединенные Штаты участвовали в двух крупных войнах, в которых погибли 100 000 американцев, и примерно в полудюжине относительно серьезных военных операций, сопровождавшихся небольшими потерями для американской стороны, а также в одностороннем порядке подвергли авиационным ударам как минимум три столицы иностранных государств, ни разу формально не объявляя войны. Не сопровождались объявлением войны и три кровопролитных конфликта между Индией и Пакистаном. В 1967 году Израиль нанес упреждающий удар по соседним арабским странам, а в 1973 году сам подвергся нападению также без какого-либо официального предупреждения. Ирак и Иран в 80-е годы вели между собой затяжную кровопролитную войну, не признавая этого официально.

В противоположность эпохе традиционной международной политики, когда войны и объявлялись, и завершались формальным образом, сегодня они воспринимаются как отклонение от нормального поведения из того же разряда, что уголовные преступления. Само по себе это – уже показатель прогресса. Однако в эпоху глобализации «война» лишь уступает место неформальному, не знающему территориальных границ и зачастую анонимному противоборству. Насилие такого рода может вызываться ситуацией геополитической нестабильности, подобной той, что сложилась в результате крушения Советского Союза. В других условиях раздоры становятся следствием этнического и религиозного антагонизма, доходя до неистовой оргии массового умерщвления людей, – так бывало в Руанде, Боснии и на Борнео. Что бы ни было причиной насильственного противоборства, широкое распространение этого явления в наши дни очевидно[5]. В качестве ответных реакций на них иногда требуются «полицейские» акции, вроде операции 1999 года в Косово.

Со временем демографическое давление со стороны перенаселенных и бедных регионов на богатые части мира может придать более насильственный характер и нелегальной иммиграции. Кроме того, акты организованного насилия могут порождаться фанатизмом, насаждаемым некоторыми неправительственными силами и нацеливаемым на первоочередные объекты их ненависти, – примером служат террористические организации, избравшие своей мишенью Америку. Многие из перечисленных выше факторов насилия могут получить дополнительный импульс, если на почве неприятия глобального неравенства сложится некая новая интегральная идеология, которая, скорее всего, окажется направленной против страны, воспринимаемой как оплот существующего статус-кво, – Соединенных Штатов (подробнее об этом см. Часть II).

В общем, дилеммы безопасности Америки в XXI веке все более напоминают беспорядочные и многообразные вспышки преступности, против которой уже многие годы ведут борьбу крупные мегаполисы, где существует свой особый подпольный мир, где постоянно тлеющее и проникающее повсюду насилие есть норма жизни. Причем связанный с этим риск многократно возрос с появлением смертоносных технологий, при использовании которых маховик насилия может внезапно выйти из-под контроля и оно примет массированный характер. Невозможность во всех случаях быстро и точно установить источник угрозы еще больше подрывает способность Америки к эффективному ответу. В сущности, ее национальная безопасность, которая в XIX столетии основывалась на изолированном расположении страны, а во второй половине XX – на стратегии оборонительных альянсов с заокеанскими партнерами, сегодня приводит к уязвимости, характерной для современного мира в целом.

В таких условиях, и особенно в свете событий 11 сентября, вполне понятно все более откровенное беспокойство американцев об укреплении национальной безопасности. Их стремление обрести защиту от реально существующих, ожидаемых, мыслимых и даже воображаемых угроз оправдывается не только тем, что с момента окончания «холодной войны» на Соединенные Штаты возложена уникальная роль в сфере глобальной безопасности, но и тем, что образ Америки как социокультурного центра мира притягивает к ней взоры всего человечества. И потому у Америки есть причины претендовать на бо́льшую безопасность, чем у большинства других государств.

Но даже если мы согласимся с этим тезисом, насколько осуществима узко понимаемая национальная безопасность в эпоху, когда на смену межгосударственным войнам приходит стихия множественных раздоров? И где та невидимая грань, где даже обоснованная озабоченность внутренней безопасностью переходит из осмотрительности в паранойю? В какой степени безопасность Америки зависит от многостороннего сотрудничества и в какой мере ее возможно – или нужно – обеспечивать в одностороннем порядке? Эти простые вопросы приводят к исключительно сложным проблемам выбора в области национальной безопасности, решение которых дает далеко идущие последствия и для внутреннего конституционного порядка в стране. А динамичная, стремительно меняющаяся современная технология, равно как и переменчивая международная среда, неизбежно сделают любые ответы на подобные вопросы всего лишь временными и условными.

Понятие абсолютной национальной безопасности сегодня – всего лишь миф. В век глобализации полная безопасность и абсолютная оборона недостижимы. Фактически вопрос состоит в том, какая именно степень небезопасности не помешает существованию Америки и удовлетворению ее интересов во все более тесно взаимодействующем и взаимозависимом мире. Отсутствие безопасности, увы, это удел многих стран на протяжении столетий. Отныне нет ее и у Америки; и если утрата безопасности вызывает недовольство общественности, политикам предстоит научиться справляться с этой проблемой.

Рассматривая, как сказывается новое положение на проблемах безопасности, важно не упустить из виду изложенное выше. Америка – это общество, преобразующее мир, более того – источник революционных импульсов, подтачивающих построенный на принципах суверенитета международный порядок. При этом она остается традиционной державой, которая сама на односторонней основе защищает свою безопасность, поддерживая – не только в собственных интересах, но и в интересах всего мирового сообщества – международную стабильность. Вторая задача вынуждает творцов американской политики обращать особое внимание на привычную для США роль оплота мировой стабильности. Несмотря на новые реалии всеобщей взаимозависимости и растущую озабоченность международного сообщества такими новыми касающимися всех проблемами, как экологическое неблагополучие, глобальное потепление, СПИД или нищета, ничто не имеет настолько решающего значения для сохранения мира во всем мире, как мощь Америки. Чтобы убедиться в этом, достаточно представить такую гипотетическую ситуацию: что произойдет, если Конгресс США примет решение незамедлительно вывести американские вооруженные силы с трех главных плацдармов их зарубежного базирования – из Европы, с Дальнего Востока и из области Персидского залива?

С уходом США из этих мест вся планета, без сомнения, почти немедленно окажется во власти стихии политического кризиса. В Европе часть государств бросится лихорадочно перевооружаться и искать особых соглашений с Россией. На Дальнем Востоке, по всей вероятности, вспыхнет война на Корейском полуострове, а Япония приступит к основательному перевооружению, не упустив возможности обзавестись в том числе и ядерным потенциалом. В зоне Персидского залива доминирующие позиции захватит Иран, наводя страх на сопредельные арабские государства.

Ввиду изложенного выше у Америки есть две долгосрочные стратегические альтернативы: либо начать процесс постепенного, тщательно контролируемого преобразования собственного превосходства в саморегулирующуюся международную систему, либо положиться главным образом на национальную мощь в расчете на то, что страна сумеет обезопасить себя от международной анархии, которая может последовать за ее отказом от своих обязательств. В ситуации выбора между двумя этими вариантами большинство американцев инстинктивно склоняются к сочетанию политики односторонних действий и интернационализма. Самые консервативные сегменты американского общества и национальных элит отдают явное предпочтение сохранению любой ценой верховенства Америки – выбор, отражающий интересы традиционных структур власти, и ориентированных на оборону секторов американской экономики. Готовность же передать часть власти партнерам-единомышленникам в вопросах построения системы глобальной безопасности более свойственна тем элементам американского общества, которые обычно связаны с либеральными идеями и для которых стремление к социальной справедливости внутри страны предполагает подобную же ориентацию на международном уровне.

Превосходство, однако, не означает всесилия. Какой бы стратегический подход ни избрала Америка, ей придется тщательно продумать, какие регионы мира принципиально важнее с точки зрения ее безопасности, какими способами лучше определить и отстаивать свои интересы и какова допустимая степень международного беспорядка. Задача тех, кому предстоит вынести суждения по всем этим вопросам, чрезвычайно осложняется не только двойственной природой глобальной роли Америки, но и непрерывными изменениями в международной сфере. Хотя государство формально остается главным субъектом на мировой арене, межгосударственная (а не международная в традиционном смысле) политическая жизнь все больше приобретает форму хаотичного трансграничного и зачастую сопряженного с насилием общемирового процесса.

Из приведенных выше соображений можно сделать некоторые выводы применительно к безопасности самой Америки. Первая в перечне главных угроз международной безопасности – полномасштабная стратегическая война – остается по-прежнему серьезной опасностью высшего порядка, хотя уже не считается наиболее вероятной перспективой. В ближайшие годы одной из главных задач американского политического руководства в области безопасности будет сохранение стабильности взаимного ядерного сдерживания США и России. В течение примерно десяти лет Китай вполне может обрести способность нанести непоправимый ущерб американскому обществу в случае стратегической войны с США.

Американская политическая элита полностью осознает этот вызов. Поэтому есть основания полагать, что Соединенные Штаты не прекратят масштабных и дорогостоящих усилий по совершенствованию своего военного потенциала. Как минимум это предполагает повышение надежности, точности и способности проламывать оборону противника у американских стратегических и тактических ядерных вооружений и различных вспомогательных систем.

Вместе с тем следует ожидать, что возглавляемая Соединенными Штатами и вызванная научно-техническим прогрессом революция в военном деле выдвинет на передний план разнообразные средства ведения боевых действий ниже ядерного порога и в более общем плане поспособствует девальвации центральной роли ядерного оружия в современном конфликте. Вполне вероятно, что Соединенные Штаты произведут – если понадобится, то и в одностороннем порядке, – значительное сокращение своего ядерного арсенала при одновременном развертывании какого-либо варианта противоракетной оборонительной системы. Привлечение, помимо традиционных союзников США, России и Китая к серьезному обсуждению вопросов обороны от «периферийных» ракетных ударов со стороны государств, не располагающих иными стратегическими возможностями, может развеять опасения тех, кто подозревает Америку в стремлении восстановить через противоракетную оборону стратегическое превосходство, которое было у нее в начале 1950-х годов.

Следующие сценарии мировых угроз – крупные региональные войны, чреватые дроблением государств этнические конфликты и революционные вызовы снизу – необязательно представляют прямую опасность для Соединенных Штатов. Даже ядерная война между, скажем, Индией и Пакистаном или Ираном и Израилем, какой бы ни была ужасающей, вряд ли создаст серьезную угрозу территории США. Но в любом случае можно предположить, что Соединенные Штаты воспользуются доступными им политическими и даже военными рычагами влияния, чтобы предотвратить или остановить подобные конфликты. Способность Америки осуществить такую задачу в значительной мере зависит от того, насколько энергичной будет ее превентивная дипломатия и насколько весомыми и реальными покажутся ее заявления о намерении вмешаться в ход событий ради прекращения насилия в соответствующем регионе.

Необходимость выглядеть убедительно в данной роли остается для США веским доводом в пользу поддержания сил, способных под прикрытием американского стратегического «зонта» быстро и результативно проводить операции вмешательства в локальные войны, вне зависимости от территориальной удаленности очага конфликта от Соединенных Штатов. Ключевые слова здесь «быстро» и «результативно». В самом деле, для безопасности США способность к быстрой и решающей интервенции важнее возможности вести одновременно две локальные войны (неопределенной длительности), на которой настаивают, скорее из теоретических соображений, некоторые эксперты по военному планированию.

Способность за короткое время победить в одной локальной войне представляет собой более эффективное средство против развязывания где бы то ни было локальных конфликтов, чем весьма затратное поддержание численности войск, необходимых для параллельного ведения двух локальных войн.

Основополагающая формула возможности решающего вмешательства кроется в комбинации технологических преимуществ, даваемых революционными инновациями в военном деле, прежде всего в отношении точности и подавляющей огневой мощи вооружений, и авиатранспортных средств, достаточных для быстрого развертывания контингента, способного вести интенсивные боевые действия. Наличие достаточного на случай чрезвычайной ситуации потенциала будет весьма уместным, поскольку это обеспечат Соединенные Штаты, уже контролирующие просторы Мирового океана, средствами реагирования на почти любой локальный конфликт, потенциально угрожающий жизненно важным интересам Америки.

О таком потенциале глобального охвата – в пределах досягаемости для Соединенных Штатов – ни одна другая держава мира, безусловно, не может даже и мечтать. Этот разрыв между США и прочими странами сам по себе свидетельствует об уникальном уровне сегодняшнего превосходства Америки. Таким образом, очевидны геополитические преимущества, вытекающие из наличия у Соединенных Штатов возможностей решающего вмешательства.

Вызовы безопасности, с которыми Соединенные Штаты сталкиваются на своей собственной территории, не так явны и гораздо сложнее. С одной стороны, речь идет о менее бесспорных источниках опасности, чем описанные выше угрозы; с другой стороны, эти факторы, плохо поддающиеся выявлению и нейтрализации, могут получить дальнейшее распространение. Именно здесь начинается та сумеречная зона, где не так просто провести черту между осторожностью и паранойей и где просматриваются неоднозначные внутриполитические последствия для Америки.

До событий 11 сентября американцы были озабочены в основном вероятностью ракетного нападения либо угрозы нападения на Соединенные Штаты со стороны «государств-изгоев», таких как Иран или Северная Корея[6]. В конце 2000 года администрация Клинтона даже назвала срок, когда, по ее мнению, опасность подвергнуться удару северокорейских межконтинентальных баллистических ракет с ядерными боеголовками станет реальной, – 2005 год – и объявила о планах строительства радарной станции в рамках предполагаемого развертывания противоракетной оборонительной системы, предназначенной для компенсации этой угрозы. Впоследствии администрация Джорджа У. Буша ясно продемонстрировала решимость продолжать работы по созданию еще более основательного варианта национальной системы противоракетной обороны, хотя ее технические характеристики и радиус действия уже подлежали обсуждению с основными партнерами США, а также с Россией и предположительно с Китаем.

И администрация Клинтона, и сменившая ее администрация Буша принимали во внимание искреннюю обеспокоенность общества из-за того, что враждебные Америке страны однажды получат в свое распоряжение оружие массового поражения и средства его доставки. Обе администрации были неравнодушны и к политическим дивидендам, которые сулил любой проект, обещавший восстановить традиционное для Америки чувство особой защищенности. Технически инновационные оборонительные системы, призванные скрасить жестокую реальность взаимной уязвимости, выглядели безусловно привлекательным решением. Кроме того, достоинства противоракетной обороны отстаивали некоторые заинтересованные группы американского общества: от кругов, связанных с аэрокосмической промышленностью, до некоторой части электората, озабоченной тем, что Ирак или Иран получат возможность угрожать разрушительным ракетным ударом Израилю. Благодаря этому идея противоракетной обороны оказалась вполне уместной.

Однако потенциальные выгоды любой системы противоракетной обороны с точки зрения безопасности надо сопоставить с преимуществами противодействия другим аспектам уязвимости. Каждый доллар, потраченный на противоракетную оборону, сокращает средства на борьбу с иными опасностями, угрожающими Соединенным Штатам. Само по себе это не может служить аргументом против разработки и последующего развертывания противоракетных комплексов, принимая во внимание наличие синергической взаимосвязи между наступательными и оборонительными вооружениями. Однако нельзя не отметить, что, прежде чем развертывать какую-либо систему противоракетной обороны, следует тщательно оценить альтернативные потребности США в сфере безопасности. Это тем более важно, что некоторые другие угрозы способны доставить значительно больше беспокойства.

Например, чрезвычайно трудно поддаются отражению и политически дезориентируют внезапные нападения, источник которых неведом. Вызывает сомнения, что даже среди так называемых государств-изгоев, обладающих ракетным потенциалом, найдется настолько безрассудное правительство, чтобы нанести удар по Америке средствами, раскрывающими, кто именно совершает нападение, как это, конечно, случится при запуске ракеты. Ракетное нападение почти наверняка спровоцирует сокрушительную акцию возмездия со стороны США, которая, ко всему прочему, уменьшит вероятность второго удара по Соединенным Штатам.

В то же время внезапный ядерный взрыв на борту неприметного судна в каком-то американском порту – возможно, на одном из тех кораблей, более тысячи которых еженедельно пересекают Атлантику, – способен стереть с лица Земли прилегающий город. И не окажется никого, кто поставит себе это в заслугу и кого можно будет покарать за содеянное. Совершить подобную акцию проще, чем оснастить межконтинентальную баллистическую ракету надежной боеголовкой точного наведения, а происшедшее значительно тяжелее скажется на моральном духе американцев. Притом выбрать объект для возмездия будет отнюдь не просто, а страх перед повторением трагедии способен мгновенно охватить все американские города, порождая панику.

То же самое касается и террористического акта со стороны организации, полной решимости причинить вред американскому обществу, дезорганизовать и запугать его. Особенно заманчивую цель для нападения представляют собой густонаселенные крупные города. Анонимное нападение может посеять там панику и спровоцировать неадекватно жесткие ответные действия против других государств или религиозных и этнических групп; нависнет угроза над гражданскими свободами в США. Как ярко показала паника по поводу возможной эпидемии сибирской язвы вскоре после событий 11 сентября, широкомасштабное применение бактериологических препаратов способно дать толчок цепной реакции летальных эпидемий и массовой истерии, для борьбы с которыми ресурсов существующих в США служб здравоохранения недостаточно. Подобным же образом всеобъемлющая атака на компьютеризированные энергетические сети, системы связи и авиалинии США может буквально парализовать американское общество и привести его к социальному и экономическому коллапсу. Короче говоря, присущие современному обществу высокая концентрированность и технологическая взаимозависимость делают его удобной мишенью для анонимных актов громадной разрушительной силы, предотвратить которые чрезвычайно трудно.

Все эти угрозы – от широко известных до самых нетрадиционных – должны быть предметом пристального внимания при составлении планов на случай чрезвычайных ситуаций, а возможно, и поводом для превентивных акций. Возможности системы национальной безопасности должны накрывать все реальные потребности, и будет серьезной ошибкой чрезмерно драматизировать одну угрозу в ущерб защите от других. К безотлагательным мерам по укреплению безопасности относятся, среди прочего, повышение уровня готовности внутренних служб страны к преодолению чрезвычайных последствий ударов по городским центрам, повышение эффективности пограничного контроля для предотвращения ввоза в Соединенные Штаты компонентов оружия массового поражения и совершенствование защиты жизненно важных с экономической и военной точек зрения государственных компьютерных систем[7].

Но если мы хотим действительно поднять уровень защиты нашей территории, а не заниматься перетасовкой бюрократических ведомств, то важнейшим должно стать получение надежной разведывательной информации. Ведь невозможно обезопасить от террористической атаки каждое сооружение, каждую футбольную площадку, каждый торговый центр в стране. Неизбежно настанет момент, когда все попытки сделать это рухнут под грузом обременительных правил надзора и чрезмерных затрат. А террористы будут ликовать, всего лишь устраивая одно за другим ложные сообщения о готовящихся терактах. Возможно, что это они уже давно делают, вынуждая Америку поспешно вывешивать вызывающие смятение цветные ленты – сигналы тревоги.

Гораздо более продуктивен для укрепления безопасности подход, предполагающий масштабные организационные и финансовые меры, расширяющие возможности государственных разведывательных служб. Главными направлениями этих усилий должны стать обновление технических средств наблюдения, немедленное выявление подозрительной деятельности, более эффективная и повсеместная работа по вербовке агентов для проникновения в правительственные структуры недружественных стран и в террористические организации, а также проведение тайных операций с целью сорвать направленные против Америки заговоры, положив им конец на ранней стадии. Каждый доллар, затраченный на превентивную разведывательную деятельность, стоит, наверное, десяти долларов, истраченных фактически вслепую в рамках общего ужесточения мер безопасности на потенциально привлекательных для террористов объектах.

Помимо наличия подлинной готовности нации к отражению вызовов безопасности, общество должно осознать, что некоторая степень уязвимости стала атрибутом современной жизни. Нагнетание в стране паники отдельными заинтересованными кругами американского общества, периодические кампании в средствах массовой информации против какой-либо страны-изгоя, избранной на роль очередного «врага года» для Америки, – Ливии, Ирака, Ирана, Северной Кореи и даже Китая, – рискуют сформировать параноидальное восприятие Америки во всем мире и вряд ли отвечают задачам широкомасштабной государственной стратегии, призванной направить глобальное противоборство в более спокойное и контролируемое русло.

Дилеммы, проистекающие из новой для Америки уязвимости в отношении безопасности, позволяют утверждать, что Соединенные Штаты находятся на пике третьей в своей истории большой волны судьбоносных дебатов о государственной обороне. В первый раз споры разгорелись вскоре после завоевания независимости вокруг того, пристало ли только что добившемуся свободы американскому государству содержать в мирное время регулярную армию и какие меры предосторожности надо принять, чтобы ее наличие не привело страну к деспотизму. Конгресс США первоначально не имел желания создавать постоянную армию, и Александру Гамильтону пришлось обратиться к нему с предостережением на страницах «Федералиста», предупреждая, что без такой армии «Соединенные Штаты представят самое необычайное зрелище, какое только наблюдал мир, – страну, которую собственная Конституция лишает возможности готовиться к обороне прежде, чем ее захватит неприятель»[8].

Вторая волна продолжительных дебатов, имевших настолько же важнейшие последствия, происходила после Первой мировой войны из-за отказа Америки от членства в Лиге Наций. Дебаты завершились почти через 30 лет, уже после Второй мировой войны, достигнутым решением Соединенных Штатов взять на себя бессрочные обязательства по отношению к европейской безопасности в соответствии со статьей 5 Североатлантического договора. Одобрение Договора Конгрессом подразумевало коренной пересмотр смысла и границ национальной безопасности США: оборону Европы отныне следовало рассматривать как передовую линию обороны самой Америки. Атлантический альянс стал основой американской оборонной политики.

Третья волна дебатов тоже, по-видимому, завершится нескоро и вызовет раздоры как внутри страны, так и за рубежом. По сути, предстоит ответить на вопрос, насколько далеко готовы зайти Соединенные Штаты в стремлении сделать максимальной собственную безопасность, какие финансовые и политические издержки при этом допустимы и в какой мере дозволительно рисковать стратегическими связями с союзниками Америки. Хотя открытые баталии развернулись после событий 11 сентября, признаки, предвещавшие третьи «Великие дебаты», забрезжили еще в середине 1980-х годов, когда предложенная президентом Рейганом «стратегическая оборонная инициатива» (СОИ) породила острые внутриполитические и международные разногласия. Проект СОИ отражал своевременно осознанный факт, что развитие технологии меняет соотношение между наступательными и оборонительными вооружениями, а периметр системы национальной безопасности перемещается в космическое пространство. СОИ, однако, была сосредоточена в основном на защите от одной, отдельно взятой угрозы, исходившей от Советского Союза. С исчезновением этой угрозы лишился смысла и сам проект.

Через десятилетие в процессе третьего в истории США принципиального пересмотра подходов к национальной безопасности в фокусе внимания постепенно оказалась более широкая проблема – способность общества к сохранению на фоне почти неизбежного распространения и диверсификации оружия массового поражения непрерывных волнений в мире и растущей угрозы терроризма. Совокупное влияние этих факторов делает значительно более тесной взаимозависимость между состоянием дел на планете в целом и безопасностью американской территории.

Но даже если роль Америки в обеспечении безопасности ее союзников и – в более широком плане – поддержании общемировой стабильности оправдывает ее притязания на бо́льшую степень национальной безопасности по сравнению с реалиями других государств, все же времена абсолютной безопасности миновали – это непреложный факт. Защита территории заокеанских союзников США перестала служить дальним щитом для самой Америки. Но если военные специалисты уже давно обеспокоены складывающимся положением, то широкой общественности истина открылась лишь 11 сентября.

Безопасность Америки впредь следует рассматривать в неразрывной связи с международной обстановкой. Неудивительно, что после событий 11 сентября приоритетность волнующих общество вопросов изменилась: заметно снизилась значимость идеалистических целей, в то время как озабоченность собственной безопасностью заметно усилилась. Однако планирование в одностороннем порядке и нацеленность на единоличное обеспечение внутренней и международной безопасности не гарантируют долговременную безопасность. Поддержание беспрецедентного всеобъемлющего военного потенциала США и повышенной способности американского общества к выживанию необходимо подкреплять систематическими усилиями, направленными на расширение зон общемировой стабильности, устранением некоторых самых вопиющих причин политического насилия и поддержкой политических систем, признающих права человека и конституционные механизмы основополагающими. Отныне уязвимость Америки будет возрастать всякий раз, когда демократия за ее пределами окажется под угрозой отступления, а демократия эта, в свою очередь, станет более уязвимой, если Америка позволит себя запугать.

Центральный вопрос третьих «Великих дебатов» о национальной безопасности Америки – как опознать угрозу? Ответ во многом зависит от истолкования того, с кем происходит противостояние. Поэтому его интерпретация представляет собой не просто интеллектуальное упражнение, а стратегически важное действие, у которого есть несколько аспектов. Определение угрозы должно стать трамплином для мобилизации усилий государства. На основе его предстоит выявить, что именно поставлено на карту, а также не только обнаружить сущность угрозы, но и хотя бы отчасти уловить ее сложную природу. Оно должно позволить провести разграничение между неотложными и более долгосрочными задачами. И наконец, такое определение поможет выявить долговременных союзников, временных партнеров, скрытых оппонентов и открытых врагов.

Поскольку в Америке демократия, определение угрозы должно быть понятным обществу, чтобы то было готово выдержать материальные лишения, необходимые для отражения опасности. Для этого нужны ясность и конкретность, хотя при этом возникает соблазн прибегнуть к демагогии. Мобилизовать общество на длительное напряжение сил проще, если угрозу персонифицировать, идентифицировать как зло и тем более создать ее тиражируемый стереотип. В человеческом бытии, и особенно в международной жизни, ненависть и предубеждение несут значительно более мощный эмоциональный заряд, чем сочувствие или привязанность. Кроме того, эти отрицательные чувства легче поддаются выражению, чем значительно более близкая к истине картина неизбежно сложных исторических и политических мотиваций, сказывающихся на поведении государств и даже террористических группировок.

Ход публичных дебатов, развернувшихся в Соединенных Штатах после 11 сентября, подтверждает эти соображения. Внимание общества в той мере, как это отражают выступления политических лидеров и редакционные статьи в ведущих изданиях, в основном сосредоточилось на терроризме как таковом, на его природе, неустанно ассоциируемой со злом, и на пресловутой личности Усамы бен Ладена, приковавшей к себе всеобщее внимание. Президент Буш проявил склонность трактовать угрозу чуть ли не в богословских терминах (вероятно, в силу своей религиозности), рассматривая ее как схватку между «добром и злом». Он даже воспользовался ленинской формулой «кто не с нами – тот против нас» – принцип, всегда импонирующий взбудораженной общественности, но несущий в себе черно-белое видение мира, игнорируя все те оттенки серого, в которые окрашено большинство глобальных дилемм.

В претендующих на более высокий интеллектуальный уровень обсуждениях событий 11 сентября чаще всего указывалось в неопределенно-обобщенной форме на исламский образ мышления, изображавшийся религиозно и культурно враждебным западным (и особенно американским) представлениям о современности. Конечно, администрация США благоразумно старалась не отождествлять терроризм с исламом, всячески стараясь подчеркнуть, что на ислам как таковой вина не возлагается. Но некоторые сподвижники оказались не настолько щепетильны в таких нюансах. Они довольно быстро инициировали кампанию, в ходе которой обществу внушалось: вся исламская культура настолько враждебна Западу, что неизбежно подпитывает террористические нападения на Америку. При этом старательно избегались обсуждения проблемы выявления реальных политических мотиваций, стоящих за феноменом терроризма.

Почти теологический подход президента Буша обладал, помимо политически-мобилизующего эффекта, дополнительным тактическим достоинством – объединить в одной простой формуле несколько источников угрозы, вне зависимости от того, связаны они между собой или нет. Произнеся в начале 2002 года свои знаменитые слова об «оси зла», президент риторически смешал воедино независимые проблемы, инициируемые Северной Кореей для стабильности в Северо-Восточной Азии, Ираном с его масштабными амбициями в районе Персидского залива, а также оставшиеся от незавершенной кампании 1991 года против иракского правителя Саддама Хусейна. Тем самым зловещие дилеммы, создаваемые стремлением этих государств обзавестись ядерным оружием, оказались за общей ширмой морального осуждения трех конкретных, но не объединенных союзом режимов (два из которых, по сути, считают друг друга врагами) и привязаны к пережитому только что американским народом болезненному опыту непосредственного столкновения с терроризмом.

Сам американский народ, пожалуй, может на какое-то время удовольствоваться «осью зла» в качестве примерного определения нависшей угрозы. Но встают две другие проблемы. Во-первых, поскольку безопасность Америки связана теперь с глобальной безопасностью и кампания против терроризма нуждается во всемирной поддержке, важно, чтобы другие народы за пределами Америки согласились с такими задачами. Произойдет ли это? Во-вторых, содержит ли такая формулировка адекватный диагноз и закладывает ли она надлежащий фундамент для долговременной и успешной стратегии реагирования на тот вызов, который бросают как по отдельности, так и совместно друг с другом терроризм и распространение оружия массового поражения?

Трудность состоит в том, что администрация весьма туманно определила то явление или те силы, с которыми американцев призывают сражаться в ходе «войны с терроризмом». Ясности не прибавилось и после того, как президент низвел (либо возвысил, в зависимости от точки зрения) террористов до «творцов зла», о которых вроде как ничего больше не известно и чьи мотивации, оказывается, просто внушены сатаной. Называть врагом терроризм – значит расписаться в блаженном неведении относительно того, что терроризм – это применяемый индивидуумами, группами и государствами смертоносный метод устрашения. Войны не ведут против методов или тактики действий. Например, никто не стал бы провозглашать в начале Второй мировой войны, что она ведется против «блицкрига».

Терроризм как метод борьбы применяется определенными людьми, как правило, в политических целях, вполне поддающихся определению. Поэтому почти за каждым террористическим актом скрывается политическая проблема. Террористы намеренно прибегают к жестоким и не совместимым с моралью атакам на гражданское население, на символизирующих какие-либо институты отдельных лиц или материальные объекты, рассчитывая на политический эффект[9]. Чем слабее и фанатичнее политические экстремисты, тем они более склонны предпочесть другим методам борьбы самые бесчеловечные формы терроризма. Их безжалостный расчет состоит в провоцировании возмездия со стороны более сильного противника в таком масштабе, что это обеспечит террористам дополнительную поддержку и даже легитимность. Перефразируя Клаузевица, можно сказать, что терроризм есть продолжение политики иными средствами.

Соответственно, для борьбы с терроризмом необходимо противопоставить ему продуманную кампанию, в рамках которой надо не только ликвидировать самих террористов, но также выявить и принять во внимание (в какой-либо адекватной форме) лежащие в основе их действий политические побуждения. Настаивать на понимании – не значит оправдывать террористов или призывать к их умиротворению. Почти все террористические группировки образовались на почве политических конфликтов: конфликты их создают, и они же служат их питательной средой. Так обстояло дело с Ирландской республиканской армией (ИРА) в Северной Ирландии, испанскими басками, палестинцами Западного берега и Газы, российскими чеченцами и всеми прочими подобными движениями[10].

Будучи чем-то новым для Америки, терроризм – вовсе не новое явление в других частях планеты. Начиная с середины XIX века и примерно до Первой мировой войны он был широко распространен в Европе и царской России. Происходили тысячи вооруженных нападений, в том числе убийства высокопоставленных особ и взрывы зданий. В одной только России от рук террористов погибли более 7000 государственных лиц и полицейских чинов, включая царя. Что касается других стран, то самый впечатляющий из совершенных там террористических актов – убийство в Сараево австро-венгерского эрцгерцога Франца Фердинанда – оказался той самой искрой, из-за которой заполыхал пожар Первой мировой войны.

Британцам в недавнем прошлом довелось несколько десятилетий страдать от терроризма ИРА: потери среди гражданского населения в результате взрывов, организованных активистами ИРА в Британии, исчисляются сотнями людей, среди которых есть даже представители высшей ветви королевской семьи. Убийства официальных лиц высокого ранга происходили за последние годы в нескольких европейских государствах, прежде всего в Испании, Италии, Германии, и этот перечень можно продолжать еще очень долго[11]. Совсем не пассивно ведут себя террористические группировки как левого, так и правого толка в Латинской Америке, где их жертвами стали уже десятки тысяч человек.

Терроризм, выросший на почве этнического, национального или религиозного протеста, особенно живуч и менее всего поддается искоренению путем уничтожения террористов. Истоки терроризма – в социальном недовольстве, которое, даже если подкреплять идеологическими догмами в духе радикального марксизма, в целом имеет тенденцию к спаду, если дело террористов не встречает сочувствия в данном обществе. Социальная изолированность приводит к деморализации части террористов, облегчая поимку остальных. Несколько бо́льшую устойчивость (как свидетельствует опыт Китая и Латинской Америки) имеет терроризм, обладающий специфической опорой в лице отчужденного и географически отделенного социального класса, например крестьянства, особенно когда он поддерживается партизанским движением. Но максимальную сопротивляемость физическому подавлению проявляет терроризм, вдохновляемый историческими мифами об общем этническом происхождении и подогреваемый религиозным рвением.

Сами террористы, вероятно, неисправимы, но с условиями, которые их создали, дело не обязательно обстоит так же. Об этом различии важно помнить. Террористам свойственно жить в собственном мире, заслонившись от реальности патологической уверенностью в своей правоте. Насилие становится для них не просто средством достижения некоторой цели, но raison d’être, смыслом существования. Вот почему без устранения террористов не обойтись. Но чтобы их ряды не пополнялись, необходима взвешенная политическая стратегия, призванная ослабить весь комплекс благоприятствующих терроризму политических и культурных факторов. Корни всего, что питает террористические движения, должны быть политически подрублены.

Очевидно, что неистовость совершенных 11 сентября терактов и особенно выбор Америки в качестве объекта этих вопиющих преступлений объясняются в основном политической историей Ближнего Востока. Вдаваться в ее подробный анализ необязательно, ведь и террористы явно не углубляются в изучение трудов по истории, прежде чем встать на путь насилия. Ненависть, толкающая их в конечном итоге к террору, формируется скорее общим эмоциональным контекстом недовольства и обид, которые они ощущают, наблюдают или знают из рассказов окружающих.

Политический настрой арабского населения Ближнего Востока – это результат столкновения стран региона с французским и британским колониализмом, провала попыток арабского сообщества предотвратить возникновение Израиля, подобного же обращения Израиля с палестинцами, а также установления прямого и косвенного контроля Америки над регионом. Наиболее экстремистские политические и религиозные силы региона рассматривают ее присутствие как оскверняющее священную чистоту исламских святынь святотатство (совершенное вначале в Саудовской Аравии, а теперь в Ираке), как препятствие к благоденствию арабского народа и инструмент пристрастной поддержки Израиля в его конфликте с палестинцами. Хотя политическое рвение экстремистов возбуждается религиозным пылом, примечательно, что некоторые из террористов, причастных к событиям 11 сентября, вели явно нерелигиозный образ жизни. Так что нападение на Всемирный торговый центр во второй раз за пять лет имело очевидный политический подтекст.

От исторических фактов не уйти: главной причиной того, что острие терроризма оказалось направлено на Америку, стала, несомненно, вовлеченность США в ближневосточные дела, точно так же как английское присутствие в Ирландии спровоцировало многочисленные акции ИРА против объектов в Лондоне и самой королевской семьи. Британцы осознавали этот основополагающий факт и старались принимать его во внимание в своих ответных шагах как на силовом, так и на политическом уровне. Америка же, напротив, продемонстрировала удивительное нежелание задуматься над политической подоплекой терроризма и идентифицировать его политический контекст.

Чтобы одержать победу над ближневосточными террористами, требуются усилия сразу по двум главным направлениям: уничтожая террористов, необходимо в то же время налаживать политический процесс, направленный на преодоление тех условий, в которых они возникают. Именно так, а не иначе, ведут себя британцы в Ольстере и испанцы в Стране Басков. Именно так русских призывают действовать в Чечне. Внимание к политической подоплеке возникновения терроризма – это не уступка террористам, а непременная составная часть стратегии ликвидации и изоляции террористического подполья.

Неготовность Америки признать зависимость между событиями 11 сентября и современной политической историей Ближнего Востока, где бушевание политических страстей на почве религиозного фанатизма и неистового национализма сочетается с политической слабостью и нестабильностью, – это опасная форма отрицания действительности. Достаточно вспомнить весну 2002 года, когда Соединенные Штаты проявили готовность одобрять даже самые жесткие меры, предпринимаемые Израилем для подавления палестинского движения, рассматривая их как часть борьбы с терроризмом. Нежелание признать историческую связь между подъемом направленного против Америки терроризма и присутствием Америки на Ближнем Востоке чрезвычайно затрудняет создание формулы эффективного стратегического ответа на террористический вызов.

Первоначальная поддержка, оказанная миром Америке после преступления 11 сентября, была, как уже отмечалось выше, и выражением искреннего сочувствия, и своевременным подтверждением лояльности. Но солидарность, впрочем, не означала согласия с американским толкованием характера угрозы. И по мере того, как оно облекалось в риторические одежды и формулировалось во все более жестких выражениях, достигших кульминации в виде провозглашения «оси зла», в американском понимании терроризма все больше видели оценку, оторванную от политического контекста этого явления.

Неудивительно, что уже через полгода после событий 11 сентября почти единодушная всемирная поддержка Америки сменилась возрастающим скептицизмом в отношении официальных формулировок США по поводу общей угрозы. Америка рискует постепенно остаться в одиночестве во всем, что касается политических аспектов тревожащих ее опасностей. Между тем угроза может приобрести еще более пугающие размеры, поскольку средства высокой поражающей способности становятся все более доступными не только для государств, но и для подпольных организаций.

Соединение терроризма с распространением оружия массового поражения (ОМП) – это действительно устрашающая перспектива. Но и к этой проблеме нельзя подходить с позиций абстрактных рассуждений на тему «зла» или полагаясь лишь на американское могущество. Дело осложняется тем, что поведение самой Америки в сфере распространения ОМП не так уж и безупречно. Соединенные Штаты содействовали усилиям Великобритании в создании ядерного потенциала, негласно помогали в том же Франции, попустительствовали, а возможно, и напрямую помогали ядерным программам Израиля, закрыли глаза на подобные действия Китая, Индии и Пакистана и, наконец, проявили неразборчивую беспечность к собственным ядерным секретам. Когда критики укоряют США в том, что все их нынешние опасения по поводу распространения ОМП запоздали, в этом есть доля правды.

Кроме того, очень многие за рубежом, прежде всего в Западной Европе, ставят под сомнение побудительные мотивы Америки, подозревая, что ее внезапная глубокая озабоченность распространением таких видов оружия лишь отчасти продиктована шоковым эффектом 11 сентября. Одной из причин обеспокоенности Америки потенциальным появлением оружия массового поражения и средств его доставки у Ирана и Ирака, столь ярко контрастирующей с равнодушием к наличию ядерного оружия у Израиля, считают понятную заинтересованность Израиля в разоружении этих государств и недопущении их перевооружения в будущем. Включение Северной Кореи в «ось зла» обычно интерпретируется как намеренный ход в расчете скрыть более узкий, односторонний характер позиции Америки, которую тревожит процесс распространения ОМП именно в ближневосточном регионе.

Стремление некоторых иностранных государств связать с объявленной Америкой войной против терроризма решение своих собственных задач внесло еще больше неразберихи в определение угрозы, создав дополнительный риск превращения этой войны в объект политического «пиратства» со стороны других держав. Знаменательно, что и премьер-министр Израиля Ариэль Шарон, и Президент России Владимир Путин, и бывший председатель КНР Дзян Цзэминь ухватились за понятие «терроризм», чтобы реализовать собственные замыслы. Всем троим расплывчатое американское определение «глобального терроризма» пришлось как нельзя более кстати, послужив удобным оправданием операций по подавлению, соответственно, палестинцев, чеченцев и уйгуров.

Отправной точкой для поиска эффективного ответа на угрозу террора в сочетании с распространением ядерного оружия должно стать признание наличия связи обоих этих явлений с конкретными региональными проблемами. Никакие разговоры о «глобальном терроризме» не помогут заслонить региональность происхождения террористов, вполне определенную направленность их ненависти или их религиозные корни. Подобным же образом угроза распространения ОМП, особенно в ее взаимосвязи с поощряемым на государственном уровне терроризмом, имеет преимущественно региональное, а не глобальное происхождение.

Из этого следует, что эффективно противодействовать все более опасному стремлению Северной Кореи к обладанию ядерным потенциалом, чреватому цепной реакцией его дальнейшего распространения, можно лишь с учетом сложившегося в Северо-Восточной Азии регионального контекста и принимая во внимание как специфические, так и коллективные интересы Южной Кореи, Китая и Японии. Независимо от формулы «оси зла», успешно решить эту проблему можно только на основе признания и удовлетворения особых интересов ведущих государств региона. Верность этого тезиса подтверждается той настойчивостью, с которой Америка пытается вовлечь Северную Корею в многосторонний региональный диалог по вопросам нераспространения, столь резко контрастирующей с американской политикой в отношении Ирака и Ирана.

Ответы на вызовы терроризма и распространения ОМП не могут быть найдены без Америки, но они, конечно же, не могут исходить исключительно от одной Америки. Война против ближневосточного терроризма приведет к реальному уничтожению террористических организаций лишь тогда, когда они утратят социальную опору и, следовательно, способность пополнять свои ряды и когда наконец иссякнут источники их финансирования. Даже одержав подобную победу, едва ли можно будет ощутить ее плоды немедленно. Поставить же под контроль распространение ОМП удастся, если действия подозреваемых государств либо станут объектом эффективных международных инспекций, либо будут жестко пресекаться внешней силой. В обоих случаях решающую роль будет играть деятельное участие Америки, но добиться результата окажется намного легче, если американские инициативы завоюют искреннюю международную поддержку.

Конечно же, Соединенные Штаты достаточно могущественны, чтобы сокрушить Северную Корею или любое ближневосточное государство, помочь Израилю обеспечить свою безопасность и сохранить контроль над всем Западным берегом и Газой, чтобы поддержать антитеррористические карательные силовые операции против Сирии и удержать египтян или саудитов от антиамериканских либо антиизраильских действий. Что касается военной кампании против Ирана, то ее можно свести к выборочным ударам по иранским объектам, причастным к созданию оружия массового поражения, ограничив тем самым масштабы необходимых военных усилий.

Подобного рода действия могут поставить заслон распространению ядерного оружия хотя бы на ближайший период. Но их способность излечить террористический недуг весьма сомнительна. Несомненно, они вызовут еще более мощную волну негодования в адрес Америки и будут восприняты как насаждение нового порядка в регионе в духе неприкрытого колониализма. Помимо этого, подобные меры, по всей вероятности, подвергнутся резкому международному осуждению, особенно в Европе, не говоря уже о реакции исламского мира. Вследствие этого на карту могут быть поставлены американские позиции в Европе, а «война с терроризмом» превратится в сугубо американское и преимущественно антиисламское предприятие. Нарисованная Сэмюэлем Хантингтоном картина «столкновения цивилизаций» станет самоисполняющимся пророчеством.

И наконец, последнее, но не менее важное соображение: политика одностороннего принуждения вызовет в международном сообществе такие умонастроения, что государства, не желающие подвергнуться шантажу, посчитают своей первоочередной задачей тайное приобретение ОМП. Причем у этих государств появится дополнительная мотивация поддерживать террористические группировки, а те, одержимые жаждой мести, с еще большей вероятностью могут анонимно применить оружие массового поражения против Америки. Принцип выживания сильнейших, всегда присутствовавший в какой-то мере в международной политике (хотя его роль постепенно ослаблялась регулирующими поведение государств международными соглашениями), утвердится в качестве высшего закона глобальных джунглей. В долгосрочном плане все это может обернуться для Америки фатальным разрушением основ ее национальной безопасности.

Вот почему один из призывов, прозвучавших в ходе третьих «Великих дебатов» о безопасности Америки, – отказаться от Атлантического альянса в пользу новой «коалиции партнеров-единомышленников» – глубоко ошибочен. Хотя об этом не говорят открыто, речь идет о попытке некоторой весьма твердо настроенной группы в администрации Буша и части самых консервативных политических кругов предпринять стратегический маневр, направленный на смену базовых геополитических приоритетов Америки. Данная группа, по сути, стремится предложить обоснование, мотивацию и стратегию образования под руководством Америки новой глобальной коалиции взамен той, что была взращена ею после 1945 года, в период «холодной войны».

