На протяжении всего периода существования нашего государства огромную роль в обеспечении государственной безопасности играли отечественные спецслужбы, которые не только определяли возникающие угрозы, но и находили возможности их нейтрализации. «Щит и меч» государства — это система органов внешней разведки. В начале ХХ столетия в России произошли исторически значимые, «судьбоносные» изменения в государственном, общественном, политическом и экономическом строе страны, в результате чего власть в стране перешла к политической партии большевиков под руководством В. И. Ленина. Сегодня историки, политологи, общественные деятели во многом переосмыслили роль революционных преобразований в нашей стране и дают весьма неоднозначную оценку личности «вождя революции». Крайние оценки результатов деятельности В. И. Ленина и бурных событий начала ХХ века, пожалуй, не способствуют формированию реалистического взгляда на историческую драматургию столетней давности. Особенно спорных оценок удостаиваются результаты деятельности органов защиты революции ВЧК, ОГПУ, НКВД — суть создания которых состояла в защите завоеваний пролетарской революции. «Чистые руки» российских спецслужб твердо держали «карающий меч революции», находя замаскированных врагов и в системе органов государственной безопасности пролетарской страны и среди самых высокопоставленных партийных лидеров. Тем не менее попытаемся ответить на вопрос, так ли представлял себе систему государственной безопасности пролетарской страны ее основоположник. Отметим, что Октябрьская революция в нашей стране приняла форму насильственного переворота (вооруженное восстание, гражданская война), в связи с этим В. И. Ленин, отмечая эту ее историческую особенность, указывал, что наша революция была особенно тяжелым случаем «родов» нового социалистического общества. Раскрывая причины этого, В. И. Ленин говорил, что революция вылилась в насильственную форму прежде всего потому, что буржуазия и эсеро-меньшевики сорвали мирный путь развития революции, который отстаивала партия большевиков в период двоевластия (март — июнь 1917). В дальнейшем буржуазия оказала яростное сопротивление и первой развязала войну против народа. После победы Октябрьского вооруженного восстания она сделала ставку на насильственное свержение диктатуры пролетариата, не пожелав подчиниться воли большинства народа.

Разрабатывая теорию социалистической революции, В. И. Ленин предполагал, что пути смены общественно-политического строя в разных странах, с разными национальными, историческими, экономическими особенностями и закономерностями, могут быть различными: от эволюционного до революционного в виде вооруженного переворота. В нашей стране яростная борьба объединенных сил внутренней и международной контрреволюции против новой власти и поддерживающих ее народных масс вылились в насущную необходимость создавать органы государственной безопасности и осуществлять их в самой суровой и беспощадной форме. Известно, что в данный период особую опасность для советской власти представляла не только активная деятельность иностранных разведок, но и сложная обстановка, складывающаяся внутри страны, в том числе саботаж бывших государственных чиновников, забастовки служащих правительственных учреждений, диверсии на продовольственных и промышленных складах, и как следствие рост уголовной преступности. Все это потребовало создания специального органа защиты завоеваний революции как в политических, так и в социально-экономических областях.

В связи с этим новое правительство — Совет народных комиссаров приняло решение об образовании Всероссийской Чрезвычайной комиссии (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией, саботажем и преступлениями по должности. Во главе аппарата ВЧК стоял председатель, которым по предложению В. И. Ленина был назначен профессиональный революционер Ф. Э. Дзержинский.

Роль личности Ф. Э. Дзержинского можно оценивать только в контексте конкретной исторической обстановки. Россия переживала величайшую трагедию — гражданскую войну. Наши соотечественники убивали друг друга: одни — за «великую и неделимую Россию», другие — «за счастливое будущее». Сражались не какие-то уголовники, а люди с убеждениями, готовые отдать за свою правду жизнь.

Таким был Ф. Э. Дзержинский — неординарная личность, масштаба более значительного, в сравнении со многими другими руководителями органов безопасности. Оценки его личности и деятельности, как правило, диаметрально противоположны: от «рыцаря революции» и «борца за народное дело» до «верховного жреца террора», «палача и душителя свободы», «кровожадного льва революции». В советское время историки и журналисты возвеличивали этого человека, и поэтому извращали или умалчивали исторические факты, создавая образ некого небожителя, пришедшего на землю, чтобы осчастливить людей. Достоянием общественности становились «научные» биографии, не имеющие ничего общего с наукой. В противоположность былой апологетике пришла другая крайность — дегероизация и обличение. Под видом установления исторической истины, а, на самом деле, во благо изменившейся политической конъюнктуре появились новые версии имеющие мало общего с событиями прошлого. Однако крайние точки зрения всегда далеки от исторической правды — политические эмоции часто заслоняют объективные оценки.

Сегодня следует отказаться от легенд и встать на научную точку зрения, суть которой заключается в рассмотрении роли личности в конкретной исторической обстановке. Сегодня нельзя при изучении истории России объяснять события прошлых лет по законам и нравственным нормам сегодняшнего дня. Давно пора подняться над тем временем и честно признать, что Гражданская война была величайшей трагедией в истории России.

Повышенный интерес к личности Ф. Э. Дзержинского объясняется прежде всего тем, что это была личность огромного масштаба. В сознании большинства людей его имя связано с бескомпромиссной борьбой с контрреволюцией, спекулянтами, коррупционерами, с разного рода политическими авантюристами. После Октябрьского переворота большевистская партия создала ВЧК — государственный институт, имеющий четкую идеологическую установку на решительную борьбу не только с политическими противниками, но и просто со сторонниками иных, чем у большевиков, взглядов как внутри страны, так и за рубежом.

Под руководством Ф. Э. Дзержинского были определены правовое положение, место и роль ВЧК, ГПУ и ОГПУ в советской политической системе, основные направления их деятельности, порядок комплектования кадров, сложилась единая система обучения и воспитания сотрудников. Несмотря на то что комиссия была названа чрезвычайной, никакими чрезвычайными полномочиями в начальный период своей деятельности она не наделялась. Естественно, власть, имеющая подавляющее превосходство над контрреволюционными силами, могла позволить себе проявление определенного великодушия и гуманизма по отношению к побежденным. В частности, это выражалось в применении арестов к контрреволюционерам в целях пресечения опасной для государства деятельности и изоляции их от общества на время локализации конкретной социально-политической ситуации. В случае если арестованные заявляли об отказе от дальнейшей борьбы с Советской властью — они освобождались. Элементы гуманного отношения к противникам проникли даже в инструкции ВЧК. Так, в одной из них, разработанной при участии Ф. Э. Дзержинского указывалось:

Однако подобная гуманность продолжалась недолго. Новой государственной власти не удалось в силу собственной некомпетентности и отчасти в силу противодействия сотрудников прежнего государственного аппарата наладить эффективную работу предприятий, учреждений и организаций. Стране и армии угрожал голод. В обиход ВЧК вошло слово «саботаж».

В ноябре 1917 года в обращении Военно-революционного комитета «Ко всем гражданам России» говорилось:

По данным ВЧК, в 1918 году в России вспыхнуло 245 восстаний, мятежей и других боестолкновений. Осложнение обстановки в стране привело к дальнейшему повышению активности контрреволюционных сил и возникновению политических объединений, преследовавших цели захвата государственной власти. 21 февраля 1918 года Совнарком принимает декрет «Социалистическое Отечество в опасности» — органам ВЧК было предоставлено право внесудебной расправы. Это право предоставлялось лишь в местностях, объявленных на военном положении. Оперативные меры, предпринятые ВЧК, в сочетании с административным воздействием и судебными процессами дали основание лидеру большевиков В. И. Ленину в апреле 1918 года заявить: «теперь мы саботаж сломили…». Осложнение обстановки в стране привело к повышению активности сил контрреволюции, а исполнение функций защиты пролетарской революции было поручено ВЧК. По постановлению коллегии ВЧК 26 февраля были расстреляны известный бандит, самозванец князь Эболи и его сообщница Бритт, а 28 февраля — В. Смирнов и И. Заноза, под видом чекистов занимавшиеся грабежами в гостинице «Метрополь». С мая 1918 года расстрел стал распространяться на лиц, совершающих контрреволюционные преступления. Первым в этом ряду было дело бывших офицеров лейб-гвардии Семеновского полка братьев Череп-Спиридовичей. Они были акционерами и членами правления Веселянских рудников, национализированных новой властью. Братья были задержаны при попытке продать акции предприятия на сумму 5 млн. рублей. Их действия были квалифицированы как государственная измена и 31 мая 1918 года Череп-Спиридовичей расстреляли. Так, с момента применения внесудебной расправы — расстрела, ВЧК превратилась из органа розыска и дознания в орган непосредственной расправы с наиболее опасными государственными преступниками. За первую половину 1918 года чекистами было расстреляно 22 человека, однако в дальнейшем рост заговоров и мятежей привел к усилению карательных мер. С течением времени сопротивление советскому государственному и общественному строю стало приобретать все более ожесточенный характер. Не сумев достигнуть превосходства в открытых боестолкновениях, контрреволюционеры взяли на вооружение террористические методы, направив их против государственных и партийных деятелей нового режима.

1 января 1918 года был обстрелян автомобиль В. И. Ленина. В январе этого же года ВЧК была проведена операция по обезвреживанию подпольно действующей «Организации борьбы с большевиками и отправки войск на Дон генералу Каледину», действовавшей под прикрытием благотворительной организации, по оказанию помощи раненным офицерам и их семьям. Ее возглавляли бывшие офицеры царской армии Мешков, Ланской и Орел.

За период с начала июля до начала сентября 1918 года контрреволюционерами было убито свыше пяти тысяч сторонников Советской власти. Так, 20 июня 1918 года был убит член президиума Петроградского Совета, комиссар по делам печати пропаганды и агитации В. Володарский. Это побудило лидеров большевизма вновь заговорить о необходимости красного террора. В эти дни Ленин писал председателю Петросовета Г. Е. Зиновьеву и другим членам ЦК:

Чекисты не успели найти убийц Володарского, как 30 августа 1818 года был убит М. С. Урицкий, возглавлявший Петроградский комиссариат внутренних дел и ЧК. Почти одновременно в Москве было совершено покушение на жизнь В. И. Ленина. 31 августа в средствах массовой информации было распространено сообщение ВЦИК, в котором прозвучал призыв к беспощадному массовому террору против врагов Революции. 1 сентября ВЧК выступила с заявлением:

Народный комиссар внутренних дел Г. Петровский потребовал от местных властей взять заложников из буржуазии и офицерства и принимать в отношении заложников репрессии. Законность красного террора подтвердил Совнарком, принявший декрет, в котором указывалось, что обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью. Органам ВЧК предоставлялись чрезвычайные права:

Согласно официальным данным, в Москве и Петрограде было расстреляно около 600 человек, в основном это были дворяне (в том числе бывшие царские министры внутренних дел А. Н. Хвостов, А. Д, Протопопов, министр юстиции и председатель Государственного совета И. Г. Щегловитов, директор Департамента полиции С. П. Белецкий, протоиерей И. Восторгов и другие. Красный террор достиг пика в сентябре 1918 года, а потом пошел на спад. В дальнейшем в истории российского государства он не применялся. Кроме ВЧК, красный террор осуществляли Советы, революционные трибуналы, находившиеся в подчинении Льва Троцкого и Реввоенсовета Республики. Нередко такие меры применялись к арестованным военнослужащим Красной Армии и военнопленным, зачастую без достаточных на то оснований. Так, например, было с командармом Б. М. Думенко, расстрелянным в Бутырской тюрьме.

Для ВЧК этот период стал кровавым. Любой террор по отношению к человеку является антигуманным актом. Это в равной мере относится к белому и к красному террору. Ибо ненависть всегда порождала ненависть. Поэтому в сферу террора нередко попадали не только прямые участники военного и политического противостояния, но и совершенно посторонние люди, далекие от идеалов противоборствующих сторон.

Особо следует отметить, что преданность власти и жестокость в проведении репрессивной политики привели не к укреплению авторитета лидеров ВЧК в глазах власти, а к стремлению руководства государства при первых признаках стабилизации избавиться от лиц и органов, скомпрометировавших себя излишней жестокостью, пусть даже во имя государственных интересов, как они понимались в тот исторический период. Эта особенность взаимоотношений власти и спецслужб, ведущая к регулярному реформированию последних, с устранением зачастую, в основном физическим, их руководящего звена, неоднократно повторялась в отечественной истории. В то же время руководители секретного ведомства не замечали или не хотели замечать эту особенность, по-видимому, они наивно надеялись, что им в силу каких- либо причин удастся избежать трагической судьбы своих предшественников, и платили за свои заблуждения — кто карьерой, кто здоровьем, кто свободой, а кто и жизнью.

В состав ВЦИК и других советских учреждений, кроме большевиков, входили левые эсеры, порвавшие с правым большинством своей партии после Октябрьского переворота. После конфликта с большевиками по поводу методов деятельности ВЧК, левые эсеры провели в ВЧК в январе 1918 года постановлением Совнаркома от своей партии М. Ф. Емельянова, В. Д. Волкова, В. А. Александровича и П. Ф. Сидорова. Из 20 членов ВЧК левые эсеры составляли половину. Боевой отряд ВЧК насчитывал до 600 человек, его возглавлял член партии левых эсеров Д. И. Попов. После IV съезда Советов левые эсеры в знак протеста демонстративно вышли из состава советского правительства и призвали к разрыву мирного договора с Германией. Левые эсеры подняли мятеж, одним из руководителей которого был заместитель Ф. Э. Дзержинского, начальник Отдела борьбы с преступлениями по должности В. А. Александрович. После убийства германского посла графа Вильгельма Мирбаха расследование взял на себя Ф. Э. Дзержинский. Чекисты быстро установили, что наряду с подлинными документами некоторые оказалась поддельными. Отряд вышел из повиновения главе спецслужбы. Сам Дзержинский был арестован вместе с чекистами А. Я. Беленьким, А. М. Трепаловым и Г. В. Хрусталевым. Вооруженные отряды эсеров захватили здание ВЧК и Центральный телеграф.

Утром 7 июля власть применила силу. После короткого обстрела мятежники сдались. Александрович и 12 участников восстания, захваченные с оружием в руках, были расстреляны по приговору ВЧК, утвержденному ВЦИК. Впоследствии 28 ноября 1918 года участники мятежа были амнистированы. Существенную роль в дестабилизации обстановки в стране вносили анархисты. При помощи красноармейских отрядов 12 апреля 1918 года ВЧК разоружила анархистские вооруженные группы и арестовала около 400 человек.

В мае 1819 года ВЧК раскрыла ряд явочных квартир и арестовала 15 заговорщиков. Инициатива заговора принадлежала «Союзу защиты родины и свободы». Фактическая подготовка заговора осуществлялась иностранными дипломатами, в ней участвовали посол США Френсис, руководитель миссии Красного Креста Вордвел, Генеральный консул США Пул, глава миссии Великобритании Локкарт, военный атташе Хилл, разведчик Сидней Рейли и военно-морской атташе Кроми, а также французские дипломаты — посол Нуланс, генерал Лавернь, генеральный консул Гренар.

Дальнейшее расследование позволило установить, что организация заговора, помимо Москвы, имела отделения в Казани, Ярославле, Рыбинске, Рязани, Челябинске, Муроме и других городах Руководителем заговора оказался Борис Савинков. Он был хорошо известен в России и за рубежом как один из руководителей Боевой организации эсеров. Рыбинская ЧК, имевшая своих агентов, была своевременно предупреждена и смогла самостоятельно под руководством начальника ЧК Н. П. Кустова ликвидировать начавшийся в ночь на 8 июля мятеж. Потерпели поражения восстания в Муроме и Ярославле. Жесткие меры подавления мятежа позволили органам государственной безопасности прекратить существование «Союза защиты родины и свободы».

Одновременно с ростом заговоров и мятежей заметно активизировалась деятельность агентуры иностранных государств, действующих под прикрытием посольств и дипломатических миссий. Руководством Советской России перед ВЧК была поставлена задача — парализовать подрывную деятельность иностранных государств против Советской России. Оперативные игры не были изобретением советских чекистов. Они были известны человечеству с древнейших времен, однако именно советские чекисты довели их до уровня оперативного искусства. Смысл игры сводился к созданию ложного объекта с выводом на него агентуры иностранной спецслужбы, организация плотного контроля с последующим полным разгромом. Чекисты рассчитывали выйти на английскую разведку через военно-морского атташе Френсиса Кроми. Англичанин заинтересовал ВЧК своими широкими знакомствами. Локкарт был опытный разведчик и не доверял ему до конца. Поэтому он попросил понаблюдать за ним агенту английской разведки лейтенанту Сиднею Рейли (Розенблюм). Рейли поручил провести пропагандистскую работу среди латышских стрелков, чтобы их силами обеспечить восстание в Москве и арестовать членов Совнаркома, обеспечив захват Государственного банка, телеграфа, телефона, на расходы по организации заговора Рейли передал чекистам 1 млн. 300 тысяч рублей.

Оперативная игра позволила чекистам установить конкретные факты подрывной деятельности иностранных дипломатов и дала возможность глубже проникнуть в среду заговорщиков. Однако покушение на жизнь В. И. Ленина заставило органы власти принять решение о немедленном прекращении «игры» и экстренном аресте всех установленных контрреволюционеров. 31 августа сотрудники ВЧК, нарушив нормы международного права, захватили здание английского посольства в Петрограде. Осуществлению этой акции попытался помешать морской атташе Британского посольства Кроми, убив одного из чекистов и ранив другого. Ответным огнем англичанин был убит. За захватом посольства последовали обыски и аресты среди сотрудников английской и французской дипломатических служб в Москве, а также у связанных с ними российских граждан. Часть дипломатов-заговорщиков попытались уйти через норвежское посольство, прикрываясь чужими документами. Однако советские чекисты сумели задержать главного резидента американской разведки Ксенофонта Каламатиано. Изъятые у него материалы убедительно свидетельствовали, что, прикрываясь коммерческой деятельностью, он успешно вербовал для американской разведки агентуру, способную получить информацию по широкому спектру военных, политических, экономических и социальных проблем.

Судебный процесс по делу «о заговоре Локкарта» состоялся в Москве с 28 ноября по 3 декабря 1918 года. К этому времени обстановка в стране несколько смягчилась. Обвинение было выдвинуто против 24 человек, четверых из них судили заочно, Сиднею Рейли и Генриху Вертимону удалось избежать встречи с ВЧК. Французский генеральный консул Гренар выехал на родину. После ареста Локкарта в Англии был задержан М. Литвинов, что вынудило советское правительство освободить Локкарта в обмен на освобождение Литвинова.

3 декабря 1918 года Верховный революционный трибунал признал установленной «…преступную деятельность дипломатических агентов правительств англо-франко-американской коалиции, пытавшихся при пособничестве русских контрреволюционных сил путем организации тайной агентуры для получения сведений политического и военного характера, подкупа и дезорганизации частей Красной Армии, взрывов железнодорожных мостов, поджогов продовольственных складов и, наконец, свержение рабоче-крестьянской власти и убийств из-за угла вождей трудовых масс, — нанести смертельный удар не только русской революции, но и международной социалистической революции».

Трибунал приговорил К. Каламантиано к расстрелу (впоследствии высшая мера была заменена другим наказанием), Локкарт, Гренар, Рейли и Вертимон были объявлены вне закона и подлежали расстрелу «при первом же обнаружении их в пределах территории России». 8 человек было оправдано, остальные приговорены к различным срокам заключения.

Это было одно из первых прямых столкновений советской контрразведки и иностранных разведывательных служб, победу в котором одержали не профессионалы из разведок европейских государств, а чекисты, только начинающие постигать премудрости тайной войны. Весной 1919 года обстановка в Советской России вновь обострилась. Из Эстонии начал наступление на Петроград Северный корпус под командованием белогвардейского генерала Родзянко. Одновременно в тылу советских войск участились диверсии и террористические акты. 12 июня 1919 года на фортах «Красная Горка», «Серая Лошадь» и «Обручев» вспыхнул мятеж. Восставшие требовали сдачи крепости белогвардейским войскам. Однако ни Кронштадт, ни флот не поддержали восставших, и 16 июня мятеж был подавлен. Более 15 тысяч рабочих, возглавляемые чекистами, провели массовые обыски в Северной столице. Обыскивались не только подозрительные квартиры, но и дипломатические представительства враждебных Советской России государств. В ходе обысков было изъято 7 тысяч пулеметов, винтовок, револьверов, более 140 тысяч единиц боеприпасов, значительное число драгоценностей Одновременно были получены данные о существовании в городе организации, называемой «Национальный Центр», борющейся с существующей властью. Однако нити, ведущие к руководящему звену организации, нащупать сразу не удалось.

Этот центр попытался объединить под своим руководством разношерстные политические силы — кадетов, представителей общественных организаций промышленников, финансистов, торговцев. Им было трудно найти общий язык, поэтому к маю 1918 года его покинули многие сторонники. По замыслу создателей «Национального центра», он должен был объединить и стать штабом всех правых сил, ведущих борьбу с Советской властью.

Определяя подходы к руководящему звену «Национального центра» чекисты перехватили два донесения, подписанные «ВИК». Один из курьеров был убит при задержании, второго удалось взять живым. В ходе допроса он сообщил, что письмо он получил от В. Штейнингера. Он оказался жителем Петрограда, совладельцем фирмы «Фосс и Штейнингер». В ходе обыска на его квартире была обнаружена пишущая машинка, на которой печаталось последнее шпионское донесение. Не составило труда установить, что «ВИК» — псевдоним Штейнингера, который был членом руководящего звена контрреволюционной организации «Национальный центр», а под псевдонимом «Никольский» скрывался Новинский, занимавшийся политической работой при штабе генерала Юденича. Чекисты арестовали Штейнингера, а устроив засаду на его квартире, захватили и представителя Юденича — генерала Махрова. Спустя две недели сотрудниками милиции в ходе проверки документов был задержан гражданин, который вез в Москву 1 млн рублей «керенками». При обыске у него обнаружили и изъяли два револьвера. В ВЧК сумели выяснить, что деньги предназначались для материальной поддержки «Национального центра», а затем и установить руководителей центральной организации.

В ночь на 29 августа ВЧК арестовала лидеров «Национального центра» — бывшего члена Государственной думы III и IV созывов, крупного домовладельца Н. Щепкина, супругов Алферовых, содержавших конспиративный пункт организации. В ходе обысков были изъяты шифрованные и нешифрованные записи, средства тайнописи, фотопленки. Документы содержали информацию о планах отдельных войсковых частей и соединений Красной Армии, сведения о технической оснащенности и фронтовых складах, характеристики укрепленных районов. Уже в сентябре ВЧК арестовало руководящее звено «Национального центра», в том числе генерала М. Стогова, возглавлявшего Штаб добровольческой армии Московского района и генерала С. Кузнецова — руководителя оперативного отдела Главного штаба Красной Армии. Чекисты арестовали около 700 контрреволюционеров и разоружили курсантов училищ, на которых делали ставку заговорщики.

«Национальный центр» в Москве прекратил свое существование. Однако в Петрограде активизировались оставшиеся на свободе члены Петроградского отделения «Национального центра». Пик активности пришелся на октябрь 1919 года, когда войска генерала Н. Н. Юденича второй раз подошли к городу.

Второго октября 1919 года сотрудникам ВЧК удалось задержать курьера, который направлялся в расположение белогвардейских войск со шпионскими материалами, 4 ноября — еще одного курьера. Показания задержанных позволили чекистам выйти на начальника воздушного дивизиона Балтийского флота Б. Берга, от которого секретные сведения поступали к противнику. Берг сразу же признался, что он «главный агент английской и белой контрразведки инструкции получаю от разведочной конторы в Стокгольме, военного совета в Лондоне… Моими обязанностями были военная морская контрразведка и общие политические… сведения, которые я доставлял раз в неделю».

Чекистам удалось установить остальных участников «Национального центра» не выявленных ранее при ликвидации группы Штейнингера, а также связанную с «Центром» военную организацию, в которую входил ряд высокопоставленных офицеров и генералов, занимавших ответственные посты в Красной Армии: адмирал М. Бахарев, полковник Люндеквист, начальник сухопутного отдела штаба Балтийского флота полковник В. Медиокритский, начальник воздушной обороны Петрограда С. Лишин, начальник воздушного отряда Ораниенбаумского дивизиона В. Еремин, начальник оперативного отдела штаба флота Эриксон и др. Это был несомненный успех советской контрразведки, тем более что в «Национальный центр» входили не только кадровые офицеры, но и профессиональные разведчики, в частности, агент английской секретной службы «Интеллидженс сервис» Поль Дюкс, действовавший в России еще со времен царизма. Он не только передавал заговорщикам свои профессиональные знания и навыки, но и оказывал материальную поддержку организации. Параллельно он активно занимался шпионажем в пользу Англии.

План выступления в Петрограде должен был возглавить полковник Люндеквист и адмирал Бахирев. План предусматривал захват административных зданий, телеграфа, телефона, а также стоявшего на рейде военного корабля «Севастополь». Было сформировано даже правительство, возглавить которое согласился профессор Петербургского технологического института А. Быков. Однако в самой идеальной ситуации они могли рассчитывать не более чем на 400 участников выступления. Основная надежда возлагалась на удачное наступление Юденича. Однако его войска были отброшены от Петрограда. Чекисты в очередной раз переиграли противника. Ключевые фигуры заговора были арестованы, кроме Поля Дюкса, которому удалось сбежать за границу.

ВЧК задумывалась и создавалась как общегосударственный орган, но до переезда в Москву ее деятельность ограничивалась лишь Петроградом и Петроградской губернией. Во многих регионах России необходимости в территориальных органах ВЧК тогда не было, так как с задачами подавления контрреволюционных выступлений вполне справлялись отряды Красной гвардии и рабочей милиции. Рассматриваемый период совпал с наступлением немецких войск. Поэтому 18 марта 1918 года ВЧК обратилась к губернским и уездным Советам с предложением организовать в регионах чрезвычайные комиссии для борьбы с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Жесткой централизации не было: чекистские подразделения действовали как исполнительные органы местных Советов. В целях централизации деятельности по защите интересов государственной безопасности, ВЧК рекомендовала губернским Советам создавать однотипные органы, состоящие из следственной комиссии, секретной части и двух отделов по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. 11–14 июня 1918 года ВЧК провела в Москве 1-ю Всероссийскую конференцию чрезвычайных комиссий, в которой приняли участие делегаты от 40 губернских и 365 уездных ЧК. Делегаты приняли два обязательных для исполнения документа: «Основные положения организации чрезвычайных комиссий» и «Положение о чрезвычайных комиссиях на местах». Положения вводили принцип централизации и единую структуру местных ЧК, определяли их состав, функции и права.

В структуру ВЧК в этот период входили: Президиум ВЧК; отделы Иностранный, Контрреволюционный, Спекулятивный, Преступления по должности; Военный штаб; вспомогательные отделы: Хозяйственный (денежное и провиантское довольствие), Комендантский (охрана зданий ВЧК, справочное бюро для населения) и Автомобильный. 28 октября 1918 года утвердил ВЦИК «Положение о ВЧК и местных чрезвычайных комиссиях», расширяющее штат органов ВЧК. Новое положение, вводившее единство организационных и правовых принципов, обсудили делегаты 2-й Всероссийской конференции чрезвычайных комиссий 26–30 ноября в Москве. ВЧК объявлялась центральным органом, объединявшим деятельность местных чрезвычайных комиссий и ведущим непосредственную борьбу с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности на всей территории РСФСР. Свою работу она должна согласовывать с Наркоматом внутренних дел и Наркоматом юстиции. 28 октября 1918 года на базе отдела по борьбе с контрреволюцией был образован Секретно-оперативный отдел ВЧК. 23 декабря 1918 года он был разделен на Секретный и Оперативный отделы ВЧК. Они по заявкам других отделов производили обыски, аресты, устраивали засады. В январе 1919 года Иногородний отдел ВЧК был реорганизован в Инструкторский отдел ВЧК. Он обеспечивал связь с местными ЧК. Для борьбы с контрреволюцией в промышленности и обработки экономической информации 30 сентября Коллегия ВЧК приняла решение о создании Специального отдела ВЧК. Им руководил Тер-Габриелян, бывший председатель ЧК Бакинской коммуны.

9 апреля 1918 года президиум ВЧК поручил отделу борьбы с контрреволюцией проведение контрразведывательной работы в Красной Армии. Попытка командующего Восточным фронтом левым эсером Муравьевым поднять мятеж ускорила процесс создания контрразведки в армии. 6 апреля 1919 года ВЦИК утвердил положение о создании «Специального отдела ВЧК и его местных органов» Бюро ЦК РКП(б). С лета 1919 года ВЧК стал координировать оперативную охрану государственных границ РСФСР. 20 декабря 1920 года создается Иностранный отдел ВЧК. Временно исполняющим обязанности начальника ИНО был назначен первый секретарь представительства РСФСР в Эстонии Я. Х. Давыдов (Давтян), а 20 января начальником ИНО стал Р. П. Катанян. 10 мая 1919 года на базе Железнодорожного отдела создается Транспортный отдел, который находился в прямом подчинении ВЧК. Первоначально ВЧК не располагала собственными военизированными подразделениями, но 7 марта 1918 года ей было разрешено формировать собственные боевые отряды сопровождения чекистских операций.

1-я Всероссийская конференция чрезвычайных комиссий приняла решение о формировании особого корпуса войск ВЧК, Командиром корпуса являлся Ф. Э. Дзержинский. К лету 1918 года корпус уже включал в свой состав 35 батальонов, размещенных в шести военных округах — Московском, Ярославском, Орловском, Беломорском, Уральским и Приволжским. Деятельностью корпуса руководил Военный штаб ВЧК.

С момента создания ВЧК формировалась как военная организация, сплоченная строгой дисциплиной и персональной ответственностью. Организаторы ВЧК уделяли особое внимание не только идеологической обработке сотрудников, но и внешним символам — форме одежды, знакам различия, документам, удостоверяющим принадлежность к секретному ведомству, оружию. По постановлению Совнаркома от 26 июня 1918 года чекисты стали приравниваться по нормам довольствия к военнослужащим. Постепенно в процессе освоения разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной работы чекисты стали принимать на вооружение традиционные методы работы спецслужб. Решением ВЧК от 18 марта 1918 года была образована наружная разведка ВЧК. Декретом Совнаркома от 3 апреля 1918 года судебным и следственным органам, в том числе и ВЧК, было предоставлено право просмотра корреспонденции при обязательном согласовании с Народным комиссариатом почт и телеграфа. Одновременно перлюстрацией занимался Военный почтово-телеграфный контроль при Наркомате по военным делам, который направлял в ВЧК представлявшую оперативный интерес корреспонденцию.

В Москве ВЧК стала практиковать прослушивание телефонных переговоров сотрудников иностранных представительств. Поначалу вопрос об агентурной работе вызвал резкое неприятие в чекистской среде. Руководство ВЧК вообще пыталось обойтись без секретных сотрудников и использовать только «идейное содействие советских элементов». В апреле 1918 года коллегия поручила оперативным отделам приступить к разработке положения об агентурной работе. Несмотря на возражения части делегатов, выступавших против создания агентурного аппарата, большинство чекистов выступили за создание секретной службы как основного средства борьбы с контрреволюцией. В «Кратких указаниях ЧК для ведения разведки», принятых конференцией, указывались способы вербовки агентов, рекомендовались конкретные методы (убеждение или принуждение). Предлагались формы вербовки — от прямого предложения до постепенного привлечения к секретному сотрудничеству. В местах заключения инструкция прямо рекомендовала использовать секретных агентов из среды арестованных. В губернских ЧК руководство агентурным аппаратом было возложено на начальников Отделов по борьбе с контрреволюцией, в составе которых учреждались специальные секретные части.

Оперативный учет лиц, уличенных и подозреваемых в контрреволюционной деятельности, осуществлялся оперативными подразделениями центральной и местной ЧК. На учет ставились бывшие кадровые офицеры, владельцы крупной собственности, помещики, бывшие сотрудники царского Министерства внутренних дел, лидеры буржуазных партий. В 1919 года был организован Регистрационно-справочный отдел ВЧК. Сведения на людей, представляющих оперативный интерес для ВЧК, стали заноситься в картотеки. С июля 1919 года отдел возглавлял Я. М. Роцен. С 7 июня 1920 года отдел был переименован в Регистрационно-статистический отдел ВЧК.

21 июня 1919 года следствие было сосредоточено в одном отделе, который стал называться Следственной частью, в ее состав вошло Юридическое бюро, ведавшее систематизацией нормативных актов о ВЧК и выдачей справок по запросам. 13 сентября 1920 года в структуре ВЧК появился новый орган — Управление делами, его начальником стал член Коллегии ВЧК Г. Г. Ягода.

21 сентября 1920 года под руководством Л. М. Брагинского стал действовать Административный отдел, преобразованный позднее в Управление, начальником которого стал бывший начальник особого отдела Западного фронта И. А. Апетер. Управление занималось разработкой структуры органов ЧК, подбором и расстановкой кадров, учетом личного состава, проверкой работы местных ЧК. 29 июля 1920 года Совнарком ввел в состав Коллегии ВЧК новых членов: В. Н. Манцева — Начальника Центрального управления ЧК Украины, В. Р. Менжинского — нового начальника Особого отдела ВЧК, управделами ВЧК Г. Г. Ягоду, начальника Транспортного отдела ВЧК Н. Н. Зимина, заместителя председателя МЧК С. А. Мессенга и заместителя наркома внутренних дел, начальника войск внутренней охраны В. С. Корнева.

26 ноября 1920 года при Президиуме ВЧК создается Специальное отделение по охране партийных и государственных деятелей и правительственных объектов, которое возглавил сотрудник ВЧК, начальник охраны Ленина А. Я. Беленький. Весной 1921 года, одновременно с проведением в России экономической реформы, началась перестройка работы советского государственного аппарата, которая привела к очередным изменениям в системе органов государственной безопасности. Приказом ВЧК от 14 января 1921 года было образовано Секретно- оперативное управление, которое возглавил В. Р. Менжинский. Его заместителем стал Г. Г. Ягода, помощником начальника был назначен А. Х. Артузов.

В Особых отделах ВЧК находилась служба военной цензуры. Инструкция содержала подробное изложение методов перлюстрации и требовала соблюдения строжайшей конспирации. 13 августа 1921 года военная цензура была возложена на Информационный отдел. На Секретный отдел Управления возлагались выявление и борьба с антисоветской деятельностью монархистов, кадетов, меньшевиков, эсеров, оппозиционно настроенного духовенства. Отдел включал работу 9 отделений по различным направлениям. С конца 1920 года, согласно приказу ВЧК, в Секретном отделе постановке на постоянный учет подлежали все выявленные члены небольшевистских партий и других организаций.

Оперативный отдел управления осуществлял ведение наружной разведки и установки. В отдел входили секретариат, оперативное отделение, техническое отделение, активная часть Оперода, отделение обработки материалов, бюро обработки, бюро печати, регистрационно-статистическое отделение, справочное бюро, бюро розыска, бюро статистики, архив. В управление был включен и Иностранный отдел. В течение 1921 года легальные резидентуры были созданы в Англии, Франции и Германии, одновременно осуществлялось развертывание нелегальной разведки. Во внешнюю разведку направлялись опытные члены партии, а основные линии разведывательной работы определялись ЦК РКП(б). Параллельно внешнюю разведку осуществляло Разведывательное управление Штаба Красной Армии. Для координации деятельности двух независимых разведок предусматривался ввод в состав Коллегии ВЧК начальника Разведуправления.

28 марта 1921 года в Секретно-оперативное управление вошел Информационный отдел. На него возлагались задачи организации и обеспечения партийного и советского руководства информацией о политическом и экономическом положении страны и отдельных регионов. Позднее в инструкции для местных органов ВЧК стали указываться источники информации: доклады осведомителей в учреждениях и на предприятиях, уполномоченных ВЧК на местах, сведения о различных происшествиях, следственный и агентурный материал, периодическая печать, народная молва (слухи).

25 января 1921 года было создано Экономическое управление, а на местах — отделы по борьбе с саботажем, спекуляцией и преступлениями по должности. Экономическое управление насчитывало по штату около 400 человек и состояло из Отдела надзора и публичного обвинения, статистико-экономического отдела, 15 следователей, которые курировали деятельность наркоматов и другие центральные учреждения. 28 марта 1921 года при ВЧК был создан Специальный отдел, на который были возложены функции координации и контроля ведомственных шифровальных служб и централизованной организации в государственных учреждениях секретного делопроизводства. 5 мая 1921 года правительство приняло постановление об обязательном исполнении государственными учреждениями распоряжений и циркуляров Спецотдела по вопросам шифровального дела. В 1920 году в отделе были сформированы отделения радиоперехвата, изготовления документов, химическая лаборатория. В августе 1921 года была создана и начала работать Следственная часть Президиума ВЧК. Ей предоставлялось право возбуждения и проведения следствия по преступлениям, совершенными сотрудниками ВЧК, выдачи санкции на высшую меру наказания и конфискацию имущества, надзора за ведением следствия в органах ЧК и содержанием заключенных.

По постановлению Совета труда и обороны от 19 января 1921 года была проведена централизация вооруженных частей и отрядов, состоящих при ВЧК. Они сводились в единые войска ВЧК, на которые возлагалась непосредственная борьба с открытыми антисоветскими выступлениями и бандитизмом. Организационное строительство и руководство войсками осуществляло учрежденное 1 апреля 1921 года Управление войск ВЧК, в которое был включен и Отдел пограничной охраны. К концу 1921 года ВЧК состояла из 7 управлений и отделов. Сложной оказалась организация кадровой работы, так как формировать подразделения ВЧК приходилось «с нуля». Первые трехнедельные курсы по подготовке заведующих отделами, следователей, разведчиков и других специалистов были рассчитаны на 100–120 слушателей. Они открылись в Москве в августе 1918 года. В сентябре 1918 года срок обучения был продлен до двух месяцев, а число слушателей увеличено до 200 человек. Особенностью кадрового состава органов ЧК была многонациональность: русские, украинцы, белорусы, поляки, немцы, финны, чехи, венгры и евреи. К 1919 году ситуация в сфере государственной безопасности несколько стабилизировалась, это вызвало дискуссию о необходимости ограничения прав чрезвычайных комиссий и усиления контроля за их деятельностью.

В середине 1921 года в прессе началось обсуждение вопросов революционной законности. Большинство выступлений сводилось к тому, что должна быть повышена роль традиционных судебных органов в борьбе с контрреволюцией и уголовной преступностью, а практика внесудебного рассмотрения дел чрезвычайными комиссиями прекращена. 23 июня 1921 года ВЦИК издал декрет об объединении всех военных трибуналов республики. Однако, несмотря на окончание гражданской войны и разгром белогвардейских и иностранных армий, внесудебные полномочия чекистских органов фактически остались, хотя они и регулировались в правовом отношении актами высших органов государственной власти (ВЦИК, СНК, СТО). С момента создания ВЧК руководство РСФСР постепенно сформировало систему мер, направленных на введение деятельности органов государственной безопасности в правовое русло, ограничение произвола в деятельности спецслужб.

Однако поток жалоб и обращений о самоуправстве и незаконных действиях центральных и местных органов государственной безопасности не ослабевал. Особой жестокостью отличались чрезвычайные комиссии на Украине. Правительство было вынужденно назначить председателем Всеукраинской ЧК М. Я. Лациса. Однако спустя два месяца Лацис сообщил председателю Совнаркома, что «чистка» невозможна, поскольку заменить «малоспособных и малонадежных» некем. Многие чекисты открыто демонстрировали нарушения правовых норм, демагогически прикрываясь принципом классовой целесообразности в деятельности ВЧК. Грубейшие нарушения законности органы ВЧК допускали в сфере борьбы с буржуазными и мелкобуржуазными партиями и течениями. Деятельность спецслужб тормозила проведение политических и экономических преобразований в стране, а перед руководством РСФСР остро встал вопрос о необходимости реорганизации ВЧК. 1 декабря 1921 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило преобразовать Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию. Выступивший на IX Съезде Советов В. И. Ленин сказал о необходимости подвергнуть ВЧК реформе, «определить ее функции и компетенцию и ограничить ее работу задачами политическими». 6 февраля 1922 года был принят декрет об упразднении ВЧК и создании политических отделов (ГПУ) при ЦИК РСФСР. Название спецслужбы — ГПУ продержалось недолго. 2 ноября 1923 года ЦИК учредил при Совнаркоме СССР Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ), а 15 ноября утвердил «Положение об ОГПУ и его органах». Председатель ОГПУ был введен в состав советского правительства и, в соответствии с Конституцией 1924 года, ОГПУ приобрело статус союзного наркомата.

В 20-е годы прошлого столетия экономика страны перестраивалась с военного на мирный лад. Этот процесс контролировался ВЧК и ее органами на местах.

8 января 1921 года Ф. Э. Дзержинский подписал приказ ВЧК «О карательной политике органов ЧК». В нем говорилось о деятельности чекистов в новых условиях. В частности, предлагалось немедленно освободить лиц, арестованных за незначительные преступления. В новых условиях потребовалось изменить и методы борьбы. «Грубые признаки различения на своего или не своего по классовому признаку — кулак, бывший офицер, дворянин и прочее — можно было применять, когда Советская власть была слабее… — говорилось в приказе. — Теперь нужно точно и конкретно знать, чем в действительности занимается “бывший”, чтобы его арест имел смысл».

В этом приказе указывалось также на опасность экономического шпионажа и «технической контрреволюции».

С провозглашением новой экономической политики (НЭП) на Х съезде РКП(б) в марте 1921 года, изменением тактики борьбы с внутренним и внешним противником, для решения новых задач потребовались структурные преобразования чекистских органов.

Президиум ВЧК, учитывая коренные преобразования в экономической политике страны, начал упразднять параллельные звенья чекистского аппарата, объединяя однородные отделы в оперативные подразделения, сосредотачивая усилия местных аппаратов на основных направлениях работы. По инициативе Дзержинского были созданы новые оперативные подразделения, в том числе на базе экономического отдела ВЧК: экономическое управление находилось в центре, а его отделы на местах боролись со шпионажем, контрреволюцией и саботажем в различных отраслях народного хозяйства.

В декабре 1921 года центральный аппарат ВЧК состоял из пяти управлений (Секретно-оперативного, Экономического, Административно-организационного, Управления войск ВЧК и Управления делами) и несколько самостоятельных отделов (Транспортного, Шифровального, Следственной части и Специального).

Одновременно с перестройкой центрального аппарата ВЧК была, соответственно, изменена организационная структура ее местных органов. Система местных чекистских органов в 1921 году включала в себя губернские чрезвычайные комиссии (губчека), транспортные ЧК (ТЧК) и особые отделы фронтов и армий.

Губернские чрезвычайные комиссии организовывались при губисполкомах и представляли собой самостоятельные отделы. В частности, Петроградская губернская ЧК функционировала на правах отдела при Петроградском Совете. Структура отдела строилась примерно по образцу ВЧК: отдел состоял из административной части, которая ведала организационными вопросами и поддерживала связь с уездными политбюро (при уездной милиции); секретно-оперативной части, которая проводила непосредственную борьбу с контрреволюцией; а также экономического отдела. Возглавлял губчека председатель при нём состоял совещательный орган — коллегия из пяти членов.

Транспортные чрезвычайные комиссии состояли из районных транспортных ЧК (РТЧК) и создавались при управлениях железных дорог и водных систем. Они направляли оперативную деятельность подчиненных им участковых транспортных ЧК (УТЧК). Последние функционировали при наиболее важных железнодорожных узлах и станциях (крупных пристанях) и вели борьбу со всеми преступлениями на железнодорожных и водных путях.

Политбюро являлось подсобным органом губчека в уезде, работало под ее руководством и исполняло все ее задания. В начале 1922 года Приказом ВЧК № 35 от 17 января 1922 года уездные политбюро были упразднены. Вместо них были созданы информационные пункты, возглавлявшиеся уполномоченными Петроградской Губернской ЧК.

Особые отделы делились на фронтовые, окружные и армейские. В Петрограде действовал Особый отдел Петроградского Военного округа, который тесно взаимодействовал с Петроградской губернской ЧК. Он был образован 28 мая 1921 года на базе двух упраздненных Особых отделов по охране границы с Финляндией и по охране границы с Эстонией и Латвией.

В июле 1921 года, по решению ВЧК, для координации и руководства всей чекистской работы в Петрограде и Петроградском военном округе было образовано Полномочное Представительство ВЧК в Петроградском военном округе (ПП ВЧК в ПВО). Оно состояло из двух подразделений: секретариата и инспекторско-организационной части. Начальник последнего являлся одновременно заместителем Полномочного Представителя.

На аппарат Полномочного Представителя ВЧК были возложены функции по организации, руководству и контролю за деятельностью чекистских органов и войск округа. Ему подчинялись чекистские аппараты, расположенные на территории Петроградской, Новгородской, Псковской, Череповецкой, Мурманской, Карельской губерний, а также Особый отдел ВЧК Петроградского военного округа, войск ВЧК, дислоцировавшиеся в округе, и транспортные ЧК, функционировавшие на Николаевской (ныне Октябрьской), Финляндской, Мурманской, Варшавской, Виндавской (ныне Витебской), Рыбинской, Архангельской железных дорогах, и Отдел ЧК Северо-Западного водного бассейна.

В результате проведенной перестройки под непосредственным руководством Ф. Э. Дзержинского структура чекистского аппарата стала более стройной, отвечавшей возложенным на органы госбезопасности задачам с учетом перехода страны от войны к миру.

ВЧК по-прежнему возглавлялась Ф. Э. Дзержинским. Заместителем председателя ВЧК был член ВЦИК И. К. Ксенофонтов, а с апреля 1921 года — член ВЦИК И. С. Уншлихт (до этого он являлся членом Реввоенсовета Западного фронта). При председателе ВЧК работала Коллегия, состоявшая из 12 человек. В состав Коллегии ВЧК в первой половине 1921 года, кроме Ф. Э. Дзержинского и И. С. Уншлихта, входили В. Р. Менжинский, С. М. Кедров, Г. И. Бокий, М. Я. Лацис, В. Н. Манцев, И. К. Ксенофонтов, Я. Х. Петерс и другие.

Петроградскую губернскую чрезвычайную комиссию до 12 апреля 1921 года возглавлял Николай Павлович Комаров. С 12 апреля до 13 ноября того же года председателем Петроградской ЧК являлся Борис Александрович Семенов. Ему, уроженцу Иркутской губернии, едва исполнилось в то время 30 лет. В юности он плавал юнгой на судах коммерческого флота. Затем стал горнорабочим на золотых приисках. Выдержал экзамен за высшее начальное училище в г. Томске. В партию вступил в 1907 году. За принадлежность к большевикам и работу в подпольной типографии был арестован, отсидел 2 года в тюрьме, шесть с половиной лет находился в ссылке и на поселении, откуда его освободила Февральская революция. После февраля 1917 года стал секретарем профессионального союза торговых рабочих и служащих.

В Октябрьские дни Б. А. Семенов работал в Смольном, затем в течение двух лет возглавлял исполком Спасского районного Совета Петрограда. В период наступления Юденича являлся комиссаром бригады и дивизии, позднее членом реввоенсовета 7-й армии. После гражданской войны стал организатором Петроградского районного Комитета партии. С этой должности он и был направлен на работу в ЧК.

Однако возглавлял питерских чекистов Б. А. Семенов недолго. Он, к сожалению, не смог стать достойным преемником Н. П. Комарова. Эта непростая должность оказалась не по нему. Сказались неумение сплотить вокруг себя подчиненных, чему мешали недостатки характера, а также отсутствие оперативного опыта.

Серьезной критике питерские чекисты были подвергнуты и со стороны В. И. Ленина, который 15 октября 1921 года, на следующий день после доклада на Политбюро И. С. Уншлихта о неудовлетворительности данного состава Петрогубчека, на выписке из протокола заседания Политбюро написал секретарю Петроградского Губкома партии Н. А. Угланову и секретарю губисполкома Н. П. Комарову: «Петрогубчека негодна, не на высоте задачи, не умна. Надо найти лучших».

По решению Политбюро ЦК ВКП(б) 13 ноября 1921 года председателем Петроградской ЧК и полномочным представителем ВЧК в Петроградском военном округе был назначен Станислав Адамович Мессинг. Новый руководитель Петроградских чекистов родился в 1890 году в семье музыканта-капельмейстера и учительницы. Не закончив гимназию из-за тяжелых материальных условий, наступивших после смерти отца, он поступил на работу в типографию.

В 18-летнем возрасте вступил в социал-демократическую партию Польши и Литвы. В том же 1908 году был арестован. После года заключения в Варшавской крепости, был выслан в административном порядке, затем жил в Бельгии, где входил в группу социал-демократов. В начале 1911 года вернулся в Варшаву, за революционную деятельность был арестован и просидел 3 месяца в тюрьме. В 1913 году его призвали на военную службу и направили в Туркестан. Во время Первой мировой войны находился на Кавказском фронте. После Февральской революции был избран солдатами членом полкового комитета. В октябрьские дни Станислав Адамович находился в Москве и являлся одним из организаторов Сокольнического районного Совета. Избирался сначала секретарем исполкома, а затем председателем Сокольнической районной чрезвычайной комиссии. В декабре 1918 года был назначен членом коллегии Московской ЧК (МЧК) и заведующим секретно-оперативного отдела. В июне 1920 года назначается заместителем председателя МЧК, спустя месяц — членом Коллегии ВЧК, а с января 1921 года он становится председателем МЧК и включается в составы исполкома Моссовета и Московского Комитета РКП(б).

К началу 1921 года в стране сложилась напряженная политическая и экономическая обстановка. Необходимо было на смену политике военного коммунизма выработать и реализовать новый курс, отвечавший условиям мирного времени.