Коалиция времен «холодной войны», основанная на общих ценностях и неприятии коммунистической диктатуры, создавалась для противостояния советской мощи. Главным воплощением коалиции стал Атлантический союз (формально проявляющийся в структурах НАТО), призванный сдерживать дальнейшую советскую экспансию; затем последовал отдельный «договор безопасности» с Японией. Крушение Советского Союза в 1991 году не только ознаменовало исторический триумф демократического альянса, но и поставило на повестку дня вопрос о его будущей миссии. В результате в течение десяти последующих лет происходило расширение союза параллельно с попытками постепенно распространить его за пределы Европы.

Террористическая атака 11 сентября сыграла на руку тем кругам, по убеждению которых естественными и первоочередными партнерами Америки надо считать государства, находящиеся в состоянии какого-либо конфликта с мусульманами, будь то Россия, Китай, Израиль или Индия. Кое-кто даже утверждает, что Америка должна озаботиться переустройством Ближнего Востока и, применив свою мощь во благо демократии, подчинить своей воле арабские государства, сокрушить исламский радикализм и сделать регион безопасным для Израиля. В американском обществе эти идеи разделяют различные правые, неоконсервативные и религиозно-фундаменталистские течения. А благодаря страху перед терроризмом они пользуются немалой популярностью у населения.

Однако, в отличие от предыдущей коалиции, у предлагаемой стратегической формулы мало шансов на длительную политическую жизнь. Подобное партнерство, основанное не столько на общих ценностях, сколько на совпадении тактических целей, будет носить конъюнктурный характер. В лучшем случае оно сможет привести к краткосрочному соглашению, способному лишь содействовать распаду великого демократического альянса, который Америка успешно крепила уже более 40 лет, но никак не заменить его.

Не исключено, что к риску такой перемены добавится обильно приправленный риторикой пересмотр американской стратегической доктрины. О подобной тенденции свидетельствует речь, с которой президент Буш выступил 1 июня 2002 г. в Уэст-Пойнте. Рассылая ее текст представителям внешнеполитического сообщества по электронной почте, пресс-служба Белого дома сопроводила его следующим комментарием: в выступлении «формулируется новая доктрина внешней политики Америки (упреждающие действия в случае необходимости защитить нашу свободу, защитить наши жизни)… Речь в Уэст-Пойнте дает представление об убеждениях и образе мышления президента и его администрации…».

В этом выступлении президент отверг традиционную стратегию сдерживания как несоответствующую угрозам терроризма и распространения ОМП, получившим приоритетное значение после окончания «холодной войны». Он заявил о своей решимости «перенести сражение на территорию противника, сорвать его планы и противодействовать самым серьезным угрозам еще до их возникновения». Примечательно, что Буш так и не назвал «противника», оставляя полный простор для произвольного выбора мишеней. В новопровозглашенной доктрине «упреждающей интервенции» не уточнялось, ни по каким критериям будет определяться «терроризм», ни при каких условиях распространение ОМП будет расцениваться как зло, заслуживающее упреждающей военной акции со стороны Соединенных Штатов.

По сути, Соединенные Штаты тем самым присвоили себе право устанавливать противника и наносить первый удар, не заботясь о достижении международного консенсуса в отношении согласованного определения угрозы. Прежняя доктрина «взаимного гарантированного уничтожения» (известная под аббревиатурой MAD – mutual assured destruction) сменилась новой концепцией «единоличного гарантированного уничтожения» (solitary assured destruction – SAD). Неудивительно, что переход от MAD к SAD многими был воспринят как стратегический регресс.

Не улучшило положения и отождествление двух разных понятий – «упреждение» и «предотвращение». В разработанном Советом по национальной безопасности документе 2002 года о стратегии национальной безопасности, а именно в главе 5 «Предотвращение угрозы применения нашими противниками оружия массового поражения против нас, наших союзников и наших друзей», оба термина употребляются как взаимозаменяемые понятия. Заместитель министра обороны еще более усилил неопределенность, заявив 2 декабря 2002 г. в Международном институте стратегических исследований (IISS): «Все, кто считает, что мы будем дожидаться точных сведений о неминуемости нападения на нас, не сумели извлечь урок из событий 11 сентября».

При этом разница между упреждением и предотвращением весьма значительна с точки зрения международного порядка и ни в коем случае не должна стираться. Речь идет, например, о разнице между решением Израиля в июне 1967 года упредить нападение арабов, к которому завершавшие передислокацию арабские вооруженные силы были почти готовы, и воздушным ударом Израиля в 1981 году по атомному реактору «Осирак» с целью предотвратить перспективу появления у Ирака ядерного потенциала. Первая акция была реакцией на неминуемую угрозу; вторая имела целью не допустить само возникновение угрозы. Подобным же образом нападение США на Ирак в 2003 году, возможно, диктовалось необходимостью предотвращения будущей «серьезной и требующей быть начеку угрозы» (как выразился президент Буш), но никак не упреждения неминуемой угрозы удара с иракской стороны.

Упреждение может оправдываться высшими государственными интересами перед лицом неминуемой угрозы и, следовательно, почти по определению осуществляется по большей части в одностороннем порядке. Чтобы обосновать (хотя бы задним числом) подобный произвол, нужны исключительно надежные разведывательные данные. Предотвращению же должно предшествовать, по возможности, настойчивое политическое давление (в том числе с привлечением международного сообщества), призванное предупредить нежелательный ход событий, причем применение силы допустимо лишь тогда, когда все другие средства исчерпаны и сдерживание перестало быть эффективной альтернативой. Отказ от разграничения двух этих видов действия, тем более со стороны сверхдержавы, имеющей максимум средств сдерживания, может породить цепную реакцию односторонних «предотвращающих» войн, маскируемых под «упреждающие» акции.

Вследствие этого столь радикальные перемены в доктрине и конфигурации союзов могут нанести весьма значительный урон самой Америке. Они приведут к изменению как ее мировой исторической роли, так и ее образа в мире. Перестав быть маяком свободы для народов планеты, пробуждающихся к политическому бытию, Америка будет восприниматься как лидер нового «Священного союза», равнодушный к поиску баланса между порядком и справедливостью, безопасностью и демократией, государственной мощью и социальным прогрессом. Оттолкнув своим высокомерием старых друзей и променяв их на новых, не способных ни по-настоящему воспринять основополагающие американские ценности, ни стать подлинными партнерами в борьбе с истоками глобального насилия, Америка может попасть в положение гегемона в изоляции. Несмотря на все свое могущество, изолированная Америка станет жертвой всевозможных враждебных ей альянсов с участием не только ее врагов, но и покинутых ею бывших союзников, а также новых, но неверных друзей.

Самая главная опасность, угрожающая как Америке, так и миру в целом, исходит от политического беспорядка, которому все больше сопутствует насилие и который может однажды перерасти в глобальную анархию. Терроризм – одно из самых уродливых его проявлений. Распространение оружия массового поражения – одна из самых грозных перспектив. Но оба явления – не что иное, как симптомы одной и той же главной мировой болезни. Только настойчивое осуществление глобальной стратегии, направленной на устранение глубоких причин раздирающих мир конфликтов, способно восстановить утраченную национальную безопасность Америки. А для этого нужно заручиться повсеместной международной поддержкой, затмевающей своими масштабами даже союз, нанесший поражение тоталитарным режимам XX столетия. Глобальное могущество Америки – необходимая исходная предпосылка такой мировой стратегии, но не в этом ее историческое предназначение.

В последнее десятилетие XX века центральной проблемой безопасности, вызывающей наибольшую обеспокоенность в мире, стал конфликтный потенциал Евразии. Юго-Восточная оконечность Евразии – арена опасных этнических и религиозных межгосударственных войн, средоточие экстремистских режимов, рвущихся заполучить оружие массового поражения, место возникновения наиболее фанатичных мировоззрений и воинственных движений, с которыми кое-какие государства могут однажды поделиться своими вооружениями. Здесь проживают более половины жителей планеты (включая оба самых населенных государства) и приблизительно три четверти мирового населения, пребывающего в нищете; именно этот регион – главный движитель демографического взрыва на планете и важнейший источник миграционных процессов, уже создающих трудности и чреватых еще бо́льшим ростом международной напряженности[12].

В ходе четырех десятилетий «холодной войны» главный геостратегический вызов для Америки состоял в том, что враждебная идеологическая сила, контролировавшая около двух третей Евразийского мегаконтинента, могла распространить свое господство и на остальную его часть. Евразия была и гигантской ареной этого соревнования, и главной ставкой в борьбе, поскольку на ее просторах расположено большинство самых быстро развивающихся и политически амбициозных государств мира, а также два из трех самых высокоразвитых в экономическом отношении региона Земли – Западная Европа и Дальний Восток. Полное главенство во всей Евразии равносильно мировому господству.

Решимость Америки не допустить подчинения Евразии враждебной державе приводила к риску развязывания апокалипсической ядерной войны. Поэтому приоритетными сферами политики безопасности США должны были стать проблемы гонки вооружений, конкуренция в наращивании ядерных арсеналов и даже разработка планов ведения полномасштабной ядерной войны. Устрашение служило организационным принципом, призванным исключить военный конфликт, а сдерживание – формулой предотвращения захвата противником западной и дальневосточной окраин Евразии.

Чтобы справиться с новым глобальным беспорядком, Америке требуется более изощренная стратегия, чем применявшаяся в «холодной войне», и более многогранный подход, чем развернутая после 11 сентября антитеррористическая кампания.

Борьба с терроризмом не может служить центральным, системообразующим принципом американской политики безопасности в Евразии или внешнеполитического курса США в целом. Эта идея слишком узка по своей направленности, слишком расплывчата в определении противника, и, что важнее всего, она не способна повлиять на важнейшие причины интенсивного политического брожения в простирающейся между Европой и Дальним Востоком ключевой зоне Евразии, среди населения которой преобладают мусульмане и которую можно обозначить термином «новые Общемировые Балканы»[13].

В свете произошедшего 11 сентября для Америки исключительно важно тщательно и спокойно проанализировать весь комплекс отношений, связывающих ее с быстро меняющим свой облик миром ислама. В этом состоит непременное предварительное условие перехода к какому-либо варианту эффективной долгосрочной политики, в рамках которой США предстоит перед лицом двойной угрозы – терроризма и распространения ОМП – взять на себя ответственность за восстановление мира в беспокойной зоне новых Общемировых Балкан. В то же время творцы американской политики должны предвидеть весь спектр опасных перспектив, которыми чреваты чрезмерное расширение американских обязательств и политика единоличного вмешательства, провоцирующие рост враждебных США политических и религиозных умонастроений.

Кроме того, характерный для современного мира беспорядок – в более широком плане последствие еще одной новой реальности: мир пробуждается к политическому осознанию неравенства в условиях человеческого бытия. До сравнительно недавнего времени огромное большинство человечества безропотно мирилось с социальной несправедливостью. Хотя крестьянские восстания порой нарушали состояние народной покорности тому, что казалось предписанным порядком вещей, они вспыхивали, как правило, тогда, когда местные условия жизни становились уже совершенно невыносимыми. И даже эти вспышки протеста происходили на фоне принципиального незнания мира в целом, в относительной изоляции и в отсутствие трансцендентального сознания неравенства.

Теперь положение существенно изменилось. Распространение грамотности и особенно воздействие современных средств коммуникации привели к беспрецедентному росту уровня политического мышления широких масс, сделав их несравненно восприимчивее к эмоциональному воздействию национализма, социального радикализма и религиозного фундаментализма. Притягательность этих идеологий усиливается окрепшим осознанием различий в материальном благосостоянии, возбуждающих вполне понятные чувства зависти, возмущения и враждебности. Еще больше ее укрепляет тешащее самолюбие презрение к тому, что называют гедонизмом привилегированной части человечества, формулируемое в культурно-религиозных понятиях. В таком контексте демагогическая обработка и мобилизация слабых, бедных и угнетенных значительно облегчаются.

11 сентября 2001 г. – эпохальное событие в истории политики, основанной на применении силы. Девятнадцать имевших скудные ресурсы фанатиков, некоторые из них даже без западного образования, заставили содрогнуться от ужаса самую могущественную и технологически высокоразвитую державу мира и ввергли мир в глобальный политический кризис.

Спровоцированные этим терактом процессы привели к милитаризации внешней политики США, ускорили переориентацию России на Запад, создали постепенно углубляющиеся трещины в отношениях между Америкой и Европой, обострили недуги американской экономики и вызвали изменение традиционных американских представлений о гражданских правах. Для совершения этого потребовалось вооружение, состоящее из нескольких канцелярских ножей, и готовность пожертвовать своей жизнью. Никогда еще настолько маломощная кучка людей не причиняла столько боли такому могущественному и огромному сообществу.

В свете этого опыта перед единственной сверхдержавой мира встает дилемма: как одолеть физически слабого неприятеля, руководствующегося фанатичными побуждениями? Но пока будут сохраняться источники таких побуждений, все попытки воспрепятствовать противнику и уничтожить его останутся тщетными. Ненависть поможет ему восполнить свои потери. Уничтожить врага можно, только выявив и распознав те его мотивации и пристрастия, которые не подлежат точному определению, а проистекают из общего для слабых участников противоборства стремления любой ценой сокрушить объект их безудержного негодования.

В этой войне – а терроризм, по сути, есть беспощадная война слабых против сильных (оценка, не имеющая ничего общего с признанием моральной легитимности террора) – у слабых есть одно важное психологическое преимущество: им почти нечего терять, но приобрести, на их взгляд, они могут все. Они черпают силы в религиозном рвении или фанатичном утопизме и выражают свои убеждения с пылом ожесточенности, порожденной безнравственностью их ущемленного положения. Некоторые готовы пожертвовать собой потому, что их жизни, в их представлении, обретают смысл лишь тогда, когда они вырываются за рамки своего жалкого существования, совершая самоубийственный акт ради уничтожения объекта своей ненависти. Отчаяние приводит к неистовству и служит движущей силой террора.

Тем, кто занимает господствующее положение, напротив, есть что терять: прежде всего то, что они ценят превыше всего, – собственное благополучие, и их силы подтачиваются страхом. Сильные держатся за свою жизнь и дорожат ее хорошим качеством. Как только среди тех, кто обладает привилегированным статусом, поселяется паника, она вынуждает их преувеличивать реальный потенциал неведомого, но, по сути, слабого врага, и по мере того как последнему приписываются несуществующие потенции, коллективное чувство безопасности, так необходимое для комфортного существования общества, подвергается эрозии. Позволив же паническим настроениям подтолкнуть себя к неадекватным ответным мерам, господствующее сообщество становится заложником своего немощного противника.

Слабые фанатики не способны изменить собственное положение, но в их власти делать жизнь стоящих выше себя все более незавидной. Сила слабости – политический эквивалент того, что военные стратеги называют «асимметричными боевыми действиями». Фактически революция в военном деле, доводящая до максимума физическую силу того, кто главенствует в технологической сфере, компенсируется резким ростом социальной уязвимости, усиливающим страх сильных перед слабыми.

Силе слабости доступна эксплуатация четырех новых реалий современной жизни. Во-первых, круг тех, кому доступны средства огромной поражающей силы, уже не ограничен мощными высокоорганизованными государствами. Как отмечалось в первой главе, способность нанести масштабный ущерб обществу в целом и в еще большей степени лишить покоя массы людей становится все более досягаемой даже для сравнительно небольших, но решительно настроенных групп людей. Во-вторых, мобильность населения в планетарном масштабе, которой способствует не только наличие скоростных транспортных средств, но и нарастающая миграция, уничтожающая барьеры между обособленными прежде обществами, в сочетании с появлением всемирной коммуникационной инфраструктуры упрощает планирование и координацию для подпольных ячеек, которые в иных обстоятельствах действовали бы несогласованно. В-третьих, проницаемость демократических систем, облегчая проникновение и внедрение в открытые общества, делает чрезвычайно трудным выявление угроз и в конечном итоге делает доступной для повреждения саму социальную ткань демократии. В-четвертых, системная взаимосвязанность современного общества создает благоприятную среду для развития цепных реакций. Если пострадает даже только один из ключевых элементов системы, это вызовет эскалацию социального беспорядка и взрыв панических настроений.

Короче говоря, тактика «шока и трепета», провозглашенная стратегами революции в военном деле, получила противовес в виде парализующей паники, которую слабая сторона запросто способна посеять в рядах могущественного противника. Примером служит колоссальная переоценка общественностью возможностей террористической сети «Аль-Каида», которую считают прекрасно организованной, высокодисциплинированной, способной проникать в любую структуру тайной армией террористов, владеющих новейшими технологиями и действующих под эффективным руководством единого центра командования и управления. Не раз звучавшие после 11 сентября упоминания о «50 тысячах хорошо подготовленных террористов» «Аль-Каиды» убедили многих в том, что Америка да и весь Запад буквально наводнены подпольными ячейками технически обученных боевиков, готовых нанести серию скоординированных опустошительных ударов и парализовать общественную жизнь. Периодическое вывешивание в Соединенных Штатах цветных лент – сигналов тревоги разной степени – тоже внесло свою лепту в представления, многократно преувеличивающие мощь призрачной организации и наделяющие ее лидера Усаму бен Ладена зловещей способностью проникать всюду, куда ни пожелает[14].

Гораздо правильнее рассматривать «Аль-Каиду» как аморфное объединение групп исламских фундаменталистов, чьи главари нашли временное безопасное пристанище в Афганистане под покровительством примитивно фундаменталистского режима «Талибан». Набравший силу в результате разрушения афганского общества Советским Союзом и внезапной взрывоподобной реакции на советское вторжение со стороны разных мусульманских народов, исламский фундаментализм позже обратил свою распаленную враждебность против Америки, которую фундаменталисты стали презирать за поддержку Израиля, за покровительство непопулярных режимов ближневосточного региона, а более всего за осквернение священных исламских земель размещением там американских военных баз. «Аль-Каида» выступила с вдохновляющей на борьбу проповедью, разработала идеологическую платформу, организовала сбор финансовых средств для повсеместного формирования новых групп, наладила начальную полевую подготовку боевиков, а также взяла на себя функцию широкого стратегического планирования деятельности разнообразных местных террористических групп, жаждущих нанести удар по «большому сатане»[15].

В итоге в разных точках мира была предпринята серия отдельных террористических нападений на американские объекты, среди которых самые дерзкие, впечатляющие и разрушительные произошли, конечно же, 11 сентября. Однако масштаб одновременных и явно согласованных ударов по целям в Нью-Йорке и Вашингтоне не был типичным ни по грандиозности замысла, ни по неожиданным результатам (поскольку даже организаторы этих акций, по всей вероятности, не могли предвидеть полного обрушения башен Всемирного торгового центра). Тот факт, что за нападениями 11 сентября не последовал, пусть даже с большим перерывом, новый настолько же сокрушительный удар, например взрыв в центре какого-нибудь города «грязной бомбы», чего многие так опасаются, лишний раз свидетельствует об ограниченности физических и организационных возможностей «Аль-Каиды», еще более ослабленных благодаря операции США против руководства и баз организации в Афганистане.

Однако события 11 сентября показали, как один-единственный, но психологически ошеломляющий удар, нанесенный невидимым противником, может поменять мировосприятие и даже поведение мировой сверхдержавы. Трудно представить, что Соединенные Штаты весной 2003 года начали бы войну против Ирака, если бы осенью 2001 года Америке не довелось пережить психологический шок. Переопределение Америкой ее роли в мире изменилось не из-за вызова, брошенного могущественным соперником, а из-за действий нескольких безвестных фанатиков-самоубийц, воодушевленных и поддержанных далекой, но радикально настроенной подпольной группой, не обладающей никакими атрибутами власти современного государства.

Нападение «Аль-Каиды» продемонстрировало еще один важный парадокс, проявляющийся в силе слабости: слабые обретают силу, всячески упрощая образ объекта своей ненависти, тогда как сильные, поступая сходным образом, ослабевают. Демонизируя все, что вызывает у них презрение, слабые находят истовых последователей, проникнутых готовностью к самопожертвованию. Достаточно воскликнуть «большой сатана!», чтобы все объяснить и внушить желание сражаться. Посредством этих слов пополняются ряды борцов и замышляются жестокие акции, в ходе которых насилие над невинными людьми само по себе наполняет преступников ощущением триумфа. Победу определяет не столько результат, сколько само совершенное действие.

В отличие от слабых, сильные не могут позволить себе роскошь упрощения. Упрощая причину своих страхов, они обрекают себя на бессилие.

Поскольку у тех, кто силен, широкие интересы, поскольку различные аспекты их положения взаимозависимы, а их представление о благополучной жизни носит и субъективно, и объективно многогранный характер, им нельзя демонизировать брошенный слабым противником вызов или сводить его к одноплановому явлению. Поступая так, сильная сторона рискует сосредоточиться лишь на поверхностных аспектах вызова, упуская из виду его более сложные и имеющие исторические корни составляющие.

Все это имеет практическое отношение к сплетенным в единый клубок дилеммам глобального беспорядка, с которыми сегодня имеет дело Америка. Одной только власти и мощи мало, чтобы сохранить гегемонию Америки, поскольку ее враги исполнены фанатизма, меньше дорожат своими жизнями и готовы, не мучаясь угрызениями совести, воспользоваться американскими демократическими принципами в собственных целях. Принуждение плодит новых недругов, но едва ли способно помешать им проникнуть на американскую территорию через оставляемые демократией лазейки и нанести удар изнутри. Если Соединенные Штаты желают сохранить у себя дома уклад жизни и свободу, которыми они так дорожат, им надо обеспечить легитимность своего господства за пределами Америки. Это означает не что иное, как подлинное сотрудничество с союзниками, а не только помощь просителям, и самое главное – настойчивые совместные усилия в постижении сложной природы сегодняшнего глобального беспорядка.

Слабые могут сражаться с «большим сатаной», потому что упрощенность такого подхода помогает им компенсировать свою слабость. Сильным же непозволительно просто демонизировать врага, им следует противостоять противнику, поняв его во всей его сложности.

Безотлагательная проблема, встающая в связи с этим перед Америкой, – неустойчивость состояния ее отношений с миром ислама. Эти отношения отягощены сильными эмоциями и немалой долей взаимного предубеждения. Террористические эксцессы, а еще ранее революция в Иране с ее явной антиамериканской направленностью привели к тому, что образ ислама в восприятии многих американцев – почти зеркальное отражение исламско-фундаменталистского представления об Америке как о «большом сатане».

Этот призрачный образ даже получил свое персональное воплощение. На телевизионных экранах в домах американцев в качестве олицетворения зла часто возникает Усама бен Ладен, в чьей внешности и одежде угадывается символическое указание на то, что ислам, арабы и терроризм органически неотделимы друг от друга[16]. Индустрия развлечений предлагает обществу, как правило, стереотипные версии исламского, и прежде всего арабского, «следа» в делах, связанных с террором. Еще в 1995 году, когда произошел террористический взрыв в Оклахома-Сити, главными подозреваемыми в глазах многих стали американцы арабского происхождения. Прозрачные намеки в средствах массовой информации на причастность мусульман стали причиной примерно 200 безобразных инцидентов, прежде чем был установлен настоящий преступник.

Тенденция рассматривать последствия волнений в исламском мире для безопасности Америки в алармистском ключе и смешивать разнородные политические проблемы под маской упрощенных формулировок стала почти неизбежной. Поэтому Соединенным Штатам все труднее проводить последовательную долгосрочную политику, опирающуюся на вдумчивую и беспристрастную оценку современного состояния доктринальных и культурных амбиций исламского мира, а также действительной угрозы, которую они представляют для глобальной безопасности. Однако, не проведя такого дифференцированного анализа, Америка не сможет регулировать поведение сложносоставных и разнородных сил, действующих в исламских регионах, а также эффективно противодействовать намеренному разжиганию религиозной неприязни к Соединенным Штатам среди внушительной и политически все более активной части населения земного шара.

Дар аль-Ислам – «Обитель ислама» – это весьма сложное явление. Его непременные атрибуты – разнообразие условий бытия, политическая хрупкость и взрывоопасность. Географически исламский мир можно примерно обозначить линией, проходящей вдоль побережья Индийского океана от Индонезии к Персидскому заливу, затем поворачивающей вниз к Танзании, следующей через Африку по центральной части Судана до Нигерии и вдоль Атлантического побережья к берегам Средиземного моря, затем пересекающей это море до пролива Босфор и продолжающейся до северной границы Казахстана, пройдя по которой она поворачивает в южном направлении, чтобы охватить Западный Китай и выступающую часть Индии, прежде чем возвращается к исходной точке, обогнув Борнео. В пределах очерченного этой линией полумесяца проживают большинство мусульман мира – около 1,2 миллиарда человек, приблизительно столько же, сколько насчитывает все население Китая. Из этого количества примерно 820 миллионов человек находятся в Азии и 315 миллионов – в Африке, около 300 миллионов сосредоточены в геополитически неустойчивой зоне Леванта, Персидского залива и Центральной Азии. По контрасту с тиражируемым американскими средствами массовой информации пародийным образом мусульман, отождествляемых с арабами-семитами, наибольшая их часть на самом деле проживают в Южной и Юго-Восточной Азии: в Индонезии, Малайзии, Бангладеш, Пакистане и преимущественно индуистской Индии. Также весьма многочисленное мусульманское население с четко выраженной этнической принадлежностью включает иранских персов, турок (этнические турки проживают также в Азербайджане и нескольких центральноазиатских странах), а еще египтян и нигерийцев.

По последним данным, в 32 государствах – членах ООН мусульмане составляют более 86 % населения, еще в 9 – от 66 до 85 %, что в сумме дает 41 страну, где доминируют мусульмане. Ни одна из них не числится в ежегодном издании организации «Фридом хаус» «Свобода в мире» среди «подлинно свободных» стран, то есть тех, где уважают и политические права, и гражданские свободы. Восемь стран квалифицированы как «отчасти свободные», все остальные считаются «несвободными»; из числа последних 7 относятся к 11 самым «репрессивным» государствам. Кроме того, в 19 государствах мусульмане либо составляют немногим более половины населения, либо образуют крупные меньшинства (не менее 16 % жителей), как в Индии, где, по приблизительным оценкам, проживают 120–140 миллионов мусульман. До 35 миллионов мусульман проживают в Китае, где-то около 20 миллионов – в России, примерно 11 миллионов – в Западной и Юго-Восточной Европе, от 5 до 8 миллионов – в Северной Америке и около 2 миллионов – в Латинской Америке.

Благодаря высокой рождаемости и обращению в мусульманство представителей иных конфессий исламский мир в настоящее время – самое быстрорастущее религиозное сообщество мира. В последние годы Ближний Восток обогнал все прочие регионы по темпам роста населения, составляющим здесь в среднем 2,7 % в год по сравнению с 1,6 % в остальной части Азии и 1,7 % в Латинской Америке. Сходное положение наблюдается в мусульманских государствах, образующих пояс вдоль южных рубежей России; их население, насчитывающее сейчас около 295 миллионов человек, к 2025 году, вероятно, достигнет как минимум 450 миллионов. Существенную часть жителей мусульманских государств уже составляет молодежь, и ее доля возрастет. От того, насколько успешно эти молодые люди смогут интегрироваться в экономическую систему и какими путями произойдет их социализация, в значительной степени будут зависеть их политическая ориентация и поведение.

Почти каждое государство с преимущественно мусульманским населением, вне зависимости от того, декларирует ли оно себя исламским или нет, сталкивается с какими-либо формами религиозного вызова, которые зачастую сопровождаются требованием ввести шариат (строгий исламский кодекс поведения). Даже такие официально светские государства, как Египет, Алжир и Индонезия, не избежали волнений на почве религиозно окрашенного брожения в обществе. Чтобы подавить движение «Братьев-мусульман» в Египте, потребовались годы борьбы, в ходе которой казни главарей организации чередовались с драматическими убийствами первых лиц государства, таких как президент Анвар ас-Садат. В Алжире исламские активисты, надежды которых на создание исламской республики путем победы на выборах оказались сорваны правительственным указом, развязали кровопролитную партизанскую войну против светского военного режима. В Индонезии две крупные конкурирующие религиозные партии располагают, по оценкам, поддержкой 70 миллионов верных сторонников, многие из которых получили образование в школах с религиозным уклоном (что обычно подразумевает обучение на арабском языке), созданных этими партиями по всей стране.

Ввиду хрупкости светских политических институтов, слабости гражданского общества и удушения творческой мысли значительная часть исламского мира находится в социальном застое[17]. Отчасти такое положение – наследие недавней деколонизации, вследствие которой не осталось жизнеспособных конституционных структур; отчасти результат постоянных трудностей, вызываемых необходимостью соотносить политику с религией в условиях, когда политическое сознание масс находится под сильным религиозным влиянием. Отчасти это также продукт возрастающих, но не находящих удовлетворения социально-экономических запросов и в какой-то мере конечное последствие определенных региональных или даже глобальных политических конфликтов. Однако степень тяжести этой проблемы во всех странах разная, и потому любые поспешные суждения обобщающего или детерминистского характера о политическом будущем всего исламского мира не имеют оснований.

Кроме того, хотя главным катализатором политического брожения служит, по всей видимости, религия, такие нерелигиозные факторы, как коррупция и неравенство в распределении материальных благ, тоже вносят немалую лепту в сохранение политической нестабильности. Несколько мусульманских стран страдают от крайней нищеты. В Афганистане ВНП не достигает и 200 долларов на душу населения, в Пакистане колеблется около 500 долларов, тогда как в близлежащем Кувейте этот показатель превышает 20 тыс. долларов. Разрыв в уровне жизни еще более разителен внутри обществ, а в некоторых странах правящая элита без зазрения совести предается пороку обогащения (и часто, не скрывая это, купается в роскоши), несмотря на социальную незащищенность подавляющего большинства населения.

Кроме того, бросающаяся в глаза практика сколачивания личных состояний правителями ряда мусульманских государств – самые вопиющие примеры: Саудовская Аравия, Пакистан и Индонезия – привела к тому, что функции политической власти стали полностью отождествляться с доступом к богатству, что вовсе не соответствует строгим исламским канонам. Подобные впечатляющие случаи ненасытного стяжательства в сочетании с крайней слабостью гражданского общества и раздутым неэффективным бюрократическим аппаратом, напоминающим социального паразита, препятствующим динамичному развитию экономики и углубляющим массовую нищету, неизбежно вызывают широкое возмущение и усиливают притягательность исламистского популизма. Строгое соблюдение законов шариата, внушают проповедники народу, навсегда покончит с лицемерием элиты.

Нельзя не признать, что коррупция – характерная черта большинства развивающихся стран, и особенно государств с так называемой «нефтяной экономикой». В этом отношении Нигерия (которая в составляемом «Трансперенси интернэшнл» Индексе восприятия коррупции за 2001 год заняла по честности чиновничества 90-ю позицию среди 91 страны), Индонезия (88-е место) и Пакистан (79-е место) попадают в одну категорию с такими немусульманскими странами, как Россия (делит с Пакистаном 79-е место), Индия (71-е место) и некоторые наркогосударства Латинской Америки.

В любом случае нет сомнений, что большинству мусульманских государств предстоит и в дальнейшем оставаться слабыми и неэффективными, испытывать частые политические потрясения и с обидой смотреть на Запад, но основное внимание обращая на внутренние разборки или распри с соседями. Положение дел в мусульманском мире будет служить источником угроз международной безопасности, время от времени приводить к вспышкам терроризма и создавать атмосферу повсеместной напряженности. И поскольку слабости сопутствуют социальные бедствия, яростный антиамериканизм будет здесь, вероятно, не только следствием враждебности на общей религиозной почве, но и в не меньшей мере побочным продуктом либо недовольства в определенных странах, либо региональных конфликтов.

Самый очевидный пример такого политического недовольства – возмущение арабов поддержкой Израиля Соединенными Штатами[18]. Негодование по этому поводу постепенно охватило и мусульман неарабского происхождения в Иране и Пакистане. А в последнее время у афганцев и мусульманских народов Центральной Азии появились подозрения, что Америка поощряет попытки России ограничить распространение ислама среди своих новых южных соседей. Все это способствует формированию у мусульман транснационального политического самосознания, для которого характерен как откровенный, так и подсознательный антиамериканизм.

С точки зрения международной безопасности главный вопрос, от которого зависит будущее, таков: какое политическое направление примет охватившее «Обитель ислама» брожение? Нынешняя волна религиозного фундаментализма не предвестница ли будущего господства этой философии? Или верх одержит радикализм под маской ислама? Действительно ли мусульманские общества не способны трансформироваться в демократические политические системы ввиду своих религиозных традиций и учений? Существует ли принципиальная несовместимость между исламом и современностью, хотя смысл этого понятия определяется в основном современным (оказавшимся привлекательным для всего мира) опытом Америки, Европы и Дальнего Востока, в развитии которых религиозные начала играют все меньшую роль? По мере рассмотрения этих вопросов сложность проблемы становится все понятнее.

В последние два десятилетия – с момента захвата теократией власти в Иране – исламский фундаментализм привлекает заметное внимание Запада. В условиях, когда в террористической деятельности светской Организации освобождения Палестины наметился спад, а к терроризму начали все чаще обращаться либо поддерживаемые Ираном шиитские организации, либо их суннитские двойники, получающие помощь от ваххабитов (символом которых стала знаменитая фигура Усамы бен Ладена), в западных средствах массовой информации сложилась традиция выделять именно фундаментализм как силу, получающую в исламском мире все более широкое распространение и авторитет. Подспудное брожение даже в самых стабильных мусульманских странах часто представлялось как предзнаменование перехода власти в руки фундаменталистов.

Но на самом деле до оккупации Соединенными Штатами Ирака в 2003 году, в результате которой шиитские теократические устремления получили мощный импульс, феномен фундаментализма находился скорее в стадии заката. Даже в Иране стал громче звучать голос умеренных представителей теократического режима, критикующих жесткий догматизм и «социальную цензуру» имамов. Через 20 лет после фундаменталистской революции доминирующие позиции в общественных обсуждениях в этой стране все в большей степени захватывают политические и теологические реформаторы. Хотя общий контекст, в котором разворачиваются дебаты о будущем Ирана, все еще определяется свойственным теократии слиянием политики и теологии, идейное состязание постепенно смещается в сторону сужения сферы религии и расширения рамок свободного выбора. В течение 1999 и 2000 годов общественная жизнь Ирана протекала под знаком громких публичных судебных процессов над несколькими видными духовными лицами, которые, принимая деятельное участие в политических обсуждениях, открыто выступали за уменьшение религиозного контроля над политической жизнью, призывая, в частности, признать гражданское право на критику теократии. Их взгляды вызывали широкое сочувствие в кругах иранской интеллигенции.

Пока не ясно, какова будет дальнейшая эволюция Ирана, но дни фундаменталистской теократии в этой стране сочтены. Она уже вступила в «фазу термидора». А без Ирана фундаментализм в других обществах лишится оплота, который имеет в лице этого государственного режима. Фундаменталистские движения способны создавать серьезные осложнения (как в Пакистане) и вносить вклад в обострение внутренних конфликтов (как в Судане), они могут быть причастными к отдельным террористическим акциям за рубежом (как в Индонезии) или становиться очагами сопротивления иностранной оккупации (как в Ливане и затем в Ираке). Однако им недостает внутреннего потенциала и исторической значимости, без которых этим движениям не удастся надолго сохранить политическую привлекательность в глазах сотен миллионов молодых мусульман, начинающих проявлять интерес к политике.

Исламский фундаментализм по своей сути реакционен – и в этом источник как его кратковременной популярности, так и его долговременной слабости. Его позиции наиболее сильны в самых изолированных и отсталых уголках мусульманского мира, будь то районы разрушенного советскими войсками Афганистана или цитадели ваххабизма в Саудовской Аравии. Однако молодое поколение мусульман, как бы ни воодушевляли его горькие обиды на внешних врагов или гнев против лицемерия собственных правителей, вовсе не безразлично к соблазнам телевидения и кино. Идея разрыва с современным миром способна привлечь лишь фанатичное меньшинство. Подобный долгосрочный выбор не пригоден для всех тех, кто вовсе не склонен отказываться от преимуществ современной жизни. Большинство людей хотят перемен, но лишь таких, которые отвечают их собственным чаяниям.

Но зато исламскому фундаментализму удается разжигать антизападную ксенофобию, которая и есть основной источник его политической жизнеспособности. Однако стоит отметить, что за пределами шиитского Ирана и оккупированного Израилем Южного Ливана с их весьма специфическими условиями только опустошенный советской интервенцией Афганистан и часть Судана оказались в руках крайне реакционных и радикально антизападных фундаменталистов. Если Соединенные Штаты не проявят осторожность, то же может случиться и в некоторых районах Ирака. Попытки же фундаменталистов взять власть в таких светских мусульманских государствах, как Египет, Алжир и Индонезия, были в целом пресечены; да и более консервативные режимы, формально избравшие религиозно-исламский путь самоопределения, например правительство Марокко или придерживающиеся более догматичной традиционной ориентации власти Саудовской Аравии, оказались способны противодействовать росту политического влияния религиозного фундаментализма.

Более долгосрочный политический вызов, прежде всего в мусульманских странах с преобладанием суннитского населения, может исходить от популистских движений, исповедующих «исламизм»[19] в качестве всеобъемлющей политической идеологии, не ставящей целью учреждение теократии как таковой. Возглавляемые обычно представителями светской интеллигенции, эти движения отличаются наступательным популизмом с религиозным оттенком. Исламисты регулярно открыто критикуют религиозный фундаментализм, считая его реакционным и в конечном итоге обреченным на поражение, они стремятся предложить свой, основанный на мусульманских ценностях путь решения современных социальных и политических дилемм, которые, по их мнению, почти полностью игнорируются фундаменталистами-теократами. Неудивительно, что дело популистов, у которых интенсивность религиозных чувств дополняется социально-политической доктриной, находит заметный отклик в беспокойных душах молодого поколения.

Почти в каждой мусульманской стране есть современная, зачастую получившая западное образование интеллигенция, в среде которой неустанно обсуждается проблема соотношения между исламом, демократией и современностью. Во многих случаях эти споры, с массой отсылок к исламскому учению, носят неразвитый и политически противоречивый характер. Политическая риторика исламистов зачастую имеет привкус давно вынашиваемой обиды на Запад, господство которого ставится ему в вину. Более ориентированные на Запад круги мусульманской интеллигенции в большинстве своем с особой подозрительностью относятся к таким понятиям, как «столкновение цивилизаций». В их представлении подобные категории выдают характерное для Европы, Америки и Израиля ощущение собственного превосходства. Не стоит забывать, что за время, прошедшее с тех пор, как бо́льшая часть исламского мира освободилась от колониального гнета, успели вырасти лишь два поколения. Память о колониальном прошлом неизбежно накладывает отпечаток на современные дискуссии, придавая им эмоциональный оттенок.

Следуя современным тенденциям, исламистские идеологи часто упоминают о «демократии», впрочем, ровно настолько часто, насколько это подобает плебисцитарному по своей сути популизму, руководствующемуся религиозными принципами. Стоящие перед мусульманскими странами экономические проблемы, острота которых усугубляется быстрым ростом населения, тоже не находят достойного места в их политических рассуждениях. Правда, в последнее время после очевидного провала этатистской экономической системы некоторые теоретики исламизма, прежде по религиозным соображениям отдававшие предпочтение национализации экономики, были вынуждены признать, что некоторая степень экономической свободы, опирающейся на частную собственность и рыночные механизмы, – это необходимое условие экономического роста.

Еще сложнее дело с соотношением между политической свободой и религией. Концепция западной светской демократии вызывает особое беспокойство исламистов, поскольку для многих из них она подразумевает, по сути, атеистическое общество. Процессы секуляризации Запада означают в их представлении отказ от признания высшего авторитета религии. Превалирующая в западных странах тенденция считать неэтичным и аморальным лишь то, что признано незаконным, полагают исламисты, лишает Запад способности выносить моральные суждения. Благодаря этому их приверженность шариату усиливает убежденность, что отделение церкви от государства равнозначно уничтожению религиозной сферы светскими началами. Вследствие этого исламистам чрезвычайно трудно определить, где следует провести черту между гражданской свободой и религиозным содержанием в исламском государстве. На эту тему исламисты ведут напряженный диалог, который, впрочем, еще не привел ни к каким выводам[20].

Религиозно мотивированный социальный радикализм исламистских политических движений в чем-то напоминает ранние этапы деятельности массовых популистских партий левого и правого толка, в изобилии возникших полтора века назад по всей Европе как реакция на начавшуюся промышленную революцию и сопутствовавшую ей социальную несправедливость. В частности, под влиянием негативных социальных тенденций зародилась идея отвести центральную роль в экономической жизни общества государству, чтобы оно гарантировало более справедливое социальное устройство. Звучало и другое, сходное утверждение: даже современному обществу требуется система религиозных ценностей, внедрять которую следует государству. Но в Европе болезненные зачастую дилеммы отношений между церковью и государством, стоявшие перед христианско-демократическими партиями, решались легче, потому что и общество, и государство постепенно подчинялись здесь верховенству религиозно нейтрального закона. Во взглядах же исламистов, полагающих, что построенное на исламских ценностях государство по своей природе будет более справедливым, а основанное на законах шариата общество – морально более чистым, политический посыл подкрепляется значительно более сильным религиозным пылом.

Ввиду потенциальной привлекательности таких идей для широких масс радикальный исламистский популизм создает нешуточную проблему и для консервативных формально религиозных режимов типа правительства Саудовской Аравии, и для более светских (как правило, опирающихся на армию) режимов таких государств, как Алжир, Египет и Индонезия. В немного меньшей степени и не настолько непосредственно это касается Турции. Но возможно, исламизм – нечто большее, чем просто удачливый соперник исламского фундаментализма. Это движение может оказаться симптомом того, что некогда полная жизни, но дремлющая в последние столетия цивилизация начинает обретать новое дыхание.

Склонность Запада, и прежде всего Америки, концентрировать внимание на крайностях и реакционных проявлениях исламского фундаментализма, прежде всего в Иране и Афганистане при талибах, отражает широко распространенное незнание тех интенсивных и впечатляющих интеллектуальным размахом дебатов, которые ведет неравнодушная к политике мусульманская интеллигенция. Эти споры вовсе не укладываются в стереотипное представление об исламе как о застывшем средневековом учении, имманентно враждебном современности и не способном к восприятию демократии.

Однако дебаты в исламском мире не всегда протекают в форме мирного диалога. Не только исламскому фундаментализму, но и исламистскому популизму свойственны экстремистские проявления – от традиционного насилия с целью захвата власти до терроризма. В значительной мере этот экстремизм имеет внутреннюю направленность, сказываясь в периодических кровопролитиях в отдельных мусульманских государствах. Отсутствие демократических традиций в большинстве исламских стран благоприятствует процветанию там всевозможных тайных обществ и движений, склонных к организации убийств своих соперников. В последние десятилетия расширение мусульманского присутствия в Западной Европе сопровождалось «экспортом» терроризма, в частности во Францию, Соединенное Королевство, Германию и Испанию.

Но все же в некоторых мусульманских странах, к числу которых относятся Индонезия, Бахрейн, Тунис, Марокко и даже фундаменталистский Иран, не говоря уже о Турции, произошли мирные политические перемены, а это свидетельствует, что даже беспокойные мусульманские массы могут мало-помалу проникаться более умеренной политической культурой. В этом неустойчивом контексте исламистский популизм и исламский фундаментализм следует рассматривать как диалектически взаимосвязанные явления, отражающие брожение умов внутри мусульманского мира. Исламский фундаментализм («теза») – это несовременная по сути, но все же постколониальная форма ислама, возникшая как реакция протеста против господства светского Запада; исламистский популизм («антитеза») – попытка преодолеть наследие западного господства путем адаптации некоторых привнесенных им современных элементов, получающих при этом догматическую исламскую интерпретацию и зачастую демагогически использующихся как символы противопоставления Западу.

«Синтез» еще предстоит. Вероятнее всего, он осуществится во множестве форм, и первоначально лишь у малой их доли, если таковые вообще найдутся, есть шанс оказаться подлинно демократическими. Однако многообразный мир ислама вовсе не защищен от влияния глобальных коммуникаций и последствий массового образования. Пусть постепенно и порой совсем не безболезненно, но мусульманские страны одна за другой, по-видимому, все же пройдут свой собственный путь адаптации исламских заповедей к политике более современного типа, предполагающей участие в политическом процессе широкой общественности.

Адаптация будет происходить различными способами, потому что, в отличие от марксизма, исламизм – не всесторонняя идеология с указаниями и руководством к действию во всех сферах общественного бытия. О пробелах исламистов в экономике уже говорилось. Их желание воспользоваться современными технологическими достижениями в интересах наращивания государственной мощи неизбежно вызовет незапланированные результаты. Даже фальшивая риторика в духе демократии поспособствует легитимации со временем гражданских прав и их отделению от религиозной сферы. Поэтому будут постепенно раздвигаться рамки светского измерения жизни, а исламистский популизм окажется движущей силой общественно-политических перемен, даже если суть этих изменений определят в итоге иные факторы.

Процесс, безусловно, не будет равномерным. Исламистскому популизму не избежать проявлений время от времени фанатичного экстремизма, особенно если масла в огонь подольют вполне конкретные обиды и претензии на этнической либо национальной почве. Однако с теологической точки зрения нет оснований считать ислам более враждебным демократии, чем христианство, иудаизм или буддизм. Исповедующим эти религии обществам доводилось сталкиваться с собственными версиями фундаменталистского сектантства, но во всех случаях возобладала тенденция к становлению политического плюрализма посредством постепенного согласования между светским и религиозным началами.

Так что Соединенным Штатам следует поостеречься создавать впечатление, что они считают ислам, ввиду его якобы принципиально иной культурной природы, неспособным пройти те же этапы политического развития, что и христианский и буддистский миры. Шестьдесят лет назад было вовсе не очевидно, что Германия и Япония станут оплотами демократии. В том, что демократия утвердится в Южной Корее и на Тайване, уверенности не было еще в начале 1980-х годов. Всего пять лет назад казалось маловероятным, что индонезийцы сумеют мирным путем сместить двух своих президентов, погрязших в должностных преступлениях. И совсем недавно было абсолютно невозможно представить, что в Иране могут проходить относительно свободные выборы. Америке сейчас требуется политически тонкий экуменизм, который позволит не только преодолеть антизападные настроения во многих мусульманских странах, но и избавиться от свойственных американскому общественному мнению стереотипов, мешающих США проводить гибкую политику обеспечения национальной безопасности.

Интересы национальной безопасности Америки требуют, чтобы в конечном счете последователи мусульманства начали рассматривать себя такой же частью формирующейся всемирной общности, что и ныне процветающие демократические страны планеты с другими религиозными традициями. Не менее важно, чтобы в глазах политически активных элементов исламского мира Соединенные Штаты не выглядели принципиальным препятствием на пути к возрождению исламской цивилизации, главным покровителем социально отсталых и поглощенных собственными экономическими интересами элит или пособником других держав, пытающихся увековечить либо восстановить полуколониальный статус каких-либо мусульманских народов. Но еще важнее добиться того, чтобы усилиями умеренных мусульманских течений исламские экстремисты оказались в изоляции. Построение более безопасного мира просто не достижимо без конструктивного участия 1 миллиарда 200 миллионов проживающих на планете мусульман. Лишь проводя тщательно дифференцированную политику, учитывающую многообразие реалий в мусульманских обществах, Соединенные Штаты могут приблизиться к осуществлению этой пусть пока что далекой, но желанной цели.

В ближайшие несколько десятилетий самым нестабильным и опасным регионом мира, взрывного потенциала которого достаточно, чтобы ввергнуть планету в состояние хаоса, будут новые Общемировые Балканы. Именно здесь Америка может незаметно оказаться втянутой в столкновение с исламским миром, именно здесь несовпадение ее курса с политикой Европы рискует расколоть даже Атлантический союз. При совпадении же двух этих перспектив под вопросом может оказаться сама мировая гегемония Америки.

Вот почему принципиально важно признать: процессы брожения в мусульманском мире надо рассматривать прежде всего в региональном, а не глобальном контексте, и скорее через геополитическую, чем теологическую, призму. Мир ислама разобщен как политически, так и религиозно. Он лишен политической стабильности и слаб в военном отношении и, по-видимому, останется таковым в течение еще некоторого времени. Неприязнь к Соединенным Штатам, поголовно охватившая население ряда мусульманских стран, вызвана не столько общей религиозной предвзятостью, сколько конкретными политическими претензиями: иранские националисты, например, возмущены покровительством, которое США оказывали шаху, предубеждения арабов объясняются американской поддержкой Израиля, а пакистанцам кажется, что Соединенные Штаты отдают предпочтение Индии.

Сложность проблем, с которыми сегодня сталкивается Америка, намного превышает те, что встали перед ней полвека назад в Западной Европе. В то время стратегически решающая фронтовая линия, разделившая Европу по Эльбе, представляла собой источник максимальной опасности, поскольку в любой день вероятная стычка в Берлине могла спровоцировать ядерную войну с Советским Союзом. Однако Соединенные Штаты признали размеры поставленных на карту интересов и взяли на себя обязательства по обороне, умиротворению, реконструкции и возрождению жизнеспособного европейского сообщества. Поступив так, Америка обрела естественных союзников, разделяющих ее собственные ценности. По окончании «холодной войны» Соединенные Штаты возглавили процесс преобразования НАТО из оборонительного альянса во все более широкий союз по обеспечению безопасности, заполучив при этом нового горячего сторонника в лице Польши, а также поддержали включение новых членов в состав Европейского союза (ЕС).

В течение срока жизни по меньшей мере одного поколения важнейшей задачей Соединенных Штатов в деле укрепления глобальной безопасности будет умиротворение, а затем реорганизация на началах сотрудничества региона, представляющего собой главную в мире зону политической несправедливости, социальных лишений, высокой плотности населения и к тому же обладающего громадным потенциалом насилия. Здесь же сосредоточена бо́льшая часть мировых залежей нефти и природного газа. В 2002 году на обозначаемый понятием «Общемировые Балканы» регион приходилось 68 % разведанных мировых запасов нефти и 41 % – природного газа; его доля в мировой добыче нефти составляла 32 %, газа – 15 %. Ожидается, что в 2020 году на этой территории (вместе с Россией) будет добываться примерно 49 млн баррелей нефти ежедневно, то есть 45 % от общего объема мирового производства (107,8 миллиона баррелей в день). Потребителями же 60 % добываемой в мире нефти, по прогнозам, будут три ключевых региона – Европа, Соединенные Штаты и Дальний Восток (16, 25 и 19 % соответственно).

Сочетание нефтяного фактора и неустойчивости не оставляет Соединенным Штатам выбора. Америке брошен вызов, требующий выдержки и бесстрашия: она должна помочь сохранить некий уровень стабильности в далеких от устойчивости государствах, чьи народы все сильнее подвержены политическим волнениям, все менее склонны к социальной пассивности и исполнены религиозным пылом. Ей предстоит осуществить еще более титаническое начинание, чем предпринятое ею свыше полувека назад в Европе, поскольку на сей раз американцам необходимо будет действовать на территории культурно чуждого, политически неспокойного и этнически весьма пестрого мира.

Прежде этот отдаленный регион был предоставлен собственной судьбе. До середины прошлого столетия основная часть его территории находилась под властью имперских и колониальных держав. Сегодня же игнорировать проблемы этих земель и недооценивать их потенциальную способность вызвать мировой разлом будет равнозначно объявлению об открытии там «сезона возрастающего насилия», распространения по всему региону террористической заразы и состязания в приобретении оружия массового поражения.

Итак, перед Соединенными Штатами стоит монументальная по масштабам и сложности задача. С кем и каким образом надо взаимодействовать Америке, чтобы помочь стабилизировать эту зону, утвердить там мир и в итоге переустроить ее на принципах сотрудничества – ответы на подобные основополагающие вопросы далеко не самоочевидны. Опробованные в Европе рецепты, наподобие «плана Маршалла» или НАТО, успеху которых немало способствовали глубокие культурно-политические связи трансатлантической солидарности, не вполне пригодны для разнородного в культурном отношении региона, все еще раздираемого давними распрями. Национализм здесь находится пока на более ранней и эмоциональной стадии развития, чем это было в уставшей от ратных дел Европе (истощенной двумя грандиозными междоусобными войнами, случившимися в течение всего лишь трех десятилетий). Особый накал националистическим чувствам придают и религиозные страсти, примерно как в 40-летней войне между европейскими католиками и протестантами почти 400-летней давности.

Кроме того, у Америки нет естественных, связанных с ней исторически и культурно союзников в этой части мира, в отличие от Европы, где таковые имеются в лице Великобритании, Франции, Германии и даже, с недавних пор, Польши. По сути, Америку ожидает плавание в незнакомых водах без надежных навигационных карт, в котором ей придется самой прокладывать курс, внося разнообразные поправки, но не позволяя ни одной региональной державе диктовать себе направление развития и выбор приоритетов. Конечно же, в регионе есть несколько государств, именуемых зачастую потенциальными ключевыми партнерами Америки в переустройстве Общемировых Балкан: Турция, Израиль, Индия и примыкающая к данной зоне Россия. Но, к сожалению, у всех этих стран есть либо серьезные изъяны, подрывающие их способность содействовать региональной стабильности, либо собственные цели, вступающие в противоречие с более широкими американскими интересами.

Турция вот уже полвека остается преданным союзником Америки. Доверие и признательность Соединенных Штатов она заслужила еще своим непосредственным участием в корейской войне. Эта страна показала себя прочным и надежным южным форпостом НАТО. После крушения Советского Союза Турция стала активно поддерживать Грузию и Азербайджан в их стремлении упрочить новообретенную независимость. Кроме того, она стала настойчиво рекламировать собственную модель политического развития и социальной модернизации в качестве подходящего образца для центральноазиатских государств, чье население в большинстве своем придерживается тюркских культурно-лингвистических традиций. В этом смысле заметная стратегическая роль Турции удачно дополняет политику Америки, направленную на укрепление недавно полученной независимости постсоветских государств региона.

Однако ее роль в регионе ограничивают два немаловажных негативных обстоятельства, имеющих отношение к внутренним проблемам Турции. Первое касается по-прежнему неопределенных перспектив наследия Ататюрка: удастся ли Турции трансформироваться в светское европейское государство вопреки тому, что подавляющее большинство ее населения исповедует мусульманство? Именно это стало ее целью с того самого момента, как в начале 1920-х годов Ататюрк начал осуществлять свои реформы. С тех пор Турция добилась выдающихся успехов, но и по сей день ее грядущее вступление в Европейский союз (чего она упорно добивается) остается под вопросом. Если двери ЕС перед Турцией окончательно захлопнутся, не исключено, что в этой стране возродятся исламские религиозно-политические традиции и, как следствие, произойдет радикальная (и, вероятно, сопряженная с внутренними потрясениями) смена ее международного курса. Недооценивать такой шанс не стоит.

Европейцы нехотя согласились с идеей присоединения Турции к Европейскому союзу, по большей части ради того, чтобы не допустить серьезного регресса в политическом развитии этой страны. Европейские лидеры признают, что преобразование Турции из государства, стремящегося реализовать мечту Ататюрка об обществе европейского типа, в исламскую теократию неблагоприятно повлияет на безопасность Европы. В противовес данному соображению многие европейцы убеждены, что строительство Европы должно основываться на ее общем христианском наследии. Поэтому Европейский союз, скорее всего, постарается как можно дольше оттягивать момент четкого обязательства открыть двери для Турции. Но долгое ожидание, в свою очередь, вызовет недовольство Турции, увеличив риск ее превращения в недружественное исламское государство со всеми вытекающими отсюда последствиями, потенциально губительными для Юго-Восточной Европы[21].

Второе обстоятельство, связывающее Турции руки и ограничивающее ее роль, – это проблема Курдистана. Значительная доля более чем 70-миллионного населения Турции – курды. Их фактическая численность, как и сама государственная принадлежность турецких курдов, служит предметом споров. По официальной статистике турецких властей, в Турции проживают не более 10 миллионов курдов, и все они, по сути, турки. По словам же курдских националистов, курдское население Турции достигает 20 миллионов человек и мечтает жить в независимом Курдистане, который объединит всех курдов (насчитывающих, как утверждается, от 25 до 35 миллионов человек), пребывающих в настоящее время под турецким, сирийским, иракским и иранским господством. Каково бы ни было реальное положение вещей, курдская этническая проблема и потенциальная возможность возвращения на религиозно-исламскую стезю по большей части делают Турцию, независимо от ее нынешней конструктивной роли как модели регионального масштаба, одним из источников важнейших дилемм региона.

Другой, казалось бы, очевидный кандидат на роль привилегированного союзника США в регионе – Израиль. Будучи демократической и культурно родственной Америке страной, Израиль автоматически пользуется ее благосклонностью, не говоря уже о внушительной политической и финансовой поддержке со стороны американской еврейской общины. Став в момент своего создания убежищем для жертв холокоста, Израильское государство с тех пор вызывает сочувствие у американцев. Когда Израиль стал объектом враждебности арабов, Америка тут же отдала предпочтение жертве несправедливости. Начиная приблизительно с середины 1960-х годов Израиль находится под особым покровительством Америки, получая от нее беспрецедентную финансовую помощь (80 млрд долларов за период после 1974 г.). США предоставляют ему защиту, действуя практически в одиночку, вопреки неодобрению и санкциям ООН. При возникновении серьезного регионального кризиса Израиль, как ведущая военная держава Ближнего Востока, способен не только быть американской военной базой, но и вносить весомый вклад в любые военные действия, которые могут потребоваться от Соединенных Штатов.

При этом американские и израильские интересы в регионе совпадают не полностью. УАмерики есть серьезные стратегические и экономические интересы на Ближнем Востоке, продиктованные наличием здесь колоссальных запасов энергетических ресурсов. Америка не только извлекает экономические выгоды из относительно низких цен на ближневосточную нефть; ее роль в обеспечении региональной безопасности дает ей косвенные, но в политическом смысле решающие рычаги влияния на экономику европейских и азиатских стран, которая тоже зависит от экспорта энергоносителей из этого региона. Ввиду этого государственным интересам США отвечают хорошие отношения с Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами, подразумевающие, что эти государства и в дальнейшем будут полагаться на Америку в вопросах безопасности. С позиций Израиля, однако, порожденные данными соображениями американо-арабские связи – это неблагоприятное обстоятельство: они не только создают ограничения в поддержке, которую Соединенные Штаты готовы оказывать Израилю в территориальных вопросах, но и делают Америку более восприимчивой к недовольству арабов израильской политикой.

Среди причин этого недовольства первое место занимает палестинский вопрос. То, что проблема окончательного статуса палестинского народа остается неурегулированной уже более 35 лет, прошедших после оккупации Израилем сектора Газа и Западного берега, вне зависимости от того, кто на самом деле несет за это ответственность, усиливает и оправдывает в глазах арабов неприязненное отношение многих мусульман к Израилю[22]. В сознании арабов нерешенность палестинской проблемы поддерживает представление об Израиле как о навязанном региону чуждом и временном колониальном образовании. И то, что арабы видят в Америке государство, поощряющее репрессии Израиля против палестинцев, снижает ее шансы погасить волну антиамериканских настроений в странах региона. Все это затрудняет совместное выдвижение конструктивных американо-израильских инициатив, способствующих развитию многостороннего регионального сотрудничества в политической и экономической областях, а также не позволяет США возложить на вооруженные силы Израиля выполнение сколько-нибудь серьезных задач в регионе.

После событий 11 сентября на передний план выдвинулась идея стратегического регионального партнерства с Индией. Список ее достоинств выглядит по меньшей мере настолько же внушительно, как и «послужные списки» Турции или Израиля. Благодаря одним только своим размерам и мощи Индия влияет на ситуацию в регионе, а заслуги в области демократии делают ее привлекательным союзником и с идеологической точки зрения. Уже более 50 лет, прошедших с момента обретения независимости, ей удается сохранять демократическое устройство. Она сумела остаться верной демократии, несмотря на массовую нищету и социальное неравенство, при ярко выраженной этнической и религиозной неоднородности населения, большинство которого составляют индуисты (официально индийское государство носит светский характер). Длительная конфронтация Индии с ее исламским соседом Пакистаном, сопровождающаяся кровопролитными столкновениями с партизанскими силами в Кашмире и террористическими актами в этом штате, организуемыми пользующимися благосклонностью Пакистана мусульманскими экстремистами, вынудила Индию после 11 сентября особенно категорично заявить о своей солидарности с Америкой в борьбе против терроризма.

Однако альянс между США и Индией в этом регионе в любом случае вряд ли выйдет за рамки ограниченного соглашения. Две весьма значительные преграды препятствуют более масштабному партнерству. Одна из них вызвана религиозной, этнической и лингвистической мозаичностью индийского общества. Несмотря на все усилия сплотить миллиардное культурно неоднородное население страны в единую нацию, Индия по-прежнему остается индуистским в своей основе государством, отчасти окруженным мусульманскими соседями; притом в пределах ее границ обитает крупное, порядка 120–140 миллионов человек, мусульманское меньшинство, отношения с которым могут стать весьма напряженными. Религия и национализм, распаляя друг друга, способны разжечь здесь нешуточные страсти.

Пока что Индии удавалось исключительно успешно справляться с сохранением структуры единого государства и демократической системы, но немалая часть ее населения оставалась, по сути, политически пассивной и (прежде всего в сельских районах) неграмотной. Есть опасность, что с постепенным ростом политического сознания и общественной активности усилится и интенсивность раздоров на этнической и религиозной почве. Происходящее в последнее время развитие политического сознания как индуистского большинства Индии, так и ее мусульманского меньшинства рискует поставить под угрозу сосуществование различных общин страны. Удержать под контролем внутренние трения и напряженность окажется особенно трудным, если под войной с терроризмом будет подразумеваться прежде всего борьба против ислама, а именно так пытаются ее интерпретировать самые радикальные индуистские политики.

Кроме того, во внешнеполитической сфере внимание Индии приковано к соседям – Пакистану и Китаю. Пакистан воспринимается не только как главный виновник многолетнего конфликта в Кашмире, но и в некоем высшем смысле как государство, истоки национальной идентичности которого коренятся в религиозном самоутверждении в качестве символа отрицания индийского пути самоопределения. Тесные связи между Пакистаном и Китаем обостряют ощущение угрозы, тем более что Индия и Китай – естественные соперники в борьбе за геополитическое доминирование в Азии. Индию все еще терзают мучительные воспоминания о военном поражении, нанесенном ей Китаем в ходе кратковременного, но яростного пограничного столкновения 1962 года, получившим в итоге в свое владение спорную территорию Аксайчин.

Соединенные Штаты не могут поддержать Индию ни против Пакистана, ни против Китая, не заплатив при этом неприемлемо высокую стратегическую цену в другом месте: в Афганистане, если они изберут антипакистанский курс, или на Дальнем Востоке, если речь пойдет об альянсе антикитайского характера. Ввиду всех этих внутренних и внешних факторов Индия лишь в ограниченных рамках способна быть союзником Соединенных Штатов в долгосрочной политике формирования – не говоря уже о силовом водворении – более стабильной системы отношений в пределах Общемировых Балкан.

И наконец, остается вопрос: насколько годится на роль главного стратегического партнера Америки в улаживании региональных евразийских противоречий Россия? Нет сомнений, что она располагает средствами и опытом для оказания помощи в таком деле. Хотя, в отличие от других рассмотренных кандидатов, Россию уже нельзя считать полноценным участником отношений этого региона – времена ее колониального господства в Центральной Азии миновали. Москва, однако, оказывает значительное влияние на все непосредственно примыкающие к южным российским границам страны и имеет тесные связи с Индией и Ираном; ко всему прочему, на российской территории проживают примерно 15–20 миллионов мусульман.

При этом Россия с некоторых пор видит в своих мусульманских соседях потенциально взрывоопасный источник политических и демографических угроз, а российская политическая элита обнаруживает все бо́льшую восприимчивость к антиисламским настроениям религиозного и расистского характера. При таких обстоятельствах Кремль с готовностью воспользовался событиями 11 сентября как шансом вовлечь Америку в противостояние исламу под лозунгом «войны с терроризмом».

И все же Россия как потенциальный партнер США тоже не лишена недостатков, унаследованных от прошлого, причем совсем недавнего. Афганистан был опустошен 10-летней войной, которую вела там российская армия, Чечня находится на грани вымирания в результате политики геноцида, а недавно получившие независимость центральноазиатские государства все более склонны отождествлять смысл современного периода своей истории с борьбой за освобождение от российского колониализма. Поскольку подобные исторические обиды все еще живо ощущаются в регионе, а Россия, судя по множеству признаков, считает в данный момент своим приоритетом консолидацию связей с Западом, она во все большей степени воспринимается региональными государствами как бывшая колониальная европейская держава и все меньше – как родственное евразийское образование. То, что сегодняшней России почти нечего предложить соседям в плане общественной модели для подражания, тоже сужает ее роль в любом международном партнерском объединении под американским руководством, которое может быть сколочено в интересах стабилизации, развития и в последующем – демократизации региона.

Так что Америке остается рассчитывать лишь на одного подлинного партнера в обустройстве Общемировых Балкан – Европу. Хотя ей понадобится помощь ведущих восточноазиатских государств, таких как Япония и Китай (Япония может предоставить некоторую, пусть и не внушительную, материальную поддержку и миротворческий контингент), маловероятно, что кто-то из них примет на данном этапе полноценное участие в этих усилиях. Только Европа, интегрированная в рамках НАТО и постепенно самоорганизующаяся в Европейский союз, имеет достаточный потенциал в политической, военной и экономической сферах, чтобы совместно с Америкой взять на себя задачу вовлечения различных евразийских народов на дифференцированной гибкой основе в процесс укрепления региональной стабильности и постепенного раздвижения рамок трансъевразийского сотрудничества. Как раз у связанного с Америкой надгосударственного Европейского союза больше шансов избежать подозрений в рецидиве колониалистских мотиваций и намерении отстаивать или восстановить в регионе прежде всего собственные экономические интересы.

Америка и Европа совместно обладают разносторонним опытом и обширным набором материальных преимуществ, позволяющих им внести определяющий вклад в формирование политического будущего Общемировых Балкан. Вопрос состоит в том, найдется ли у Европы, озабоченной по большей части вопросами собственного единства, достаточно воли и великодушия, чтобы вместе с Америкой действительно приняться за общее начинание, которое по сложности и размаху значительно превосходит предыдущий успешный совместный американо-европейский проект, направленный на сохранение мира в Европе и последовательное преодоление раскола Европейского континента. Но сотрудничества с Европой не получится, если полагать, что оно должно сводиться к выполнению ею американских директив. Войну с терроризмом можно считать первой вехой, знаменующей переход к активному вмешательству в дела Общемировых Балкан, но никак не главной целью этого. Европейцы, не так травмированные трагедией 11 сентября, понимают это лучше американцев. Вот почему, помимо и других причин, при организации любых совместных действий Атлантического сообщества не обойтись без широкого стратегического консенсуса в отношении долгосрочного характера стоящей перед союзниками задачи.

Отчасти эти же соображения применимы и к потенциальному участию Японии. Она тоже может и должна стать важным действующим лицом, пусть и не из числа бесспорных исполнителей ведущих партий.

Какой-то период Япония будет остерегаться брать на себя заметную военную роль, выходящую за пределы непосредственных потребностей государственной самообороны. Однако, несмотря на стагнацию последних лет, Япония остается вторым государством мира по экономической мощи. Финансовая поддержка ею усилий по расширению зоны мира на планете будет иметь ключевое значение и соответствовать в итоге ее собственным интересам. Ввиду этого Японию, как и Европу, следует рассматривать как вероятного партнера Америки в предстоящей длительной схватке с многочисленными разнородными силами на территории Общемировых Балкан.

Короче говоря, чтобы справиться со взрывоопасным потенциалом региона, Америке необходима широко спланированная стратегия сотрудничества. Как свидетельствует успешный опыт формирования евроатлантического сообщества, разделить неизбежное бремя нельзя, не разделив право принимать решения. Только привлекая своих основных партнеров к совместной проработке всеобъемлющей стратегии действий, Америка сможет не увязнуть в зыбучих песках единоличной гегемонии.

Поскольку проблемы Общемировых Балкан – практически нерасчленимое сплетение накладывающихся друг на друга конфликтов, первым шагом в создании комплексной стратегии ответа на этот вызов должно стать выявление приоритетов. На общем фоне выделяются три центральные взаимосвязанные задачи: 1) урегулирование арабо-израильского конфликта, пагубно влияющего на ситуацию в Ближневосточном регионе; 2) изменение стратегического расклада в нефтедобывающей зоне, простирающейся от района Персидского залива до Центральной Азии; 3) привлечение ведущих стран к участию в региональных соглашениях по нераспространению ОМП и сдерживанию чумы терроризма.

Установление мира между Израилем и его арабским окружением – самая настоятельная необходимость, поскольку без этого принципиально невозможно приступать к выполнению двух остальных задач. Непосредственным предметом раздоров служит израильско-палестинский конфликт, отдельное урегулирование которого должно стать самой ближайшей целью. Однако существует более широкая проблема враждебности арабского сообщества по отношению к Израилю, что создает напряженность на Ближнем Востоке и рикошетом возбуждает неприязнь мусульман к Америке. Единственный способ улучшить положение – добиться справедливого и жизнеспособного мира, который в последующем станет основой конструктивного сотрудничества между Израилем и Палестиной и благодаря этому развеет предубеждения арабов, вынудив их признать Израиль постоянным неизбежным участником ближневосточной сцены.

Улаживание этого вопроса тем более крайне необходимо, что столкновение с подводными камнями Ближнего Востока грозит расколом евроатлантическому альянсу. Хотя доминирующая иностранная держава на Ближнем Востоке – Америка, ее отношения с Европой могут подвергнуться тяжкому испытанию из-за того, что по обе стороны Атлантики по-разному смотрят на то, как лучше действовать в этом регионе. Вот уже несколько десятилетий после провала франко-британской авантюры 1956 года район Суэцкого канала и Персидского залива фактически находится под американским протекторатом. Покровитель постепенно сменил проарабский курс на произраильскую позицию, в то же время добившись устранения сколько-нибудь ощутимого политического влияния в регионе со стороны Европы, а затем и Советского Союза. Убедительные военные победы, одержанные в ходе кампаний 1991 и 2003 годов против Ирака, утвердили Соединенные Штаты в роли единственного в этой зоне внешнего арбитра.

После трагедии 11 сентября у наиболее консервативных элементов политического истеблишмента Америки, прежде всего у тех, чьи симпатии явно на стороне олицетворяемой «Ликудом» части израильского политического спектра, появилось искушение реализовать идею абсолютно нового порядка на Ближнем Востоке, который, как предполагается, Соединенные Штаты навяжут региону, мотивируя необходимостью ответить на новые вызовы терроризма и распространения ОМП. Стремление воплотить эту мысленную конструкцию в жизнь уже привело к насильственному свержению диктатуры Саддама Хусейна в Ираке и предвещает возможные дальнейшие акции против баасовского режима в Сирии либо теократии в Иране. В то же время раздаются призывы к Соединенным Штатам дистанцироваться во имя демократии от нынешних правителей Саудовской Аравии и Египта и оказать давление на эти страны, требуя их внутренней демократизации, пусть даже в ущерб американским интересам в регионе.

Уже очевидно, что Европейский союз, у которого постепенно появляются собственные внешнеполитические интересы, не останется лишь пассивным наблюдателем или сговорчивым сторонником всего, что предпринимают США на Ближнем Востоке. Фактически именно на ближневосточном направлении Европейский союз впервые начинает не только нащупывать контуры действительно единой и полномасштабной европейской стратегии, но и оспаривать монополию Америки на роль регионального арбитра. В Севильской декларации от 22 июня 2002 г. ЕС сделал важный шаг вперед, сформулировав концепцию мирного урегулирования палестино-израильского конфликта, которая значительно расходится с американской концепцией[23]. Усиление разногласий между США и ЕС по послевоенному обустройству Ирака и возможной политической эволюции Ирана может придать самоутверждению Европы дополнительный импульс.

В ближайшей перспективе у Америки хватит сил и воли, чтобы игнорировать мнение европейцев. Опираясь на свою военную мощь, она сможет одержать верх и вынудить Европу временно пойти на уступки. Однако Европейский союз располагает экономическими ресурсами и финансовыми средствами, привлечение которых решающим образом повысит шансы на достижение долгосрочной стабильности в регионе. Это значит, что подлинно долговременного решения этой проблемы не добиться, если Соединенные Штаты и Европа не будут действовать более согласованно. Поскольку Ближний Восток для Европы имеет по меньшей мере такое же жизненно важное значение, как Мексика для Америки, ЕС, формируя постепенно собственное политическое лицо, будет все больше порываться выступать здесь с собственных позиций. И как раз именно на Ближнем Востоке европейская внешняя политика впервые после фиаско 1956 года в Суэце может обрести четкую антиамериканскую направленность.

При этом наметившийся в евроатлантическом сообществе раскол из-за Ближнего Востока вполне обратим. Не часто наблюдается такой международный консенсус, какой сложился по поводу сути будущего договора о мире между Израилем и Палестиной. Существуют даже проекты возможного мирного договора, которые идут значительно дальше, чем невнятная «дорожная карта», неохотно одобренная администрацией Буша весной 2003 года. Загвоздка на самом деле состоит в том, как найти способ убедить израильтян и палестинцев поставить все точки над i, и этот поиск станет непростым испытанием, несмотря на реальные настроения в поддержку мирного компромисса среди израильского и палестинского народов. Предоставленные самим себе, они оказались неспособны ни разрешить свои давние противоречия, ни оставить в прошлом взаимные подозрения и ожесточенность.

Только Соединенным Штатам и Европейскому союзу, выступающим согласованно, под силу реально ускорить этот процесс. Для этого им придется заняться обстоятельной проработкой сути договоренности, а не только процедурных аспектов израильско-палестинского мирного соглашения. В общих чертах в соответствии с существующим международным консенсусом его главные пункты должны быть такие: признание двух государств в границах 1967 года, но со взаимными уступками, которые позволят включить в территорию Израиля пригородные поселения вблизи Иерусалима; создание двух столиц непосредственно в Иерусалиме; предоставление палестинским беженцам лишь номинального или символического права вернуться на прежнее место жительства с размещением основной массы возвращающихся беженцев на территории Палестины, возможно, в покинутых израильских поселениях; демилитаризация Палестины и, предположительно, размещение там миротворческих сил НАТО либо иного международного контингента; полное и безоговорочное признание Израиля его арабскими соседями.

Одобрение при участии международного сообщества жизнеспособной формулы сосуществования Израиля и Палестины не устранит всего комплекса разнообразных конфликтов в регионе, но принесет тройную пользу. Несколько ослабнет ненависть ближневосточных террористов к Америке; окажется обезврежена «мина», способная с наибольшей вероятностью стать детонатором общерегионального взрыва; Соединенные Штаты и Европейский союз смогут более согласованно подходить к проблемам региональной безопасности, не создавая впечатления, что затевается «крестовый поход» против исламского мира. Урегулирование арабо-израильского конфликта стараниями Америки будет способствовать постепенной демократизации прилегающих арабских государств, поскольку инициативы США перестанут выглядеть в глазах арабов попыткой воспользоваться проблемой демократизации как очередным предлогом для отсрочки всеобъемлющего палестино-израильского примирения.

Построение стабильного Ирака после военного вторжения 2003 года точно так же представляет собой грандиозную и долговременную задачу, а единственное средство облегчить ее выполнение – сотрудничество между США и ЕС. Не исключено, что с падением прежнего иракского режима вновь обострятся латентные пограничные споры этой страны с Ираном, Сирией и Турцией. Лишние осложнения по ходу дела может внести курдская проблема, а внутренняя вражда между иракскими суннитами и шиитами рискует привести к затяжной нестабильности, сопровождаемой все более ожесточенным насилием. Кроме того, 25-миллионный народ Ирака, имея репутацию наиболее националистически настроенного из всех арабских народов, может оказаться менее согласным мириться с иностранным господством, чем ожидается. Программу долгого, дорогостоящего и трудного восстановления этой страны предстоит осуществлять в изменчивом и потенциально недружественном окружении.

В более общем плане сотрудничество Америки и Европы в строительстве стабильного демократического Ирака и в деле палестино-израильского примирения – фактически своего рода «региональная дорожная карта» – создаст более благоприятные политические условия для изменения неудовлетворительного стратегического расклада в нефте– и газодобывающих районах, охватывающих Персидский залив, Иран и Каспийский бассейн. В отличие от тоже богатой энергетическим сырьем России, государства этой зоны – от Казахстана и Азербайджана до Саудовской Аравии – почти исключительно экспортеры, но никак не крупные потребители добываемых из их недр энергоносителей. При этом здесь сосредоточены крупнейшие в мире месторождения нефти и природного газа, значительно превосходящие запасы других нефте– и газоносных территорий. А поскольку надежный доступ к энергоносителям по разумным ценам жизненно важен для трех самых быстро развивающихся в экономическом отношении регионов – Северной Америки, Европы и Восточной Азии, стратегическое господство над этой зоной, пусть даже замаскированное соглашениями о сотрудничестве, будет определяющим для мировой гегемонии преимуществом.

С точки зрения американских интересов существующая геополитическая ситуация в самой богатой энергоресурсами зоне мира оставляет желать лучшего. Несколько ключевых государств-экспортеров – особенно Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты – слабы и политически несостоятельны. Ираку предстоит длительный период стабилизации, реорганизации и восстановления сил. Еще один крупный производитель энергетического сырья – Иран – пребывает под властью недружественного Соединенным Штатам режима, противодействующего попыткам США установить мир на Ближнем Востоке. Не исключено, что этот режим норовит заполучить ОМП, и его подозревают в связях с террористами. Соединенные Штаты пытались добиться международной изоляции Ирана, но преуспели в этом не полностью.

Севернее, в Закавказье и в Центральной Азии, недавно получившие независимость государства – экспортеры энергоресурсов – все еще пребывают на ранних стадиях политической консолидации. Системы управления в этих странах остаются слабыми, политические процессы отмечены печатью деспотического произвола, государственность отличается непрочностью. К тому же они отчасти изолированы от мировых энергетических рынков, поскольку американское законодательство запрещает использовать территорию Ирана для прокладки трубопроводов к побережью Персидского залива, а Россия проявляет агрессивное стремление монополизировать пути международного доступа к энергетическим ресурсам Туркменистана и Казахстана. Только через несколько лет после завершения финансируемого США строительства трубопровода Баку – Джейхан Азербайджан и его закаспийские соседи получат независимый канал связи с мировой экономикой. До тех пор эта территория остается уязвимой для происков России и Ирана.

Масштабное и эксклюзивное военное присутствие США в Персидском заливе, а также фактически монопольное обладание ими мощным потенциалом ведения боевых действий на большом удалении от своей территории открывают перед Америкой широчайшие возможности единолично принимать нужные политические решения. На тот случай, если потребуется исключить потенциальную связь между распространением ОМП и терроризмом конспиративных групп, Соединенные Штаты располагают средствами действовать самостоятельно, как это и было продемонстрировано в ходе свержения последнего иракского режима. Однако если принять во внимание долгосрочные последствия переворота в стратегии насилия, то проблема выглядит более многосложной, а шансы Америки на единоличный успех – значительно более эфемерными.

Трудно представить себе, чтобы Соединенным Штатам удалось в одиночку принудить Иран к радикальной переориентации. Ввиду гигантского разрыва в военной мощи между двумя этими государствами открытое военное давление может поначалу принести желаемый результат, но будет огромной ошибкой недооценивать накал националистических и религиозных эмоций, которые подобные методы возбудят, скорее всего, у 70 миллионов иранцев. Иран – страна с величественной имперской историей и высокой национальной самооценкой. И хотя религиозный угар, передавший власть теократической диктатуре, похоже, понемногу развеивается, прямое столкновение с Америкой почти наверняка приведет к новой вспышке народного неистовства, вдохновляемого фанатичным шовинизмом.

Россия не чинила препятствий энергичным военным инициативам США по изменению стратегических реалий в регионе, но охватившее сегодня район Персидского залива геополитическое землетрясение может свести на нет старания Америки укрепить независимость прикаспийских государств. Поглощенность США переустройством Ирака, не говоря уже об усилении американо-иранских трений, может создать у Москвы соблазн возобновить давление на Грузию и Азербайджан в расчете вынудить их отказаться от намерения примкнуть к евроатлантическому сообществу, а также активизировать попытки воспрепятствовать долговременному военно-политическому присутствию США в Центральной Азии. Все это может существенно осложнить для Соединенных Штатов вовлечение центральноазиатских государств в широкие региональные инициативы, направленные против исламского фундаментализма в Афганистане и Пакистане. Не исключено, что в этом случае возрождение мусульманского экстремизма в духе «Талибана» произойдет уже на общерегиональном уровне.

Уменьшить риск подобного развития событий может тесное стратегическое взаимодействие между США и ЕС в отношении Ирака и Ирана. Добиться его, скорее всего, окажется нелегко, принимая во внимание расхождения в позициях Америки и Европы, однако выгоды сотрудничества перевешивают издержки любого компромисса. Для Соединенных Штатов совместный курс означает сужение свободы единоличных действий, для Европейского союза – сокращение возможностей своекорыстного бездействия. Но, выступая согласованно – а это предполагает, что угроза применения военной мощи США будет подкрепляться политической, финансовой и (отчасти) военной поддержкой ЕС, – евроатлантическое сообщество сумеет поставить на ноги подлинно стабильный и, быть может, даже демократический режим в постсаддамовском Ираке.

Действуя совместно, Соединенные Штаты и Европейский союз окажутся в более выигрышном положении и с точки зрения улаживания широкого комплекса региональных последствий переворота в Ираке. Серьезный прогресс в деле палестино-израильского примирения развеет опасения арабов, подозревающих, что действия США против иракского режима были инспирированы Израилем, жаждущим ослабить все соседние арабские государства и увековечить свой контроль над палестинским населением. Кроме того, стратегическое сотрудничество США с Евросоюзом поможет Турции избежать болезненного выбора между союзнической верностью США и надеждами на членство в ЕС.

Активное стратегическое партнерство между Соединенными Штатами и Европейским союзом увеличит также шансы на то, что Иран в конце концов превратится из регионального монстра в оплот региональной стабильности. В настоящее время Иран поддерживает сотрудничество с Россией, но в его отношениях со всеми остальными соседями преобладают недоверие либо враждебность. С Европой Иран сохраняет относительно нормальные контакты, но его антагонизм с Америкой, которая, со своей стороны, ввела законодательные ограничения в торговле с этой страной, мешает подлинному процветанию экономических связей Ирана с Европой и Японией. Все это не могло не нанести ущерб внутреннему развитию Ирана, где острота социально-экономических проблем усугубляется демографическим взрывом, в результате которого население страны превысило 70 миллионов человек.

Положение во всем этом регионе, экспортирующем энергетическое сырье, станет стабильнее, если его географический центр, Иран, будет вновь интегрирован в мировое сообщество, а иранское общество возобновит движение в сторону модернизации. Но этого не произойдет, доколе Соединенные Штаты не отступятся от намерения изолировать Иран. Значительно полезнее будет сделать так, чтобы иранская элита увидела в изоляции страны не результат американских происков, а плод собственного добровольного и, следовательно, контрпродуктивного выбора. Европейцы давно убеждают Соединенные Штаты руководствоваться таким подходом. И если Америка в этом вопросе последует рекомендациям Европы, американские стратегические интересы только выиграют.

В более отдаленной перспективе, вопреки образу, сформированному правящими этой страной муллами – группами религиозных фанатиков, – у Ирана лучшие в регионе шансы вступить на стезю, ранее проторенную Турцией. Здесь достигнут высокий уровень грамотности (73 %), существует давняя традиция масштабного участия женщин в деловой и политической жизни, по-настоящему высокообразованный класс интеллигенции, осознание обществом своей неповторимой исторической индивидуальности. Как только догматичная власть, установленная аятоллой Рухоллой Хомейни, исчерпает свой потенциал и иранские светские элиты почувствуют, что Запад отводит Ирану конструктивную роль в регионе, Иран может встать на путь успешной модернизации и демократизации.

Неуклонное изменение стратегического расклада преобладающих в регионе сил позволит претворить в жизнь выдвинутый в 2000 году Турцией Пакт стабильности для Кавказа, подразумевающий разнообразные формы общерегионального сотрудничества[24]. Чтобы он стал эффективным, необходим не только вклад Турции и России, но и привлечение Ирана. Переориентация Ирана также даст возможность обеспечить более широкий доступ к энергетическим ресурсам Центральной Азии. Помимо трубопроводов, которые проложат через территорию Ирана к Персидскому заливу, со временем могут появиться такие же трубопроводы, связывающие Центральную Азию с Индийским океаном через Афганистан и Пакистан, с ответвлениями, проведенными в Индию. Реализация подобных проектов принесет крупную экономическую (и потенциально политическую) выгоду не только Южной и Центральной Азии, но и ощущающему все больший энергетический голод Дальнему Востоку.

Прогресс на этих направлениях, в свою очередь, благотворно скажется на выполнении третьей стратегически приоритетной задачи, стоящей перед регионом и продиктованной необходимостью противодействовать распространению ОМП и эпидемии терроризма. Ни ту, ни другую проблему невозможно разрешить в короткий срок. Но ощутимые достижения в двух первых приоритетных областях – палестино-израильского примирения и преобразования регионального стратегического ландшафта – отчасти лишат антизападный, в частности антиамериканский, терроризм поддержки населения. Станет легче сосредоточить силы на борьбе с ближневосточными террористами, угроза масштабного культурно-религиозного столкновения между Западом и исламским миром отойдет на второй план.

Далее к востоку серьезные вызовы с точки зрения общерегиональной стабильности и нераспространения ОМП создает продолжающийся конфликт между Пакистаном и Индией. Этому необходимо уделить более пристальное внимание. В сложившихся обстоятельствах ни у Индии, ни у Пакистана нет стимулов к сдержанности в развитии своих ядерных арсеналов – напротив, у обеих стран есть веские, хотя и не во всем совпадающие причины наращивать ядерные потенциалы[25]. Для Пакистана ядерное оружие играет роль мощного рычага, уравнивающего его с соседом, который в ином случае будет несравненно сильнее в военном отношении; для Индии же оно – средство сдерживания потенциальной угрозы со стороны Китая – другой региональной державы, связанной дружественными отношениями с Пакистаном, – и предотвращения ядерного шантажа со стороны Пакистана. Кроме того, новообретенный статус ядерных держав приносит как Пакистану, так и Индии символическое удовлетворение.

В данный момент главные задачи США в этом регионе: недопущение развязывания ядерной войны между Пакистаном и Индией и препятствование дальнейшему распространению ОМП. Последнее особенно актуально, поскольку не приходится сомневаться, что некогда бывший империей и не утративший национальных амбиций Иран с понятной завистью взирает на соседей, сумевших обзавестись ядерным оружием. Из двух целей чуть легче достижима, скорее, первая – предотвращение ядерного конфликта, поскольку сам факт обладания ядерным оружием вынуждает как пакистанских, так и индийских военных более тщательно оценивать потенциальные последствия регулярных стычек на границе.

Однако неулаженная проблема Кашмира неизбежно приводит к постоянным конфликтам, каждый из которых разжигает пламя взаимной вражды между легко возбудимыми мусульманскими и индуистскими массами. В такой ситуации Пакистан может в итоге даже превратиться в фундаменталистское мусульманское государство (что, скорее всего, предопределит и судьбу Афганистана), а Индия – попасть под власть фанатичных индуистов. При таком исходе иррациональные чувства могут возобладать над стратегической сдержанностью, свойственной логике оценок ядерных держав.

Запад, многие годы проявляя относительное безразличие к неурегулированному палестинскому вопросу, точно так же игнорировал и проблему Кашмира. Индия сумела настоять на том, что официально кашмирского вопроса не существует ни в индо-пакистанских отношениях, ни для международного сообщества в целом, иными словами, на том, что это ее внутреннее дело. В свою очередь, Пакистан, не желая, чтобы вопрос потерял остроту, сделал ставку на почти не замаскированную государственную поддержку партизанских действий и террористических акций, направленных против контроля Индии над провинцией, и тем самым способствовал все более жестоким репрессиям индийских властей в отношении заподозренных в нелояльности кашмирцев. Но как только обе страны получили в свое распоряжение ядерное оружие, кашмирская проблема неизбежно приобрела более широкое международное значение.

Сегодня вопрос о Кашмире – компонент более общей проблемы нестабильности в зоне Общемировых Балкан. По всей вероятности, поиск мирных путей его решения окажется как минимум настолько же трудным, как и урегулирование арабо-израильского конфликта. В противоборство втянуты два крупных государства, население которых в совокупности составляет почти 1,2 миллиарда человек – приблизительно одну пятую всего населения планеты, причем значительная часть этих людей сохраняет традиционный уклад жизни, остается полуграмотной и отличается восприимчивостью к демагогическим призывам (которая наблюдается даже среди элиты). Чтобы прийти к компромиссу в такой ситуации, необходимы упорные старания внешних сил, значительное международное давление, мощные политические и финансовые стимулы и немало терпения.