На фабриках и заводах Петрограда возникали волнения, вызванные разрухой, голодом, закрытием предприятий и угрозой безработицы. В этой связи Петросовет объявил в городе военное положение, создал Совет обороны и районные тройки. Бюро губкома РКП(б) предложило Петрогубчека арестовывать активистов из числа эсеров и меньшевиков.

Информация о волнениях среди питерских рабочих просочилась в Кронштадт, где на митинге 1 марта 1921 года была принята резолюция, ставшая политической платформой выступления.

Выдвинутые лозунги на Якорной площади в Кронштадте — переизбрать Советы, дать свободу действий «левым социалистическим партиям», упразднить институт комиссаров и политотделы, ввести свободу торговли и пр., вовсе не были направлены против системы Советов. Они выражали массовое недовольство системой управления хозяйством внеэкономическими методами и диктатом одной партии, ее стремлением обеспечить себе беспрекословное повиновение.

Это выступление в Кронштадте руководящие круги однозначно расценили как контрреволюционное и приняли энергичные меры к ликвидации волнений на главной базе Балтийского флота. На основе указаний партийных и советских органов чекисты установили охрану побережья. Делегаты, посылавшиеся кронштадтцами в Петроград, арестовывались как «контрреволюционные агитаторы».

К Кронштадту были подтянуты части Красной Армии. К полудню 18 марта восстание было подавлено и военное положение отменено. Чекисты освободили задержанных, не причастных к кронштадским событиям. В течение продолжительного времени шла чистка личного состава Кронштадтской крепости и Балтийского флота специальной комиссией Петроградского губкома РКП(б), в которую входили и сотрудники Чрезвычайной комиссии.

Подавление внутренних угроз не отвлекло чекистов Петрограда от работы по пресечению враждебных происков иностранных разведок.

Так, в январе 1921 года чекисты арестовали румынского шпиона Рейнбергера (по кличке «Мелентович»), прибывшего с группой венгерских военнопленных в нашу страну. Ему было дано задание — выяснить политическое и военное положение Республики, состояние Красной Армии и т. д. В процессе следствия он сообщил о деятельности румынской разведки при Генеральном штабе, подробно рассказал о том, что вслед за ним прибудет шпионская группа для создания в Советской России своей резидентуры. Однако этому не довелось случиться благодаря бдительности сотрудников ЧК.

В мае 1921 года чекисты Петергофа арестовали шпиона Черникова, выполнявшего задание военно-политического характера франко-польской разведки. Ее филиал находился в Ревеле. По данному делу было выявлено 10 лиц, враждебная деятельность которых была своевременно пресечена.

В начале февраля 1922 года чекисты задержали нелегально прибывшего в Петроград из Польши Ф. Я. Иванова. В процессе следствия было установлено, что он состоит в контрреволюционной организации Савинкова, именуемой «Всероссийским народным союзом защиты родины и свободы» и одновременно является сотрудником французской разведки. Во время его нахождения в лагерях для интернированных белогвардейцев, расположенных в Польше, Иванов выявил и ликвидировал по своей инициативе подпольную революционную ячейку. Будучи видным агентом указанной Савинковской организации, он занимался вербовкой новых членов в эту организацию и участвовал в формировании бандитских отрядов, засылаемых в Советскую республику. В одном из таких отрядов под командованием царского полковника Васильева он находился с июня по август 1921 года. Этот отряд в количестве 35 человек занимался диверсионно-бандитской деятельностью на территории РСФСР в Витебской и Псковской губерниях. Бандиты расстреливали семьи, выражавшие симпатии к коммунистам. Они грабили личное имущество граждан, громили советские учреждения и кооперативы; убили сотрудника Себежского политбюро. Совершив ряд злодеяний, в которых принимал активное участие Иванов, бандиты в конце лета 1921 года вернулись в Польшу. В ноябре 1921 года Иванов, выполняя шпионское задание французской миссии, нелегально прибыл в Петроград. Согласно заданию, он должен был явиться на конспиративную квартиру французской разведки, и там встретиться с военнослужащим, работавшим в штабе Петроградского Военного Округа. От него он должен был получить секретные документы о расположении воинских частей, распоряжения Советского правительства о Красной Армии и другие. При этом Иванов знал, что указанный выше советский военнослужащий ранее передавал подобные сведения помощникам Савинкова — капитану Латутину и полковнику Павловскому. В свою очередь, эти шпионские материалы в Варшаве организация Савинкова передавала французской разведке, в частности, ее представителю капитану Деражу.

В ходе допроса Иванов признался, что он, кроме того, должен был организовать в Петрограде прием савинковских агентов, прибывавших из Финляндии; его задача заключалась также в установлении надежной связи через финский сектор с центральной организацией Савинкова.

Одновременно с арестом Федора Иванова был задержан его помощник — Александр Иванов по прозвищу «Марк рыжий», служивший в Петергофском уездном военкомате.

Поимке этих шпионов предшествовала совместная оперативная работа с чекистами Пскова, которые своевременно проинформировали Особый отдел Петроградского Военного округа, в результате чего были обезврежены опасные шпионы и террористы, вскрыты шпионские каналы французской разведки и предотвращена утечка секретной военной информации.

Помимо пресечения враждебной деятельности иностранных разведок и связанных с ними контрреволюционных организаций, значительное место в деятельности чекистских органов после окончания гражданской войны стала занимать борьба с экономическими преступлениями. В циркулярном письме Председателя ВЧК от 26 сентября 1921 года подчеркивалось: «Экономические отделы, создаваемые в настоящий момент при каждой ЧК… должны отчетливо усвоить себе откуда грозит опасность, в каких формах она может вылиться, каковы средства ее предупреждения… Органы ЧК не могут забывать, что новая экономическая обстановка в первую голову будет использована для своих целей деятелями антисоветских партий».

К началу 1921 года хозяйственное и политическое положение Советского государства, истощенного разорительной гражданской войной и иностранной военной интервенцией, было крайне тяжелым. В связи с этим органы ВЧК, наряду с решением возложенных на них основных задач по обеспечению государственной безопасности, присущими им средствами и методами оказывали содействие в ликвидации тяжелых последствий войны.

Одной из труднейших проблем в этот период была проблема топлива. Из-за отсутствия топлива железные дороги и водный транспорт работали с большими перебоями. Городское население не получало продовольствия, заводы и фабрики — сырья. Дома не отапливались.

В тяжелом положении находился Петроград. Нехватка топлива прежде всего коснулась промышленных предприятий. Его расход фабриками и заводами Петрограда и губернии сократился более чем в 4 раза по сравнению с 1914 годом. В начале 1921 года, в связи с обострением топливного кризиса, в городе закрыли несколько десятков промышленных предприятий. В критическом положении оказались железнодорожный и морской транспорт, коммунальное хозяйство. Необходимо было принять срочные меры по решению топливной проблемы.

В борьбу за топливо со всей решительностью включились чекисты Петрограда. Еще 1 февраля 1921 года по инициативе Губкома партии исполнительный комитет Петрогубсовета образовал чрезвычайную «пятерку» по топливу во главе с председателем Петрогубчека Н. П. Комарова, которая руководила всей работой по заготовке дров в 70-верстной полосе под Петроградом. Н. П. Комаров — руководитель «пятерки» — отчитывался на заседании Губкома партии и Петрогубсовета о положении с топливом, а также в местной прессе в рубрике «На топливном фронте». Принимавшие активное участие в борьбе с топливным кризисом чекисты разоблачали мешавших заготовке дров саботажников, охраняли дрова от расхитителей, содействовали быстрейшей доставке топлива по назначению.

Важным направлением в деятельности органов ВЧК того периода стала борьба с экономической контрреволюцией. Одной из форм ее проявления были различного рода вредительские акты в народном хозяйстве, причинявшие огромные убытки Советскому государству. В 1921 году чекисты вскрыли факты грубейших служебных злоупотреблений и бесхозяйственности со стороны администрации на Свирьстрое.

В ноябре 1920 года заместитель председателя ВСНХ В. П. Милютин сообщил Дзержинскому о том, что на Свирьстрое якобы существует контрреволюционная организация. Проверить данный сигнал Дзержинский поручил начальнику секретно-оперативного отдела ВЧК Т. П. Самсонову совместно с Петроградской ЧК.

Проведенной проверкой административного и технического персонала строительства Свирьской ГЭС было установлено наличие в его составе большого количества бывших буржуазных специалистов, царских чиновников и офицеров, получены сведения о связи некоторых руководящих работников строительства с лицами, проживавшими за границей. В частности, о связях главного инженера В. П. Шаверновского с враждебно настроенными лицами, находившимися на территории буржуазных Латвии, Эстонии и Польши. Материалов о существовании контрреволюционной подпольной организации на строительстве получено не было. Однако чекисты вскрыли там многочисленные факты служебных злоупотреблений и бесхозяйственности.

Деятельность Свирьстроя протекала вне надлежащего руководства со стороны вышестоящих хозяйственных органов, организационные формы строительства не соответствовали элементарным требованиям рациональной постановки дела и экономного расходования финансовых и материальных ресурсов, штаты были непомерно раздуты. При этом администрация сплошь и рядом принимала на строительство лиц по протекции (приятелей, родственников). Ответственные работники создавали для себя наиболее благоприятные бытовые и иные условия, в то время как рабочие порой не имели нормального жилья, плохо снабжались продовольствием. Администрация шла на явные нарушения, приписки и незаконные действия. Сотрудники умышленно направлялись в командировки в Ташкент, где они выменивали спецодежду и соль на рис и другие продукты, которые затем высылались в адрес руководителей стройки.

В марте 1921 года чекисты арестовали некоторых ответственных работников управления Свирьстроя.

6 мая 1921 года Ленин писал своему секретарю следующее:

В тот же день заместитель председателя ВЧК И. С. Уншлихт направил Ленину копию заключения особоуполномоченного Экономического отдела ВЧК от 8 апреля с обвинением руководящих работников Свирьстроя в должностных преступлениях и свой доклад с выводом о необходимости доследования дела на месте специальной комиссией.

Указанная комиссия была создана. Она вынесла заключение о необходимости временно приостановить строительство на Свирьстрое.

В конце мая 1921 года Л. Б. Красин в письме к Ленину сообщал, что, будучи проездом через Петроград, ему пришлось познакомиться с делом Свирского строительства, по которому арестовали несколько десятков лиц инженерно-технического персонала. Несмотря на то, что большая часть арестованных была освобождена, он просил отпустить на поруки инженеров В. А. Погоржельского и А. И. Грабовского, которых хорошо знал. В заключение письма Красин высказал мнение, что это дело не представляет контрреволюционного характера, и что большую часть задержанных придется вернуть на свою работу.

В связи с данным обращением Ленин направил запрос Уншлихту, в котором просил срочно сообщить ему отзыв на письмо Красина.

Запрошенные Лениным сведения ВЧК выслала 23 августа 1921 года: главный инженер строительства В. П. Шаверновский, его помощник В. Ф. Погоржельский и ряд других лиц были осуждены к различным срокам лишения свободы. Большинство арестованных освободили за недоказанностью обвинения.

Выявленные в ходе следствия по делу Свирьстроя организационно-производственные и иные нарушения и недостатки были учтены на других строительных объектах, в том числе на строительстве Волховстроя.

Лица, совершавшие должностные преступления, нередко состояли в антисоветских организациях или были с ними связаны. В августе 1921 года сотрудники Петрогубчека закончили следствие по делу, возбужденному на группу лиц, работавших в Петротопе, которые обвинялись в дезорганизации работы Уральской и Сибирской экспедиций, занимавшихся заготовкой топлива, и в распространении анархистских листовок и документов. На их след вышли сотрудники отделения дорожно-транспортной ЧК станции Егоршино Пермской железной дороги.

Так, во время проведения обыска в поезде, в котором ехали Э. К. Айе, уполномоченный по погрузке и отправке угля для Петрограда, Н. П. Егоров, комендант маршрутных поездов, слесарь В. И. Иванов и канцелярский работник И. П. Степанов, за обшивкой вагона чекисты обнаружили листовки антисоветского содержания, чистые бланки документов с печатями, поддельные паспорта и удостоверения. Указанные лица были задержаны и препровождены в Петроградскую губчека, поскольку они являлись работниками заготовительной организации Петрограда. В процессе следствия выяснилось, что указанные граждане, используя свое служебное положение и фиктивные документы на чужие фамилии, занимались хищением и спекуляцией солью, являвшейся тогда дефицитным продуктом, а также провозили с собой прокламации «Позор» и «Предательская провокация», принадлежавшие группе «Непримиримых анархистов», с которыми они поддерживали контакты. Сведения, полученные в ходе следствия по данному делу, позволили пермским чекистам в августе 1921 года прямо на собрании арестовать группу анархистов. В числе задержанных оказался ряд лиц, работавших в Петротопе. С их помощью были установлены и другие работники Петротопа, связанные с деятелями этой антисоветской организации. Все арестованные, вина которых была доказана, понесли заслуженное наказание.

Чекисты участвовали в мероприятиях по пресечению спекуляции в сфере торговли. В начале августа 1921 года представителей Петрогубчека включили в специальную комиссию по борьбе с «незаконной торговлей», созданную при Петрогубсовете. В уже упоминавшемся циркулярном письме президиума ВЧК от 26 сентября 1921 года отмечалось: «…хищения в условиях свободного товарооборота являются уже не просто уголовщиной, а приобретают характер сознательного нанесения удара новой экономической политике».

За упущения в борьбе с расхитителями в Петрограде острой критике подверглись органы милиции. Поэтому не случайно в конце июля 1921 года была создана особая комиссия «по очистке и оздоровлению» милиции Петрограда и губернии, в нее вошли представители ПК РКП(б), Петрогубчека и Рабоче-крестьянской инспекции.

На собрании коммунистов-чекистов в сентябре 1921 года с докладом о работе губернской милиции выступил ее начальник. Собрание записало в своем постановлении: «Долг каждого честного партийного и беспартийного товарища прийти на помощь в деле оздоровления милиции путем личного наблюдения, подачей соответствующих заявлений на неблаговидные поступки кого-либо из членов милиции, а также быть всегда и везде коллегами по проведению в жизнь всяких мероприятий, ведущих к упорядочению дела Рабоче-крестьянской милиции».

Укрепление аппарата советской милиции диктовалось также необходимостью решительной борьбы с бандитскими шайками, терроризировавшими городское и сельское население. В начале 1921 года была образована Межведомственная комиссия по борьбе с бандитизмом. В работе этой комиссии принимали участие представители Реввоенсовета, ВЧК, НКВД и других ведомств.

По примеру центра в Петрограде, по инициативе Губкома партии была создана в конце 1921 года комиссия по борьбе с бандитизмом. Бюро Губкома рекомендовало президиуму Губисполкома включить в указанную комиссию, наряду с работниками Губюста и отдела Управления Петросовета, представителей ЧК. 10 января 1922 года «Петроградская правда» сообщала о создании данной комиссии и о необходимости всех граждан своевременно информировать ее о подозрительных лицах и фактах халатного отношения должностных лиц к сохранности государственного имущества.

Борьба чекистов с вредительством в народном хозяйстве, спекуляцией, должностными преступлениями и другими формами экономической преступности имела большое значение для укрепления экономической основы Советского государства.

Переход к новой экономической политике, постепенное упрочение внешнего и внутреннего положения Советской республики обусловили, в свою очередь, необходимость изменить методы осуществления властных функций социалистического государства, приспособить к новым условиям советское законодательство и органы государственного управления.

В первые годы НЭПа борьба с преступлениями в сфере экономики выдвигалась в качестве одной из основных задач органов ГПУ. Формы и методы работы отличались разнообразием и требовали квалифицированных действий. В связи с этим в губотделах создаются экономические отделы (ЭКО), подчинявшиеся экономическому управлению Госполитуправления.

Большую роль в подрывной деятельности в области экономики играло фальшивомонетничество. Наводнение рынка поддельными денежными знаками дестабилизировало кредитно-денежную систему. Президиум ЦИК СССР предоставил ОГПУ особые полномочия в пресечении этого вида преступлений. Весной 1923 года при попытке сбыть 310 фальшивых царских пятирублевиков сотрудники Петроградского губотдела ГПУ задержали Торопыгина, который на допросе сразу назвал инициатора и чеканщика. По другому делу оперативным путем были установлены, а затем арестованы пять сбытчиков фальшивых финских марок. В псковском уезде была раскрыта мастерская по фабрикации серебряных монет. Усилия чекистов привели к тому, что уже к середине 20-х годов фальшивомонетничество стало редким явлением.

В условиях НЭПа одним из самых распространенных должностных преступлений служащих являлось получение взяток от предпринимателей. Эта тема не сходила с газетных полос. Достаточно сказать, что Прокуратура Петроградской губернии только в январе 1922 года расследовала 81 дело, а в сентябре в производстве находились уже 364 дела о даче и получении взяток.

Для борьбы с этим явлением была создана Петроградская губернская комиссия по борьбе со взяточничеством, в ее состав вошли и работники Петро-губчека. Следует отметить, что вскрытые преступления в сфере экономики в середине 20-х годов еще трактовались не как экономическая контрреволюция, имевшая умысел нанести ущерб государству, а как уголовные преступления.

Важным и неотложным направлением в деятельности питерских чекистов стала и борьба с уголовной преступностью. Милиция не справлялась с разгулом расплодившихся после войны бандитских групп, наводивших ужас на население.

Напряженное положение сложилось в Петрограде. В январе 1922 года президиум губисполкома создал комиссию по ликвидации бандитизма под председательством руководителя петроградских чекистов С. А. Мессинга. 17 января, через неделю после обращения комиссии к населению города с просьбой о содействии, «Петроградская правда» сообщила о начале слушания в трибунале «серии дел» крупных налетчиков.

Среди оголтелых питерских уголовников особый ужас на граждан своими зверствами наводил Л. Пантелеев («Ленька Фартовый»), совершивший десятки убийств и налетов. В результате умелых действий сотрудников ударной группы ГПУ Пантелеев был окружен в одном из притонов. При попытке задержать его завязалась ожесточенная перестрелка, в которой Пантелеев был убит. Другая группа сотрудников ГПУ и уголовного розыска в ту же ночь арестовала до двух десятков человек из банды Пантелеева.

Ощутимый удар по организованной преступности был нанесен в ночь на 6 февраля 1924 года. Вследствие умело проведенных оперативных мероприятий Губотделом ОГПУ были выявлены и взяты на учет наиболее известные лица преступного мира. По заранее разработанному плану, почти одновременно, состоялись их аресты: арестовано было 270 уголовников.

К концу 20-х годов в Петрограде и на Северо-Западе России практически не осталось внутренних врагов, которые обладали бы реальными политическими и иными возможностями для ведения борьбы с советской властью. Представители бывших имущих слоев деклассировались. Отсутствовали сведения, позволявшие предположить существование классового организованного противостояния со стороны зажиточной части деревни и нэпманской буржуазии. Классовая борьба, в марксистском понимании этого термина, прекратилась в первое десятилетие существования советской власти. Но в то же время за рубежом находились крупные антисоветские центры, которые вынашивали антисоветские планы и осуществляли враждебные акции против СССР. С 1930 по 1940 это направление стало приоритетным в деятельности органов ОГПУ.

Обращаясь к истокам военно-политического конфликта на Пиренеях, напомним, что в 1931 году произошла буржуазно-демократическая революция, под давлением протеста масс конституционная монархия в Испании пала. Из числа представителей буржуазных политических партий и социалистов было сформировано демократическое правительство. С 1931 по 1933 год в Испании проведена аграрная реформа, направленная на ограничение власти помещиков. В 1933 году реакционные силы одержали победу на парламентских выборах и приступили к политике контрреформ. В январе 1936 года левые партии и организации завершили создание Народного антифашистского фронта. В феврале 1936 года Народный фронт одержал победу на досрочных выборах в парламент и обеспечил себе большинство мест.

Однако программа преобразований, продолженная правительством левых сил, вызвала сопротивление наиболее реакционных кругов и в первую очередь военной элиты Испании. 17 июля 1936 года вспыхнул военный мятеж, за которым последовала кровопролитная гражданская война, унесшая по разным данным до двух миллионов жизней. Только с 1939 по 1942 год трибуналы путчистов приговорили к расстрелу 40 тысяч солдат и офицеров республиканской армии.

Уже в июле 1936 года делегация правительства республики Испании прибыла в Москву с целью получить военную и экономическую помощь, а в начале октября первый корабль с военным и гуманитарным грузом прибыл в Картахену. В рамках, утвержденной Политбюро ЦК ВКП(б) операции «Х» в сентябре 1936 года в республиканскую Испанию были поставлены тысячи тонн продовольствия, горючего, стрелкового оружия, сотни самолетов, танков. «За период октября 1936 по январь 1939 года республика получила из СССР 648 самолетов, 547 танков, 60 бронеавтомобилей, 1186 орудий, свыше 20 тысяч пулеметов, около 500 тысяч винтовок, а также боеприпасы и военное снаряжение»[1]. От всех видов вооруженных сил в Испанию были направлены добровольцы. «Вместе с советскими военными советниками участие в боевых действиях по защите республики принимали 772 летчика, 351 танкист. В боевых действиях участвовали также: артиллеристы (около 100 человек), моряки (77), связисты, радисты и шифровальщики (166), военные инженеры и техники (141), переводчики (204)»[2]. Самые крупные и успешные операции республиканской армии против мятежников — Теруэльская, Брунетская, Харамская — были спланированы и проводились военными советниками: Г. М. Штерном, Д. Г. Павловым, Я. В. Смушкевичем, И. О. Ратнером, Р. Я Малиновским. «СССР направил в разное время в Испанию около 3 тысяч военных и гражданских специалистов: летчиков, танкистов, инструкторов, военных советников, инженеров организаторов производства военных материалов и ремонта боевой техники[3].

Уровень контроля со стороны советских и партийных органов за действиями представителей СССР был крайне высоким. По отдельным мероприятиям, например, таким как вывоз золотого запаса Испании, ежедневно докладывали секретарю ВКП(б) И. В. Сталину. Операцией «X» по поставкам вооружений в Испанию, гуманитарной помощи и переброске добровольцев и советников руководил лично нарком обороны К. Е. Ворошилов.

Представители НКВД СССР и военной разведки РККА фактически создали структуру разведки и контрразведки республики, подготовили кадры для эффективной борьбы с агентурой франкистов, сформировали 14-й партизанский корпус.

Диверсанты-разведчики, прошедшие специальную подготовку в школах корпуса с весны 1937 года, ежедневно совершали диверсии на коммуникациях противника. По линии внешней разведки старшим советникам корпуса с 1936 по 1938 год являлся майор НКВД Г. С. Сыроежкин, по линии военной разведки — старший советник майор наркомата обороны Х. Д. Мамсуров (1937).

На далеком Пиренейском полуострове самое активное участие в борьбе с фашизмом принимала советская творческая интеллигенция. Ярчайшим представителем, рупором советской внешней политики являлся специальный корреспондент газеты «Правда» Моисей Ефимович Кольцов, настоящая фамилия Фридлянд (1898–1940). Его репортажами, наполненными гневом и горечью, зачитывалась вся страна. Писатель и общественный деятель И. Г. Эренбург на протяжении двух лет являлся собственным корреспондентом газеты «Известия» в Испании. В творческой командировке летом 1937 года, как участники международного съезда писателей, побывали в Испании А. А. Фадеев, А. Н. Толстой, А. Л. Барто.

Огромный вклад в разоблачение двуличной политики Запада, в первую очередь Великобритании, Франции, США, в отношении республики Испании, внес полномочный посол СССР в Англии И. М. Майский, который регулярно с 1936 по 1938 год под псевдонимом «Дженкинс» публиковал на страницах ведущих газет СССР острые, объективные статьи о положении в Испании. Под псевдонимом И. М. Майского работал Ян Ляховецкий (1884–1975) и, по прошествии многих лет, его можно смело назвать выдающимся дипломатом, политическим деятелем, мастером документальной прозы, ученым.

В романе Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол» перед взором читателя проходят десятки исторических имен, но так или иначе они все являлись представителями советских секретных и политических служб. Хемингуэй упоминает специального корреспондента Каркова (он же М. Е Кольцов), руководителя операции по подрыву моста Гольца (он же военный атташе В. Е. Горев) и других узнаваемых персонажей.

В апреле 1938 года, по решению руководства республики, Испанию покинули бригады добровольцев-интернационалистов, в том числе советники из СССР. До января 1939 года СССР продолжал поставку вооружения и гуманитарную помощь. В марте 1939 года в результате предательства высшего военного руководства и мятежа анархистов сопротивление путчистам прекратилось. Подразделения франкистов вошли в Мадрид 1 апреля 1939 года.

Последняя группа советников в составе: С. А. Ваупшасова, М. С. Шилова (Шумилова), А. И. Иванова, Ф. Я. Зиборова, М. Е. Журавского и других — всего 9 человек, чудом покинули Испанию 10 марта 1939 года[4].

На стороне республики сражались добровольцы из стран Европы, Латинской Америки, США и Канады, которые объединялись в интернациональные бригады общей численностью до 35 тысяч человек[5]. За 23 месяца боев 5 тысяч добровольцев погибло.

В тоже время на стороне восставших сражались крупные соединения вооруженных сил Италии (150-тысячный корпус), Германии (7-тысячный корпус «Кондор») и Португалии (20-тысячный корпус). Италия и Германия, кроме воинских контингентов, так называемых добровольцев, поставляли путчистам современную военную технику, гуманитарную и финансовую помощь.

На стороне франкистов воевала так называемая «африканская армия» (45 тысяч человек), которой руководил Ф. Франко. В нее входили 14 тысяч этнических марокканцев и 11-тысячный корпус наемников иностранного легиона[6], а также 20 тысяч испанцев. Кроме того, в рядах путчистов сражались добровольцы, фашисты из Финляндии, Венгрии, Румынии, русские белогвардейцы. Всего на стороне мятежников в Испании сражалось более 300 тысяч иностранцев.

В конце августа 1936 года 26 стран Европы (в том числе СССР) выразили свое согласие на проведение в отношении Испании политики невмешательства, и создали в Лондоне специальный комитет. Испанское правительство осталось лицом к лицу с путчистами и прямой интервенцией со стороны фашистской Италии и Германии. В знак протеста против акта агрессии со стороны Италии и Германии СССР в начале октября 1936 года заявил, что считает себя свободным от обязательств, вытекающих из соглашения о невмешательстве, и предоставляет всестороннюю помощь республиканской Испании.

США соглашение не подписали и в комитет не вошли, что не помешало им активно проводить в отношении Испании политику эмбарго, закрывшую для республики поставки американского оружия.

В то же время из США на протяжении всей войны мятежникам поступала нефть и нефтепродукты. Американские фирмы продали путчистам 12 тысяч грузовиков, снаряды, стрелковое оружие.

Красной нитью в деятельности представителей НКВД проходила борьба с некоммунистическими партиями и организациями. Членов партии анархистов и ПОУМ через агентуру влияния компрометировали, лидеров изолировали или физически уничтожали. Так, например, весной 1937 года, после попытки путча в Барселоне, в котором приняли участие подразделения анархистов и партии ПОУМ, был похищен из тюрьмы и убит лидер ПОУМ Андре Нин. Операцией лично руководил резидент НКВД А. М. Орлов. Были организованы отряды «ЧК», которые использовали для зачисток и расстрелов противников республики.

Из числа воинов-интернационалистов сотрудники резидентуры выбирали наиболее перспективных кандидатов для агентурной работы в странах, представляющих интерес для разведки СССР. Как правило, кандидатами являлись хорошо образованные молодые люди, увлеченные марксистской идеологией, прибывшие в Испанию для борьбы с фашизмом.

Таких кандидатов отправляли для подготовки в особо секретную школу под кодовым названием «Строительство». Ее деятельность лично контролировал резидент НКВД СССР А. М. Орлов, настоящее имя Лейба Лазаревич Фельдбин (1895–1973), в 1937 году — старший майор НКВД.

Сегодня пришло время назвать несколько имен агентов внешней разведки НКВД, вписавших свои имена золотыми буквами в историю отечественной безопасности: Мария де Лас Эрас Гавилон (1909–1988), Иосиф Ромуальдович Григулевич (1913–1988), Давид Альфаро Сикейрос (1896–1974), Морис Коен (1910–1995), Рамон Меркадер (1914–1978).

В газете «Известия» за 1 января 1937 года был опубликован список из 17 офицеров летчиков и танкистов РККА, которым был присвоено звание Героя Советского Союза за выполнение особо важного правительственного задания.

Более 770 советских летчиков получили закалку и отточили мастерство в небе Испании, из их числа 72 офицера погибли. Эти же слова можно сказать в адрес танкистов, артиллеристов, связистов, саперов. Советники, представители разных родов вооруженных сил РККА, как правило, старшие офицеры, получили уникальный опыт в подготовке и планировании крупных военных операций. Многие из них в годы Отечественной войны стали выдающимися военачальниками, например: П. И. Батов, Н. Г. Кузнецов, К. А. Мерецков, Р. Я. Малиновский, Х. У. Мамсуров.

Внешняя разведка НКВД и военная разведка РККА пополнила свои штаты агентурой с уникальными разведывательными возможностями и опытом в диверсионных и разведывательных операциях.

Советские инструкторы 14-го партизанского корпуса С. А. Ваупшасов, В. З. Корж, К. П. Орловский, Н. С. Прокопюк, А. М. Рабцевич в годы Отечественной войны использовали испанский опыт, успешно выполняли специальные задания НКВД в тылу фашистов. Им всем было присвоено звание Героя Советского Союза.

Золотой запас СССР пополнился на 510 тонн, что в преддверии войны с фашистской Германией было крайне актуально. Уже через несколько лет на испанское золото СССР закупал в США, Великобритании самолеты и танки.

Формально правительство испанской республики передало золотой запас на хранение в СССР, в связи с опасностью его захвата путчистами в ноябре 1936 года. Операцией по вывозу золота в СССР руководил резидент НКВД А. М. Орлов. В счет переданного драгоценного металла СССР осуществлял до января 1939 года поставки в Испанию современного оружия и стратегических материалов. До конца 1991 года СССР отрицал сам факт передачи на хранение золотого запаса Испанской республики. Дипломатические отношения СССР с Испанией были восстановлены только после смерти Ф. Франко в 1975 году.

Хотя бы несколько слов необходимо сказать о трагической судьбе советников, прошедших огонь гражданской войны в Испании, но закончивших свою жизнь в подвалах НКВД обесчещенными и униженными в глазах миллионов советских граждан. Были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу: сотрудники военной разведки РККА А. Х. Артузов, Я. К. Берзин, Х. И. Салнынь, Г. М. Штерн; сотрудники внешней разведки НКВД Г. С. Сыроежкин, Л. И. Озолин, М. С. Шпигельглаз; Герои Советского Союза П. Рычагов, Я. В. Смушкевич, И. И. Проскуров; посол СССР в Испании М. И. Розенберг; корреспондент газеты «Правда» М. Е. Кольцов. Все выше перечисленные герои были реабилитированы в 1956 году.

Одной и, пожалуй, главной причиной поражения испанских республиканцев стало, конечно, и изменение во внешнеполитическом курсе СССР и, как следствие, прекращение экономической и военной помощи республиканскому правительству, отдаленность театра гражданской войны в Испании от наших границ, а также совокупная военная и экономическая помощь фашистской коалиции, участвовавшей в прямой интервенции на Пиренейский полуостров.

Подводя итоги, делаем вывод, что в преддверии Второй мировой войны гражданская война в Испании оказалась крупнейшим военно-политическим конфликтом середины 30-х годов XX века. Субъектами исследуемого конфликта стали, с одной стороны, Испанская республика, с другой — объединенные силы путчистов и их союзников, а объектом конфликта — вся полнота политической власти.

Мы полагаем, что за период с августа 1936 по март 1939 года СССР, оказав республики Испании военную и экономическую помощь, явно продемонстрировал свои приоритеты во внешнеполитической сфере — борьба с интернациональным фашизмом и троцкизмом, милитаризмом и прямой агрессии против республики. Военные советники приобрели опыт в планировании и участии в крупных стратегических операциях в условиях современной войны. Во время реальных военных действиях была испытана современная советская техника (самолеты И-15, И-16, танк Т-26, артиллерия). Военная и внешняя разведка СССР приобрела агентуру, которую секретные службы нашей страны использовали многие десятилетия и после конфликта, в целях получения упреждающей информации о странах главного противника. Около 3 тысяч советских военных специалистов получили уникальный военный опыт, который был использован в годы Отечественной войны в борьбе с нацистской Германией. 15 тысяч диверсантов-разведчиков, интернационалистов, были подготовлены советскими инструкторами на базе 14-го партизанского корпуса. После падения республики и начала Второй мировой войны они стали ядром десятка партизанских отрядов на территории Франции, СССР, Югославии, Польши, Болгарии, Греции, Кубы.

1. Василевский Л. П. Испанская хроника Григория Гранде. М.: Молодая гвардия, 1985.

2. Ваупшасов С. А. На тревожных перекрестках. М.: Политиздат, 1988.

3. Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании. М.: Вече, 2004.

4. Зданович А. А. Спецслужбы. Интриги разведки. М.: Олма-Пресс, 2005.

5. Кузнецов Н. Г. На далеком меридиане. М.: Наука, 1966.

6. Листер Э. Наша война. Мемуары. М.: Изд-во политической литературы,1969.

7. Орлов А. М. Тайная история сталинских преступлений. М.: Всемирное слово, 1991.

8. Оруэлл Д. Памяти Каталонии. М.: АСТ, 1998.

9. Рац С. В. Сотрудники НКВД СССР в Испании. 1936–1939. СПб.: Лики России, 2013.

10. Рыбалкин Ю. Е. Операция «Х». Советская военная помощь республиканской Испании. М.: АИРО-ХХ, 2000.

В противоборстве с немецкими спецслужбами, которые, поскольку немцы так и не взяли Ленинграда, всю свою энергию вложили в работу на оккупированной территории Ленинградской области, основная тяжесть легла на фронтовые особые отделы и Ленинградское управление НКВД. Однако, если особисты занимались почти исключительно контрразведкой (и даже если вели разведывательную работу, то в интересах опять-таки контрразведки), то работа Управления включала развертывание разведывательно-диверсионной деятельности в тылу противника, а также (на первом этапе — до 18 февраля 1942 года) формирование в Ленинграде партизанских отрядов, переброску их в немецкий тыл и, до создания Ленинградского штаба партизанского движения в сентябре 1941 года, руководство ими, в том числе через включенных в их состав оперативных работников.

В начале августа Управление отчитывалось перед НКВД о том, какие меры были приняты для подготовки к работе в условиях немецкой оккупации как в области, так, возможно, и в самом Ленинграде.

Не следует обольщаться перечислением мероприятий — это сообщение было составлено тогда, когда оккупация Ленинградской области только начиналась, и в Управлении еще не представляли себе, с каким опытным и жестоким противником придется столкнуться зафронтовым работникам. Часть мероприятий была скомкана по причине стремительности немецкого наступления и осталась только на бумаге, многие из агентов оказались слишком неопытны и были раскрыты немецкой контрразведкой, другие так и не дождались связи. Но, вне всякого сомнения, возникали стихийные, не связанные с Ленинградом партизанские отряды, случайно оказавшиеся в немецком тылу сотрудники НКВД вели самостоятельную работу, о которой и сегодня, спустя 70 лет, известно далеко не все.

Как выглядела реальная обстановка на только что оккупированных территориях, видно из отчета следователя следственной части Н. И. Иванова, который, будучи отправлен в немецкий тыл для сбора информации об обстановке в Гдовском районе, вошел в состав партизанского отряда.

В последующие три года как штаб партизанского движения, так и УНКВД будут упорядочивать описанный хаос и сумеют, в конце концов, создать из разрозненных отрядов и групп мощные и боеспособные партизанские бригады, сыгравшие значительную роль в освобождении Ленинградской области от немецких оккупантов.

На третий день войны, 24 июня 1941 года, вышло Постановление СНК СССР о борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой зоне. Постановлением Ленинградского обкома ВКП(б), датированным 25 июня, партийные организации на местах обязаны были включиться в новый для них вид организаторской деятельности. В тот же день, 25 июня, был издан и соответствующий приказ УНКВД ЛО во исполнение приказа НКВД СССР.

Уже 5 июля немцы вступили на территорию Ленинградской области. Их разведывательные органы, и прежде всего разведка штаба 18-й армии, активизировали свою подрывную деятельность, в массовом порядке направляя в наш ближний и дальний тыл разведывательно-диверсионные группы. В одних случаях группы выдвигались на небольшие расстояния на подвижных транспортных средствах, в других — забрасывались самолетами. Агентура снабжалась портативными радиопередатчиками, фиктивными документами, оружием, боеприпасами, продовольствием и крупными суммами советских денег.

Приказом предписывалось создать оперативные группы, в 24 часа организовать при городских и районных отделах-отделениях НКВД истребительные батальоны, численностью 100–200 человек каждый, и об исполнении донести телеграфом.

Начальниками истребительных батальонов следовало назначать надежных и боевых оперативных работников НКВД, преимущественно из пограничных и внутренних войск, и оперативных работников милиции, комплектовать батальоны проверенными, смелыми и владеющими оружием коммунистами, комсомольцами, советскими активистами без отрыва их от постоянной работы.

В колхозах, совхозах и на предприятиях в районе деятельности батальона создавались группы содействия, которые должны были информировать командиров, а иногда, в зависимости от конкретной обстановки, и отдельных бойцов о появлении парашютных десантов и диверсантов противника в районе деятельности истребительного батальона. Группы содействия постоянно проходили инструктаж, чтобы быть в курсе обстановки, а также знать о всяком вновь появившемся разыскиваемом диверсанте.

Кроме специальных групп содействия, начальникам батальонов, а также бойцам следовало установить связь с населением, с партийными, комсомольскими и пионерскими организациями. В качестве наблюдателей использовались пастухи, лесники, путеобходчики железных дорог, ремонтные рабочие шоссейных дорог и др., которых надлежало соответствующим образом проинструктировать — в этой работе батальоны опирались на сотрудников сельской милиции.

В районе деятельности батальона выделялись наиболее важные промышленные предприятия, железнодорожные сооружения, электростанции, мосты и другие объекты, которые могли представлять особый интерес для диверсантов, соответственно, принимались и особые меры для усиления охраны и наблюдения за этими объектами.

В случае возможной высадки многочисленного десанта или диверсионных групп начальникам истребительных батальонов следовало прибегнуть к помощи близко расположенных воинских частей НКВД и Красной Армии. Они должны были также поддерживать постоянную связь с органами НКВД, обеспечивая их своевременной информацией о ходе операций по уничтожению противника. При необходимости им предоставлялось право использовать любые виды местного транспорта и связи (автомашины, мотоциклы, велосипеды, лошадей, подводы, телефон, телеграф, радио и пр.).

Весь этот огромный пласт работы ложился на областные подразделения Управления. Ее надо было провести в исключительно сжатые сроки. Уже к 1 июля 1941 года в области действовало 168 истребительных батальонов, общей численностью около 2 тысяч человек штатного состава, а вместе с помощниками — более 35 тысяч человек. За время военных действий Ленинградского фронта на территории Ленинграда и области в общей сложности были задержаны 113 немецких разведчиков-парашютистов[8].

В архивных материалах отсутствуют конкретные данные, которые подтверждали бы эти цифры, по существу, не было и примеров, отражающих деятельность диверсантов. Однако совсем недавно, 25 февраля 2010 года, жена ветерана- че-киста, участника войны, доктора химических наук Кропачева рассказала о гибели своего брата, который был курсантом военно-морского училища им. Фрунзе. 27 июня 1941 года, когда курсанты находились на летней базе училища под Гдовом, на лагерь внезапно напал отряд диверсантов. Не имевшие никакого оружия, кроме кортиков, почти все курсанты погибли.

Кроме решения главной задачи, истребительные батальоны при вступлении немецких войск на территорию Ленинградской области вместе с частями Красной Армии приняли участие в боевых действиях. Их бойцы, а особенно начальники и командиры низшего звена, получили боевую закалку. Впоследствии некоторые из командиров были зачислены в штаты разведывательного отдела, другие стали руководителями разведывательно-диверсионных групп, а рядовые бойцы входили в их состав.

2 июля при участии начальника 4-го (разведывательного) отдела Управления НКВД ЛО Кожевникова закончилось формирование двух отрядов особого назначения — 55-го в Балтийском морском пароходстве и 56-го — на Канонерском заводе. Это были, по существу, истребительные батальоны с диверсионным уклоном.

Как формировались эти отряды, какие перед ними ставились задачи и как они решались, видно из рассказа А. Н. Пенкина[9], одного из бойцов отряда, сформированного в период с 27 июня по 2 июля 1941 года в Балтийском морском пароходстве.

В 1941 году он ходил в загранплавание на сухогрузе в качестве механика и одновременно учился на 2-м курсе вечернего отделения мореходного училища на Васильевском острове. Поскольку длительное отсутствие, связанное с плаванием, отрицательно сказывалось на учебе, он перешел на береговую работу в качестве электрика. Несмотря на то, что в соответствии с приказом № 04 ММФ СССР плавсостав, служащие и рабочие порта освобождались от призыва в действующую армию, добровольное вступление в ее ряды не запрещалось и было весьма распространенным.

27 июня в здании пароходства на Двинской улице выступил представитель УНКВД ЛО Сахаровский. Он призвал служащих и рабочих порта к добровольному вступлению в формируемые отряды сопротивления. Отдел кадров порта сформировал из добровольцев отряд в 50 человек. Они прошли стрелковую подготовку в открытом тире под Стрельной, а теоретические азы минирования получили на специальных курсах, расположенных на 8-й линии Васильевского острова, там же их научили пользоваться картой, компасом. Местом общего сбора была школа у Кировского завода, куда для инструктажа отобранных бойцов приезжали начальник 4-го отдела Кожевников и его сотрудник Липовский. Именно отсюда рано утром 3 июля все 50 человек, получившие накануне предписания, на двух автомашинах, груженных оружием, боеприпасами и продовольствием, выехали к месту назначения — деревне Черная между Кингисеппом и Лугой, еще не занятой немцами. Руководителем отряда был Херхесов, также вместе с отрядом выехали четыре или пять сотрудников Кировского райкома ВКП(б).

По прибытии они развернули временную базу, распределили оружие и боеприпасы. Продовольствия хватило только на первое время, так что пришлось добывать его у населения, а затем нападая на небольшие немецкие обозы. Вступать в столкновение с превосходящими силами противника — было запрещено.

До подхода немцев, разбившись на несколько групп, бойцы проводили прочесывание местности. Задержанных подозрительных лиц передавали командиру отряда, который уже сам определял, как с ними поступить. Пенкин привел случай, когда на бойцов отряда вышел летчик в звании лейтенанта. Командиру он сказал, что его самолет сбили немцы. По заданию Херхесова Пенкин в числе других бойцов отправился к указанному месту приземления летчика. Там они нашли парашют, но не обнаружили остатков самолета. Лейтенанта передали нашему командованию.

Оказавшись в немецком тылу, бойцы отряда занимались диверсионной деятельностью, а также собирали в лесах красноармейцев, отставших при отступлении от своих частей. Имел место случай, когда они вывели за линию фронта на нашу территорию около 150 военнослужащих. В состав отряда был включен радист, благодаря чему, почти до самого выхода к своим, отряд поддерживал радиосвязь с командованием Ленинградского фронта, передавал собранную разведывательную информацию и получал очередные задания.

Пенкин привел несколько примеров операций отряда на Лужском направлении, в которых он лично участвовал. В первом случае они ночью заминировали шоссейную дорогу на участке в 15 метров. Рано утром по ней прошла немецкая танковая колонна. В результате взрыва было повреждено несколько танков. Во втором случае они заминировали грунтовую дорогу, по которой не было интенсивного движения, так что бойцы, дожидаясь результата, просидели в укрытии несколько часов. Зато потом их ожидала завидная добыча. На дороге появилась легковая автомашина с двумя мотоциклистами впереди. Все они — мотоциклисты, водитель и ехавший в машине немецкий офицер — были уничтожены. При осмотре места взрыва бойцы обнаружили пришедший в негодность баул, содержавший плотно упакованные листы с машинописным текстом, которые при взрыве разлетелись, их собрали и доставили командиру отряда. Херхесов переправил документы командованию Ленинградского фронта.

Пенкин рассказал также об уничтожении их группой штаба гарнизона недалеко от деревни Стеглицы. Трое бойцов сняли охрану из двух человек, а остальные забросали здание бутылками с зажигательной смесью.

В этих операциях принимали участие Г. С. Харин (работавший в конце 60-х — начале 70-х годов в БМП начальником «Инфлота» — организации по обслуживанию иностранных теплоходов), Константинов, Добряков, Кондратов, Мельник и радист Липунов.

В начале сентября 1941 года отряд в полном составе, имея всего несколько раненых, вышел в наш тыл на участке Северо-Западного фронта.

Некоторые бойцы отряда были оставлены для разведывательной работы на оперативном пункте 4-го отдела в Малой Вишере. Это были Пенкин, Кондратов, Мельник и Липунов. Всех четверых направили на отдых, а затем на учебу в разведывательную школу в Лисий Нос. По ее окончании они были переправлены через Ладогу в Малую Вишеру, в оперативную группу Хорсуна, для отправки в немецкий тыл. Пенкин впоследствии был зачислен в штаты УНКВД, работал по линии внешней разведки в Австрии.

Один из истребительных батальонов — сводный отряд из 6-го истребительного полка особого назначения под командованием В. Б. Савченко, был сформирован при участии чекистов Смольнинским РК ВКП(б). Отряд действовал на дальних подступах к Ленинграду, сражаясь против наступавшей 18-й армии, и остался в немецком тылу как особый партизанский отряд, действовавший самостоятельно, не присоединяясь к другим партизанским формированиям.

Непосредственно к боевым действиям отряд приступил 25 июля 1941 года в районе станции Дно. Выходя на задание небольшими диверсионными группами, бойцы уничтожали конную разведку немцев, боевую технику, отдельные группы карателей. Кроме того, отряд помогал создавать другие отряды на оккупированной территории, делясь с партизанами захваченным оружием и продовольствием, объединялся с ними для совместных действий против карателей, которые целенаправленно преследовали отряд Савченко, считая его наиболее боеспособным. Неся потери, отряд несколько раз выходил в наш тыл для пополнения личного состава, боеприпасов, оружия и обмундирования. Но Савченко все-таки погиб. Случилось это в сентябре 1942 года. Похоронен он в деревне Новая Маревского района Новгородской области, шефство над его могилой несут учащиеся школы № 335 Невского района.

Значительная часть бойцов истребительных батальонов с началом блокады Ленинграда была передана в ряды Красной Армии. Из числа начальников истребительных батальонов большой вклад в изгнание немецких оккупантов с ленинградской земли внесли Никатанов и многие другие, фамилии которых не нашли отражения в архивных материалах Управления.

В должности начальника батальона начинал свой боевой путь такой легендарный человек, как К. Д. Карицкий, в будущем командир 5-й партизанской бригады.

После оккупации немцами территории Ленинградской области в тылу противника оказалась часть сотрудников УНКВД, которые добровольно вошли в состав дивизий народного ополчения и на дальних подступах принимали участие в защите Ленинграда. Оказавшись в немецком тылу, одни выходили к своим, а другие, поодиночке, или, возглавив группы ополченцев, уходили к партизанам, а иногда и сами формировали партизанские отряды.

Так, старший оперуполномоченный 4-го отдела, старший лейтенант ГБ А. А. Михайлов (1917 г. р.) в июле 1941 года добровольно вступил в ряды народного ополчения. Оказавшись в тылу противника, вместе с группой бойцов он вошел в состав 5-го партизанского полка.

Под его руководством в ноябре 1941 года была проведена операция по разгрому немецкого штаба в деревне Метаморочка Новгородского района, в результате чего удалось уничтожить более 20 немцев и автотранспорт. За эту операцию командование партизанского батальона и полка сочло возможным представить его к правительственной награде — ордену Красного Знамени. Однако представление почему-то не было реализовано[10].

После возвращения в наш тыл, с конца декабря 1941 по январь 1943 года Михайлов работал старшим оперуполномоченным 2-го (контрразведывательного) отдела на прежнем участке, по оперативному обслуживанию гостиницы «Астория». 15 января 1943 года Михайлов после подготовки в разведшколе 4-го отдела был вторично направлен в немецкий тыл в составе Лужского межрайонного подпольного партийного центра из 9 человек. На территории Оредежского района, расположившись в семи километрах от ст. Чаща, группа приступила к выполнению поставленной задачи. Михайлов обеспечивал партийный центр разведывательной информацией, готовил диверсионные акты на железнодорожных путях и шоссейных дорогах, выявлял предателей и немецких пособников среди местных жителей.

По сообщению бывшего заместителя руководителя партцентра И. Д. Дмитриева, 26 февраля 1943 года Михайлов находился в разведке вблизи Островенского сельсовета Лужского района, где был обнаружен карателями. В завязавшемся бою он погиб в трех километрах от деревни Загорье.

Имеются данные о расправе немцев над другим добровольцем армии народного ополчения, старшим следователем следственной части, капитаном госбезопасности И. В. Решетниковым (1909 г. р.), который в августе 1941 года, вступив вместе с другими сотрудниками Управления в народное ополчение, участвовал в боях на Кингисеппском направлении. Затем до декабря 1944 года о нем не было никаких известий. 16 декабря 1944 года его жена, Клавдия Петровна Решетникова, работавшая во время войны в Красногвардейском райотделе Управления, получила по почте открытку от гвардии лейтенанта Е. Ф. Доильницына, в которой тот сообщил, что один из солдат его воинской части обнаружил в пос. Волосово табурет, на внутренней стороне которого содержалось три надписи. Вот одна из них: «Здесь сидел осужденный немцами 15/3–43 г. Решетников Иван Васильевич из Ленинграда, Загородный пр., 12, кв. 20, расстрелян в Волосове. Сообщите по указанному адресу Решетниковой Клавдии Петровне. Прощайте…»

Вторая надпись гласила: «Здесь сидел осужденный немцами 15.3.43 года Ковалев Владимир Устинович, 1915 года рождения, из Новосибирской области, село Колывань, Пролетарская улица, 2. После войны сообщить Ковалевой Надежде». В результате проведенной графической экспертизы было получено заключение, что почерк первых двух надписей соответствует почерку Решетникова. Родственников Ковалева найти не удалось. Остались также невыясненными обстоятельства пленения и гибели Решетникова. Можно с большой долей достоверности предположить, что он и его товарищ принимали участие в подпольной или партизанской борьбе в какой-либо из групп или отрядов, не связанных с Центром, были арестованы и расстреляны немцами.