При этом политическая солидарность Соединенных Штатов и Европейского союза, весомую поддержку которым может оказать Япония, сделает конечный успех более вероятным. Важную дипломатическую роль в силу исторических причин может сыграть Великобритания, особенно в координации с Соединенными Штатами. Полезный вклад способны внести Россия и Китай, тем более что обеим этим странам невыгодна ядерная война в непосредственной близости от их границ, и притом у каждой из них есть шанс деликатно повлиять на главного покупателя экспортируемого ею оружия (России – на Индию, Китая – на Пакистан). Однако на деле серьезные коллективные международные усилия вероятны лишь перед лицом непосредственной угрозы войны, поскольку обеспокоенность международного сообщества стремительно рассеивается, стоит только угрозе отступить.

Отсутствие согласованных международных обязательств мешает и достижению эффективной региональной договоренности по противодействию приобретению и распространению ОМП в зоне новых Общемировых Балкан. Долговременное решение можно найти только на общерегиональной основе, при условии постепенного урегулирования конкретных конфликтов: то есть только тогда, когда Индия и Пакистан, а также Израиль и все его арабские соседи уладят соответствующие конфликты[26]. Но даже в этом случае Иран, с учетом его ресурсов и размеров, а также уже накопленного с помощью России потенциала, позволяющего создать ядерное оружие, по-видимому, будет настаивать на равенстве с ближайшими к нему ядерными государствами: Пакистаном, Индией и Израилем (помимо России и Китая).

Только опираясь на договоренность регионального масштаба, можно поставить в итоге действенную преграду на пути дальнейшего распространения ядерного оружия в этом сотрясаемом конфликтами регионе. Странам, вынужденным отказываться от приобретения ядерных вооружений, необходимы альтернативные средства обеспечения безопасности: либо включающий твердые обязательства альянс с союзником, владеющим ядерными средствами, либо надежные международные гарантии. Предпочтительный вариант – общерегиональное соглашение о запрете ядерного оружия по образцу конвенции, принятой несколько лет назад государствами Южной Америки. Однако в отсутствие регионального консенсуса единственная реальная альтернатива состоит в том, чтобы Соединенные Штаты и, возможно, другие постоянные члены Совета Безопасности ООН предоставили гарантию защиты от ядерного нападения каждому государству региона, отказавшемуся от ядерного оружия.

Усилия по стабилизации Общемировых Балкан займут несколько десятилетий. Даже при самых благоприятных обстоятельствах прогресс будет происходить крайне медленно и непоследовательно, время от времени сменяясь заметным движением вспять. Не дать оборваться этому начинанию удастся только в том случае, если две самые преуспевающие части мира – политически ответственная Америка и экономически интегрированная Европа – будут в возрастающей мере видеть в нем свой совместный долг перед лицом угроз всеобщей безопасности.

События 11 сентября оказали серьезное влияние на международную жизнь, но не потому, что изменили мир, а скорее из-за того, что преобразили Америку. Америку потрясло внезапное осознание собственной уязвимости. В результате незамедлительных ответных военных шагов США непосредственная сфера американской гегемонии, установившейся после окончания «холодной войны», расширилась, охватив пространство от Ирака и Афганистана до Центральной Азии. В то же время в военных акциях Вашингтона проявляется возросшая небезопасность в американском обществе. Оба обстоятельства – и возросшая вовлеченность в происходящее на международной сцене, и ослабление безопасности – демонстрируют потребность Америки в стратегически важном консенсусе с Европой и Восточной Азией по поводу долгосрочной стратегии управления сложной и переменчивой ситуацией в зоне Общемировых Балкан.

Совершенные 11 сентября нападения ускорили развитие тех важнейших международных тенденций, которые в тот момент были уже вполне заметными. К их числу относятся:

– увеличение разрыва в военных возможностях не только между Соединенными Штатами и их бывшими коммунистическими соперниками, но и между Америкой и ее главными союзниками;

– заметное отставание военно-политического объединения Европы от экономической интеграции;

– все более ясное понимание кремлевским руководством того факта, что у России, если она хочет сохранить свою территорию, нет иного выбора, кроме как примкнуть к Западу в роли его младшего партнера;

– формирование среди китайского руководства единого мнения о том, что Китай нуждается в некой паузе – периоде минимальной внешнеполитической активности, чтобы справиться с задачами очередной фазы трудного переходного процесса в стране;

– крепнущее стремление японской политической элиты превратить Японию в могучую по международным меркам военную державу;

– повсеместное распространение опасений, что склонная к волевым решениям Америка, будучи стержнем коллективной стабильности, может непреднамеренно стать источником угроз для всей планеты.

В этой обстановке у Америки возникают новые варианты поведения, но при этом ей следует остерегаться некоторых новых соблазнов. Будет неразумно бросить почти все силы на антитеррористическую кампанию, упуская из виду долговременную заинтересованность Америки в формировании мира, подчиняющегося общим правилам и приверженного искренне разделяемым, а не только риторически провозглашаемым демократическим ценностям. Войну с терроризмом нельзя считать самоцелью. Узловой стратегический вопрос в итоге звучит так: с кем и каким образом Соединенные Штаты могут добиться успеха в строительстве более совершенного мира? Предположительный ответ: США требуется исторически устойчивая трансатлантическая и тихоокеанская стратегия.

События 11 сентября неотвратимым образом подтолкнули американцев к размышлениям о необходимости стратегической смены союзов. Разочарование в европейцах, желание нанести сокрушительный удар по неуловимым агентам терроризма, одержимость Ираком и страх перед очередными ударами по территории США – все это породило призывы к международному разводу и вступлению в новый брак. Почему бы Америке не объединиться с режимами, исполненными решимости без колебаний обрушиться на «терроризм», даже если при этом они преследуют корыстные цели? Как уже кратко отмечалось в главе 1, аргументы в пользу подобной коалиции просматриваются в риторике наиболее воинственно настроенных американских аналитиков, комментирующих международные темы, прежде всего тех, кто на крайне правом фланге политического спектра. В их представлении традиционные союзники Америки, утратившие волю и поглощенные собственными интересами, больше не имеют желания противостоять суровым и требующим мужества реалиям глобальной силовой политики.

Объединяющая идея этих рассуждений – тезис, который, как правило, только подразумевается, но порой излагается вполне открыто: ислам как таковой обладает внутренне присущей ему антизападной, антидемократической направленностью и органической предрасположенностью к фундаменталистскому экстремизму. Корень проблемы, утверждается далее, кроется в культуре и особенно в философии, а вовсе не в сложных историко-политических дилеммах связанных между собой, но все же отдельных регионов. А значит, недавнее столкновение Америки с терроризмом надо рассматривать не как политический вызов, причина которого недавнее историческое прошлое Ближнего Востока, а как часть более общей, глобальной, направленной в адрес западной цивилизации исламской угрозы, которая требует настолько же глобального антиисламского ответа. (Читателю стоит принять во внимание, что во второй главе данной книги изложен совершенно иной взгляд на ислам.)

Однако любая серьезная перестройка стратегических союзов, если вести речь о чем-то большем, чем просто временная тактическая перегруппировка, должна опираться на довольно объемный и долговечный комплекс совместных целей и единых ценностей. В политике порой не обойтись без логики тактической целесообразности, но, исходя из сиюминутных забот, она плохой советчик в выборе долгосрочных обязательств. Беспринципный оппортунизм может со временем принести не пользу, а вред, ведя к нестабильности и непредсказуемости, которые подорвут основу вынужденного, но прочного признания международным сообществом лидерства Америки. Чтобы ее лидирующая роль считалась легитимной, она должна выражать всеобщие глобальные интересы; чтобы быть эффективной, эта роль должна пользоваться поддержкой союзных стран, население которых разделяет сходные убеждения и социальные ценности.

Поэтому более чем сомнительно, что долгосрочным интересам Америки пойдет на пользу замена давно существующего альянса демократических государств некой новой большой коалицией, сколоченной ради подавления ислама или терроризма. Подобная реорганизация в лучшем случае послужит лекарством кратковременного действия. Новому союзу будет недоставать того стабильного запаса могущества, который требуется для согласованной, широко спланированной деятельности, призванной решать несметное число проблем, стоящих перед пробудившимся к активной политической жизни миром. Например, несмотря на стратегическую желательность и историческую своевременность углубления сотрудничества с Россией (подробнее этот вопрос рассматривается в следующем разделе), у этой страны пока не хватает экономических, финансовых и технологических средств, чтобы противодействовать усиливающимся опасностям широкомасштабных социальных волнений и политических потрясений в зоне новых Общемировых Балкан. То же относится и к Индии. Ни та, ни другая не способны заменить Европу или Японию в качестве партнеров Америки в ее долговременных усилиях по сохранению минимального мирового порядка.

Кроме того, любая такая смена союзников сопряжена с риском скомпрометировать моральную репутацию Америки в мире. Американская гегемония устраивает многих, поскольку в Америке видят подлинно демократическое государство, приверженное укреплению прав человека. Неразборчивость Америки, ее готовность признать своими союзниками репрессивные государства на основании того, что они тоже, по их заверениям, ведут войну с терроризмом, предполагает молчаливое одобрение их своеобразного понимания терроризма, независимо от наличия причинной связи между поддерживаемым этими государствами этническим, религиозным или расовым гнетом и подъемом отвратительного в нравственном отношении терроризма. Наш выбор союзников во времена «холодной войны» порой грешил именно такой неразборчивостью, и этот подход нанес серьезный ущерб нашим моральным позициям в борьбе против коммунизма.

Более того, само заигрывание с идеей подобной переориентации, даже просто из тактических соображений, в расчете сподвигнуть традиционных союзников Америки на более весомые проявления солидарности угрожает превратиться в самоисполняющееся пророчество. Такое поведение может спровоцировать ответное стремление европейцев и японцев ослабить давние связи и заняться изучением иных, еще не вполне ясных альтернатив. Последствия могут вызвать дестабилизацию обстановки в мире и полностью лишить Америку богатых партнеров, помощь которых ей требуется, чтобы справиться со стремительно меняющимися и разноплановыми проблемами Евразийского материка.

В связи с этим надо рассмотреть три группы широких, но имеющих решающее значение геостратегических вопросов:

1. Может ли Европа оставаться главным союзником Америки, принимая во внимание напряженное противостояние, возникшее в 2003 году между Соединенными Штатами, с одной стороны и Францией и Германией – с другой, по поводу войны с Ираком? Если да, то какова самая эффективная формула пусть асимметричного, но оправданного партнерства между Америкой и формирующейся единой Европой, которой, впрочем, пока что далеко до политической сплоченности? Кроме того, насколько глубоко можно интегрировать Россию в евроатлантическое сообщество и каким образом эта страна сможет способствовать стабилизации Евразии?

2. Что следует делать Америке для поддержания равновесия между неуклонно приумножающим свою мощь Китаем, Японией, пока что зависимой от США, но подумывающей о стремительном старте в качестве военной державы, нестабильным Корейским полуостровом, где усиливается зуд национализма, и Индией, вынашивающей амбициозные внешнеполитические планы?

3. И наконец, может ли расширение европейского пространства стабильности, связанное с вступлением новых членов в евроатлантическое сообщество и потенциальным включением в него России, быть со временем использовано для решения проблем безопасности Дальнего Востока?

Ответы на эти вопросы, возможно, помогут разобраться, осуществимо ли построение более гармоничной системы для противодействия новому глобальному беспорядку.

Соединенные Штаты и Европейский союз вместе составляют ядро глобального пространства политической стабильности и экономического благосостояния. Выступая согласованно, Америка и Европа будут всесильны в любой точке мира. Однако они зачастую плохо ладят между собой. Еще до громкой ссоры, вспыхнувшей в 2003 году из-за Ирака, со стороны Америки особенно часто раздавались жалобы на то, что Европа не прилагает «достаточных» усилий в сфере коллективной обороны. Европа же больше всего сетовала на склонность Америки чересчур часто поступать по своему усмотрению. Поэтому, оценивая атлантические взаимоотношения, имеет смысл начать с рассмотрения: что будет, если европейцы станут прилагать «достаточные» усилия, а американцы реже действовать, не прислушиваясь к союзникам?

Недовольство Америки подкреплено статистикой. Европейский союз, в состав которого в данный момент входят 15 государств с населением, насчитывающим 375 миллионов человек (тогда как население США составляет 280 миллионов), и совокупным ВВП, примерно равным ВВП Америки, тратит на оборону чуть менее половины суммы, расходуемой на те же цели Соединенными Штатами. Вдобавок в течение последних 50 лет на европейской земле пребывают американские войска, размещенные для защиты Европы от советской угрозы. Правда состоит в том, что в течение всего периода «холодной войны» Европа де-факто была американским протекторатом. Даже после «холодной войны» именно войска США сыграли роль головного отряда в военных операциях по прекращению насилия на Европейских Балканах. Кроме того, Европа извлекает экономическую выгоду из стабилизирующей военно-политической роли США как на Ближнем, так и на Дальнем Востоке (от ближневосточной нефти Европа зависит даже в большей степени, чем Америка, а ее торговый оборот с дальневосточным регионом постоянно растет). Неудивительно, что среднему американцу Европа представляется нахлебницей.

Но что если Европа перестанет быть ею? Разбогатеет ли от этого Америка? Станут ли отношения атлантических союзников здоровее и ближе? Чтобы получить ответы на эти вопросы, надо попытаться представить, какие обстоятельства должны возобладать, чтобы Европа обрела политическую силу, позволяющую ей удвоить расходы на оборону и обзавестись военным потенциалом под стать американской мощи. Для военных усилий такого масштаба понадобятся радикальный прорыв в деле политического объединения различных европейских государств и непоколебимая решимость большинства европейского населения сделать Европу, по примеру Америки, самодостаточной в отношении обороны. Поскольку советской угрозы больше нет, а Россия низведена до уровня державы среднего ранга, оба условия могут совпасть лишь при единодушном заключении, что проводимая Америкой политика безопасности подвергает европейские страны серьезной угрозе, и страстном желании европейской общественности избавить Европу от зависимости в этой области.

Принимая во внимание, что по экономическому потенциалу ЕС уже сравнялся с Америкой и что два этих субъекта регулярно сталкиваются на финансовой и торговой почве, Европа с возрождением военной мощи может превратиться в грозного соперника для Америки. Она не упустит случая бросить вызов американской гегемонии. Установить подлинно равноправное партнерство между двумя сверхдержавами будет совсем не просто, поскольку такая корректировка отношений потребует радикального сокращения преобладающей роли Америки и настолько же радикального расширения функций Европы. НАТО перестанет быть союзом, руководимым Америкой, а то и вовсе прекратит свое существование. И если потуги Франции выглядеть великой державой время от времени вызывают у Америки замешательство, хотя она способна отклонять французские претензии как экстравагантные, но бесполезные демонстрации пустых амбиций, то Европа, предпринимающая таки «достаточные» оборонные усилия, неизбежно вызовет у Америки острое чувство дискомфорта, естественное для положения бывшего гегемона.

Европа, полагающаяся в военном отношении на саму себя, ставшая, подобно Америке, политической и экономической державой глобального масштаба, поставит Соединенные Штаты перед мучительным выбором: либо расторгнуть союз с Европой, либо разделить с ней ответственность за проведение мировой политики. Уход могущественной Америки с западной периферии Евразийского континента будет равнозначен согласию на превращение Евразии в арену новых непредсказуемых конфликтов между главными евразийскими соперниками. Но и разделение власти в рамках симметричного глобального партнерства окажется нелегким и небезболезненным.

Политически мощная Европа, способная конкурировать с Соединенными Штатами экономически и притом не зависящая от них в военном отношении, неотвратимо начнет оспаривать верховенство Америки в двух регионах, имеющих для США жизненно важное стратегическое значение, – на Ближнем Востоке и в Латинской Америке. Сперва евро-американское соперничество даст о себе знать на Ближнем Востоке, не только по причине географической близости этого региона к Европе, но и прежде всего ввиду ее большей зависимости от добываемой там нефти. Принимая во внимание неприязненное отношение арабов к американской политике, авансы со стороны Европы имеют все шансы встретить здесь сочувствие, в то время как Израиль наверняка ожидает потеря привилегированного положения, которым он пользуется, будучи главным фаворитом США.

За этим, возможно, не замедлит последовать европейский вызов позициям США в Латинской Америке. У испанцев, португальцев и французов давние исторические и культурные связи с латиноамериканскими обществами. Националистические силы Латинской Америки будут приветствовать укрепление политических, экономических и культурных связей с уверенной в себе Европой, в результате чего пострадает традиционное господство США в этом регионе. Поэтому, если Европа станет экономическим гигантом и крупной военной силой в одном лице, сфера главенства США, вероятно, ограничится в основном Тихоокеанским регионом.

Очевидно, что серьезное соперничество между Америкой и Европой будет пагубным для них обеих. Однако на текущем этапе у европейцев отсутствуют мотивация и сплоченность, необходимые для создания мощной военной державы. И пока это так, стычки между Америкой и Европой вряд ли выльются в масштабное геополитическое состязание. Жалобами и беззубой критикой незаживающих ран не нанести. Однако, памятуя о взаимных обидах, причиненных трансатлантическими разногласиями вокруг Ирака, для американцев будет, наверное, благоразумнее поменьше укорять Европу в «недостаточности» ее военных усилий.

Европейцам тоже стоит аккуратнее взвешивать слова, выражая свое недовольство Америкой. Помимо традиционно характерных для европейской элиты претензий культурного характера (стремительно теряющих сейчас почву из-за широкой популярности в Европе американской массовой культуры), излюбленная тема для европейских критиков Америки – ее усилившееся стремление действовать на международной арене без оглядки на союзников. Упреки такого рода не новы: во времена «холодной войны» Америке часто пеняли на ее будто бы примитивный антикоммунизм, нежелание идти на компромиссы с Советским Союзом и чрезмерное внимание к вопросам военной готовности. Двадцать с лишним лет назад канцлер ФРГ Гельмут Шмидт пренебрежительно отзывался о политике США в области прав человека, благосклонно взирая на подавление диссидентов коммунистическими режимами. Ему не уступали французский президент Жискар д’Эстен, который позже с неменьшим высокомерием оценивал воинственность Рейгана, и его преемник Франсуа Миттеран, не сомневавшийся в тщетности усилий Буша по воссоединению Германии.

По окончании «холодной войны» критические выпады Европы в адрес Америки, именуемой мировым слоном в международной посудной лавке, участились и приобрели более изощренный характер. Исчезновение советской угрозы сделало антиамериканскую критику менее рискованной, а достижения европейской экономической интеграции выдвинули на передний план трансатлантические конфликты на экономическом фронте. Принятые Конгрессом США непродуманные законодательные акты, новые дотации фермерам и введение тарифов на импорт заметно укрепили уверенность европейцев в том, что приверженность Америки идее открытой глобальной экономики неискренна.

К этим воззрениям добавилось еще одно широко распространенное в Европе убеждение: Америка занимает удручающе несостоятельную позицию по глобальным вопросам, затрагивающим принципиально значимые долгосрочные перспективы человечества и потому требующим разработки общепринятых надгосударственных правил поведения. Особую ярость европейцев вызвал неожиданный категорический отказ США подписать Киотский протокол к Рамочной конвенции ООН об изменении климата – решение, на данном этапе похоронившее надежды на сколько-нибудь эффективные шаги в отношении болезненной для международного сообщества и политически взрывоопасной проблемы глобального потепления. Отказ Америки признать Международный уголовный суд также был воспринят как поступок, несовместимый с регулярно провозглашаемой Соединенными Штатами приверженностью правам человека, не говоря уже о том давлении, которое сами США оказывали на Европу, настаивая по завершении нескольких конфликтов в бывшей Югославии на международных процессах по обвинениям в военных преступлениях. Подобным же свидетельством американского своенравия и произвола европейцы сочли введение Соединенными Штатами экономических санкций против Ирана, Ирака, Ливии и Кубы, тем более что соответствующие администрации США пошли на поводу, вопреки собственной более здравой позиции, у некоторых политических групп внутри страны.

Критика односторонней позиции Америки и ее безразличия к заботам европейцев звучала в полный голос еще до появления иракской проблемы. Даже обычно проамерикански настроенная Германия время от времени отдавала дань поднимающейся волне отношения к Америке как к стране, ведущей себя по своему усмотрению и не гнушающейся произволом, причем это мнение возникло еще до избрания президентом Джорджа У. Буша. Умеренная, как правило, «Франкфуртер альгемайне цайтунг» (в опубликованной 2 марта 2000 г. статье под названием «Американский кулак») безоговорочно осудила Америку за непризнание «политического веса Европы». Причина, по утверждению газеты, следующая: «Два этих континента функционируют с разными системами политических ценностей, законы же глобализации написаны державой-гегемоном. Только Америка может мириться с усиливающимися противоречиями в обществе и зияющим разрывом между бедными и богатыми. Политический разум нашего континента, напротив, требует большего контроля и регулирования, примирения конфликтующих интересов и ограничения власти. Европейская политическая жизнь основана на уважении и взаимной поддержке партнеров». Неделей позже ведущий немецкий еженедельник либерального направления «Цайт» обвинил американцев в том, что они отдают предпочтение «закону джунглей» и к тому же «с головой ушли в поиски новых врагов».

Возросшая озабоченность глобальными проблемами в сочетании с эгоистической самонадеянностью американцев была не единственной причиной нелестных суждений об Америке, как это порой пытались дать понять европейцы. В условиях военной слабости и политической разобщенности Европы порицание Америки выполняло роль так нужной европейцам компенсации за асимметричное распределение могущества между двумя сторонами Атлантики. Вынуждая Америку обороняться в нравственном и правовом отношениях, европейцы рассчитывают создать чуть более ровное игровое поле и вооружиться вселяющим уверенность сознанием своей правоты.

Однако дальше этого их претензии не идут. Европейцы лучше американцев знают, что действительно серьезный разлад в атлантических отношениях будет гибельным для новой Европы. Он не только вызовет возобновление внутриевропейских раздоров и возрождение угроз извне, но и, скорее всего, создаст опасность крушения всей сложившейся европейской архитектуры. Пробуждение традиционных страхов перед германской мощью и исторических межнациональных антагонизмов не заставит себя долго ждать. Без американского присутствия Европа, конечно же, вновь станет Европой, но только не в том смысле, в каком это видится европейским мечтателям.

В конце концов стратегически мыслящие европейцы, даже несмотря на открытую полемику вокруг самовластного решения США свергнуть Саддама Хусейна, прекрасно понимают, что односторонний характер американской политики отчасти определяется исключительной ролью Америки в сфере безопасности и что вынужденное согласие с такой политикой есть та цена, которую другим странам приходится платить за сохранение готовности Америки к действиям в мире, где не так просто провести грань между отдельными мотивациями, касающимися экономики, права, морали и безопасности. Это состояние готовности проистекает из исторически свойственного Америке представления о себе как мировом образце воплощения свободы. Если бы Америка скрупулезно соблюдала международные правила, если бы старательно избегала демонстраций силы при решении экономических вопросов, представляющих особый интерес для важных категорий американских избирателей, или проявляла покорную готовность ограничить собственный суверенитет и подчинить свои вооруженные силы юрисдикции международного права, то она, вероятно, не стала бы державой, действия которой способны стать последним спасительным средством предотвращения глобальной анархии. В общем, стоит посоветовать европейцам тщательно взвесить все те последствия, которые наступят (как для них, так и для остального мира) в случае превращения Америки в сговорчивого партнера, склонного легко жертвовать своим руководящим статусом ради достижения минимального коллективного консенсуса.

Однако полемика 2003 года вокруг Ирака, столкнувшая Вашингтон с Парижем и Берлином, становится еще более тревожным знаком. Эта размолвка должна послужить сигналом, предупреждающим об уязвимости трансатлантических отношений, которая вполне может напомнить о себе, если взаимные укоры и недостаток обоюдного понимания когда-нибудь подтолкнут европейцев к антиамериканским позициям, дав им мотивацию всерьез взяться за создание независимой военной мощи. Европа, положившая в основу своего политического объединения откровенное самоопределение как «противовес» Соединенным Штатам (т. е. де-факто антиамериканской силы), разрушит Атлантический союз.

Пока ни у мечтаний, ни у кошмаров обеих сторон нет серьезных шансов стать явью. Ни одна из них не станет удовлетворять все чаяния другой, но и худшие опасения каждого из партнеров едва ли оправдаются. В ближайшие по меньшей мере десять лет, а скорее и дольше, у Европы не будет достаточного политического единства и стимулов, чтобы пойти на финансовые жертвы, необходимые для превращения в военную державу глобального уровня[27]. Европа не создаст угрозы первенству Америки хотя бы потому, что процесс становления европейского политического единства окажется в самом лучшем случае очень медленным и постепенным. Рост числа членов ЕС до 27 еще более усложнит и без того чрезмерно громоздкие и весьма бюрократизированные структуры европейской интеграции, напоминающие гигантский экономический конгломерат.

У конгломератов не бывает исторических мечтаний, а есть только материальные интересы. Безликие бюрократические институты Европейского союза бессильны пробудить народные чувства, необходимые для политического признания. Как язвительно выразился один французский комментатор, «первородный грех Европы, от которого она еще не очистилась, состоит в том, что ее зачали в служебных кабинетах. И там же происходил ее расцвет. Построить общую судьбу на таком фундаменте так же сложно, как влюбиться в коэффициенты роста или в квоты на молоко»[28]. Превыше всего для Европы – ее заинтересованность в общемировой стабильности, в отсутствие которой европейское здание ожидает обвал. Поэтому со временем Европейский союз обзаведется атрибутами военно-политической державы, точь-в-точь как многие гигантские мультинациональные корпорации заводят для охраны своих жизненно важных интересов собственную вооруженную службу безопасности. Но даже после этого военные усилия Европы будут в течение какого-то периода по большей части дополнять военные возможности Америки, не составляя им конкуренции.

Не исключаемые в перспективе военные доблести Европы едва ли станут вдохновляться транснациональным европейским шовинизмом, что тоже вселяет надежду. Это означает, что даже более могучая в политическом и военном отношении Европа будет проявлять в международных делах сдержанность, продиктованную ограничениями, органически вытекающими из сложной природы ее континентального единства и нечеткости ее политического профиля. Лишенная миссионерского пыла и самоуверенного фанатизма, будущая Европа может явить вдохновляющий пример политики ответственного многостороннего взаимодействия, которая в итоге и требуется человечеству.

Оказавшиеся на поверхности в связи с проблемой Ирака острые трансатлантические разногласия не должны заслонять того, что Европа, по своей природе ориентированная на многостороннее сотрудничество, и Америка, тяготеющая к самостоятельной позиции, идеально подходят для глобального брака по расчету. Действуя в одиночку, Америка может первенствовать, но ей не достичь всемогущества; Европа, действуя подобным образом, может наслаждаться богатством, но ей не преодолеть своего бессилия. Эта истина осознается по обе стороны Атлантики. Америка, даже несмотря на ее однобокую сосредоточенность на терроризме, нетерпеливость в отношении союзников, уникальную роль в сфере глобальной безопасности и представление о своей исторической миссии, понемногу все же приспосабливается к постепенному развитию региональных и других международных консультативных механизмов. Ни Америка, ни Европа не добились бы таких внушительных успехов друг без друга. Вместе они образуют ядро системы общемировой стабильности.

Жизненная стойкость этого ядра зависит от соответствующей повестки дня американо-европейского взаимодействия, которая не должна исчерпываться спорными вопросами. И такая повестка дня имеется, вопреки печальному опыту весны 2003 года. Ее самый неотложный пункт – остро необходимое трансатлантическое сотрудничество для стабилизации ситуации на Ближнем Востоке. Как утверждается в главе 2, если такое совместное стратегическое начинание не будет предпринято, интересы безопасности и Америки, и Европы в Ближневосточном регионе пострадают. А объединенные усилия позволят привнести в атлантические отношения общую геополитическую цель.

В более долгосрочной перспективе единой магистральной задачей останется расширение Европы, которому более всего будет способствовать политическая и географическая взаимодополняемость структур ЕС и НАТО. Расширение есть наилучшая гарантия таких неуклонных изменений в ландшафте европейской безопасности, которые позволят раздвинуть периметр центральной зоны мира на планете, облегчить поглощение России расширяющимся Западом и вовлечь Европу в совместные с Америкой усилия ради упрочения глобальной безопасности.

Расширение ЕС и НАТО – логичный и неизбежный результат благоприятного исхода «холодной войны». После исчезновения советской угрозы и освобождения Центральной Европы от советского господства сохранение НАТО в качестве оборонительного союза против уже несуществующей советской угрозы не имеет никакого смысла. Кроме того, отказаться от продвижения в Центральную Европу – значит бросить на произвол судьбы действительно нестабильный пояс не очень благополучных и плохо защищенных европейских государств, зажатых между процветающим Западом и охваченной смутой постсоветской Россией, со всеми вытекающими отсюда потенциально разрушительными последствиями для всех сторон.

Итак, у Европейского союза и НАТО нет выбора: чтобы не лишиться обретенных в «холодной войне» лавров, они вынуждены расширяться, даже если с принятием каждого нового члена нарушается политическая сплоченность Евросоюза и осложняется военно-оперативное взаимодействие в рамках атлантической организации. Что касается ЕС, то раскол между так называемой «старой Европой», в большинстве своем воспротивившейся лихорадочному стремлению администрации Буша к войне с Ираком, и поддержавшей Вашингтон «новой Европой» рельефно выявил возросшие трудности становления общей европейской внешней политики. В ответ Франция и Германия могут попытаться сколотить внутри ЕС неформальную группу, призванную говорить и действовать от имени Европы, однако в ближайший период Европейскому союзу как таковому предстоит оставаться в основном экономической, а не политической реальностью.

Усилия в области военно-оперативной взаимодополняемости и интеграции в рамках НАТО тоже обретут иное направление. Интеграция регулярных национальных армий в целях территориальной обороны была оправдана, когда Западной Европе угрожало потенциальное нападение со стороны СССР. Теперь, когда задачи защиты территории потеряли первостепенное значение, интегрировать 26 национальных армий бессмысленно. Поэтому НАТО сосредоточит внимание на уточнении конкретного вклада каждого союзника, а также на развитии и укреплении действительно боеспособных совместных сил быстрого реагирования для проведения операций за пределами территории членов альянса.

Расширение как ЕС, так и НАТО будет продолжаться. С очередной его волной по мере отступления Востока и наступления Запада опасности, создаваемые наличием геополитически «ничейной земли», просто отодвигаются в восточном направлении. Вместе с тем прогресс в отношениях Запада с Россией и ясно выраженное желание Украины примкнуть со временем к евроатлантическому сообществу не оставляют места сомнениям в преимуществах дальнейшей экспансии. Поэтому расширение ЕС, который к 2005 году будет объединять 27 государств (после предполагаемого присоединения кандидатов), и НАТО, куда должны войти 26 стран (по решениям, утвержденным в конце 2002 г. на Пражском саммите), вряд ли ограничится этими показателями.

Экспансия, впрочем, не обязательно означает непрестанный процесс механического приема все новых и новых членов, вплоть до китайских границ. Могут потребоваться значительно более длительные периоды развития сотрудничества в сфере безопасности между НАТО и вероятными кандидатами на вступление в эту организацию, углубления военно-политических связей и усиливающейся вовлеченности альянса в укрепление региональных договоренностей по вопросам безопасности. В каких-то случаях эти процессы могут завершиться присоединением к НАТО, в других речь пойдет лишь о совместном участии отдельных членов этой организации и стран, не входящих в ее состав, но тесно ассоциированных с альянсом, в проводимых под эгидой НАТО операциях безопасности. Хороший пример этого – развертывание в 2003 году в польском оккупационном секторе на территории Ирака украинских подразделений, тыловую поддержку которых осуществляло НАТО.

В любом случае по завершении второго крупного расширения состава Атлантического союза подвести окончательную черту под этим процессом не удастся. Развивающееся между НАТО и Россией сотрудничество, получившее мощный импульс благодаря образованию Совета Россия – НАТО, препятствует Москве выдвигать возражения против желания Украины примкнуть к альянсу. В мае 2002 года, вскоре после того, как было реализовано решение об учреждении Совета, Украина объявила о своем твердом намерении добиваться в будущем членства в НАТО (а также на определенном этапе приема в ЕС). Хотя она вряд ли сумеет в скором времени удовлетворить имеющимся критериям, очевидно, что со стороны альянса будет стратегически неразумно пренебрегать чаяниями Украины, рискуя разжигать тем самым имперские амбиции России. Соответственно, процесс целенаправленного поощрения Украины к подготовке к вступлению в НАТО (которое может произойти до окончания текущего десятилетия) станет следующим логичным шагом.

Сходные соображения применимы и к неустойчивому Кавказскому региону. Прежде входивший в орбиту исключительного имперского контроля России, он в настоящее время насчитывает три независимых, но плохо защищенных государства (Грузию, Армению и Азербайджан), а также множество мелких этнических анклавов Северного Кавказа, пока что пребывающего под властью России. Терзаемый изнутри острыми этническими и религиозными противоречиями, регион к тому же традиционно был центром борьбы за влияние между Россией, Турцией и Ираном. В постсоветский период к этим давним конфликтам примешалось интенсивное соперничество вокруг раздела энергоресурсов Каспийского моря. Не исключено, что весьма многочисленное азербайджанское население Северо-Западного Ирана подольет масла в огонь региональных пожаров, потребовав воссоединения со своей недавно получившей независимость и обладающей лучшими шансами на процветание родиной; вопрос, наверное, лишь в том, когда это случится.

Никто из трех традиционных претендентов на главенствующую роль в этом пространстве, то есть ни Россия, ни Турция, ни Иран, не обладают сейчас такой мощью, чтобы в одиночку навязать свою волю региону в целом. Даже совместного выступления двоих из них против третьего игрока, скажем России и Ирана против Турции, будет недостаточно, поскольку в глубине сцены проступают силуэты еще двух фигур – Соединенных Штатов (присутствующих здесь посредством НАТО, где Турция – один из ведущих членов) и Европейского союза (вступления в который Турция добивается). Между тем без энергичного вмешательства извне тлеющее на Кавказе пламя внутренних социальных, политических, этнических и религиозных конфликтов не только не угаснет, но и, судя по всему, будет приводить к регулярным вспышкам насилия, как это уже неоднократно бывало после 1990 года.

Все бо́льшая очевидность такого состояния дел может даже вынудить Россию признать, пусть и скрепя сердце, что ее интересам скорее будет соответствовать какая-то форма взаимодействия с евроатлантическим сообществом, направленного на превращение Кавказа в более стабильный, стремящийся к сотрудничеству и процветающий регион. За десять лет, истекших после распада ее исторической империи, Россия испытала две кровопролитные войны, которые она с жестокостью вела против рвущейся к независимости Чечни, и они не только нанесли огромный урон моральной репутации России, но и продемонстрировали физические пределы ее способности вести имперскую войну в послеимперскую эпоху.

В 90-х годах XX века НАТО выступила в новой роли, водворив стабильность на охваченном волнениями и насильственными конфликтами Балканском полуострове. К началу следующего десятилетия стало ясно, что не удастся обойтись без своего рода Пакта стабильности для Кавказа – программы по образцу Пакта стабильности для Юго-Восточной Европы. И поскольку шансы заручиться со временем поддержкой России возросли, принимая во внимание ее общую заинтересованность в координации с возглавляемым Америкой альянсом, а также расширение ее экономических и политических связей с Турцией, стабилизация Кавказа может – и должна – все в большей степени считаться в том числе обязанностью НАТО.

При таких обстоятельствах как Грузия, так и Азербайджан, чьи руководители уже открыто выразили интерес к перспективе вступления в Атлантический союз, вероятно, активизируют усилия, добиваясь официального членства в этой организации. В этом случае вряд ли останется в стороне и Армения; с удвоенной энергией возобновится поиск способов урегулирования армяно-азербайджанского этнотерриториального конфликта, а это, в свою очередь, будет содействовать нормализации турецко-армянских отношений и в итоге откроет дверь для приобщения Армении к НАТО. Дополнительный импульс такому раздвижению географических пределов стабилизирующей миссии НАТО дает, как уже отмечалось, принятое Россией ее собственное стратегическое решение признать верховенство атлантического сообщества в структуре глобальной безопасности. Как только Россия смирилась с неизбежностью, если не с желательностью, дальнейшего расширения НАТО и предпочла подсластить горькую реальность, заявив о своем дружественном паритете с альянсом в рамках Совета Россия – НАТО, все преграды на пути усиливающегося проникновения НАТО внутрь бывшего советского пространства рухнули.

Кроме того, достигнутый после 11 сентября прорыв американских военных в бывшие советские республики Центральной Азии – Узбекистан, Казахстан и Кыргызстан – и неохотное изначально решение Москвы закрыть глаза на этот факт облегчили разным постсоветским государствам выяснение возможностей налаживания более тесных военно-политических связей с евроатлантическим сообществом ради совместной борьбы против терроризма. Государства региона, несомненно, обратили внимание на то, что российское правительство, вероятно, не без затаенного недовольства, но проявляя немалый реализм, не только молчаливо согласилось с участием Америки в обеспечении безопасности своего доселе священного и неприкосновенного «ближнего зарубежья», но и даже признало ее участие в Совместной декларации президента В. В. Путина и президента Дж. Буша о новых стратегических отношениях между Российской Федерацией и Соединенными Штатами Америки от 24 мая 2002 г. Язык документа не оставлял места для двусмысленных толкований: «В Центральной Азии и на Южном Кавказе мы признаем наш общий интерес в содействии стабильности, суверенитету и территориальной целостности всех государств этого региона». Важные геостратегические последствия такого вывода очевидны.

Хотя Кремль проявлял расположение к Западу и до 11 сентября, события этого дня помогли оправдать его позицию в обстановке критики со стороны тех представителей российской политической элиты, которые считали правительство чересчур уступчивым по отношению к напористой Америке. Стратегическое решение президента Путина проистекало из реалистичных геополитических расчетов: в условиях возвышения Китая на Востоке (по объему производства Китай превосходит Россию уже в пять, а по численности населения – в девять раз), нарастающей враждебности со стороны 300 с лишним миллионов мусульман на Юге (численность которых через два десятилетия вполне может превысить 400 миллионов), экономической слабости самой России и переживаемого ею демографического кризиса (российское население уже сократилось до 145 миллионов человек и продолжает уменьшаться) у России в буквальном смысле слова нет выбора. Соперничать с Америкой окажется бесполезно, а вступить в союз с Китаем будет означать подчиниться ему.

Конечно же, совершенно невероятно, чтобы в ближайшем будущем, допустим, в течение десяти лет, Россия стала членом НАТО. Ей потребуется время, чтобы построить общество, отвечающее предъявляемым к членам организации демократическим критериям, но есть и другие препятствия: свойственная России ностальгическая гордыня и ее традиционная склонность к секретности. Нынешнюю политическую элиту страны слишком больно задевает мысль о том, что прием России в НАТО зависит теперь от голосования ее прежних вассалов – балтийских государств. А российским генералам будет тяжело стерпеть необходимость допускать натовских контролеров и экспертов к изучению российских военных бюджетов и инспекции вооружений.

И все же в более отдаленной перспективе Россия, возможно, поймет, что присоединение к НАТО упрочит безопасность ее границ, в особенности на Дальнем Востоке, где российское население стремительно редеет. Не исключено, что в итоге это соображение окажется самым убедительным. А в какой-то момент, в зависимости от эволюции Китая, крепнущее сотрудничество России с НАТО по вопросам, касающимся различных конкретных угроз глобальной безопасности (как предусмотрено Советом Россия – НАТО), может заложить фундамент для построения трансъевразийской системы безопасности, которая будет простираться на значительную часть континента, охватывая даже Китай (подробнее этот вопрос рассматривается ниже).

Еще больше времени нужно России, чтобы подготовиться к вступлению в ЕС, если таковое вообще когда-нибудь состоится[29]. Для членства в Союзе необходима полная реорганизация социально-экономических и правовых структур этой страны. Здесь не существует коротких путей: речь идет о многоплановом и комплексном процессе, и ни Европейский союз, ни Россия ни в малейшей степени не готовы к подлинной интеграции. Все это, однако, не обязательно служит преградой к предварительной частичной координации, нацеленной на создание наиболее благоприятных возможностей для обеих сторон в области торговли, инвестиций и все более свободного перемещения рабочей силы и ориентированной на постепенную интеграцию России в европейскую систему. Калининградская область Российской Федерации вскоре окажется целиком окружена территорией членов НАТО и ЕС. Особые договоренности по поводу Калининграда, главным образом об упрощении доступа его жителей в соседние страны, могут стать прологом к окружению России (на началах сотрудничества) расширяющимся евроатлантическим сообществом.

Кремль, несомненно, надеялся, что сближение с Америкой – особенно Америкой, контуженной ударами 11 сентября и, следовательно, более склонной сочувственно отнестись к российским интересам, – принесет ему материальные и геополитические выгоды. Предполагалось, что согласие с США укрепит позиции России в диалоге с Китаем, поможет привлечь инвестиции для возрождения российской экономики, укрепить влияние России в пределах ее бывшей империи и, кроме того, втянет Соединенные Штаты в затяжной конфликт с мусульманским миром, который отвлечет враждебные помыслы исламских сил от России. Однако несмотря на подобные прагматические расчеты, сближение с Америкой подразумевало готовность очутиться с ней в одной упряжке, причем слабая сторона обречена оказаться значительно более крепко скованной, чем сильная.

Ввиду этого сделанный Россией и единственно доступный для нее выбор, пусть даже продиктованный тактическими мотивациями, предоставил Западу стратегический шанс. Он создал предпосылки для усиливающейся геополитической экспансии западного сообщества все дальше и дальше в глубь Евразии. Расширение связей между Западом и Россией открыло для проникновения Запада, и прежде всего Америки, в некогда заповедную зону российского «ближнего зарубежья». Но у России в итоге просто не остается альтернативы, если она желает сберечь ценнейшее из своих территориальных владений. Неисчислимые природные богатства Сибири – вот что сулит России наиболее радужные перспективы, а без помощи Запада она не может быть твердо уверена в сохранении этой территории[30].

Соответственно, транснациональные усилия по развитию и заселению Сибири способны стимулировать подлинное сближение между Европой и Россией. Для европейцев Сибирь может обернуться тем, чем в свое время для американцев стали Аляска и Калифорния, вместе взятые: источником огромных богатств, полем выгодного приложения капиталов, своего рода «эльдорадо» для самых предприимчивых поселенцев. Чтобы удержать Сибирь, России понадобится помощь; ей не под силу одолеть такую задачу самостоятельно в условиях переживаемого демографического спада и новых тенденций в соседнем Китае. Благодаря масштабному европейскому присутствию Сибирь может со временем превратиться в общеевразийское достояние, использование которого будет происходить на многосторонней основе (стоит вспомнить, что Поволжье осваивалось приглашенными для этого немецкими колонистами) и откроет перед пресыщенным европейским обществом увлекательную перспективу покорения «новых рубежей».

До тех пор одной из главных задач евро-атлантической политики будет оставаться целенаправленная поддержка усилий по консолидации России как постимперской страны, развивающей демократию. Принимая во внимание отсутствие в России глубоко укоренившейся демократической политической культуры, сохраняющиеся у значительной части ее политической элиты имперские амбиции и авторитарные наклонности российских властных структур, серьезные отступления назад здесь по-прежнему возможны. Не исключена даже вероятность поворота к националистической диктатуре. Европе надо зорко следить за тем, чтобы ее складывающееся «энергетическое партнерство» с Россией не давало Кремлю новых рычагов политического влияния на соседей. Сотрудничеству с Россией должны сопутствовать одновременные усилия по укреплению геополитического плюрализма в пределах ее бывшего имперского пространства, которые поставят непреодолимый заслон любым попыткам восстановить империю. Поэтому НАТО и ЕС надо сделать все для включения новых независимых постсоветских государств, прежде всего Украины, в орбиту расширяющегося евро-атлантического сообщества.

На карту поставлена будущая глобальная роль евро-атлантического сообщества в обеспечении безопасности. Включение со временем в евро-атлантическую систему России в качестве нормального европейского государства среднего ранга (а не имперского Третьего Рима) позволит заложить гораздо более прочную и всеобъемлющую основу для улаживания нарастающих конфликтов в западно– и центральноазиатской части Общемировых Балкан. Тем самым удастся утвердить мировое первенство евро-атлантических институтов, а благодаря их главенству бесповоротно покончить с ожесточенной борьбой за превосходство, которую так долго, с таким напряжением сил и такими разрушительными последствиями ведут между собой европейские нации.

Но нельзя медлить и с повышением роли Европы в поддержании глобальной безопасности. Пика новых угроз всеобщей безопасности в данный момент направлена не столько на Европу, сколько на Америку, прежде всего ввиду углубляющейся и все более односторонней вовлеченности США в дела Ближнего Востока, обуреваемого жаждой отмщения. Однако в конечном счете эти угрозы неделимы: когда опасность нависает над Америкой, это означает бо́льшую уязвимость Европы. Поэтому ответ должен быть совместным, и Америка с Европой располагают общим инструментом – НАТО. Вопрос в том, как этим инструментом распорядиться, принимая во внимание основную миссию НАТО, политические проблемы американо-европейского партнерства и желание Европы приобрести некоторый автономный военный потенциал. Во времена «холодной войны» союзники по обе стороны Атлантики исходили из единого понимания характера угрозы и признания взаимозависимости своей уязвимости. Оборона Западной Европы была тождественна обороне Америки и наоборот. После событий 11 сентября на обоих берегах океана преобладали те же ощущения, но лишь до поры до времени. Первой реакцией Европы на нападение была безоговорочная солидарность с Америкой. Впервые за всю свою историю НАТО ввела в действие статью 5 (Вашингтонского договора), единодушно заявив, что все члены организации участвуют в совместной обороне против общей угрозы. Хотя в ходе военной кампании в Афганистане Соединенные Штаты предпочли не опираться на силы НАТО, сочтя за лучшее использовать собственные войска и несколько отборных, высокомобильных частей союзных англосаксонских государств, позднее контингенты стран НАТО, развернутые для поддержания мира в освобожденном от талибов Афганистане, превысили по численности дислоцированные в этой стране американские подразделения.

В первые месяцы после 11 сентября европейские союзники Америки поддержали Вашингтон также в том, что две главные (и потенциально взаимосвязанные) угрозы глобальной безопасности – терроризм и распространение оружия массового поражения. Но вскоре выяснилось, что некоторые не сразу заметные, но важные различия в точках зрения Америки и Европы создают препятствия на пути к подлинному трансатлантическому сотрудничеству в сфере глобальной безопасности. Расхождения касаются двух ключевых вопросов: природы угрозы и масштаба необходимых ответных действий.

История уже познакомила европейцев с терроризмом, и, возможно, потому они видят в нем в меньшей степени воплощение зла и в большей степени – порождение политики. А раз так, считают они, то и противостоять террористической угрозе следует, признав взаимосвязь между прямыми мерами по истреблению террористов и политическими действиями, призванными уничтожить политические и социальные корни этого явления. Иными словами, борьба с терроризмом не должна быть центральным организующим принципом политического курса Запада в области глобальной безопасности; этот курс должен иметь более широкую политическую и социальную направленность и охватывать усилия по устранению глубоко скрытых факторов, способствующих появлению террористов и используемых ими в своих интересах. Вероятно, самые острые противоречия между представителями континентальной Европы и американцами наблюдаются в оценке ими палестинского терроризма: многие американцы, включая некоторых членов администрации, видят в нем зло, почти не связанное с оккупацией Израилем палестинских земель, в то время как многие европейцы склонны считать, что оккупация и особенно создание на этих землях еврейских поселений стимулируют террористическую деятельность.

Как выразился один из ведущих германских аналитиков по международным вопросам, «американцам свойственно смотреть на весь мир как на поле деятельности Атлантического сообщества, европейцы же хотят действовать в пределах Европы и на подступах к ней, то есть в пространстве, рамки которого пока весьма расплывчаты, но в любом случае заметно у́же»[31]. Различия в подходах, которые после окончания «холодной войны» мало-помалу становились все заметнее, в еще более острой форме прорвались наружу после 11 сентября. В представлении Соединенных Штатов борьбу с «глобальным терроризмом» следует вести на всей планете, и будет вполне естественно для НАТО включиться в глобальное противоборство, защищая «цивилизацию как таковую», если прибегнуть к эмоциональным словам президента Буша. В глазах европейцев это походило на нажим в расчете принудить Европу поступиться ее общей заинтересованностью в общемировой стабильности в угоду сиюминутной одержимости Америки «осью зла», и в частности Ираком.

Поскольку Европа будет шаг за шагом приближаться к политическому объединению, постепенно (пусть даже очень медленно) обзаводясь собственным военным потенциалом, разрыв между нею и Америкой во взглядах на глобальную безопасность может еще больше увеличиться, тем более что определяемый Европой периметр ее собственной сферы безопасности будет неминуемо раздвигаться. Но даже тогда способность Европы выполнять сколько-нибудь серьезные боевые задачи вне зоны своей ответственности останется весьма ограниченной. В ближайшие несколько лет у планируемого европейского корпуса быстрого реагирования в количестве 60 тысяч человек, если только он не будет существенно усилен, все еще будет отсутствовать полный набор военных средств, необходимых для ведения масштабных боевых действий на большом удалении от европейских границ. А это значит, что суть постепенно расширяющейся роли Европы в области безопасности можно сжато выразить простой формулой: взаимодополняемость с Америкой, но не независимость от нее.

Побудить Европу взять на себя более весомые функции в обеспечении безопасности за пределами континента и даже стимулировать формирование у нее чувства своего особого стратегического предназначения способна ситуация на Ближнем Востоке[32]. С учетом близости этого региона к Европе и ее исторически сложившихся политических и экономических интересов в ближневосточном пространстве Европейскому союзу придется играть более активную роль в умиротворении этой территории. Однако чтобы утвердиться в таком амплуа, Европа также должна захотеть возложить на себя совместно с Америкой часть бремени по финансированию и осуществлению миротворческих усилий.

Фактически у европейцев есть шансы выполнять постепенно возрастающую, но все еще вспомогательную роль в сфере глобальной безопасности, как они это делали в Афганистане и, возможно, вскоре станут делать в Ближневосточном регионе. Если на Ближнем Востоке будет развернут объединенный американо-европейский контингент, пусть даже частично состоящий из подразделений европейского корпуса быстрого реагирования, координация его действий и командование им, скорее всего, будут осуществляться структурами НАТО, в свете чего открывшиеся перед альянсом горизонты, новый масштаб его миссии в сфере безопасности предстанут еще рельефнее. Эффект европейского участия и связанная с ним неизбежность для Америки более тесно консультироваться с Европой по политическим проблемам региона укрепят роль расширяющегося евро-атлантического сообщества как ядра общемировой стабильности. Но все это произойдет при условии, что как Вашингтон, так и Брюссель научатся находить баланс между разделением совместного бремени и совместным принятием политических решений.

Восточной Азии еще предстоит определить, будет ли ее геополитическое будущее напоминать судьбу Европы в первой половине XX века или европейскую историю второй половины того же столетия. Кое-чем сегодняшняя Азия навевает мрачные воспоминания о Европе в канун 1914 года. Впрочем, это еще не значит, что регион обречен воспроизвести трагический европейский опыт саморазрушения. Возможно, Азия избежит повторения ошибок Европы, не сумевшей справиться с междоусобным соперничеством своих держав. Однако надо отметить, что регион метастабилен, то есть находится в таком состоянии крепкой устойчивости, от которого не останется и следа, если под внезапным воздействием некоего фактора произойдет разрушительная цепная реакция.

Стабильность региона может оказаться под угрозой из-за усиления могущества некоторых азиатских государств. Здесь нет никаких сдерживающих «коллективных» структур, отвечающих за региональную безопасность. Жгучие взаимные обиды ближайших соседей в сочетании с характерной для этих наций легкой вспыльчивостью выглядят особенно зловеще на фоне стратегической уязвимости соответствующих стран. Современные азиатские державы действуют в быстро меняющемся и преимущественно неструктурированном региональном контексте, которому недостает многосторонних механизмов сотрудничества в области политики, экономики и безопасности, подобных существующим в сегодняшней Европе и даже в Латинской Америке. Поэтому Азия объединяет в своем лице символ впечатляющего экономического успеха, социальный вулкан и воплощение политического риска.

На ее просторах находящийся на подъеме Китай соперничает за региональное первенство с союзником Америки – Японией; противоестественно разделенная Корея – мина, готовая взорваться в любой момент; будущее Тайваня служит яблоком раздора; Индонезия уязвима внутренне; а считающая себя ровней Китаю Индия встревожена угрозой с его стороны. Китай и Индия (равно как и недруг Индии – соседний Пакистан) имеют официальный статус ядерных держав. Северная Корея дерзко притязает на такой же статус, а Япония едва удерживается от искушения в сжатые сроки создать собственный ядерный потенциал. Восходящая держава, Китай, напоминает кайзеровскую Германию, которая завидовала Великобритании, враждовала с Францией и презирала Россию; сегодняшний Китай, все более прагматично воспринимая роль Америки в Тихоокеанском регионе, нервно реагирует на Японию, свысока взирает на Индию и ни во что не ставит Россию.

На состоянии глобальной безопасности неизбежно скажется то, как далее будет развиваться международная обстановка на Дальнем Востоке. А это, в свою очередь, будет зависеть по большей части от образа действий двух ведущих восточноазиатских государств – Китая и Японии, а также от того, какое влияние на их поведение окажет Америка. Стабильная Восточная Азия, порукой которой будет постепенно институционализирующийся и тщательно сбалансированный стратегический треугольник в составе США, Китая и Японии, обеспечит критически важный восточный плацдарм для противодействия стихии беспорядка на обширных евразийских пространствах. Индия, Россия и Европейский союз тоже могут внести соответствующий вклад во взаимодействие участников главной триады, но лишь как периферийные фигуры.

Взаимные обиды и претензии, отягощающие отношения между азиатскими государствами, бесчисленны. Они связаны с историческим прошлым, территориальными спорами и культурным несходством. Китайцы негодуют из-за сохраняющего отдельный статус Тайваня, виня в том Америку, со страхом и неусыпным вниманием наблюдают за перевооружением Японии, осуждают японцев за то, что те недостаточно покаялись в злодеяниях военного времени, и они не забыли о территориях, которые Россия отхватила у них в период их исторической слабости. Японцы видят в Китае источник потенциальной угрозы своей безопасности и набирающего силу конкурента, намеренного оспаривать экономическое и политическое главенство Японии в регионе. А то, что Россия продолжает удерживать южные острова Курильской гряды, наполняет японцев такой злобой, что даже через 55 лет после завершения Второй мировой войны формальный российско-японский мирный договор по-прежнему ждет своего подписания. Кроме того, японцы все больше рассматривают свою зависимость от Соединенных Штатов не как желанный долговременный выбор, а скорее как временную стратегическую необходимость, продиктованную опасной нерешенностью проблемы Кореи, расчлененной в результате Второй мировой войны. Индонезийцы с тревогой следят за ростом китайского могущества, а индийцев возмущает высокомерное нежелание китайцев признать Индию равновеликой Китаю силой в Азии и пугает угроза неформального китайско-пакистанского альянса.

Не облегчают ситуацию имеющие глубокие корни национальные комплексы, обостряемые мучительными историческими воспоминаниями. Японцы достигли вершин имперского величия и скатились в бездну сокрушительного поражения в течение одного и того же столетия. Они остаются единственными жертвами применения атомного оружия. Им прекрасно известно, что они обделены природными ресурсами, и их все больше беспокоят социально-экономические последствия быстрого старения населения страны (по этому показателю Япония занимает второе место в мире). Китайцы с горькой обидой перебирают в памяти длительную историю национального унижения, которое им доставляли японцы, американцы, русские, британцы и французы, а также – в меньшей степени – немцы и итальянцы, внесшие свою лепту в подавление «боксерского» восстания. С отмиранием официальной коммунистической идеологии главной опорой политического единства Китая, вполне возможно, станет набирающий силу китайский национализм. На периферии региона индийцы, озабоченные усиливающимися межобщинными распрями у себя дома, с ревностью обнаруживают, что Китай значительно более привлекателен для прямых инвестиций иностранного капитала. А русских терзает мысль, как бы в более отдаленной перспективе им не пришлось уступить свои дальневосточные территории более могущественному и густонаселенному Китаю.

К этому бурлению страхов, антагонизмов и комплексов добавляется стратегическая уязвимость всех и каждого. Экономическое выживание любого из главных игроков на азиатской сцене целиком определяется беспрепятственным доступом морских торговых судов всего лишь к двум-трем крупным портам. Достаточно заблокировать несколькими магнитными минами подход к Шанхаю, Иокогаме или Бомбею (и еще к одному-двум портовым городам), чтобы буквально парализовать экономическую жизнедеятельность Японии, Китая или Индии. Экономика этих стран зависит почти исключительно от доставляемых морским путем грузов, в том числе от импортируемой нефти, без которой их существование абсолютно невозможно. Железнодорожные каналы торгового сообщения не только непригодны для островных государств вроде Японии или Индонезии, но и мало что значат для Китая и Индии. Жизненно важный, особо ценный морской путь представляет собой находящийся вблизи Сингапура Малаккский пролив, поскольку через этот узкий проход осуществляются торговый обмен дальневосточных стран с Европой и доставка ввозимой с Ближнего Востока нефти.

Неудивительно, что в Азии понемногу набирает обороты гонка военно-морских вооружений. Параллель с военно-морским соперничеством, наблюдавшимся в прошлом веке в Европе, почти напрашивается. Все главные протагонисты тихой сапой усиливают свои подводные флоты, обзаводятся надводными кораблями, оборудованными для размещения ударных вертолетов, изучают возможности приобретения авианосцев и стараются увеличить дальность действия авиации. Китай и Индия усердно создают могучие, способные патрулировать океанские просторы военно-морские силы и ведут энергичные переговоры с Россией о закупке одного из крупных авианосцев, строительство которых не успел завершить Советский Союз. Обе державы проводят модернизацию флотилий эскадренных миноносцев (в том числе приобретая у России современные модели) и наращивают мощь своего подводного флота, рассматривая его как основу контроля над морским пространством. В своих работах по вопросам стратегии китайские специалисты в области военно-морского планирования настаивают на расширении зоны патрулирования китайских военно-морских сил в юго-западном направлении, в то время как индийские эксперты все более упорно подчеркивают не только особую ответственность ВМС страны в Индийском океане, но и необходимость утвердить присутствие Индии к востоку от Малаккского пролива.

Не отстают от них и японцы. В 2001 году они оповестили о том, что Япония начинает регулярно направлять вооруженные патрульные корабли в Малаккский пролив для участия в защите японских танкеров и грузовых судов, подвергающихся нападениям местных пиратов. Имея современный флот великолепно оснащенных эсминцев, японцы, кроме того, задались целью увеличить дальность действия своих военно-морских сил благодаря так называемым десантным кораблям-докам (LPD), приспособленным для размещения ударных вертолетов, а возможно, и самолетов с неподвижным крылом. После завершения запланированного строительства дополнительных эсминцев водоизмещением 13 500 тонн Япония получит на вооружение корабли, превосходящие итальянский авианосец «Гарибальди», способный нести 16 реактивных истребителей «Харриер». Обладая дозаправляемыми в воздухе истребителями большой дальности (способные при условии дозаправки покрывать большие расстояния, они, по официальной малоправдоподобной версии, предназначены для «гуманитарных» целей) и современным подводным флотом, японские военно-морские силы, выглядя все еще скромно по сравнению с ВМС США, уже самые технически передовые и могучие в Азии.

Ответ на вопрос, что ждет Дальний Восток – война или мир, – в конечном счете зависит по большей части от того, как Китай и Япония будут взаимодействовать между собой и с Соединенными Штатами. Если Соединенным Штатам доведется вывести свои войска из этого региона, повторение сценария европейской истории XX столетия станет весьма вероятным. У Японии почти не останется иного выбора, кроме как незамедлительно рассекретить свою уже осуществляемую программу перевооружения и ускорить ее выполнение; Китай, скорее всего, ринется стремительно наращивать свои ядерные силы, прежде предназначенные лишь служить минимальным средством сдерживания; Тайваньский пролив станет ареной национального самоутверждения китайцев; Корея, скорее всего, переживет кровопролитие, в ходе которого наступит конец ее разделению, а воссоединившись, возможно, превратится в ядерную державу; и наконец, под прикрытием опасного ядерного зонта в китайско-индийско-пакистанском треугольнике могут возобновиться открытые боевые действия с применением обычных вооруженных сил. И вот тогда хватит одной-единственной спички, чтобы вызвать взрыв.

Однако в ближайшее десятилетие или около того наиболее вероятна модель, определяемая взаимодействием таких факторов, как возвышение Китая, откровенно рвущегося к статусу могущественной региональной державы, неуклонное наращивание Японией все более внушительной военной мощи в неясных пока целях и старания Америки держать под контролем оба вышеуказанных процесса. Такие усилия потребуют от нее скрупулезных стратегических расчетов и действительно тонкого понимания чаяний как китайской, так и японской стороны. Китай вступает в посткоммунистическую фазу своего развития все более националистически настроенной державой, а Японии (пока что занимающей второе место в мире по экономическому потенциалу) начинает досаждать степень зависимости ее безопасности от Америки, которая иногда позволяет себе произвол и может оказаться перегруженной обязательствами.

Китайский взгляд на мир и на роль в нем самого Китая стал заметно прагматичнее и свободнее от доктринальных предубеждений, в особенности после событий 11 сентября. Убедившись в очевидных намерениях России прекратить заигрывания с идеей российско-китайской коалиции, направленной против американского «мирового господства», китайцы явно озаботились опасностью очутиться в международной изоляции. Они отказались от своих неистовых разоблачений американской агрессивности и от громогласных обвинений в адрес Соединенных Штатов в том, что те замышляют войну против Китайской Народной Республики. Если еще в первой половине 2001 года подобные словоизлияния изобиловали в китайских средствах массовой информации[33], то к 2002 году черно-белая картина глобальной конфронтации между миролюбивыми государствами и поджигателями войны уступила место значительно более нюансированным интерпретациям. Весьма показателен в этом отношении здравый анализ ситуации в номере от 4 февраля 2002 г. издания «Цзефанцзюнь бао», официального органа Главного политического управления Народно-освободительной армии Китая (НОАК), где в заключение сказано следующее: «Фундаментальные характеристики состояния международной обстановки в настоящее время и на ближайшее будущее такие: всеобщий мир в сочетании с локальными войнами, всеобщее спокойствие в сочетании с очагами напряженности и всеобщая стабильность в сочетании с локальными беспорядками».

Далее китайские аналитики утверждали, что «проблематика международной безопасности все более диверсифицируется, сплетаются традиционные и нетрадиционные факторы безопасности, а ущерб, причиняемый такими неординарными вызовами безопасности, как терроризм и торговля наркотиками, приобретает более серьезные размеры». Проявляя подход, в значительной степени отмеченный доктринальными клише, печатный орган НОАК выступил с предостережением: несмотря на вышесказанное, отмечалось в газете, Соединенные Штаты все более склонны придавать союзам с их участием, прежде всего НАТО и оборонительному договору с Японией, наступательный характер, что не может не вызывать озабоченности у Китая. Нет нужды добавлять, что именно альянс между Японией и Америкой более всего тревожил пекинских стратегов.

То, что китайцы испытывают здоровое чувство почтения к потенциальному могуществу Японии, вполне понятно. То, что они намеренно преувеличивают ее мощь, тоже неудивительно, поскольку тем самым националистические настроения китайских масс направляются в надлежащее русло, избавляя от осложнений отношений Китая с Америкой. Китайцы отдают себе отчет в том, что непрерывный приток прямых иностранных инвестиций и передовых технологий в страну, а также экспорт продукции китайской промышленности на один из важнейших зарубежных рынков зависят от сохранения неантагонистических отношений с Соединенными Штатами. Тогда как приглушенное и тщательно контролируемое недружественное соперничество с Японией не только исторически естественно, но и политически целесообразно: оно позволяет укреплять национальную сплоченность, избегая непомерно высоких издержек в международных отношениях.

Поэтому масс-медиа неустанно твердят китайскому народу, что Япония уже снова превратилась в крупную военную державу, что ее военные возможности, и без того значительные, продолжают быстро возрастать, а более специализированные издания НОАК постоянно информируют о том же политическую элиту страны. Мощь Японии, как говорится, представляет все более серьезную угрозу безопасности Китая и региона в целом, особенно принимая во внимание наращивание ею оснащенности технологически передовыми средствами для ведения наступательных операций. Кроме того, воинственные заявления любого японского политика, как правило, широко освещаются в китайских СМИ, которые к тому же скрупулезно фиксируют каждый малейший признак тяготения Японии к отказу от ее формального конституционного обязательства исходить в военной политике исключительно из оборонительных потребностей в узком смысле слова.

Как заверяют китайские политические и военные издания, Япония помимо того, что обладает сверхсовременными военно-морскими и военно-воздушными силами и занимает второе место в мире по объему ассигнований на национальную оборону, наращивает внушительный арсенал баллистических ракет, который в качественном отношении уже превосходит подобные вооружения Франции и самого Китая и даже сопоставим с потенциалом Америки. Разработанная в конце 90-х годов японская ракета М-5 представляет собой, как утверждается, усовершенствованный вариант последней и самой мощной американской модели МБР – твердотопливной ракеты MX, а новейшая модель, формально предназначенная для космических исследований, ракета Н-2А, имеет дальность действия 5000 км, что обеспечивает Японии способность, используя обычную двухтонную боеголовку, поразить любую цель на территории Китая. При этом очевидный интерес Японии к сотрудничеству с Соединенными Штатами в создании оборонительной системы на базе управляемых ракет и приобретение ею сверхсовременных эсминцев ПВО «Иджис» воспринимаются как свидетельство ее намерения добиться стратегического превосходства над Китаем[34].

В более мрачных китайских прогнозах представляется так, будто Япония вот-вот превратится в мощную ядерную державу. В доказательство этого предположения приводятся следующие аргументы: Япония располагает когортой высококвалифицированных ученых, способных создать все необходимые компоненты ядерных зарядов и быстро («всего за одну неделю», по словам китайского репортера) собрать их; Япония с ее 44 атомными реакторами уже третий по величине в мире производитель атомной энергии; по объему перерабатываемого ядерного топлива (до 800 с лишним тонн) Япония удерживает третье место в мире, уступая только Америке (2100 тонн) и Франции (1200 тонн); предполагается, что этот объем значительно возрастет в ближайшее десятилетие, и к тому времени у Японии будет самый большой запас плутония в мире, хотя даже имеющегося сегодня количества вполне достаточно для изготовления тысяч ядерных боеголовок. В общем, Япония изображается как «де-факто ядерная держава, стоящая на пороге создания ядерного оружия»[35].

Принимая во внимание рост военного потенциала Японии, китайцы считают наиболее пугающими два сценария. По первому из них Япония вырывается из всех пут либо потому, что ей удается стать независимой от Америки, либо ввиду внезапного ухода США с Дальнего Востока. Опираясь на свою крепнущую военно-морскую мощь и ядерный потенциал, она встает на путь откровенно враждебной политики по отношению к Китаю и вступает в островной альянс с Тайванем. В представлении китайцев Тайвань в этом случае превратится в новый, образца XXI века эквивалент государства Маньчжоу-го, образованного в первые десятилетия XX века в китайской Маньчжурии под нажимом и протекторатом японских милитаристов. Вслед за этим может наступить и военное столкновение между Китаем и Японией.

Второй сценарий предусматривает, что существующие в сфере безопасности связи, соединяющие США с Японией, Южной Кореей и Тайванем, которые формально носят двусторонний характер, а в случае с Тайванем в основном неофициальные, будут открыто преобразованы Соединенными Штатами в союз антикитайской направленности. Политический статус Тайваня окажется таким же, как и в первом сценарии, даже если Соединенные Штаты, по-видимому, будут в меньшей степени, чем националистическая Япония, склонны поощрять формальное отделение Тайваня от Китая. В любом случае Китай попадет в геополитическое окружение, и тогда Индия, возможно, не устоит перед соблазном воспользоваться ситуацией и станет оказывать на него давление, требуя вернуть территории, насильственно от нее отторгнутые, по ее мнению, в ходе пограничного конфликта начала 1960-х годов.

То, что некоторые политически влиятельные круги Тайваня охотно приветствовали бы оба варианта развития событий, прозрачно дал понять тайваньский президент Чэнь Шуйбянь, призвавший в начале 2002 года разрабатывать противоракетные оборонительные комплексы совместными усилиями США, Японии и Тайваня. Тайваньские СМИ благосклонно освещали комментарии японских и тайваньских военных специалистов в поддержку «молчаливого союза» между Японией и Тайванем, призванного сдерживать Китай. Как заметил один тайваньский эксперт по вопросам обороны, «для Японии, имеющей дело с Тайванем как с молчаливым союзником, самым важным будет знать, что Тайвань – действительно союзник»[36].

Принимая во внимание описанные выше опасности, китайцы будут крайне придирчиво оценивать эволюцию американо-японских связей и их воздействие на традиционную конкуренцию между Китаем и Японией. Может обнаружиться, как это ни парадоксально, что по мере отхода Китая от коммунистической идеологии и прагматического признания им своей заинтересованности в относительно стабильных отношениях с Соединенными Штатами рост японской военной мощи вынудит китайцев больше ценить неизменную зависимость Японии от США. Тогда практическая значимость подлинно стабильного американо-китайско-японского сближения перевесит прежде свойственную китайцам тенденцию рассматривать мир в категориях дихотомического противостояния, порождаемых доктринальными убеждениями.

Есть признаки того, что такая перемена уже происходит. В последнее время некоторые китайские эксперты публично заявляют, что, проводя умелую, тонкую политику и бдительно следя за секретными аспектами американо-японских связей, Китай сумеет не просто избежать развития событий в русле вышеописанных мрачных сценариев, но и добиться большего. Подобный курс будет благоприятствовать формированию в японском обществе чувства принадлежности к общему азиатскому миру, препятствуя поощряемому Америкой долговременному отчуждению Японии от Азии. Ее отчуждение, как опасаются китайцы, может стать следствием неустанных стараний Америки, жаждущей превратить Японию из азиатской страны в тихоокеанский эквивалент Соединенного Королевства – страну со своим отдельным, островным, отличающим ее от государств континента самосознанием, которая может сделаться привилегированным партнером Америки в Тихоокеанском регионе, ключевой миссией которого будет оказание помощи Америке в сдерживании «китайской угрозы». Желая подтолкнуть Японию к тому, чтобы она, напротив, отождествляла свое будущее с Азией, один китайский специалист в области внешней политики прибегнул к следующему утверждению: «Для Китая самым идеальным результатом улучшения китайско-японских отношений будет благотворный, равносторонний и предполагающий активное взаимодействие прогресс в отношениях между Китаем, США и Японией»[37].

С этой целью Пекин все более упорно добивается улучшения отношений как с Соединенными Штатами, так и с Японией, несмотря на военизацию последней. Сдвиг в позиции Китая позволяет извлечь важный стратегический урок: плавное, тщательно дозированное укрепление роли Японии в сфере безопасности усиливает заинтересованность Китая в сохранении стабильного сотрудничества с Соединенными Штатами, в неизменности американо-японских связей и поддержании сбалансированности китайско-японо-американского треугольника.

Однако со стороны руководства США будет заблуждением считать, что настолько же ощутимое наращивание вооруженных сил Тайваня сходным образом даст положительный эффект. Постепенно обретающая могущество Япония, если только она не отдалится полностью от США, вряд ли употребит свои возрастающие военные способности на то, чтобы бросать прямой вызов жизненно важным интересам Китая. Иначе обстоит дело с Тайванем. Существует немалый риск, что сепаратистски настроенные политические силы Тайваня не устоят перед искушением воспользоваться любым существенным ростом военного потенциала как благоприятной возможностью провозгласить формальную независимость острова от Китая. В такой ситуации ни одно китайское правительство, даже самое авторитарное, не сможет остаться пассивным, особенно с учетом возросшего влияния национализма на сознание китайских масс. Ярость китайского народа в этом случае способна спровоцировать военное столкновение между Китаем и Америкой с дестабилизирующими последствиями для всего региона.

Помимо тайваньского вопроса китайское руководство во внешнеполитической сфере и впредь будет беспокоить главным образом то, насколько активный характер принимает наращивание Японией военной мощи, в какой мере этому сопутствует ее политическое самоутверждение и каковы международные амбиции этой страны, а также в какой степени союз с Америкой оказывает сдерживающее воздействие на военное усиление Японии. В связи с этим есть основания для осторожного оптимизма. Едва ли Соединенные Штаты или Япония ринутся менять стратегическую ориентацию. Периодические кампании в американских масс-медиа, в ходе которых Китай пытаются изобразить будущей сверхдержавой, грядущим соперником и источником главной угрозы для Америки, не привели к серьезному давлению со стороны Конгресса или общественности, с тем чтобы вынудить США занять более враждебную позицию по отношению к Китаю. Никто не призывает к срочному перевооружению Японии, как это было в отношении Западной Германии в 1950-е годы – в опасное десятилетие «холодной войны».

Сами японцы демонстрируют глубокое понимание озабоченности Китая и, скорее всего, будут продолжать держаться в тени, даже не прекращая неуклонно укреплять свои военные возможности. Их военные усилия, судя по всему, продиктованы не страстным стремлением японской нации обрести независимую военную мощь, а по большей части осмотрительностью и нежеланием оказаться полностью беззащитными в случае внезапного отказа США от своих обязательств. Япония скорее ставит перед собой задачи получить в конечном счете надежный запасной вариант, чем замышляет неожиданный разрыв союзнических отношений.

На самом деле то, что демократические ценности и ярко выраженная антимилитаристская этика глубоко укоренились в мышлении японцев, делает великую честь японскому народу и его политической элите. Ведущиеся сейчас в Японии дебаты о масштабах и геостратегических целях национальных военных программ, неизменная поддержка общественностью строгих конституционных запретов на использование японских вооруженных сил за рубежом – все это отражает рациональное и ответственное видение международной роли Японии. В общем, сегодняшняя Япония – конституционная демократия истинного образца – добропорядочный гражданин мира.

Конечно, в Японии раздаются голоса, ратующие за более уверенное поведение на международной арене, и особенно слышны они стали после событий 11 сентября. Но, за исключением крикливого меньшинства, почти не имеющего влияния, те, кто настаивает на более активной роли страны, делают упор в основном на обязанность Японии как второй по экономическому потенциалу державы мира взять на свои плечи соразмерную долю ответственности за обеспечение глобальной безопасности. В общем и целом такая позиция не подразумевает призывов к полной военной независимости и разрыву связей, соединяющих Японию с Соединенными Штатами. Усиливающаяся склонность к отказу от интернационалистского пацифизма, возможно, присутствует, но это не означает намерения встать на путь националистического милитаризма.

Типичными можно считать взгляды, высказанные после событий 11 сентября председателем постоянного комитета по внешней политике и обороне верхней палаты японского парламента. «Простое пацифистское представление о том, что военная мощь есть зло, сложилось в послевоенной Японии в результате страшного опыта, пережитого страной в годы Второй мировой войны, – отметил он. – Эта идея, получившая преувеличенное толкование, переросла в так называемый пацифизм отдельно взятой страны, и нам следует критически переосмыслить свои позиции в этом отношении». «Японии, как ответственному члену международного сообщества, – продолжал японский политик, – следует обрести способность играть свою роль в противодействии новым угрозам, возникшим в эпоху после окончания «холодной войны». Далее, мы должны создать систему, которая защитит наши жизни, собственность и землю от традиционных угроз (таких как вооруженное нападение со стороны других стран)… И наконец, нам надо внести поправки в законодательство, чтобы обеспечить успешную деятельность альянса между Японией и США, необходимого для сохранения общего военного равновесия в Восточной Азии»[38].

Это и многие другие подобные заявления отражают крепнущие в обществе настроения в поддержку более напористой политической позиции Японии на мировой арене. Япония явно отходит от пассивной пацифистской точки зрения, тяготея к более активной вовлеченности в международную жизнь, включая не только операции по поддержанию мира, но и прямое военное участие в принуждении к миру (как в Ираке). Однако такая ориентация далека, как небо от земли, от независимой, националистической, милитаристской внешней политики, у которой есть шансы стать реальной только вследствие принципиального и угрожающего изменения военно-политической обстановки вокруг Японии.

В отличие от европейских стран накануне 1914 года, ни Китай, ни Япония не впадают в националистические разглагольствования о своем великодержавном будущем. В отличие от советского руководства, регулярно похвалявшегося, что Россия вот-вот выроет могилу Соединенным Штатам, китайцы склонны подчеркивать (и совершенно справедливо) свою относительную отсталость и то, как много времени понадобится на ее преодоление[39].

Японцы, пережив в 1980-х годах недолгое суетливое упоение, вызванное по большей части опасениями Америки, испугавшейся, что Япония вот-вот станет «следующей сверхдержавой», настолько же скромны в оценке своих долгосрочных перспектив. Они прекрасно отдают себе отчет не только в уязвимости собственной страны в случае глобальных беспорядков, но и в том, какие помехи ее благоденствию создают затянувшаяся экономическая депрессия и старение населения Японии.

Еще одно обстоятельство крайне важно: китайцы лучше кого бы то ни было знают, что уних нет и в ближайшее время не появится достаточных сил, чтобы позволить себе серьезные военные провокации. Любой военный сценарий, способный перерасти в столкновение с Соединенными Штатами, для Китая будет означать катастрофу. При желании Соединенные Штаты способны установить блокаду вокруг Китая, полностью парализовав тем самым его внешнюю торговлю и поставки нефти в страну[40]. Но даже если этого не произойдет, серьезный конфликт в регионе, как уже отмечалось, чреват воплощением в жизнь еще одного кошмара китайских стратегов – появления сверхсовременного военного потенциала у Японии, рвущейся к новой политической роли и не связанной опекой США.

Гораздо более верным курсом для Китая будет экономно расходовать свои силы, создавать условия для дальнейшего экономического роста, терпеливо работать над укреплением экономической зависимости Тайваня от материка и осторожно культивировать рост особого азиатского политического самосознания, заботливо развивая экономическое сообщество азиатских стран, в которое со временем удалось бы заманить и Японию. Политический интерес Китая к формированию такого отдельного, не связанного с Америкой сообщества явно растет. Там-то, ожидают китайцы, их политический голос будет звучать громче всех – и Америке придется прислушаться к нему.

Китайцы прекрасно знают не только то, что для осуществления всех этих замыслов нужен мир на Дальнем Востоке. Они также понимают, что в обстановке согласия у Китая есть шанс стать в буквальном смысле всемирной фабрикой – главным центром производственных инвестиций и экспорта готовой промышленной продукции. По его вине уже разоряются некоторые традиционные секторы промышленности высокоразвитых стран, включая Америку, и даже экономически быстро развивающихся конкурентов Китая, наподобие Индии. Кроме того, китайские фирмы начинают скупать обанкротившиеся японские компании в Юго-Восточной Азии. Китайцы чувствуют, что приблизительно через два десятка лет благодаря совокупному эффекту этих тенденций Китай может превратиться в доминирующую торговую державу и политического лидера Азии.

В любом случае период безусловно осмотрительного поведения Китая во внешних делах продлится не менее чем до 2008 года. Олимпийские игры 2008 года, которые предстоит принимать у себя Пекину, слишком значимы для самоутверждения Китая и слишком важны с точки зрения его социально-экономического преуспевания, чтобы он мог допустить их срыв в результате спровоцированного им самим международного кризиса. Это в равной степени касается Тайваньского пролива и Северной Кореи.

Кроме того, китайская элита ощущает, что внутри страны возрастает политическая и социальная напряженность, создающая потенциальную угрозу стабильности системы в целом. Среди многочисленных обстоятельств, способных привести к политическим и социальным беспорядкам, особое место занимают два фактора: возросшая доступность Интернета для молодого поколения и все более очевидные признаки социального неравенства. Первый фактор подрывает давнюю монополию Коммунистической партии на информацию. Около 35 миллионов китайцев пользуются Интернетом, и, как показывают исследования, это по большей части молодые, относительно состоятельные, образованные и, следовательно, полные социальных и политических стремлений мужчины. Склонные доверять «всемирной паутине» как основному источнику информации, они предпочитают искать нужные им сведения не в отечественных базах данных. Любопытно следующее сравнение: в то время как только 4 % японских пользователей Интернета посещали неяпонские сайты, в Китае число пользователей, посещающих некитайские сайты, составило 40 %[41].

Второй фактор – растущее социальное неравенство – по-видимому, будет вызывать все более трудноразрешимые дилеммы с точки зрения формально эгалитарной доктрины режима. Даже официальный печатный орган Коммунистической партии открыто признал, что «разрыв между богатыми и бедными начал и продолжает увеличиваться, а дисбалансы в распределении будут становиться все очевиднее… Противоречия и конфликты приобретают все более антагонистический характер»[42]. В других китайских исследованиях отмечается, что социальное неравенство уже достигло «опасного уровня»[43].

В общем, в ближайшее десятилетие, а может, и дольше Китай вряд ли окажется готовым бросить серьезный политический вызов существующей на международной сцене иерархии. Благодаря этому у Америки остается время, чтобы не дать Восточной Азии повторить катастрофический европейский опыт 1914 года и последующих лет, а повести ее в том направлении, где азиатским странам предстоит по-своему воспроизвести успех, выпавший на долю Европы после 1950 года.

В распоряжении Соединенных Штатов есть приблизительно десять лет, чтобы преобразовать складывающееся между ними, Японией и Китаем неформальное политическое равновесие в более структурированные отношения в сфере безопасности, способные выдержать всевозможные трения и соперничество, свойственные уже восставшей от политического сна, но институционально неразвитой Восточной Азии. Однако необходимые структуры и партнерские договоренности не появятся сами собой. Только Соединенным Штатам по плечу дать импульс их появлению и побудить присоединиться к ним другие страны, включая динамично развивающуюся Южную Корею.

Возможно, это выглядит парадоксальным, но для того, чтобы такое трехстороннее равновесие было устойчивым, Японии следует расширить свои политические обязательства. Постепенно Японии придется взять на себя полномасштабную ответственность в сфере международной безопасности, а это подразумевает более обширный спектр военных возможностей. Японский пацифизм не должен принимать форму бесконечного одностороннего отречения от истинных атрибутов региональной державы. В долгосрочной перспективе для сохранения мира на Дальнем Востоке нужна такая Япония, которая, не угрожая Китаю, при этом не будет чувствовать себя ни уязвимой перед китайской мощью, ни униженной своей зависимостью от Америки. Если Япония будет полноценным в военном отношении партнером Америки в Тихоокеанском регионе, а не американским протекторатом в плане безопасности, это повысит заинтересованность Китая в мирной Восточной Азии и при этом уменьшит его шансы, используя паназиатские настроения, направить японский национализм в антиамериканское русло.

Соответственно, Соединенным Штатам следует поощрять осторожное, но непрерывное укрепление японского военного потенциала, которое должно координироваться в том, что касается использования высоких технологий, с оборонными ведомствами США, и осуществляться с упором на военно-воздушные и военно-морские силы, а не на создание крупной сухопутной армии, предназначенной для действий на материке. Необходимо также убедить Японию развивать элитные ударные силы, приспособленные для проведения специальных операций, и участвовать с их помощью в непосредственных акциях за пределами страны в целях содействия миру на планете. Деятельность в интересах всеобщего мира должна считаться совместимой с конституционными полномочиями Японии, ограничивающими ее военную роль самообороной.

Помимо активизации эпизодического, вполне скромного и по большей части неформального трехстороннего диалога между США, Японией и Китаем в сфере безопасности этим трем странам следует организовать официальный процесс регулярных трехсторонних консультаций по военным вопросам. Если каждая сторона получит возможность свободно делиться своими опасениями и расспрашивать остальных об их стратегических замыслах, то такие обсуждения положат начало зарождению хотя бы крупиц взаимного доверия. В соответствующее время рамки процесса можно будет раздвинуть, вовлекая в него другие азиатские государства и затрагивая более обширный круг вопросов региональной безопасности.

Например, вопросы безопасности на Корейском полуострове могут стать поводом для включения в круг участников консультаций военных из Южной и Северной Кореи. Постепенно и другие азиатские страны получили бы возможность присоединиться к расширяющемуся и получившему более официальный статус диалогу. Проблему ядерного вызова, так дерзко брошенного Северной Кореей, можно разрешить мирным путем только на основе многостороннего сотрудничества, в котором предстоит принять участие всем примыкающим к обеим Кореям государствам. А если не заниматься поисками такого ответа в духе регионального сотрудничества, то остается два почти одинаково непривлекательных варианта развития событий: закрывая глаза на претензии Северной Кореи, США усилят намерения японцев полагаться на собственные силы в области безопасности, а в случае единоличной военной реакции со стороны Америки, которая уже последовала бы, не будь США заняты Ираком, весь регион может оказаться втянутым в военные действия.

Не стоит недооценивать такой осложняющий положение фактор, как поднимающий голову корейский национализм, десятилетиями сдерживавшийся расчленением Кореи между двумя конкурировавшими блоками. В Южной Корее национализм естественным образом нашел свое выражение в проамериканской ориентации, не утратив при этом резких антияпонских акцентов. Но с окончанием «холодной войны» и появлением нового поколения корейцев, воспринимающего войну 1950 года между Севером и Югом как событие далекого прошлого, стало формироваться более ярко выраженное сознание отдельной корейской общности. В глазах многих Америка выглядит не столько защитницей, сколько державой, заинтересованной в сохранении раздела страны. Хотя пока эти настроения не характерны для большинства населения, само их наличие свидетельствует, что военное присутствие США в Южной Корее все в большей степени под вопросом.

При этом ядерный вызов со стороны Северной Кореи стал лакмусовой бумагой для проверки возможной эффективности регионального сотрудничества в Северо-Восточной Азии. Если Соединенные Штаты не сумеют добиться реального прогресса в таком сотрудничестве, региону не избежать постепенного роста напряженности, не говоря уже о дальнейшем распространении ядерного оружия. Очевидно, что на карту поставлено многое. Неспособность справиться с этой проблемой может нанести непоправимый ущерб позициям Америки в Северо-Восточной Азии, в то время как, обеспечив единый подход Китая, Японии и России к сложившейся ситуации, США создадут прецедент для более масштабного сотрудничества в области безопасности и на более обширных евразийских пространствах.

При расширении регионального сотрудничества в Северо-Восточной Азии существующая Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) может быть преобразована в структуру, охватывающую всю Евразию. Несмотря на ограниченность своих полномочий, ОБСЕ в ее нынешнем виде сыграла полезную роль в наблюдении за осуществлением ряда миротворческих инициатив, предпринятых ввиду этнических конфликтов, вспыхнувших в Европе после окончания «холодной войны». Расширение географических рамок этой организации приведет к появлению общеевразийского форума по вопросам безопасности, в задачу которого входило бы отражение таких новых вызовов, как транснациональный терроризм и распространение оружия массового поражения.

В гораздо более отдаленном будущем этот процесс может привести к становлению трансконтинентальной евразийской системы безопасности. С расширением НАТО, особенно если к ней в какой-то форме будет приобщена Россия, могут сложиться условия для создания трансъевразийской структуры коллективной безопасности, охватывающей также Китай и Японию. Хотя подобному форуму будет недоставать сплоченности НАТО, он может превратиться в центральный институт по обеспечению мира в Евразии. Круг его ведущих участников, расширяясь, может постепенно включить и другие государства, например Индию. Имеющие стабилизирующий эффект долговременные союзы Америки с Японией и Южной Кореей еще долгое время будут оставаться необходимыми, но это реальность, которую все больше признают как Китай, так и Россия.

Между тем в интересах предстоящего начинания стоит также придать ежегодным саммитам «большой восьмерки» характер политико-экономического консультативного процесса, что будет более точно соответствовать новым мировым реалиям. Первоначально встречи в верхах «большой семерки» задумывались для того, чтобы предоставить возможность консультироваться между собой руководителям ведущих и экономически самых мощных демократических государств. Включение России (и, следовательно, переход к «большой восьмерке») мотивировалось политическим стремлением дать переживающей трудные времена постсоветской России – хотя она и не подлинная демократия, и не одна из главных экономических держав – ощущение достойного статуса и причастности. Принимая во внимание этот прецедент, бессмысленно продолжать отстранять от участия в этих встречах Китай и Индию, с включением которых образовавшаяся «большая десятка» превратится в значимый механизм экономических и политических консультаций в масштабах Евразии.

При таком поэтапном расширении сотрудничества, опирающегося на крепнущий институциональный фундамент, вполне возможно, улучшатся перспективы конструктивного урегулирования как тайваньского, так и корейского вопросов. Только действительно распростившийся с коммунистическим прошлым Китай (если не формально, то хотя бы де-факто порвавший со своими прежними доктринами) способен сделать воссоединение привлекательной идеей для Тайваня. Но благодаря быстрому развитию экономических связей между островом и материком, внутренним переменам в Китае и его постепенному вовлечению в широкую трансконтинентальную систему безопасности вероятность воссоединения в каком-либо варианте на основе некой новой формулы будет расти. Точно так же Корея сможет объединиться лишь тогда, когда ее воссоединение сочтет выгодным для себя Китай и когда он перестанет видеть в Соединенных Штатах и Японии источники потенциальной угрозы.