Точно так же, как Михайлов и Решетников, оказался в немецком тылу сотрудник УНКВД ЛО, оперуполномоченный, капитан госбезопасности А. А. Лаптев (1903 г. р.). С началом Отечественной войны в составе частей народного ополчения он принял участие в боях по защите Ленинграда, а оказавшись с группой бойцов в немецком тылу, 1 июля вошел в особый партизанский отряд Савченко, где был назначен на должность помощника командира отделения. 5 октября 1941 года, находясь временно на нашей территории, Лаптев был отозван в распоряжение 4-го отдела, и после отдыха 18 декабря приступил к работе в оперативной группе Хорсуна в пос. Ефимовское. Впоследствии был включен в разведывательно-диверсионную группу.

Быстрое продвижение немецких войск в глубь территории области не позволило областным подразделениям УНКВД полностью развернуть работу в соответствии с мобилизационными планами. Однако раздел, которым предусматривалось оставление в тылу противника большинства межрайотделов и райотделов, а также отдельных сотрудников, был выполнен — нередко в силу стечения обстоятельств. На них возлагалась задача — совместно с оставшимися на оккупированной территории партактивом и руководителями советской исполнительной власти проводить разъяснительную работу среди населения, организовывать подложную и партизанскую работу. К чести сотрудников органов НКВД, большая часть тех, кто остался в тылу врага случайно, без задания, без связи, делали то же самое.

Стремительное продвижение немецких войск застало врасплох не только партийные и советские органы, но и органы НКВД. Одни руководители областных поразделений сумели сохранить порядок, другие — нет. К сожалению, достаточно типичную картину отразил в своем отчете старший оперуполномоченный Островского межрайотдела В. И. Власов. Не подлежат сомнению его искренность и правдивость в описании событий, пусть и не всегда к чести тех, о ком идет речь.

В тылу противника в полном составе остались Гдовский райотдел НКВД под руководством Пашкина, Плюсский под руководством Ефремова, Стругокрасненский под руководством Хвоина, большая часть оперсостава Псковского и Новгородского райотделов, Старорусского и Островского межрайотделов, Залучского, Лядского и Поддорского райотделений.

Так, сотрудники Гдовского райотдела, оставшиеся в немецком тылу, вместе с партактивом провели большую пропагандистскую работу среди местного населения, благодаря чему им удалось сформировать два партизанских отряда, в боевой деятельности которых они приняли личное участие.

Начальник Гдовского райотдела Пашкин возглавлял один из этих отрядов, который действовал в немецком тылу с 16 июля по 3 декабря 1941 года. За это время отряд совершил 8 крушений неприятельских поездов, взорвал 3 моста, уничтожил склад боеприпасов, разрушил железнодорожное полотно и линии связи.

В составе этого же отряда успешно действовал старший оперуполномоченный Лядского райотделения Н. В. Новожилов (1916 г. р.), зачисленный на работу лишь в апреле 1941 года. С началом оккупации он вместе с другими сотрудниками Лядского райотделения остался в немецком тылу и 16 июля 1941 г. вошел в состав 2-го Гдовского партизанского отряда. В отряде он вел разведку по немецким военным объектам и коммуникациям, готовил с использованием полученных разведданных диверсионные операции и принимал участие в их проведении. Так, в ночь с 7 на 8 августа 1941 года он с группой партизан подорвал немецкий эшелон с живой силой и техникой на участке железной дороги Псков — Сланцы.

15 ноября 1941 года Новожилов вместе с партизанским отрядом вышел в наш тыл и продолжил работу в Ленинградском управлении в составе опергруппы 4-го отдела в Малой Вишере. В начале 1942 года он был вновь отправлен в немецкий тыл, в партизанский отряд. В апреле 1942 года, находясь в разведке, подорвался на мине вблизи ст. Роговка Новгородского района.

Отменно действовал партизанский отряд, сформированный начальником Плюсского райотделения Н. И. Ефремовым. За период с июля по декабрь 1941 года отряд уничтожил более 200 немецких солдат и офицеров, а также разгромил штаб немецкой воинской части, в ходе этой операции был убит фашистский генерал.

Не сумев поначалу организовать эффективную работу, впоследствие большой вклад в развитие партизанского движения внес начальник Островского межрайотдела, майор госбезопасности А. И. Варицев (1900 г. р., в органах ОГПУ с 1930 г.).

Когда немцы подошли к Островскому району, он был оставлен в тылу противника вместе с партийно-советским активом. Принимал непосредственное участие в формировании партизанских отрядов, на базе которых вскоре была создана 1-я партизанская бригада. В марте 1942 года он был назначен начальником Особого отдела бригады. Отличительной стороной Варицева было умение организовать оперативное и боевое взаимодействие с командованием бригады, что было не так просто.

Во время осенней карательной экспедиции 1942 года, чтобы сохранить личный состав, 1-я партизанская бригада разделилась на несколько отрядов, действовавших самостоятельно. Варицев вошел в состав отряда, командиром которого являлся И. Д. Дмитриев. Он и тут сумел наладить взаимодействие с командиром, благодаря чему отряд действовал результативно. Партизаны совершали многочисленные диверсии на железной дороге, взорвали несколько складов с боеприпасами и баз горючего. Отряд постоянно вел бои с карателями. В одном из таких боев 1 декабря 1943 года Варицев погиб в районе деревни Стаи Лядского района, о чем стало известно только после окончания войны от Дмитриева и партизана Петрова, жителя Луги.

Примером стойкости, мужества и отваги служит начальник Лядского райотдела, капитан госбезопасности Е. А. Балдин (1913 г. р.), оставленный в немецком тылу в составе Дедовичского межрайонного партийно-подпольного центра. Он много внимания уделял работе с местным населением. Собранные им разведданные о дислокации немецких воинских частей, комендатур, баз и складов с боеприпасами, техникой, горючим передавались нашему военному командованию. В апреле 1942 года Балдин повторно был выведен в немецкий тыл, и в качестве старшего оперуполномоченного вошел в состав Особого отдела 2-й партизанской бригады.

Помимо контрразведывательной работы в 4-м полку бригады, за которым он был закреплен, Балдин вместе с другими сотрудниками готовил и проводил диверсии на немецких объектах, железнодорожных магистралях и шоссейных дорогах, телефонных линиях связи. Так, за август 1942 года бойцами полка при его участии пущено под откос 22 эшелона с живой силой и техникой противника.

Совместными усилиями сотрудников Особого отдела выявлены 15 предателей, внедренных в партизанскую бригаду. Полк постоянно вел тяжелые бои с карателями, но в результате правильно организованной Балдиным разведки удавалось избегать больших потерь.

23 июня 1943 года Балдин с группой партизан из 16 человек находился в деревне Кузнецово Дедовичского района, выполняя задание разведывательно-диверсионного характера. Отряд карателей численностью около 150 человек организовал засаду и окружил партизан. Те вступили в неравный бой. Они уничтожили 13 карателей и 8 ранили, но в бою погибли четверо наших бойцов, и среди них Балдин. Указом Президиума ВС СССР от 2 мая 1944 года он посмертно награжден орденом Красной Звезды с формулировкой «За выдающиеся успехи в организации партизанского движения, за доблесть и мужество, проявленные в партизанской борьбе, и оказание активной помощи Красной Армии в борьбе за освобождение Ленинградской области от немецко-фашистских захватчиков». Его имя занесено на мемориальную доску, установленную в здании Управления, и в Книгу Памяти сотрудников, погибших в тылу противника при выполнении специальных заданий.

Из других областных подразделений в немецком тылу были оставлены отдельные сотрудники, которые еще до прихода немцев разработали мероприятия по развертыванию партизанских отрядов согласно заранее подготовленным пофамильным спискам.

В частности, в Красногвардейском райотделе (ныне Гатчинский горотдел) организацией партизанского отряда занимался старший оперуполномоченный, капитан госбезопасности A. M. Копылов (1919 г. р.). Он заблаговременно, еще до занятия немцами Гатчины, последовавшего 5 августа 1941 года, определил списочный состав партизанского отряда. Отобранные им командиры и бойцы были заранее уведомлены о месте сбора по обусловленному сигналу. Однако уже сам сбор отряда оказался значительно более сложным делом, чем предполагалось поначалу.

Во время наступления немцев почти все местные жители ушли в леса, спасаясь от артиллерийских обстрелов и беспричинных расправ со стороны оккупантов. Оповещать оказалось некого. Кроме того, в намеченных местах сбора расположились немецкие воинские подразделения, что само по себе исключало проведение там каких-либо организационных мероприятий. Немцы, чтобы вывести людей из леса и провести их фильтрацию, распространили приказ о поголовной регистрации населения. Тех, кто уклонялся от регистрации, отлавливали и помещали в гражданские лагеря для выяснения личности. С задержанными не церемонились. Партийных активистов и тех, кто казался немцам подозрительным по части принадлежности к партизанам, расстреливали или вешали, причем для устрашения казни проводились публично. В Гатчине на базарной площади (в настоящее время там парк) ежедневно по утрам появлялись тела повешенных с табличками: «За связь с партизанами», «За сопротивление немецким властям» и т. д.

С этими трудностями столкнулся не только Копылов, но и другие организаторы партизанских отрядов. Ни у кого из них не было времени на раздумье. К тому же надо было удержать людей от регистрации — в противном случае исчезновение зарегистрированного лица грозило расстрелом для его родственников.

К счастью, немецкое наступление не имело единой линии фронта, в ней были километровые разрывы не только по ширине, но и по глубине продвижения войск. На свободных от немцев участках можно было попытаться устроить сбор местных жителей и подобрать места базирования отрядов.

Для начала требовалось провести разведку, чтобы выявить такие свободные места. Кроме того, перед Копыловым изначально были поставлены разведывательные задачи — собирать данные о местах дислокации немецких воинских подразделений, их назначении, вооружении. Однако при отсутствии средств и способов связи толку от такой разведки оказалось мало.

Копылов, собрав партизанский отряд в количестве 38 человек, произвел перестановки в командном звене, отказавшись от заранее назначенных партийными органами командиров и руководствуясь исключительно личными и деловыми качествами имевшихся в его распоряжении кандидатур. Он отчислил из отряда больных и людей со слабым здоровьем, а также паникеров и «нытиков», тем самым сделав его сплоченным, боеспособным коллективом. Благодаря этому только за период с 12 августа по 20 сентября 1941 года отрядом были уничтожены 176 немецких солдат и офицеров, 6 танкеток, 2 бронемашины, 13 автомашин. Это был единственный результативно действующий отряд в Гатчинском районе.

С наступлением зимних холодов и в связи с отсутствием продовольствия, боеприпасов и обмундирования партизанский отряд Копылова, как и многие другие отряды первого периода войны, к концу 1941 года вышел в советский тыл. Отряд был расформирован, личный состав передан в ряды Красной Армии, а сам Копылов, пройдя курс лечения, зачислен в 4-й отдел Управления на должность старшего оперуполномоченного и направлен в Малую Вишеру, в опергруппу Хорсуна. Он погиб 11 мая 1943 года на линии Волховского фронта при возвращении с боевого задания.

За боевые действия в тылу противника и мужество, проявленное в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами, Копылов был удостоен ордена Красного Знамени.

Большой вклад в развитие партизанского сопротивления внесли старший оперуполномоченный Поддорского райотделения, сержант госбезопасности П. А. Берсенев (1908 г. р.) и оперуполномоченный Залучского райотделения, сержант госбезопасности А. С. Шильцев (1912 г. р.).

При оккупации немцами Поддорского района в июле 1941 года они вместе с партийно-советским активом были оставлены в немецком тылу. Приняли участие в формировании партизанского отряда «Боевой». В составе отряда участвовали в боевых действиях против немецких карателей, готовили и проводили диверсии. Берсенев погиб в бою 25 октября 1941 года при проведении диверсионной операции в Поддорском районе. Шильцев же продолжал сражаться в отряде, осуществлял его контрразведывательное обеспечение. Отряд отличался внезапными дерзкими нападениями на немецкие гарнизоны, комендатуры, воинские части. 20 января 1942 года Шильцев также погиб в бою с карателями.

Иной раз война до неузнаваемости меняла людей. Имеются примеры, когда оперработники, к которым в мирное время предъявлялись претензии по службе и поведению в быту, в боевых условиях проявляли себя наилучшим образом. Это произошло, например, с оперуполномоченным Шимского райотделения, лейтенантом ГБ И. И. Ереминым. До войны он сменил множество мест учебы, являясь работником НКВД, имел постоянные нарекания по части исполнительской дисциплины. Спасаясь от воспитательной работы, которую проводило с ним начальство, за год с небольшим успел поработать в трех райотделениях. Война буквально переродила этого человека. Вместе с партийно-советским активом он был оставлен в тылу противника в составе Новгородского межрайонного партийно-подпольного центра. Наряду с другими участниками центра он проводил большую работу с местным населением, что способствовало вовлечению местных жителей в партизанские отряды, собирал разведданные о дислокации немецких воинских частей и объектов, занимался выявлением агентуры противника и немецких пособников.

В сентябре 1942 года, находясь в разведке вблизи деревни Менюша Шимского района, Еремин был обнаружен карателями и с задания не вернулся. Есть основания считать, что он погиб. По крайней мере, о его предполагаемой гибели сообщил после выхода в наш тыл сотрудник Шимского райотделения Марушков, с апреля по декабрь 1942 года находившийся в составе того же партийно-подпольного центра[11].

Как германская разведка, так и контрразведка, готовилась к войне с Советским Союзом заблаговременно, за много лет до нападения на нашу страну. Подготовка разведчиков и диверсантов для действий в советском тылу велась в немецких разведшколах, в частности, в Гамбурге, под Кёнигсбергом и Варшавой. Кандидаты на учебу подбирались из числа жителей Польши и Прибалтики, владевших русским языком и знавших привычки, нравы и манеры поведения русских в условиях армейской службы, на работе и в быту. Каждую группу разведчиков готовили под определенную задачу. Подбор кандидатов осуществлялся с использованием созданной гитлеровскими спецслужбами широко разветвленной осведомительской сети, которая охватывала все сферы немецкого общества.

В качестве иллюстрации того, как подбирались и готовились немецкие разведчики, можно привести показания арестованного 6 ноября 1941 года под Тихвином Ханса Урагана, 1902 года рождения, уроженца Польши. В 1937 году он переехал в Пруссию и устроился на завод «Ронс Мери». Однажды его вызвал хозяин предприятия и почти в обязывающей форме предложил улучшить знание русского языка, пройдя дополнительное обучение на курсах. Ураган согласился. Через несколько дней он был вновь вызван в кабинет к хозяину, где уже находились около 23–25 рабочих. Всех поместили в автомашину, привезли в пригород Гамбурга и разместили на первом этаже пятиэтажного здания в полной изоляции от лиц, проживавших на других четырех этажах.

«Курсы» оказались весьма своеобразными. Занятия действительно включали изучение разговорного русского языка, а, кроме того, умение ориентироваться на местности, пользоваться компасом, читать топографическую карту, осуществлять световую сигнализацию. Особенно трудно Урагану давалась сигнализация, за что преподаватель избивал его. Не выдержав режима, он, улучив момент, самовольно покинул школу и вернулся на завод «Ронс Мери», где был восстановлен на работе. Напомним, все это происходило еще в 1937 году.

С началом войны владелец завода вновь вызвал Урагана и, по существу, обязал его добровольно вступить в вермахт, пообещав выплачивать по 500 немецких марок ежемесячно. В противном случае он подлежал увольнению.

С места сбора группу, в которую включили Урагана, доставили сначала в Ригу, а оттуда в Урицк (Стрельна) под Ленинградом. 1 ноября 1941 года их вывезли на автомашинах к линии фронта под Тихвин, в деревню Заречье, наполовину занятую немцами. 5 ноября Ураган вместе с напарником, следуя разными маршрутами, перешел линию фронта с заданием сбора разведывательной информации по Тихвину, а 6 ноября был арестован.

В поверженных странах Европы немецкая контрразведка отработала мероприятия по организации оперативных игр и радиоигр. В этих целях были созданы подразделения радиоконтрразведки «OKW», которые на оккупированной территории Северо-Запада нашей страны были зашифрованы под войска связи вермахта. Одно из таких подразделений «OKW» разместилось в г. Тарту, где развернуло работу по поддержанию связи со своей агентурой в нашем ближнем тылу.

Еще до вступления на территорию Советского Союза немецкие спецслужбы, располагая вербовочной русскоговорящей базой, создали основу для формирования агентурных групп. Их резидентами зачастую становились бывшие белоэмигранты. В качестве переводчиков, как правило, использовались выходцы из прибалтийских государств. По мере продвижения 18-й немецкой армии к Ленинграду состав резидентур пополнялся за счет предателей из числа военнослужащих Красной Армии, перешедших на сторону противника.

В первые два месяца войны немцы имели психологическое преимущество, поскольку вели наступательные действия на нашей территории и, считая ее уже своей, устанавливали свой порядок. На полную мощь работала геббельсовская пропагандистская машина. Массированная обработка местного населения способствовала тому, что значительная его часть поддержала оккупационный режим или, по крайней мере, подчинилась ему. Враждебно настроенная часть жителей, особенно те, что были ранее репрессированы советской властью или потеряли собственность и рассчитывали получить ее обратно, инициативно пошли на сотрудничество с немецкими властями.

Проведенный немцами комплекс военно-административных мер, в том числе регистрация местного населения и фильтрация жителей прифронтовых районов Ленинградской области через созданные гражданские лагеря, позволил немецкой контрразведке выявить тех, кто активно участвовал в работе партийных и советских органов. Публично расправляясь с ними, немцы запугивали народ, тем самым создавая условия, обеспечивающие их спецслужбам проведение разведывательной и контрразведывательной работы. Однако в первые два месяца оккупации Ленинградской области разворачивать ее по полной программе они не торопились, надеясь на быстрое взятие Ленинграда.

Вместе с 18-й немецкой армией, 5 июля пересекшей границу Ленинградской области, вошли и разместились на оккупированной территории разведывательные и контрразведывательные органы противника. Надо сказать, что немцы были чемпионами по созданию параллельных структур, выполняющих одни и те же функции, поэтому неудивительно, что число «разведок и контрразведок» на оккупированной территории перевалило за десяток. Перечислим их:

1. Абверкоманды и абвер группы — фронтовые структуры военной разведки. Абверкоманды действовали при штабах групп армий, абвергруппы — при штабах армий. Группы армий именовались также «А», «Б» и «Ц», и в соответствии с этим до 1942 года наименования подчиненных им разведывательных, диверсионных и контрразведывательных абверкоманд группы «Север» выглядели как 1А, 2А, 3А или же 1 Норд, 2 Норд, 3 Норд. Осенью 1941 года на ленинградском направлении действовали 3 абверкоманды, включавшие в себя абвергруппы: разведывательные 104, 111, 112; диверсионно-разведывательные 204, 211, 212; контрразведывательные 304, 311, 312, 313, 317, 319.

Поскольку Ленинградская область все время оккупации не переставала быть прифронтовой полосой, именно абвергруппы являлись одним из основных противников разведотдела УНКВД.

2. Зондеркоманды германской службы безопасности СД, конкретно VI управления РСХА. В рамках этой структуры был создан орган под кодовым названием «Цеппелин», предназначенный для широкомасштабной операции по разложению советского тыла. «Цеппелин» проводил контрразведывательную работу среди населения, а также занимался разведкой. Штабы команд находились в Пскове, Порхове, Луге, Плюссе, Стругах Красных и филиал в Гатчине.

3. Органы немецкой тайной полевой полиции «ГФП», которые, помимо разведывательной и контрразведывательной работы, выполняли следственные и судебные функции. Штабы ГФП располагались в городах Остров, Луга и М. Воронцово (группы: 501, 520, 702, 714, 728).

4. В расположении немецких частей выявлением советских разведчиков занимались разведывательные отделы (1Ц), действовавшие при штабах армий, корпусов и дивизий немецкой группы армий «Север». Отдел 1Ц штаба 18-й армии расположился в дер. Лампово.

5. На оккупированной территории области действовали три охранные дивизии, сведенные в марте 1942 года в корпус под командованием генерал-лейтенанта Рока.

6–9. Охотились за партизанами и советскими разведчиками созданные в крупных населенных пунктах немецкие комендатуры, полевая жандармерия, силы гражданской полиции (те самые известные всем «полицаи») в каждом населенном пункте, укомплектованные местными жителями, и подразделения «Ваффен СС ягдфербанд».

10. Разведывательную и контрразведывательную работу вели, кроме того, отделы пропаганды, которые использовали для этой цели свой аппарат из числа русских граждан, ставших их агентами или осведомителями. Получая от них «наводку», отделы пропаганды вербовали агентуру из местных жителей, проживавших вблизи немецких военных объектов или привлеченных к работам по найму.

11. Несколько особняком стояли подчинявшиеся высшим чинам СС специальные подвижные подразделения — айнзатцгруппы, которые в советской художественной литературе ошибочно именуются зондеркомандами. После начала Великой Отечественной войны в находившихся под армейской юрисдикцией районах СССР были образованы оперативные области во главе с высшими руководителями СС и полиции, подчинявшимися лично рейхсфюреру СС Гиммлеру. В их подчинении находились такие структуры, как полиция безопасности, охранная полиция и команды айнзатцгрупп СС «А» (Прибалтика), «В» (район Смоленска), «С» (киевское направление) и «D» (юг Украины). Айнзатцгруппам подчинялись зондеркоманды, действовавшие на фронте, и айнзатцкоманды — в армейском тылу. По численности айнзатцгруппа приравнивалась к батальону, т. е. состояла из 800–1000 человек, а айнзатцкоманда — 120–170 человек.

Задачами этих структур являлось то, что сейчас назвали бы зачисткой территории: захват зданий партийных и административных органов, учреждений РККА и НКВД; изъятие архивов и секретных документов; розыск, арест и ликвидация советских и партийных работников, командиров и комиссаров Красной Армии, евреев; выявление коммунистов и подпольщиков, борьба с враждебными проявлениями и информирование вышестоящих органов об обстановке на местах. Они также вербовали агентуру, однако обычно не перебрасывали ее через линию фронта, а использовали на месте.

Штаб айнзатцгруппы, действовавшей под Ленинградом, разместился в пос. Дружноселье Гатчинского района. Во главе ее стоял бригаденфюрер СС генерал-майор полиции доктор Штеллекер, который подчинялся лично обер-группенфюреру СС Райнхарду Хайдриху.

Штеллекер в марте 1942 года был убит под Гатчиной патриотами, так и оставшимися неизвестными. После него айнзатцгруппой руководил Хайн Йотс, впоследствии осужденный Международным трибуналом в Нюрнберге к пожизненному тюремному заключению[12]. В составе АЗГ были две айнзатцкоманда и три зондеркоманды, которые следовали за 18-й и 16-й армиями и проводили карательные операции.

Результатами их злодеяний с августа 1941 по март 1944 года, то есть за 33 месяца, было:

Общий ущерб составил 19 332 млн рублей в денежном исчислении 1946 года.

Для охраны тыла 18-й армии, проведения карательных операций против населения и партизан, задержания бежавших из лагерей советских военнопленных и дезертиров из немецкой армии и РОА только на территории нынешней Ленобласти было создано 6 военных комендатур, размещены 12 отрядов полевой жандармерии, две группы тайной полевой полиции (ГФП), пять зондерко-манд, охранный полк «Бранденбург» и охранная дивизия. Все эти подразделения подчинялись отделу «1Ц» штаба 18-й армии.

Всей разведывательной и контрразведывательной работой отдела «1Ц» руководил майор фон Ваккербард[13]. Его заместителем по контрразведке был зондерфюрер, доктор Борис Майснер, уроженец Пскова, житель Прибалтики, с хорошим знанием русского языка, который с начала 1941 года служил на различных должностях в отделе «1Ц» штаба абвера.

Майснер на оккупированной территории Ленинградской области сформировал 15 специализированных агентурных групп-резидентур, которые занимались вербовкой агентов из числа местного населения, военнопленных Красной Армии, задержанных разведчиков, членов разведывательно-диверсионных и боевых групп, забрасывавшихся в немецкий тыл разведывательными структурами Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов, Краснознаменного Балтийского флота, Ленинградского штаба партизанского движения, а также Управлением НКВД ЛО.

Под непосредственным руководством Майснера работали агентурные группы, призванные создать в прифронтовой зоне благоприятные условия для боевых действий 18-й немецкой армии:

Шварца — Клочкова — Алексеевой (дер. Лампово);

Крюкова-Соколова по кличке «Борода» — Зимберга (Гатчина);

Андреевой (пос. Сиверский);

Тумановой-Шмелинг (Трубниковый Бор).

Он же руководил созданием лжерпартизанских (антипартизанских) отрядов для уничтожения партизан и лжегрупп для выявления подпольщиков. Майснер принял непосредственное участие в создании специального карательного отряда из предателей и бывших уголовников, рассчитывая на их жестокость при расправах над патриотами.

Одним из методов работы антипартизанских отрядов и групп являлась провокация. Их участники одевались в форму военнопленных Красной Армии и небольшими группами направлялись в места возможного пребывания партизан. При обнаружении вступали с ними в контакт, а затем вызывали подкрепление. Именно таким образом в Гатчинском районе был разгромлен партизанский отряд Прялкина.

При вступлении в Ленинградскую область абвер для решения разведывательных задач, прежде всего по Ленинграду, разместил в Пскове и пос. Сиверский Гатчинского района разведпункты, которые тесно взаимодействовали, отправляя в наш тыл как постоянно находившихся в Сиверском разведпункте разведчиков, так и подготовленных на скорую руку агентов из числа сдавшихся в немецкий плен офицеров среднего и младшего командного состава Красной Армии.

Пытаясь создать себе авторитет и обеспечить влияние на местное население, немецкое командование через спецслужбы сформировало в оккупированных районах филиалы антисоветских организаций и обществ, которыми непосредственно руководили «СД» и «ГФП» и которые тоже не брезговали контрразведывательной работой.

К ним относятся:

«Русское общество помощи германской армии», задачей которого являлось оказание всемерной помощи немецким властям в проведении экономических мероприятий на оккупированной территории;

«Национально-трудовой союз нового поколения», занимавшийся распространением среди населения антисоветской литературы, пропагандировавший идеи «национального движения в России» и вербовавший местных жителей к вооруженной борьбе по низвержению органов государственной власти в СССР;

«Русский комитет», в члены которого входили люди, имеющие доход от частной торговли и коммерческой деятельности. Оккупационные власти делали им поблажки, а они, в свою очередь, оказывали «Комитету» материальную помощь. В задачи «Комитета» входило с помощью РОА содействовать немцам в установлении «нового порядка» и превратить филиалы «Комитета» в органы местного самоуправления;

«Русская национал-социалистическая партия», ставившая задачу воспитания местного населения в фашистском духе и поддержания «нового порядка» на оккупированной территории;

«Православная миссия в освобожденных районах России», в которую наряду с церковными деятелями, перешедшими на сторону немцев и оказывавшими активное содействие немецкой администрации в сборе сведений о настроениях населения, вошло немало священников, сотрудничавших с партизанами, и выполнявших по их заданию разведывательные и наблюдательные функции.

Однако, прикармливая своих потенциальных сторонников, с остальным населением и пленными красноармейцами немцы обращались совсем иначе. УНКВД получало информацию об этом от разведчиков и агентов за линией фронта.

Второе сообщение, отправленное в Ленинградский обком, касалось условий жизни местного населения.

Как видим, положение на оккупированных территориях далеко не такое простое и однозначное, как принято думать. Особенно в первые месяцы оккупации, пока еще вермахт не начал терпеть поражения, немцы опирались на достаточно многочисленный местный актив. Особым их доверием пользовались финны и прибалтийские народы, хотя оккупанты не брезговали и русскими помощниками. Так, карательные и антипартизанские отряды большей частью состояли не из немцев, а из эстонцев, финнов, а также местных полицаев. Одни переходили на сторону оккупантов по идейным соображениям или из мести, другие — из чувства самосохранения или по чисто шкурным мотивам. Надо сказать, что и немцы были разными — далеко не все сочувствовали национал-социализму.

Отношение местного населения к партизанам тоже было неоднозначным. Многие хотели бы помочь, но боялись оккупантов, а еще больше — полицаев, из которых немцы формировали лжепартизанские отряды. В начале 1943 года немецкая контрразведка прибегла к другой тактике. Она распускала полицаев по домам на отсидку, как якобы не желающих более служить немецким властям, а затем под такой легендой они пытались проникнуть в партизанские отряды. Отметим, что партизаны тоже бывали разными, а среди прятавшихся в лесах формирований немало встречалось откровенно бандитских шаек, занимавшихся не борьбой с оккупантами, а насилием и грабежом местного населения.

В такой непростой обстановке Штабу партизанского движения и УНКВД приходилось разворачивать партизанскую борьбу.

На случай возможной сдачи Ленинграда, на не оккупированной восточной территории Ленинградской области, относящейся к району действий Волховского фронта, еще в конце августа 1941 года был сформирован дублирующий аппарат УНКВД ЛО, включающий оперативные, следственное и вспомогательные подразделения. Расположился аппарат в Тихвине, на запасном пункте УНКВД, а следственная часть — в пос. Ефимовский. После того, как 8 ноября 1941 года наши войска оставили город, в поселок был перенесен весь пункт, который, впрочем, через месяц снова вернулся в отбитый у немцев Тихвин. Организация работы по формированию аппарата, его передислокации и выделению участков первоочередной деятельности была поручена майору ГБ М. П. Макарову, назначенному в августе 1941 года заместителем начальника Управления, который имел к началу войны многосторонний опыт чекистской работы.

По прибытии в Тихвин аппарат запасного пункта совместно с областными подразделениями развернул на не оккупированной территории области агентурно-оперативную работу. В число его задач входили борьба с разведкой противника, обеспечение бесперебойной работы промышленных предприятий, предотвращение немецких диверсионных актов на объектах и коммуникациях, выявление распространителей ложных слухов и панических настроений и пресечение их деятельности, обеспечение порядка и спокойствия среди населения.

Поставленные перед Макаровым задачи требовали жесткого кадрового отбора. Он максимально сократил аппарат вспомогательных служб. В течение сентября — октября 1941 года в эвакуацию в Уфу были отправлены 107 человек, не пригодных для работы в этих сложных условиях (около половины из них — женщины), уволены и переданы в РККА 84 сотрудника. В партизанские отряды направлены 42 человека, в истребительные батальоны, которые продолжали действовать на не оккупированной территории, — 60 человек.

Вместе с тем Макаров принял жесткие меры в отношении некоторых руководителей, не обеспечивших выполнения поставленных задач. Так, были сняты с работы и понижены в должности начальники Мстинского и Мгинского райот-делений Савуляк и Марушков[14]. За несоответствие задачам военного времени были сняты с работы начальники районных отделов милиции: Крестецкого — Филатов, Хвойнинского — Михайлов, Окуловского — Цветков, Лычковского — Ефимов, Чудовского — Кутуков. В оперативных подразделениях выдвинуты на руководящие должности 16 сотрудников.

Благодаря принятым Макаровым мерам организационного, кадрового и дисциплинарного характера, удалось сформировать сильный и работоспособный коллектив, распределить оперативные силы и средства таким образом, чтобы при небольшой численности оперсостава вести работу достаточно результативно. Даже внезапное оставление Тихвина и переезд аппарата в пос. Ефимовское не нарушили четко организованной деятельности оперативных подразделений.

Близость Тихвинского пункта к линии фронта и расположение вне кольца блокады делали его чрезвычайно удобным для организации и руководства работой УНКВД в тылу врага. Этим предстояло заняться оперативной группе 4-го отдела в Тихвине под руководством С. Т. Хорсуна.

Еще до прибытия в Тихвин аппарата Макарова, в прифронтовой полосе уже функционировали четыре стационарные оперативные группы — те самые, что упоминаются в сообщении УНКВД от 5 августа. Они создавались для формирования истребительных батальонов, затем взяли на себя функцию создания партизанских отрядов. Вместе с тем каждая из них проводила контрразведывательную работу среди населения. В соответствии с приказом от 25 августа 1941 года они должны были влиться в состав сформированного 4-го отдела, однако, за исключением группы Алмазова, продолжали существовать вне его, совмещая решение многих чекистских задач. Так, группа Ермилова, расположившаяся южнее Тихвина, замкнула на себя восточные областные подразделения, а сам Ермилов получил статус заместителя Макарова. Группа Устинова размещалась в Чудовском районе, и ее функции были аналогичны ермиловской, со смещением акцента на западные предфронтовые, не оккупированные районы.

Оперативная группа Якушева (последний до того являлся начальником секретно-политического отдела Управления) размещалась южнее озера Ильмень в Новгородском районе и именовалась «опергруппой Старорусского направления». Она осуществляла руководство межрайотделами, райотделами и отделениями, оставшимися на оккупированной территории Ленинградской области, касательно их участия в формировании и деятельности партизанских отрядов (хотя на практике это оказалось трудно реализуемым).

Группа Якушева продолжала свою деятельность до конца 1942 года, когда сотрудники областных подразделений на оккупированной территории приказом начальника Управления были прикомандированы к 4-му отделу (оставаясь при этом в штатах того или иного межрайотдела или райотдела. Эти штаты формально не только существовали, но и корректировались: в случае гибели сотрудника, его должность в штатном расписании сразу же заполнялась). След группы Устинова как-то затерялся. Не исключено, что именно к нему относятся данные, касающиеся одного из участников диверсионной группы — Ф. А. Устинова, который со своим напарником Н. Бурлаковым 4 сентября 1943 года был заброшен в Лужский район с заданием уничтожения Власова[15]. Группа Алмазова, являвшегося ранее начальником 2-го (контрразведывательного) отдела УНКВД, с самого начала была сформирована как подразделение 4-го отдела и выполняла «истребительные» и «партизанские» функции. Неслучайно уже в июне 1942 года он числился одним из заместителей Кожевникова.

Все четыре группы, наряду с проведением контрразведывательной работы среди населения, изучали настроения жителей районов, осуществляли проверку людей, из которых формировались партизанские отряды. После появления Тихвинского аппарата они в течение сентября — октября 1941 года имели двойное подчинение: по месту дислокации — Макарову, а структурно по-прежнему подчинялись Управлению. Такая практика существовала до гибели в мае 1942 года Макарова, когда при сохранении группы Якушева на не оккупированной территории были созданы оперативные отделы, в том числе контрразведывательный отдел области, а на их базе — Управление НКВД области, существовавшее параллельно УНКВД города под общим руководством Кубаткина. Областным Управлением руководил Н. К. Иванов.

Появление аппарата Управления в Тихвине позволяло развернуть одновременно в Ленинграде и в восточном районе области совместно с партийными органами масштабную работу по формированию партизанских отрядов (до начала 1942 года УНКВД, наряду со штабом партизанского движения, отвечало за эту работу) и обеспечить их вывод на оккупированную территорию.

Вместе с аппаратом Макарова в Тихвин прибыла часть оперативного состава 4-го отдела во главе с заместителем начальника отдела Хорсуном, который до конца октября 1941 года находился в подчинении Макарова. Небольшой по численности штат этой группы, порядка 30–35 человек, по аналогии с 4-м отделом Управления, был структурно распределен по семи отделениям, и, кроме того, были выделены две группы сотрудников по 3–4 человека для организации работы на создаваемых прифронтовых оперативных пунктах, в функции которых входили подбор и обучение разведчиков, вывод их с разведывательными заданиями в немецкий тыл и прием обратно. В сферу деятельности оперативных пунктов входило также обеспечение вывода оперативных работников с партизанскими отрядами для проведения боевых действий в тылу противника. Там же, в Тихвине, в составе группы Хорсуна находились начальники 2-го и 3-го отделений 4-го отдела УНКВД М. Ф. Лаврентьев и Райхель, а также заместитель начальника 4-го отделения Л. С. Трухин.

Непосредственно у линии фронта группой Хорсуна были организованы сначала два оперативных пункта по переправке наших разведчиков-маршрутников и партизанских отрядов в немецкий тыл, а затем, с выходом в конце октября группы Хорсуна из подчинения Макарову и ее перебазированием в расположенную ближе к фронту Малую Вишеру, — пять пунктов, которые полностью взяли на себя переброску разведчиков и групп по коридорам, образованным при содействии командования частей Северо-Западного фронта. В этих же целях использовался аэродром в пос. Хвойное, где организацией взаимодействия с командованием Северо-Западного, а затем и Волховского фронтов занимался сотрудник 4-го отдела Пинес.

Первый оперпункт Мгинского направления (Шлиссельбург — Тосно) был создан в конце августа 1941 года, второй, Маловишерский (Старая Русса — Новгород) начал действовать несколько позже — в середине сентября. Руководили ими И. В. Авдзейко и Л. С. Трухин.

Сотрудники опергруппы, входившие в состав отделений, а также выделенные для организации работы на оперпунктах, начали с поиска смельчаков из числа подростков и юношей допризывного возраста, а также лиц, имевших по разным причинам отсрочки от призыва в Красную Армию, которые могли быть использованы в качестве разведчиков за линией фронта. При этом обращали особое внимание на такие качества, как сообразительность, умение маскироваться и ориентироваться в новой, незнакомой обстановке.

Одним из таких людей был П. И. Успенский. Свою деятельность разведчика он начал прямо со школьной скамьи. Голодный, плохо одетый подросток с первых дней оккупации неоднократно ходил в одиночном порядке через линию фронта, выполняя сложные разведывательные задания, показав себя стойким, храбрым, инициативным разведчиком. В 1944 году он был зачислен в штаты УНКВД. Напарником Успенского по ходкам в немецкий тыл был В. В. Гаврилов[16], вдумчивый, умный разведчик.

Братья Головенок, Алексей и Александр, как правило, ходили в немецкий тыл в паре. Один из них, Александр, погиб 20 февраля 1942 года в бою при переходе через линию фронта, находясь в составе разведывательной группы, в которую, помимо него, входили его брат Алексей, Гаврилов и Кругов. Их наставником был А. Д. Иванов. Будучи старше по возрасту, он помогал молодым разведчикам советом и личным примером, написал своего рода пособие по разведывательному делу, которое использовалось оперативными работниками при подготовке начинающих разведчиков. Более десяти раз он ходил в немецкий тыл в одиночку и в составе групп, позже использовался в качестве проводника. За проявленное мужество был награжден орденом Красного Знамени. А. Д. Иванов погиб смертью храбрых 4 марта 1943 года в составе разведывательно-диверсионной группы «Боевики».

Е. О. Анч погиб 28 октября 1942 года при выходе в наш тыл после выполнения задания в составе группы из 5 человек, которой командовал А. Д. Иванов.

Все они, несмотря на отсутствие опыта, рискуя жизнью, начиная с 1941 года, ходили в ближние тылы противника и добывали важные разведывательные сведения о дислокации и перемещениях немецких воинских частей в зоне Шлиссельбург — Шапки — Тосно, получавшие высокую оценку командования 4-й и 54-й армий Северо-Западного фронта.

Разведывательную подготовку на Мгинском и Маловишерском оперпунктах прошли многие разведчики, некоторые из них стали в последующем командирами разведывательно-диверсионных групп.

Важной составной частью работы оперпунктов было проводимое в тесном контакте с командованием близлежащих воинских частей изучение обстановки на участках фронта, выделение тех из них, которые наиболее подходили для вывода разведчиков в тыл противника. Поначалу разведчиков, а также участников групп готовили непосредственно на переправочных пунктах. Для них отрабатывались задания, намечались маршруты движения после заброски в немецкий тыл, определялись сроки выполнения заданий и пути возвращения обратно. Переброска разведчиков, характер заданий и маршруты согласовывались с Управлением НКВД и с командованием Северо-Западного фронта.

Круг решавшихся на оперпунктах вопросов виден из оперативного отчета, направленного в адрес Хорсуна начальником расположенного в г. Валдай переправочного пункта № 5, капитаном ГБ Боличевым, хотя он и относится к более позднему периоду, — отчет был написан 3 сентября 1942 года.

В Зале истории Петербургского управления ФСБ России находится большой и очень выразительный портрет выдающегося партизанского комбрига К. Д. Карицкого, переданный музею его семьей. Это художественное полотно является ключевой доминантой экспозиции, посвященной борьбе ленинградских чекистов с немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны.

Будущий Герой Советского Союза предстает перед посетителями в партизанской папахе-кубанке с алой лентой наискосок и овчинном полушубке, плотно затянутым ремнем, на котором закреплены боевая шашка и кинжал. Мы видим мужественное и волевое лицо нашего героического коллеги, чувствуем его решительность и гордую осанку. Органично с этим образом Кариц-кого — старшего офицера-чекиста, командира 5-й Ленинградской партизанской бригады, воспринимаются сведения, находящиеся в музейном архиве, о том, как в тяжелое военное время его бригада нанесла огромный урон фашистским захватчикам в живой силе и технике.

На портрете во всем облике Карицкий предстает как воспитанный годами военной службы герой-командир, и, несмотря на все тяготы лесной партизанской жизни, ощущается его внутренняя интеллигентность. Дав нам возможность заметить эти качества Константина Дионисьевича, художник ничуть не погрешил, ибо комбриг принадлежал к новому поколению советских офицеров в органах наркомата внутренних дел, поколению более образованному, предан ному военной присяге, воинскому долгу и своей Родине. Такие офицеры вызывали подлинное уважение в обществе.

К руководству партизанской бригадой Карицкий пришел, имея за плечами боевой опыт войны с белофиннами, оперативный опыт начального, самого жестокого, этапа битвы за Ленинград, опыт тяжелейшего становления партизанского движения в Ленинградской области в противоборстве с матерым агрессором. Этот опыт, соединенный с основательной профессиональной подготовкой, полученной в Высшей школе НКВД, позволял комбригу в организации борьбы народных мстителей с врагом проявлять незаурядное военное искусство, эффективно взаимодействовать с территориальными партийными органами и военным командованием.

Герой Советского Союза К. Д. Карицкий

Неоценимой для успешной деятельности бригады была постоянная органичная связь Карицкого и оперативной группы вверенного ему партизанского соединения с разведывательным отделом Управления НКВД по Ленинградской области. Именно через это чекистское подразделение проходили многие основные оперативные, организационные и кадровые нити ведения партизанской войны на территории области.

Видный исследователь героической битвы за Ленинград, доктор исторических наук Н. А. Ломагин, много лет работавший в отечественных и зарубежных архивах, с документами военного периода нашего Управления, делает в своем основательном труде «Неизвестная блокада» однозначный и очень важный для нас вывод: «Чем тяжелее становилось положение на фронте вокруг Ленинграда и чем реальнее была угроза сдачи города, тем большее значение отводилось органам государственной безопасности». С уверенностью можно сказать, что к практическому исполнению такой ответственной роли чекист Карицкий был готов.

В личном деле Константина Дионисьевича, находящемся в архиве Управления, есть выцветшие от времени листы его боевой характеристики, подписанной в апреле 1944 года начальником Ленинградского штаба партизанского движения, секретарем обкома ВКП(б) М. Н. Никитиным. В этом официальном документе видна антология героических свершений комбрига, значение которых, конечно же, неподвластно времени:

«Тов. Карицкий, находясь в тылу немецких армий более двух с половиной лет, вырос в сложных тяжелых условиях в крупного и талантливого организатора народной вооруженной борьбы против иноземных захватчиков. Под руководством тов. Карицкого партизаны 5-й партизанской бригады провели огромную организационную и политическую работу среди трудящихся крестьян Лужского, Батецкого, Уторгошского, Плюсского, Солецкого, Стругокрасненского, Дновского, Порховского районов по срыву приказа немецкого командования от 22.09.1943 г. об угоне населения в Германию, подняли крестьян на восстание против немцев и успешно организовали вооруженную борьбу с немецкими карательными экспедициями».

Далее приводятся результаты этой борьбы и, как главный из них, — спасение от угона в немецкое рабство 40 тысяч советских жителей. Естественно, даются цифры нанесенного фашистам большого урона в живой силе и технике. Говорится и о разгроме десятков немецких районных и волостных управлений, вместо которых в тылу противника были восстановлены советские органы власти, охватившие своим влиянием до 400 населенных пунктов. А еще с участием населения был учрежден народный суд для воздания справедливой кары предателям Родины. Все сказанное стало определяющим фактором в представлении командира 5-й партизанской бригады К. Д. Карицкого к присвоению высокого звания Героя Советского Союза.

Документ убедительный. Но не создается ли от этих строк впечатления о некоторой легкости и простоте? В чем же подвиг: ну подняли партизаны народ на восстание, ну уничтожили энное количество карателей, ну помогли наступающим частям Красной Армии?.. Да еще и с таким странным уточнением: «в сложных тяжелых условиях»?! А ведь и среди специалистов-историков прозвучало как-то мнение, что Карицкому в 1943–1944 годах было гораздо легче воевать в крупном партизанском соединении, нежели разрозненным партизанским отрядам в начале войны. К этому времени уже состоялись прорыв блокады Ленинграда и разгром немецко-фашистских войск под Сталинградом, окрепло партийное подполье, стало меняться настроение населения на оккупированной территории области. В определенной степени это действительно так. Хотя и многие из ленинградских партизанских бригад не раз попадали под карательный «каток» фашистов и несли серьезные потери. Вопрос в другом: как смог комбриг К. Д. Карицкий вместе с комиссаром бригады И. И. Сергуниным и начальником ее оперативной группы И. В. Авдзейко переломить негативные последствия первого этапа войны? Как сумел склонить на сторону народных мстителей подавляющую часть жителей в районе боевых действий своей бригады и менее чем за полгода увеличить численность соединения в десятки раз?

Ответ на эти вопросы дает в своих исследованиях наш товарищ по ветеранской работе в Управлении, историк А. Ф. Стародубцев. Он отмечает, что летом 1943 года, когда численность истощенной в боевых действиях 5-й бригады достигла критической черты — чуть более 200 бойцов, Ленинградский штаб партизанского движения поставил Карицкому первоочередную задачу: установить тесную связь с местным населением. Требовалось решительным образом улучшить массово-политическую работу в деревнях, поселках и обеспечить рост бригады в первую очередь за счет местных жителей. При этом Штаб оказал и практическую помощь бригаде, направив в нее своих специалистов, политработников. Позднее, через несколько десятилетий, Константин Дионисьевич говорил, что та партизанская война была особой. Она представляла собой не только прямое противостояние противников, но прежде всего напряженную борьбу за доверие людей.

Поставленная задача при всей ее лаконичности вовсе не была легко достижимой. Ни на какой другой из оккупированных советских территорий не было такого количества вражеских войск, как в Ленинградской области. Кругом каратели, и любая «прогулка» партизан до близлежащих деревень грозила им серьезной опасностью. Кроме того, из современной военно-исторической литературы мы знаем, что жители области, как, впрочем, и все население страны, в тот период не были полностью консолидированы в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. На основании всесторонней исследовательской работы историки утверждают, например, что около 25 процентов общества перед войной были действительно не довольны Советами. На них немцы и ориентировались в своей оккупационной политике и карательной деятельности, при открытии в захваченных районах «народных» начальных школ, церквей, при раздаче по принципу единоличных хозяйств колхозных земель, скота, инвентаря, пытаясь привлечь лояльных к Германии жителей на свою сторону.

Кто относился к этой категории людей? Прежде всего те, кто в той или иной степени был ущемлен при недавней коллективизации, кто имел отношение к раскулаченным родственникам, пострадал от доносов и репрессий. Активное содействие захватчикам, в том числе в выявлении партизан, оказывало население из финнов и эстонцев. Значительное количество предателей и пособников немцев оказалось среди духовенства, которое являлось немалой силой, влиявшей на настроение проживавших в оккупированных районах. Ведь уже в 1942 году здесь при участии немецкого командования, как свидетельствует Н. А. Ломагин, было открыто более 150 церквей. Установленный же гитлеровцами для нелояльной к ним части жителей режим террора, насилия и грабежа, угрозы смерти за связь с партизанами, у очень многих парализовал волю к сопротивлению из-за боязни предательства и расстрелов.

Следует учесть и тот факт, что в первый год войны большое влияние на настроение населения оказывала нацистская пропаганда. Она была мощной и разносторонней. Захватив около трех четвертей территории Ленинградской области с числом жителей более миллиона человек, немцы обрушили на населенные пункты, часто находящиеся на больших расстояниях друг от друга, в глухих лесистых и болотистых местах, массированную и наглую дезинформацию о непобедимости германской армии, ее военных успехах и о преимуществах фашистской идеологии. Так рождались слухи то о падении Ленинграда, то о капитуляции Москвы, то о форсировании гитлеровцами Волги и подходу немецких войск к Уралу, то об измене руководителей нашей страны. При определенной слабости в данный период советской контрпропагандистской деятельности в оккупированных районах такой идеологический натиск противника имел ощутимое негативное воздействие на настроение людей и мотивацию их поступков.

А как же быть с фактором «морально-политического единства советского общества», который был важнейшей составляющей Великой Победы? Он, бесспорно, имел место. Свидетельством тому биографии наших отцов и дедов, прошедших войну, правдивые произведения многих представителей советской творческой интеллигенции, представляющие неподдельный интерес и для нынешних поколений. Просто этот фактор единства советских людей не был какой-то данностью. За утверждение его надо было постоянно бороться и прилагать для этого немало сил до самого конца войны.