Таким образом, Соединенным Штатам следует реализовывать на Дальнем Востоке описанную повестку дня, что требует последовательности и долговременной стратегической ответственности. Но неуклонная интеграция Дальнего Востока в более широкие евразийские структуры безопасности со временем улучшит шансы на эффективное устранение как привычных, так и новых угроз, подстерегающих Восточную Азию.

Этот обнадеживающий сценарий исходит из того, что трансатлантическая и транстихоокеанская стратегии Америки будут и впредь строиться на основе здравого подхода как к стилистике, так и к сущности глобального лидерства Америки. Если ситуация изменится, то не исключена опасность того, что Америка столкнется с широким недовольством стран континента ее мировым первенством и в итоге утратит свое стратегическое верховенство в Евразии.

За последние 60 лет Америка играла настолько значительную роль на международной сцене, что в настоящее время как европейские, так и азиатские государства едва ли могут задумывать какие-либо международные договоренности, не подразумевающие каким-либо образом политическое участие Америки. Для Европы это положение дел было освящено Организацией Североатлантического договора и в ближайшие годы, по-видимому, дополнительно закрепится установлением связи между ответственностью НАТО и неспешно создаваемыми военными возможностями Евросоюза. На Дальнем Востоке военные связи, соединяющие Америку с Японией, Южной Кореей и неофициально с Тайванем, сделали безопасность этих трех государств неотделимой от безопасности Америки. Даже сам Китай, десятилетиями критиковавший военное присутствие Америки в Азии, в последние годы сменил позицию, признав, что (по выражению ответственного чиновника КНР) «цели политики Китая и Соединенных Штатов, относящиеся к поддержанию стабильности в Азии, в основном совпадают»[44].

Эта роль может измениться, если Европа и Азия попадут под власть популистского антиамериканского движения, которое именует себя панъевропеизмом на Западе и паназиатским течением – на Востоке. У каждого из этих движений есть предшественники, впрочем, ни то, ни другое по сию пору не преуспело в битве за сердца и умы большинства европейцев или жителей Азии. Оба – зарождающиеся формы надгосударственного регионализма. В Европе панъевропейское движение громко заявило о себе после ужасных бедствий Первой мировой войны, но оказалось бессильно преодолеть националистический сепаратизм европейских народов. В годы Второй мировой войны Гитлер, особенно в ходе нападения на Советский Союз, пытался заручиться поддержкой профашистски настроенных французов, бельгийцев, голландцев и норвежцев, апеллируя к защите «общей Европы» от большевистских орд. Его старания увенчались лишь минимальным успехом. На Дальнем Востоке японские милитаристы вынашивали идею «великой восточноазиатской сферы общего процветания» и, эксплуатируя паназиатские лозунги, пробовали взывать к антиколониальным чувствам китайцев, тайцев, яванцев, бирманцев и индийцев. Но и здесь эти потуги оказались напрасными, пусть даже и внесли свою незначительную лепту во взлет антиколониальных настроений.

Нельзя полностью отметать вероятность, какой бы она ни была в данный момент незначительной, антиамериканской реакции, рядящейся в европейские и азиатские одежды. Она может стать реальностью, если панъевропейское и паназиатское движения соберут под свои знамена всех, кто видит в Америке общую угрозу. В этом случае антиамериканизм будет осознанно выражать себя в форме регионального национализма, а объединяющей платформой послужат старания сократить американское присутствие или даже полностью вытеснить Америку с западной и восточной окраин Евразии.

В Европе образцовым воплощением панъевропеизма, черпающего политическое вдохновение в недовольстве американской гегемонией в целом и ее последствиями на Ближнем Востоке в частности, может стать франко-германский альянс – своего рода возрожденная империя Карла Великого. Раздражение, досада, недовольство, вызываемые политическим, стратегическим и культурным главенством Америки, сольются тогда в едином русле борьбы за дело самостоятельной пан-Европы. Первое представление о характере настолько экстремального курса дают вопли протеста, которыми европейцы встретили предпринятую Соединенными Штатами в 2003 году войну против Ирака[45].

На Дальнем Востоке, где идеология сдает свои позиции и набирает силу национализм, заново начинает определять свое место Китай, на этот раз не в качестве «революционной державы», а как предполагаемый лидер Азии. Он уже главный торговый партнер большинства государств Юго-Восточной Азии, и его экономическое и политическое присутствие становится все более ощутимым в прежде подконтрольной России Центральной Азии. Китайские официальные лица говорят о растущей роли Азии и связывают будущее этой части мира с будущим Китая. Избранный в марте 2003 года новый председатель КНР Ху Цзинтао, пребывая в мае 2002 года с визитом в Малайзии (в качестве вице-председателя), заявил, что «Азия не может достичь процветания без Китая». «История уже доказала и будет доказывать и впредь, что Китай – активная движущая сила развития азиатских стран», – отметил китайский лидер. Упоминания о миссии Китая в Азии, подчеркивающие его особую роль, все чаще присутствуют и во внешнеполитических декларациях китайского руководства.

Азиатская политическая ориентация уже заметно проявляется в растущей институциализации собственно азиатского регионального сотрудничества. Китай, Япония и Южная Корея ежегодно проводят сепаратные трехсторонние встречи на высшем уровне; существует тенденция формирования азиатского экономического блока; обсуждаются перспективы сотрудничества в области безопасности на азиатской региональной основе. Некоторые азиатские лидеры не делают секрета из того, что все это направлено на высвобождение из-под верховенства Соединенных Штатов. Китайцы вполне открыто выражают свой замысел. «…Создание организации по сотрудничеству в Восточноазиатском регионе стало одной из долгосрочных стратегических целей Китая… Китай уже понял, что интеграция региона означает не только социальную и экономическую интеграцию, но и политическую, а также интеграцию в области безопасности. При этом он понял и другое: чтобы завоевать доверие стран, находящихся на периферии региона, и играть ту роль, которую должна выполнять в регионе крупная держава, необходимо во всех отношениях смешаться и слиться с обществом, преобладающим в регионе, определить вместе с другими странами единый план игры и следовать ему»[46].

Все это не осталось незамеченным японскими наблюдателями, некоторые из которых многозначительно объясняют китайские действия намерением создать «экономическую сферу великого Китая». «Существует опасность возникновения в Азии зоны великого Китая, – предостерегают японские комментаторы, – а это, в свою очередь, может привести к политике регионализма, исключающей присутствие внешних держав»[47]. Кроме того, из обсуждения внешнеполитических проблем в японском обществе очевидно, что японцев все больше беспокоит, как бы действующие на Дальнем Востоке договоренности в области безопасности не были поколеблены и Япония не оказалась перед необходимостью принципиального выбора. Как уже отмечалось, наиболее вероятной реакцией Японии на серьезную дестабилизирующую встряску метастабильной системы отношений в Восточной Азии – например на неспособность Америки успешно и не выходя из контекста регионального подхода справиться с вызовом, брошенным Северной Кореей, – будет резкий и ни с кем не согласованный поворот к ремилитаризации. А это уже склонит Китай открыто выступить во главе континентально-азиатского движения, направленного на вытеснение из региона внешних сил.

Переменчивый характер японского и корейского национализма вносит опасный элемент неопределенности. Обе страны были сперва усмирены, а затем возвышены – и все это произошло в результате сложившейся после Второй мировой войны зависимости от Америки. Зависимость этих стран от США получила свое рациональное обоснование, поскольку признана исторической, а также стратегической необходимостью. Но стоит этому признанию уступить место недовольству, и радикальный национализм в обеих странах может приобрести антиамериканскую направленность, стимулируя подъем регионального азиатского самосознания, которое будет выражать себя через стремление к независимости от американской гегемонии. Потенциал для подобного развития событий есть в обеих странах, и некий неожиданный, но травмирующий сдвиг может запустить эти процессы[48].

Возникновение антиамериканских панъевропейских и паназиатских тенденций, особенно если США будут разжигать страсти, осуществляя политику единоличных решений, помешает формированию требуемой структуры глобальной безопасности. Даже если эти движения не приобретут доминирующего влияния, они могут повернуть вспять процесс глобального строительства, поступательно развивавшийся в последние несколько десятилетий. А возобладав, они могут вытеснить Америку из Евразии. Понимание этой опасности должно побудить США приложить еще больше усилий к углублению и расширению стратегических связей Америки с жизненно важными западными и восточными регионами Евразии.

Громкое слово «глобализация» для Америки имеет противоречивое значение. Оно означает наступление новой эры всемирной доступности информации, прозрачности и сотрудничества и вместе с тем символизирует моральную глухоту и безразличие к проявлениям социальной несправедливости, что, как считают, характерно для богатейших стран мира, прежде всего Соединенных Штатов Америки.

Первоначально термин «глобализация» возник как нейтральная характеристика процессов, имеющих отношение к глобальным последствиям технологической революции. Полное определение было предложено в 2000 году профессором Чарльзом Дораном, описавшим этот феномен как «взаимодействие информационной технологии и мировой экономики. Этот процесс можно характеризовать в плане интенсивности, глубины, объема и стоимости международных операций в информационной, финансовой, коммерческой, торговой и административной сферах во всемирном масштабе. Резкое увеличение масштаба этих операций в последнее десятилетие и повышение их уровня – это наиболее поддающиеся измерению проявления процесса глобализации»[52]. Стоит отметить указание о «поддающихся измерению» аспектах глобализации, что подразумевает хотя бы отчасти объективный характер этого процесса.

Однако к 2001 году этот вроде бы нейтральный экономический термин приобрел характер эмоционально окрашенной политической установки. Первоначально глобализация означала макроэкономическую реструктуризацию, которая в мировом масштабе отражала основной опыт промышленной революции на государственном уровне: специализированность и экономическая оптимальность создают дополнительную выгоду, вынуждающую переносить производство туда, где более интенсивное использование труда позволяет получать наибольшую прибыль, или туда, где есть относительно дешевая квалифицированная рабочая сила, или туда, где есть хорошие условия для инноваций. Неудивительно, что Китай стал излюбленным примером для сторонников глобализации.

Но в период промышленной революции критерии эффективности масштаба операционной деятельности и сравнительной выгоды действовали в рамках внутренне не ограниченных экономик. Мир, однако, все еще политически разделен на государства, которые могут либо соглашаться с требованиями, выдвигаемыми глобализацией, либо пытаться действовать вопреки им. Глобализация предлагает таким странам смешанный набор стимулов. С одной стороны, она создает возможности для экономического роста, притока иностранного капитала и постепенного преодоления широко распространенной бедности. С другой стороны, она зачастую грозит массовыми беспорядками, утратой государственного контроля над основными экономическими ценностями и социальной эксплуатацией. Для группы избранных она обеспечивает выход на новые рынки и возможность политического доминирования. Чем более развиты в технологическом отношении страны, чем больше их капитал и экономический инновационный потенциал, тем больший энтузиазм вызывает у национальных элит этих стран расширение глобализации.

Благодаря этому концепция глобализации приобретает несколько значений и служит нескольким целям. Этот термин дает вроде как объективный диагноз положения в мире; отражает концептуальные преференции; опровергает контркредо (или антитезис), отрицающее эти преференции; генерирует политико-культурную критику, направленную на изменение сложившейся в мире иерархии власти. В каждом из этих проявлений концепция глобализации служит определяющим критерием эмпирической или нормативной реальности. В каких-то она позволяет анализировать реальность, в других показывает, какой эта реальность должна быть, в третьих – какой она не должна быть. И во многих случаях концепция выполняет все эти функции одновременно.

С падением коммунизма и появлением иллюзий по поводу прекращения всех идеологических конфликтов вообще глобализация стала для Америки удобным обобщением складывающихся привлекательным образом в мире условий. Она отражала новую реальность возрастающей глобальной взаимозависимости, движимой в основном новыми технологиями связи, когда государственные границы, оставаясь демаркационными линиями на карте, перестают быть реальным препятствием для свободной торговли и движения капитала. В этом смысле глобализация вызвала к жизни прямо-таки половодье публикаций, превозносящих наступление нового славного века (часто забывают, что мир до 1914 г. был почти так же свободен от торговых и финансовых барьеров и еще более открыт для миграции) и усматривающих в глобализации главную суть происходящего в мире в XXI веке.

Благодаря этому для большей части американской политической и экономической элиты глобализация – не просто достойный внимания факт, но и четкая норма, для которой заданы не только ее суть, но и механизм ее толкования, не только инструмент диагностики, но и программа действий. В систематизированной форме эти аспекты глобализации составляют доктрину, основанную на морально прочном утверждении исторической неизбежности глобализации.

Симптоматично, что глобализация как в ее диагностическом, так и в доктринальном значении наибольшей поддержкой пользуется у крупных глобальных корпораций и финансовых институтов, которые до недавнего времени предпочитали называть себя «мультинациональными».

Для них это магическое слово имеет вполне определенное значение: преодоление традиционных ограничений на экономическую деятельность в мировом масштабе, которая была характерна для национального периода современной мировой истории. Некоторые сторонники глобалистских концепций делают восторженные заявления не только об экономических, но и, по их утверждениям, неизбежных политических выгодах этого процесса[53].

Неудивительно, что в 1990-х годах глобализация из экономической теории превратилась в национальное кредо. Ее достоинства разъяснялись в многотомных академических исследованиях, провозглашались на международных бизнес-конференциях, рекламировались глобальными финансовыми и торговыми организациями. Диагностическая функция концепции глобализации и ее кажущаяся объективность использовали американские традиции антиидеологии, подобно тому как это бывало в ходе борьбы с коммунизмом: отрицание доктрины было возведено в ранг альтернативной доктрины. Тем самым глобализация стала неофициальной идеологией политической и деловой элиты США; она определяет роль Америки в мире и отождествляет Америку с предполагаемыми благами, которые несет новая эра.

Президент Клинтон был особенно неутомим в пропаганде исторической неизбежности, социальной предпочтительности и потребности человечества в американском политическом лидерстве на пути в новую эру глобализации. Выступая в различных аудиториях, от Государственной думы России до Вьетнамского государственного университета, не говоря уже о бесчисленных американских собраниях, Клинтон провозглашал: «Глобализацию нельзя ни задержать, ни предотвратить. Это экономический эквивалент таких сил природы, как ветер, вода… и мы не можем ее игнорировать – она не исчезнет сама собой» (Вьетнамский государственный университет, 17 ноября 2000 г.).

«Сегодня мы должны принять неумолимую логику глобализации, гласящую, что все, от прочности нашей экономики до безопасности наших городов и до здоровья наших людей, зависит от происходящего не только внутри наших границ, но и на другом конце планеты» (Сан-Франциско, 26 февраля 1999 г.).

«Те, кто хочет остановить силы глобализации, потому что опасаются их разрушительных последствий, на мой взгляд, не правы. Опыт 50 лет показывает, что более тесная экономическая интеграция и более плотное политическое сотрудничество – позитивные факторы. Те, кто считает, что глобализация касается только рыночной экономики, тоже не правы… Мы должны признать, что глобализация сделала нас всех более свободными и взаимозависимыми» (Всемирный экономический форум, 29 января 2000 г.).

«Россия, как и все страны, стоит перед лицом сильно изменившегося мира. Его определяющая черта – глобализация» (Государственная дума РФ, 5 июня 2000 г.).

«Поезд глобализации нельзя развернуть назад… Если мы хотим, чтобы Америка оставалась на верном пути… нам не остается ничего другого, как взять на себя управление этим поездом» (Университет штата Небраска, 8 декабря 2000 г.).

Как только глобализацию стали популяризировать в качестве ключа к пониманию происходящих в наше время перемен, вектора, определяющего их направление, и как только это понятие стало восприниматься как нечто, отвечающее американским интересам, стало легче рассматривать глобализацию одновременно как благотворный и неизбежный процесс. Будучи не настолько сложной и догматической, как марксистская идеология, послужившая ответом на развитие промышленного капитализма, глобализация стала модной идеологией постидеологической эпохи. Она несет в себе все черты идеологии: она оказалась исторически своевременной, была обращена к ключевым властным элитам, имеющим общие интересы, содержала критику того, что следовало отрицать, и обещала лучшее будущее.

Благодаря этому глобализация заполнила основной пробел в новом статусе Америки как единственной мировой сверхдержавы. Международной мощи в ее политическом и экономическом измерении – даже когда она сосредоточена в каком-то одном государстве – требуется социальная легитимность. Эта легитимность необходима как руководящей, так и подчиненной стороне. Первые добиваются признания, потому что оно дает им чувство уверенности, ощущение миссии и моральную силу для достижения собственных целей и защиты своих интересов. Последним это необходимо для оправдания своего подчинения, для облегчения приспособления к этому статусу и пребывания в нем. Доктринальная легитимность снижает издержки, связанные с осуществлением власти, и приглушает протест со стороны тех, над кем осуществляется власть. В этом смысле глобализация – естественная доктрина глобальной гегемонии.

Такая констатация вовсе не снижает привлекательности глобализации относительно идеалистической традиции американского политического поведения. Защищая свой суверенитет как государства, американское общество всегда испытывало некоторую антипатию к международной силовой политике. Глобализация, с ее утопическими представлениями о всемирной открытости и сотрудничестве, играет на этих чувствах, создавая политический противовес настроениям большей части организованной рабочей силы, чья настороженность в отношении глобализации, объяснимая вполне понятной тревогой по поводу того, что некоторые производства будут выведены за рубеж, приводя к сокращению рабочих мест, а сама Америка пойдет по пути деиндустриализации, все больше воспринимается как эгоистический анахронизм, который угаснет, когда Америка завершит свой переход в постиндустриальный технотронный век[54].

Враждебность профсоюзов, а также некоторых государственных отраслей промышленности по отношению к глобализации представляется при этом провинциальной и близорукой по сравнению с видением мира без границ, мира, в котором стремление к личному благополучию не заслоняется узким национализмом и становящимися все более архаичными государственными границами. В таком варианте опыт США с переменчивыми, не связанными географическими границами моделями экономической деятельности воспринимается как универсальный и просто экстраполируется на весь земной шар. Это приводит к парадоксальному результату, когда строго заботящееся о своем суверенитете американское государство становится страстным пропагандистом экономической доктрины, превращающей суверенитет в анахронизм.

Кроме того, идеалистическое представление о глобализации подкрепляется некоторыми ее безусловно положительными результатами. Мультинациональные корпорации весьма чувствительно относились к таким вопросам, как недопустимость эксплуатации детского труда, традиционно распространенного во многих слаборазвитых и наиболее бедных государствах. Привлекаемые рынками с дешевой рабочей силой западные компании не могут игнорировать риск общественного осуждения их практики развитыми странами. И они практически отказались от использования детского труда. Кроме того, предлагая чуть выше оплату за работу, чем принято на местном рынке, глобальные компании внесли некоторый вклад в борьбу с нищетой, особенно в Китае, который привлек наибольшие прямые иностранные инвестиции. Некоторые мультинациональные корпорации пошли еще дальше и взяли на себя конкретные обязательства в социальной сфере. В некоторых случаях открытие границ иностранным компаниям в известной мере способствовало повышению внимания к вопросам охраны окружающей среды, к которым местное общество было равнодушно.

Из всего вышеизложенного наиболее важна по своим социальным и политическим последствиям дискуссия о том, способствует ли глобализация заметному сокращению мировой бедности. И хотя многие экономисты это оспаривают, похоже, что количество очень бедных людей (живущих на 1 доллар или менее того в день) в последнее время подсократилось как в процентном отношении, так и в абсолютном исчислении. Но эта позитивная тенденция не касается особой ситуации в Китае, хотя другие крупные регионы «третьего мира» выигрывают от этого меньше[55].

Приводит ли сокращение наиболее острой нищеты к сглаживанию неравенства в мировом масштабе или глобализация, наоборот, обостряет это неравенство, принося плоды в непропорциональных масштабах наиболее богатым странам, – это предмет острых споров. Аргумент, что глобализация помогает сократить разрыв между богатыми и бедными или во всяком случае как-то улучшает положение бедных по сравнению с тем, что могло быть, – в конечном счете ключевой в пользу этой теории. Известно также (как это показано в следующем разделе), что противники глобализации отвергают эти аргументы в принципе, считая глобализацию весьма неоднозначным процессом, а то и вообще рассматривая эту доктрину как прикрытие западной, прежде всего американской, империалистической эксплуатации.

В любом случае, для Соединенных Штатов в их новой роли доминирующей мировой державы доктрина глобализации – полезная система координат для определения современного мира и взаимоотношений Америки с этим миром. Она привлекает своей интеллектуальной незамысловатостью, дает понятные объяснения сложностей постиндустриального и постгосударственного периода: свободный доступ к мировой экономике представляется естественным и неизбежным следствием новых технологий, а Всемирная торговая организация (ВТО), Всемирный банк и Международный валютный фонд (МВФ) служат институциональным воплощением этого факта в глобальном масштабе. Свободный рынок должен быть глобальным по своему масштабу, и на нем конкурируют смелые и трудолюбивые. Страны надо оценивать не только по степени их внутренней демократизации, но и по тому, насколько они глобализированы.

Привлекательность идеологии определяется не только тем видением будущего, которое она предлагает, но и ее мифами о настоящем. Здесь одно легитимирует и усиливает другое. Глобализация предлагает несколько таких мифов. Один из них относится к постсоветской России, применительно к которой политика США в период администрации Клинтона основывалась на механистических и даже догматических представлениях, выведенных из доктринального определения глобализации. Администрация часто провозглашала свою уверенность в том, что чем скорее Россия примет принципы рыночной и глобально взаимозависимой экономики, тем скорее ее политика станет отвечать «всеобщим» стандартам по меркам западной цивилизации.

Ввиду этого почти с марксистским детерминизмом развитие демократии в России рассматривалось в основном как результат действия рыночных сил, а не как следствие действия более глубинных философских и духовных ценностей. «Избрание» президента Путина было даже провозглашено главными экспертами Клинтона по России как высшее доказательство того, что демократия в России стала свершившимся фактом. К сожалению, последовавшее отступление России от норм открытого общества и подлинной демократии стало отражением риска, характерного для сведения сложных процессов глобализации к простым формулам.

Другой миф представляет Китай как зеркало глобализации. Ожидания Америки, связанные с Китаем, в отличие от России, сводились по большей части к экономике. Не было никаких официальных заявлений на тот счет, что автоматическая связь между глобализацией и демократией подведет Китай к рубежу демократической эры. Однако Китай постоянно приводят как пример успешной глобализации – модели быстрого экономического развития, достигнутого за счет международной либерализации и открытости внешнему капиталу. Сочетание этих факторов действительно вызвало весьма заметный устойчивый экономический рост, что создало предпосылки для вступления Китая в ВТО – крупный шаг на пути прогрессивной глобализации. Однако эти результаты были достигнуты в рамках авторитарного государства, доминирующее положение в экономике которого занимал государственный сектор, и при государственных границах, которые только в отдельных случаях можно считать прозрачными. Китай обязан своим экономическим успехом не столько глобализации, сколько просвещенной диктатуре.

Самый распространенный, наверное, аргумент сторонников глобализации в деловом мире – утверждение, что она создает равные условия для конкурентной экономической деятельности. Точно так же как миф о бесклассовом обществе был составной частью коммунистической идеологии (несмотря на строго стратифицированную советскую реальность), представление о том, что глобализация способствует созданию равных конкурентных условий для всех игроков, – важный источник легитимизации новой доктрины вне зависимости от существующей реальности.

А эта реальность, конечно, не настолько однозначна. Некоторые государства явно более равны, чем другие. Более богатые, сильные и развитые государства, особенно Америка, естественно, находятся в лучшем положении, позволяющем им занимать главенствующее место в этой игре. В ВТО, Всемирном банке или МВФ голос США слышен громче всех[56]. Так что глобальная гегемония и экономическая глобализация превосходно дополняют друг друга: США выступают за открытую глобальную систему, но они же обычно и определяют правила, решая, насколько хотят быть зависимыми от этой системы.

Преимущества для Америки многочисленны. Сам по себе масштаб американской экономики, где США как потребитель опережают все другие страны, дает американским представителям на торговых переговорах мощные рычаги. При этом американская экономика – самая конкурентоспособная и самая инновационная в мире (в 2002 г. она снова занимала первое место по индексу роста конкурентоспособности и по индексу макроэкономической конкурентоспособности, которые ежегодно определяются Всемирным экономическим форумом). Соединенные Штаты тратят больше на научно-исследовательские разработки и занимают значительно больший сегмент глобального рынка высоких технологий, чем любое другое государство. Американские мультинациональные корпорации непосредственно контролируют несколько триллионов долларов иностранных активов, и при этом американская экономика – значительно более сильная и более диверсифицированная, чем любая другая, – локомотив глобальной экономики. Неудивительно, что Соединенные Штаты могут официально заявлять, что не собираются менять свои законы, понижать торговые барьеры или компенсировать другим странам убытки в соответствии с правилами ВТО[57]. Исходя из внутриполитических соображений, США последовательно сохраняли высокие протекционистские барьеры для сельскохозяйственной продукции и устанавливали жесткие квоты на импорт стали и текстиля из более бедных стран, отчаянно добивавшихся выхода на американский рынок. Развивающиеся страны продолжают просить Америку снизить торговые барьеры, но им недостает силы, чтобы быть услышанными.

О равных возможностях реально можно говорить только применительно к Соединенным Штатам и Европейскому союзу. Когда есть согласие обеих сторон, они могут диктовать всему миру свои условия финансовой деятельности и торговли. В противном случае это становится подлинным поединком тяжеловесов. Например, в один из таких моментов ЕС выдвинул обвинение, что коды Службы внутренних доходов США обеспечивают американским бизнесменам неоправданные преимущества. Сначала США просто проигнорировали этот протест, но когда ЕС пригрозил ввести ответные меры и отменить преимущества, что означало для американцев потерю почти 4 млрд долларов, Соединенные Штаты немедленно потребовали арбитража ВТО. Соперничая с ЕС, Соединенные Штаты могут использовать свои отношения с торговыми партнерами в Азии в качестве рычага давления с целью вынудить европейцев пойти навстречу интересам США.

Так что «ровная» игровая площадка перекашивается всякий раз, когда это затрагивает интересы США. Вдобавок Америка, в отличие от ее экономического партнера – ЕС, имеет огромную военную мощь, а сочетание военной и экономической мощи генерирует непревзойденное политическое влияние. Это влияние можно использовать для продвижения американских интересов при сочетании приверженности экономической глобализации (потому что это выгодно экономически) и последовательного отстаивания американского государственного суверенитета (когда это выгодно политически). Могущество позволяет Америке – права она или нет – преодолевать это очевидное противоречие.

Понятно, что эта своекорыстная доктрина применяется избирательно и эта непоследовательность распространяется на связанную с ней проблему многосторонности. Администрация Клинтона, несмотря на приверженность концепции глобализации как ключевой доктрине США, решила по политическим причинам отказаться от выполнения Киотского протокола, подписанного ею в 1998 году. В итоге ей не удалось достичь соглашения по сдерживанию глобального потепления, и она также подписала политически противоречивый договор о Международном уголовном суде, но с оговорками, требующими поправок Сената. Впоследствии, при администрации Буша, эти колебания превратились в прямое несогласие. Это подало миру четкий сигнал: когда международные соглашения приходят в противоречие с интересами американской гегемонии и могут ущемить американский суверенитет, про приверженность США глобализации и многосторонности можно забыть.

Наконец, сам масштаб американского доминирования означает, что новые моменты в процессе экономической глобализации почти автоматически воспринимаются в мире как обратная сторона всепроникающей американской массовой культуры. На самом деле глобализация в большей степени результат неуправляемого проникновения современных технологий через традиционные барьеры времени и пространства, чем намеренный результат реализации американских доктрин. И все же историческое совпадение нарождающейся интерактивной всемирной общности и политически доминирующей, быстро развивающейся экономически и привлекательной в культурном отношении нации образует некий сплав глобализации и американизации.

На глобализации совершенно четко проступает клеймо «Сделано в США». И эта глобализация как государственная доктрина мирового гегемона в итоге отражает и выражает свое государственное происхождение. Без этой государственной базы глобализация – даже если этот термин кому-то нравился как аналитическая концепция – не сможет стать политически могущественной доктриной, вызывающей международные противоречия. Она становится таковой только после институализации, как религия стала силой после того, как была воплощена в церкви, или коммунизм, – когда отождествился с советской системой. Подобный симбиоз с уже существующей и могущественной реальностью – к худу или к добру – становится неотъемлемым элементом, определяющим доктрину.

В силу отмеченных выше причин глобализация вызывает мощные антиамериканские настроения и в основном из-за широко распространенных представлений о том, что она инструмент не только для осуществления социально-экономических перемен, но и для культурной гомогенизации и политического доминирования. Тем самым доктрина глобализации создает собственную антитезу, в которой сращивание глобализации с американизацией выступает в качестве контркредо, которое одновременно антиглобалистское (по сути, противостоит американскому политическому верховенству) и антиглобализационное (критически оценивает экономические и социальные последствия глобализации как таковой).

Победа в «холодной войне» поставила Америку во главе мира. Она оказалась в доминирующем положении, но без какого-либо логически убедительного обоснования привлекательности американской системы. Утверждения марксизма об «исторической неизбежности движения человечества к коммунизму», звучавшие на протяжении большей части суматошного XX века, были драматически опровергнуты распадом советского блока. Часто раздававшаяся критика капитализма также показала свою несостоятельность: капитализм доказал, что он более продуктивен и лучше вознаграждает людей, чем социализм. Сегодня даже коммунистический Китай совершает попытки сохранить политический режим «коммунизма» за счет внедрения капитализма. Ничто не может сравниться с демократией и свободным рынком. Некоторые даже считают, что наступил конец истории.

Но история еще не закончилась. Именно потому, что моральное содержание глобализации в лучшем случае расплывчатое, а восприимчивость ее сторонников к вопросам социальной справедливости не всегда наблюдается, у многих есть желание заклеймить глобализацию как новую универсальную доктрину эксплуатации[58]. Морально инертная и духовно пустая глобализация обвиняется ее критиками в том, что она – идеология высшего материализма, превосходящая в этом отношении даже марксизм. Она подвергается осмеянию как своекорыстная идеология членов советов директоров корпораций, лишенная всякой заботы о социальной справедливости, патриотизме, морали и этике.

Такое обвинение вызвало прилив сил у ранее разочаровавшихся марксистов, а также симпатии популистов, анархистов, защитников окружающей среды, представителей разного рода культов, шовинистов правого толка, не говоря уже о более серьезных скептиках – на экономическом и даже теологическом уровне – относительно предполагаемых благ глобализации. Взрывы насилия в первом году XXI века во время конференции ВТО в Сиэтле, заседаний Всемирного банка в Вашингтоне и МВФ в Праге, а также в других местах стали первыми признаками появления контркредо.

Контрсимволизм – явление в политике не новое. Такое происходит, когда более слабая сторона принимает (хотя бы внешне) правила игры, применяемые более сильной стороной, и направляет их против сильной стороны. Классический пример – мобилизация индийских масс партией ИНК Махатмы Ганди, который использовал тактику мирного гражданского неповиновения и призывы к британскому либерализму для завоевания политических симпатий в Великобритании и нейтрализации возражений британских правителей против независимости Индии.

Движение за гражданские права в Америке в итоге победило за счет применения тактики, связанной с американскими конституционными традициями. В Польше «Солидарность» сбросила навязанный Советами коммунистический режим, мобилизовав «пролетариат» на защиту прав рабочих, прежде чем она открыто взяла курс на национальное освобождение. Один из главных просчетов Организации освобождения Палестины – что она никогда последовательно не придерживалась тактики контрсимволизма, чтобы вызвать в Израиле симпатии к ее усилиям по достижению независимости Палестины от Израиля.

Отрицание глобализации подобным образом приводит к попыткам превратить в контрсимволы ключевые с исторической точки зрения постулаты глобализации. К ним относятся моральная подоплека глобализации, в какой степени она на самом деле преследует (или не преследует) цель улучшить условия жизни людей; ее экономические достижения в области социальной политики и выполнения роли социального регулятора в мире, где экономическое неравенство, несмотря на осуждение, становится все более очевидным. Короче говоря, антиглобализация в интеллектуальном отношении развивается от неопределенного ощущения в направлении контркредо, эмоционально подпитываемого антиамериканизмом.

В этом качестве она заполняет пустоту, возникшую после коллапса коммунизма. Новое контркредо сосредоточивает внимание одновременно на главных политических и экономических реалиях современного мира, а именно гегемонии и глобализации, и подвергает их критике. Оно также объединяет различные протестные движения, особенно направленные против Америки, и туманно намекает на какое-то альтернативное видение будущего. Не будучи настолько же систематическим и всеобъемлющим, как марксизм, оно, однако, успешно апеллирует к разуму и чувствам.

Одна из движущих сил нового контркредо – принципиальные противоречия между обычно прагматичными сторонниками глобализации и их более эмоциональными оппонентами. Воинственные социально-политические движения зачастую приводятся в действие не столько материалистическими импульсами, сколько острым ощущением социальной несправедливости. Коммунизм получил свой первый толчок в этом направлении именно от таких ощущений, и потребовалось семь десятилетий советского лицемерия, чтобы дискредитировать его привлекательность. В той мере, в какой глобализация воспринимается как движимая силами свободного рынка, она трактуется ее противниками как своекорыстная и антигуманистическая. Экстремальные проявления контркредо привлекают самодовольных догматиков и безнадежных идеалистов, способных объяснить любые проявления бурных политических страстей[59].

Для обоснования своего возмущения критики глобализации иногда использовали осторожные и морально мотивированные возражения по поводу ничем не ограниченного капитализма, высказывавшиеся римским папством с конца XIX века. В наше время, в 1961 году, папа Иоанн XXIII в своей энциклике «Mater et Magistra» сосредоточился на «возрастающей важности социальных отношений», свойственной современному миру, что, по его мнению, требует большего внимания к вопросам «социализации». Это указание (и особенно само слово) широко толковалось как принципиальная критика капитализма. Через четыре десятилетия папа Иоанн Павел II в своем выступлении 27 апреля в Папской академии социальных наук подчеркнул, что «глобализация, как и всякая другая система, должна служить человеку, она должна служить солидарности и общему благу». Он предостерег, что «изменения технологий и трудовых взаимоотношений происходят слишком быстро, чтобы культура могла за ними угнаться», и призвал человечество «уважать разнообразие культур». Вместе с тем папа осторожно отметил, что «сама глобализация a priori ни хороша, ни плоха. Она станет такой, какой ее сделают люди». Его обеспокоенность только высветила широко распространенную тревогу в отношении основных причин, которыми мотивируется глобализация.

Формирующееся контркредо основано на разнообразных проявлениях недовольства, но у него пока еще нет главного теоретика и официальной доктрины. Эта идеология – в процессе формирования, но и в этом качестве она занимает определенное место. Помимо серьезной академической критики глобализации как экономической теории, большое влияние оказали взгляды скончавшегося в 2002 году видного французского социолога Пьера Бурдьё, сформулировавшего свой приговор глобализации в виде главного тезиса о том, что «объединение выгодно доминирующему», и утверждавшего, что мировой рынок – политическое явление, «продукт более или менее осознанно проводимой политики». Он не оставил своим поклонникам сомнений в том, кто осуществляет это планирование.

«Модель экономики, исторические корни которой в традициях вполне определенного общества, а именно американского, при этом становится неизбежной, становится судьбой и проектом всеобщего освобождения, преподносится как конец естественной эволюции, как гражданский и этический идеал, который благодаря предполагаемой связи между демократией и рынком сулит политическую свободу народам всех стран.

То, что предлагается и навязывается всем как универсальный стандарт любой рациональной экономики, на самом деле универсализация некоторых характеристик определенной экономической системы, укоренившейся в истории и социальной структуре конкретной страны – Соединенных Штатов Америки»[60].

Из этого приверженцы нового кредо делают вывод, что глобализация «не служит проявлением эволюции» и продуктом современной технологии, а «придумана и создана людьми с вполне определенной целью – отдать примат экономическим ценностям (корпоративным) перед всеми другими ценностями»[61]. Тем самым глобализация представляется всеобщим империализмом экономически наиболее конкурентоспособных и политически могущественных государств, прежде всего Соединенных Штатов.

Дело, однако, не ограничивается Соединенными Штатами. Против глобализации как политики, выгодной сильным и привилегированным мира сего, могут выступать и некоторые слои населения слаборазвитых стран, находящиеся в подчинении богатых меньшинств. По словам одного проницательного аналитика глобализации, пока еще не все замечают, что некоторые местные «рынки сосредоточивают несметные богатства в руках «посторонних меньшинств»… что вызывает этническую зависть хронически бедного большинства»[62]. Эти меньшинства в силу лучшего образования и более широких контактов обладают бо́льшими возможностями привлекать иностранные инвестиции и становиться партнерами иностранного бизнеса. Глобализация помогает им извлечь максимум пользы из своего привилегированного положения, что влечет дальнейшее углубление национального неравенства и обостряет межнациональную напряженность. Неутешительная реальность такова, что экономические привилегии этнического меньшинства создают весьма взрывоопасную политическую ситуацию; этническая зависть может стать мощной ксенофобской силой, вызывающей враждебное отношение к порождаемой глобализацией несправедливости.

Неудивительно, что атака на глобализацию, и особенно на ее связь с Америкой, имеет значительную культурную составляющую. По мнению критиков, продвигая глобализацию по экономическим и политическим причинам, Америка также преследует своекорыстные цели культурного империализма. В глазах этих критиков глобализация – синоним американизации, означающий навязывание другим американского образа жизни, вызывающего усиливающуюся культурную гомогенизацию мира по американскому образцу. Такое политическое обвинение напоминает броскую фразу французских коммунистов, что США занимаются «кокаколонизацией» мира. Этот культурный фактор привносит в дискуссию острый идеологический момент. Он не только сводит вместе различные оттенки антиглобалистской идеологии, но и обеспечивает поддержку элит некоторых ключевых государств, особенно Франции и России.

Для французской политической и культурной элиты нынешнее американское глобальное превосходство – которое переносят как неизбежное зло ради международной безопасности – представляется формой культурной гегемонии. Многие представители этой элиты рассматривают глобализацию как американский план распространения всепроникающей массовой культуры, пагубно действующей на национальное культурное наследие определенных стран. Подобная перспектива вызывает глубокое неприятие у элиты, которая не только безгранично гордится собственным культурным наследием, но и считает его имеющим всемирное значение. Ее самозащита против предполагаемого вульгаризирующего и гомогенизирующего влияния последствий глобализации почти неизбежно принимает антиамериканскую окраску.

Французы часто и открыто заявляют, что глобализация означает гомогенизацию. Любые проявления глобализации рассматриваются на предмет их совпадения с угрозой навязывания американской культуры. Считается, что эта угроза охватывает диапазон от использования английского языка как средства межнационального общения – будь то в области контроля за воздушным сообщением или как рабочий язык международных чиновников – до опасного влияния на традиции французской кухни со стороны проводимой американцами линии на использование в сельскохозяйственном производстве и животноводстве технологий генной инженерии, считающихся вредными для человека.

С другой стороны, следует отметить, что Франция и Америка дорожат своей исторической дружбой, основанной на искренней и проверенной временем приверженности демократическим ценностям. Однако на смену затухающему вызову марксизма пришла новая напряженность во франко-американских культурных отношениях, которая затронула даже официальный диалог двух стран. Например, в 2000 году Соединенные Штаты организовали встречу в Варшаве «Сообщества демократических государств» (с участием министров иностранных дел более 100 стран), в ходе которой министр иностранных дел Франции утверждал, что американский способ поддержки демократии в глобальном масштабе плохо сочетается с требованием уважать международное культурное многообразие. Он призывал участников не «ставить знак равенства между универсализмом и навязыванием западных ценностей» и осуждал «доминирование англо-американской модели свободного рынка»[63].

Подобная критика со стороны французов придала антиглобализму налет интеллектуальной элегантности. Между тем российская элита все чаще предлагает более антагонистичное политическое определение контркредо. Бо́льшая часть этой элиты инстинктивно испытывает антиамериканские настроения, но ей недостает системности в формулировках для оправдания этой враждебности и придания ей какой-либо определенной направленности. Здесь присутствуют вполне понятные сожаления Москвы по поводу утраты ею своего места на верху глобальной иерархии и недовольство эксклюзивным местом, которое занимают США. Бо́льшая часть российской элиты понимает неоспоримый факт, что коммунизм дискредитирован и возврата к нему быть не может. Ставка на национализм, чтобы не сказать шовинизм, может способствовать внутриполитической консолидации, но не принесет России внешних союзников. Будет затруднительно, а по сути, бесполезно соревноваться с Америкой на основе национализма, фокусирующего внимание на ужасающих условиях в самой России. Для противостояния американской «гегемонии» Россия должна заручиться международной поддержкой, а это, в свою очередь, требует солидного интеллектуального обоснования.

Поэтому представления о том, что глобализация, по сути, прямое продолжение американского глобального политического превосходства, это ниспосланная Богом идеологическая возможность, дающая базис для всеобъемлющей косвенной критики единственной сверхдержавы и без явного антиамериканизма создающая предпосылки для объединения сбитых с толку и деморализованных сегментов посткоммунизма, антикоммунизма, псевдокоммунизма, националистических и шовинистических элементов в российской элите. Она даже позволяет использовать остаточные явления старой советской кампании «борьбы с космополитизмом» для выработки такой позиции, в которой антиглобализм фактически станет антиамериканизмом. Россия не может экономически соперничать с Америкой, но контраст между российской бедностью и американским изобилием можно затушевать обвинениями в том, что Америка, в отличие от России, в культурном отношении бесплодна, материалистически алчна и лишена духовного призвания.

В политическом отношении подобного рода взгляды приобщают Россию к другим распространенным в мире проявлениям антиглобализма. Российская элита традиционно претендовала на какую-то особую роль для России сначала как для Третьего Рима христианского мира, а позже как центра мировой революции, символом которой был развевавшийся над Кремлем красный флаг. Когда в декабре 1991 года этот флаг был спущен, статус России в глазах многих понизился до статуса заурядного государства, не олицетворяющего больше каких-то трансцендентальных и транснациональных ценностей. Так что идея контркредо имеет для России некоторую привлекательность и отвечает ее чаяниям на восстановление самоуважения и более эффективное идеологическое противодействие глобальному превосходству американского бизнеса и массовой культуры[64].

Есть также еще одна своекорыстная и чисто внутренняя причина настороженного отношения московской элиты к возглавляемой США глобализации. Эта элита традиционно испытывала сильные предпочтения к высокоцентрализованной системе управления. Централизованная власть отвечает ее интересам, тогда как глобализация угрожает ослаблением этой власти и снижением эффективности государственных политических институтов. Российская элита инстинктивно отвергает идею децентрализованной нации, в которой регионы в меньшей степени зависят от Москвы и в большей степени напрямую взаимодействуют с «заграницей»[65].

Официальная позиция Китая тоже отражает очевидную культурологическую враждебность к поддерживаемой США глобализации. В условиях, когда марксизм утратил свое значение как во внутриполитическом контексте, так и в глобальном масштабе, политическое руководство Китая нуждается в альтернативном доктринальном обосновании своей монополии на власть в стране, тогда как в международном плане оно стремится выработать общее интеллектуальное видение близких по духу противников американского «мирового господства». Последний аспект, касающийся утверждений об изначальном антидемократизме глобализации, играющей на руку сильным, дает весьма удобный аргумент в защиту отстаиваемой Китаем идеи «многополярности»[66].

Можно также уловить некоторые элементы формирующейся контрдоктрины в частых заявлениях китайцев по поводу концепции «азианизма» (предположительно при главенстве Китая), которую надо развивать в интересах независимого обеспечения коллективных интересов стран Азии перед угрозой гегемонистской глобализации. Поддерживаемый Китаем «азианизм» может стать привлекательной альтернативой глобализации, использующей общность взглядов влиятельной китайской диаспоры в Юго-Восточной Азии и китайцев в КНР. Два недавних китайских бестселлера: «Китай может сказать «нет» (с явным намеком на очень популярный антиамериканский памфлет, написанный видным японским националистом и озаглавленный «Япония, которая может сказать “нет”) и «Китайский путь: в тени глобализации» отражают представления о том, что глобализация – продолжение американского политического и экономического мирового господства.