И все же на захваченной гитлеровцами территории Ленинградской области было место, где то самое морально-политическое единство партизан, населения и партийных работников существовало уже в первый период войны и представляло собой сплоченный боевой лагерь. Речь идет о Партизанском крае, в который входили Белебелковский, частично Дедовичский, Дновский и Порховский районы области. Он протянулся на 120 км с севера на юг, и на 90 км с запада на восток. На этой территории, освобожденной в сентябре — октябре 1941 года от немцев партизанами при поддержке местных жителей, проживало 20 тыс. человек. Здесь, в тылу врага, был ликвидирован гитлеровский режим, восстановлена деятельность советской власти, работали школы, выполняли государственные поставки колхозы. Отсюда в марте 1942 года ушел в Ленинград легендарный партизанский обоз с продовольствием для жителей блокадного города. Партизанские силы, в том числе и диверсионный батальон К. Д. Карицкого, которым он тогда командовал, почти год мужественно обороняли Партизанский край, но в сентябре 1942 года под давлением значительно превосходящего их противника были вынуждены с тяжелыми боями и потерями уйти из него, рассредоточиться, и развернуть борьбу в других районах области. После ухода народных мстителей, как пишет Константин Дионисьевич в своей книге «Ленинградские партизаны», гитлеровцы в результате карательной операции превратили территорию края в «зону пустыни». Очень скоро судьба предоставит возможность партизанскому комбригу, чекисту, коммунисту Карицкому самому активно участвовать в создании нового Партизанского края в Ленинградской области, и бороться за ее полное освобождение от иноземных захватчиков.

Но до этих дней еще далеко, и Карицкому и его товарищам по борьбе пришлось испытать немало лиха и горечи утрат. Назначение руководством Управления НКВД в мае 1942 года Константина Дионисьевича командиром диверсионного батальона имело большое значение для становления его как крупного организатора партизанской борьбы в Ленинградской области. Это был далеко не лучший период для народных мстителей. Карательные экспедиции фашистов рассеяли и обескровили силы партизан, которые не могли пока рассчитывать на должную поддержку крестьянского населения. Любое их появление в деревнях становилось чрезвычайно рискованным из-за возможных доносов карателям. Многие партизанские части оказались без соответствующего обмундирования, снаряжения и, что самое страшное, без продовольствия. И все же в это наиболее трудное для партизан время батальон отлично справился с выполнением порученных задач по обороне рубежей Партизанского края. Сам же Карицкий утвердился не только как непреклонный и умелый борец с гитлеровскими карателями, но и как авторитетный и стойкий командир. Достаточно сказать, что батальоном, кроме разведывательной и диверсионной работы, было многое сделано для выявления и уничтожения бандитских групп, бесчинствовавших в деревнях под видом партизан. Это позволило внести столь необходимый вклад в локализацию негативного отношения к советской власти существенной части крестьянского населения, находившегося под влиянием немецкой пропаганды. Кроме того, командованием батальона принимались самые строгие меры к мародерам и распространителям панических слухов. В частности, были приведены в исполнение приговоры о расстреле трех бойцов батальона за систематическое мародерство и подстрекательство к сдаче в плен.

В ноябре 1942 года диверсионный батальон Карицкого после тяжелых боев, понеся серьезные потери, вышел на соединение с 3-й Ленинградской партизанской бригадой во главе с А. В. Германом. Эта встреча и совместная в составе бригады — пусть и в течение всего лишь около трех месяцев — борьба с гитлеровскими захватчиками оказали на Константина Дионисьевича исключительно положительное воздействие. Александр Викторович Герман был молод, ему исполнилось только 27 лет (он был на два года младше Карицкого), но стал к тому времени уже одной из крупных фигур в партизанском движении. Он обладал высоким воинским мастерством, его горячо любили партизаны за личную отвагу, умение командовать, он легко сходился с людьми, был отзывчивым. Мы можем утверждать, что Герман — кадровый военный, закончивший в предвоенные годы с отличием танковое училище и курсы при Академии Генерального штаба РККА, также принадлежал к новому поколению советского офицерского корпуса, предопределившего победный исход той жестокой войны. Символично, что звание Героя Советского Союза и Герману и Карицко-му за исключительные заслуги в руководстве партизанским движением было присвоено в апреле 1944 года одним Указом Президиума Верховного Совета СССР. Но, к нашему глубокому сожалению, Герману оно присвоено посмертно. Александр Викторович геройски погиб в сентябре 1943 года.

В чем же состояло позитивное воздействие Германа на только еще начинавшего восхождение к вершине партизанской славы Карицкого?

Во-первых, оно заключалось, в осознании эффективности блестяще применяемой Германом тактики рейдирования партизанских сил, и Константин Дионисьевич стал впоследствии ее талантливым и творческим последователем. В декабре 1943 года сотрудники кадрового аппарата Управления НКВД запишут в представлении Карицкого к присвоению внеочередного воинского звания: «Воюет не числом, а умением».

Во-вторых, встреча с Германом дала Карицкому убеждение в необходимости добиваться от местного населения всесторонней поддержки партизан. В октябре 1942 года обескровленная в боях 3-я партизанская бригада, находясь практически без боеприпасов и продовольствия, только благодаря контакту с жителями окрестных деревень, смогла выйти из окружения карателей.

В-третьих, в бригаде Германа Карицкий хорошо прочувствовал, что для командования бригады важно опираться на данные ее оперативной группы (в 3-й партизанской бригаде ее возглавлял А. Ф. Кадачигов), сформированной разведывательным отделом Управления НКВД. Именно в этот период опергруппой успешно решались основополагающие для партизанского соединения задачи. Прежде всего — это и пополнение личного состава бригады и его контрразведывательная защита от немецкой агентуры и предателей, это и создание нового агентурного аппарата вне бригады в интересах развития разведывательной и диверсионной работы в тылу противника. Естественно, этих целей нельзя было добиться без помощи населения, без разъяснительной и информационной подпитки местных жителей в ходе встреч с ними партизан. А группа Кадачигова умела находить контакт с людьми, которые, в свою очередь, яснее понимали важность включения в партизанскую борьбу.

Полученный боевой опыт, помощь партийных организаций позволили Карицкому и его команде успешно решить поставленную Ленинградским штабом партизанского движения задачу — при опоре на массово-политическую работу в населенных пунктах добиться резкого увеличения численности бригады, подготовить людей к восстанию в тылу противника. Лучшие кадры направлялись в деревни, чтобы донести до жителей правду о положении на фронтах, об успехах Красной Армии и партизан, чтобы тронуть сердце и душу тех, кто сомневался в победе нашей страны. Набрала свою силу агитационно-пропагандистская деятельность: сотни тысяч листовок и газет, отпечатанных в партизанской типографии и присланных из Центра, доставлялись населению, в подразделения Русской освободительной армии, призывали включаться в вооруженную народную борьбу против захватчиков советской земли. В результате 5-я партизанская бригада стала самой крупной из тринадцати подобных соединений, действовавших на территории Ленинградской области, и своими боевыми действиями при активной поддержке населения добилась образования нового, самого большого Партизанского края в тылу противника, сравнимого по территории с рядом европейских государств. Бригада взяла под свою защиту более 100 тысяч жителей повстанческого края, стала вооруженной опорой восставшего народа.

В архиве Управления есть подшивка ведомственной газеты «Наркомвнуделец», в номере которой от 1 мая 1944 года опубликована статья К. Д. Карицкого «Мой боевой путь». В ней комбриг, только что удостоенный «Золотой Звезды» Героя, говорит: «Тяжелый и сложный путь прошел я в тылу врага, прежде чем стал командиром партизанской бригады, которая самоотверженно выполняла свой долг перед Родиной, перед городом Ленина». Сказано емко, достойно. И удивительно скромно. А ведь речь идет о Подвиге. О подвиге человека, имя которого золотом высечено на мраморной мемориальной доске Героев в Памятном зале Монумента героическим защитникам Ленинграда на площади Победы. Поэтому мы приведем слова С. Краснова из работы «Комбриг Карицкий», встретившиеся в интернете в ходе подготовки этой статьи: «Подвиг Героя Советского Союза Константина Дионисьевича Карицкого — не мгновенная вспышка молнии, не удачное преодоление критической минуты. Героизм Карицкого рождался постепенно, крепчал в упорной длительной борьбе, проверялся терпением и временем, пройдя путь от неудач до успехов, до вершины партизанской славы. Подвиг Карицкого неразрывно связан с 5-й партизанской бригадой, венец ее боевой деятельности».

Такое определение подвига Константина Дионисьевича гораздо для нас важнее. Его героизм — не сиюминутен, а подготовлен всей жизнью, борьбой с захватчиками Родины, воспитан — хоть это и не популярно сегодня звучит — советской системой. В 1944 году, после завершения партизанской войны, он откровенно, с неподдельной искренностью говорил: «Хорошо было приобщиться к участию в великом социалистическом строительстве. Комсомол, партия помогли формироваться большевистскому сознанию». И это сознание, тяга к лучшему будущему проявились у Карицкого не в стремлении к каким-то выгодным для себя условиям, а в первую очередь в желании выполнить свой гражданский и офицерский долг.

Из вышеприведенной статьи Краснова и личного дела Карицкого стало очевидно, что в 1932 году его «потянуло» на границу, и он пошел добровольцем в пограничные войска ОГПУ. В 1939 году, в «зимнюю войну», он «попросился в действующую армию». В декабре 1941 года, в самую студеную военную ленинградскую зиму, у него «созрела мысль уйти в партизаны», причем, будучи офицером, он стал рядовым бойцом партизанского отряда. В высокой мотивации этих поступков Константина Дионисьевича не чувствуется давления обстоятельств, приказа, тем более это случилось не по воле жребия, как это иногда бывает сегодня. Все делалось им совершенно осознанно и, в итоге, в суровое военное время он проявил себя как честный и верный боевой товарищ и по отношению к своим сослуживцам, и по отношению к своему народу, своей стране.

Почему мы так подробно рассматриваем жизнь и подвиг Карицкого? Прежде всего потому, что суть ставшей крылатой фразы «Есть такая профессия — Родину защищать» из любимого всеми советского кинофильма «Офицеры» остается востребованной. Для России мир не стал спокойнее, несмотря на дружественные, казалось бы, «встречи без галстуков» наших лидеров с руководителями западных государств. Да и политику заокеанского господства в мире еще никто не отменял. Ее наиболее агрессивные проводники не оставляют намерений сохранения раздробленности геополитического пространства Советского Союза, децентрализации и даже расчленения самой России, освоения Западом ее территории. Угрозы безопасности нашей страны объективны сейчас и возможны в будущем. Поэтому требуется бережное сохранение памяти о героическом прошлом, о подвигах соотечественников, остающихся нравственной опорой для новых поколений россиян в отстаивании исконных интересов Отечества.

Здесь, однако, есть серьезный повод для беспокойства. Исследования российских социологов свидетельствуют, что значительная часть наших молодых сограждан не знает об основных событиях Великой Отечественной войны, о героической блокаде Ленинграда, забыла и имена советских маршалов-победителей. Профессор Н. Д. Козлов, выступавший в Красном зале Управления на Исторических чтениях, посвященных 70-летию Тихвинской наступательной операции Красной Армии, сделал в своем докладе неутешительный и однозначный вывод: «Историческая память населения России, и особенно молодежи, о Великой Отечественной войне становится все более безликой».

В этой связи вспоминается анекдот, напечатанный не так давно в газете «Комсомольская правда». К большому сожалению, он о патриотизме: «Самое приятное и доступное из высоких человеческих чувств — патриотизм. Ничего не надо делать, кроме как гордиться делами соотечественников». После прочтения его показалось, что прозвучал явный «звонок» всему нашему обществу. Ясно, что до понимания патриотизма как преданности своему Отечеству и готовности к его защите, вплоть до самопожертвования, — еще очень далеко. И если процессы, связанные с деградацией исторической памяти, в обществе сохранятся, то и сами субъекты и объекты отечественной гордости, дела и подвиги наших прадедов станут вскоре для современной молодежи неведомы. Правда, такое умозаключение входит в определенный диссонанс с тезисом Государственной программы патриотического воспитания граждан Российской Федерации на 2011–2015 годы, который гласит, что система этой важнейшей работы в стране «в основном создана».

Думается, не случайно в последнее время президент России В. В. Путин предпринял ряд конструктивных мер для утверждения в нашем обществе понятий «патриотизм» и «любовь к Родине». Представляет интерес встреча президента с общественным деятелем, руководителем Фонда Солженицына, Н. Д. Солженицыной. Разговор на встрече шел о непростых процессах, происходящих в сфере образования, о снижении качества преподавания литературы, истории. Наталия Дмитриевна высказала соображения о необходимости исправления этой негативной тенденции, «если мы хотим быть Россией, а не просто какой-то территорией, которая включается в общий технологический процесс». Особенно актуальным для обеспечения единства нации представляется сделанный Солженицыной вывод о том, что «беспамятство — это болезнь слабого человека, слабого общества и слабого государства. Помнить нужно и хорошее и плохое — обязательно. Иначе мы будем хромать».

Эта встреча логически подтвердила значимость намерений В. В. Путина по кардинальному улучшению патриотического воспитания молодежи в стране как нравственной основы жизни общества. В своей программной речи в Краснодаре 12 сентября 2012 года президент, по сути, констатировал, что за умы россиян, их мировоззрение ведется война иностранных государств, по важности последствий сравнимая с глобальной борьбой за минеральные ресурсы. Глава государства наметил узловые контуры будущей национальной идеологии (в том числе и воспитания будущих российских офицеров), которая могла бы эффективно противостоять внешнему информационному и пропагандистскому воздействию. Он заявил: «Мы должны строить свое будущее на прочном фундаменте. И такой фундамент — это патриотизм». Вскоре в электронных средствах массовой информации появилось сообщение о том, что по личной инициативе Путина в администрации президента создано управление, призванное отвечать за развитие патриотического воспитания и укрепление духовно-нравственных основ общества.

Ветераны-чекисты полностью разделяют и поддерживают государственную политику, направленную на сплочение нации, использование в патриотической работе лучшего опыта советского периода. И пусть некоторые политики и журналисты увидели здесь некую связь с консерватизмом, высказанные президентом в Краснодаре идеи — правильны и исключительно своевременны. Ибо они базируются на уважении граждан к истории и традициям своей страны, к ее многовековой культуре.

Для старшего поколения, родившегося еще в первой половине прошлого века, сбережение воспоминаний о мужественных и смелых коллегах военного времени, о героях, выстрадавших Великую Победу, является естественной потребностью. Поэтому самое пристальное внимание уделено исследованию и популяризации боевого пути партизанского комбрига К. Д. Карицкого. Константин Дионисьевич — единственный из наших сотрудников периода Великой Отечественной войны, кто был удостоен высокого звания Героя Советского Союза, находясь в штате Управления.

Командир 5-й ЛПБ К. Д. Карицкий. 1943 г. Лен. область. Автор снимка А. А. Блинков. ЦГАКФФД СПб. Ар 76238

К сожалению, кардинальные изменения, произошедшие в стране в 1990-е годы, многочисленные реформирования органов безопасности тоже внесли в эту работу свой негативный отпечаток. На торжественных мероприятиях в Управлении фамилия Карицкого продолжала звучать, но без глубокого анализа сути его подвига и боевых побед 5-й партизанской бригады. Возможно, считалось, что о герое-партизане все известно: в послевоенные 1940–1960-е годы о нем было издано немало книг. Возможно, появился иной взгляд на некоторые страницы его биографии, не относящиеся к военному времени. Понесли потери и музеи военно-патриотической направленности в школах города: многие экспозиции о партизанской борьбе, в том числе о Карицком и его бригаде, оказались утраченными. Произошел определенный разрыв и в преемственности ветеранских поколений. Целые пласты информации, очевидной для ветеранов даже 1980-х годов, в настоящее время приходится добывать иногда путем упорной поисковой работы. Благодаря Интернету, например, мы только недавно восстановили и уточнили сведения о присвоении К. Д. Карицкому звания «Почетный гражданин г. Луга» и о том, что его имя носит Городковская средняя школа Луги. Каким-то образом и этим знаменательным фактам, связанным с жизнью героя, в последние годы перестало уделяться должное внимание в патриотическом воспитании подрастающего поколения.

С таких позиций вновь избранный в 2007 году Совет ветеранов Управления начал подготовку к 95-летию со дня рождения Константина Дионисьевича Карицкого. Аналитическая работа с рассекреченными документами в ведомственном архиве позволила более полно представить боевой путь 5-й Ленинградской партизанской бригады, ее командира и оперативной группы. Эти материалы наполнили новым содержанием все связанные с Карицким юбилейные торжественно-памятные мероприятия, которые Совет проводил в сентябре 2008 года в Управлении и в городе.

Пожалуй, самым запоминающимся событием тогда стали встречи ветеранов-чекистов, боевых соратников героя с учителями и учащимися гимназии № 652 Выборгского района, где уже более сорока лет действует музей 5-й партизанской бригады. К тому времени мы уже возобновили активное взаимодействие с коллективом этого элитного учебного заведения и хорошо понимали, что только благодаря энтузиазму и преданности своей профессии руководства гимназии, здесь удалось сохранить уникальный очаг исторических документов, фотоматериалов, редких экспонатов, свидетельствующих о героической борьбе партизан под командованием К. Д. Карицкого. Директор Екатерина Ивановна Телятникова, завуч Виолетта Семеновна Алексеева, заведующая музеем Вера Михайловна Солдатова сделали все возможное, чтобы память о мужественных народных мстителях пронести через десятилетия и оставить ее в сердце каждого из выпускников гимназии.

Встреча с ветеранами — трогательная и незабываемая — прошла в актовом зале гимназии. На экран при компьютерном сопровождении учениками выводились фотографии и тексты, иллюстрирующие биографию Карицкого. Нас приятно удивил самый первый кадр, который был выведен на экран: четверо молодых людей в полевой военной форме стояли рядом с памятником на лесной поляне. Это были сотрудники Отдела в Выборгском районе Управления. По просьбе Совета ветеранов они выехали на границу Ленинградской и Псковской областей, в район бывшей деревни Оклюжье, выжженной немцами в годы войны, и отреставрировали памятник на братском захоронении бойцов 5-й партизанской бригады. Волнующий момент состоял в том, что когда-то, еще в 60-е годы, этот обелиск был изготовлен по инициативе и при активном участии учеников гимназии (тогда — школы). Даже сложилась традиция приема школьников в пионеры у деревни Оклюжье. Но горбачевская «перестройка» нарушила эту традицию, канули в лету школьные шефы с промышленных предприятий, заросла бурьяном и непростая дорога к памятнику. И вот он восстановлен, что доставило большую радость коллективу гимназии.

Потом состоялись выступления представителей гимназии, ветеранских организаций, подразделений Управления. Заведующей музеем В. М. Солдатовой была вручена благодарность начальника Управления за бережное сохранение памяти о чекисте-партизане, Герое Советского Союза К. Д. Карицком. Далее произошло то, что без волнения нельзя вспоминать. Учащиеся и преподаватели — целый зал — встали и с воодушевлением, с большим подъемом исполнили гимн 5-й Ленинградской партизанской бригады, есть в нем и такие слова:

…Путь по тылам Был суров и труден, Но сквозь огни Прошли наши полки. Нас в бой вели Карицкий и Сергунин, Нас в бой вели Орлы-большевики.

Да, вот такие исторические параллели еще бывают иногда в нашей нынешней жизни, и это обнадеживает.

Центральным событием юбилейных мероприятий, посвященных К. Д. Карицкому, стал торжественно-памятный митинг на захоронении Героя на Южном кладбище с участием руководства Управления, действующих сотрудников и ветеранов Большого дома, широкого круга общественности и, конечно, дочери Константина Дионисьевича — Ирины Константиновны. Здесь были представители нашего отдела в Василеостровском районе, который в 19441946 годах возглавлял Карицкий. Прибыла делегация гимназии № 652. При этом накануне школьники посетили Зал истории Управления и осмотрели экспозицию, посвященную Карицкому. Примечательным стало участие в митинге руководителя городского Совета ветеранов партизанского движения в Ленинградской области В. П. Зиновьева — боевого соратника легендарного комбрига. Приехал на митинг, несмотря на проблемы со здоровьем, писатель-историк, почетный сотрудник контрразведки М. М. Фрейдзон — автор книги «Репортаж из-за линии фронта» о борьбе народных мстителей на территории нашей области. Все говорили о Карицком очень искренно и тепло. А в конце юная школьница с большим вдохновением прочитала стихи К. Симонова — любимые стихи комбрига.

Тогда же, в сентябрьские дни 2008 года, началось творческое сотрудничество ветеранов Управления с писателем-историком Е. А. Прудниковой, которая подготовила и опубликовала в газете «Наша Версия на Неве» статью «Война и судьба Константина Карицкого». А «наговаривал» материал для статьи Елене Анатольевне лидер ветеранов-чекистов Центрального района Санкт-Петербурга, почетный сотрудник госбезопасности А. Ф. Стародубцев, сам ставший за истекшие годы писателем и главным летописцем военной истории Управления.

С тех пор Совет ветеранов стремится более последовательно и комплексно вести свою работу по сохранению памяти о подвиге К. Д. Карицкого. Цель — передать молодым офицерам победный дух знамен, под которыми комбриг и его 5-я партизанская бригада вступили в Ленинград, с честью выполнив свой долг по защите Великого Города. Имя Карицкого, как и имена других наших героев- чекистов, всегда звучит при приведении вновь зачисляемых сотрудников к Военной присяге на верность Родине в фойе у Комнаты боевой славы Управления.

И обязательно в День Победы рассказываем личному составу о военных достижениях Константина Дионисьевича. В апреле 2010 года на научно-практической конференции в Управлении по теме: «Ленинградские чекисты: вклад в Великую Победу» ветераны подробно анализировали боевые успехи партизан Карицкого, а самому легендарному комбригу посвятили отдельный доклад. О ратных подвигах героя и 5-й партизанской бригады обстоятельно рассказано в вышедшей в свет в 2010 году книге А. Ф. Стародубцева «Дважды невидимый фронт» и в последующих его трудах. Здесь уместно будет сказать и об общественном ветеранском сопровождении третьего издания книги М. М. Фрейдзона «Репортаж из-за линии фронта». Это произведение, в центре которого — боевой путь 5-й партизанской бригады и ее командира, благодаря усилиям ветеранов и помощи губернатора Санкт-Петербурга, вышло из типографии своевременно — к 65-летию Великой Победы.

В истекший период Совет ветеранов немало сделал для увековечения памяти тех, кто в той или иной степени соприкасался в партизанской борьбе с К. Д. Карицким. В 2008 году было реализовано давнее намерение почетного председателя нашего Совета В. Д. Ермакова об установке в Сестрорецке достойного памятника начальнику оперативной группы 3-й Ленинградской партизанской бригады А. Ф. Кадачигову. Во время нахождения в бригаде А. В. Германа Константин Дионисьевич оперативно подчинялся Кадачигову и, как он говорил позднее, «набирался партизанского ума». В 2009 году на Псковщине под Порховом, также по инициативе В. Д. Ермакова, на средства ветеранов и сотрудников Управления был установлен памятник В. И. Леонардову — радисту легендарной разведывательно-диверсионной группы (далее — РДГ) «Лужане», находившейся в 1943–1944 годах в непосредственном оперативном подчинении 5-й партизанской бригады Карицкого. Открытие памятника состоялось при участии делегаций Петербургского и Псковского управлений ФСБ России.

О группе «Лужане» хотелось бы несколько слов добавить. Около трех лет назад мы получили запрос от своих коллег из Псковской области с просьбой помочь выяснить обстоятельства установки в 1967 году обелиска с надписью: «Советским разведчикам от ленинградских чекистов» в Стругокрасненском районе этой области. Версий было несколько, а живых свидетелей практически не осталось. Казалось бы, событие это было недавно, но уже потребовалась кропотливая исследовательская и поисковая работа, чтобы доказать, что обелиск создан по замыслу членов РДГ «Лужане» В. И. Леонардова и А. В. Бриллиантова, работавших тогда в Ленинградском управлении КГБ. Посвящен он местным патриотам-разведчикам, помогавшим «Лужанам» в их боевой деятельности и погибшим от рук оккупантов. В ведомственном архиве был обнаружен приказ начальника Управления от 3 августа 1967 года «О награждении жителей Псковской области грамотой УКГБ Ленобласти». Этим приказом за активную помощь разведывательно-диверсионной группе «Лужане», выполнявшей специальные задания органов государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны в тылу противника на временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками территории Псковской области, грамотами награждены десять человек, из них два — посмертно. А последнюю точку в этом вопросе поставила наша встреча, возможно, с единственным на сегодняшний день дееспособным участником торжественно-памятных мероприятий по установке обелиска полковником в отставке И. Е. Морозовым. Иван Егорович рассказал, что он по партийной линии отвечал за доставку обелиска к месту его установки в Стругокрасненском районе. Это произошло в ходе поездки делегации Управления по местам боевых действий РДГ «Лужане» в связи с 50-летием Великой Октябрьской социалистической революции. Тогда же местным жителям были вручены и грамоты Управления. Таким образом, получены еще одни убедительные свидетельства опоры бойцов 5-й партизанской бригады под командованием К. Д. Карицкого во всех своих ратных делах на поддержку населения. В 2010 году делегация Совета ветеранов Управления побывала на старом деревенском кладбище, где стоит обелиск помощникам РДГ «Лужане», и возложила к его подножию цветы в память о героической борьбе чекистов и местных жителей с оккупантами.

Начавшаяся подготовка к 100-летию К. Д. Карицкого позволила обратить более пристальное внимание на этап его боевого пути, связанный с городом Луга и Лужским районом Ленинградской области. Здесь Константин Дионисьевич воевал, и 5-я партизанская бригада многое сделала для скорейшего освобождения Луги от гитлеровских захватчиков. Здесь он ежегодно, пока позволяло здоровье, бывал 9 мая, участвовал в торжествах, посвященных Дню Победы, встречался с ветеранами партизанского движения. Здесь проявилась и ответная благодарность местных жителей Карицкому, по воле которых ему было присвоено звание Почетного гражданина города Луга, а Городковская средняя школа с 2003 года носит имя знаменитого партизанского комбрига. Поэтому естественным было желание ветеранов Управления побывать в этих местах и еще раз прикоснуться к памяти героя.

Но вот что насторожило при подготовке нашей поездки в Лугу. Чиновники администрации этого города — города воинской славы России, к которым мы обратились для получения информации о Карицком, не смогли подтвердить, что Константин Дионисьевич является Почетным гражданином Луги и что одной из школ города присвоено его имя. Пришлось выехать на место без особой подготовки, благо координаты Городковской школы на ее сайте в Интернете имелись, а попасть в администрацию города трудов не составляло. К тому же к этому времени мы установили связь с замечательным человеком, известным общественным деятелем, тоже Почетным гражданином города Луга, Героем Социалистического Труда В. М. Гребневым. В годы войны Валентин Михайлович здесь, на лужской земле, сражался с врагом в составе 6-й Ленинградской партизанской бригады, а позднее работал первым секретарем Лужского горкома КПСС. Его опыт и сохранившийся до сих пор большой авторитет в районе очень помогли делегации Совета ветеранов Управления правильно расставить акценты в интересующих нас вопросах.

Городковская школа нас приятно удивила. Ее здание в прекрасном состоянии. Одним спортивным залом она даст фору многим специализированным спортивным школам. А главное ее достояние — великолепный коллектив преданных своему делу учителей-профессионалов, продолжающих самоотверженно и эффективно трудиться в условиях бесконечного реформирования школьного образования. Свидетельством тому — школьный краеведческий музей, ставший одним из центров патриотического воспитания молодежи Лужского района. Есть здесь и целый зал, посвященный К. Д. Карицкому. В ходе беседы делегации Совета ветеранов Управления с дирекцией школы был затронут вопрос о том, почему далеко не все в Луге знают, что такая известная в городе школа носит имя прославленного партизанского комбрига. Оказалось, этот вопрос требует юридического подтверждения. Исторически так сложилось, что протокол районного собрания депутатов, которое приняло это решение, отсутствует в школе. Имени Героя нет в служебной переписке — на официальном бланке, печатях и штампах учебного заведения. Все это снижает общественное звучание достижений школьного коллектива. К чести администрации города Луга следует сказать, что уже на следующий день после визита ветеранов Управления тот самый протокол был найден в архиве и передан в школу. А вскоре Совет ветеранов получил уведомление о решении властных структур Луги установить на здании этого учебного заведения памятную доску о присвоении ему имени Героя Советского Союза К. Д. Карицкого. Думается, данный шаг стал важным вкладом в подготовку к празднованию 100-летия героя в сентябре 2013 года.

Впрочем, не менее важно полностью восстановить Константина Дионисьевича «в правах» Почетного гражданина города Луга. Сам факт присвоения комбригу этого звания известен. Но, ни в администрации города, ни у родственников Карицкого не удалось обнаружить подтверждающих его документов. А между тем имя героя постепенно, начиная с 90-х годов, несправедливо перестало упоминаться в числе почетных граждан Луги, исчез и портрет Константина Дионисьевича из галереи знатных людей города, якобы по причине того, что Карицкий не являлся его жителем. На встрече с ветеранами-чекистами глава администрации Луги Ю. С. Хиль с пониманием отнесся к данной информации. Совместно с В. М. Гребневым был намечен ряд практических мер по восстановлению в Луге памяти о К. Д. Карицком как о Почетном гражданине города. В настоящее время Советом ветеранов Управления уже получены документы, подтверждающие это почетное звание Константина Дионисьевича.

Можно привести еще целый ряд примеров работы ветеранской организации Управления по сохранению памяти о чекистах-партизанах, воевавших в тех же районах, где действовали подразделения Карицкого. Нам удалось установить место захоронения в Санкт-Петербурге командира одного из первых на оккупированной территории Ленинградской области партизанских отрядов В. А. Пашкина, бывшего начальника Гдовского горотдела Управления. В 20112012 годах состоялось несколько ярких торжественно-памятных мероприятий, посвященных Василию Андреевичу, с участием ветеранов, действующих сотрудников, школьников и его родственников. В 2010 году наши ветераны вместе с псковскими коллегами участвовали в Стругах Красных в траурной церемонии предания земле обнаруженных поисковиками останков сотрудника контрразведывательного отдела Управления В. Л. Тихановского, члена оперативной группы 5-го партизанского полка под командованием К. Н. Воловича, сформированного на базе народного ополчения Ленинграда. А в мае 2012 года в центре Пскова была открыта памятная мемориальная доска прославленному начальнику оперативной группы 1-й Ленинградской партизанской бригады Г. И. Пяткину — это результат совместных усилий ветеранов Псковского и Петербургского управлений ФСБ России, поддержанных местными органами власти. Величайшая заслуга Георгия Ивановича состоит в том, что под его руководством была разработана уникальная для советской разведки периода войны операция по оперативному внедрению в немецкую разведывательно-диверсионную школу в деревне Печки Печорского района и развалу ее без единого выстрела. Эта яркая партизанская история отражена в известных художественных произведениях — книгах «Операция “С Новым годом”» и «Крах Цеппелина», а также в фильме «Проверка на дорогах».

Вся патриотическая работа ветеранской организации Управления в настоящее время во многом осуществляется в русле тематического проекта «Чекистам — самоотверженным защитникам Ленинграда — вечная память и почести поколений», который предусматривает создание в подразделениях Управления «Уголков Памяти» к 70-летию полного освобождения города от вражеской блокады. Они будут посвящены и Карицкому, и его боевым соратникам, всем нашим сотрудникам, внесшим свой вклад в победное завершение стратегической для исхода Великой Отечественной войны Ленинградской битвы. Расширяем охват влияния и на школы Санкт-Петербурга.

И все же, если быть честным перед читателем, нет-нет, да и возникает где-то подспудно мысль об эффективности нашей ветеранской деятельности в патриотическом воспитании. Пришел, например, однажды в Совет ветеранов молодой контрразведчик с обходным листом — увольняется, не прослужив и пяти лет. Почему? Офицер с каким-то странным достоинством на лице ответил: «Нашел работу получше!» Даже не захотелось его спросить: «А как же — Родину защищать?» Прагматизм молодого человека был понятен, диалог, к сожалению, не состоялся.

Но богатейшая история коллектива Управления, в том числе послевоенная, постсоветская, дает множество других примеров — примеров ответственного выполнения офицерского долга, проявления при этом профессионализма, мужества, чести и подлинного достоинства. Именно так действовали 64 наших сотрудника, успешно выполнивших свой интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан и без потерь вернувшихся на Родину. Именно так проявили себя в «горячих точках» десятки молодых офицеров — кавалеров государственных наград России за боевые заслуги. Именно так отстаивал интересы Отечества, совершив свой подвиг, Герой России майор С. Н. Власов. Вдумаешься в эти иллюстрации преемственности поколений ленинградских- петербургских чекистов, и, как писал Булат Окуджава, «боль, что скворчонком стучала в виске, стихает, стихает». Сохраняется все же связь времен — времен подвига Карицкого и подвига Власова. Об этом же говорится и в песне о Большом доме на слова члена Совета ветеранов Управления, почетного сотрудника госбезопасности К. В. Голубкова:

Героям высечены в сердце обелиски: Карицкий, Лягин, Власов, Горчаков. Вас тысячи — далеких нам и близких, Вы живы Зорге, Абель, Кузнецов.

Константин Дионисьевич Карицкий вспоминал, как однажды после боя за освобождение одной из деревень в Партизанском крае седой старик, встав перед ним и партизанами на колени, от души произнес: «Спасибо вам, сынки! Народ вас не забудет…» Ветеранская организация Управления будет делать все возможное, чтобы эти слова оставались правдой на долгие годы. Правдой — во имя будущего Отечества!

Литература

1. Архив УФСБ России по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Личное дело Карицкого К. Д., арх. № 7904.

2. Встреча В. В. Путина с Н. Д. Солженицыной 5 ноября 2012 г. — URL: www.президент. рф/news/16754

3. Зенин П. Комбриг Карицкий. Ветеран. Вып. 2 / Сост. К. К. Грищинский. Л.: Лениздат, 1980. С. 208–211.

4. Карицкий К. Д. Ленинградские партизаны. Л., 1962.

5. Карицкий К. Д. Мой боевой путь // Наркомвнуделец. 01.05.1944; «Комсомольская правда» в Санкт-Петербурге. 2012, 15 августа. № 119 (119/25932).

6. Концепция патриотического воспитания граждан Российской Федерации (протокол Правительственной комиссии по социальным вопросам военнослужащих, граждан, уволенных с военной службы, и их членов семей № 2 (12) — П4 от 21 мая 2003 года).

7. Краснов С. «Комбриг Карицкий» // Сайт «Молодая гвардия». Люди легенд. Выпуск первый. — URL: http: //www.molodguard.ru/heroes199.htm

8. Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 1. СПб.: Издательский дом «Нева». М.: ОЛМАПРЕСС, 2002.

9. Никитенко Н. В. Партизанские комбриги: люди и судьбы. Великие Луки: Великолукская городская типография, 2010.

10. Прудникова Е. А. Война и судьба Константина Карицкого. Человек-легенда из Ленинградского НКВД // Наша Версия на Неве. 2008, 29.09–05.10.

11. Путин В. В. Выступление в г. Краснодаре по вопросам патриотизма 12 сентября 2012 г. — URL: www.obretenie.info/events/russia/putin/putin8.htm

12. Путин В. В. создал управление по укреплению духовно-нравственных основ общества и патриотическому воспитанию. — URL: www.dp.ru/a/2012/10/22/Putin_sozdal_upravlenie_p/

13. Стародубцев А. Ф. Дважды невидимый фронт. Ленинградские чекисты в тылу врага. М.: Вече, 2010.

14. Стародубцев А. Ф. Интервью // Наша Версия на Неве. 2012, 22–28.10. № 41 (249).

Историки, исследовавшие партизанское сопротивление на оккупированной территории Ленинградской области, вполне справедливо отмечали значимость участия в нем, особенно на первом этапе битвы за Ленинград, представителей пограничного корпуса. Среди целого ряда офицеров-пограничников, с первых дней Великой Отечественной войны включившихся в борьбу с немецко-фашистскими захватчиками в составе партизанских полков (К. Н. Волович, В. Б. Савченко, Н. Т. Шутов), а также пополнивших ряды 4-го (разведывательного) отдела Управления НКВД Ленинградской области (Цикин и Тютин), достойное место занимает Константин Дионисьевич Карицкий, ставший командиром 5-й Ленинградской партизанской бригады.

К. Д. Карицкий родился в многодетной семье, и уже в детские годы из-за материальных затруднений был вынужден заниматься поденным трудом. Окончив в 1928 году семилетнюю школу на станции Лозовая, поступил там же на работу в совхоз «Коммунар» сезонным рабочим. С конца 1928 по октябрь 1932 года прошел трудовую закалку в промышленной сфере: работая сначала в Мариуполе на трубопрокатном заводе чернорабочим, затем в городе Сталино на Донбассе на металлургическом заводе, совершенствуясь по специальности подручного сталевара. Добился хороших показателей в труде, за что был награжден грамотой ВЦСПС. В 1931 году, став комсомольцем, был избран секретарем комсомольской организации мартеновского цеха. В 1932 году комсомольской организацией завода был делегирован на Всеукраинскую конференцию ЛКСМ, а по линии заводской администрации — на 1-й слет молодых металлургов Украины.

Когда подошло время службы в армии, Карицкий попросил направить его в пограничные войска. С августа 1932 года его дальнейшее становление оказалось тесно связанным с 3-м погранотрядом, куда он был направлен после прохождения учебных сборов в поселке Девяткино под Ленинградом и назначен командиром отделения 32-й погранзаставы. Оставшись на сверхсрочной службe, Карицкий должен был выполнять хозяйственные функции, что никак не соответствовало его представлениям о статусе военнослужащего: его назначили начальником продовольственной базы 2-й комендатуры 3-го погранотряда. Позже командование сочло целесообразным перевести его в штаб погранотряда и использовать в качестве шифровальщика при одновременном исполнении обязанностей адъютанта начальника отряда.

Наконец, в середине 1937 года Карицкий был назначен сначала помощником, а затем старшим помощником начальника разведотделения штаба 3-го погранотряда. Проходя службу в этом качестве, он имел возможность на практике заняться сбором разведывательных данных в интересах обеспечения безопасности государственной границы.

В декабре 1939 года, ввиду начала Финской кампании, Карицкий, считая своим долгом участвовать в укреплении северо-западных границ Советского Союза, попросил направить его в действующую армию. Его просьба была удовлетворена. Он был назначен заместителем командира роты по агентурной разведке 4-го сводного пограничного полка, в составе которого принял участие в боевых действиях против финской армии на Петрозаводском направлении. В январе 1940 года в ходе боя за остров Лункулонсари был контужен. Однако от госпитализации отказался. Остался в действующих войсках. С выходом наших частей на новый участок границы с Финляндией был назначен заместителем командира по разведке 80-го погранотряда. За доблесть и мужество, проявленные в боевых действиях, К. Д. Карицкий был награжден орденом Красного Знамени.

В сентябре 1940 года Карицкий был зачислен в штат Управления НКВД Ленинградской области. Этому способствовало то, что он по линии погранвойск был направлен на учебу в Ленинградский филиал Высшей школы НКВД, которую закончил перед самым началом Великой Отечественной войны в июне 1941 года.

Уже с первых дней нападения Германии на Советский Союз Карицкий оказался в Управлении НКВД ЛО одним из тех сотрудников, которые были привлечены к решению задач по противодействию разведывательным и диверсионным устремлениям противника на стратегически важном северо-западном театре военных действий.

Так, 27 июня 1941 года во исполнение приказа НКВД СССР от 25.06.1941 г., изданного на основании Постановления СНК СССР от 24 июня «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе», Карицкий был назначен командиром 54-го истребительного батальона. Всего же Управлением НКВД ЛО было создано пятнадцать истребительных батальонов, и, согласно содержащейся в приказе установке, начальниками истребительных батальонов назначались: «надежные и боевые оперативные работники НКВД, преимущественно из пограничных и внутренних войск, и оперативные работники милиции, батальоны комлектовались проверенными, смелыми и владеющими оружием коммунистами, комсомольцами и советскими активистами…».

Таким образом, Карицкий оказался на переднем крае борьбы с противником, а во время наступательных операций финской армии на Карельском перешейке он с истребительным батальоном принял участие в защите города Выборга. (Выборг был оставлен 26 августа, когда наши войска Выборгской группы из порта Койвисто (в настоящее время — Приморск) были эвакуированы на кораблях Балтийского флота.)

По возвращении в Ленинград Карицкий был назначен заместителем командира мотомеханизированного отряда УНКВД ЛО численностью в 500 человек, в формировании которого он принял непосредственное участие. Задачей отряда было задержание враждебных элементов, пытающихся дестабилизировать обстановку в городе, в том числе путем подачи противнику световых сигналов для бомбардировок объектов жизнеобеспечения, промышленных и оборонных предприятий, а также пунктов хранения продовольствия.

В декабре 1941 года, когда обстановка в городе в целом стабилизировалась и отпала необходимость в дальнейшей деятельности отряда, Карицкого перевели в оперативную группу 4-го (разведывательного) отдела С. Т. Хорсуна, размещавшуюся в Малой Вишере. Как кадрового военного Карицкого ввели в группу Л. В. Каменского, побывавшему к тому времени в немецком тылу с партизанским отрядом, и отличившемуся в борьбе с противником. По представлению начальника ЛШПД М. Н. Никитина от 27 декабря 1941 года Указом ПВС СССР Л. В. Каменский был награжден орденом Красного Знамени. Перед ним была поставлена задача в сжатый срок сформировать специальный отряд и обучить бойцов тактическим действиям в индивидуальной борьбе, а при разбивке на малочисленные группы определить их состав. Перед отправкой отряда в немецкий тыл руководство 4-го отдела приняло решение изменить уже состоявшееся назначение в его командовании. Каменского, как имевшего опыт диверсионной деятельности, назначили командиром отряда. В связи с тем, что все командные должности уже были замещены, Карицкий, будучи офицером в звании старшего лейтенанта, счел возможным просить руководство отдела о зачислении его в отряд на положении рядового бойца. Отряд в ночь с 1 на 2 марта 1942 года перешел линию фронта и проследовал в Лужский район к месту проведения диверсионных операций. Отряд рассредоточился на четыре группы, по 8 человек в каждой, с выделением конкретных объектов диверсий. Итог шестидневной деятельности следующий: группа, в которую входил Карицкий, заминировала в 5 км севернее станции Мшинской железнодорожное полотно, в результате был взорван немецкий военный эшелон и на два дня прекращено железнодорожное движение. Проведенной несколькими днями позже диверсией было приостановлено возведение немцами укреплений на участке от Луги по реке Оредеж до станции Вырица.

В целом бойцами отряда фиксировалось движение железнодорожных составов в сторону Ленинграда порожняком и обратно с ранеными солдатами и разбитой техникой. Была собрана также информация, касающаяся режима использования немцами Лужского шоссе для доставки к фронтам военной техники.

Как было установлено, перемещалась она мотоколонна с 6 часов утра до 10 часов вечера в сопровождении вооруженных автоматами мотоциклистов. В 30 км юго-западнее станции Мшинская зафиксирована взлетно-посадочная полоса, используемая тяжелыми бомбардировщиками противника. Пребывание в немецком тылу завершилось четким выполнением всеми четырьмя группами поставленных задач, и 13 марта отряд с небольшими потерями вернулся в наш тыл.

Для Карицкого выход в тыл противника и проведенные разведывательно-диверсионные операции явились хорошей школой перед выполнением им очередного важного задания, связанного с защитой Партизанского края. Немецкое тыловое командование, не справившись в первой декаде декабря 1941 года с задачей подавления партизанского сопротивления в Партизанском крае, готовило к весенне-летнему периоду очередную крупномасштабную карательную экспедицию. В феврале 1942 года в целях укрепления партизанских сил по заданию руководства Управления 4-й (разведывательный) отдел на базе истребительного батальона приступил к формированию отряда специального назначения. 15 марта отряд во главе с офицером-пограничником старшим лейтенантом А. Н. Ситдиковым был выведен в немецкий тыл и приступил к практической отработке навыков боевых действий в непосредственной близости от Партизанского края. Одновременно отрядом проводились диверсионные акты.

В марте, после возвращения Карицкого из немецкого тыла в составе отряда Каменского, оперативная группа 4-го (разведывательного) отдела под руководством С. Т. Хорсуна приступила к формированию нового батальона специального назначения с теми же задачами, что стояли перед отрядом Ситдикова. Командиром батальона был утвержден Карицкий. В течение апреля и первой половины мая личный состав батальона прошел в Малой Вишере дополнительную стрелковую подготовку и освоил тактику ведения боя с превосходящими силами противника.

Одновременно с батальоном формировался особый диверсионный отряд № 10 из шестидесяти человек под руководством начальника отделения 4-го отдела Михаила Федоровича Лаврентьева. Кроме него в состав отряда вошли: начальник еще одного отделения Райхель, оперативные работники В. Д. Загреба- лов, И. Н. Никуличев, Лукин, Цикин, Тютин, Лапин и радистка Каменкова. Их задачей было проведение диверсионных актов на железной дороге для отвлечения сил противника при проведении карательной операции против партизан.

Личный состав спецбатальона из 140 человек и отряда № 10 был хорошо вооружен, в том числе автоматическим оружием, имел достаточное количество гранат, взрывчатых веществ.

С таким обеспечением батальон, состоявший из трех рот, и отряд Лаврентьева по приказу заместителя начальника Управления НКВД ЛО майора ГБ Сергея Ивановича Огольцова[19] вышли в немецкий тыл и 22 мая прибыли в Партизанский край в Паревичи.

В соответствии с распоряжением начальника оперативной группы Ленинградского ШПД при Военном совете СЗФ А. Н. Асмолова и уполномоченного ЛШПД на СЗФ В. П. Гордина, заместителя заведующего военным отделом обкома ВКП(б) батальон Карицкого вместе с отрядом Ситдикова, войдя в оперативное подчинение 2-й партизанской бригады, занял оборону, расположившись на правом фланге 1-й партизанской бригады за деревнями Броды, Бродки, Углы и Лобаны.

Контрразведывательную работу в отряде и батальоне осуществлял сотрудник 4-го отдела В. Д. Загребалов. Кроме того, ему предписывалось войти во взаимодействие с Особым отделом 1-й Особой партизанской бригады, а также вести учет потерь с немецкой и нашей сторон.

Чтобы читатель ощутил обстановку, в которой находился Карицкий перед началом боевых действий, в ходе них и в последующий период следования батальона в Лядский район, приведу с некоторыми стилистическими правками отчет об агентурно-оперативной деятельности Загребалова, представленный им руководству 4-го отдела в октябре 1942 года после выхода в наш тыл. При этом надо учитывать, что Карицкий и Загребалов являлись оперативными работниками 4-го отдела. Карицкий, правда, имел незначительный оперативный опыт, но зато познаний в военном деле у него было больше, чем у Загребалова. Да и задачи у них были разные, как видно из двух нижеизложенных отчетов.

Вот что пишет Загребалов:

Зам. начальника IV отдела УНКВД ЛО

капитану Госбезопасности

тов. Хорсуну.

За время пребывания в тылу противника — июнь, июль, август, сентябрь и октябрь месяцы 1942 года в 1-м партизанском батальоне войск НКВД мною проведена следующая чекистско-оперативная работа:

В период организации и движения батальона из гор. Валдай в Партизанский край в дер. Паревичи среди личного состава батальона насаждалась агентурно-осведоми-тельная сеть, как то: поротно, повзводно и в каждом отделении.

Вся эта работа начальником Отделения тов. Райхель была поручена одному оперра-ботнику, в частности мне.

Работа по обеспечению батальона агентурой в основном была закончена к моменту занятия батальоном линии обороны населенных пунктов Бродки и Углы. Еще до прибытия к линии обороны в дер. Паревичи тов. Райхель и Лаврентьевым из батальона была изъята группа бойцов в количестве 60 человек для диверсионных целей в тылу противника.

В эту группу ушло значительное количество агентов. Таким образом, взамен ушедшей агентуры пришлось на ходу изучать личный состав батальона и восполнять пробел.

В конце мая 1942 года перед выходом батальона на линию обороны указанных выше населенных пунктов т. Райхелем и Лаврентьевым было отдано мне распоряжение следовать с батальоном и заниматься обслуживанием этого батальона и ведением агентурной разведки ближнего тыла противника.

Кроме этого, по прибытии на линию обороны мне было указано связаться с начальником ОО НКВД 1-й партизанской бригады и контактировать с ним всю работу.

Батальон на линию обороны прибыл 2 июня 1942 года и сразу приступил к возведению оборонительных сооружений, как то: отрывка окопов, блиндажей, постройка одного дзота, но противник 3 июня рано утром повел наступление на расположение батальона с большим превосходством сил. Несмотря на то что противник при наступлении применял артиллерию, а также авиацию, батальон сражался храбро и сдавал населенные пункты только после особого распоряжения. Бой длился 11 часов. За это время наши потери составили 11 человек убитыми и ранеными. Противник же потерял до 40 человек убитыми, был разбит танк из противотанкового ружья. Уничтожил его командир 2-й роты Нечаев.

Любопытная деталь. В батальоне противотанкового ружья не было, оно прибыло только во время боя. Пользоваться им никто не умел. Нечаев во время боя взялся овладевать ружьем. Не прошло и 20 минут, как он овладел им, и стал прицеливаться на идущий на нас фашистский средний танк.