Парадоксально, но именно приверженность Китая глобализации, а не противодействие ей может стать препятствием для мирового экономического господства США. Как уже отмечалось, Китай – излюбленный пример для всех, кто пытается рекламировать глобализацию. Китай не только привлекает американский капитал, находящий все меньше возможностей для приложения в сфере национального производства в самих США, но и вообще становится все более притягательным для прямых иностранных инвестиций ввиду низкой себестоимости производимой продукции, высокой производительности труда и избыточной дешевой рабочей силы Китая. Если эту тенденцию связать с заметным падением уровня прямых иностранных инвестиций в экономику США, которые сокращают дефицит торгового баланса, и ускоряющимся падением прибыльности американской промышленности, успех глобализации, превратившей Китай в главную промышленную фабрику мира, может стать основным фактором, ведущим к краху американской промышленности[67].

И наконец, у возражений антиглобалистов есть еще один вполне практический аспект. Контридеологи понимают, что американская экономика – локомотив глобального развития и американская мощь – основа мировой стабильности. Заметный экономический спад в США и его отрицательное влияние на мировую экономику могут повернуть вспять тенденцию развития свободной мировой торговли (эта тенденция энергично поддерживается находящимися в Вашингтоне всемирными организациями). Принимая во внимание, что американская мощь неотделима от жизнеспособной американской экономики, экономический кризис приведет к ослаблению влияния Америки в мире, ослабит явно позитивную связь между глобализацией и интересами безопасности США и стимулирует пагубное экономическое соперничество между государствами. Многие мощные группировки, выражающие национальные экономические интересы, от немецких угольщиков до японских производителей риса и американских сталелитейщиков, только выиграют, во всяком случае в краткосрочном плане, от возрождения протекционизма.

Эта смесь мотиваций и убеждений еще не составляет последовательную и систематичную, по типу марксистской, антиглобалистскую идеологию, сплетающую псевдоисторический детерминизм и идеалистический фанатизм. Это скорее эмоциональный протест против пугающего будущего и возмутительного настоящего, чем альтернативный план для человечества. В общем, глобализация осуждается по различным причинам, многие из которых связаны с лежащим на ней негативным отпечатком Америки, но контркредо пока еще не предлагает цельного, идеологически привлекательного альтернативного плана установления мирового политического и экономического порядка. Сторонники контркредо могут совершать нападки на своего доминирующего противника, но они пока не способны перейти в решительное контрнаступление.

Со временем, однако, может появиться целостная концепция контркредо, которая даст интеллектуальный импульс для возникновения откровенно враждебного США политического климата. В период, когда стало модно считать, что век идеологий закончился, у антиглобализации, сплавляющей в единое целое марксистский экономический детерминизм, христианский гуманизм и беспокойство о состоянии окружающей среды, подогреваемой осознанием глобального неравенства и банальной завистью, есть шансы стать цельной и всеобще привлекательной антиамериканской доктриной.

Если такое случится, то контркредо может превратиться в мощное орудие для всемирной мобилизации масс. В какой-то момент оно может стать объединяющей идеологической платформой для создания коалиции не только различных политических течений, но и государств, которые объединятся для противодействия американской гегемонии. Наиболее фанатично настроенные идеологические и политические лидеры могут использовать в своих целях бытующие представления об американском эгоизме, о равнодушии к интересам более бедных и слабых, произвольном использовании Америкой силы для того, чтобы представить ее как глобального врага номер один.

Ключевое слово здесь «может». Опросы общественного мнения показывают рост критического и даже враждебного восприятия Америки. Однако эта тенденция скорее отражает недовольство поведением США как единственной мировой сверхдержавы, чем отрицание американского образа жизни как такового или доктрины глобализации[68]. Примечательно, что, когда глобализация определялась как «расширение торговли между странами в сфере товаров, услуг и инвестиций», большинство населения 25 стран выражало надежду, что это положительно скажется на их будущем. Однако мнения сильно расходились в отношении влияния глобализации на существующее в мире неравенство, что предположительно явилось результатом противоречивых сообщений средств массовой информации по этому вопросу. Но самым любопытным и потенциально самым значительным оказалось то, что при общей оптимистической оценке глобализации значительная часть респондентов также выразила некоторое одобрение антиглобалистских движений на том основании, что «они действуют в моих интересах»[69].

Это удивительное сочувствие критикам глобализации, возможно, предупредительный сигнал. Вероятно, общество ощущает, что глобализация, разрушая связь между жизненно важными экономическими решениями и теми, кого они непосредственно касаются, может подорвать веру в демократию. Наиболее слабые и бедные страны, особенно остро уязвимые в социальном отношении группы, могут решить, что их отсекают от принятия политических решений, непосредственно затрагивающих их благополучие. Если экономика государства пошатнется, никто, никакие расположенные где-то далеко многосторонние институты (вроде ВТО или МВФ), никакие надгосударственные образования (вроде ЕС), никакие гигантские глобальные корпорации и финансовые институты (находящиеся в далеких городах богатых стран) не будут нести политическую ответственность. Для многих экономическая глобализация будет означать утрату государственности.

Растущее чувство социального бессилия создаст исключительно благоприятный климат для разного рода демагогов. Они будут повторять националистические лозунги, распространять марксистскую риторику, разоблачать пороки новой глобальной реальности, ответственность за которые можно возложить на алчных эксплуататоров из далекой Америки и Европы, и при этом контрсимволично прикрываться флагом демократии.

Глобализация перестанет восприниматься как результат сжатия вследствие технологической революции мира и сделается глобальным заговором против народов[70].

Признание этого риска вовсе не означает согласие с критикой со стороны демагогов или игнорирование связи между феноменом глобализации и возникновением нового типа политической гегемонии. Однако неоднозначная реакция общества на глобализацию свидетельствует о наличии потенциально серьезной проблемы. У глобализации есть как положительные, так и отрицательные стороны, и если американские политики сознательно не привнесут в нее политически очевидное моральное содержание, акцентированное на улучшении условий жизни людей, их бездумная поддержка этого процесса может вызвать негативную реакцию.

Сердцевину этой моральной составляющей должно занимать развитие демократизации. Для всех стран, затронутых процессом глобализации, должны быть созданы возможности выражать свое мнение. Если менее развитым странам позволить высказываться, то у них будет меньше оснований и желания критиковать моральную легитимность глобализации. Демократизация глобализации будет долгим, сложным и трудным процессом, который зачастую может идти вспять и потребует твердого американского лидерства. Однако Америка способна привнести необходимую моральную составляющую в свой подход к проблеме глобализации, приглушая доктринальные импульсы, делая на практике то, к чему она призывает, и помещая в центр внимания всеобщее благо.

Соединенным Штатам следует как в политической риторике, так и в практической политике преподносить глобализацию не как священное писание, а как возможность улучшить условия жизни людей. Это чуть смягчит нынешний излишне идеологизированный подход к глобализации. Стремление к открытости рынков и снижению торговых барьеров должно быть не самоцелью, а средством улучшения экономического климата в мире. «Свобода торговли» и «мобильность капитала» сохранят свою роль основополагающих принципов, но их нельзя без разбора навязывать всем странам без учета местных политических, экономических, социальных и других особенностей. Приглушение идеологии в пользу более индивидуализированного и дифференцированного подхода к глобализации продемонстрирует восприимчивость Америки к определенным нуждам других стран, в то же время внушая такую же восприимчивость лидерам американского бизнеса.

Сейчас Америка подрывает свои шансы на моральное лидерство, требуя от других того, от чего сама отказывается. Когда какие-либо правила оказываются экономически невыгодны или политически неудобны Америке, она их зачастую нарушает. Подобная непоследовательность усиливает подозрения к мотивациям Америки, делая ее господство еще менее терпимым, и укрепляет стремление других подобным образом нарушать системные правила. Принимая во внимание роль Америки как главного локомотива глобализации, некоторые послабления могут быть оправданы, но они должны быть четко ограничены и не быть своекорыстным лицемерием.

Поскольку глобализация – благо для Америки, она должна принять участие в смягчении ее отрицательных проявлений. Сегодня благополучие Америки зависит по большей части от того, как мир видит свое благо. Чем равнодушнее Америка относится к страданиям людей в мире, тем больше мир противится американскому лидерству. Поэтому Америка должна проявить готовность взять на себя известную долю расходов по улучшению условий в мире, не ожидая для себя немедленной отдачи[71]. И наконец, идя на односторонние, но хорошо просчитанные жертвы в интересах глобального блага, Америка может убедить мир, что у ее глобального доминирования доброкачественный характер, что она непосредственно занимается теми проявлениями неравенства, которые вызывают антиамериканизм.

Политическая притягательность контркредо в итоге зависит от того, как именно Америка осуществляет свое лидерство и в каком состоянии находится мировая экономика. Неустойчивость мировой экономики будет подпитывать сопротивление глобализации, поощрять введение новых барьеров на пути свободной торговли, усугублять социальные трудности бедных стран, наносить ущерб американскому политическому лидерству и глобальной привлекательности демократии.

Для Америки дилемма глобализации создает не только риск изоляции в философском плане, но и риск появления доктрины, способной вызвать подъем антиамериканизма в мире. В связи с этим американскому руководству важно понять, что в наш век всеобщего политического пробуждения и общей международной уязвимости к современным средствам массового разрушения безопасность зависит не только от военной мощи, но также и от преобладающего общественного мнения, от политического воплощения общественных страстей и от очагов фанатической ненависти.

Принимая во внимание важную роль в международных делах Соединенных Штатов и Европейского союза, тесное сотрудничество между ними в экономической и политической областях станет критически важным для решения вопроса о том, станет ли контркредо мощной политической силой. Серьезный конфликт между этими двумя экономическими гигантами, которые к тому же мировые центры демократии, создаст угрозу не только их экономикам. Он поставит под удар процесс осуществления справедливой, упорядоченной и развивающейся в демократическом русле глобализации.

Глобализация предполагает существование мировой общности без границ для денег и товаров. Однако когда речь заходит о людях, ее сторонники и противники не могут сказать ничего конкретного. И все же в течение нескольких ближайших десятилетий сочетание миграционного давления, создаваемого неравномерностью демографических процессов и неравномерным распределением мировой бедности, и социальных последствий неравномерного старения населения различных стран может реально изменить политическое лицо планеты.

Сторонники и противники глобализации принимают как данность мир, разделенный на независимые государства с соответствующими требованиями к гражданству и праву проживания. Некоторые критики глобализации сентиментально рассуждают о государственных границах как «важных гарантиях ничем не ограниченной экономической деятельности, когда у каждого государства свои законы, поощряющие собственную экономику, обеспечивающие здоровье и безопасность граждан, надежное использование природных и других ресурсов и т. п.»[72]. В самом деле, в некоторых богатых государствах те же самые люди, которые решительно осуждают глобализацию, одновременно выдвигают резкие антииммиграционные лозунги, потому что хотят сохранить привычный для них облик независимого государства.

Так было не всегда. До появления независимых государств, а фактически до появления относительно эффективных систем пограничного контроля передвижение людей ограничивалось не столько предписаниями законов, сколько соглашением сторон, предубежденностью против чужаков, географическими препятствиями к переселению и отсутствием информации об условиях жизни за пределами ближайших местностей. В Европе с раннего Средневековья и до XIX века передвижение ремесленников и расселение колонистов (например, немцев в Восточной Европе и даже в России) было относительно свободным от политических ограничений и часто даже поощрялось просвещенными правителями. Однако совершенные заокеанские географические открытия создали широчайшие возможности для спонтанного переселения.

В более общем плане можно отметить, что до XX века миграция определялась социально-экономическими условиями, а не политическими решениями. Ввиду этого национальный паспорт – всемирно распространенный атрибут XX века – символизировал утрату человечеством своего права (пусть даже трудно реализуемого на практике) рассматривать Землю как свой общий дом. Последствием стал национализм, с гуманитарной точки зрения – шаг назад.

Этот вопрос снова поднимается в болезненной форме. Уже сейчас становится весьма острой внутри– и внешнеполитической дилеммой, насколько непроницаемыми должны быть границы расширяющегося Европейского союза. Вопрос о том, как скоро нынешние государства – члены Европейского союза будут готовы отменить существующие ограничения на свободное передвижение рабочей силы из вновь принимаемых государств, был одной из самых трудных проблем при принятии Евросоюзом в 2002 году решения о принятии десяти новых членов. Серьезным вызовом Евросоюзу в сфере международных отношений служит и вопрос о том, как его расширение повлияет на миграцию русских или украинцев (не только в страны Союза, но и через расширившееся пространство Союза между Россией и Калининградом).

Соединенные Штаты, как самый вожделенный объект глобальной миграции, стоят перед лицом подобных же проблем. Почти одна четверть от насчитывающихся в мире 140 миллионов мигрантов находится в США, из которых у 30 миллионов – статус рожденных за рубежом резидентов, а одна треть – выходцы из Мексики, основного источника нелегальной миграции в США. Вопрос о приемлемом для обеих сторон регулировании потока мигрантов – постоянный раздражитель в двусторонних отношениях. Адаптация американцев к постоянно расширяющемуся культурному и лингвистическому присутствию латиноамериканской общины представляет для США серьезную внутреннюю проблему.

Если рассматривать глобализацию как естественное следствие всемирной технологической революции, а не как доктринальную дискуссию, она приводит к весьма актуальной проблеме глобальной миграции. Приведенные в таблице данные показывают нарастающий демографический дисбаланс между богатыми Европой и Америкой и более бедными Азией, Африкой и Латинской Америкой.

Таблица 1

Изменение распределения населения мира (в миллионах)

Доля совокупного населения Европы и Северной Америки в мире не только уменьшилась с 30 % в 1900 году до 17 % в 2000 году, но и в следующие 20 лет упадет до 14 % от общего числа жителей Земли. Население Европы фактически сократится, тогда как население Азии вырастет на 910 миллионов. При этом население самых богатых стран мира будет стареть. Ввиду этого иммиграция – экономическая и политическая необходимость для более процветающих стран со стареющим населением, а эмиграция способна выполнять роль клапана для регулирования поднимающегося демографического давления в более бедных и густонаселенных странах «третьего мира».

Бо́льшая часть «третьего мира» становится огромным тлеющим фитилем, раздуваемым антизападной и антиамериканской враждебностью, и глобальные демографические процессы могут запалить его. Существует огромная разница в доходах граждан между богатым Западом, население которого сокращается и стареет, и более бедными Востоком и Югом, население которых растет и будет оставаться относительно молодым. При том что годовой доход на душу населения в Северной Америке (выраженный через покупательную способность) значительно превышает 30 тыс. долларов, а в странах Евросоюза он колеблется от 17 до 30 тыс. долларов, в самых густонаселенных странах «третьего мира» он составляет: 875 долларов в Нигерии, 2100 долларов в Пакистане, 2450 долларов в Индии, 3100 долларов в Индонезии, 3900 долларов в Египте и 4400 долларов в Китае. В 2001 году в 15 странах Африки годовой доход на душу населения был меньше 1 тыс. долларов – это менее 3 долларов в день.

В глобальном контексте этого бросающегося в глаза неравенства население, больше всего страдающее от бедности, будет испытывать и наибольший демографический стресс. Страны с самыми высокими темпами роста населения в следующие 50 лет будут находиться в экономически наименее выгодных, политически наименее стабильных и наиболее подверженных социальным взрывам условиях. Эта зона охватит Палестину, Персидский залив и самые неустойчивые районы Южной Азии[73]. Если эти государства не смогут удовлетворить политические чаяния и экономические потребности своего «разбухающего» населения, что весьма вероятно, то антизападные силы, стремящиеся дестабилизировать эти режимы и обладающие международными амбициями, могут найти здесь много сторонников.

Тот факт, что к 2020 году население беднейших регионов будет состоять в основном из молодежи – контингента наиболее беспокойного в политическом и социальном отношении, – еще больше усилит социальную напряженность. Ожидается, что к 2020 году население в возрасте до 30 лет составит соответственно: в Азии – 47 %, на Ближнем Востоке и в Северной Африке – 57 %, в зоне к югу от Сахары – 70 %. По сравнению с этими цифрами в Северной Америке этот контингент будет составлять 42 % и в Европе 31 %. Молодежный «выступ» будет особенно заметен на Ближнем Востоке и в Северной Африке, что в силу близости к Евросоюзу будет создавать для него особую угрозу. Как отмечается в докладе ЦРУ за 2001 год, «беднейшие и в силу этого политически наименее стабильные страны мира, включая среди прочих Афганистан, Пакистан, Колумбию, Ирак, сектор Газа и Йемен, к 2020 году будут иметь наибольшее молодежное население. В большинстве стран не будет условий для успешной интеграции этой молодежи в общество»[74]. Бесправная и возмущенная молодежь, лишенная всякой надежды, будет самым яростным оппонентом международного порядка, который Америка хочет установить.

Эта асимметрия становится особенно взрывоопасной из-за беспрецедентной осведомленности бедных благодаря СМИ, прежде всего телевидению, о лучших условиях жизни у других. Вдобавок мировая беднота все более концентрируется в хаотически растущих мегатрущобах, весьма уязвимых для влияния со стороны политических радикалов или религиозных фундаменталистов, подогреваемых ксенофобскими настроениями. Тем самым Америка, Европа, некоторые богатые страны и, возможно, в скором времени Япония становятся для обездоленных, с одной стороны, притягательным магнитом, а с другой – объектом ненависти.

На этом фоне миграция начинает менять социально-культурную структуру Западной Европы. В некоторых европейских странах, таких как Австрия, Германия и Бельгия, доля граждан иностранного происхождения ненамного отстает от Америки, за ними следуют Франция и Швеция. В результате во многих европейских государствах возникли очаги политической и социальной напряженности, а антииммигрантские движения стали набирать силу. И все же ни Западная Европа сегодня, ни Япония завтра не могут позволить себе остановить иммиграцию. Экономика этих стран все сильнее нуждается в импорте молодой рабочей силы, отчасти оттого, что процветание сделало тяжелый труд менее привлекательным для местных уроженцев, но особенно в силу феномена, лишь недавно привлекшего внимание общества, – из-за прогрессирующего и ускоряющегося глобального старения[75]. У феномена старения общества есть далеко идущие последствия для экономической глобализации и мировой геополитики. В составе населения возрастает доля ничего не производящего населения и иждивенцев, в то же время усиливается политическая власть этих граждан. Это общемировая тенденция, хотя в национальном разрезе она идет неравномерно ввиду различного уровня рождаемости и смертности. По данным Американского бюро переписи и статистике ООН, в 2000 году средний возраст жителя Америки составлял 35,5 года; Европы (включая страны, не входящие в Евросоюз, и Россию) – 37,7 года; Японии – 41,2 года; Китая – 30 лет; Индии – 23,7 года, но к 2050 году средний возраст жителя Америки уже составит 39,1 года; Европы – 49,5 лет; Японии – 53,1 года; Китая – 43,8 года и Индии – 38 лет.

С прогрессирующим уменьшением доли населения, занятого в производстве, и ростом числа иждивенцев увеличение бюджетной нагрузки, вызванное растущими потребностями социального обеспечения, и связанное с этим замедление темпов экономического роста, видимо, получат глобальное распространение. Во всех странах возрастет количество людей возрастом свыше 65 лет, но в богатых странах станет меньше людей моложе 30 лет. Положение усугубится тем, что богатым странам придется расширить приток молодых иммигрантов, в основном более образованных, а это, в свою очередь, обострит социальные проблемы более бедных и менее развитых стран. Они будут «нести потери» в наиболее продуктивных, образованных и инициативных сегментах трудоспособного населения. По имеющимся оценкам, в настоящее время в США, странах Евросоюза, Австралии и Японии работают около 1,5 миллиона квалифицированных мигрантов из менее развитых стран. За последнее десятилетие только Африка потеряла 200 тысяч столь необходимых ей квалифицированных профессионалов и около 30 тысяч докторов наук[76].

Долгосрочный эффект старения населения будет носить глобальный характер, но в первую очередь он проявится в более богатых и развитых странах, особенно в Европе и Японии. В настоящее время Италия, Испания и Япония – самые «старые» страны в смысле среднего возраста населения. Но феномен старения общества расширяется, и его эффект усиливается параллельным процессом депопуляции, в результате которой к середине века население более чем 30 стран сократится. В таких странах, как Испания и Италия, оно, скорее всего, сократится на 20 %, ненамного от этого отстанет и Япония. Ввиду этого для более богатых и «старых» стран эта проблема будет становиться все острее. В сочетании со значительным сокращением рождаемости это может сдвинуть соотношение социально зависимой старшей группы к опасной в финансовом отношении черте, приведет в не слишком отдаленном будущем к резкому возрастанию общественного долга и даже к дефолтам[77].

Население США, наоборот, будет расти, хотя и более медленными темпами, особенно иммигрантское, с характерным для него более высоким уровнем рождаемости. (По имеющимся оценкам, иммигранты и рождающиеся у них дети составят две трети ежегодного прироста населения США.) В итоге Америка, видимо, окажется в более благоприятном положении по сравнению со своими основными союзниками и даже некоторыми развивающимися странами в отношении доли нетрудоспособного населения и пополнения своих трудовых ресурсов[78].

Самой болезненной стороной этого процесса станет то, что ни Европа, ни Япония не смогут сохранить свой уровень жизни и социальные обязательства в отношении пожилых граждан без значительного притока «свежей крови», так называемой «миграции замещения», но и это решение будет только частичным. На самом деле представляется маловероятным, что указанные страны разрешат иммиграцию в таких масштабах, которые обеспечат хотя бы поддержание существующего соотношения между активным населением и иждивенцами – число иммигрантов, которых этим странам придется принять, будет исчисляться многими миллионами[79].

На начальном этапе Евросоюз может облегчить демографическую проблему за счет простого расширения в восточном направлении. Процесс ассимиляции иммигрантов облегчается, если с ними общее культурное наследие и на их пути нет правовых барьеров. Например, для Франции или Германии интеграция иммигрантов из Польши будет проходить значительно быстрее и социально приемлемее, чем выходцев из Северной Африки или Турции, не говоря уже о возрастающем числе мигрантов из Южной Азии. Но и Восточная Европа (особенно Украина и Россия) будет затронута процессами старения населения и депопуляции, что уменьшит численность людей, способных эмигрировать на Запад.

В Европе количество выходцев из Северной Африки, Турции и Ближнего Востока будет неизбежно возрастать, а заодно будут углубляться связанные с этим процессом социальные и культурные конфликты. Недавняя острая реакция в Голландии на прибывающих иностранцев была связана с представлениями о том, что 5 % населения – иммигранты из мусульманских стран (в основном марокканцы и турки), численность которых за последние 30 лет возросла в 10 раз, – отвергают принятые в Голландии мораль и образ жизни. Подобная реакция происходит и в других европейских странах.

Сочетание миграционных процессов и старения населения может вызывать в более богатых, «старых» и постепенно теряющих свое население странах пересмотр традиционной концепции независимого государства. Это болезненный, но неизбежный процесс, связанный с глобализацией. В настоящее время почти все более богатые страны мира (за исключением США, Канады и Австралии) обладают четко выраженным национальным обликом. Ассимиляция предусматривает не только формальное принятие гражданства и четкую приверженность общему будущему, как это происходит в случае с Америкой, но также подлинное принятие общего и часто мистического прошлого. В Америке иммигранты обычно начинают считать себя американцами еще до того, как получают гражданство. В Европе дело обстоит иначе, даже во Франции, известной своей традицией языковой ассимиляции. Для довольно изолированной и культурно обособленной Японии сама идея абсорбции миллионов мигрантов выглядит почти немыслимой. В этих странах национальная история, язык, культурное и религиозное самосознание так тесно переплетены, что принятие национального прошлого почти столь же важно для полной ассимиляции, как и чувство общего национального будущего.

Решение головоломной задачи влечет и другие последствия старения населения и иммиграции, причем у некоторых из них есть серьезное геополитическое значение для Америки. В широком плане их можно разделить на три категории: (1) национальный характер стран «первого мира»; (2) роль этих стран в сфере международной безопасности и, что самое важное, (3) международный политический вес Америки.

Разница между Германией 1900 года и Германией 2000 года была очень метко определена одним (неназванным) источником как разница между страной, в которой «больше половины населения моложе 25 лет и бедны», и страной, в которой «больше половины населения старше 50 лет и богаты». Оставляя в стороне некоторые статистические преувеличения, это определение отражает суть происшедших перемен в национальном характере немцев: переход от энергичного и эмоционально заряженного к более сонному и уютному [gemütlich] существованию. Так что национальный характер отражает, скорее, образ жизни, чем направленную на самоутверждение модель поведения; здесь обладание летним домиком в соседней стране важнее, чем захват территории этой страны.

Такого рода жизненная позиция, основанная на западноевропейском опыте, наводит на мысль, что Евросоюз не будет склонен трансформировать свое будущее политическое единство в способность использовать военную силу в глобальном масштабе. Кроме того, финансовые трудности, связанные с возрастанием доли экономически зависимого пожилого населения, могут усилить антимилитаристские настроения и затруднить получение согласия электората на любое увеличение военных расходов Европы. К тому же отрицательная демографическая тенденция еще более сократит контингент лиц, пригодных к военной службе. Обе эти тенденции, скорее всего, затруднят привлечение в армию добровольцев.

Вскоре у Евросоюза, а затем, возможно, и Соединенных Штатов не останется другого выбора, как возродить практику комплектования вооруженных сил, применявшуюся в период до образования независимых государств. Теперь, когда основанные на воинской повинности граждан армии (истоки которых восходят к временам Французской революции) заменяются специалистами военного дела с высокой технической подготовкой, высокоразвитым странам, по-видимому, придется все больше ориентироваться на вербовку добровольцев из числа мигрантов. Национальная гордость уже не служит важнейшим фактором боевого духа, и профессиональные армии богатых стран все в большей степени будут комплектоваться хорошо подготовленными наемниками из числа граждан «третьего мира», лояльность которых не простирается дальше их очередной зарплаты.

Некоторое время у Соединенных Штатов будет преимущество, состоящее в том, что они в меньшей степени, чем другие страны, будут подвергаться действию «ножниц», вызывающих старение населения и резкое снижение рождаемости. Если существующие прогнозы оправдаются, то Америка сохранит прочную демографическую базу, позволяющую ей осуществлять мировое лидерство в соответствии со своими представлениями о глобализации. Ее богатые партнеры, скорее всего, сохранят внутреннюю стабильность, но будут нуждаться в американской защите в плане обеспечения всеобщей безопасности. Эти же страны, с их нерастущим или сокращающимся населением, будут все в большей степени ощущать нарастание этнической напряженности, вызванной расширяющимся использованием иностранной рабочей силы. Глобализация может потерять для них свою привлекательность. Однако бо́льшая часть Азии, Ближнего Востока и Африки, а также отдельные регионы Латинской Америки будут испытывать возрастающее давление политических и экономических факторов демографической ситуации.

В этом контексте опыт американского общества, с его культурным разнообразием и обращенными в будущее традициями ассимиляции, может стать обнадеживающей моделью для тех, кто еще находится в плену менее гибких национальных концепций. Вдобавок у Америки в силу ее относительной живучести будут неплохие возможности для выработки каких-то программ совместных действий глобального масштаба, направленных на смягчение неблагоприятных последствий неравномерно идущих демографических процессов. Точно так же как ВТО стала необходимой для придания глобализации разумной упорядоченности, может потребоваться какой-то инструмент для регулирования (и гуманизации) глобальных миграционных процессов (всемирная миграционная организация?), который поможет ввести некие общие стандарты взамен произвола и непоследовательности в обращении с мигрантами. Конечно, независимые государства будут неохотно уступать право контроля над доступом на их территорию. Со временем, однако, неравномерная демографическая динамика принудит их искать более приемлемые решения, чем могут быть приняты любой отдельной страной.

Глобализация, отдающая предпочтение богатым и занимающаяся проблемой нищих мигрантов таким образом, что это приносит пользу только тем же привилегированным, – это глобализация, которая в конечном счете оправдывает опасения ее критиков, мобилизует ее противников и еще больше раскалывает мир. Только мир, все более проникающийся общим социальным сознанием и становящийся более открытым к передвижению, пусть даже регулируемому – причем не только товаров и капиталов, но и людей, – сможет реализовать положительный потенциал глобализации.

Сегодня Америка – одновременно и ведущая мировая держава, и демократическое государство. Такое уникальное сочетание позволяет задаться вопросами: как совмещается экспорт американской массовой демократии с ее квазиимперской ответственностью; может ли американская демократическая система правления стать ориентиром для меняющегося мира, который теперь намного сложнее, чем это было в период биполярного противостояния; и насколько внутренняя американская демократия совместима с ролью державы-гегемона, как бы тщательно эта роль ни маскировалась демократической риторикой?

Гегемония может защищать и даже развивать демократию, но может стать и угрозой для нее. Американская мощь сыграла решающую роль в нанесении поражения Советскому Союзу и остается определяющим фактором в плане как обеспечения национальной безопасности США, так и поддержания стабильности в мире. Гегемонистская держава может способствовать распространению демократии за рубежом, если только это делается при уважении прав и чаяний других и не дискредитируется лицемерным и демагогическим использованием демократических лозунгов. Однако гегемония может создать угрозу демократии в своей же стране, если в своих претензиях, определяемых новой уязвимостью, перейдет границу, отделяющую разумные потребности национальной безопасности от фантасмагорий, порожденных возникшими в обществе паническими настроениями.

Именно сбалансированное сочетание американской демократии и американской гегемонии в итоге дает человечеству наилучший шанс избежать изнурительной глобальной борьбы. Признание того факта, что демократия – основная составляющая американского мирового господства, позволяет поставить несколько вопросов. Каково политическое значение совершенно очевидной глобальной привлекательности американской массовой культуры? Какое влияние на целостность американского стратегического видения оказывает происходящий процесс преобразования США в мультикультурное общество? Какой риск для американской внутренней демократии несет осуществление внешней гегемонистской роли Америки?

Термин «культурная революция» возник на фоне огромной человеческой трагедии, вызванной чудовищным политическим преступлением: жестокой попыткой Мао Цзэдуна серьезно изменить политические структуры коммунистического Китая с целью возрождения жизненных сил коммунистической революции, которые, по его представлениям, пошли на убыль. Взбудоражив молодежь и направив ее против правящей элиты и ее образа жизни, против исторических и культурных традиций самого Китая, стареющий диктатор надеялся разжечь пожар перманентной революции.

Социальное влияние Америки на мир в чем-то подобно феномену «культурной революции», но оно более привлекательно и не связано с насилием, а оказываемое им воздействие более стойко в плане долгосрочных интересов и в силу этого обладает большим преобразующим потенциалом. Вдохновляемая Америкой глобальная культурная революция не преследует политических целей и не строится на демагогии, но изменяет социальную мораль, культурные ценности, личные вкусы, сексуальное поведение и материальные запросы молодого населения почти всего мира. Это молодое поколение, особенно его городская часть, все в большей степени характеризуется унификацией интересов, методов развлечений и поведением как покупателей. Материальные возможности, доступные 2,7 миллиарда молодых людей в возрасте от 10 до 34 лет, существенно различаются от одной страны к другой, отражая неравномерность уровня жизни. Но существует весьма примечательное единство вкусов в отношении модных компактных дисков, американских фильмов и телевизионных сериалов, магнетической привлекательности рок-музыки, распространения цифровых игр, во всеобщем проникновении джинсов и влиянии на местные традиции американской массовой культуры. В итоге может произойти смешение местных особенностей с универсальными культурными ценностями, а связь последних с Америкой вполне очевидна.

Необычайная привлекательность американской массовой культуры основана на американской демократии, придающей особое значение социальному эгалитаризму в сочетании с неограниченными возможностями для самореализации и личного обогащения. Стремление к личному богатству – сильнейший социальный импульс в американской жизни и основа американского мифа. Однако помимо них существует и истинная эгалитарная этика, превозносящая индивидуума как главную единицу общества, поощряющая индивидуальное творчество и конструктивное соперничество. Она предоставляет каждому равные возможности для личного успеха или (о чем обычно предпочитают умалчивать) для поражения. Неудачников неизбежно гораздо больше, чем добившихся успеха, но именно последних пропаганда популяризирует, фокусируя индивидуальные мечты многих миллионов на заманчивой Америке.

Подпитываемая этой притягательностью, Америка стала «внеплановым» и политически неуправляемым средством культурного соблазна, который просачивается, захватывает, меняет поведение и в конечном счете духовную жизнь все более значительной части человечества. Буквально ни один континент, ни одна страна (за исключением, возможно, Северной Кореи) не защищены от непреодолимого проникновения многопланового и мощного воздействия этого образа жизни.

Даже на пике «холодной войны», когда советская система еще была в тисках сталинизма, иностранцам было ясно, что «железный занавес» не может оградить советскую молодежь от «пагубного» и «разлагающего» западного (и особенно американского) влияния. КГБ удавалось изолировать советскую интеллигенцию от иностранной доктринальной «заразы», но они не могли заставить комсомольцев не носить джинсы или отбить вкус к джазу и помешать им расспрашивать иностранцев о последних увлечениях американцев. И как только ослабили контроль, подражание всему запрещенному, иностранному стало массовым явлением.

Сегодня, в условиях доступности глобальной связи и отсутствия убедительной альтернативной идеологии, осуществлять идеологический контроль стало значительно труднее. Сейчас массовой культуре способны сопротивляться только страны с глубоко традиционной культурой, большинство населения которых проживает в сельских общинах. Фактически единственный эффективный способ противодействия соблазнам новой культуры – историческая отсталость и самоизоляция. В остальном даже такие гордящиеся своей культурой и национальными традициями страны, как Франция[80] или Япония, не могут изолировать себя или отвлечь свою молодежь от заманчивых новых увлечений и всяких модных «штучек», которые в конечном счете, хоть и не всегда явно, несут на себе клеймо «Сделано в США». Эта притягательность стала частью виртуальной реальности, смутно ассоциируемой с Америкой, одновременно близкой и далекой.

Подобная ситуация не есть результат какого-то политического замысла. Она – динамичный продукт открытой, изобретательной и высококонкурентной американской демократической системы. В этой системе гарантия успеха почти в любой сфере – новаторство, включая те сферы деятельности, которые в совокупности создают массовую культуру. В итоге происходит глобальное доминирование США в области кино, популярной музыки, в Интернете, узнаваемости брендов, массовых гастрономических привычках, в языке, в сфере высшего образования и менеджменте – во всем том, что ученые называют «мягкой властью» американской гегемонии.

Масштаб американского культурного превосходства исторически беспрецедентен. Не видно соперников и на горизонте. Наоборот, американское культурное доминирование только усиливается по мере того, как мир урбанизируется, укрепляются глобальные связи человечества и более отсталые районы сокращаются в размерах. Это справедливо в отношении как Лагоса, так и Шанхая.

Судя по всему, самое явное и ощутимое глобальное влияние американская массовая культура оказывает через фильмы и телевизионные сериалы. Голливуд стал не только глобальным символом промышленности, которая в XX веке превратилась в самый важный источник развлечений (равно как и культурного влияния); фильмы американского производства наиболее популярны в прокате и дают наибольшую финансовую отдачу. Американские фильмы приносят до 80 % от всего сбора мирового кинематографа. Даже во Франции американские фильмы составляют от 30 до 40 % проката и дают до 60 % кассового сбора. В Китае первоначальный импорт ограниченного количества голливудских фильмов обернулся таким мгновенным кассовым успехом, что вынудил правительство отказаться от попыток собственного производства «политически корректных», а фактически пропагандистских фильмов. То же самое можно сказать о влиянии американских телевизионных сериалов, некоторые из них («Даллас» и «Пляж») уже дали сотням миллионов зрителей по всему миру (идеализированное и искаженное) представление об американском образе жизни.

Новая популярная музыка служит для молодежи увлекательной средой для погружения и самовыражения. Бо́льшая часть ее происходит из Соединенных Штатов. В соответствии с еженедельными рейтингами, проводимыми музыкальной индустрией в январе 2003 года, даже в Индии 9 из 20 самых популярных дисков были американскими; подобная же или более высокая статистика отмечается в других странах. Вдобавок к этому телевизионные программы MTV с ее 33 каналами всемирного вещания, VH1 (музыкальные программы, ориентированные на чуть более старшее поколение) и детские программы «Nickelodeon» собирают около 1 миллиарда зрителей в 164 странах. Так же как в кино и на телевидении, новая музыка связана с почитанием кумиров и конкретных суперзвезд, активным интересом к их личной жизни, намеренно превращаемой в сенсации популярными журналами, издающимися, как правило, на средства самой этой индустрии.

Интернет тоже вносит свою лепту в виртуальное и непосредственное отождествление мира с Америкой. Принимая во внимание, что примерно 70 % всех сайтов «всемирной паутины» располагаются в Америке, а английский язык – самый распространенный для общения в Интернете как в деловом, так и в развлекательном плане (96 % всех коммерческих сайтов исполнены на английском языке), эта постоянно расширяющаяся мировая аудитория находится под сильным влиянием Америки. Будучи сам по себе культурно «нейтральным», Интернет обеспечивает быструю, прямую и неформальную связь, ускоряет деловые процессы, затрудняет политический контроль за движением информации и в целом представляет собой объединяющую глобальную информационную среду, в которой значительно труднее как-то ограничить распространение американской массовой культуры.

Американское культурное влияние распространяется даже на сферу питания, где основной акцент делается на удобстве приготовления пищи. Представление о том, что быстрое питание может быть экономичным, относительно эстетичным и общедоступным, лежит в основе индустрии фастфуда, возникшей в Америке, но быстро распространяющейся по миру и даже вызывающей подражание некоторых местных предпринимателей. «Быстрое питание» оставляет больше времени для работы; аккуратно упакованные продукты привлекают многих, а относительная дешевизна – массового потребителя, главным образом трудящееся население городов и молодое поколение. В 1950-х годах антиамериканским лозунгом европейских левых была «кокаколонизация», и через полвека торговый знак компании «Макдональдс» можно встретить почти в каждом городе, что зачастую – хорошо это или плохо – ассоциируется со звездно-полосатым американским флагом.

В более общем плане динамизм и новаторство американского бизнеса серьезно повлияли на становящееся все более однородным мировое сообщество потребителей. В одном из типичных международных опросов, проведенных журналом «Бизнес уик» осенью 2002 года, респондентов просили идентифицировать различные бренды. Восемь из десяти самых узнаваемых в мире брендов и вся первая пятерка оказались американскими. Заслуживает внимания то, что четыре из восьми самых известных американских брендов были прямо связаны с продуктами, определяющими стиль жизни («кока-кола», занявшая первое место, «Дисней», «Макдональдс» и «Мальборо»), тогда как остальные наиболее узнаваемые американские бренды связаны с технологическими инновациями («Майкрософт», «Ай-Би-Эм», «Дженерал электрик» и «Интел»).

Даже стиль международной политики меняется под влиянием Америки. Подражание американскому политическому стилю отчасти отражает общее укрепление позиций демократии после победы над тоталитаризмом. Однако это в такой же мере результат американского маркетинга, экспорта за рубеж американских технологий рекламы в средствах массовой информации (включая агрессивную политическую платную рекламу) и системы манипуляции обликом политических деятелей. Растущая популярность практики использования политиками уменьшительных имен (Джимми вместо Джеймс, Билл вместо Уильям) отражает влияние продуманной неформальности американской массовой культуры.

Всемирное культурное обольщение облегчается все более широким распространением английского языка как средства международного общения. Среди тех, кто занимается обучением молодого поколения, английский все чаще рассматривается не просто как иностранный язык, а как базовый навык, что-то подобное арифметике. Английский – рабочий язык международных воздушных сообщений и путешествий в целом; он также все больше становится официальным внутренним языком большинства активных в международной сфере (не обязательно расположенных в США) корпораций. Также надо отметить, что используемую для общения версию, строго говоря, нельзя считать английским языком, она все больше приобретает черты его американского варианта. Американский диалект получает глобальное распространение, причем чисто американские слова и выражения часто проникают в национальные языки и, по утверждениям пуристов, калечат их.

В таких условиях неудивительно, что социально привилегированные и амбициозные представители молодого поколения во всем мире стремятся поступить в американские университеты. Самые престижные американские вузы – мировая академическая Мекка, а дипломы этих учебных заведений дают их обладателям высокий статус. Уже само обучение в среднем американском колледже открывает перед выпускником большие личные возможности. Многие иностранные студенты, приезжающие на учебу в США с намерением возвратиться в свою страну, соблазняются более заманчивыми профессиональными перспективами и более высокими заработками, что идет только на пользу Америке.

Рост количества иностранных студентов в США весьма значителен. В 1954/55 учебном году общее число иностранных студентов в американских колледжах составляло 34 232 (1,4 % от общего числа студентов)[81]. В 1964/65 году – 82 045 (1,5 %); в 1974/75 году – 154 580 (1,5 %); в 1984/85 году – 343 113 (2,7 %); в 1994/95 году – 452 653 (3,3 %); и 2001/02 году эта цифра выросла до 582 996 человек (4,3 %). Наибольшее число студентов было из Индии и Китая, в 2001/02 году примерно по 60 тысяч из каждой из этих стран. На долю Западной Европы и Японии приходилось около 130 тысяч человек. Это наглядно свидетельствует, что Америка стала основным центром подготовки будущих лидеров для стран Азии, Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки.

За рубежом это соприкосновение с американской массовой культурой, иногда личное, но чаще виртуальное, оказывает поистине революционное воздействие. Оно раскрепощает личность, опрокидывает существующие обычаи, пробуждает (обычно неосуществимые) социальные амбиции и подрывает основы существующего порядка. Оно также сглаживает культурные различия, но скорее за счет личного выбора: массовая культура распространяется не за счет навязывания, а за счет подражания – свидетельство того, что массам нравится эта благотворная культурная революция. Если в политическом отношении она дестабилизирует сложившийся социальный уклад, то это связано с тем, что американские ценности кажутся более привлекательными по сравнению с существующими на местном уровне. Эстеты могут осуждать массовую культуру, но их вкусы не передаются другим. Америку как источник культурного соблазна нельзя остановить официальным указом.

По замечанию одного проницательного европейского наблюдателя, «первая в истории всемирная цивилизация несет на себе клеймо «Сделано в США», и чтобы путешествовать, ей не нужно иметь оружие»[82]. Однако каковы могут быть политические последствия? Способствует ли это усилению политического могущества Америки? Что вызывает более интимное знакомство человечества с Америкой – симпатию или антагонизм? У процитированного европейского наблюдателя сомнений на этот счет нет: «Искушение хуже, чем навязывание. Оно заставляет человека ощутить свою слабость и ненавидеть искусителя с мягкой хваткой так же, как и самого себя»[83]. Но реальность еще более двусмысленна.

Знакомство мира с Америкой определяется комплексным воздействием американского культурного проникновения и глобальным ростом ее могущества. Как привлекательность американской культуры искушает зарубежные общества, так и американская политика оказывает глубокое влияние на внешнюю политику других стран. Виртуальное взаимодействие мира с Америкой и его реакция на этот опыт зависят от динамического сочетания этих двух факторов.

Проводимые в мире опросы общественного мнения показывают, что виртуальное знакомство вызывает симпатии к основным аспектам американского образа жизни даже при наличии недовольства политикой США. Вообще, опросы такого рода отражают некую мгновенную реакцию опрашиваемых людей на меняющиеся обстоятельства, и в силу этого их результаты непостоянны, но все же некоторые типовые модели просматриваются. Анализ результатов нескольких опросов[84] показывает, что подавляющее большинство жителей многих стран, включая даже Францию, Китай и Японию, положительно относится к американской массовой культуре (основные исключения – Россия, Ближний Восток и в меньшей степени Пакистан, Индия и Бангладеш). Однако при этом распространение американских «обычаев» в большинстве стран рассматривается преимущественно как негативное явление (даже 50 % жителей Великобритании относятся к этому критически). Единственное серьезное исключение – Япония, которая резко отрицательно реагирует на американскую внешнюю политику, в отличие от американской культуры. При этом часто ссылаются на произраильский акцент в американской внешней политике, проводимой в ущерб палестинцам, а также на равнодушие Америки к интересам других стран. Значительная часть населения многих стран считает, что Соединенные Штаты на самом деле увеличивают разрыв между богатыми и бедными странами.

Это свидетельствует о том, что культурное влияние виртуального знакомства с Америкой вступает в противоречие с политическим. Главный результат привлекательности американской культуры – от Америки ждут большего, чем от всех других государств. В принципе, действия «в государственных интересах» считаются нормой международного поведения, но к Америке предъявляются более высокие требования. По результатам международных опросов, те, кто выражает недовольство состоянием дел в собственной стране, склонны более критично относиться к Америке, ожидают от Америки большего и считают ее ответственной за все беды мира. Отчасти это может объясняться самодовольной риторикой американских политических лидеров с их частыми ссылками на идеалы и религиозные принципы. Эти опросы, в сущности, свидетельствуют о некоем двусмысленном комплименте Америке со стороны тех, кто действительно многого ждет от нее и недоволен тем, что она не оправдывает ожиданий, когда дело касается реальной политики. Антиамериканизм отчасти несет в себе черты разочарования.

Так что Америку любят и ненавидят одновременно. Некоторую роль играет и чувство зависти, но это не единственная причина неприязни. Эти чувства вызваны ощущением того, что глобальная роль Америки задевает интересы каждого, и особенно тех, кто в силу своего виртуального опыта стал неким продолжением Америки. Они пленники и зачастую даже активные участники американской массовой культуры, но при этом у них остается ощущение, что их голос не слышат те, кто принимает решения. Исторический (американский) лозунг: «Нет налогообложения без защиты наших интересов» (No taxation without representation) получает свой глобальный эквивалент: «Нет американизации без защиты наших интересов».

Глобальная американизация способствует появлению своего собственного антитезиса, но не как массового, а как элитарного феномена. Намеренное отрицание американского образа жизни распространено в основном в среде интеллигенции, которая осуждает культурную гемогенизацию и девальвацию традиционных ценностей, связывая эти процессы с распространением американской массовой культуры. Однако отсутствие привлекательной альтернативной массовой культуры вынуждает эти элиты в поисках культурной противоидентификации или обращаться к местным традициям, или вставать на позиции общего отрицания глобализации. В случаях, когда американская политика особенно одиозна, именно сторонники культурной противоидентификации склонны брать на себя политическое руководство, вызывая недовольство масс неспособностью Америки оправдать популистские надежды.

Дилемма американской внешней политики состоит в том, что провоцируемые США культурные перемены вступают в конфликт с традиционными укладами. Эти перемены несут мощный потенциал демократии и эгалитаризма, но сам акцент на переменах как непременном условии индивидуального и коллективного успеха революционен по своей направленности. Во многих частях мира кумулятивный эффект американской массовой культуры приводит к политической дестабилизации, хотя внешняя политика США направлена на достижение стабильности. Стоит отметить, однако, что США всегда выступают за мирные (и, следовательно, долговременные) перемены, но во многих частях мира перемены обязательно связаны с беспорядками. У этого могут быть негативные последствия для важных стратегических интересов США.

Кроме того, зачарованность мира Америкой не оставляет места для нейтралитета или безразличия. В отличие от Британской империи, которой все тихо завидовали, но откровенно враждебно к ней относились только соперники, Америка вызывает такие же чувства – как непосредственно, так и виртуально – у элит и широкой общественности всего мира. Ею восхищаются и возмущаются повсеместно, но интенсивность этих чувств пропорциональна степени ее присутствия.

Провоцируя политическую нестабильность и при этом неизбежно приковывая к себе мировое внимание, глобальная культурная привлекательность США ограничивает поле для маневра во внешней политике и возможности осуществления ее исходя из узкого понимания государственных интересов Соединенных Штатов. Америка находится в эпицентре бурления культуры, созданном ею самою, и ее безопасность зависит от того, справится ли она с этой бурей. Америка может извлечь политическую выгоду из своего расходящегося по всему миру культурного влияния только в том случае, если поднимет значимость растущего понимания общности глобальных интересов.

Стратегическая сплоченность общества – необходимое условие для эффективного осуществления внешней политики любого демократического государства. Диктатура может проводить внешнюю политику за счет совместных действий элиты и жесткого личного руководства в высшем эшелоне. Демократия, однако, должна не только выработать консенсус в направлении сверху вниз, но и давать общее, принципиальное, почти на уровне инстинкта представление о государственных интересах электорату, который не особенно склонен следить за тонкостями и сложностями происходящих в мире событий. Восприятие электората отражает его крепко укоренившиеся инстинкты, общие симпатии и антипатии и в случае Америки весьма примечательный опыт ориентированной в будущее ассимиляции. Эта основополагающая стратегическая сплоченность находится скорее как бы в состоянии спячки, но ее можно активизировать и даже манипулировать ею в периоды кризиса.

Трудно сказать, удастся ли сохранять эту стратегическую сплоченность по мере того, как глобально утверждающаяся и искушающая всех Америка превратится в мультикультурное общество, в котором самоидентификация граждан напрямую связана с их этническим происхождением, а внешнеполитические проблемы, относящиеся к их конкретной самоидентификации, обретут больший вес. В этих условиях определение государственных интересов и осуществление глобального лидерства могут сильно осложниться. Грядущий парадокс состоит в том, что, по мере того как Америка все в большей степени превращается в альтернативный дом для каждого (реальный или виртуальный), осуществление внешней политики может стать все более затруднительным, поскольку она начнет испытывать на себе влияние специфических этнических интересов. Если это действительно произойдет, то, несмотря на всемирную популярность Америки, ее внешняя политика не сможет последовательно отражать интересы всеобщего блага на глобальном уровне.

Трансформация американской государственной сути за прошедшие два столетия следовала определенной траектории: от единства к разнообразию в единстве и снова к разнообразию. По данным первой переписи населения в Америке, проведенной в 1790 году, преобладающее белое население составляло 80 % от общей численности (остальную часть составляли африканские рабы и «туземные» американцы – все лишенные гражданских прав), а сегмент белых на 87 % состоял из англосаксов и на 13 % из немцев. Так что Америка была типичным независимым государством, социально сплоченным историческими и языковыми связями, а также самопровозглашенным первооткрывательством и надеждой на реализацию огромных возможностей завтрашнего дня.

Но даже тогда ее лидеров беспокоило, что «каждый гражданин должен гордиться тем, что он американец, и действовать исходя из понимания важности этого свойства и сознания того, что теперь мы – самостоятельная нация, достоинство которой окажется унижено или даже вообще уничтожено, если мы будем выступать под знаменами каких-то других стран… Мы должны быть настороже к интригам со стороны любых других зарубежных государств, которые будут пытаться вмешиваться (тайно или открыто) в наши внутренние дела»[85]. То, что Джордж Вашингтон предполагал использовать эти слова в своем прощальном обращении (в итоге он этого не сделал), наводит на мысль: он остро ощущал, что некоторые отцы-основатели не только сохраняли связи с зарубежными странами, но отчасти были благорасположены к иностранному влиянию.

Бо́льшую часть следующего века молодая Америка, оставаясь по преимуществу однородной нацией, состоявшей из белых англосаксонских протестантов (WASP), приобретала и расширяла свою территорию, защищенная от серьезного внешнего вмешательства двумя океанами. В политическом и культурном плане тон задавала амбициозная элита с ярко выраженным чувством своей идентичности.

Следует отметить, что внутренняя структура нации существенно изменялась, хотя внешне это было не очень заметно. К 1850 году самой крупной христианской общиной стали католики (в основном из Ирландии). В конце века в их ряды влилось значительное количество итальянских иммигрантов, а в начале следующего – растущее число поляков. Пришедшая в то же время волна немцев, евреев, представителей Скандинавских стран и православных христиан в целом «разбавляла» этническую и религиозную однородность ранней Америки, преобразуя ее в некий трансъевропейский сплав с социальной элитой, сохранявшей прежний налет белого англосаксонского протестантизма. В соответствии с теорией так называемого «плавильного тигля», чтобы стать настоящим американцем, рекомендовалось сменить имя и влиться в ряды белых англосаксонских протестантов.

И только в XX веке этот «налет» поистерся, состав элиты стал отражать новое этническое многообразие, а давние табу оказались преодолены. Первая попытка в 1928 году избрать президентом США католика провалилась в силу явной предубежденности, но вторая – в 1960 году – увенчалась успехом. В 1930-е годы евреи уже входили в состав президентского кабинета, но поначалу они стремились не акцентировать свое еврейское происхождение[86]. Однако во второй половине XX века фактическое социальное признание нового разнообразия Америки отразилось в назначении в конце 1960-х годов еврейского беженца немецкого происхождения на пост советника президента по национальной безопасности, а затем госсекретаря, за которым в середине 1970-х годов последовало назначение нового советника по национальной безопасности, американца польского происхождения (с труднопроизносимым неанглосаксонским именем)[87]. Еще два десятилетия спустя конец постыдного отстранения афроамериканцев от полноценного участия в американской жизни – запоздалый отзвук революции в сфере гражданских прав 1960-х годов – был ознаменован еще более неожиданным назначением двух афроамериканцев на посты госсекретаря и советника по национальной безопасности президента США.

Новое американское разнообразие в единстве по-прежнему оставалось по своему происхождению трансъевропейским. Примерно с середины XIX до середины XX века подавляющее большинство иммигрантов прибывали в Америку из Европы. Их относительная доля уменьшалась медленно: в начале этого периода соотношение было 9 из 10, а примерно к 1950 году оно стало 3 из 4. Две мировые войны по-разному отразились на различных европейских компонентах постоянно усложняющейся американской мозаики. Конфликт с имперской Германией в период Первой мировой войны побуждал постоянно растущее число американцев немецкого происхождения демонстративно становиться англосаксами и протестантами. Вместе с тем поляки и другие славяне открыто выражали свою заинтересованность, особенно после знаменитых «четырнадцати пунктов» Вильсона, в обретении их родными странами политической независимости. Противоборство с державами «оси» в период Второй мировой войны (и возникновение как ее следствия еврейского государства) стимулировало у американских евреев стремление отождествлять себя с интересами Израиля, тогда как итальянские и японские иммигранты старались подчеркивать отсутствие у них каких-либо политических связей с прежней родиной.

Однако с середины XX века американская мозаика, идущая на смену «плавильному тиглю» как сути американского опыта, стала выходить за свойственные ей ранее европейские рамки. Новая американская мозаика – мультикультурная этническая смесь, представители которой сохраняют при этом свою обособленность, более напористы и отражают как никогда ранее разнообразную глобальную палитру. Революция в сфере гражданских прав положила конец игнорированию и дискриминации афроамериканцев, тогда как иммиграция перестала быть преимущественно европейским явлением. По данным переписи 2000 года уже 3 из 4 натурализовавшихся иностранцев, проживающих в США, происходят из Латинской Америки и Азии, и это соотношение растет. Америка становится мировым микрокосмом.

Эти перемены в Америке не просто отражают беспрецедентное разнообразие так называемых «меньшинств»; на каком-то этапе возникает вопрос: может ли определенное расовое или этническое меньшинство занять в Америке господствующее положение? Население США в данный момент насчитывает 285 миллионов, из которых 37 миллионов латинского происхождения, около 37 миллионов афроамериканцев, 11 миллионов выходцев из Азии, более 3 миллионов американских индейцев, гавайцев и жителей Аляски. Европейская составляющая общей массы американского населения резко сокращается, тогда как латиноамериканские и азиатские составляющие, для которых характерен более высокий уровень рождаемости и иммиграции, растут. Вскоре Калифорния станет первым штатом, в котором вообще не будет преобладающего расового большинства.

Еще более важно с политической точки зрения пробуждение самосознания и, как следствие, рост политической активности этнических групп, проявляющих особый интерес к вполне определенным аспектам внешней политики. Группы особых политических интересов – естественная реальность демократического плюрализма, такие же свои интересы есть у бизнеса, профсоюзов и других профессиональных групп. Однако возрастание роли этнических приоритетов как главного фактора влияния на внешнюю политику может на каком-то этапе серьезно осложнить ее, особенно если это будет сопровождаться общим «разжижением» американского самосознания и приведет к изменению процесса политизации образующейся новой мультикультурной американской мозаики.

За последнее столетие этнические лобби проявили себя очень многими способами. Чаще всего они используют потенциал своего электората в целом по стране (например, центральноевропейцы проживают главным образом на Северо-Востоке и Среднем Западе) или концентрацию своих земляков в некоторых ключевых регионах (евреи – в Нью-Йорке, кубинцы – во Флориде). Кроме того, они проявляют готовность финансировать близкие им политические движения (армяне, греки и евреи). Во время Второй мировой войны американцы польского происхождения проявили настолько глубокую озабоченность судьбой своей исторической родины, что президент Рузвельт вынужден был объяснить Сталину, что Америка не сможет поддержать советские планы в отношении Польши, пока не пройдут президентские выборы 1944 года. Подобным же образом президент Клинтон выбрал Детройт, город с большим польским населением, чтобы объявить в 1996 году о расширении НАТО в Центральной Европе.

В широком смысле сегодня самые активные, влиятельные и богатые этнические лобби с внешнеполитической активностью – это еврейское, кубинское, греческое и армянское. Каждое дает ощутить свое присутствие в вопросах внешней политики, будь то арабо-израильский конфликт, эмбарго кастровской Кубы, статус Кипра или запрет на оказание помощи Азербайджану. Среди других этнических групп существенный избирательный потенциал есть у центральноевропейцев, но им недостает организационной сплоченности и серьезных финансовых ресурсов. В будущем к этим лобби может присоединиться находящееся в процессе формирования испаноговорящее (в основном мексиканское), а также лобби темнокожих американцев, все больше беспокоящихся по поводу Африки, и, возможно, даже выходящие на политическую арену иранское, китайское и индийское (индуистское) лобби, так же как и религиозное мусульманское.

В недалеком будущем эти и другие этнические группы, возможно, станут играть все более весомую роль в формировании американской внешней политики на направлениях, имеющих для них большое значение. И хотя у американцев азиатского происхождения есть некоторые достижения в области социального развития, в политическом отношении они остаются в основном пассивными. Пока они более склонны, как в свое время немцы, японцы и итальянцы, лишь подчеркивать свой американизм как способ преодоления социального недоверия в отношении степени их ассимиляции. По данным исследования, проведенного в апреле 2002 года журналом «Ньюсуик», около 1/3 опрошенных подозревают, что американцы китайского происхождения более лояльны к Китаю, чем к Америке, а 23 % признались, что им будет неловко голосовать за кандидата на пост президента США из числа американцев азиатского происхождения (более высокая степень предубежденности, чем к кандидату-еврею). Но со временем, вполне возможно, американцы азиатского происхождения будут все более определенно высказываться по вопросам, относящимся к роли США в Азии.

Весьма значительная этническая община, которая вскоре даст о себе знать при формировании мультикультурной американской внешней политики, – испаноговорящая, особенно ее мексиканская составляющая. Более 10 миллионов живущих в США уроженцев Мексики составляют самую большую иммигрантскую группу, у нее есть четкая географическая база и растущее чувство осознания своей политической силы. Преимущественно мексиканская испаноязычная фракция в Конгрессе США и ее калифорнийский эквивалент уже провозгласили: «Проблемы латиноамериканцев – проблемы Америки». Они поддерживают мультикультурность и даже двуязычие. Если отношения между США и Мексикой осложнятся, то американцы мексиканского происхождения могут стать главным и весьма заинтересованным участником внутри– и внешнеполитического диалога.

Подобным же образом афроамериканская община в США может стать более напористой в том, что касается политики США в Африке. Первый американский темнокожий госсекретарь открыто связал себя с целым рядом гуманитарных проблем, затрагивающих миллионы африканцев, и оказал существенное влияние на систему американских приоритетов за рубежом. Вполне возможно, что внимание афроамериканцев будет сосредоточено на всем Африканском континенте, а не на определенных странах, что более характерно для других этнических лобби[88].

Возрастание роли культурного и политического самосознания конкретных этнических групп происходит на фоне распада когда-то замкнутой англосаксонской белой протестантской элиты и роста толерантности к многообразию в Америке, ранее ориентировавшейся преимущественно на ассимиляцию. За уменьшением влияния англосаксонских белых протестантов последовал подъем социального статуса и политического влияния еврейской общины. Вообще история еврейской общины – удивительный пример того, как на протяжении жизни примерно одного поколения эта этническая группа, бывшая объектом широко распространенной, хотя и не всегда открыто выражаемой предубежденности, заняла влиятельные позиции в важных сферах американской общественной жизни: в академических кругах и средствах массовой информации, в сфере развлечений, а также в области сбора средств на политические цели. У пяти-шести миллионов человек, относящихся к этой группировке, лучший образовательный уровень и более высокие доходы, чем в среднем по стране.

Но еще более важно, что на фоне складывающегося социально-этнического разнообразия евреи больше не ощущают необходимости подавлять свое чувство самосознания – что лет 50 назад было еще вполне ощутимо – или приглушать свою естественную заинтересованность в благополучии Израиля. Если несколько десятилетий назад роль еврейской общины в формировании ближневосточной политики США сводилась к пассивному наблюдению, то теперь она приобретает все большее, возможно, решающее значение[89]. Естественные противники американской еврейской общины – нефтяные компании и мусульманская община – не могут с ней тягаться. Нефтяная промышленность, с ее высокими прибылями, не представлена на морально-чувственном уровне, а американская мусульманская община, хотя и более многочисленная, чем еврейская, плохо организована, бедна и очень слабо представлена в институтах, формирующих американское общественное мнение.

В XIX веке американские цели за рубежом сначала выглядели как надменная изоляция (не впутываться), а затем как расширение сферы влияния, подкрепляемое иногда изрядными порциями ура-патриотизма.

В XX веке американская внешняя политика стала трансокеанской и ее внимание было сосредоточено главным образом на Европе с усиливающимся акцентом на общих демократических чаяниях. В обеих мировых войнах американская этническая сплоченность, даже слегка «разжиженная» притоком европейских иммигрантов, позволила англосаксонскому белому протестантскому руководству США выработать согласованную с народом государственную стратегию. В период «холодной войны» европейский акцент в политике США был связан с мощной поддержкой, которую оказывали ей антикоммунистически настроенные выходцы из стран Центральной Европы.

После окончания «холодной войны» масштабы и сложность происходящих глобальных перемен еще более затрудняют четкое определение приоритетов внешней политики даже при наличии национального согласия. Но теперь, когда этнические группы фактически получают право вето по важнейшим вопросам региональной политики, причем все это легитимируется выхолощенными представлениями о плюрализме, а в последнее время и превосходством идей мультикультурности над традиционной и обращенной в будущее ассимиляцией, выработка государственной политики становится все более затруднительной. В век американской гегемонии и глобализации ни одна конкретная группа не может глубоко выражать общеамериканские государственные интересы.

Кроме того, многие из наиболее трудных проблем, которые Америка должна решать как мировой гегемон, затрагивают интересы различных этнических групп в США. Какая из этнических групп имеет право определять политику США в отношении Израиля и арабского мира? В отношении Китая и Тайваня? В отношении Индии и Пакистана? При отсутствии базовой сплоченности на основе понимания общего будущего Америки американская мозаика может превратиться в состязание между этническими группами, каждая из которых будет утверждать (и убеждать в этом других), что обладает какими-то особенными знаниями и правами для выработки политического курса среди множества противоречащих друг другу внешнеполитических интересов.

Эта тенденция уже прослеживается в Конгрессе США. Группы особых этнических интересов уже научились инспирировать резолюции и вносить поправки к законам, ограничивающим американскую глобальную политику. Денежные средства избирательных кампаний открыто используются для обеспечения рассмотрения Конгрессом каких-либо этнических проблем, будь то отказ в предоставлении помощи Азербайджану или создание благоприятного финансового режима для Израиля. Этнические фракции в Конгрессе стали обычным явлением. Конгрессмены и сенаторы, ставшие выразителями интересов и даже послушными орудиями вполне определенных этнических лобби, уже не редкость. И эта практика, по всей видимости, может расшириться, по мере того как страна будет продвигаться в сторону более напористой, социально приемлемой и политически определенной мультикультурности.

На самом деле Конгресс как коллективный и весьма разношерстный по составу орган с большим трудом – если только дело не касается острых национальных проблем – формулирует основные стратегические направления политики США, которая должна быть последовательно глобальной по своему масштабу. Исполнительная власть лучше справляется с этой задачей, особенно если у президента есть вполне четкое видение мира. Но если у президента нет самостоятельной точки зрения, он сам может стать заложником какой-то особенно влиятельной группы. В любом случае способность президента выполнять свою роль главы государства ограничивается системой разделения власти и решающей ролью Конгресса в вопросах финансирования. Но именно при выполнении своей функции финансового контроля Конгресс наиболее подвержен влиянию со стороны различных лобби, в результате чего выделение финансовых средств определенным странам стало отражать степень влияния определенных группировок больше, чем государственные интересы.

Введение институционных ограничений для реализации мультикультурных политических притязаний со спорными последствиями будет непростым. Вместо этого может потребоваться более четкое и целеустремленное внедрение как самим президентом, с использованием авторитета его должности, так и частным сектором, в том числе образовательными фондами, объединяющей, этнически нейтральной и обращенной в будущее концепции американского гражданства. Любые усилия в этом направлении окажутся серьезным вызовом, причем далеко не последним станет вопрос о поощрении внедрения унифицированной системы гражданского образования на различных уровнях: на федеральном, на уровне штатов и на местном. Помимо того, эта общая концепция гражданства должна принимать во внимание усиливающуюся американскую мультикультурность и при этом способствовать укреплению стратегической сплоченности американского общества.

Иногда говорят, что канадская политика мультикультурности – это будущее Америки. Но у Канады нет необходимости в проведении последовательной глобальной внешней политики. В Америке противоречивое взаимодействие мультикультурных интересов с неизбежно снижающимся уровнем согласия в отношении общих государственных интересов может привести к усилению напряженности, что в итоге отрицательно скажется на ее способности выполнять роль глобального лидера. Без лежащей в основе и инстинктивно ощущаемой стратегической сплоченности Америке, участвующей в глобальном взаимодействии, будет трудно прокладывать свой исторический курс.

Американская глобальная гегемония управляется американской демократией; никогда прежде глобальная гегемония не осуществлялась действительно демократическим и плюралистическим государством. Однако потребности гегемонии могут вступить в принципиальное противоречие с достоинствами демократии, противопоставить гражданские права и национальную безопасность, поставить перед необходимостью действовать решительно и в то же время осмотрительно. Поэтому вполне своевременно задаться вопросом: может ли глобальная гегемония создать угрозу американской демократии?

Демократия глубоко укоренилась в самой ткани американского общества. Свобода выбирать политических лидеров, голосовать и свободно высказываться, равенство всех перед законом и признание всеми верховенства закона (включая президента, как это ощутили на себе Никсон и Клинтон) – священные принципы, составляющие суть американской демократии. Государственная политика формулируется в соответствии с требованиями конституции и в этом смысле отражает волю американского народа. Все это подразумевает, что осуществление гегемонистской власти за рубежом тоже должно находиться в поле зрения демократической общественности.

Опросы общественного мнения показывают, что отношение американского народа вообще к идее осуществления гегемонистской власти остается достаточно трезвым, разумным, хотя отчасти окрашенным идеализмом. Американцы ошибочно считают, что Америка предоставляет больше помощи другим государствам, чем другие богатые страны (так считает 81 % опрошенных в рамках Программы отношения к внешней политике, ноябрь 2002 г.), но большинство все же относится одобрительно к такой щедрости (преувеличенной). Американцы в целом поддерживают ООН, но в 2002 году около 30 % опрошенных считали, что «Америка должна сама решать свои международные проблемы (в 1995 г., по данным опроса центра «Pew», эта цифра составляла 41 %).

После окончания «холодной войны» большинство американцев разделяли многостороннее видение мира, выступали за законность процессуальных норм, признавали становящуюся все более реальной глобализацию и считали необходимым действовать через международные организации. В опросах общественного мнения, проведенных в конце истекшего столетия, около 67 % опрошенных высказались за усиление ООН; 60 % – за усиление ВТО; 56 % – за усиление роли Международного суда и 44 % – за укрепление МВФ; 66 % поддержали идею Международного уголовного суда[90]. Очевидно, что умонастроения американцев в отношении гегемонистской роли США в мире были скорее не агрессивны и односторонний подход не пользовался популярностью.

А потом наступило 11 сентября 2001 г. Изменение перспектив, когда на смену относительно мягкому представлению о роли Америки в мире пришла озабоченность ее собственной безопасностью, проявилось не столько на уровне общественного мнения, сколько в высшем политическом сознании. Более того, несмотря на продолжительную пропагандистскую кампанию по поводу, как утверждалось, неминуемой угрозы со стороны Ирака, даже в феврале 2003 года, за месяц до начала войны, большинство американцев считали, что военную силу следует применять только в рамках мандата ООН. В конце 2002 года 85 % населения США считали, что Америка «должна прислушиваться к мнению своих основных союзников»[91]. Однако точка зрения Белого дома была иной, и именно Белый дом, прежде всего президент США, задавал тон.

Этот тон был одновременно паническим и самоуверенным. На фоне естественной реакции на жестокое преступление администрация подчеркивала общую враждебность обстановки в мире после 11 сентября, где неуловимые силы зла создавали смертельную угрозу для национальной безопасности. Сам президент рисовал черно-белую картину мира, четко разделенного на силы добра и зла. Не поддерживать Америку – означало относиться к ней враждебно.

Компьютерная обработка высказываний президента после 11 сентября показывает, что к февралю 2003 года, то есть примерно в течение 15 месяцев, он публично не менее 99 раз использовал различные варианты манихейской формулы «кто не с нами – тот против нас» (особую популярность ей придал Ленин!). Американский народ призвали ни много ни мало защищать саму цивилизацию от апокалипсической угрозы глобального терроризма. Новая миссия неизбежно усилила давление на американскую демократию, уже и так заложенное в самой идее глобальной гегемонии Америки.

Даже в самых благоприятных условиях трения между традициями внутренней американской демократии и требованиями глобальной гегемонии неизбежны. В прошлом имперская мотивация была по своей природе элитарной, и имперское лидерство требовало наличия элиты, проникнутой духом особой миссии, особой судьбы и даже особых прав. Это, конечно, было справедливо в отношении Британской империи, а также ее великих предшественников – Римской и Китайской, не говоря уже о других менее ярких имперских наследиях. Высокая ответственность в период «холодной войны» и последующая роль гегемона произвели на свет некий эквивалент подобной элиты. Это наиболее ярко символизируют власть и статус нескольких региональных американских главнокомандующих, фактически играющих роль вице-королей в некоторых ключевых внешних зонах безопасности, и находящаяся за рубежом огромная профессиональная американская бюрократия. Самый последний пример – американская оккупация Ирака и назначение американца главой Временного совета в Багдаде.

Появление американской гегемонистской элиты – неизбежное следствие роста американского могущества в последние полвека. Поскольку США в период «холодной войны» и после ее окончания выполняли свои глобальные обязательства, постепенно складывалась соответствующая всемирная военно-политическая структура, управляемая исполнительной властью и обеспечивавшая реализацию постоянно усложнявшейся роли Америки в мире. Со временем колоссальный дипломатический аппарат, военные инфраструктуры, системы сбора разведывательной информации и бюрократические интересы объединились для управления этим всеобъемлющим присутствием Америки в мире. Воодушевленные концентрацией знания, интересов, власти и ответственности, имперские бюрократы стали смотреть на себя как на людей, у которых есть все необходимое для того, чтобы определять поведение Америки в этом сложном и опасном мире.

Влияние новой гегемонистской элиты на государственную политику, однако, ограничивается сохраняющимся контролем – особенно через «власть кошелька» – со стороны Конгресса, весьма чувствительного к настроениям американского общества. Комитеты Конгресса, наблюдавшие за осуществлением дипломатического курса, за системой приоритетов и организацией военного истеблишмента, деятельностью разведслужб, оказались мощным препятствием на пути формирования полуавтономной имперской бюрократии в сфере исполнительной власти. Без таких законодательных сдерживаний и свободной прессы гегемонистские настроения, отражавшие гегемонистские интересы относительно однородной бюрократической элиты, могли стать преобладающими в обширных бюрократиях Министерства обороны, Госдепартамента, ЦРУ и других зависящих от них правительственных учреждениях и получастных организациях, которые они финансируют.

Однако реализация военно-политической мощи США несет в себе характерные для этого огромные возможности использования накопленного опыта и информации, связанной с зарубежными интересами. Сам масштаб этой деятельности приводит к появлению многостороннего сообщества, способного моментально мобилизовать обширную комбинацию фактов и аргументов в обоснование какого-то особого политического курса. Тонко сбалансированная система разделения власти применительно к сфере внешней политики отдает некоторое предпочтение исполнительной власти. Этот дисбаланс становится еще более очевидным, если речь идет о проблеме с эмоциональной окраской и сам президент непосредственно включается в процесс выработки общественного мнения.

Отчасти так и должно быть. Президент – тот институт, который определяет государственные интересы в неспокойном мире. Конгрессу бесполезно пытаться выработать основы внешней политики США, принимая во внимание противоречивые интересы различных этнических и коммерческих групп. Только исполнительная власть, бюрократически организованная и подчиненная президенту, может это сделать. И она должна делать это в интересах национальной безопасности.

Однако для поддержки такой политики обществом и соответствия ее основополагающим демократическим ценностям необходимо участие в этом процессе Конгресса. Иначе американская политика обретет откровенно грубый имперский облик. Поэтому все более актуальным становится вопрос повышения роли Конгресса в процессе формирования, а не только последующего рассмотрения политики, чтобы его функции не сводились лишь к автоматическому утверждению вдруг представленных ему стратегических решений.

Именно так и произошло, когда в 2002 году Конгресс США решил предоставить президенту полную свободу в отношении военных действий против Ирака – с мандатом или без мандата ООН – и без обязательного последующего одобрения этих действий Конгрессом. Лидеры Конгресса не справились с неожиданно возникшей ситуацией, тогда как президент вел весьма эмоциональную общественную кампанию, связав вопрос о терроризме с отказом иракского режима подчиниться ряду принятых ранее резолюций ООН, обвинявших его в создании оружия массового поражения. Но каковы бы ни были аргументы, итог – отказ Конгресса от своего конституционного права объявлять войну – продемонстрировал масштабы, насколько требования и динамика гегемонистской власти изменили тонко отлаженное конституционное равновесие двух главных ветвей власти, определяющих политику.

Эта тенденция – неизбежное следствие глобальной роли Америки, и ее трудно сгладить. Проблема усугубляется также отсутствием в госаппарате США центрального органа стратегического планирования, ведущего постоянный диалог с соответствующими лидерами Конгресса. Бюро по планированию политики в Госдепартаменте вполне оправданно занимается по большей части вопросами дипломатии, которые он склонен рассматривать как главную составляющую внешней политики. У Министерства обороны есть свой громоздкий механизм планирования, но результаты его деятельности неизбежно сильно милитаризированы. Совет по национальной безопасности в Белом доме пытается интегрировать мнения военных и дипломатов, но его главная ответственность связана с оперативной координацией политики. У него не хватает времени и ресурсов для систематического стратегического планирования, и его ориентация, конечно, отражает влияние политических интересов президента. Результаты этого весьма спонтанного процесса, по сути, и составляют политику президента, которую Конгресс может поддержать или не поддержать.

Положение можно улучшить путем утверждения более строгого порядка официальных консультаций с руководством комитетов Конгресса, занимающихся вопросами внешней политики, и создания четко структурированного органа глобального планирования в аппарате Совета по национальной безопасности. Авторитетная и хорошо известная группа стратегического планирования в Белом доме, возглавляемая ответственным представителем, на которого замыкались бы ответственные за планирование в Госдепартаменте и Министерстве обороны, может служить форумом для регулярных консультаций с соответствующими лидерами Конгресса в отношении долгосрочных планов, возникающих новых проблем и необходимых инициатив. Это способно отчасти снизить существующий риск того, что осуществление полуимперской власти постепенно выйдет из-под демократического общественного контроля.

После 11 сентября этот риск возрос. Упреждающий характер решения администрации о войне против Ирака, принятого в середине 2002 года, показал, насколько возникновение угрозы глобального масштаба в виде международного терроризма подстегнуло ее стремление принимать далеко идущие стратегические решения узким кругом лиц, подлинная мотивация которых скрыта от общества. Личные причины, особые групповые интересы и политический расчет, публично оправдываемые драматической, но подчас демагогической риторикой, привели к появлению скрытого, но существенного политического крена, чреватого серьезными международными последствиями. Неожиданное и почти моментальное появление новой стратегической доктрины «превентивной войны», противоречащей проверенным временем международным конвенциям, лишь укрепило подозрения, что находящуюся в осаде гегемонистскую бюрократию, отягощенную проблемами внутренней безопасности, невозможно совместить с открытым и демократическим процессом формирования внешней политики[92].

После 11 сентября взаимоотношения глобальной гегемонии и внутренней демократической реальности вызывают особую обеспокоенность. Сердцевину американской демократии составляют гражданские права американцев. События 11 сентября запустили цепь событий, когда исполнительная и законодательная власти в чрезвычайном порядке должны были реагировать на воображаемую угрозу, а также на вполне реальное беспокойство общества. Но действия в отношении первого лишь усугубляли второе. Возникшей угрозе было не просто дать точное определение, но она представлялась настолько серьезной, что было трудно сохранить баланс между предусмотрительностью и паникой. И хотя такого намерения не было, возник некоторый риск нарушения гражданских прав.

Положение осложнялось весьма эмоциональной риторикой высокопоставленных деятелей, кричавших о нависшей угрозе[93], и опасениями бюрократов, что повторение инцидента, подобного тому, что произошел 11 сентября, может сделать их мишенью для обвинений в некомпетентности. Объявлявшаяся время от времени национальная тревога из-за совершенно неконкретных угроз лишь нагнетала обстановку, в которой забота о личной безопасности перевешивала традицию соблюдения гражданских прав. В истории Америки это уже случалось. Принятие в 1878 году, во время конфликта с Францией, Закона об иностранцах и подстрекательстве к мятежу, приостановление действия положений акта «Хабеас корпус» в период Гражданской войны, принятие в 1918 году Закона о шпионаже, гонения на радикалов и пацифистов во время Первой и Второй мировых войн, интернирование около 120 тысяч японцев и прочих иностранцев – это такие моменты в истории, которыми Америка не может гордиться. Хотя эти меры и пользовались поддержкой общества, по сути, их воспринимают как чрезмерные.

Нынешняя реакция на события 11 сентября может оказаться более стойкой ввиду вызовов, которые ставит перед Америкой ее новая глобальная роль. Даже если после 11 сентября Америка использовала бы свою мощь с бо́льшим учетом мирового общественного мнения, сам факт американской гегемонии неизбежно должен был вызывать недовольство, а затем и сопротивление, и, как следствие этого, усилить сознание грозящей американцам опасности. Так что ужесточение режима безопасности становится долгосрочной реальностью, а вытекающая из этого угроза для гражданских прав американцев не просто преходящим явлением.

Результатом принятия в 2001 году, после событий 11 сентября (под сильным давлением президента), закона – Акта о сплочении и укреплении Америки путем обеспечения надлежащими средствами, необходимыми для борьбы с терроризмом (Patriot Act), – стало ограничение юрисдикции судов по таким важным вопросам, как негласное прослушивание, ущемление привилегированного характера отношений между адвокатом и клиентом, расширение доступа правительственных органов к частной информации, касающейся медицинских вопросов, кредитной истории и путешествий, – все это ради национальной безопасности. Этот Акт также расширил полномочия правительственных органов в области негласного наблюдения, понизив требования, необходимые для получения санкций на эти меры. Хочется верить, что некоторые из принятых после 11 сентября мер по борьбе с терроризмом окажутся временными, как это бывало с другими крайностями в американской истории. Закон о патриотизме предусматривает определенные предельные сроки действия отдельных его статей, требуя нового голосования по нему каждые четыре года, – в противном случае они автоматически теряют силу.

Однако наметилась четкая тенденция ограничения гражданских прав, особенно проживающих в США иностранцев, не имеющих американского гражданства. Сейчас министру юстиции достаточно прийти к выводу, что у него есть «разумные основания считать», что подозреваемый «занимается деятельностью, создающей угрозу Соединенным Штатам», и этого подозреваемого можно арестовать на неопределенный срок. Кроме того, исполнительная власть установила правила, позволяющие на длительный срок задерживать лиц, не имеющих гражданства США, даже если иммиграционный судья принял решение об их освобождении. Она также создала военные трибуналы для рассмотрения дел иностранцев без права обжалования приговоров в гражданских судах. Дополнительные предложения в этом плане включали расширение одностороннего и произвольного доступа правительственных ведомств к частной электронной почте и коммерческим базам данных, сужая тем самым сферу частной жизни граждан, особенно иностранцев[94].

Принимая во внимание взбудораженность политической атмосферы после 11 сентября, некоторые крайности и даже нарушения законов были неизбежны. Основной удар пришелся на проживающих в США иностранных граждан; некоторые из них подверглись произвольным арестам и продолжительное время содержались под стражей без предъявления обвинений, тогда как других просто выдворили в административном порядке (в некоторых случаях после продолжительного периода проживания в Америке) без учета их прав, интересов семьи или материального положения. Представителям некоторых национальностей, пытавшихся посетить Соединенные Штаты, были навязаны предвзятые и унизительные иммиграционные процедуры.

Эти перегибы не сравнить с теми, что бывали на более ранних стадиях американской социальной истории, но они способствуют дискредитации имиджа Америки и дают пищу для зарубежных критиков, всегда ищущих повод для клеветы на демократический строй этой страны. Если эти представления получат широкое распространение, они усилят чувство враждебности к Соединенным Штатам. Даже друзья Америки задаются вопросом: не искажает ли ее гегемонистская роль, особенно после 11 сентября, внутренние демократические устои?

Более долгосрочная проблема состоит в том, не приведет ли вполне понятная, острая реакция США после 11 сентября к пересмотру традиционного, очень тонкого баланса между индивидуальными свободами и национальной безопасностью. Подобный принципиальный пересмотр, особенно в сочетании с современными техническими возможностями в области безопасности, может со временем превратить США в некий замкнувшийся, сосредоточенный на собственной безопасности ксенофобский гибрид демократии и автократии, возможно даже с признаками государства-крепости[95].

Уже существуют два государства, возможно, провозвестники такого будущего: Израиль и Сингапур. Обе страны, в принципе, демократии, но в обеих есть сильные автократические элементы, сохраняемые ввиду требований безопасности и ставшие возможными в силу наличия в этих странах интеллектуального и технологического потенциала. В каждом из них используются весьма изощренные методы для защиты собственного населения от внешних угроз, дающие государству возможность быстро реагировать на такие угрозы. А гражданские права их жителей отчасти ограничиваются, особенно это касается 1,2 миллиона израильских граждан палестинской национальности и в еще большей степени палестинцев на оккупированных Израилем территориях.

Принимая во внимание уязвимость к террористическим нападениям, Израилю ничего не оставалось, как пойти по пути создания государства-крепости. Для наблюдения за подозрительной активностью используются самые последние технические достижения, доступ в общественные (в том числе правительственные) учреждения тщательно контролируется, граждане и транспортные средства подвергаются обыскам, и многие жители в целях обороны носят оружие. Видеонаблюдение, радиационный и биологический мониторинг, электронные и инфракрасные системы выявления даже надувных резиновых плотов вдоль побережья, оснащенные сложными техническими устройствами зоны вокруг важных промышленных и инфраструктурных объектов, личные идентификационные карты, упреждающее разведывательное проникновение во враждебные группы и жесткая техника проведения допросов задержанных – все это помогает узнавать заранее и предотвращать бо́льшую часть террористических актов.

Географическое положение Израиля несравненно более уязвимо, чем положение Соединенных Штатов, но у американцев более низкий порог терпимости к террористическим нападениям. Кроме того, обеспечение внутренней безопасности США осложняется вследствие одновременной вовлеченности Америки в различные национальные, этнические и религиозные конфликты в мире, каждый из которых может вызывать враждебную реакцию. Вероятность этого возрастает, если Америка будет использовать свою глобальную мощь в одностороннем порядке, без коллективного одобрения и, следовательно, без глобальной легитимности. А всеобщая враждебность в мире может представлять такую же угрозу для США, какой региональная враждебность оказалась для Израиля.

В более отдаленном будущем помимо проблем непосредственно обеспечения безопасности следует ожидать возникновения совершенно новой дилеммы. Она связана с возможностью возникновения действительно широкой дифференциации условий жизни людей. В нынешнем веке достижения науки в таких областях, как геномное профилирование, биомедицинская инженерия и генетическое модифицирование, могут не только существенно продлить продолжительность жизни человека, но и решительно улучшить условия его жизни и даже интеллектуальные качества. Более богатые страны и их более богатые граждане будут первыми, кто воспользуется этими новыми возможностями. Страны и люди победнее последуют за ними позже, если это вообще когда-либо произойдет. Америка, как самая богатая и социально развитая страна, по всей вероятности, окажется среди тех, где преимущества передовой человеческой инженерии будут использоваться в социально значимых масштабах. Для тех, кто сможет себе это позволить, перспектива экстраординарного улучшения личного здоровья, продления жизни и расширения интеллекта и (на более тривиальном уровне) улучшения внешности будет искушением, перед которым трудно устоять.

В результате существующие в глобальном масштабе проявления неравенства будут обостряться и обретать все более явные и потенциально опасные политические черты. Такое развитие событий может стать вызовом Америке как ведущей демократии мира и даже самому понятию демократии.

В глобальной реакции на любое проявление новых форм неравенства людей, без сомнения, будет использоваться и дальше углубляться существующее недовольство более привычными формами неравенства. По мере увеличения разрыва в условиях жизни различных народов правительства более бедных стран будут испытывать все большее давление в плане осуществления политики, направленной на устранение нового неравенства и выхода на какие-то альтернативные концепции глобального развития. И здесь антиглобалистское контркредо приобретет дополнительную и исключительно мощную привлекательность. Как показал опыт марксизма в XX веке, массовое недовольство проявлениями социального неравенства особенно поддается потенциальной мобилизации, если оно фокусируется на ненависти. В условиях, когда контридеологи представляют американское государство связанным с жестким курсом глобализации как его универсальной доктрины, антиамериканизм получает дополнительную легитимность.

Потенциальное появление нового неравенства в условиях жизни людей вызовет важные последствия не только для американской гегемонии, но и для американской демократии. Когда в августе 2001 года президент Буш объявил, что правительство США не будет устанавливать прямой запрет на исследования в области изучения стволовых клеток – за такой запрет весьма принципиально высказывались его консервативные сторонники, – он сделал заявление исторической важности. Фактически он признал неизбежность наступления новой эры в эволюции человека. Это решение символизировало вынужденное согласие человечества с развертывающейся революцией в области человеческого бытия, движимой растущим научным потенциалом, который со временем может по-новому определить значение и даже суть человеческой жизни. Куда это в итоге приведет человечество – никто пока сказать не может, но мы знаем, что открылись двери, которые через десятилетия могут серьезно изменить самого человека.

Поэтому существует серьезный риск, что в ходе развития XXI века революция в биотехнологии поставит перед нами целый ряд совершенно неожиданных психологических, интеллектуальных и религиозно-философских дилемм. Это будет очень серьезный вызов традиционным великим религиям, так же как и традиционным демократическим принципам.

В плане демократии могут возникнуть новые вопросы в отношении политического определения самого человеческого существа. Традиционная связь политической свободы и политического равенства – основополагающая правовая концепция, на которой строится демократия, – была выведена из идеи о том, что «все люди созданы равными», и убежденности, что процесс развития человека по своей сути эгалитарен. Но выборочное улучшение человека путем манипуляции кодом, определяющим человеческие параметры и возможности, может поставить эту идею под сомнение, а затем и все основанные на ней политические и правовые конструкции. Что останется от аксиомы о равенстве, если интеллектуальные и даже моральные качества некоторых индивидуумов будут многократно искусственно усилены по сравнению с тем, чем наделены другие?

Существует опасность, что некоторые государства поддадутся искушению проводить курс на улучшение человеческой породы как государственную политику. В прошлом эгоцентричное представление о врожденном превосходстве некоторых народов служило оправданием для колониальной эксплуатации, рабства и – в самом экстремальном случае – для чудовищной расовой доктрины нацизма. Что если подобное превосходство не останется простым самообольщением, а станет реальностью? Ощутимые различия в интеллекте, здоровье и продолжительности жизни между различными народами могут бросить вызов единству человечества, которое, как говорят, должна укреплять глобализация, и демократии, которую Америка хочет распространять.

Следует еще раз повторить, что появление такого рода нового неравенства людей, скорее всего, будет процессом медленным, и он может контролироваться и ограничиваться по многим аспектам. Лучшее понимание этой проблемы обществом может само по себе заставить более глубоко задуматься над будущим человечества и приглушить демагогию по поводу существующей в настоящее время угрозы. У американцев еще есть время разобраться более серьезно, чем они это делали раньше, в сложной и хрупкой взаимосвязи между традиционными демократическими ценностями и требованиями национальной безопасности и во влиянии научной революции на использование Америкой своей новой глобальной гегемонии. Однако они уже не могут позволить себе роскоши совсем не замечать этого.