С двух выстрелов танк был подбит, наступление фашистов у дер. Броды было приостановлено. Но в этом бою Нечаев был тяжело ранен.

4 июня 1942 года командир 2-й партизанской бригады Васильев отдал приказ отбить у противника потерянные 3 июня населенные пункты.

В операции должны были участвовать несколько отрядов. Начало наступления было предусмотрено в 19.30 4 июня.

Однако приказ об одновременном наступлении не был выполнен. Отдельные отряды не выступили вовсе, а другие выступили с опозданием на 15–20 минут.

Из-за неодновременного выступления отрядов противник из населенных пунктов Бродки и Углы не был выбит. Атака захлебнулась, а батальон потерял до 40 человек убитыми и ранеными. Противник в то же время потерял до 75 человек.

Фактов предательства со стороны бойцов и командиров не было. Однако имели место случаи гибели партизан и бойцов по халатности и беспечности. Так, в деревне Селище Дедовичского района (имеется в виду после выхода батальона из Партизанского края и в ходе следования батальона в Лядский район. — А. Ф.) по распоряжению командира батальона был выставлен заслон из 6 человек во главе с политруком тов. Семеновым, но последний с 18 на 19 августа 1942 года был отозван в расположение батальона в дер. Глазачево. За старшего группы был оставлен боец Митин.

19 августа группа бойцов из дер. Селище должна была сняться и прибыть в распоряжение батальона, для чего были посланы в дер. Селище два бойца. По прибытии в деревню они предупредили Митина, что он должен сняться и прибыть в роту. Митин снимает посты и заходит в один из домов покушать, в это время в деревню вошла группа немцев 15–20 человек. Среди них были и каратели из русских, одетые в красноармейскую форму — гимнастерки, пилотки, сапоги. Заметив группу противника, наша группа стала быстро из деревни уходить в направлении опушки леса, но противник их обнаружил и стал кричать на русском языке: «Стой! Мы такие же, как и вы!», повторяя это неоднократно. Тогда старший группы Митин остановился, а за ним остановились и все остальные, растерявшись, не зная, что делать.

Из группы противника продолжали кричать: «Бросайте оружие и идите к нам, мы свои». После этого боец Петров, 1924 года рождения, уроженец Мошенского района, положил на землю винтовку и направился к группе противника. Подойдя к месту, Петров первому встретившемуся подал руку, тот его старательно осмотрел, отобрал у него гранаты и документы и ударил кулаком в лицо. Всем остальным бойцам стало ясно, что это не свои, а бандиты. Наши бросились бежать в направлении опушки леса. Бандиты открыли сильный оружейный и пулеметный огонь, в результате был ранен один боец-минометчик.

Другой случай. В первых числах июня 1942 года батальон прибыл в Славковический район и расположился в лесу, а одна рота расположилась в дер. Спирово во главе с командиром роты Лазаревым.

Лазарев при занятии деревни выставил посты по окраинам деревни и на дорогах. На одну из них был выставлен заслон из трех человек: Константинова, Николаева и Матвеева, которые разулись и начали сушить портянки. Двое из них легли спать. В это время в дер. Спирино на лошадях въехали бандиты из Горбалецкого немецкого штаба и на окрик часового «Стой!» ответили: «Свои». Они подошли к часовому и двум спавшим, всем им связали руки и повели в штаб. По ним был открыт огонь, но бандиты, пользуясь замешательством, все-таки сумели уйти и увели с собой наших бойцов. Благодаря принятому командованием 2-й бригады решению в эту же ночь разгромить немецкий штаб, было направлено на проведение этой операции 40 бойцов. Штаб был разгромлен. Удалось сбежать только двум бандитам. Но Константинов и Никитин погибли. Матвеев же был освобожден из плена.

Непосредственное руководство и воспитание агентуры внутри батальона, а также агентуры из местного населения, осуществлялось с участием начальника ОО НКВД Варицева. (А. И. Варицев перед началом Великой Отечественной войны был начальником межрайотдела УНКВД ЛО в городе Острове, вместе с подчиненными сотрудниками остался в тылу противника и вошел в состав 1-й Особой партизанской бригады, стоявшей вместе со 2-й партизанской бригадой на защите Партизанского края. — А. Ф.) Агентура из местного населения направлялась на выявление предателей из леса, недовольных советской властью, и на предотвращение проникновения немецких агентов в состав батальона.

В период пребывания батальона в дер. Глазачево Ашевского района был случай, когда одна женщина, именовавшая себя Петровой, но на самом деле, как это было установлено следствием, Захаровой, проживавшей в г. Ленинграде и работавшей в Торговом порту матросом, пыталась проникнуть в расположение батальона, но была задержана.

К моменту ее задержания пришли три человека из местных жителей с заявлением, что Захарова с антисоветскими взглядами, имеет связь с немцами и пришла по заданию немцев. В ходе следствия по делу Захаровой было установлено, что она действительно враждебно относится к советской власти, и она подтвердила, что пришла в расположение батальона по заданию немцев. По причине усложненной обстановки не стали проводить комбинацию с выходом через Захарову на немецкую спецслужбу. Все материалы, протоколы допросов, показания свидетелей, приговоры переданы начальнику ОО УНКВД ЛО Варицеву, с которым работал в тесном контакте, решая совместные вопросы по приобретению и использованию внешней агентуры (имеется виду агентура из местных жителей. — А. Ф.), передавая ему на нее все материалы.

Что касается агентуры, приобретенной во время марша из Партизанского края до Лядского района и обратно, то приобретения исчисляются единицами. Это Васильев Петр Ефимович, в возрасте 40 лет, работает зам. старосты деревни Дьякова Струго-Красненского района. Имеет тесную связь с волостным старостой, через которого он может узнавать о решениях и постановлениях высших органов немецкой власти, добывать необходимые нам документы, с ним установлен пароль. Сообщил о нем Варицеву. Через него может установить наблюдение за движением поездов на линии Ленинград — Псков.

В деревне Муравьи, что в пятидесяти км от завода «Красный Луч», завербована одна девушка по фамилии Кустова Мария, 18 лет, русская, со средним образованием, дочь известного бандита Кустова, но ее мать с отцом жили очень плохо, отношение Кустова к своей дочери тоже плохое. За короткий срок связи с НКВД Кустова, кличка «Людмила», проявила себя с положительной стороны, она давала ценные материалы о противнике, о его концентрации, о вооружении, точно так же сообщала об отдельных лицах, особенно антисоветски настроенных. Для того чтобы передать ценный материал, «Людмила» приходила, не считаясь ни с чем — непогода, болото, лес и т. д. Благодаря ее сообщению, бригада, в том числе и батальон, получили возможность снабдить личный состав продовольствием, перестроить свои оперативные планы.

В деревне Глазачево Ашевского района проживает некий Ленька 13-ти лет, его мать расстреляна партизанами, он является нашим секретным источником, боевой, энергичный парень, неоднократно давал ценные материалы, ходил в разведку и водил наши группы в засаду. Ленька по нашему заданию часто бывал у немцев, выяснял подробно обстановку и докладывал нам. Леньку можно использовать в работе. Он может сообщать о наличии немцев в бывшем Партизанском крае.

За период июль, август, сентябрь и октябрь месяцы мною проведено следствие по 25 человекам. Из них бандитов из местного населения 15 человек, все расстреляны; старост 2 человека, оба расстреляны; один шпион — расстрелян.

8 человек из 12 военнопленных зачислены в отряд. Остальные 4 человека, как подозрительные лица, переданы НКВД 1-й партизанской бригады.

Материалы в отношении расстрелянных бандитов и старост, протоколы допросов, агентурные материалы, справки-характеристики переданы в ОО НКВД 1-й бригады Варицеву.

Кроме того, проведено расследование и в результате расстреляны три бойца батальона — Новиков, Акимов и Григорьев. Новиков за мародерство и неоднократное нарушение дисциплины. Акимов за мародерство и неоднократные сны на посту. Григорьев за призывы сдаться в плен (19 августа дер. Селище) и за двукратное оставление оружия противнику (две винтовки).

Приказ о расстреле указанных выше лиц остался у командира батальона тов. Карицкого.

Поступавшие от агентуры материалы указывали в основном о серьезных недостатках в действиях командиров и политработников, а также о настроениях среди бойцов батальона. Все вопросы, поднимавшиеся агентами, в основном разрешались совместно с командиром батальона Карицким, а те, которые затрагивались руководством батальона, в частности комиссаром батальона и политруками, передавались начальнику ОО НКВД Варицеву.

В частности, агентура указывала на серьезные упущения комиссара батальона, политруков в проведении политико-воспитательной работы, в связи с этим имели место отрицательные выступления бойцов.

О недостатках в политической и воспитательной работе на основании личных наблюдений, мнения командира батальона Карицкого и агентурных материалов специальным сообщением докладывалось начальнику ОО НКВД Варицеву.

Из отчета Загребалова видно, что он меньше внимания уделил командирским качествам и навыкам Карицкого. Поэтому представляется целесообразным привести отчет Лаврентьева в части, касающейся боевых действий Карицкого в борьбе за Партизанский край.

Лаврентьев отмечает, что в период с 24 мая по 3 июня Карицкий использовал для дополнительного обучения личного состава ведению боя применительно к местным условиям с учетом превосходящих сил противника. В Паревичах он сформировал два новых взвода. Один состоял из пулеметчиков, другой — из минометчиков. Выделил несколько расчетов, готовых к стрельбе из противотанковых ружей. По прибытии на линию обороны укрепил оборонительные позиции за счет возведения траншей и строительства дзота. Опасения Карицкого в отношении превосходства сил противника оправдались. На участке обороны батальона противник сосредоточил 3 июня до двух рот пехоты, 4 танка, а также задействовал авиацию. Основным направлением наступательных действий немцы избрали центральную часть обороны защитников Партизанского края, где расположились 1-я Особая партизанская бригада, отряд Ситдикова и батальон Кариц-кого, численность которого перед началом боевых действий составляла 140 человек. Цифра может показаться незначительной, но надо учитывать, что численность 1-й ОПБ на тот период составляла не более 200–250 человек.

А если суммировать численность батальона Карицкого (140 человек) и отряда Ситдикова (порядка 100 человек), то получаем численность, равную численности 1-й ОПБ, и это при хорошей боевой обученности бойцов батальона и отряда. По настоянию начальника оперативной группы ЛШПД при Военном совете СЗФ полкового комиссара А. Н. Асмолова, по существу руководившего действиями всех партизанских сил, диверсионному отряду Лаврентьева, вопреки имевшемуся заданию УНКВД ЛО, также был определен отдельный участок в обороне Партизанского края.

По описанию Лаврентьева, 3 июня неравный бой продолжался 13 часов с большими потерями с обеих сторон. 4 июня основной удар противника принял на себя опять- таки батальон Карицкого из-за разновременного выхода в атаку отрядов 1-й Особой партизанской бригады. Тем не менее противник был отбит, понеся большие потери. В результате боев 3 и 4 июня батальон уничтожил живой силы противника 115 человек, танков — 4 единицы. При этом потери батальона составили убитых —13 человек, раненых — 29 человек. Пропавших без вести — 5 человек.

В отчетных материалах Асмолова и Гордина в Военный совет СЗФ «О состоянии партизанского движения в полосе фронта» от 19 июня 1942 года отмечается, что «наиболее характерной и положительной операцией является бой 3 июня 1942 года на участке 1-й партизанской бригады (командир бригады — майор Буйнов, комиссар — старший батальонный комиссар Кириллов)». Из наступавших трех групп противника «вторая группа — не менее 300 солдат, 4 танка — наступление повела из района Луговастая на Бродки — Углы; на этом же направлении с пяти часов утра 3 самолета противника на бреющем полете обстреливали и бомбили деревни. В начале атаки противнику удалось захватить деревни Парли, Шутки, Колотилово и продвинуться вглубь партизанской территории на 3 км. Пропустив противника в лесной массив, где заранее на дороге были устроены завалы и поставлены мины, отошедшие партизаны небольшими группами засели в засады и из засад в упор расстреливали врага. Тем временем, пока противник сдерживался засадами и заграждениями, три отряда, снятые с разных мест, контратаковали противника во фланг и тыл из района леса села Колотилово. Перед броском в контратаку был открыт по врагу во фланг и тыл сильный пулеметный и минометный огонь. Враг дрогнул, побежал обратно, бросая вооружение, в результате чего партизаны вновь заняли Колотилово, Парли, Шутки и даже деревню Подмошье, где противник находился еще раньше.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 12, д. 153, л. 10–18.

По заключению командования 1-й партизанской бригады, батальон Кариц-кого и отряд Ситдикова, действовавшие на указанном направлении, отлично справились с задачей по защите рубежей Партизанского края.

В связи с участием батальона Карицкого и отряда Ситдикова в отражении немецкой карательной экспедиции нельзя обойти молчанием диверсионный отряд Лаврентьева. К 4 июня он был разделен на 10 диверсионных групп, полностью обеспеченных боеприпасами и питанием, и находился в состоянии готовности к проведению диверсий. Однако 4 июня в связи с тем, что немцы снова предприняли наступление на оборонительные порядки партизанских бригад, командование 2-й бригады с ведома Асмолова приказало отряду Лаврентьева занять оборону у деревни Жилая Волотня.

В целях предотвращения прорыва немцев со стороны деревни Дегжо, группой отряда была подорвана мельничная плотина и переправа через реку Шелонь. Но 5 июня уже в первые часы «боя отряд понес потери, и к середине дня из его состава выбыли 11 тяжелораненых бойцов, еще 11 человек имели ранения средней тяжести и 2 бойца — легкие». Таким образом, из строя было выведено более трети боевиков отряда. Когда бой затих, Лаврентьев все же принял решение снять отряд с линии обороны и приступить к выполнению своего основного задания — диверсий на железной дороге. Он понимал, что командование 2-й партизанской бригады может расценить его действия как волюнтаристские, но взял всю ответственность на себя, не зная к тому же, как отнесется к его решению руководство Управления НКВД.

Сделав своим опорным пунктом деревню Алексино, Лаврентьев начал действовать. Уже 6 июня он направил две группы для проведения диверсии на коммуникациях Дно — Сольцы. Их вели проводники-партизаны из Дновского района. Один из проводников, подойдя к деревне Тетерениха, зашел к своим родственникам. Возвратившись через некоторое время, он сообщил, что в близлежащих деревнях стоят немецкие гарнизоны. Группы двинулись в обход этих деревень, но подверглись обстрелу и были вынуждены, поскольку проводник отказался вести их дальше, возвратиться обратно в Алексино.

Первая неудача заставила провести дополнительную разведку местности и подходов к коммуникациям Дно — Волот и Дно — Сольцы. Выяснилось, что немецкое тыловое командование в ожидании возможных диверсий с нашей стороны перекрыло подходы к железнодорожным линиям и шоссейным дорогам, для чего было привлечено значительное число карательных отрядов. В деревнях обосновались гарнизоны, были выставлены заслоны и засады. Тем не менее оперативная группа во главе с Лаврентьевым настойчиво продолжала изыскивать варианты решения поставленной перед ними задачи, посылая к объектам диверсий одну группу за другой. За период 10 по 19 июня было направлено 10 групп, которым, однако, не удавалось выйти к железнодорожным линиям.

И все же настойчивость взяла верх. Две группы отряда, под командованием Григорьева и Кабанова, удачно вышли на коммуникации Порхов — Дно. Обе они 15 июня проникли в район деревни Лобаны, откуда двинулись по маршруту «деревни Броды, Ручейки, деревня Гороховище, через реку Судома, западнее деревни Патрово, километр в сторону деревни Мокрая, вдоль речки Тишинки через деревню Малая Тишинка, далее Молодошково, Бредно, Сечи, Мох Городенский до деревни Юхариново». Этот сложный путь они прошли самостоятельно, несмотря на имевшуюся договоренность, что группы будут вести проводники из партизанского отряда Храброва. Однако перед самым выходом командир отряда отказался предоставить проводников, сославшись на свои планы боевых действий.

Группе Григорьева предстояло взорвать железнодорожный мост на линии Порхов — Дно, в 3,5 км восточнее разъезда «Роща». В задание группы Кабанова входил подрыв полотна во время движения немецкого эшелона. Она расположилась на 400–500 м западнее группы Григорьева и первой подорвала эшелон, после чего вторая группа взорвала мост. В результате крушения эшелона был уничтожен 41 вагон, из них 2 вагона с живой силой и 39 с боеприпасами. Кроме этого, группе Кабанова удалось произвести еще один взрыв, в результате которого подорвалась проходившая дрезина с вагоном, где находилась ремонтная бригада, высланная немцами к месту первого взрыва. Выполнив задание, отряд Лаврентьева 3 июля возвратился в деревню Серболово, в район расположения 2-й партизанской бригады, пробыв на операции 18 дней.

Между тем командование 2-й партизанской бригады отказалось снабжать отряд Лаврентьева боеприпасами и продовольствием — надо полагать, обидевшись за самовольный уход с линии обороны Партизанского края. В связи с этим 4 июля, по указанию руководства Управления, оперативная группа 4-го отдела в составе Лаврентьева, Райхеля, Никуличева, Лукина, Цикина, Тютева, Лапина вместе с радисткой Каменковой вышла советский тыл, а перед этим 45 бойцов отряда были переданы во 2-ю партизанскую бригаду.

По прибытии в Малую Вишеру Лаврентьев представил отчет о проделанной работе, в котором, как видно выше, также отразил боевые действия батальона Карицкого.

Надо отметить, что руководитель Ленинградского штаба партизанского движения секретарь обкома ВКП(б) по пропаганде Михаил Никитыч Никитин, лично знавший почти всех партизанских вожаков, внимательно отслеживал их боевые дела. Карицкий и Ситдиков также не остались без его внимания, на что указывает назначение Карицкого 12 февраля 1943 года командиром 5-й партизанской бригады, а Ситдикова примерно в это же время командиром 1-го полка в 3-й партизанской бригаде.

Этим знаменательным датам предшествовало после отражения 2-й немецкой карательной экспедиции перемещение многих партизанских сил из Партизанского края в интересах более широкого охвата оккупированных районов области партизанским сопротивлением.

Так, 18 мая 1942 года на заседании ЛШПД в составе М. Н. Никитина, М. Ф. Алексеева, П. Н. Кубаткина, П. П. Евстигнеева был утвержден «план боевой деятельности партизанских отрядов и засылки партийных групп в тыл противника в мае — июне 1942 года».

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 8, д. 6, л. 16–18.

6 мая 2017 года группа ветеранов органов государственной безопасности и молодые сотрудники УФСБ по городу Санкт-Петербургу возложили цветы к мемориальной доске, увековечившей память В. А. Лягина, Героя Советского Союза. Среди нас был и внук легендарного разведчика — Алексей Викторович Есипов, специалист в области банковского дела, доцент Международного банковского института. В тот день за чашкой чая Алексей Викторович долго рассказывал мне, автору этих строк, каким был в жизни его легендарный дедушка.

С 1922 года семья Лягиных проживала в нынешнем Центральном районе Петрограда, где поселилась в квартире на ул. Спасской (ныне ул. Рылеева), 6. Отец, Александр Ильич Лягин, поступил на работу в типографию газеты «Ленинградская Правда», где проработал до 1927 года. Виктор пошел учиться в 104-ю школу Ленинграда, которую окончил в 1928 году. Организаторские способности В. А. Лягина проявились еще в юном возрасте. В 1923 году он вступает в ряды ВЛКСМ, а в 1927-м становится членом райкома комсомола Володарского района Ленинграда, работает пионервожатым в 96-й и 97-й школах. В анкете заполненной В. А. Лягиным в 1938 году он указывает, что родился в семье железнодорожного служащего. В то же время Алексей Викторович подчеркивал, что юный Виктор получил в детские годы прекрасное домашнее воспитание, благодаря своей матери, родственнице Льва Толстого. По социальному происхождению ее мать, Екатерина Феодосьевна, была дворянкой. По окончании средней школы он овладел немецким, английским, французским языками. Уже с 1926 года он подрабатывал в летние периоды на строительстве плотником и получал зарплату — 75 рублей. В том же году вступил в профсоюз строительных рабочих. Проживал по адресу: г. Ленинград, ул. Моховая, д. 1/9, кв. 15.

Отец В. А. Лягина — Александр Ильич Лягин

Мать В. А. Лягина — Мария Александровна Смирнова

19 июля 1929 года Виктор Лягин подал документы в приемную комиссию Индустриального (впоследствии Политехнического) института и был принят на специальность «Авиастроение» кораблестроительного факультета. В том же году он женился на Ольге Афониной, которая была его младше на три года и обучалась с В. А. Лягиным в одной школе, вскоре у супругов родилась дочь Татьяна.

В 1930 году, в связи с реформированием Политехнического института и переводом авиастроительного факультета в Москву, Виктор вынужден был отказаться от дальнейшего обучения на факультете. Свой отказ он мотивировал тем, что жил с матерью, получавшей пенсию в размере 14 руб., сестрой — учащейся школы, и женой. «Доход нашего существования — заработок жены (90 рублей) и моя стипендия. Этих средств хватает только при совместной жизни. Поэтому прошу Вашего разрешения по содействию моему переходу в Машиностроительный ВТУЗ», — писал он в заявлении на имя заведующего авиастроительным факультетом. 14 июня 1930 года В. А. Лягин был переведен на механический факультет (преобразованный позднее в Машиностроительный институт), остававшийся в Ленинграде (ныне Санкт-Петербургский государственный политехнический университет им. Петра Великого).

Виктор Лягин в Летнем саду. 1930

Советская промышленность в годы первой пятилетки испытывала острую нехватку инженерно-технических кадров. Несмотря на форсированную подготовку специалистов, ощущался их постоянный дефицит. Поэтому неудивительно, что к инженерно-технической работе привлекались даже студенты. Со второго курса института Виктор Лягин работал на различных предприятиях Ленинграда: с 1931 по 1932 год — конструктором на заводе им. К. Е. Ворошилова, с 1932 по 1933 год — инженером на Ленкомтрансе, в 1933 году работал в «Гипроспецмашпроект».

В личном листке по учету кадров, заполненном студентом В. А. Лягиным 26 мая 1932 года, указано его место жительства на тот момент: ул. Рылеева, д. 13, кв. 14.

Ольга Афонина — первая жена В. А. Лягина. 1930

В. А. Лягин окончил институт в июне 1934 года. Защитил в Государственной квалификационной комиссии дипломный проект на тему: «Шасси 3-тонной грузовой машины для междугородного сообщения» с оценкой «удовлетворительно», и получил диплом по специальности «Автомобили и тракторы». Ему была присвоена квалификация инженера-механика.

Одним из выпускников специальности «Автомобиле- и тракторостроение» в 1934 году был М. И. Кошкин (1898–1940), однокурсник В. А. Лягина. Впоследствии под руководством главного конструктора Харьковского танкового завода М. И. Кошкина был разработан знаменитый Т-34 — лучший танк Великой Отечественной войны.

По окончании вуза Виктор Александрович работал старшим инженером в проектном институте «Гипроспецмашпроект» (ныне ОАО «Трансмашпроект»), с апреля по ноябрь 1936 года — инженером строительно-квартирного отдела Ленинградского военного округа, а с ноября того же года перешел инженером- технологом на станкостроительный завод им. Ильича, занимавшийся производством приборов точного судостроения.

В 1935 году от брюшного тифа скончалась жена Ольга. Для В. Лягина это было большой утратой и тяжелым психологическим потрясением.

В 1938 году В. Лягину исполнилось тридцать, за его спиной был опыт непростой жизни, наполненной трудовой деятельностью и учебой. В нем ярко и рано проявился талант большого организатора. Жизненный опыт, хорошее образование, личное обаяние, яркие наклонности лидера, — все эти качества определили его дальнейшую судьбу, связанную с деятельностью органов государственной безопасности. Чекисты Ленинграда невольно обратили внимание на секретаря комсомольской организации крупнейшего машиностроительного завода, бегло говорившего на нескольких европейских языках, овладевшего несколькими военными специальностями, переполненного обаянием и желанием отдать свои силы на защиту отечества. А в том, что с фашистской Германией будет война, никто не сомневался. В 1938 году В. А. Лягин вступил в ряды ВКП(б).

Сослуживица В. А. Лягина, сменившая его на посту секретаря комсомольской организации станкостроительного завода, Ф. Е. Трейвас вспоминала:

«Виктор был моим хорошим другом, прошло уже много лет с теx пор, как мы виделись с ним в последний раз. Но я прекрасно помню его. Как будто живой, он стоит предо мной. Всегда веселый, подтянутый, с дивными искрящимися глазами. Он увлекал нас всех своей неукротимой энергией, творческим горением в работе… В квартире Виктора, в Соляном переулке, двери для друзей и товарищей были всегда открыты. В беседах и спорах мы провели там немало хороших вечеров…»

Вот интересные семейные воспоминания, которые передал внук героя Алексей Викторович Есипов:

«Виктор был энергичным молодым человеком. Он играл на гитаре и фортепиано, любил фотографировать, посещал театр, в совершенстве владел немецким и английским языками. Был в прекрасной спортивной форме: хорошо водил автомашину, ездил на мотоцикле, на лошади, метко стрелял и прыгал с парашютом, занимался тяжелой атлетикой, увлекался парусным спортом».

В анкете, заполненной В. А. Лягиным в 1938 году, он указывает, что женился в 1938 году на Разумянской Людмиле Михайловне (настоящее имя и отчество Лия Моисеевна. — С. Р.), с которой развелся в 1939 году. Причины развода В. А. Лягин не объясняет.

С учетом блестящих качеств личности В. А. Лягина и безупречной биографии чекисты Ленинграда направляют его в 1938 году в Москву на учебу в ШОН (Школу особого назначения) НКВД СССР.

Во время учебы в ШОН В. А. Лягин близко сошелся с П. М. Фитиным, который также попал на учебу по комсомольскому набору. К моменту их знакомства ни П. М. Фитин, ни В. А. Лягин ни дня не проработали на оперативной работе, о деятельности секретных служб оба черпали знания из художественной литературы. Похожие судьбы — оба познали труд с юности; оба были бесспорными лидерами, комсомольскими вожаками, с похожими наклонностями и, конечно, убеждениями; и по возрасту оба были почти ровесники — П. М. Фитину исполнился 31 год, а В. А. Лягину — 30. Все это стало основой для большой мужской дружбы.

Об этом периоде жизни В. А. Лягина вспоминает его непосредственный начальник, руководитель разведывательно-диверсионного направления, чуть позже 4-го Управления НКВД, П. А. Судоплатов в своей книге «Разведка и Кремль»:

«В декабре 1938 г. Берия официально взял в свои руки бразды правления в НКВД, а Деканозов стал новым начальником Иностранного отдела… На следующий день Берия представил Деканозова сотрудникам разведслужбы. Официальным и суровым тоном Берия сообщил о создании специальной комиссии во главе с Деканозовым по проверке всех оперативных работников разведки. Комиссия должна была выяснить, как разоблачаются изменники и авантюристы, обманывающие Центральный Комитет партии. Берия объявил о новых назначениях Гаранина, Фитина, Леоненко и Лягина. Он также подчеркнул, что все остающиеся сотрудники будут тщательно проверены. Новые руководители пришли в разведку по партийному набору. Центральный Комитет наводнил ряды НКВД партийными активистами и выпускниками Военной академии им. Фрунзе».

В декабре 1938 года В. А. Лягин был направлен в отдел внешней разведки ГУГБ (Главное управление государственной безопасности НКВД) на должность начальника отделения научно-технической разведки 5-го отдела ГУГБ, а его друг по совместной учебе П. М. Фитин стал заместителем начальника внешней разведки ГУГБ НКВД.

К лету 1939 года в результате необоснованных репрессий внешняя разведка НКВД потеряла сто процентов руководителей резидентур и шестьдесят процентов оперативного состава, были прерваны связи со многими ценнейшими оперативными источниками. Острая нехватка кадров, безусловно, способствовала быстрому карьерному росту выпускника оперативных курсов. В то же время нельзя сбрасывать со счетов энергичный целеустремленный характер В. А. Лягина и его блестящее образование, природное обаяние и интуицию. В мае 1939 года П. М. Фитин сменил на посту главы 5-го отдела НКВД В. Г. Деканозова, а В. А. Лягин стал его заместителем по научно-техническому направлению.

В это же время Виктор Александрович сблизился, а чуть позже женился на сотруднице внешней разведки Зинаиде Тимофеевне Мурашко, и вместе с ней в июле 1939 года был направлен в командировку в США на должность заместителя резидента советской разведки в Сан-Франциско Г. М. Хейфеца под прикрытием — заместителем вице-консула генерального консульства СССР.

Работая на Западном побережье США, он занимается сбором информации об американских военно-морских судостроительных программах, особенно связанных со строительством авианосцев. По мнению П. А. Судоплатова:

«… успехом агентурной работы В. Лягина было то, что ему удалось завербовать в Сан-Франциско агента — технического сотрудника одной из фирм, который передал ему описание секретного оборудования, разработанного для защиты кораблей от магнитных мин. Это донесение Лягина в Москве получило высокую оценку».

Жена В. А. Лягина — Зинаида Тимофеевна Мурашко

Затем В. А. Лягина перевели на восточное побережье США, где он стал сотрудником советской резидентуры в Нью-Йорке, действуя под прикрытием в должности служащего внешнеторговой организации «Амторг».

В США разведчик работал под фамилией Корнев. 26 сентября 1939 года бюро автомобилей департамента налогов и финансов штата Нью-Йорк выдало ему операторскую лицензию на имя Виктора Корнева. В документе указаны американский адрес В. А. Лягина, дата его рождения, рост, вес, цвет волос и глаз. Внизу — личная подпись «Виктор Корнев». Под этой же фамилией В. А. Лягин начал работу в июле 1941 года в городе Николаеве, за несколько дней до его оккупации войсками фашистской Германии. Нельзя исключать, что работая под прикрытием сотрудника «Амторга», В. А. Лягин-Корнев попал в поле зрение не только американской контрразведки, но и немецких спецслужб, как советский разведчик. А также нельзя не согласиться с тем, что направляя В. А. Лягина в Николаев на должность резидента под фамилией Корнев, Центр совершил серьезную ошибку. Этот факт еще раз подтверждает, в какой спешке формировалась группа нелегальной резидентуры «КЭНа» и отрабатывалась легенда прикрытия резидента.

24 января 1941 года в США у Виктора Александровича и Зинаиды Тимофеевны родился сын Виктор. Генеральным консульством СССР в Нью-Йорке 7 мая 1941 года было выдано свидетельство о рождении Виктора Викторовича Корнева. Родителями в документе значились В. А. Корнев и З. Т. Корнева.

В то же время он любил и помнил свою дочь от первого брака Татьяну, которую оставил на попечение своей родной сестры. Хотелось бы привести текст его письма, адресованного ей.

«Дорогая моя Татуля! Поздравляю тебя с тремя праздниками — С Новым годом, днем твоего рождения, успешным окончанием учебной четверти. Я знаю, мое солнышко, что это поздравление запаздывает: день твоего рождения уже прошел, Новый год начался, а о прошлой учебной четверти, наверняка, успела забыть. Что поделаешь, дорогая, мне и Зине надо работать здесь — далеко от Ленинграда».

Об американском периоде жизни В. А. Лягина тепло вспоминает в книге «Признание разведчика» будущий Герой России А. С. Феклисов, который, как и В. А. Лягин, работал в США по линии научно-технической разведки, закончив в конце 1940 года школу особого назначения. Как вспоминает А. С. Феклисов, он видел В. А. Лягина мельком. Приведем его воспоминания дословно:

«В резидентуре я несколько раз встречал ладно сложенного, красивого молодого блондина. Позднее я узнал, что это наш разведчик Виктор Александрович Лягин, работавший инженером в АМТОРГе. Я помню, что порой он подолгу моча сидел в углу комнаты и, ничего вокруг себя не замечая, напряженно о чем-то думал. Товарищи говорили, что Лягин крайне болезненно переживал наши неудачи на фронте (имеется в виду война с Финляндией. — С. Р.) Вскоре, неожиданно для нас, он незаметно исчез — уехал в Москву. А через пару лет из газет мы узнали, что Лягин успешно руководил нелегальной разведывательно-диверсионной резидентурой в тылу немецких войск. Пятого ноября 1944 года ему было посмертно присвоено звание Героя Советского союза».

В тот период времени всех сотрудников резидентуры очень беспокоила и тревожила политическая ситуация в Европе, где уже полыхал пожар Второй мировой войны.

В. А. Лягин как и все советские разведчики, работавшие под прикрытием дипломатических должностей или торговых миссий, вели тот образ жизни, который соответствовал западным меркам. Советские разведчики не должны были выделяться манерой поведения, произношением иностранного языка, одеждой, то есть, с точки зрения рядового советского обывателя, они вели праздный, роскошный образ жизни. На фотографиях того периода времени можно увидеть В. А. Лягина с трубкой во рту, модном костюме, в компании веселых и остроумных коллег, с очаровательными женщинами или за рулем нового автомобиля, на отдыхе у бассейна. Он скорее походил на неотразимого голливудского актера, чем на советского инженера, патриота, разведчика. Может быть, в этом раскрылась еще одна черта В. А. Лягина — способность к перевоплощению. Такая жизнь и даже оперативные успехи, какие были у Виктора Лягина, как видим, его не устраивали. Он пишет рапорт и 15 июня 1941 года возвращается вместе с семьей в Москву для работы в центральном аппарате внешней разведки.

Он был назначен начальником отделения 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР (внешняя разведка). Положенный ему отпуск собирался провести под Ленинградом вместе с сестрой Анной и своей дочерью Татьяной, но, как известно, начавшаяся 22 июня война резко изменила его судьбу и судьбу миллионов советских людей.

Капитан В. А. Лягин был зачислен в резерв особой группы НКВД СССР, которая была создана в Москве 25 июня 1941 года. Данную группу возглавил П. А. Судоплатов с целью организации срочного развертывания разведывательной, диверсионной и боевой деятельности в тылу фашистских войск. В эту же группу был зачислен капитан В. А Молодцов. Какое-то время В. А. Лягин готовил нелегальную диверсионно-разведывательную группу для направления в город Николаев. Однако кандидат, которого он готовил на роль резидента на юге Украины, в последнюю минуту отказался, мотивируя свой отказ тем, что он не готов к этой роли. В. А. Лягин тяжело пережил отказ своего кандидата, и аргументировано доказал руководству разведки, что должен сам исправить ситуацию, и, учитывая его опыт работы инженером, лично возглавить разведывательно-диверсионную работу в Николаеве — крупнейшем судостроительном центре Причерноморья.

П. А. Судоплатов сначала не удовлетворил рапорт В. А Лягина. Но Виктор Александрович проявил настойчивость и, в конечном счете, добился положительного результата, лично обратившись к Л. П. Берии.

Он объяснял руководству разведки, что немцы попытаются восстановить крупнейшие на юге страны николаевские верфи и превратить судостроительные заводы города в ремонтную и тыловую базу для своего и союзного румынского флотов, а в случае успеха — наладить перевозку своих войск и стратегического сырья по Черному морю. Его же группа сорвет планы оккупантов.

П. А. Судоплатов в своих воспоминаниях пишет: «…группой в Николаеве руководил бывший заместитель начальника англо-американского отдела и научно-технической разведки НКВД В. А. Лягин, будущий Герой Советского Союза. В тыл противника он отправился по собственной инициативе. Он горел желанием отличиться на войне. Его вело бесстрашие. Он оставил семью, все свои привилегии руководящего работника, личную автомашину, которую он привез из-за границы. Несмотря на мои возражения, добился приема у Берии и лично подписал рапорт у руководства Наркомата внутренних дел о направлении его резидентом в Николаев накануне оккупации города. Обосновывал Лягин свое решение тем, что возглавить резидентуру крупных портовых районов, захваченных противником, может только человек, имеющий хорошую инженерную подготовку. Такая подготовка у него была». Вскоре В. А. Лягин был назначен резидентом НКВД в Николаеве, а В. А. Молодцов — в Одессе.

В. А. Лягин. 1941

Несмотря на сложнейшую обстановку первых месяцев войны, Виктору Александровичу удалось отправить жене несколько писем.

14 июля 1941. Москва

Дорогая Зиночка!

Сегодня 14 июля, как будто бы я выезжаю. Настроение очень хорошее. Все мысли направлены к тому, чтобы как можно лучше выполнить поставленную цель. Не волнуйся, по всем признакам должно быть неплохо. Помни все, о чем я тебя просил:

1) Обязательно береги и расти сына.

2) Помогай Татке.

3) Примирись со всеми неудобствами военного времени, не будь чрезмерно требовательна к товарищам.

4) Целуй Витика от моего имени каждый день.

5) Не волнуйся, если по отчаянию потеряла возможность переписываться.

Итак, дорогая, крепенько тебя целую.

Как вы добрались, я уже не спрашиваю. Знаю, знаю, что очень неважно, знаю, что пришлось измучиться, знаю, что устроились не совсем хорошо, но ничего не поделаешь — время такое.

Помни, что многим нашим товарищам будет жить значительно хуже; а может быть, некоторым уже и живется.

Большую надежду возлагаю на Матильду Андреевну. Очень благодарен ей за согласие поехать с тобой и взять на свои руки Виктора.

Виктора не балуйте, с пеленок приучайте его к физическим недомоганиям. Суровая зима должна его закалить. Одним словом, ты знаешь мое здоровье, мою выносливость. Пускай он будет таким, но физически сильнее.

Таточка (Татьяна Викторовна Лягина (Есипова) (1930–1978), дочь В. А. Лягина. — С. Р.) пускай останется с Аней… Где наши ленинградцы (Мать В. А. Лягина сестра и дочь в годы войны находились в эвакуации в Алма-Ате. — С. Р.), я еще не знаю. Тов. Крапачеву оставляю письмо на их имя, но когда дойдет до них — не знаю.

Крепко, крепко тебя целую. До скорого свидания. Твой (подпись).

Поцелуй и крепко поцелуй Викторчика (Виктор Викторович Лягин, сын В. А. Лягина. — С. Р.)… Крепко целую Матильду Андреевну (Матильда Андреевна — мать З. Т. Мурашко. — С. Р.). Спишись с Соней (Софья Александровна Лягина — (Косухи- на), сестра В. А. Лягина. — С. Р.) — она рядом. Передавай мой привет и поцелуй всем Косухиным. Ирина (Ирина — двоюродная сестра В. А. Лягина, сотрудник органов НКВД. — С. Р.) осталась в Москве, работает в Особом отряде.

Из писем, которые отправлял В. А. Лягин с момента отъезда из Москвы до прибытия в Николаев, можно узнать о пути следования разведчика к месту назначения и той обстановке, которая складывалась на юге Украины. На западном направлении 10 июля 1941 года началась Смоленская операция, а 16 июля фашистские войска перерезали магистраль Смоленск — Москва. На южном направлении 7–8 июля танковые соединения противника прорвали оборону советских войск южнее Новоград-Волынского и 11 июля вышли на ближние подступы к Киеву.

19 июля 1941. Киев

Здравствуйте, дорогие: сыночка, Зиночка и Матильда Андреевна.

Надеюсь, что вы уже получили мое первое письмо и знаете о моем отъезде. Кое- как добрался до Киева. Ехали мы на автомашине через мои родные края. Все изменилось до неузнаваемости. Никто из наших, конечно, не в состоянии был узнать старых селений и городов.

Будешь писать маме, напиши, что я был в Жуковке, Ржанице, Бежице и Брянске. Все эти места стали центром промышленности и все без исключения по несколько раз в день бомбятся немцами, особенно Алсуфьевка.

За четыре дня своего путешествия несколько раз был свидетелем бомбежек: За день пребывания в Брянске было две бомбежки. Не скажу, чтобы было очень страшно. Немцы бомбить не умеют. Так, например из 30 бомб, сброшенных под Брянском, только 4 попали в цель, убив 4-х человек. Остальные бомбы легли далеко от цели. От всех этих бомбардировок много больше паники, чем действительного урона.

То же самое и в Киеве. Киев бомбили несколько раз. С хитростью и без хитрости, с упрямым желанием разрушить мосты, соединяющие Киев с левым берегом, и просто так попугать жителей. В результате же всех бомбежек разрушено три дома и один цех одного завода…

Я живу в Киеве второй день, и я абсолютно не вижу каких-либо видимых изменений, вызванных войной. Правда, на улицах большое количество военных, многие из них крепко «вооружены». Нашлись молодчики, навесившие на себя по паре, тройке пистолетов разных систем и калибров, через плечо ленты, набитые патронами, и на поясе — по паре гранат. Недалеко от Киева имеется большая группа противника, но не главные силы, главные силы далеко от Киева, и их с успехом сдерживают наши войска.

Был я также в Рославле и под Смоленском, там дело обстоит серьезнее. Но и там успех решается не столько силой противника, сколько еще недостаточной организованностью с нашей стороны. Некоторые объяснения этому обстоятельству могут быть найдены в нашей еще неопытности ведения войны по сравнению с системой, которая проверена и исправлена в опыте 2-х летней войны.

Проезжая через населенные пункты, мы останавливались кушать. Встречаясь с местным населением, беседовали на военную тему. Во время этих бесед у меня часто наворачивались слезы — любовь и преданность к Советской родине и глубокая ненависть к врагу проявлялась в этих беседах. Одна какая-то старушка во мне нашла большое сходство с ее сынком Федей. С плачем, она пожимала мне руку…

Посмотрел на наши поля и нивы. Видел брянские, орловские, белорусские, украинские. До чего богатый урожай! Душа кровью обливается, когда вспоминаешь, что большая часть этого добра должна погибнуть. Народ идет на жертвы сознательно, с жалостью, с чувством полного понимания обстановки, жгут свои хаты, хлеба, уничтожают скот. Конечно, это стоит больших усилий и переживаний, чтобы уничтожить свое добро, создаваемое их прадедами, дедами или ими самими. Все в один голос заявляют: «Ну, это ничего, наживем новое — лишь бы Гитлера разбить».

Наверное, сегодня уезжаю дальше. С места своего назначения рассчитываю еще написать Вам пару строк.

О здоровье и жизни Вашей на новых местах спрашивал в письме, буду надеяться, что все обстоит благополучно. Наладила ли связь с мамой и Аней, а также с Соней? Напиши мне письмо через наркомат в адрес Упр. НКГБ гор. Николаева (Украина). Напиши о Витьке, о себе и обо всех наших.

Крепко Вас целую

Ваш (подпись).

Из Киева в Николаев В. А. Лягин добирался десять дней, куда прибыл 28 июля 1941 года. Несмотря на тяжелейшую оперативную обстановку, сложившуюся на юге Украины, В. А. Лягин продолжает уделять внимание своим близким — пишет им письма. В каждой строке чувствуется боль автора за судьбу своей страны. К счастью, эти письма сохранились и дошли до потомков.

29 июля 1941. Николаев

Дорогая Зиночка!

Исключительно мучительно и трудно оставаться в неведении о своей семье. Ведь я же совершенно не знаю, как вы устроились. Ничего не знаю о Татке и всех ленинградцах. Несколько дней тому назад говорил по телефону с Павлом Михайловичем. Он говорит, что все добрались, все благополучно, но никаких подробностей о вас, конечно, рассказать не мог.

Как сын? Наверно, еще больше стал смеяться и мучить свою бабушку попрыгушками.

Получила ли ты мои первые два письма? Помнишь ли мою просьбу целовать Витьку от моего имени каждый день с прибавлением: «Это папка тебя целует». Очень прошу тебя, не забывай этого делать.

Зинуша, дорогая, пиши чаще. Учти, что почта идет очень плохо и долго. Бери пример с меня, видишь, я пишу уже третье письмо.

Восстановила ли ты связь с Таткой и ленинградцами? Если они недалеко, проси их писать через тебя, а если далеко, то тоже через тебя.

Это письмо пишу с места моего нового назначения. Пришлось перепробовать все виды транспорта: авто, конный, речной и железнодорожный. Каждый из видов транспорта имел свои трудности и воспоминания, связанные с некоторыми приключениями.

Как я уже писал, до Киева наша группа добиралась грузовой машиной. Ехал и вспоминал наши путешествия по Америке, нашего Бьюика и Плимут-7 (Марки американских автомобилей: «бьюик» (Buick Motor Division); «плимут» (Plymouth). — С. Р.), вспоминал американские дороги и с большой обидой признавался, что нам за такой короткий срок существования Советской власти было, конечно, не под силу одолеть российское бездорожье.

Правда, мне все же повезло. Как второй водитель, я получал место в кабине вместе с шофером, остальные же товарищи ехали в кузове. Ехали под палящими лучами солнца, ехали часами в клубах бесконечной пыли, ехали в дождь, ехали ночью, жутко мерзли…

Поездка на пароходе превратилась в хорошую прогулку по Днепру. Три дня мы плыли по великим водам Днепра. Грязен и мутен Днепр! Взбудоражилось дно, верховья мертвецами полны. Кто-то из киевлян рассказывал, что в одном местечке немцам удалось прорваться к мосту через Днепр. Лавиной бросилась фашистская свора на наш берег. Мост был переполнен немцами. Казалось, немцы были у цели, как вдруг грянула наша артиллерия, несколько удачных попаданий, мост — взлетает, и через несколько секунд все падает вниз на дно и образует новую переправу через обмелевшую реку. Немцы бросились на нашу сторону по трупам своих товарищей. Стон тяжело раненных, просьба о помощи, хватание за ноги бегущих — не останавливали стервятников. Нашей артиллерии пришлось бить по трупам и разрушать эту новую переправу.

Так можешь себе представить, что представляет собою сейчас Днепр и его воды?!

Иногда немцы по своему радио передают «письма» от солдат с фронта своим родным. Содержание этих писем вкратце следующее: живем на Украине, кушаем белый хлеб с салом и купаемся в Днепре…

Как они живут в действительности и как они грабят население, чтобы, хоть чуть-чуть, утолить свой голод, ты хорошо знаешь из газет…

Жаль реки. Какие чудные места, какая красота! Реки уже испохаблены. Спокон веков местные жители пользовались днепровской водой. А сейчас уже категорически запрещено пить сырую воду из Днепра, Десны.

Последний этап моего маршрута я прокладывал поездом. В этих местах передвижение любым видом транспорта связано с известным риском: вражеские самолеты обстреливают все, что можно обстрелять, а особенно мирные, незащищенные объекты. Что же может быть более безопасным, как обстрелять санитарный поезд, движущийся по шоссе автомобиль или маленький гражданский пароходик. Правда, даже эти налеты кончаются смертью для многих немецких летчиков. Если ты еще не устала, я опишу тебе один эпизод, произошедший пару дней тому назад.

Немецкий самолет возвращался на свой аэродром после неудачной бомбежки. Ему, по-видимому, было дано задание — разрушить промышленные пункты, железнодорожные мосты, военные объекты. Летчик принял задание, подлетел к одному объекту — зенитка, опасно для жизни, он подлетел к другому — наши «ястребки» идут навстречу, еще опаснее, чем зенитка. Остается одно — удирать, удирать и еще раз удирать, пока не поздно, пока «ястребки» не набрали высоту. Летчик бросился обратно. Летя вдоль берега, он бросил одну бомбу в стадо, другую, в пастухов-мальчишек, стрелял из пулеметов. Вдруг вдали он заметил два мирных, незащищенных маленьких пароходика. «Герой» воспрял духом и направился к одному из пароходов. Бросает одну, другую, третью, четвертую бомбу, но некоторые из них не разрываются, некоторые ложатся по сторонам от парохода. Бомбы глушат рыбу… Река покрывается большой белопузой рыбой.

Озлобленный летчик бросается на второй пароход. Снижается до минимальной высоты и дает пулеметную очередь, но очередь что-то коротка, моментально последовал какой-то треск, содрогание пароходика, а затем на глазах всех пассажиров немецкий самолет рухнул в воду. «Герой»-летчик успел выбраться из самолета и с плачем просил о помощи.

Оказывается, в своем наглом стремлении расстрелять мирных людей «герой» не рассчитал высоты и зацепил корабельные мачты.

Значительно чаще немецкие летчики находят себе смерть от пуль нашей авиации…

Работаю здесь, не считаясь со временем. Работы очень много. Приходится нести две нагрузки: совсем как в Америке. Надо к приходу немцев легализовать себя. Многое сделано к их встрече, но еще больше надо сделать. Надеюсь, что если придут, найдут хороший прием, а не придут — жалеть, что труд пропал зря, не буду. Это, пожалуй, первая моя работа, на которую убиваешь много сил и средств, и не буду жалеть, если не придется посмотреть на результаты своих трудов.

Вот, кажется, и все. Пиши, моя дорогая, пока есть возможность.

Крепко целую сына, тебя и Матильду Андреевну. Страшно хочется написать несколько строк Татке, Ане и маме, но повторять письмо лень.

Пожалуйста, передай это письмо и адресуй им.

Еще раз крепко, крепко целую.

Ваш: Папа

Витя (подпись)

Зять

Письмо пиши: Николаев, Одесской обл., УНКГБ. Мне (фамилия моя). Пишу через Управление.

Письма жене В. А. Лягин отправлял спецпочтой НКВД и приходится удивляться, как четко в условиях военного времени работали каналы связи органов государственной безопасности.

В конце июля 1941 года война уже полыхала на территории Николаевской области. Стойко и мужественно защищали край войска 18-й и 9-й армий Южного фронта под командованием генералов А. К. Смирнова и Я. Т. Черевиченко.

13 августа 1941 года основные силы 9-й армии оказались окружены в районе Николаева механизированными частями танковой группы генерала фон Клейста. Начались ожесточенные бои на подступах к городу.

10 августа 1941 года В. А. Лягин отправляет из Николаева последнее письмо жене и сыну:

Дорогая Зиночка и Сына!

Наступает момент нашего разрыва в почтовой связи. Друзья уже на машинах и мне остается несколько минут, чтобы написать Вам пару строк. Люблю Вас бесконечно! Всегда только с Вами. Сына береги и обязательно вырасти преданным и верным сыном партии. Зиночка, дорогая, прости за многое, — в моей любви ты не сомневалась, а за грубости прости и жди меня 2-ва года, не вернусь, значит…

Крепко тебя целую. Целуй Витьку, Татку и всех наших.

Твой и Ваш (подпись).

Эти слова оказались пророческими. 17 августа 1941 года Николаев был оккупирован гитлеровскими войсками. Через два года, 17 июля 1943, разведчик В. А. Лягин будет расстрелян немцами.

В. А. Лягин прибыл в Николаев раньше группы.

Вот как описывает состав группы один из биографов В. А. Лягина Г. П. Лисов в книге «Право на бессмертие»:

«Буквально за несколько дней до оккупации в городе появились и его будущие соратники — группа под кодовым названием “Маршрутники”, состоявшая из выпускников Ленинградской школы НКВД. В группу вошли старшие лейтенанты госбезопасности А. П. Сидорчук (псевдоним Моряк), А. В. Соколов и П. П. Луценко; лейтенанты Г. Т. Гавриленко (псевдоним Бывалый), Н. В. Улезко (псевдоним Васильев), Д. А. Свидерский (псевдоним А. Ф. Демьянов), И. Н. Коваленко и А. Н. Наумов (псевдоним Александр Николаев, или Саша Черный). Шестеро из восьми членов группы были выходцами с территории Украины, по национальности украинцы. В нее были также включены сотрудники Управления НКВД УССР по Николаевской области И. Е. Соломин и П. А. Шаповал.

В Николаеве их ждали подобранные местными чекистами хозяйки конспиративных квартир З. А. Дзюрилова, Е. Н. Полохова и радист Б. И. Молчанов».

«Маршрутников» поселили в местной гостинице, в номерах, которые обычно бронировались для сотрудников НКВД. По легенде они являлись студентами Ленинградского кораблестроительного института, прибывшими в Николаев для прохождения практики на судостроительном заводе. Благодаря принятым В. А. Лягиным мерам, не произошло провала всей группы. Виктор Александрович, узнав об их появлении, тут же дал указание на какое-то время группе рассредоточиться и, не проявляя себя, вживаться в обстановку.

Ни у кого из группы не было опыта нелегальной работы, но не было и других людей, способных выполнить задание Центра. Они были все очень молоды, все имели звание лейтенант, были беззаветно преданы Родине, и удача на первом этапе сопутствовала им. В. А. Лягин делал все, чтобы привить молодым подпольщикам навыки конспирации и дисциплины. В скором времени П. П. Луценко и Н. В Улезко устроились на макаронную фабрику вальцовщиками теста. Это было неплохим началом, поскольку немцы выдавали рабочим этого предприятия документы на право круглосуточного хождения по улицам. Используя свое положение, они также регулярно пополняли продовольственные запасы разведгруппы. Д. А. Свидерский работал в бывшем совхозе им. Шевченко, недалеко от города. Минер-подрывник А. В. Соколов устроился на железную дорогу и женился на местной жительнице З. А. Николаиди. Там же, в паровозном и вагонном депо железнодорожной станции Николаев, работал и И. Н. Коваленко. А. П. Сидорчук — главный подрывник группы уже в начале оккупации устроился слесарем в одно из объединений 4-й немецкой воздушной армии, благодаря знакомству с местной немкой Г. А. Келем, которая впоследствии стала его женой и боевой подругой.

В. А. Лягин предпринимает меры для своей легализации. С этой целью органы НКВД привлекают для обеспечения эффективной работы нелегальной резидентуры местных жительниц немецкого происхождения Э. И. и М. И. Дуккарт. Мать и дочь были хозяйками конспиративной квартиры, где проживал резидент НКВД в Николаеве.

Дуккарты пользовались доверием николаевских чекистов еще со времен гражданской войны, когда глава семьи, известный в городе врач- невропатолог, И. Я. Дуккарт укрывал в своем доме красных подпольщиков, а его дочь Э. М. Дуккарт сотрудничала с органами с 1932 года.

Магда осталась без отца, когда ей исполнилось 13 лет. После его смерти она работала пионервожатой, в 16 лет поступила в Николаевское музыкальное училище. Потом продолжила учебу в Ленинградском музыкально-педагогическом училище, по окончании которого в 1940 году преподавала в школе № 261 Октябрьского района города Ленинграда.

Эмилия Иосифовна Дуккарт. 1970-е годы

23 июля 1941 года Магдалина Дуккарт приехала из Ленинграда в город Николаев. Дочь хотела вывезти свою мать в отдаленные районы СССР, однако узнав, что Эмилия Иосифовна дала согласие на негласное сотрудничество с НКВД, решила разделить ее участь. Ее покорил и обаял молодой мужчина, который достаточно ясно объяснил цель своего приезда в Николаев и выразил надежду, что Магда будет ему верной опорой в опасном и рискованном деле. Накануне оккупации, 7 августа 1941 года, В. А. Лягин (Корнев) поселился на правах «зятя» и «мужа» в семье Дуккарт, которая проживала на тот момент в доме по ул. Шевченко, 61. Атмосфера риска и опасности, обоюдное природное обая н ие сбл изило молодых л юдей настолько, что уже трудно было провести между ними формальную черту. Они действительно стали мужем и женой и были неразлучны и до конца верны друг другу.

Магдалина Ивановна Дуккарт. 1941

Вот как вспоминала этот эпизод Эмилия Иосифовна Дуккарт:

«В конце июля (точно времени я не помню) меня вызвал майор Соколов — начальник НКВД, вызвал и сказал мне: “Вы нам очень нужны. Мы хотим к вам поселить одного человека, его зовут Корнев Виктор Александрович”. Я ответила, что ко мне приехала моя дочь Магда, и мы должны эвакуироваться, и она ни за что здесь под немцами не останется… Начальник сказал: “Это очень важно для Родины. Вы должны будете остаться. И если я Вам говорю так, то только потому, что я Вас хорошо знаю. Мы имеем полное доверие к Вам, и поэтому мы такого человека к Вам вселяем в квартиру. Берегите его и помогайте ему. Вы потом узнаете, в чем дело”.

И когда он мне сказал, что это нужно для Родины, я согласилась, потому что тут и разговора другого не могло быть. Я тогда не сообразила, какая тяжесть и ответственность ляжет на мои плечи.

Я пришла домой и сказала дочери, что мы никуда не едем. Магдочка была очень возмущена тем, что мы должны остаться здесь. Она сказала, что “я ни за что не останусь здесь. Я ведь специально приехала за тобой из Ленинграда”. Я сказала, что к нам вселяют квартиранта. “Никаких квартирантов не признаю. Пусть приходит и живет, когда нас здесь не будет”. Она была очень недовольна всем этим.

А потом через день или два к нам пришел и постучался Виктор Александрович Корнев. Я открыла дверь. Он стоит в двери, красивый, сильный шатен, и говорит: “Я ваш квартирант, меня к вам прислал Соколов”. Я знала, в чем дело, и попросила зайти в коридор. Он зашел, разделся, потом я пригласила зайти в столовую. Он вошел в комнату, там была Магда. Магда возмутилась и говорит: “Как это Вы, такой молодой, интересный, сильный человек, останетесь в оккупации у немцев? Я хочу уехать, а вот мама задержала меня”. Он говорит: “Не сердитесь, Магда. Виновен я. Я объясню, зачем я сюда приехал, зачем поселился в Вашей квартире”.

Потом пообедали. А потом он пригласил Магдочку: “Пожалуйста, пойдемте, погуляем по городу, и Вы покажете мне Николаев”. Они ушли. Гуляли они очень долго. Я осталась дома. Когда они вернулись, у Магдочки было совсем другое настроение. Она говорит мне: “Мама, да ведь это же Виктор Александрович приехал к нам, чтобы защищать Родину”. Таким образом, в доме поселился мир. Магдочка успокоилась и осталась…

Виктор Александрович поселился у нас, а через день или два (даты точно не помню) в город прибыли немцы. Виктор Александрович говорит: “Ну, наша свобода кончилась. Теперь надо быть настороже”. Поднялся страшный шум, начали въезжать тяжелые машины. Это было перед вечером.

Он распределил работу между собой, Магдой и мной. На этот раз он стал около балкона за занавеской, открыл балкон, Магду посадил за рояль и говорит: “Магдочка, играйте, сколько есть силы, играйте только классическую музыку: Вагнера, Бетховена, Шумана”. Она говорит: “Почему я не могу играть Чайковского, Шопена?” Он говорит: “Играйте только классическую музыку немецких композиторов, нам нужно привлечь господ. Маг- дочка пусть сидит за пианино, а вы, Эмилия Иосифовна, станьте у дверей и ждите, я Вам тогда скажу, когда открывать дверь”.

Он не успел договорить, как подъехали 2 машины. Из одной машины выглянул военный и полунемецким, полурусским языком спрашивает: “Кто в этом доме живет?” В это время к нам прибежал Гриша Григоренко, кажется, это связной Виктора Александровича. Виктор говорит: “Вот молодец, Гришка, вовремя успел”.

Магда Дуккарт за роялем

Немцы вышли из машины, их оказалось 6 человек. Они начали подниматься по лестнице. Виктор Александрович стоял за занавеской около двери балкона и махнул мне рукой: откройте дверь.

Я была ужасно взволнована, я не знала, как быть. А он мне говорит: “Веселитесь, смейтесь и приятно принимайте гостей”.

Я вышла им навстречу, пригласила зайти, улыбалась. Немцы были рады, что попали в немецкий дом. Когда они спросили, кто это, я ответила, что это все мои дети. Они были довольны. Они разделись и вошли в комнату. Когда они зашли в комнату, Виктор Александрович стоял посредине комнаты. Один немец — полковник — открывает дверь в столовую и говорит: “А это кто стоит? Это что за мужчина?”. Виктор Александрович не растерялся, подошел к Магдочке, взял за руку и говорит: “Эта милая женщина — моя жена”. “Ах, вот как, так это одна семья?!”

После этого они очень мило говорили с Виктором Александровичем.

Через некоторое время Виктор Александрович говорит: “Ну, теперь надо угощать гостей”. Он ушел на кухню, как будто всю жизнь он прожил в этой квартире, помогал мне накрывать на стол. Магдочка в это время играла на рояле.

Потом, когда сели за стол, Виктор Александрович вспомнил, что у него где-то есть шампанское. Он говорит: “У меня где-то есть бутылка шампанского”. Принес бутылку шампанского. Начал открывать. Бутылка долго не открывалась, я начала волноваться. Потом он открыл бутылку, пробка вылетела, и будто случайно одного фашиста облило пеной, потом Виктор Александрович незаметно повернул бутылку, пена попала другому немцу. Я очень перепуталась, но так как немцы это приняли за шутку (“ведь бывает”), был страшный хохот и оживление.

Потом шампанского в бутылке осталось очень мало. Виктор Александрович разлил остаток двум немцам, которых он облил пеной. Остальные пили другое вино.

За столом сидел генерал Гофман, остальных не помню… Они сидели, откровенно разговаривали, говорили о своих похождениях, когда и куда думают направлять свои войска. Они были уверены, что попали в честный немецкий дом, что здесь можно ничего не скрывать. Виктору Александровичу все это было кстати.

Гофману так все понравилось, что он сказал: “Я отсюда никуда не уйду”. Я смутилась, потому что без Виктора Александровича я не могла оставить его на квартире. Виктор Александрович сказал: “Пожалуйста, у нас есть комната”. Тогда я тоже сказала, что он может у нас жить. Он пожил у нас целую неделю. Потом ему нашли особняк, и он переехал. Потом этот генерал Гофман стал комендантом города.

Когда все разошлись, Виктор Александрович вечером сел к нам и извинился, что он так сказал насчет Магдочки, что она его жена. Он говорит: “Я это сказал потому, что я стоял между жизнью и смертью”».

Так блестяще прошла легализация В. А. Лягина. После описанного вечера он стал «своим» в высших слоях административной верхушки немцев в городе Николаеве.

Эмилия Иосифовна была дальней родственницей представителей известного в Германии немецкого рода фон Шардтов. В свое распоряжение осенью 1942 года они получили старинный особняк конца XIX века на ул. Черноморской (ныне Лягина), 5, принадлежавший в свое время местному немцу-колонисту фон Шардту. Нацистский режим оплачивал Дуккартам домработницу, двух лошадей и кучера.

Как уже было сказано, в «немецком доме» госпожи Эмилии Дуккарт в первые недели оккупации жил комендант города Гофман. Там же находился майор фон Призен — сотрудник комендатуры.

Немцы возлагали большие надежды на судоремонтную промышленность в Николаеве. В этой связи руководство и эксплуатация судостроительных верфей и портов Черноморского бассейна были переданы непосредственно главному штабу вооруженных сил Германии под командованием гросс-адмирала Редера.

После захвата немцами Николаева все промышленные предприятия были реквизированы. Черноморский судостроительный завод был переименован в «Южную верфь», судостроительный завод им. 61 Коммунара — в «Северную верфь», судоремонтный завод — в «Малую верфь».

На базе «Южной верфи» гитлеровцы создали штаб, который руководил строительством военных кораблей и подводных лодок. Руководителем всеми кораблестроительными заводами Николаева и Одессы был назначен адмирал фон Бодеккер. Техническим экспертом при нем был утвержден капитан Хассельман.

По их требованию в Николаеве, в районе поселка Темвод, рядом с «Северной верфью», был создан концлагерь для советских военнопленных «Шталаг-364», в котором находилось около 30 тысяч узников. Они должны были стать рабочей силой для осуществления намеченной гитлеровцами программы по строительству военных кораблей.

Буквально с первых дней оккупации Николаева В. А. Лягин использует все возможности для надежного проникновения в аппарат адмирала фон Бодеккера. 6 сентября 1941 года Магдалина Дуккарт устраивается на работу личным секретарем-переводчиком к адмиралу Бодеккеру. После знакомства с В. А. Лягиным адмирал приглашает его перейти на работу инженером планово-производственного отдела «Южной верфи». Фон Бодеккер, Хассельман и другие офицерские чины заводоуправления стали все чаще посещать особняк семьи Дуккартов. Как «муж» переводчицы адмирала Бодеккера и как его технический советник, В. А. Лягин пользовался исключительным доверием и правом беспрепятственно посещать все предприятия города в любое время суток. Настало время активно действовать.

В декабре 1941 года был сожжен склад с зимним обмундированием для солдат немецкой армии на обувной фабрике, которая находилась на улице Советской.

Организовав работу своей группы, разведчик предпринимает меры по установлению связи с подпольем Одессы, и, в частности, с разведчиком В. А. Молодцовым (псевдоним Бадаев).

В. А. Лягин и В. А. Молодцов были направлены одновременно для создания нелегальных резидентур в Николаеве и Одессе. В Москве, а также по пути следования на Украину В. А. Лягин и В. А. Молодцов договорились о связи, взаимной информации, о планах диверсионной борьбы. Но до ноября 1941 года никаких сообщений В. А. Лягин от В. А. Молодцова не получал. Это вызывало у Виктора Александровича озабоченность за судьбу своего товарища и за состояние диверсионной работы в тылу румынских оккупантов в соседней Одессе.

Пробраться в Одессу было не так-то легко. Варваровский мост через реку Южный Буг был границей, которая охранялась с одной стороны немцами, с другой — румынами. Для пересечения границы требовались специальные пропуска. В. А. Лягин получает нужный пропуск, используя доверительные отношения с адмиралом фон Бодеккером.

Во второй половине ноября 1941 года технический эксперт адмирала капитан Хассельман назначается начальником судоремонтного завода Одесского морского порта. В. А. Корнев принимает решение использовать перевод Хассельмана для переезда в Одессу на определенное время. Капитан Хассельман был приглашен к Дуккартам на семейный ужин. Под предлогом желания Магды Дуккарт, личного секретаря адмирала, пожить в большом городе и продолжить учебу в консерватории, разведчик просит перевести их на работу в Одессу.

26 ноября 1941 года В. А. Лягин был переведен инженером судоремонтного завода морского порта, а М. И. Дуккарт — переводчицей капитана Хассельмана.

Резидентура В. А. Молодцова (Бадаева) просуществовала в Одессе до июня 1942 года, нанеся тяжелый ущерб оккупантам. В феврале 1942 года фашисты арестовали и расстреляли В. А. Молодцова.

Можно предположить, что конспиративная встреча двух разведчиков могла состояться в Одессе в начале 1942 года, но пока нет документальных данных, подтверждающих их контакт. Однако существует и другая версия, согласно которой В. А. Лягин выехал в Одессу исключительно для того, чтобы ввести в заблуждение службу немецкой контрразведки о его причастности к диверсионным актам на территории Николаева.

Получив нужную информацию в Одессе, В. А. Лягин под предлогом болезни Магды Дуккарт в первой половине марта 1942 года возвращается в Николаев. Он вновь приступает к работе на заводе «Южная верфь» в планово-производственном отделе. Шеф отдела Стенцель назначает Виктора Александровича своим заместителем по вопросам дизелестроения.

М. И. Дуккарт поступила на службу в городской комиссариат переводчицей комиссара доктора Отто, где работала до февраля 1943 года.

Несколько слов о вопросе связи резидента В. А. Лягина с Центром. Как было сказано выше, в группу был включен опытный радист, и связь с Москвой до весны 1942 года была устойчивой. Однако, в результате бомбежки, дом, где хранилась рация, был уничтожен. Предпринятые попытки В. А. Лягина возобновить канал связи увенчались успехом только к лету 1942 года.

И все-таки, как советский резидент «КЭН» (оперативный псевдоним В. А. Лягина-Корнева) пытался решить вопрос восстановления связи? А она была так необходима. С одной стороны, нужно было передавать оперативную информацию о немцах, с другой — для эффективной работы группы нужно было срочно пополнить растраченные ресурсы. В. А. Лягин подобрал из своих помощников добровольца, который отчетливо понимал, что выполняя задание советского разведчика, он шел на верную смерть. Им оказался бесстрашный и физически выносливый член нелегальной группы Петр Платонович Луценко. Подпольщик вышел пешком из Николаева 6 апреля 1942 года и, как позже выяснилось, прошел две тысячи километров, многократно рисковал жизнью, перешел линию фронта, передал информацию в Центр, попал в плен вместе с частями Красной Армии, бежал из лагеря и вернулся в Николаев 18 декабря 1942 года.

Кроме несгибаемого П. П. Луценко, для восстановления связи с центром в августе 1942 года В. А. Лягин отправляет двух связных, совсем молодых юношей, пионеров Шуру Кобера и Виктора Хоменко. Каждый нес на себе по экземпляру текста донесения. Шура Кобер нес его в бамбуковой палочке, а Виктор Хоменков в подошве ботинка. Невероятно, но они перешли линию фронта, доставили сообщение, и оно попало в заинтересованные органы. Юноши прошли без специальной одежды, продуктов питания тысячу километров поминутно рискуя жизнью. Успех их миссии можно определить только тем, что у обоих была развита природная смекалка, интуиция, опыт подпольной работы, беззаветная вера в победу над врагом.

Из сообщения Генерального штаба РККА:

«17 августа 1942 года в районе Краснодара к нам перешли линию фронта связники Кобер Александр Павлович и Хоменко Виктор Кириллович. Из донесения связников стало известно, что в Николаеве и области успешно ведется диверсионно-разведывательная работа. Связные Кобер и Хоменко, после краткосрочной подготовки в Москве, вместе с радисткой Брыткиной Лидией Ивановной высажены парашютным десантом северо-западнее Николаева». Через несколько дней рацию передали В. А. Лягину»[20].

Так, во всяком случае, утверждал Г. П. Лисов. Вероятнее всего, рация попала в руки руководителю нелегальной группы военной разведки РККА. Таким образом, связь резидента «КЭНа» с Центром, к сожалению, не была восстановлена. Чуть позже юные патриоты были схвачены сотрудниками гестапо. После издевательств и пыток они, не выдав ни одного патриота, были повешены в центре города Николаева. Уместно будет напомнить, что на счету юных подпольщиков была диверсия, совершенная в ресторане, где юноши работали в качестве официантов. В результате взрыва восемь немецких офицеров погибло. Естественно, что такая операция разрабатывалась лично советским резидентом и проводилась под его контролем. За проявленное мужество посмертно юных подпольщиков наградили орденами Отечественной войны 1-й степени. Им был установлен бронзовый памятник в Пионерском парке города Николаева.

С декабря 1941 по апрель 1943 года диверсионно-разведывательная группа резидента «КЭНа» (оперативный псевдоним В. А. Лягина) осуществила в оккупированном Николаеве десять крупных диверсий. Группой было издано и распространено 16 тысяч листовок, сводок. Фактически резидент В. А. Лягин-Корнев стал идейным вдохновителем и организатором подпольной работы в городе Николаеве и области, объединив вокруг себя 25 партизанских отрядов и подпольных групп.

Наиболее успешной стала диверсия на немецком военном аэродроме за Ингульским мостом (ныне парк Победы). Операцию готовил и осуществлял А. П. Сидорчук. Он лично, используя плотик, перевозил в ночное время взрывчатку через реку Ингул. Представьте, что для осуществления такой масштабной диверсии, нужно было сконцентрировать 200 килограмм тротила. Взрывчатку на аэродром для проведения диверсии также доставляли П. П. Луценко, Н. В. Улезко, А. В. Соколов и местная немка А. Келем. Брак с немкой для А. П. Сидорчука был идеальным прикрытием в его подрывной работе.

Вскоре А. Келем удалось устроиться официанткой в офицерскую столовую 4-й немецкой воздушной армии и она стала активным информатором группы В. А. Корнева.

4-я немецкая воздушная армия, в связи с подготовкой наступления гитлеровских войск на Кавказе, готовилась к передислокации. Резидент получил задание Центра сорвать планы фашистов.

Вот какие подробности можно узнать об этой диверсии из монографии Г. П. Лисова:

«Подготовка к диверсионному акту на аэродроме началась в феврале 1942 года. В конце февраля А. П. Сидорчук с помощью своей жены А. Келем устраивается на работу слесарем-кочегаром в котельную ангаров и служебных помещений аэродрома».

Выполняя указания резидента, А. Келем вступала в разговоры с немецкими офицерами и получала нужную информацию для определения места закладки взрывчатки. Часть недостающей взрывчатки А. Келем проносила на дне корзинки. Это были толовые шашки и мины. Охрана аэродрома привыкла к тому, что обаятельная и пунктуальная немка ежедневно носит обеды своему мужу. 10 марта 1942 года в утренние часы на аэродроме прозвучали взрывы. Пожар полыхал двое суток. В воздух взлетели 2 ангара, авиамастерские, более 27 самолетов — бомбардировщиков морского базирования, бомбивших Севастополь. Кроме этого, было уничтожено 25 авиамоторов, бензохранилище. А. П. Сидорчук справился с поставленной задачей резидента, обеспечив себе алиби — во время взрыва он якобы находился на излечении в больнице. На самом деле, он под покровом ночи проник на территорию аэродрома, заложил детонаторы с часовым механизмом и также скрытно исчез, вновь оказавшись на больничной койке.

А. В. Сидорчук проник на аэродром ночью через проходную. На посту стоял завербованный Г. А. Келем, с согласия В. А. Лягина, немецкий солдат-антифашист из Польши Геннадий Кречет, который после диверсии попал под подозрение гестапо, но не выдал исполнителя диверсии. Он погиб в Бухенвальде.

В архиве Алексея Викторовича Есипова имеется редкая фотография, сделанная немцем, находившимся в Николаеве в составе одной из частей вермахта. На ней ясно видны последствия взрыва — клубы дыма, вздымающиеся в небо и немецкие солдаты, потрясенные действиями партизан.

5 ноября 1942 года, во время выполнения боевого задания в морском порту, погиб подрывник группы А. П. Сидорчук. Работая на Николаевской нефтебазе, он взялся взорвать склады с горючим, причем планировал приурочить эту диверсию к 25-й годовщине Октябрьской революции. В ночь на 5 ноября, с наступлением темноты, он добрался до бензохранилища и, забросав его бутылками с зажигательной смесью, побежал к складским помещениям. До цели оставалось всего несколько метров, когда А. П. Сидорчук неожиданно споткнулся. От толчка у него в руках взорвалась самодельная мина. Фашисты нашли А. П. Сидорчука изувеченным, но еще живым, и немедленно отправили его в свой госпиталь.

Через двое суток подрывник скончался, причем немцы так и не раскрыли тайны его гибели.

Хотел бы еще раз подчеркнуть, что все нити диверсионно-разведывательной организации в Николаеве вели к одному человеку — резиденту советской разведки капитану НКВД В. А. Лягину. С одной стороны, он был блестящим организатором нелегальной работы, а с другой — мудрым наставником молодых чекистов, инженером высокого класса.

Однако, несмотря на повышенные меры безопасности, предпринятые В. А. Лягиным, после серьезного урона нанесенного нацистам произошел провал всей группы.

И все же, при каких обстоятельствах произошла ошибка резидента нелегальной диверсионно-разведывательной группы, какие обстоятельства способствовали этому? Как говорили ветераны разведки, «ахиллесовой пятой» в любой нелегальной работе является вопрос связи. Именно поэтому следует напомнить о контрразведывательном режиме, какой был создан немцами на оккупированной территории. Город Николаев, как и другие оккупированные территории, покрывала агентурная сеть, созданная спецслужбами Германии. В данном случае, активно действовало гестапо (тайная полиция), СД (служба безопасности), контрразведка Абвера, спецкомендатуры, радиоконтрразведка, тайная полевая полиция.

Агентура, созданная из числа предателей, давших согласие по принуждению или добровольно на работу с немцами, была недремлющим оком безопасности нацистского режима. Как уже было сказано выше, передатчик был уничтожен в начале весны 1942 года. В. А. Лягин предпринимал активные попытки и восстановил связь в августе того же года.

Однако специалисты из СД расшифровали часть текстов нашего резидента, из которых было понятно, что в городе Николаеве активно работает нелегальная резидентура, которую, судя по текстам шифровок, возглавлял майор «Хент» или «Кент». На первом этапе у службы безопасности была даже версия, что в Николаеве, судя по оперативному псевдониму, активно действует английский резидент. Позже, на основе полученных данных, в первую очередь радиоперехвата, они подготовили и распространили ориентировку о розыске резидента майора «Хента» или «Кента».

Эта информация впервые была получена советскими органами следствия во время допроса подозреваемой Марии Любченко. Приведем выдержку из протокола допроса М. Любченко:

«На одной из явок с официальным сотрудником “СД” Гансом Роллингом мне было заявлено о том, что в городе Николаеве проживает на нелегальном положении оставленный со специальным заданием для ведения подпольной работы против немцев некий майор “Хент или Кент”. Тогда же было пояснено Роллингом, что этот майор ранее проживал в Ленинграде. Судя по названным внешним приметам этого майора, я сделала вывод, что с ним имеет сходство знакомый мне инженер Корнев, и с этого момента, т. е. примерно с ноября 1942 года приступила к активной разработке последнего».

Опять-таки возвращаемся к вопросу о провалах нелегалов на каналах связи. То есть первичную информацию о существовании в Николаеве опытного советского резидента служба безопасности нацистов получила в результате радиоперехвата и частичной расшифровки его сообщений Центру и только позднее последовали трагические события, о которых подробнее коснемся ниже.

Итак, после многочисленных диверсий, осуществленных группой В. А. Лягина, контрразведывательный режим нацистов только ужесточился. Нацистам, а тем более службе безопасности, было понятно — у них под носом эффективно действует хорошо законспирированная нелегальная резидентура советской разведки.

Во время одной из облав на территории гаража городской пожарной полиции со своего рабочего места «исчез» связной В. А. Лягина Гриша Гавриленко, который носил, не смотря на категорические запреты резидента, при себе автоматический пистолет. Возможно, увидев людей в форме эсэсовцев, он предпочел скрыться. Все-таки не будем судить поступок Г. Гавриленко, а обратимся к фактам разворачивавшейся трагедии. Нужно было срочно легализовать его отсутствие на рабочем месте. В противном случае, за нарушение трудовой дисциплины Г. Гавриленко немцы могли выслать в Германию. В. А. Лягин принял решение достать медицинскую справку, и с этой просьбой обратился к врачу местной больницы Марии Любченко, немолодой женщине (ей исполнилось в 1943 году 54 года), которая была оставлена в городском подполье по линии областной партийной организации, но фактически саботировала задание партии. Как было сказано выше, ранее резидент был знаком с М. Любченко через свою жену М. Дуккарт. Он знал, что она не раз выручала фиктивными справками рабочих с «Южной верфи», но лично к ней не обращался. По воспоминаниям Э. И. Дуккарт, В. А. Лягин не доверял М. Любченко, но вынужден был к ней обратится, ради сохранения основного связного. Однако не знал резидент, что М. Любченко с июля 1942 года являлась агентом СД и ловко водила «за нос» подпольщиков, нанося своим предательством кровавые потери. К началу 1943 года М. Любченко стала опытным и активным агентом-провокатором, ее неоднократно внедряли в группы подпольщиков. В общей сложности агент-провокатор Любченко выдала органам безопасности Германии 32 патриота-подпольщика. Из их числа 21 человек был расстрелян, в том числе В. Лягин и Г. Гавриленко, троих повесили, остальных отправили в лагеря смерти.

На следующий день, после встречи и договоренности между М. Любченко и В. А. Лягиным-Корневым, Гриша Гавриленко вошел в кабинет врача больницы № 2, после чего «капкан» захлопнулся. Гришу Гавриленко взяли с поличным: с трофейным пистолетом и липовой справкой. Но самое главное — сотрудники СД знали, что он пришел от очень авторитетного инженера, которому покровительствует сам адмирал фон Боддекер, и у них уже появилось много вопросов о второй негласной жизни инженера Корнева. Через какое-то время на территории «Южной верви» Виктор Корнев был арестован.

На первом этапе следователь СД, несмотря на то что располагал косвенными уликами о причастности В. Лягина-Корнева к подпольной деятельности, вел себя достаточно корректно. В. А. Лягин был спокоен и даже обещал обратиться лично к фюреру об ущемлении прав мужа чистокровной немки.

В этой, казалось бы, кране трагичной и безвыходной ситуации разведчик не терял самообладание, работал над собой, продолжал расширять свой кругозор и совершенствовать свой немецкий. Он с трогательным вниманием относился к своей любимой женщине — Магде Дуккарт. Вероятно, будет уместно привести короткую и единственную записку, переданную разведчиком своим близким:

«Дорогая Магдочка!

Следователь настолько любезен, что разрешил мне получить из дому пару книг по немецкому языку.

Золотко, моя родная!

Пришли мне какой-нибудь учебник — Ака (неразборчиво), или Павловского и какой-либо словарь. Целую, твой Витя.

Целую крепко Мути» (Стиль и пунктуация сохранены. — С. Р.).

Возможно, последние фразы условность, известная только разведчику и его супруге, а, может быть, в записке отражено простое человеческое чувство.

Параллельно оперативные подразделения служб контрразведки выявляли связи подозреваемых. Так, например, выводили на «прогулку» в город Гришу Гавриленко под контролем сотрудников наружного наблюдения гестапо, полагая, что кто-нибудь из подпольщиков случайно его встретит. Начались аресты тех, с кем контактировал Гриша Гавриленко ранее. Была арестована З. К. Дзюрилова и еще несколько человек. Однако старший следователь СД Роллинг так и не получил прямых доказательств причастности В. Лягина-Корнева и Г. Гавриленко к работе нелегальной резидентуры. Видя, что они столкнулись с опытными людьми, фашисты применили к обеим чудовищные пытки для получения информации. Пытки осуществляли подручные нацистов — бывшие офицеры «белой гвардии».

Следует констатировать, что на каком-то этапе допросов с применением пыток садистам удалось сломить Г. Гавриленко, и он дал показания, а на очной ставке с В. А. Лягиным-Корневым указал на него как на советского резидента. В ответ В. А. Лягин-Корнев ударил его по лицу и назвал провокатором, по-прежнему отрицая свою причастность к подполью, но в дальнейшем простил ему этот шаг. Старший следователь СД Роллинг организовал также очную ставку В. А. Лягину-Корневу с М. Любченко, на которой она подтвердила свою информацию, и указала на В. А. Лягина как на разыскиваемого резидента советской разведки «Хента или Кента».

Вот что рассказала З. К. Дзюрилова членам специальной комиссии, расследовавшей обстоятельства гибели группы В. А. Лягина:

«Когда я увидела Гришу в следующий раз, ужаснулась: это уже был не человек. Лицо зеленое, фиолетовое, желтое. Вся грудь черная. А вместо рук торчат бесформенные кости. Они ему все суставы размозжили. Мясо на ногах спекшееся — электроплиткой палили».

Приведем воспоминания подпольщицы А. Келем:

«Они Гришу фактически убили на третий день пыток. В камеру приволокли бездыханный труп и швырнули его на цементный пол. Мороз доходил до двадцати градусов, и от холода эта бесформенная масса начинала оживать, корчится как горящая бумага. Кровавая щель на месте рта растворялась, и слышался хрип. Грише не давали совсем умереть. Обливали водой, и все начиналось сначала».

З. К. Дзюрилова дополнила: «Мы плакали, видя, нечеловеческие мучения Гриши, и мы простили его. Все простили. И Виктор Александрович тоже».

Позже В. А. Лягин передаст на волю свое последнее слово о случившемся: «Скажите нашим, что Гавриленко не предатель. Предатель — Мария Любченко».

За личное участие и исполнение ряда диверсий, нанесших тяжелый ущерб врагу, Григорий Тарасович Гавриленко посмертно награжден медалью «За отвагу».

Судьба же предательницы была логичной: в конце войны она была арестована органами советской контрразведки, и вскоре военный трибунал приговорил ее к высшей мере наказания — расстрелу.

Находясь в заключении, В. А. Лягин вел себя стойко и мужественно Как вспоминал подпольщик И. Г. Пульканов, сидевший в одной камере с В. А. Лягиным (из докладной записки НКВД о результатах проверки работы резидентуры «КЭНа»): «Виктор Александрович возвращался с допросов окровавленный, еле держась на ногах. Его жестоко избивали нагайками, запускали иголки под ногти, ставили на горячую плиту. Ему выкручивали руки, кололи шилом в бедра, вырывали щипцами волосы на голове. Тело от шеи до пяток покрылось коркой запекшейся крови, кожа во многих местах полопалась…».

Мучения были настолько невыносимы, что разведчик решил покончить жизнь самоубийством. Ночью он перерезал себе вену на левой руке кусочком лезвия безопасной бритвы, который прятал в козырьке фуражки. В бессознательном состоянии В. А. Лягина вынесли из камеры и перевели в тюремную больницу. Через 8 дней его вернули обратно в камеру.

Вот как описывает в своих воспоминаниях Э. И. Дуккарт одно из немногих свиданий с Виктором Александровичем: «Мы с Магдой с плачем бросились к Виктору — так он был истерзан. Виктор стал успокаивать нас и все повторял: “Простите меня. Что я обманул вас. Ведь я не служил фашистам. А воевал с ними”. На прощание Виктор сказал Магде: “Найди мою дочь Татку после войны и научи ее играть на рояле как ты”».

Гестапо настоятельно рекомендовало Магде Дуккарт о необходимости прекратить всякую связь с В. А. Корневым, но она заявила, что считает своей обязанностью приносить мужу в тюрьму передачи. После такого заявления гестапо выдало санкцию городскому управлению на лишение М. И. Дуккарт всех прав немки. За домом Дуккартов на ул. Черноморской, 5 было установлено плотное наблюдение. В их дом подселяли немцев, с целью контроля за обстановкой в семье Дуккарт.

В марте 1943 года В. А. Лягин и остальные подследственные из его резидентуры были переведены в тюрьму, где их под охраной выводили на земляные работы на берег реки Ингул.

Из бывших выпускников Ленинградской спецшколы НКВД в городе оставались только А. Н. Наумов (в подполье — Александр Николаев, или Саша Черный) и А. В. Соколов. Они делали все возможное, чтобы освободить боевых товарищей. Оставшийся на свободе А. Н. Наумов при помощи участников «Николаевского центра» готовил В. А. Лягину и членам его группы побег. Но в связи с тем, что все арестованные подпольщики одновременно бежать не могли (в частности, заболел Н. В. Улезко), разведчик от побега отказался, мотивируя свое решение тем, что не хочет подвергать новым репрессиям остающихся товарищей.

Во время работ на берегу Ингула В. А. Лягин имел возможность общаться с женами арестованных членов своей группы — с 3. Николаиди, Е. Свидровой и А.-Г. Келем, которые приносили им еду. 3. Николаиди, посещая арестованных, неоднократно делала перевязку В. А. Лягину, и устроила ему свидание с А. Николаевым (Саша Черный), который явился в форме полицейского и договорился о побеге на 17 апреля 1943 года. Чуть позже А. Николаев сумел передать В. А. Лягину два револьвера, для использования их во время побега. Револьверы были спрятаны в том месте, где работали заключенные. К назначенному времени все было подготовлено — явочные квартиры, одежда и машины для того, чтобы выехать из города. Бежать должны были после обеда. Однако перед обедом сбежал какой-то уголовник, работавший вместе с подпольщиками. Все заключенные были немедленно возвращены в тюрьму. Больше на работу из группы В. А. Лягина никого не выпускали.

По показаниям свидетелей, В. А. Лягин и Г. Т. Гавриленко были расстреляны 17 июля 1943 года.

Итог деятельности нелегальной резидентуры В. А. Лягина-Корнева, оперативный псевдоним «КЭН», отражен в официальном отчете НКВД, который готовился в связи с представлением В. А. Лягина к званию Героя Советского Союза в 1944 году, после освобождения Николаева от фашистов. Полный текст документа включен в приложение книги. Документ под названием «Докладная записка о результатах проверки работы резидентуры “КЭНа”» начинается вступительным словом:

Согласно Вашему распоряжению 26 марта с. г. я выбыл из Москвы с опергруппой в гор. Николаев для установления результатов работы и розыска участников резидентуры “КЭНа”, руководимой подполковником госбезопасности тов. ЛЯГИНЫМ Виктором Александровичем (по специальному званию капитан, приравненное с 1944 года к званию подполковника Советской Армии. — С. Р.).

В результате соответствующей работы установлено:

Подполковник госбезопасности тов. ЛЯГИН Виктор Александрович прибыл в гор. Николаев из Москвы в конце июля 1941 года с задачей создать разведывательно-диверсионную резидентуру, осесть там, на случай оккупации гор. Николаева немецкой армией, и проводить разведывательную и подрывную работу против немцев.

В августу 1941 года тов. ЛЯГИНЫМ В. А. была создана резидентура в состав которой вошли сотрудники, прибывшие из Ленинграда в распоряжение УНКГБ по Николаевской области (8 сотрудников, два содержателя явочной квартиры, радист).

Резидентура «КЭНа» в гор. Николаеве просуществовала с августа 1941 года по 13 февраля 1943 года и за этот период ее участниками под руководством ЛЯГИНА Виктора Александровича была проделана большая работа. Произведенной проверкой, показаниями свидетелей и некоторых лиц, принимавших участие в осуществлении диверсий, установлено следующее:

1. В декабре 1941 года уничтожен путем поджога немецкий военный гараж и склад с автопокрышками, находившийся в парке Петровского». В результате сгорело до 30 автомашин, 100 комплектов автопокрышек и погибло до 40 немецких солдат. Исполнители: ГАВРИЛЕНКО Г. Т., КОВАЛЕНКО И. и член «Контрольного Комитета Николаевского центра» БОНДАРЕНКО Владимир.

2. В том же месяце уничтожен путем поджога склад с обмундированием, находившийся в помещении обувной фабрики. Исполнители: НИКОЛАЕВ А. и члены «Контрольного Комитета» ВОРОБЬЕВ Борис и БОНДАРЕНКО Владимир.

3. В том же месяце уничтожен путем поджога склад, где сгорело 4000 штук автопокрышек разных систем. Исполнители: ГАВРИЛЕНКО Г. Т., НИКОЛАЕВ А., КОВАЛЕНКО И.

4. 9 марта 1942 года в районе м. Солянов поджога и взрыва уничтожены постройки немецкого военного аэродрома, склад с горючим, 27 боевых самолетов разных марок, много авиамоторов, 2 ангара и до 35 тонн горшего. Исполнители: СИДОРЧУК А. П. и местный немец, работавший на аэродроме, КРЕЧЕТ Геннадий (10/3-1942 года арестован гестапо, а в августе 1942 года отправлен в Германию).

5. В августе 1942 года в районе Широкая балка на немецком военном аэродроме уничтожено 2 боевых самолета и 4 тонны горючего. Исполнители: СИДОРЧУК А. П., СОКОЛОВ А. В.

6. В 1942 году (месяц не установлен) на заводе им. Андре Марти потоплен мощный речной подъемный кран. Исполнитель ЛЯГИН Виктор Александрович.

7. В том же году в паровозном депо ст. Николаев было выведено на длительное время 3 паровоза (расклепаны). Исполнитель КОВАЛЕНКО Г. Т.

8. В течение 1942 года на разных перегонах Николаевской железной дороги (ст. Знаменка, ст. Явкино) пущено под откос три эшелона с военными грузами и организовано столкновение поездов. Исполнители: СОКОЛОВ А. В., КОВАЛЕНКО Г. Т.

9. В конце 1942 года на заводе Андре Марти, с румынского военно-морского катера похищена рация. Исполнитель ЛЯГИН В. А.

Помимо перечисленных диверсий, по данным А. В. Есипова (показания М. Дук-карт и подпольщика Е. С. Елеонского) группа резидента В. А. Лягина во время послеремонтных испытаний транспортного судна «Лола» подорвала его. Исполнитель В. А. Лягин.

Таким образом, участниками резидентуры был нанесен немцам убыток в 45 млн. марок.

Кроме того, за период с 1941 года го апрель 1943 года отпечатано и распространено до 16.000 штук различных советских листовок и прокламаций.

Изложенное подтверждается показаниями свидетелей: ЛУЦЕНКО П., ПОЛОХОВОИ Е., КЕЛЕМ Г., ДЗЮРИЛОВОИ 3., НИКОЛАИДИ 3., КРИВОШЕИНА В. и членов «Контрольного Комитета» ВОРОБЬЕВА Б., БОНДАРЕНКО В.

В третьей части дан анализ провала резидентуры и сделан вывод: «что арест руководителя и заместителя Николаева Александра произошел ввиду предательства: Любченко Марии Семеновны (сбежала с немцами), Кравченко Тамары (сбежала с немцами), Кравченко Людмилы (проживает в городе Николаеве).

Как мы видим, в списке предателей Григория Гавриленко нет.

В четвертой части документа (заключение) дана оценка деятельности нелегальной резидентуре «КЭНа», и каждому сотруднику нелегальной группы. Следует отметить, что отсутствует информация в отношении семьи Дуккартов. Во время указанной проверки Дуккарты проживали на территории Германии. В документе ясно видно, что отсутствуют последние страницы. Можно предположить, что в них содержится информация, которая по-прежнему является засекреченной. Также отсутствует подпись руководителя. Со слов А. В. Есипова, приведенную часть документа в свое время переписал от руки писатель Г. П. Лисов и передал ему копию.

В постановлении бюро Николаевского обкома КП(б) Украины о деятельности подпольной патриотической организации «Николаевский центр» от 17 апреля 1943 года читаем:

«Проверкой установлено, что с августа 1941 г. по март 1943 г. в г. Николаеве существовала подпольная организация, именовавшаяся “Николаевским центром”, которая объединяла несколько подпольно-диверсионных групп, действовавших в Николаевской области в период немецкой оккупации. Одним из организаторов и руководителей “Николаевского центра” был присланный из Москвы накануне оккупации г. Николаева Лягин Виктор Александрович, который под фамилией Корнев остался в тылу противника с группой оперативных работников, отобранных им для подпольно-диверсионной работы. Проверкой установлено, что в “Николаевский центр” в разное время входило свыше 25 подпольно-диверсионных групп, в деятельности которых принимало участие несколько сот советских патриотов. Убыток от наиболее крупных диверсий, совершенных подпольными группами “Николаевского центра”, исчисляется самими немцами в сумме около 50 миллионов рублей. Обком КП(б) Украины постановляет: отчет подпольной организации “Николаевский центр” и списки участников утвердить».

В августе 1944 года Таня Лягина получила открытку. На ней изображена диверсионно-разведывательная группа, бойцы которой приняли свой последний бой. На обороте текст, который приводим полностью:

Танюше Лягиной!

Твой папа пал смертью храбрых в борьбе за нашу Родину. Он, как и показанные здесь герои-чекисты и многие, многие советские люди своей кровью подготовили наши победы над проклятыми фашистскими варварами.

Твой папа был благородным воином, горячо любившим свою Родину, партию, тов. Сталина, тебя.

Гордись им и постоянно помни о нем.

Товарищ твоего папы. П. Судоплатов 8 августа 1944 года.

Подлинник открытки и содержание текста выставлены на стенде Государственного музея политической истории: «Гороховая-2», и были любезно предоставлены автору данного очерка сотрудниками музея. (П. А. Судоплатов, с июля 1941 года начальник Особой группы при наркоме внутренних дел СССР, с января 1942 года начальник 4-го управления НКВД СССР, руководитель резидента В. А. Лягина. — С. Р.).

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года В. А. Лягину было посмертно присвоено Звание Героя Советского Союза.

К сожалению, судьба семьи Дуккарт сложилась трагически. Перед арестом В. А. Лягин, предчувствуя провал после обращения за помощью к Любченко, приказал Дуккартам ждать освобождения Николаева, не участвовать в подпольной работе и обратиться от его имени к наркому НКВД. Дуккарты не выдали В. А. Лягина. Но они попали под пресс недоверия советских органов безопасности, прошли через унижения, физические лишения. В ноябре 1943 года, накануне своего отступления из Николаева, гитлеровцы осуществили эвакуацию местных немцев. М. И. Дуккарт подробно пишет о своем отъезде в Германию: «Фашисты предприняли эвакуацию местных немцев за три месяца до своего отступления из Николаева. Мы не имели возможности скрыться. К тому же за нашим выездом, по заданию гестапо, специально следила Г. А. Клопова (агент Гестапо. — С. Р.), которая не выпускала нас из поля зрения до самой Германии».

В Германию Дуккарты попали в декабре 1943 года, жили сначала в городе Райбольсгрюнне, а затем в поселке Фогельсгрин.

С первых дней освобожденные американскими войсками Э. И. и М. И. Дук-карты пытались попасть в советскую зону оккупации. Неподалеку от Фогель-сгрина, в городе Хемнице, стояли советские войска, и Магда Дуккарт поехала туда. Позже, на допросах в Бутырской тюрьме в 1946 году, она рассказывала об этом эпизоде:

«4 июня 1945 года я обратилась в особый отдел в Хемнице с просьбой отправить меня и мою мать вне транспорта. Мне объяснили, что поскольку мы проживали в американской зоне оккупации Германии, они не могут отправить нас своим транспортом и что на это потребуется специальное разрешение из Дрездена».

Во время посещения комендатуры в советской зоне оккупации Дуккарты передали ценности, которые были выделены НКВД нелегальной резидентуре В. А. Лягина на оперативные расходы. Несмотря на их требование, обращенное к сотруднику комендатуры, дать подтверждающие документы об этом факте, женщины ничего не получили.

2 июля 1945 года М. И. Дуккарт была арестована отделом контрразведки СМЕРШ и вывезена в тюрьму города Райхенбах, где находилась 3 недели. В сентябре 1945 года Дуккарты были репатриированы из Майсена в Советский Союз. От Майсена до Томска М. И. и Э. И. Дуккарты ехали два месяца в товарных вагонах. Прибыли в Томск в конце октября 1945 года. С вокзала на грузовиках репатриантов привезли в рабочий поселок завода «Шарикоподшипник». Магда работала на заводе, а позднее заводское руководство перевело ее на работу в клуб.

Из Томска она написала несколько писем наркому внутренних дел В. Н. Меркулову. Магдалина Ивановна считала, что нужно выяснить в органах госбезопасности, почему ее не вызывают для уточнения обстоятельств деятельности группы разведчика В. А. Корнева.

Свое письмо народному комиссару внутренних дел В. Н. Меркулову от 4 июля 1945 года М. И. Дуккарт начинала словами: «По поручению орденоносного майора НКВД СССР товарища Виктора Александровича Корнева я разрешаю себе обратиться к Вам с этим письмом». Дальше М. И. Дуккарт сообщала краткие данные о службе В. А. Лягина до войны. В письмах она называла Виктора Александровича только Корневым и подписала письмо «Магда Дуккарт-Корнева».

О себе она пишет: «Моя официальная деятельность во время оккупации заключалась в следующем: вначале нам было очень важно установить связь с Судостроительным заводом им. А. Марти, куда я поступила по указанию В. А. Корнева на службу в качестве переводчицы к адмиралу фон Бодеккеру. Впоследствии при моем содействии тов. Корнев был лично познакомлен с адмиралом».

Об аресте В. А. Лягина и его связного Г. Т. Гавриленко Магдалина Ивановна сообщает в письме: «Утром 5 февраля 1943 года товарищ Корнев и Николаенко (Г. Т. Гавриленко) были арестованы гестаповцами по предательству доктора М. С. Любченко».

Ответа из Москвы на свое письмо Магда Дуккарт не получила. После окончания следствия матери и дочери было предъявлено обвинение в измене Родине, их также «упрекнули» в растрате государственных ценностей. Однако Дуккарты своей вины не признали. Сначала мать и дочь выслали на поселение в Томск, а уже потом арестовали, причем Магду, ввиду ее душевной болезни, отправили в Казанскую психиатрическую больницу, где она в 1952 году и скончалась. Эмилия Иосифовна пережила свою дочь на 27 лет, но дождалась реабилитации.

По словам Алексея Викторовича Есипова,

«в 1958 году отдыхавшая под Полтавой дочь Лягина Татьяна Викторовна прочитала в “Комсомольской правде” статью о подвигах своего отца. Потрясенная прочитанным, она решила съездить в Николаев, где ее очень хорошо приняли, и где она получила возможность встретиться со многими участниками тех событий.

Она нашла Эмилию Иосифовну в Караганде, где та жила вместе со своей старшей дочерью. Чуть позже Дуккартов реабилитировали. Но отношение к ним оставалось неоднозначным.

Например, в романе писателя В. Ардаматского “Грант вызывает Москву” Дуккарты были показаны именно как предатели. Между тем книгу даже собирались экранизировать, и тогда Татьяна Викторовна устроила настоящий скандал, требуя переделки сценария. Дело дошло до ЦК, и, в конце концов, фильм закрыли».

В этой связи низкий поклон Татьяне Викторовне, дочери Виктора Александровича Лягина, за ее энергию и принципиальную позицию, позволившую отстоять и спасти честь семьи Дуккартов, и светлая ей память. Мы также ей признательны за огромную работу, проделанную по увековечению памяти ее отца, разведчика, народного Героя России.

Э. И. Дуккарт была отправлена на поселение в Караганду (Казахстан), где уже проживала семья ее старшей дочери. Она пыталась узнать о судьбе Магды, писала письма в Казань. Только в мае 1952 года поступило сообщение о том, что М. И. Дуккарт умерла 19 мая 1952 года. Несмотря на попытки матери найти могилу своей дочери, ее местонахождение осталось неустановленным.

20 декабря 1966 года М. И. Дуккарт была реабилитирована за отсутствием состава преступления (посмертно). 26 июня 1967 года Указом Президиума Верховного Совета УССР М. И. Дуккарт была награждена медалью «За боевые заслуги». Этим же Указом медалью «За боевые заслуги» была награждена и Э. И. Дуккарт. 3 мая 1979 года Эмилия Иосифовна умерла в Караганде.

Еще одна участница диверсионно-разведывательной группы В. А. Лягина — А. Г. Келем, как активный участник Николаевского подполья была награждена медалью «За отвагу».

Имя легендарного разведчика увековечено в городах Санкт-Петербурге, Николаеве на мемориальных досках, в памятниках, обелисках, музеях, названиях кораблей, улиц, школ, библиотек.

Возложение цветов к мемориальной доске С. В. Карпекин, А. В. Есипов, П. М. Спивачевский, С. В. Рац. 6 мая 2017, Санкт-Петербург

В городе Николаеве доме № 5 по улице Лягина, где жил разведчик, расположен Музей подпольного и партизанского движения на Николаевщине в годы Великой Отечественной войны 1941–1944 годов. На фасаде этого же дома установлена мемориальная доска с барельефом Виктора Лягина. Там же на одноименной улице установлен бюст героя. В Санкт-Петербурге на улице Пестеля дом № 7 установлена мемориальная доска в честь памяти героя, подобная доска есть в Петербургском государственном политехническом университете им. Петра Великого. Руководство университета, студенты, ветераны политехники чтут память своего коллеги. В честь юбилейной даты —100-летия со дня рождения Виктора Александровича Лягина — ими была издана книга о жизни и подвиге великого гражданина, советского разведчика. Сегодня, следуя традициям, мы продолжаем историческую эстафету памяти. В большей степени ей следует внук Героя и его семья, которые накопили солидный архив, состоящий из документов, фотографий, личных писем советского разведчика. Алексей Викторович, во-первых, их предоставил нам для работы, во-вторых, как ученый-исследователь, блестяще владеющий материалом, дал нам многочисленные консультации и разъяснения тех или иных непростых вопросов из биографии своего несгибаемого и любимого нами Героя, своего дедушки. В этой связи приношу сердечную благодарность Алексею Викторовичу Есипову от коллектива, работавшего над этой книгой, и от себя лично.

«Нужно говорить о таких героях, как мой дедушка, чаще и громче, чтобы о них услышали нынешнее и будущее поколения молодежи России!» — сказал Алексей Викторович Есипов, крепко пожимая мне руку на прощание, и добавил: «Мы продолжим наш исторический поиск!».

Литература

1. Антонов В. С., Карпов В. М. Разведчики. М.: Молодая гвардия, 2004.

2. Ардаматский В. И. Грант вызывает Москву. М.: Вече, 2008.

3. Воспоминания Э. И. Дуккарт. Записала Кучеренко, 02.08.1967.

4. Лисов Г. П. Право на бессмертие. Л.: Лениздат, 1982.

5. Материалы из личного архива А. В. Есипова, в том числе копия докладной записки НКВД о результатах проверки работы резидентуры КЭНа и другие архивные материалы ФСБ, копии фотографий (см. приложение).

6. Попов А. Ю. НКВД и партизанское движение. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

7. Протокол допроса М. Любченко (см. в приложении).

8. Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

9. Ташлай Л. Виктор Лягин. Николаев: Изд-во И. Гудым, 2010.

10. Ульянова С. Б. Виктор Александрович Лягин (1908–1943). СПб.: СПб ГПУ, 2008.

11. Феклисов А. С. Признание разведчика. М.: АРГАМАК-МЕДИА, 2016.

о результатах проверки работы

резидентуры «КЭН» а и розыска

ее участников

Согласно Вашему распоряжению 26 марта с.г. я выбыл из Москвы с опергруппой в гор. Николаев для установления результатов работы и розыска участников резидентуры «КЭН» а, руководимой подполковником госбезопасности тов. ЛЯГИНЫМ Виктором Александровичем.

В результате соответствующей работы установлено:

Подполковник госбезопасности тов. ЛЯГИН Виктор Александрович прибыл в гор. Николаев из Москвы в конце июля 1941 года с задачей создать разведывательно-диверсионную резидентуру, осесть там на случай оккупации гор. Николаева немецкой армией и проводить разведывательную и подрывную работу против немцев.

В августу 1941 года тов. ЛЯГИНЫМ В. А. была создана резидентура в состав которой вошли сотрудники, прибывшие из Ленинграда в распоряжение УНКГБ по Николаевской области:

1. Лейтенант госбезопасности ГАВРИЛЕНКО Григорий Тарасович, 32–34 лет, уроженец хутора Андреева, села Петрозвановка Чуковского района Полтавской области (где проживают его родители), украинец, член ВКП(б). Его жена ДАВЫДОВА Александра до войны проживала в гор. Ленинграде, Мучной переулок, дом 7, кв. II.

2. Ст. лейтенант госбезопасности СИДОРЧУК Александр Петрович, житель гор. Киева, украинец, член ВКП(б). В гор. Киеве по Советской улице № 23 кв. З (на Сталинке) проживают его жена и сын.

3. Ст. лейтенант госбезопасности СОКОЛОВ Александр Васильевич, лет 32–33, житель гор. Вологда, русский, член ВКП(б).

4. Ст. лейтенант госбезопасности ЛУЦЕНКО Петр Платонович, лет 28–30, житель гор. Киева, украинец, канд. в ВКП(б), в настоящее время работает во П-м Управлении НКГБ УССР.

5. Лейтенант госбезопасности КОВАЛЕНКО Иван, лет 32, житель села Табурищи, Кременчугского района, украинец, член ВКП(б).

6. Лейтенант госбезопасности НИКОЛАЕВ Александр, житель гор. Горького, где работал на автозаводе, русский, член ВКП(б).

7. Лейтенант госбезопасности СВИДЕРСКИЙ Демьян Андреевич, лет 30, в настоящее время находится в распоряжении ОК НКГБ УССР.

8. Лейтенант госбезопасности УЛЕЗКО Николай Васильевич, житель гор. Россошь, Воронежской области, где по улице Мичурина в доме № 13 проживает его жена.

9. ПОЛОХОВА Елена Васильевна, из УНКГБ по Николаевской области, содержательница консквартиры и продбазы.

10. ДЗЮРИЛОВА Зинаида Кузьминична, 1913 года рождения, украинка, беспартийная, учительница средней школы гор. Николаева, содержательница консквартиры.

11. МОЛЧАНОВ Борис Иванович, лет 20, радист.

Резидентура «КЭНа» в гор. Николаеве просуществовала с августа 1941 года по 13 февраля 1943 года и за этот период ее участниками под руководством ЛЯГИНА Виктора Александровича была проделана большая работа. Произведенной проверкой, показаниями свидетелей и некоторых лиц, принимавших участие в осуществлении диверсий установлено следующее:

1. В декабре 1941 года уничтожен путем поджога немецкий военный гараж и склад с автопокрышками, находившийся в парке Петровского». В результате сгорело до 30 автомашин, 100 комплектов автопокрышек и погибло до 40 немецких солдат. Исполнители: ГАВРИЛЕНКО Г. Т., КОВАЛЕНКО И. и член «Контрольного Комитета Николаевского центра» БОНДАРЕНКО Владимир.

2. В том же месяце уничтожен путем поджога склад с обмундированием, находившийся в помещении обувной фабрики. Исполнители: НИКОЛАЕВ А. и члены «Контрольного Комитета» ВОРОБЬЕВ Борис и БОНДАРЕНКО Владимир.

3. В том же месяце уничтожен путем поджога склад, где сгорело 4000 штук автопокрышек разных систем. Исполнители: ГАВРИЛЕНКО Г. Т., НИКОЛАЕВ А., КОВАЛЕНКО И.

4. 9 марта 1942 года в районе м. Солянов в результате поджога и взрыва уничтожены постройки немецкого военного аэродрома, склад с горючим, 27 боевых самолетов разных марок, много авиамоторов, 2 ангара и до 35 тонн горшего. Исполнители: СИДОРЧУК А. П. и местный немец, работавший на аэродроме, КРЕЧЕТ Геннадий (10/3 1942 года арестован гестапо, а в августе 1942 года отправлен в Германию).

5. В августе 1942 года в районе Широкая балка на немецком военном аэродроме уничтожено 2 боевых самолета и 4 тонны горючего. Исполнители: СИДОРЧУК А. П., СОКОЛОВ А. В.

6. В 1942 году (месяц не установлен) на заводе им. Андре Марти потоплен мощный речной подъемный кран. Исполнитель ЛЯГИН Виктор Александрович.

7. В том же году в паровозном депо ст. Николаев было выведено на длительное время 3 паровоза (расклепаны). Исполнитель КОВАЛЕНКО Г. Т.

8. В течение 1942 года на разных перегонах Николаевской железной дороги (ст. Знаменка, ст. Явкино) пущено под откос три эшелона с военными грузами и организовано столкновение поездов. Исполнители: СОКОЛОВ А. В., КОВАЛЕНКО Г. Т.

9. В конце 1942 года на заводе Андре Марти, с румынского военно-морского катера похищена рация. Исполнитель ЛЯГИН В. А.

Таким образом участниками резидентуры был нанесен немцам убыток в 45 млн. марок.

Кроме того, за период с 1941 года го апрель 1943 года отпечатано и распространено до 16.000 штук различных советских листовок и прокламаций.

Изложенное подтверждается показаниями свидетелей: ЛУЦЕНКО П., ПОЛОХОВОИ Е., КЕЛЕМ Г., ДЩЮРИЛОВОИ 3., НИКОЛАИДИ 3., КРИВОШЕИНА В. и членов «Контрольного Комитета» ВОРОЛЬЕВА Б., БОНДАРЕНКО В.

Для легализации своего положения в оккупированном противником гор. Николаеве ЛЯГИН В. А. и большинство участников его резидентуры устроились работать на различных предприятиях города, а некоторые даже женились на местных жительницах. ЛЯГИН В. А. поступил работать инженером Планового отдела на заводе Андре Марти, женившись на местной немке ДУКАРТ Магде, СОКОЛОВ работал старшим кондуктором на железной дороге, был женат на НИКОЛАИДИ, КОВАЛЕНКО — слесарем в паровозном депо. СИДОРЧУК работал на немецком военном аэродроме, женился на местной немке КЕЛЕМ Галине, УЛЕЗКО женился на СВИРИДОВОЙ и вместе с ЛУЦЕНКО работал на макаронной фабрике. ГАВРИЛЕНК0 и НИКОЛАЕВ долгое время не работали. Занимались организацией диверсионной работы в городе.

В процессе работы ЛЯГИН В. А. установил в гор. Николаеве связь с патриотическими группами и так называемым «Контрольным Комитетом Николаевского центра» в составе председателя ЗАЩУК К. П. (повешен) и членов — БОНДАРЕНКО В. (жив), ВОРОБЬЕВ Ф. (повешен), КОМКОВ М. (расстрелян), ВОРОБЬЕВ Б. (жив). Этот Комитет руководил деятельностью отдельных патриотических групп в гор. Николаеве и Николаевской области и партизанским отрядом НЕЧЕСАНСКОГО (жив) в Херсонских плавнях. Идейным руководителем всего подполья являлся ЛЯГИН В. А. Связь с «Николаевским центром» осуществлялась через участников резидентуры СОКОЛОВА А. и НИКОЛАЕВА А.

В конце января 1942 года и начале февраля 1943 года немцы начали прочесывать город в поисках рабочей силы для направления в Германию и на оборонные работы в район Днепропетровска.

Под мобилизацию попал ГАВРИЛЕНКО, работавший в то время шофером-механиком при городской пожарной полиции. Во время облавы ему удалось бежать и скрыться на консквартире. Он принял решение заручиться официальным документом, который дал бы ему возможность освободиться от отправки в Германию.

С этой целью он 2 февраля 1943 года обратился за справкой к врачу-туберкулезнику ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновне, выдававшей себя за пострадавшую от немцев участницу патриотического подполья интеллигенции гор. Николаева. Она действительно была арестована в 1942 году гестапо совместно с рядом врачей и представителей интеллигенции города, которые впоследствии были осуждены и расстреляны, а ЛЮБЧЕНКО освобождена.

ЛЮБЧЕНКО пообещала ГАВРИЛЕНКО выдать справку о непригодности к физическому труду и попросила зайти 5 февраля. Придя к ней на квартиру в назначенное время, ГАВРИЛЕНКО был схвачен засадой гестаповцев, а вечером того же дня на заводе был арестован ЛЯГИН В. А.

Как видно из показаний свидетелей ПОЛОХОВОЙ Е.,ВЕГЕР-ЖИНСКОИ К., ВОРОБЬЕВА Б., ДЗЮРИЛОВОЙ и КЕЛЕМ и находившегося в заключении вместе с ЛЯГИНЫМ В. А. ПУЛЬКАНОВА И., предала ЛЯГИНА В. А. и ГАВРИЛЕНКО врач ЛЮБЧЕНКО М. С.

Будучи арестованным, ГАВРИЛЕНКО не выдержал примененных к нему пыток, рассказал о деятельности резидентуры и выдал остальных товарищей. В результате 11 февраля 1943 года были арестованы ПОЛОХОВА Е., МОЛЧАНОВ Б. ПОНОМАРЕНКО В. (радисты), 13 февраля СОКОЛОВ, УЛЕЗКО, КОВАЛЕНКО и СОЛОМИН, а 13 мая 1943 года ДЗЮРИЛОВА (содержательница явочной квартиры). Из состава резидентуры были арестованы: НИКОЛАЕВ А., который скрывался в это время в Херсоне, ЛУЦЕНКО, который был направлен через линию фронта в 1942 году для установления связи с центром, и СВИДЕРСКИЙ, направленный ЛЯГИНЫМ В. А. в помощь подпольной организации в совхоз Шевченко.

Активный участник резидентуры СИДОРЧУК А. П. погиб при выполнении задания по взрыву в торговом порту в ноябре 1942 года.

Добиваясь показаний от ЛЯГИНА В. А., палачи из гестапо систематически подвергали его пыткам и издевательствам. Подпольщик ПУЛЬКАНОВ И. Г., сидевший в одной камере с ЛЯГИНЫМ В. А., показал, что ЛЯГИН В. А. возвращался в камеру с допросов весь окровавленный, еле держась на ногах, но все же не терял духа. Его жестоко избивали нагайками, запускали иголки под ногти рук, ставили на горячую плиту, выкручивали цепями руки, кололи шилом в бедра, вырывали щипцами волосы на голове. Тело от шеи до пяток было покрыто коркой запекшейся крови, кожа полопалась, повреждено сухожилие левой ноги.

Чувствуя, что палачи до конца не оставят его в покое, ЛЯГИН В. А. в марте 1943 года решил кончить жизнь самоубийством. Он ночью перерезал себе вену на левой руке кусочком безопасной бритвы, бывшим у него в козырьке фуражки. Рано утром надзиратель увидел на полу камеры лужу крови, поднял тревогу. В бессознательном состоянии ЛЯГИНА В. А. вынесли из камеры и перевели в тюремную больницу, где к его кровати поставили двух часовых. Через 8 дней он еще больной вернулся обратно в камеру. Вторичная попытка ЛЯГИНА В. А. кончить жизнь самоубийством не удалась, так как в результате повторного обыска все острые и режущие предметы были из камеры изъяты.

Не добившись показаний от ЛЯГИНА В. А., гестаповцы устроили ему очную ставку с ГАВРИЛЕНКО, который указал на ЛЯГИНА В. А, как на руководителя всего Николаевского подполья. ЛЯГИН В. А. в присутствии следователей гестапо ударил ГАВРИЛЕНКО, назвав его провокатором, но не сознался.

По окончании следствия, ЛЯГИН В. А. просил гестаповцев не расстреливать его, а повесить на видном месте гор. Николаева, но палачи, боясь организации побега и волнения в городе, не сделали этого.

Еще 17 февраля 1943 года были расстреляны гестаповцами, как заболевшие тифом, радисты резидентуры МОЛЧАНОВ Б. и ПОНОМАРЕНКО В. Остальные, по окончании следствия, 1 марта 1943 года были переведены в тюрьму, где их выводили под охраной на земляные работы на берег р. Ингул.

Оставшиеся на свободе НИКОЛАЕВ при помощи членов «Николаевского центра» БОНДАРЕНКО В., ВОРОБЬЕВА Б. и жен арестованных товарищей — КЕЛЕМ Г., НИКОЛАИДИ, СВИДРОВОЙ Е. готовили организацию побега с работы ЛЯГИНУ В. А. и его товарищам. Побег был дважды подготовлен, но в связи с тем, что все арестованные участники резидентуры одновременно бежать не могли, в частности УЛЕЗКО, который был болен, ЛЯГИН В. А. от побега отказался, заявив, что не хочет подвергать новым репрессиям остающихся товарищей и что бежать необходимо всем вместе.

Во время работ на берегу Ингула ЛЯГИН В. А. нашел возможность общаться с внешним миром через жен арестованных товарищей НИКОЛАИДИ СВИДРОВУ и КЕЛЕМ, которые приносили им пищу, а однажды СВИДРОВА даже передала два нагана. НИКОЛАИДИ, посещая арестованных, делала неоднократно перевязку руки ЛЯГИНУ В. А. и устроила ему свидание с НИКОЛАЕВЫМ, который явился в форме полицейского и договорился о дне побега на 17 апреля 1943 года.

К назначенному времени все было подготовлено — явочные квартиры, одежда и машины для того, чтобы выехать из города. Побег должны были совершить после обеда. Однако перед обедом сбежал работавший вместе с ними уголовник, гестапо немедленно возвратило всех в тюрьму и больше на работу из группы ЛЯГИНА никого не выпускали, а 19 мая все были снова переведены в гестапо.

17 мая 1943 года во время облавы на улице Черниговской и Никольской был убит гестаповцами при побеге НИКОЛАЕВ, которого по показаниям ВЕГЕРЖИНСКОЙ предали сестры КРАВЧЕНКО Тамара и Людмила. Последняя находится в настоящее время в Одессе, а Тамара скрылась. Материалы на КРАВЧЕНКО и их фотографии нами переданы УНКГБ по Одесской области для розыска.

29 мая 1943 года гестаповцами был расстрелян СОКОЛОВ А. Участники резидентуры УЛЕЗКО, ПОЛОХОВА, КОВАЛЕНКО и СОЛОМИН были направлены в Грейговский концлагерь. Свидетели ВЕГЕРЖИНСКАЯ, НИКОЛАИДИ, СВИДРОВА, КРИВОШЕИН и тюремный врач ОСТАФЕЙЧУК показали, что 17 июля 1943 года ЛЯГИН Виктор Александрович и ГАВРИЛЕНКО И. Г. были расстреляны. ПОЛОХОВА осуждена к году каторжных работ, ДЗЮРИЛОВА к 6 месяцам, остальные на разные сроки. 27 сентября 1943 года КОВАЛЕНКО, УЛЕЗКО и СОЛОМИН этапом из лагеря были отправлены в Веймарский концлагерь (Германия). ДЗЮРИЛОВОЙ удалось из лагеря во время работы в поле бежать, и она до прихода Красной Армии скрывалась в городе. ПОЛОХОВА находилась последнее время в тюремной больнице на излечении и была освобождена с приходом Красной Армии.

Провал резидентуры «КЭН» а и арест ее руководителя подполковника госбезопасности тов. ЛЯГИНА Виктора Александровича, его заместителя лейтенанта госбезопасности ГАВРИЛЕНКО Георгия Тарасовича и члена резидентуры НИКОЛАЕВА Александра произошел ввиду предательства:

1. ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновны, бывшего врача-туберкулезника 11 поликлиники гор. Николаева (бежала с немцами).

2. КРАВЧЕНКО Тамары — также бежала с немцами.

3. КРАВЧЕНКО Людмилы — (сестра Тамары) жительница города Николаева.

Подполковник госбезопасности тов. ЛЯГИН Виктор Александрович провел большую работу по созданию резидентуры в городе Николаеве и проведению там разведывательно-диверсионной деятельности против немецких оккупантов, нанеся убыток противнику в размере до 45 миллионов марок (сумма эта была предъявлена ЛЯГИНУ В. А. во время следствия в гестапо).

Будучи арестованным, ЛЯГИН В. А. держался стойко и, несмотря на применяемые к нему самые ужасные пытки, твердо перенес все мучения, ничего не выдав гестаповцам. Он не терял присутствия духа и морально поддерживал находящихся с ним в заключении товарищей. Он был честным и мужественным, непоколебимо верящим в правоту своего дела — дело партии ЛЕНИНА — СТАЛИНА, как подобает большевику-чекисту и патриоту.

Одним из самых преданных и мужественных участников резидентуры был ст. лейтенант госбезопасности СИДОРЧУК А. П., выполнивший несколько больших диверсий на аэродромах противника, в результате чего было уничтожено 29 самолетов разных марок, много авиамоторов, 2 ангара, до 40 тонн горючего и несколько солдат. СИДОРЧУК героически погиб в ноябре 1942 года при выполнении очередного задания по уничтожению базы горючего в Николаевском торговом порту.

Хорошо проявил себя участник резидентуры ст. лейтенант госбезопасности СОКОЛОВ А. В. Работая на железной дороге старшим кондуктором, совершил ряд диверсий, в результате было разбито 5 эшелонов противника с боеприпасами и военными материалами и вместе с СИДОРЧУКОМ в августе 1942 года в районе Широкая балка уничтожил 2 немецких самолета и 4 тонны горючего. Будучи арестованным, держал себя стойко, и 29 мая 1943 года был гестаповцами расстрелян.

Большую работу проделал лейтенант госбезопасности НИКОЛАЕВ А., поддерживая по заданию ЛЯГИНА В. А. связь с «Николаевским центром», патриотическими организациями гор. Херсона, проводя работу по распространению советских листовок и прокламации. После ареста ЛЯГИНА В. А. и остальных участников резидентуры, принимал деятельное участие в организации им побега. Погиб во время облавы 17 мая 1943 года при побеге от гестаповцев,

Радист МОЛЧАНОВ Борис Иванович систематически принимал сводки Совинформ-бюро, которые затем размножались и распространялись по городу. Расстрелян гестаповцами 17 февраля 1943 года.

Ст. лейтенант госбезопасности ЛУЦЕНКО П. П. работая на макаронной фабрике, дважды засыпал в тесто битое стекло, чем была испорчена продукция, выпускаемая для германской армии. В 1942 году был направлен со специальным заданием через линию фронта для восстановления связи с Москвой, был ранен, но задание выполнил.

Лейтенант госбезопасности СВИДЕРСКИЙ Демьян Андреевич был направлен ЛЯГИНЫМ В. А. для участия в подпольной организации при совхозе «Шевченко» Николаевского района, где выполнял работу по созданию организации, а также поддерживал связь с подпольными организациями гг. Николаева и Херсона. После ареста ЛЯГИНА В. А. выехал в гор. Кременчуг, где находился до прихода частей красной Армии.

Заслуживает внимания деятельность содержательницы конспиративной квартиры ПОЛОХОВОЙ Елены Васильевны, на квартире которой была организована продовольственная база, находилась рация, похищенная с румынского военного катера, оружие и взрыв. материалы. ПОЛОХОВА Е. В. была арестована гестаповцами 11 февраля 1943 года и освобождена из тюрьмы только с приходом в город Николаев Красной Армии.

Содержательница консквартиры ДЗЮРИЛОВА Зинаида Кузьминична была привлечена к работе в октябре 1941 года ГАВРИЛЕНКО, впоследствии помогала ему в подборе патриотически-настроенных людей. В ее квартире находился радиоприемник и неоднократно перепрятывались члены резидентуры. Принимала участие в распространении листовок. Была арестована 13 мая 1943 года впоследствии предательства АНДРЕЕВА Семена Ивановича (военнопленный лейтенант РККА, который был арестован по уголовному делу и на следствии сообщил, что знает ГАВРИЛЕНКО и ДЗЮРИЛОВУ). В тюрьме и лагере находилась до 21 февраля 1944 года. Из лагеря бежала во время работы в поле.

КЕЛЕМ Галина Адольфовна, боевая подруга СИДОРЧУКА А. П., знала о всей работе резидентуры и принимала в ней активное участие, предоставляя свою квартиру для совещаний, проводимых ЛЯГИНЫМ В. А., неоднократно выезжала в населенные пункты за продуктами, которыми безвозмездно снабжала участников резидентуры. После гибели своего мужа СИДОРЧУКА А. П., продолжала поддерживать связь с резидентурой и, после ареста ЛЯГИНА В. А. и других участников его группы, систематически помогала им материально. 1 июня 1943 года была арестована, как участник организации, но показаний никаких не дала, вследствие чего была сильно избита, а затем освобождена.

ВЕГЕРЖИНСКАЯ Клавдия Антоновна была привлечена к работе резидентуры в мае 1942 года ГАВРИЛЕНКО Г. Т. Работая уборщицей в немецкой фельджандармерии, помогала резидентуре доставать готовые бланки фельджандармении для обеспечения участников резидентуры. Похитила у немцев радиоприемник, который был передан для херсонской подпольной организации. Достала в жандармерии наган, который СВИДРОВОЙ Е. был передан ЛЯГИНУ во время подготовки их побега. Занималась распространением советских листовок и прокламаций. 18 июня 1943 года была арестована по обвинению в распространении советских листовок, однако в этом не созналась и была с этапом направлена в Германию, но по дороге к гор. Бердичев бежала и до прихода Красной Армии скрывалась в гор. Одессе.

НИКОЛАИДИ Зинаида Аристидовна была привлечена к работе в июне 1942 года СОКОЛОВЫМ А. В., который затем на ней женился. Она знала о работе резидентуры и почти всех ее участников и сама активно помогала им в работе, особенно после ареста ЛЯГИНА и его группы. Систематически приносила им передачи, ухаживала за больным ЛЯГИНЫМ В. А., делая перевязки больной руки. Поддерживала связь арестованного ЛЯГИНА В. А. с НИКОЛАЕВЫМ и устроила им свидание во время подготовки побега.

СВИДРОВА Елена Семеновна с ноября 1941 года являлась женой участника резидентуры УЛЕЗКО Н. В. и была им привлечена к работе. Особую активность проявила после ареста резидентуры ЛЯГИНА. Помогала арестованным товарищам материально, поддерживала связь между заключенными и товарищами, оставшимися на воле. Во время свидания с ЛЯГИНЬМ В. А. передала ему оружие во время готовящегося побега, принимала участие в организации свидания ЛЯГИНА В. А. с НИКОЛАЕВЬМ.

БЕСПАЛОВА Мария Еремеевна, старушка 68 лет, домработница жены ЛЯГИНА — ДУКАРТ, 4 месяца материально помогала ЛЯГИНУ В. А. во время его заключения.

Музей Николаевского подполья

Не позднее 16 августа 1941 г. Николаев

Дорогая Зиночка и Сына!

Наступает момент нашего разрыва в почтовой связи. Друзья уже на машинах и мне остается несколько минут, чтобы написать Вам пару строк. Люблю Вас бесконечно! Всегда только с Вами. Сына береги и обязательно вырасти преданным и верным сыном партии. Зиночка, дорогая, прости за многое, — в моей любви ты не сомневалась, а за грубости прости и жди меня 2-ва года, не вернусь значит…

Крепко тебя целую. Целуй Витьку, Татку и всех наших.

Твой и Ваш (Подпись)

В случае чего, сообщи свой адрес ленинградцам.

Целую много и много раз (подпись)

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 38. Машинописная копия

Полевая комендатура 193

Отдел IV (экономический)

Перевод с немецкого

Предъявитель настоящего удостоверения Виктор КОРНЕВ, паспорт № 735642 занят ремонтом автомашин полевой комендатуры № 193. Просьба не отбирать у него какие- либо запасные части.

Печать подразделения

полевая почта 17773

Подпись: неразборчиво.

майор.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 38. Машинописная копия.

Полевая комендатура 193

Отдел 4 (Экономический)

в г. Николаев

Перевод с немецкого

Предъявитель настоящего удостоверения Виктор КОРНЕВ работает в своей мастерской в г. Николаеве, Штефаника (улица Шевченко 61) для немецких вооруженных сил.

Я прошу снабжать его током для просвещения и рабочих нужд.

Печать подразделения

Полевая почта 17773

Подпись: неразборчиво

майор

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 38. Машинописная копия

Инженеру Виктору КОРНЕВУ этой справкой подтверждается, что он работает в местном подразделении и что по приказу он должен был переселиться сюда из г. Николаева.

Печать подразделения

полевая часть 13927

ВМФ

Уполномоченный по верфи филиала

Одесса

ХАНДМАНН.

Капитан-лейтенант и командир

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 36а. Машинописная копия

Перевод с немецкого

Инженер В. КОРНЕВ и переводчица ДУКАРТ, работающие в подразделении уполномоченного по верфи в г. Одесса следуют из Одессы в Николаев и имеют приказание незамедлительно прибыть к месту назначения и доложиться командиру военно-морской верфи в г. Николаеве.

Все власти обязаны не чинить солдатам при их следовании каких-либо препятствий, а в случае необходимости должны оказывать им поддержку и защищу.

Особые замечания: Нет

Одесса 19 февраля 1942 г.

Печать подразделения

полевая почта 13927

ВМФ

Подпись: ХАНДМАНН

капитан-лейтенант

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 39. Машинописная копия

Уполномоченный по верфи

в г. Одесса

Одесса 12 апреля 1942 г.

Перевод с немецкого

Настоящим удостоверяется, что Виктор Александрович КОРНЕВ, 31/12.1909 г.р. урож. Брянска, инженер, работал с 15 декабря 1941 года по 21 марта 1942 г. в местной портовой ремонтной мастерской в качестве инженера.

Господин КОРНЕВ занимался ремонтом автомашин и тракторов и руководил авторемонтной мастерской. Он хорошо выполнял свои задачи: его работа и результаты были всегда вполне удовлетворительными. Что касается его поведения, то оно никогда не давало повода для жалоб.

С этого места работы господин КОРНЕВ уволился по собственному желанию, в связи с семейными обстоятельствами.

Мы желаем ему всего наилучшего в его дальнейшей работе.

Печать и подпись: ШТАЙНФЕЛЬД Военно-морской и портовый строительный советник.

Дополнение: По желанию г-на КОРНЕВА дополнительно удостоверяется, что он поступил на работу в местную ремонтную мастерскую, приехав из г. Николаева, где находится его дом и куда обратно уезжает после увольнения.

Подпись: ШТАЙНФЕЛЬД

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 39. Машинописная копия

Перевод с немецкого

Владелец настоящего удостоверения инженер Виктор КОРНЕВ работает только для германского и румынского военно-морского флота. Поручать ему другие работы не разрешается.

Удостоверение действительно при предъявлении удостоверения личности до 29 апреля 1942 года.

Подпись: За. Германский комендант гавани (неразборчиво)

Одесса, 29 января 1942 г. Печать подразделения полевая почта 13027

ГАНО. Ф. 10. On. 1.Д. 187. Л. 26–27

Приказ полевого коменданта гор. Николаева о наложении штрафа на население города за совершенные диверсии участниками антифашистского подполья в парке им. Г. И. Петровского

Не ранее 22 ноября 1941 г.

22 ноября 1941 г. умышленно сожжены в парке Петровского (Луна-парк) деревянные помещения.

Ввиду этого приказываю:

Городу выплатить до вторника — 25 ноября 1941 г. до 9 часов утра 500 000 руб.

В случае, если до вторника до 18 часов вечера не найдутся виновники, прикажу повесить определенное количество жителей[21].

С 18 часов вечера до 5 часов утра воспрещается каждому выходить на улицу, за исключением тех жителей, которые имеют удостоверение от своего учреждения, что они находятся в пути до или после работы.

Запрещение вступает в силу с понедельника, с 18 часов вечера

Полевой комендант

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 43–44. Машинописная копия

Вопрос: Лично Вы были знакомы с КОРНЕВЫМ Виктором?

Ответ: Да, с КОРНЕВЫМ я была знакома. Познакомилась я с ним примерно летом 1942 года чисто случайно на заводе быв. Марти, где он работал начальником строительного участка. Знакомство наше произошло при следующих обстоятельствах: однажды, идя по территории завода и разыскивая заводскую типографию, я встретила КОРНЕВА, который обратил на себя внимание внешностью (он был одет в шикарное кожаное желтое пальто, такие же брюки и кепи). Не будучи с ним знакома, я обратилась к нему с вопросом указать помещение типографии. Он предложил свои услуги проводить меня и по дороге между нами завязался разговор, в процессе которого он отрекомендовался инженером-строителем. Рассказал, что он окончил Ленинградскую Политехническую академию и сейчас судьба его забросила в Николаев, где ему приходиться работать. Далее, на мои вопросы он рассказал, что он успел уже жениться в Николаеве и что его женой является Магда ДУКАРТ. Когда он назвал Магду, то я ему сказала, что это моя хорошая знакомая. Таким путем мы с КОРНЕВЫМ познакомились.

Вопрос: Продолжайте Ваши показания.

Ответ: Примерно весной или летом 1943 года мне стало известно о том, что КОРНЕВ Виктор арестован гестапо. Об этом я впервые услышала на заводе от рабочих, но за что именно был арестован КОРНЕВ, я тогда не знала. Лишь осенью 1943 года я узнала подробности, относящиеся к аресту КОРНЕВА, о чем мне рассказал студент Николаевского Судостроительного института СЕРАФИМОВ Борис, который также подвергался аресту гестапо и сидел в тюрьме около 4 месяцев.

Вопрос: Что именно рассказал Вам СЕРАФИМОВ об аресте КОРНЕВА?

Ответ: СЕРАФИМОВ Борис рассказал мне, что когда он сидел в тюрьме, то в одной из камер встретился с арестованным КОРНЕВЫМ Виктором, который обвинялся немцами, как руководитель подпольной партизанской организации, участники которой совершили поджог аэродрома в Николаеве и намеревались взорвать немецкий воинский эшелон.

(Так в документе.)

…Припоминаю такую деталь: СЕРАФИМОВ рассказывал, что когда КОРНЕВА допрашивали в гестапо и спросили, причастна ли к его делу ДУКАРТ Магда, то КОРНЕВ, якобы заявил, что она ничего о его деятельности не знает. СЕРАФИМОВ также говорил, что хотя КОРНЕВ и был изобличен немцами, как руководитель подпольной организации, но он никого из участников этой организации не выдал, несмотря на то, что немцы подвергали его жестоким мучениям и пыткам.

Характеризуя поведение КОРНЕВА на допросах в гестапо, СЕРАФИМОВ рассказывал, что когда немцы спросили КОРНЕВА, не жалко ли ему невинных, повешенных немцами десяти человек — в связи с поджогом аэродрома немцы повесили в Николаеве первых схваченных 10 человек, то КОРНЕВ заявил, что гораздо больше было бы невинных жертв, если бы те самолеты, которые ими сожжены, вылетели на фронт и бомбили бы советские города…

ПРИМЕЧАНИЕ: Протокол допроса КОТЕНКО Л. И. находится в архивно-следственном деле 0462977 по обвинению ДУКАРТ М. И., хранящимся в УКГБ Николаевской области.

Верно.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 42. Машинописная копия

В середине мая 1943 года, какого числа, не помню, дежурный по тюрьме «СД» предложил мне как врачу, послушать одного больного. Он меня привел в камеру № 7 и когда он предложил мне осмотреть больного, больным оказался КОРНЕВ Виктор Александрович, которого я хорошо знала до своего ареста как инженера завода им. Андре Марти. Встретив меня, КОРНЕВ заявил: «Вера Александровна! Мое здоровье меня не интересует. Кто Вы такая, я теперь знаю. Прошу Вас, если вы останетесь живой, когда возвратятся наши (Красная Армия) расскажите, что меня предала доктор ЛЮБЧЕНКО Мария Семеновна». Кроме того, тогда же КОРНЕВ интересовался у меня состоянием здоровья УЛЕЗКО, ПОЛОХОВОЙ Елены Васильевны и просил меня помогать им.

ПРИМЕЧАНИЕ: Протокол допроса ОСТАФЕЙЧУК В. А. находится в следственном деле по обвинению ЛЮБЧЕНКО М. С., архивн. № 10200.

Верно.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 61–62. Машинописная копия

Вопрос: Сообщите Ваши автографические данные?

Ответ: Как уже показала выше, родилась я в 1889 году в гор., Белгороде Курской области в семье торговца. Отец имел магазин с применением рабочей силы. В 1906 году окончила гимназию в гор. Харькове. С 1909 по 1914 год училась в Харьковском медицинском институте, который также окончила, получила специальность врача. За время учебы в институте вышла замуж и в 1914 году совместно с мужем переехала на жительство в гор. Николаев. На протяжении 30 лет, т. е. до марта 1944 года работала в различных медицинских учреждениях г. Николаева в качестве врача.

Вопрос: Кто был Ваш муж и где он находится в настоящее время?

Ответ: Мой муж — ЛЮБЧЕНКО Иосиф Елизарович, происходил из крестьян, по национальности украинец, имел среднее образование, работал в должности заведующего складами на одном судостроительном заводе в г. Николаеве, т. н. «РУСУД». В 1916 году заболел туберкулезом и на протяжении длительного периода времени находился на моем иждивении. В 1929 году умер.

Вопрос: Ваше семейное положение в настоящее время?

Ответ: Совершенно одинокая. После смерти мужа вторично замуж не выходила, детей не имела и не имею. Мать умерла в 1930 году, а отец в 1938 году. Из своих родственников имею только одного брата — ЛЯМЦЕВА Анатолия Семеновича.

Вопрос: Какой период времени вы находились под стражей?

Ответ: Я была освобождена 22 июня 1942 года. Это значит, что находилась под стражей всего пятнадцать дней, т. е. с 7 по 22 число.

Вопрос: Вы подвергались допросам?

Ответ: Да.

Вопрос: Кто вел следствие?

Ответ: Допрашивал меня офицер РЕЛИНГ, в присутствии переводчика БИРКЕ.

Вопрос: О чем вас допрашивали и какие дали показания?

Ответ: Мне было заявлено, что я являюсь участницей подпольно-партизанской организации, ведущей борьбу против немцев, и предложено рассказать все известное по этому вопросу как о себе, так и о других. На основании предъявленного обвинения, на первом же допросе я сообщила о себе, что до оккупации города Николаева являлась членом ВКП(б). В немецком тылу оставлена по заданию Районного комитета партии для ведения подпольной большевистской работы.

Тогда же одновременно сообщила о том, что являюсь участницей подпольной группы советских патриотов и подробно охарактеризовала арестованных вместе со мной вышеуказанных участников нашей группы, изложив всю известную мне проводившуюся большевистскую деятельность каждым в отдельности.

Вопрос: Значит, вы предали всех арестованных совместно с вами участников патриотической группы?

Ответ: Да, это так.

Вопрос: Чем объяснить тот факт, что, будучи арестованной органами «СД», сознавшись в том, что являетесь членом ВКП(б), оставлены в тылу у немцев по заданию партийной организации, являетесь участницей подпольной большевистской организации и проводите практическую деятельность — через 15 дней были освобождены из под стражи?

Ответ: Должна заявить следствию откровенно и правдиво о том, что после того, как выдала вышеуказанную подпольную группу, была завербована германской контрразведкой в качестве ее агента, на что дала свое согласие, и, будучи освобожденной из-под стражи, проводила активную предательскую деятельность среди участников партийного подполья в городе Николаеве и Николаевской области, о чем буду давать подробные показания.

ПРИМЕЧАНИЕ: Протокол допроса ЛЮБЧЕНКО М. С. находится в следственном деле, арх. № 10200.

Верно.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 63–65. Машинописная копия

Очередной жертвой в результате предательства с моей стороны явился КОРНЕВ Виктор Александрович, работавший в период оккупации в качестве инженера на заводе «МАРТИ».

С КОРНЕВЫМ я познакомилась в феврале месяце 1942 года через его жену — ДУКАРТ Магдалину Ивановну, местную жительницу гор. Николаева по национальности немку, которую я знала еще до войны. Первая встреча с КОРНЕВЫМ состоялась у меня на квартире, куда он пришел ко мне в гости совместно с ДУКАРТ, и последняя, сообщив, что она вышла замуж, отрекомендовала КОРНЕВА как своего мужа. Должна сообщить, что КОРНЕВ с первой встречи произвел на меня исключительно приятное впечатление, так как являлся всесторонне грамотным, культурным человеком, владел несколькими иностранными языками, очень скромно вел себя в обществе, в разговорах был сдержан. В одну из встреч КОРНЕВ в разговоре со мной сообщил, что он уроженец и житель Ленинграда, откуда приехал в отпуск к своей жене в первые месяцы войны и по семейным обстоятельствам остался на оккупированной немцами территории. Встречи с КОРНЕВЫМ и его женой ДУКАРТ у меня происходили систематически, вплоть до моего ареста органами «СД», а также и после освобождения из-под стражи, т. е. уже после того, как я была завербована немецкими контрразведывательными органами и принимала непосредственное практическое участие в деле выявления и предательства советских патриотически настроенных лиц.

На одной из явок с официальным сотрудником «СД» РЕЛИНГОМ мне было заявлено о том, что в гор. Николаеве проживает на нелегальном положении оставленный со специальным заданием для ведения подпольной работы против немцев, некий майор ХЕНТ или КЕНТ. Тогда же было пояснено РЕЛИНГОМ, что этот майор ранее проживал в Ленинграде. Судя по названным внешним приметам этого майора, я сделала вывод, что с ним имеет сходство знакомый мне инженер КОРНЕВ, и с этого момента, т. е. примерно с ноября 1942 года, приступила к активной разработке последнего.

На одной из последующих встреч с КОРНЕВЫМ я сообщила о том, что до войны являлась членом ВКП(б) и, с целью расположения его к себе, высказала ему, вернее, создала видимость, своей враждебности к немцам и «желание» выполнить свой долг в этом вопросе как советского гражданина и члена ВКП(б). Мои предположения в результате такого поведения оправдались, КОРНЕВ, ранее присматривавшийся и изучавший меня, в разговорах стал более свободен, чаще стал заходить ко мне на квартиру и в процессе встреч заводил разговоры на политические темы, информировал об обстановке на фронтах, в очень осторожной форме давал понять, что мне, как члену ВКП(б) необходимо серьезно подумать о своих обязанностях и долге перед партией. Со всеми его доводами я соглашалась. Убедившись во мне как в «честном советском человеке» КОРНЕВ в одну из встреч в ноябре месяце 1942 года у меня на квартире зачитал мне принесенный с собой доклад СТАЛИНА от 7 ноября 1942 года, посвященный годовщине Октябрьской социалистической революции. Внимательно прослушав зачитанный доклад, я создала видимость, что этот исторический документ расцениваю, как подобает подлинному патриоту Социалистической Родины, и принимаю его к непосредственному руководству и исполнению во всей своей деятельности. Такое мое поведение окончательно убедило КОРНЕВА в моей «благонадежности» и он в этой же беседе сообщил, что оставлен партией в тылу у немцев для выполнения специальных заданий, что настоящая его фамилия не КОРНЕВ, а ХЕНТ или КЕНТ (точно не помню), что он имеет специальное звание советского офицера в ранге майора.

На поставленный мною вопрос, чем он занимается в своей практической подпольной деятельности, и имеет ли конкретных лиц в качестве его помощников, КОРНЕВ ответил одним словом «да» и, заручившись от меня согласием помогать ему в подпольной деятельности, дал мне следующие задания:

Оказать материальную помощь, и, в частности, продуктами питания, какой-то работавшей под его руководством молодой девушке по имени АНЯ (фамилии и адреса не назвал).

Достать и передать ему достаточное количество соответствующих химических веществ, которыми бы можно было отравить зерно на элеваторе в гор. Николаеве, а также значительное количество скота, сконцентрированного немцами в одном из районов области.

Выдать справку о плохом состоянии здоровья одному молодому человеку, подчиненному ему по подпольной деятельности (фамилии не помню), который на основании этой справки имел бы возможность уволиться из учреждения, в котором он служил, и поехать в Днепропетровскую область с каким-то специальным заданием.

Внимательно выслушав КОРНЕВА, я заявила, что все эти задания принимаю с желанием и сделаю все необходимое для их выполнения.

В результате такого заявления с моей стороны КОРНЕВ остался очень доволен мной, вернее, выразил мне свое удовлетворение и, попрощавшись, ушел от меня, обещав зайти через несколько дней.

В результате этой состоявшейся встречи и разговора с КОРНЕВЫМ для меня стало ясно, что он и является тем самым майором ХЕНТ или КЕНТ, на розыск которого я получила задание, о чем и представила подробную информацию РЕЛИНГУ во время состоявшейся с ним очередной встречи. На основании представленных мною материалов, КОРНЕВ, в январе месяце 1943 года был арестован органами «СД». Что касается молодого человека, которому я должна была выдать справку на предмет освобождения его от работы и поездки в Днепропетровск, мною было предложено КОРНЕВУ направить его ко мне в поликлинику, что и было исполнено, а при появлении в поликлинике, он был арестован по моему указанию специально ожидавшими сотрудниками «СД».

Вопрос: После вышеуказанной встречи вы встречались еще где-либо с КОРНЕВЫМ?

Ответ: Следующая и последняя встреча с КОРНЕВЫМ у меня состоялась в январе месяце 1943 года в здании «СД», куда я была вызвана для изобличения его на очной ставке по всем известным мне в отношении его вышеизложенным материалам. Должна заявить следствию, что КОРНЕВ на очной ставке со мной ни в чем не признал себя виновным, а на мое предложение рассказать все так, как было, с презрением посмотрел мне в глаза и отказался разговаривать. О дальнейшей судьбе КОРНЕВА мне ничего не известно.

ПРИМЕЧАНИЕ: Протокол допроса находится в следственном деле по обвинению ЛЮБЧЕНКО М. С, арх. № 10200

Верно.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 68–73. Машинописная копия

«УТВЕРЖДАЮ»

НАЧАЛЬНИК УПРАВЛЕНИЯ НКГБ Н/О полковник госбезопасности (МАРТЫНОВ)

23 июля 1945 года

По обвинению: ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновны

пост. 54-1 «а» УК УССР

ЛЮБЧЕНКО арестована и привлечена к ответственности Управлением НКГБ по Николаевской области за измену Родине и предательство.

Проведенным следствием установлено:

В июле 1941 года перед отступлением войск Красной Армии ЛЮБЧЕНКО, как член ВКП(б) была вызвана в Сталинский РК ВКП(б) г. Николаева. В райкоме партии ей было предложено остаться в тылу врага для специальной работы, когда ЛЮБЧЕНКО с этим предложением охотно согласилась, она была проинструктирована, получила деньги и указания о работе.

Оставшись в тылу врага, ЛЮБЧЕНКО полученные ею указания от работников Сталинского Райкома партии не выполнила, а сразу же после занятия города войсками противника явилась в немецкую фельдкомендатуру, прошла регистрацию, а затем поступила на службу к немцам врачом в поликлинику № 2 (л. д. 23–27, 64, 91, 107).

В сентябре 1941 года с ЛЮБЧЕНКО установила связь АНУФРИЕНКО Вера, также оставленная в тылу врага для подпольной работы и предложила ей выехать из города и заняться подрывной работой против немцев. ЛЮБЧЕНКО отказалась от этого предложения, однако дала согласие проводить подрывную работу против немцев в городе (л. д. 27, 28, 29, 64).

В июне 1942 года ЛЮБЧЕНКО, АНУФРИЕНКО и еще ряд лиц, которых АНУФРИЕНКО организовала вокруг себя для подрывной работы против немцев, были арестованы Николаевским «СД» (л. д. 30, 31, 32, 33, 65).

Будучи арестованной, ЛЮБЧЕНКО на первом же допросе рассказала, что до оккупации города Николаева, она являлась членом ВКП(б), а при отходе частей Красной Армии, оставлена в тылу у немцев со специальным заданием и что она является участницей подпольной группы советских патриотов. Дав эти показания, она охарактеризовала арестованных вместе с нею лиц, изложила проводившуюся ими подрывную работу против немцев.

В результате предательства ЛЮБЧЕНКО, АНУФРИЕНКО и два других советских патриота были расстреляны немцами, два участника группы направлены в концлагерь, два по неизвестной причине освобождены, а ЛЮБЧЕНКО была завербована в качестве секретного агента и из-под стражи освобождена (л. д. 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 65, 66, 67, 68, 88, 91, 114).

Являясь секретным агентом «СД» и состоя на связи у сотрудника немецкой контрразведки ГРОМОВА, а затем ст. следователя «СД» РЕЛИНГА, с июля 1942 года до марта 1944 года ЛЮБЧЕНКО занималась активной предательской деятельностью. Провокационным путем выясняла политические настроения советских патриотов, входила в их доверие, а также провокационным путем внедрялась в подпольные советские организации и затем предавала их.

Через ЛЮБЧЕНКО немецкий контрразведывательный орган «СД» внедрял свою агентуру и провокаторов в ряд советских подпольных организаций, выявлял их состав, а затем арестовывал (л. д. 40–47, 48, 49, 51, 67,68, 88–91, 111–114).

В октябре 1942 года ЛЮБЧЕНКО установила связь с врачом ФЕДОРОМ, находившимся в концентрационном лагере немцев и продолжавшем проводить подрывную работу против немцев и, узнав, что он готовит побег из лагеря большой группы заключенных, немедленно донесла в «СД». В результате чего ФЕДОР был арестован и вместе с другими четырьмя советскими патриотами расстрелян немцами перед строем заключенных (л. д. 49, 69, 94, 95).

В том же месяце 1942 года ЛЮБЧЕНКО от явившегося к ней в поликлинику на прием больного ПОДГРУШНОГО узнала, что он сколотил вокруг себя группу советских патриотов в составе 8 человек, готовых выполнять любые задания, направленные против оккупантов. Узнав это и что группа ПОДГРУШНОГО нуждается в руководителе, ЛЮБЧЕНКО донесла в «СД» и вместе с сотрудниками «СД» принимала участие в разработке плана внедрения в эту группу провокатора.

Действуя впоследствии по плану; разработанному ею совместно с сотрудником «СД», она при очередном посещении ПОДГРУШНЫМ поликлиники, познакомила его с переводчиком «СД» БИРКЕ, выдавая последнего за своего хорошего знакомого, могущего возглавить руководство группой по подрывной работе против оккупантов.

В результате этой провокации все восемь советских патриотов были арестованы, ПОДГРУШНЫЙ был повешен на площади, а остальные расстреляны (л. д. 50–55, 69, 70).

В ноябре 1942 года ЛЮБЧЕНКО донесла в «СД» о жительнице г. Николаева АПОСТОЛИ Александре, охарактеризовав ее советской патриоткой, в результате чего АПОСТОЛИ была арестована и больше года содержалась под стражей в «СД» (л. д. 55, 56, 86–87, 93, 95).

В феврале 1943 года ЛЮБЧЕНКО доносила в «СД», что СЕДЬКО Ольга и ее дочь СЕДЬКО Зоя распространяют советские листовки, в результате чего обе они были арестованы и до 13 октября 1943 года находились в заключении в тюрьме и концлагере немцев (л. д. 56, 81–85, 93).

Выполняя задание «СД» по установлению места нахождения майора госбезопасности ХЕНТ, оставленного в тылу немцев со специальным заданием, ЛЮБЧЕНКО в ноябре 1942 г. завязала близкую связь с КОРНЕВЫМ Виктором Александровичем, сделав это и используя свою принадлежность к КП(б)У и установив, что КОРНЕВ, является разыскиваемые органами «СД» майором госбезопасности ХЕНТ, она немедленно донесла об этом в «СД», а сама продолжала проводить двурушническую политику.

В феврале 1943 года КОРНЕВ-ХЕНТ попросил ЛЮБЧЕНКО выдать фиктивную справку об освобождении от работы его помощника по подрывной работе в тылу врага ГАВРИЛЕНКО.

С целью предательства ЛЮБЧЕНКО назначила ГАВРИЛЕНКО встречу в поликлинике и когда он явился туда, был арестован специально поджидавшими его сотрудниками «СД» и одновременно был арестован КОРНЕВ-ХЕНТ.

В результате этой предательской деятельности ЛЮБЧЕНКО «СД» арестовало много советских патриотов, проводивших подрывную работу в тылу немцев.

КОРНЕВ-ХЕНТ, ГАВРИЛЕНКО и ряд других лучших патриотов Родины были расстреляны (л. д. 56–60, 93–95, 109, 110, 113).

В марте 1943 года к ЛЮБЧЕНКО обратился ее сосед КУГЕЛЬ Аркадий с просьбой оказать ему содействие в приобретении химикалиев, необходимых для подделки документов, ЛЮБЧЕНКО, сославшись на то, что в этом ему может оказать содействие ее хороший знакомый, сама же познакомила КУГЕЛЯ с переводчиком «СД». В результате этой провокации КУГЕЛЬ и его жена ТКАЧЕВА были арестованы и продолжительное время находились в заключении (л. д. 60, 87).

В октябре 1943 года, действуя провокационными методами, ЛЮБЧЕНКО установила и донесла в «СД», что ее больная КРЕМНЯК проводит подрывную работу против немцев и является руководителем группы подпольщиков. После этого через ЛЮБЧЕНКО в группу КРЕМНЯК был внедрен провокатор «СД», а потом все участники этой группы в количестве 8 человек были арестованы и продолжительное время находились в заключении (л. д. 61–63, 71–73, 98–106).

Летом 1943 года ЛЮБЧЕНКО выявила и сообщила в «СД» местонахождение активного участника подпольной подрывной работы против оккупантов КИКОТА Георгия, в результате этого КИКОТ при попытке ареста был убит (л. д. 63).

Кроме перечисленных выше фактов, ЛЮБЧЕНКО разновременно в течение 1943 года доносила в «СД» на РЯБОЧИНСКОГО, ХОТЕНКОВУ и ряд других советских патриотов, которые по ее доносам подвергались репрессии карательными органами немцев (л. д. 49, 69, 74, 75).

Допрошенная в качестве обвиняемой ЛЮБЧЕНКО виновной себя в предъявленном ей обвинении по ст. 54-1 «а». УК УССР признала полностью (л. д. 77).

Кроме того, изобличается свидетелями: СЕДЬКО Зоей Евгеньевной (л. д. 81–85), АПОСТОЛИ Александрой Николаевной (л. д. 86, 87), ШКУЛИНЫМ Владимиром Павловичем (л. д. 88–91), ОСТАФЕЙЧУК Верой Александровной (л. д. 92–95), КРЕМНЯК Полиной Сергеевной (л. д. 98–102), КОБЯКОВОЙ Ульяной Григорьевной (л. д. 114), показаниями официальных сотрудников немецких контрразведывательных органов ЛИНДЕМАНА, ШЕРЕРА, КОШАРНОВСКОГО (л. д. 103, 112, 113), очной ставкой с КРЕМНЯК (л. д. 103, 106) и сдедств. документами (л. д. 107–110).

На основании изложенного, ОБВИНЯЕТСЯ:

ЛЮБЧЕНКО Мария Семеновна, 1889 года рождения, уроженка гор. Белгорода, Курской области, гр-ка СССР, русская, бывш. член ВКП(б), с высшим образованием, одинокая, служащая, из семьи торговца, не судимая, по специальности врач, до Отечественной войны проживала в г. Николаеве, с марта 1944 года по февраль 1945 года находилась на территории Германии.

В ТОМ, ЧТО:

а) Будучи оставленной со специальным заданием в тылу врага, как член ВКП(б), полученного задания не выполнила, а поступила на службу к немцам врачом и служила весь период оккупации г. Николаева, затем бежала в тыл немцев.

б) Будучи арестованной немецким контрразведывательным органом «СД» за принадлежность к подпольной организации, выдала своих соучастников, после чего была завербована в секретные агенты «СД» и освобождена.

в) Являясь секретным агентом «СД», и состоя на связи у ст. следователя офицера «СД» РЕЛИНГА, в период с июня 1942 года до января 1944 года проводила активную предательскую деятельность в отношении советских патриотов.

Использовалась немцами для внедрения их агентуры и провокаторов в подпольные советские организации и провокационными путями выявляла настроения советских патриотов, затем предавала их.

В результате ее предательской деятельности немецкими контрразведывательными органами было арестовано до 30 человек советских патриотов, из которых один повешен, много расстреляно, а часть томилась продолжительное время в стенах «СД» и концлагерях, т. е. в совершении преступления предусм. ст. 54-1 «а» УК УС.

Руководствуясь ст. ст. 203 и 204 УПК УССР, считать следственное дело № 2108 по обв. ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновны законченным и через Военного Прокурора направить на рассмотрение Военного Трибунала.

Обвинительное заключение составлено в г. Николаеве 23.VII.45 г.

СТ. СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДОТДЕЛА УНКГБ Н/О

лейтенант госбезопасности ЗИМАРИН.

«СОГЛАСЕН»

ЗАМ. НАЧ. СЛЕДСТВ. ОТДЕЛА УНКГБ Н/О

майор госбезопасности ХРУЩЕВ

ГАНО. Ф. 10. On. 1. Д. 221. Л. 3-17. Машинописная копия

<…> В конце июля (точно времени я не помню), меня вызвал полковник Соколов[23] — начальник МВД, вызвал и сказал мне: «Вы нам очень нужны. Мы хотим к вам поселить одного человека, его зовут Корнев Виктор Александрович». Я ответила, что ко мне приехала моя дочь, и мы должны эвакуироваться, и она ни за что здесь под немцами не останется, моя дочь Магда. Начальник сказал: «Это очень важно для Родины, Вы должны будете остаться. И если я Вам говорю так, то только потому, что я Вас хорошо знаю. Мы имеем полное доверие к Вам, и поэтому мы такого человека к Вам вселяем в квартиру. Берегите его и помогайте ему. Вы потом узнаете, в чем дело».

И когда он мне сказал, что это нужно для Родины, я согласилась, потому что тут и разговора другого не могло быть. Я тогда не сообразила, какая тяжесть и ответственность ляжет на мои плечи.

Я пришла домой и сказала дочери, что мы никуда не уйдем. Магдочка была очень возмущена тем, что мы должны остаться здесь. Она сказала, что «я ни за что не остану-нусь здесь». «Я ведь специально приехала за тобой из Ленинграда». Я сказала, что к нам вселяют квартиранта. «Никаких квартирантов не признаю. Пусть приходит и живет, когда нас здесь не будет». Она была очень недовольна всем этим.

А потом через день или два к нам пришел и постучался Виктор Александрович Корнев. Я открыла дверь. Он стоит в двери, красивый, сильный шатен и говорит: «Я ваш квартирант, меня к вам прислал Соколов». Я знала, в чем дело, и попросила зайти в коридор. Он зашел, разделся, потом я пригласила зайти в столовую. Он вошел в комнату, там была Магда. Магда возмутилась и говорит: «Как это Вы, такой молодой и интересный, сильный человек, останетесь в оккупации у немцев. Я хочу уехать, а вот мама задержала меня». Он говорит: «Не сердитесь, Магда. Виновен я. Я объясню, зачем я сюда приехал, зачем поселился в Вашей квартире».

Потом пообедали. А потом он пригласил Магдочку: «Пожалуйста, пойдемте, погуляем по городу, и Вы покажете мне город Николаев». Они ушли. Гуляли они очень долго. Я осталась дома. Когда они вернулись, у Магдочки было совсем другое настроение. Она говорит мне: «Мама, да ведь это же Виктор Александрович приехал к нам, чтобы защищать Родину». Таким образом, в доме поселился мир. Магдочка успокоилась и осталась.

Виктор Александрович у нас поселился, а через день или два (даты точно не помню) в город прибыли немцы[24]. Виктор Александрович говорит: «Ну, наша свобода кончилась. Теперь надо быть настороже». Поднялся страшный шум, начали въезжать тяжелые машины. Это было перед вечером.

Он распределил работу между собой, Магдой и мной. На этот раз он стал около балкона за занавеской, открыл балкон, Магду посадил за рояль и говорит: «Магдочка, играйте сколько есть силы, играйте только классическую музыку: Вагнера, Бетховена, Шумана». Она говорит: «Почему я не могу играть Чайковского, Шопена?» Он говорит: «Играйте только классическую музыку немецких композиторов, нам нужно привлечь господ. Магдочка пусть сидит за пианино, а вы, Эмилия Иосифовна, станете у дверей и ждите, я Вам тогда скажу, когда открывать дверь».

Он не успел договорить, когда подъехали 2 машины. Из одной машины выглянул военный и полунемецким, полурусским языком спрашивает: «Кто в этом доме живет?» В это время к нам прибежал Гриша Григоренко[25], кажется, это связной Виктора Александровича, Виктор говорит: «Вот молодец, Гришка, вовремя успел».

Немцы вышли из машины, их оказалось 6 человек. Они начали подниматься по лестнице. Виктор Александрович стоял за занавеской около двери балкона и махнул мне рукой: откройте дверь.

Я была ужасно взволнована, я не знала, как быть. А он мне говорит: «Веселитесь, смейтесь и приятно принимайте гостей».

Я вышла им навстречу, пригласила зайти, улыбалась. Немцы были рады, что попали в немецкий дом. Когда они спросили, кто это, я ответила, что это все мои дети. Они были довольны. Они разделись и вошли в комнату. Когда они зашли в комнату, Виктор Александрович стоял посредине комнаты. Один немец — полковник, — открывает дверь в столовую и говорит: «А это кто стоит? Это что за мужчина?» Виктор Александрович не растерялся, подошел к Магдочке, взял за руку и говорит: «Эта милая женщина — это моя жена». «Ах, вот как, так это одна семья?» После этого они очень мило говорили с Виктором Александровичем.

Через некоторое время Виктор Александрович говорит: «Ну, теперь надо угощать гостей». Он ушел в кухню, как будто всю жизнь он прожил в этой квартире, помогал мне накрывать на стол. Магдочка в это время играла на рояле.

Потом, когда сели за стол, Виктор Александрович вспомнил, что у него где-то есть шампанское. Он говорит: «У меня где-то есть бутылка шампанского», и пошел на кухню искать, будто он действительно всю жизнь жил в этой квартире. Принес бутылку шампанского. Начал открывать. Бутылка долго не открывалась, я начала волноваться. Потом он открыл бутылку, пробка вылетела, и будто случайно одного фашиста облило пеной, потом Виктор Александрович незаметно повернул бутылку, пена попала другому немцу. Я очень перепугалась, но так как немцы это приняли за шутку («ведь бывает»), был страшный хохот и оживление.

Потом шампанского в бутылке осталось очень мало. Виктор Александрович разлил остаток двум немцам, которых он облил пеной. Остальные пили другое вино.

За столом сидел генерал Гофман, остальных не помню. Всего было 6 человек. Был ли адмирал Бодекер[26], я не помню точно.

Они сидели, откровенно разговаривали, говорили о своих похождениях, когда и куда думают направлять свои войска. Они были уверены, что попали в честный немецкий дом, что здесь можно ничего не скрывать. Виктору Александровичу все это было кстати.

Гофману так понравилось, что он сказал: «Я отсюда никуда не уйду». Я смутилась, потому что без Виктора Александровича я не могла оставить его на квартире. Виктор Александрович сказал: «Пожалуйста, у нас есть комната». Тогда я тоже сказала, что он может у нас жить. Он пожил у нас целую неделю. Потом ему нашли особняк и он переехал. Потом этот генерал Гофман стал комендантом города.

Потом Магдочку пригасил к себе Бодекер как переводчицу на завод «Марти». Маг- дочка согласилась после того, как Виктор Александрович ей дал понять, что это хорошо.

Когда все разошлись, Виктор Александрович вечером сел к нам и извинился, что он так сказал насчет Магдочки, что она его жена. Он говорит: «Я это сказал потому, что я стоял между жизнью и смертью».

Магда спрашивает: «А Вы, Виктор Александрович, кем думаете работать?» Он говорит: «Я решил, что работать буду шофером». Я ему говорю: «Только не шофером. Ведь никто не поверит, что я свою дочь отдала замуж за шофера». Магдочка говорит: «Неужели у Вас нет другой специальности?». Он говорит: «Есть. Я инженер». Тогда Магдочка говорит: «Вот Вы и будете работать инженером. Я завтра буду на работе и попрошу Бодекера, чтобы он устроил моего мужа на работу».

Когда Магдочка пошла на работу, Бодекер сам спросил: «А Ваш муж, где работает, какая у него специальность?» Магдочка ответила: «Мой муж инженер». Бодекер говорит: «Вот и хорошо, я ему дам хорошее место».

С тех пор Виктор Александрович стал работать на том заводе вместе с Магдой. Магдочка была вошла (так в тексте. — Сост.) в такое доверие к Бодекеру, что знала все секреты, ведь она хорошо говорила на немецком языке. Все это она передавала Виктору Александровичу, а ему все важно было знать. Он знал все: когда приезжают военные моряки, когда уезжают и куда направляются. А Виктор Александрович все это передавал дальше.

Например, на заводе был потоплен док. Бодекер был очень огорчен и говорит Виктору: «Герр Виктор, Вы понимаете, что у нас делается на заводе? Это что-то ужасное».

Вот так они работали.

Где-то в конце августа или в начале сентября Виктор Александрович говорит Магдочке: «Магдочка, очень мне нужно сегодня поехать за Ингул. Мы с вами туда обязательно должны поехать вместе. Вы мне будете помогать потому, что у меня там будет свидание». Они сели на велосипед и поехали за кладбище, там проходила река Ингул. Там они были долго. Магда купалась в реке, а Виктор Александрович с этим человеком, с которым они должны были встретиться, лежали на берегу. Магда следила за ними, чтобы в случае чего сразу дать сигнал. Они так увлеклись разговором, что даже забыли о Магдочке. Потом они приезжали домой, Магдочка уже была больна. У нее была температура 39о или выше. Надо было вызывать врача. У нас знакомым врачом была врач-туберкулезник Любченко. Я уже тогда вызывала врача. Любченко пришла, посмотрела и сказала: «У Вас очень высокая температура». У нее было острое воспаление легких. На следующий день Любченко пришла к нам и говорит, что ей, мол, очень трудно, что нет никаких медикаментов, «обратитесь к немецким врачам». Силами Бодекера и капитана Гассельмана к нам пришел доктор Вегнер. Он доставал лекарства и таким образом немного Магдочка поправилась. Она начала снова ходить на завод. Виктор ей говорит: «Ты, Магдочка, поправляйся, нужно обязательно, чтобы ты поправилась, ты нам нужна на заводе». Магдочка пошла снова работать. Она работала целую осень, до декабря месяца.

Потом однажды Магдочка приходит и говорит: «Бодекер переезжает в Одессу, забирает с собой весь служащий состав и все рабочие переезжают в Одессу». В то время Бодекер был адмиралом всего Черноморского побережья, всех верфей. Вот его и переводят в Одессу. «Он сказал, что меня берет с собой. Я ничего не ответила и сказала, что посоветуюсь со своим мужем». Виктор сказал: «Магдочка, это мне как раз кстати. Мне тоже нужно в Одессу. Ты скажи, что без мужа одна не поедешь, и я с тобой поеду в Одессу». На работе Магдочка сказала, что без мужа одна не поедет, что поедет только с мужем.

Бодекер сказал: «Очень хорошо. Герр Виктор тоже обязательно поедет в Одессу. На машине они поехали в Одессу. Там они устроились на работу. Там была большая контора, где работала Магдочка. На Новый год они приезжали в Николаев, а после праздников снова уехали в Одессу. Там они пробыли месяца три. Виктор в это время работал в порту, а Магдочка работала переводчицей у Бодекера. Она так вошла к нему в доверие, что стала чуть ли не его секретарем.

Как-то в это время ко мне вдруг приходит Гришка вместе с Сидорчуком[27] и говорит: «Нам нужно, чтобы Виктор Александрович немедленно вернулся обратно в Николаев. Он здесь очень нужен, а мы не знаем, как это сделать». Послать туда невозможно, очень большая слежка, очень большая охрана на дорогах. «Мы пришли к Вам, чтобы Вы нам помогли». Я сказала, что все, что я смогу сделать, то я сделаю.

Я начала действовать. В Одессу мне поехать уже было тоже очень трудно. Я вспомнила о Гофмане, который у меня жил и теперь был комендантом в городе. Но к нему попасть было очень трудно, потому что он охранялся солдатами и к нему никого не пускали. Когда я пришла, напрасно я говорила, что он меня знает что у меня к нему очень важный вопрос, меня не пускали. Но, очевидно, он услышал шум, открыл дверь и говорит: «Это Вы, фрау Дуккарт?» Он пригласил меня в кабинет и спросил, чем он может служить. Я сказала, что получила извещение из Одессы, и мне сообщили, что моя дочь сильно заболела, что меня вызывают к ней и что мне необходимо поехать в Одессу, но я не могу туда поехать, не могу добиться разрешения на выезд.

Он сказал своему секретарю: «Напиши пропуск». Секретарь написал большой пропуск на автобус, и я с пропуском пришла домой. Дома меня ожидал Гриша Гавриленко. Я ему показала пропуск и сказала, что завтра еду в Одессу.

Я поехала в Одессу. Меня привезли к самому зданию, где была расположена контора. Я пошла к Магдочке и застала ее в постели, оказывается, она действительно заболела. Виктора не было дома. Вечером, когда он пришел с работы, он удивился моему приезду, а я сказала ему: «Я приехала за тобой». Мы решили ехать в Николаев. Я обратилась за разрешением на выезд к капитану Гасельману. Он сказал, что «фрау Магда поправится, мы ее пока отпустим, а Виктора Александровича мы не можем отпустить, он нам очень и очень нужен». Я ему тогда сказала, что Магдочку беру с собой, а ведь она без «гepp Виктора» не уедет. Я пришла домой и сказала об этом Виктору. Он сказал: «Нужно идти к Бодекеру». Вначале Бодекер сказал: «Пусть фрау Магда поедет, а герр Виктор не может поехать». Потом он согласился, чтобы они оба поехали в Николаев, а потом по выздоровлении Магдочки немедленно вернулись в Одессу. Потом я говорю: «Мне нужен будет пропуск». Он дал нам большие пропуска на 3 человека, и мы поехали на автобусе обратно в Николаев. Это было уже зимой.

Когда мы подъехали к дому, Гриша стоял у парадной и ходил взад-вперед и ждал нас, потому что он знал, что в этот день мы должны были приехать.

После этого ни Виктор ни Магдочка в Одессу не вернулись, остались в Николаеве.

Виктор продолжал работать на заводе. Магдочка работала в это время или нет — не помню. Она в это время болела.

В это время мы жили на Шевченко, 61. Потом пришли немцы и объявили, что мы должны выбраться, потому, что этот дом будут занимать немцы. Когда мы выбрались, немцы этот дом заняли.

Виктор Александрович говорит: «Нам нужно обязательно такой дом выбрать, где мы были бы одни», потому что этот дом, где мы жили, был двухэтажный, в нем было два квартиранта. Поэтому Виктор сказал, что нужно найти такую квартиру, где мы были бы одни. Они с Магдочкой нашли дом на Черноморской, 5. Там они сделали большой ремонт.

Да, в тот дом, где мы жили, поселился доктор Шарта с женой. Жена доктора Шарта была несимпатичной, отвратительной женщиной. Она всеми силами добивалась узнать, кто такой Виктор Александрович, но она не могла этого знать. Мы никогда ни о чем с ней не говорили. Она однажды устроила даже именины мужа, пригласила Виктора Александровича, но он не пошел к ней. А когда мы пришли к ней, у нее был один только гость — следователь. Так что Виктор, очевидно, предвидел это.

Мы переехали в новую квартиру на Черноморской, 5[28] и устроились там жить. В этой квартире было 6 комнат. 4 комнаты мы заняли, а две комнаты имели отдельный выход. Виктор Александрович говорит: «Эти две комнаты, Эмилия Иосифовна, нужно сдать кому-нибудь из частных торговцев-немцев». Нам подвернулся директор мануфактуры и поселился в этих двух комнатах. Он там жил, а мы занимали четыре комнаты. Одна комната была у Виктора Александровича рабочим кабинетом. Вообще это была очень хорошая квартира.

Как-то Виктор Александрович пришел с работы и говорит: «Вы знаете, к нам в гости направляются два моряка. Сейчас к нам прибыли военные корабли. Капитан и его помощники напрашиваются к нам в гости. Я пригласил к нам».

Пришли они к нам, долго у нас просидели. Когда они уходили, они рассказали все секреты, как будут ехать, куда едут и зачем. Их не прельщала их поездка и работа. Когда они уходили, они пригласили к себе на корабль: «Мы вас приглашаем на чашку кофе». Магдочка и Виктор Александрович поехали на этот корабль. Их уже ждали лодки. Там их угостили коньяком, кофе, потом пришел капитан и говорит: «Идемте, посмотрите на наш корабль». Это было уже вечером. Виктор Александрович отстал, Магдочка развлекала разговором, Виктор сделал замыкание. Свет враз потух на всем корабле. Тогда пригласили старшего механика, он подошел, что-то сделал, его ток ударил, и он погиб. Оказалось, что Виктор Александрович сделал замыкание. Это была его работа. Магдочка волновалась, но все обошлось благополучно.

Потом они приехали домой. Магдочка была очень взволнована, а Виктор был очень довольный.

Так они все время и работали. Все время Магдочка ему помогала.

Часто бывало так, что Виктору Александровичу нужно было идти на ответственную работу, а я и Магдочка его провожали. Мы доходили до назначенного места, он исчезал, а затем так же незаметно появлялся снова. Таким образом, мы его берегли, потому что он говорил: «Ваш дом — моя крепость».

Вдруг он однажды приходит с работы домой и говорит: «Вы знаете, у меня очень большие неприятности». Я говорю: «Какие?» Он говорит: «Моего связного Гришу Григоренко забирают в Германию. А без него работать не могу, без Гриши. Гриша — это моя правая рука». Магдочка говорит: «Что ты думаешь делать?» Он говорит: «Я думаю обратиться к Любченко, потому что она партийный человек, и она часто говорила мне, что я, мол, могу вам помочь». Он знал, что Любченко оставлена Николаевским обкомом партии как подпольный работник.

Я ему говорю: «Нет, к Любченко не ходи. Пусть Гриша едет, он сможет бежать оттуда». Магдочка тоже была против того, чтобы Виктор шел к Любченко. Он ответил: «Ладно, не пойду». Так прошел вечер. На следующий день он ушел на работу, вечером приходит домой, а на нем лица нет. Такой страшный, бледный вид был у него. А еще в этот день у нас все время под окнами ходили и во двор заходили, и все рассматривали шпики. Один даже позвонил и зашел, оказывается, это был хлопец из русских немцев. Он говорит: «Я пришел узнать, как к вам заходить. Моя мама хочет прийти к вам». Я ответила: «Если твоя мама хочет прийти, так она и без тебя дорогу найдет». Когда вечером Виктор пришел, он сказал, что был у Любченко. Магдочка расстроилась, была в ужасно убитом настроении.

Он больше ничего не сказал и говорит: «Давайте обедать». После обеда он сказал: «А теперь идите, сядем и серьезно поговорим, что нам делать». Мы сели на диванчик. Он и говорит: «Первым долгом, что мы должны сделать, это убрать приемник»[29]. У нас было два приемника: один стоял в его рабочем кабинете, а другой — в столовой. Виктор предложил запрятать приемники в соседнюю квартиру, немцу, в диван. Так мы и сделали.

«Теперь нужно пересмотреть письменный стол». Он пересмотрел письменный стол и говорит: «Ничего у меня нет, все в порядке».

Потом мы сели опять и он говорит: «У меня есть одна просьба: я прошу найти мою семью — мою дочь, мать и сестру. Магдочка, если ты их найдешь, то можешь и у них пожить в Ленинграде.

И второе. Если что-нибудь со мною случится, добивайтесь, чтобы попасть в Москву, если наши займут. Там в Москве обратитесь к Меркулову — начальнику НКВД. Там вас очень хорошо знают и помогут вам». А потом еще говорит: «Если к вам будут приходить за вещами, что бы то ни было, ни в коем случае не давайте и скажите, что у вас ничего нет, и никому ничего не поясняйте. Одно ты должна сказать, Магда, что я инженер Виктор Александрович Корнев, муж Магды. И больше ни о чем с ними не говорите. Будьте очень скрытны».

Так мы и сделали. К нам приходили, спрашивали, но мы никогда ни о чем не говорили.

На следующий день после нашего разговора Виктор ушел и больше не вернулся.

К нам в 11 часов пришел Ролинг[30] с переводчиком сделать обыск в нашем доме. Он говорит: «Где комната герр Виктора?» Я говорю: «Вот его комната. А в спальне отдыхает жена». В это время Магдочка вылетела из комнаты и говорит: «Кто это к нам пришел?» Ролинг представился и говорит: «Я следователь, Ваш муж арестован». Магда говорит: «На каком основании?» Ролинг ответил: «Ваш муж большой преступник». Магда говорит: «Это ошибка, мой муж работает инженером на заводе, он честный человек и преступником не может быть».

Ролинг ответил: «Ваш муж большой подпольщик. Он вас, наверное, обманул». Магда ответила: «Я знаю одно: мой муж никогда никуда не ходил по вечерам и всегда был дома, а работал он инженером у адмирала Бодекера на заводе».

Он у нас ничего не нашел, извинился и ушел.

Через день приходит военный и говорит: «Вас вызывают в гестапо на свидание с Корневым».

Мы на следующий день пошли на свидание. Когда мы пришли, Ролинг попросил нас сесть. Мы сели. Он послал за Виктором Александровичем. Когда он появился в дверях, Магдочка вскочила и побежала навстречу ему и крикнула. У Виктора Александровича был весь глаз синий. Магда закричала: «Кто тебя ударил? Что случилось?»

Ролинг сказал: «Фрау Магда, Вы не забывайте, где Вы находитесь».

Виктор сказал: «Магдочка, ничего нет страшного. Это я упал».

Магда сказала: «Нет, этого не может быть, тебя били». Ролинг сказал: «Фрау Магда, потише».

Виктор зашел, сел. Посидели немного. Тут Ролинг рассказал, что Виктор, мол, враг нашего немецкого народа. Магда возмутилась и возразила: «Ничего подобного, этого быть не может. Все знают, что его очень уважали».

Ролинг сказал, что он руководитель подпольной группы. Магда ответила, что этого никогда не может быть.

Мы еще немного поговорили, потом его вывели, и мы ушли.

Оказалось, на допросе Виктор Александрович сказал: «Я ничего не скажу вам. Я буду говорить с вами, если вы мне разрешите свидание с семьей, после свидания с семьей я буду говорить с вами». Поэтому нас пустили на свидание к нему. Второе свидание было также по его требованию. На свидании он сказал: «То, что я просил Вас, пожалуйста, не забудьте и исполните. Вот у меня часы. У тебя, Магдочка, есть маленькие, а я свои одену Эмили Иосифовне». Он также нам отдал ручку и карандаш. Я их долго сохраняла. Мы еще немного побеседовали. Виктор Александрович сказал Магдочке: «Не расстраивайся, лечись, работай, ты еще будешь нужна Родине».

Мы носили ему передачи каждый день. В первые дни носила Магдочка, а потом совсем слегла. У нее было кровохаркание, и она совсем слегла.

К нам однажды пришла Любченко. Она говорит: «Мне с вами хотелось бы поговорить». Магда услышала и спрашивает: «Мама, кто есть здесь?» Я сказала. Тогда Магдочка подошла и сказала: «Нам с Вами не о чем разговаривать», — и перед самой Любченко хлопнула дверью. Та ушла.

Когда я носила передачи, Виктор Александрович написал записку и вложил ее в термос. Там было написано: «Большое спасибо за обеды. Мои товарищи очень Вам благодарны». Тогда я увеличила порции и начала носить больше.

Как-то, когда я принесла передачу, ко мне подошел солдат и говорит: «Как это Вы не боитесь и приходите, приносите передачи большому преступнику?» Я говорю: «Этот большой преступник — мой сын и я буду носить ему передачи».

Потом нам передали, что Виктора в СД нет, и его перевели в тюрьму. Туда передачи носила бабка, жила у нас такая. Однажды она приносит записку: «Дорогая Магдочка, пришли, пожалуйста, мне туфли, брюки, рубашку, смену белья. Это мне очень нужно». Мы положили все это в маленький чемоданчик. Бабка все это понесла, а Магдочка легла на свою кровать и начала перечитывать записку. Вдруг она кричит: «Мама, мама, иди сюда. Это не Виктора почерк! Это же подлог!» Это действительно был подлог. Видимо, Виктор так ничего и не получил.

Когда однажды бабка понесла обед, то она пришла обратно вместе с обедом и сказала, что Виктора Александровича в тюрьме уже нет. Мне сказали, что Виктора Александровича перевезли в Греково и там расстреляли.

Все это было для нас ужасно. Я пришла домой. Магдочка не поверила и побежала к Ролингу. Но, не доходя до гестапо, нам навстречу шел помощник Ролинга Цимерг и спрашивает: «Куда это вы направились?» Магда говорит: «Иду узнать, куда Вы девали моего мужа». Он ответил: «Герр Виктором больше не интересуйтесь». Мы тогда поняли, что он погиб.

Мы вернулись обратно домой. После этого Цимерг каждый день приходил к нам. За нами последнее время вообще следили: кто к нам приходит, кто от нас уходит.

Даже наша знакомая, которая приходила к нам каждый день и знала Виктора Александровича, оказывается, она работала в комиссариате.

Потом нас пригласили на собрание — созвали всех немцев. Магдочка не пошла, а я пошла одна. Там нам объявили, что мы должны собраться и выехать в Германию. Когда я пришла домой и сказала Магдочке, что нас направляют в Германию, она разволновалась и сказала, что в Германию она ни за что не поедет.

А потом сказала: «Мы выедем». Да, Виктор Александрович нам говорил, что если заставят ехать в Германию, то езжайте. Магдочка сказала: «Мы поедем в Одессу и там где-нибудь останемся». Мы решили никакой мебели не брать и не продавать. Поэтому я ничего не продала, оставила дом таким, как мы жили.

Когда мы собирались, Цимерг пришел к нам и говорит: «Я буду помогать вам укладываться». Он проверял все, что мы брали с собой. Однако белье я ему не разрешила ни проверять, ни укладывать. Все это я делала сама. Я также уложила посуду, продукты. Мы ведь думали, что дальше Одессы не поедем.

Мы хотели ехать одни. Но соседка, которая к нам приходила, пришла и спрашивает: «Вы уже собрались?» Магдочка говорит: «Да, мы собрались». Она говорит: «Я буду ехать только с вами. Без вас я не поеду». Она поехала с нами и остановилась с нами в Одессе у моей сестры[31]. Потом она однажды спрашивает нас: «Я уезжаю. Вы уже готовы? У меня уже есть билет». Магдочка ответила: «Счастливой дороги, а я пока никуда не уезжаю». Она взяла вещи и ушла. На следующий день к нам пришли СД[32] и сказали (нас дома не было) сестре и дворнику: «У вас находятся такие-то из Николаева? Они не хотят ехать в Германию. Передайте им, что если через 24 часа они не выберутся, так мы их арестуем и пошлем этапом». Когда мы пришли, заплаканная сестра нам все это рассказала.

Мы в этот же день пошли на вокзал, купили билеты и в тот же день поехали в Польшу. Когда мы приехали в Польшу, Магдочка очень плохо себя чувствовала. Мы позвали врача. Когда врач пришел и осмотрел Магдочку, он сказал, что у нее открытый туберкулез, и сказал, что такая больная обязательно должна быть в больнице. Я ее отвезла в туббольницу. Эта лечебница находилась в Германии в Саксонии. Когда она поправилась, пришли наши. Из Германии вернулись в 1945 году.

В 1945 году мы добрались домой. Нас повезли в Томск, там мы остались жить.

Подпись: автограф Дуккарт 2.VIII–67

Записала Кучеренко.

Отпечатано в 3-х экз.

ГАНО. Ф. 10. On. 1. Д. 221. Л. 36–39. Машинописная копия

Лист 100

Народному комиссару внутренних дел Тов. Меркулову[34]

4 июня 1945 г. г. Хемниц

По поручению орденоносца майора НКВД СССР тов. Виктора Александровича КОРНЕВА[35], я разрешаю себе обратиться к Вам с нижеследующим письмом:

При отступлении советских войск из Николаева я категорически заявляла было т. КОРНЕВУ о своем желании эвакуироваться со своим братом[36], который добровольно пошел в Красную Армию и отступил с войсками вглубь Советского Союза, но тов. КОРНЕВ упорно настаивал на моем пребывании в г. Николаеве для участия в подпольной организации вместе с матерью.

Наша совместная подпольная работа, которая была связана с большим риском и жизненной опасностью, спаяла меня с т. Корневым не только чисто служебным положением, но и в душевном, на основании чего, мы решили нашу жизнь связать официальным семейным браком. Этот шаг был также чрезвычайно полезен для нашей подпольной работы, так как мне удалось доказать свое немецкое происхождение и этим самым получить для своего мужа и себя все немецкие привилегии и документы.

Несмотря на колоссальные технические трудности, наша подпольная работа шла успешно. Нашей организации удалось взорвать у немцев большой склад с запасными автомобильными частями, а также блестяще была проведена работа — взрыв на аэродроме, при проведении которой особенно отличился т. Сидорчук[37]. К нашему большому сожалению, наш дорогой т. Сидорчук, при взрыве бензохранилища в порту, должен был 2 ноября 1942 г. пожертвовать своей жизнью.

Если я не затрудню Вашего внимания, то хочу хотя бы вкратце посвятить Вас в его непосредственную работу и жизнь совместно с т. Корневым

Вначале нам было очень важно установить связь с судостроительным заводом им. А. Марта[38], куда я поступаю на работу в качестве переводчицы к адмиралу фон Бодеккеру.

После личного знакомства т. Корнева с адмиралом фон Бодеккером, последний предложил ему службу инженером на заводе им. А. Марти, куда т. Корнев поступил в декабре 1941 г. Но так как в течение долгого времени т. Корнев не мог установить достаточной связи с подпольной организацией Одессы[39], мы были вынуждены выехать под предлогом моего желания жить в большом городе г. Одессе. При содействии адмирала и его адъютанта Гассельмана мы были переведены в Одесский судостроительный завод им. А. Марти № 2. Получив на дорогу военные командировочные удостоверения и пропуск через Румынскую границу[40].

Но спустя два месяца т. Корнев был срочно вызван по вопросам подпольной работы в Николаев, так что мы опять, под предлогом моей болезни, снова вернулись в г. Николаев, к моей матери.

Тов. Корнев переводится и продолжает работать в Николаевском судостроительном заводе им. А. Марти, в то время как я поступаю, по указанию Корнева, на службу в городской комиссариат в качестве переводчицы к городскому комиссару ланурету доктор Отто (так в тексте. — Сост.).

Доктор Любченко обещала вначале помочь, но, увы, потом предала своих наглым образом в органы Гестапо, после чего Корнев был арестован 5 февраля 1943 г.

Все мои старания и усилия доказать невиновность моего мужа не увенчались успехом.

На 6-й день, после ареста т. Корнева, нам удалось по обоюдным хлопотам получить свидание, при котором т. Корнев мне вкратце рассказал о постыдном предательстве Любченко и жутких побоях, которые были явно видны на его лице.

При любых условиях мне удавалось передавать т. Корневу до последних дней жизни его съестные передачи.

Но все неописуемые переживания, которые были связаны с арестом и последующим через четыре месяца расстрелом моего любимого и дорого мужа, не прошли бесследно для моего здоровья.

Ко всему этому 7 ноября 1943 года нам было неожиданно приказано немецким командованием в течение 24-х часов эвакуироваться из г. Николаева.

…(отточия документа. — Сост.) На протяжении всего времени я с радостью и с особым удовлетворением следила за блестящими успехами наших войск и с нетерпением ждала окончательной победы над немецкими захватчиками.

Правда, к моему разочарованию, область, в которой мы жили, была занята американскими войсками, но я приложила все усилия, чтобы попасть на сторону, оккупированную советскими войсками, и надеюсь, что мне Хемницкий комиссариат поможет в моем окончательном переезде.

При моем последнем свидании т. Корнев поручил мне в случае его расстрела, прямо обратиться к Вам и просить Вашего содействия помочь мне установить связь с его дочерью Татьяной[41], от первого брака, матерью[42], сестрами (из коих одна жила в городе Москве, две в Ленинграде) и племянницей Ириной (последняя работала при НКВД СССР). А также просить Вас помочь мне и моей матери в дальнейшей нашей судьбе.

Магда Ивановна ДУКАРТ-КОРНЕВА

© Все фотографии, используемые в приложении, предоставлены А. В. Есиповым из семейного архива

Фотографии разного периода времени

А. Лягин с племянницами. 1934 г.

Лягин с дочерью Татьяной. 1937 г.

Ольга Афонина с В. А. Лягиным. 1934 г.

Ольга Афонина с племянницей. 1930 г.

Сестра В. А. Лягина — Анна Александровна. 1940 г.

С группой сотрудников НКВД, второй справа А. Лягин. Февраль 1939 г.

Магда Дуккарт (справа), ее подруга Кира Годзевич (слева). Ленинград. 1940 г.

Галина Адольфовна Келем. 1941 г.

Елена Семёновна Свидрова — жена Н. В. Улезко. 1941 г.

В. А. Лягин. 1941 г.

Диверсия на Ингульском военном аэродроме. 10 марта 1942 г. Фото из архива музея в г. Николаеве

Грамота о присвоении В. А. Лягину звания Героя Советского Союза. Фото из архива музея в г. Николаеве

Письмо за подписью М. И. Калинина о присвоении В. А. Лягину звания Героя Советского Союза. 1945 г.

24 августа на 100 году жизни скончался один из старейших членов Лиги офицеров запаса государственной безопасности, член Союза писателей и Союза журналистов России, заслуженный работник культуры России БОРИС МИХАЙЛОВИЧ ПИДЕМСКИЙ — полковник в отставке, участник Финской и Великой Отечественной войн, тяжелое ранение получил во время защиты «Невского Пятачка» в ноябре 1941 года, где сражался как сотрудник особого отдела 20-й дивизии НКВД.

Находясь, в госпитале на излечении, оставил уникальные воспоминания, потрясающие своей искренностью и болью, наполненные святой верой в победу справедливости над «черной мглой фашизма». Борис Михайлович оставил нам, потомкам, могучее наследие, в основе которого заложен документальный фундамент — правда о войне. Самыми известными его произведениями являются повести «Поздняя осень 1941» и «Под стук метронома». У него опубликовано еще десяток других не менее достойных книг, повестей, эссе и рассказов.

Ушел из жизни защитник Отечества, которому он посвятил без остатка огонь и энергию своего сердца. Борис Михайлович награжден тремя орденами Отечественной войны, орденом Красной Звезды, орденом Дружбы народов, медалью «За отвагу».

В разное время Борис Михайлович возглавлял издательства «Советский художник», «Аврора». В 2008 году он стал «Лауреатом государственной премии ФСБ России за лучшее произведение литературы и искусства о деятельности органов Федеральной службы безопасности», в последние годы работал над сценарием к фильму, посвященному боям за Невскую Дубровку.

Союз писателей Санкт-Петербурга, Совет Лиги офицеров запаса государственной безопасности выражают соболезнование близким и родным.

Председатель Санкт-Петербургского отделения Союза Писателей России

Б. А. Орлов

Председатель Лиги офицеров запаса госбезопасности

С. В. Рац

Событийный ряд, описанный в повести, соответствует действительности. Изменены имена и фамилии нескольких героев. Отдельные события смещены во времени. Тексты документов и цифры — подлинные. Любителей собирать и обобщать теневые факты в действиях советских войск и военной контрразведки предупреждаю: трагедия «Невского пятачка» не характерна для большинства других операций Красной армии. Операция была специфична и в условиях блокады. Ее трагизм лишь подчеркивает величие подвига советских людей в смертельной битве за Ленинград, героизм и жертвенность его защитников. Да, продолжаются споры о том, оправданны ли жертвы двух операций по удержанию Невского плацдарма (IX.1941–IV.1942 и IX.1942–I.1943), предпринятых по приказам генерала армии Г. К. Жукова и генерал-лейтенанта Л. А. Говорова. «Сражения войск в условиях, при которых защитники крошечного плацдарма отражали в день по 15–16 атак противника. На них обрушивалось до 50 тысяч снарядов, мин и авиабомб в сутки. Однако сломить их волю не удалось» (Энциклопедия «Великая Отечественная война 1941–1945 гг.). Но в этих спорах превалирует то, что в дни, критические для жизни Ленинграда, прорыв блокады был наиболее возможен здесь, где всего 12 километров отделяли войска Невской оперативной группы (НОГ) от нашей 54-й армии, пробивавшейся им навстречу. Где удержание «пятачка» и боевая активность воинов предотвратили намеченное немцами с этого направления наступление на город, где немцы в ежедневных боях также несли большие потери. Только осенью 1941-го была разгромлена 7-я авиадесантная дивизия вермахта, четыре пехотных, танковая и моторизованная дивизии потеряли от 50 до 70 % личного состава и техники, что заставило немцев снимать войска с других участков фронта, и не давало им возможности соединиться с германо-финскими войсками на севере Ладожского и Онежского озер. И, наконец, в январе 1943-го «Невский пятачок» сыграл немалую роль в прорыве блокады под Шлиссельбургом.

В повести автор, в отличие от публикаций облыжных вымыслов об Особых отделах, контрразведке «СМЕРШ», объясняемых чаще всего некомпетентностью авторов, пытается сказать на основе фактов о подлинных целях и направлении действий контрразведки фронта. О работе контрразведчиков в условиях блокированного города, равных для всех родов войск и служб. Об отваге, мужестве, самоотверженности, морально-нравственных принципах особистов-контрразведчиков в боях и в чекистских операциях, в том числе за линией фронта. За годы войны пали смертью храбрых 1276 офицеров контрразведки войск, оборонявших Ленинград.

В детстве мне приходилось слышать от своего отца Алексея Борисовича Ершова рассказы о деятельности советских и норвежских разведчиков на территории Северной Норвегии во время Великой Отечественной войны. В то время отец работал в УНКВД Мурманской области и являлся непосредственным участником тех событий. Его рассказы были интересными, захватывающими, но он не называл дат, участников событий и мест, где они происходили. Поэтому невозможно было увидеть целостную картину того, что происходило в военное время в норвежской губернии Финнмарк, находящейся на полуострове Варангер в Северной Норвегии. Я стал искать книги, в которых рассказывалось о том времени. Прочитал мемуары разведчиков 181 особого разведывательного отряда разведывательного отдела штаба Северного флота — дважды Героя Советского Союза капитана 2 ранга В. Н. Леонова и Героя Советского Союза полковника М. А. Бабикова, подполковника ФСБ в отставке А. Б. Ершова, очерки и дневники военного корреспондента К. М. Симонова. Кроме того, я ознакомился с выпущенными в Мурманске и подаренными моему отцу сборниками очерков о работе мурманских чекистов в предвоенное и военное время, в которых также описывались события, происходившие с участием моего отца. Каждая из этих книг была по-своему интересна. В то же время в них имелись противоречия в описании одних и тех же событий, которые касались дат, а также участников этих событий и ряда других моментов. И эти противоречия, казалось, неустранимы. Но…

В один из мартовских дней 2010 года в моей квартире, находящейся в доме на бульваре Разведчика в Петергофе (пригородный район Санкт-Петербурга), прозвучал телефонный звонок из Мурманска. Ранее, до своей смерти в 2004 году, в этой квартире жил мой отец, Алексей Борисович Ершов, вместе со своим средним сыном Борисом. Всего в семье Ершовых было три сына: старший Геннадий (умер в 2002 году), средний Борис (умер в 2006 году) и я, младший. Звонивший представился Геннадием Александровичем Гурылевым, председателем некоммерческого фонда поддержки сотрудников и пенсионеров ФСБ Мурманской области «Щит». Сказал, что хорошо знал моего отца, с которым познакомился в начале 90-х годов. В то время сотрудники отдела кадров Управления ФСБ по Мурманской области, собирая для своего музея информацию о работниках УНКВД Мурманской области предвоенного и военного периода, вышли на моего отца, который там работал с июля 1938 по октябрь 1947 года. По приглашению руководства УФСБ отец стал практически ежегодно приезжать в Мурманск. Там он встречался с сотрудниками управления, рассказывал им о той большой работе, что велась чекистами Мурманска в предвоенный и военный периоды, о вкладе сотрудников УНКВД Мурманской области в победу над врагом. А делалось ими немало: еще в предвоенный период, при непосредственном участии отца, в Северной Норвегии после ее оккупации немцами была создана разветвленная разведывательная сеть, благодаря которой советские чекисты получали информацию о составе, численности, месторасположении и деятельности немецких оккупационных сил на территории Северной Норвегии. Во время войны УНКВД Мурманской области совместно с разведотделом штаба Северного флота забрасывало на норвежскую землю разведгруппы, в составе которых и мой отец не менее двух раз высаживался в тылу врага. Геннадий Александрович от имени Фонда предложил мне вместе с моими сыновьями в канун Дня Победы в составе делегации мурманских ветеранов посетить Северную Норвегию и возложить венки к памятникам, возведенным в честь событий, которые произошли в то военное время на норвежской территории. Это предложение нами было с благодарностью принято. Правда, младший сын, Михаил, поехать не смог, и нашу семью в майской поездке 2010 года в Северную Норвегию представляли я и мой старший сын Дмитрий. В дальнейшем весенние поездки в Мурманск и Норвегию для нашей семьи стали традиционными. В ходе этих поездок мне довелось познакомиться с Якобом Миккельсеном — сыном Альберта Миккельсена, Лейфом-Эрлингом Ульсеном — сыном Хенри Ульсена и племянником Гудвара Ульсена. Альберт Миккельсен и братья Ульсен были активными участниками норвежского Сопротивления. Якоб Миккельсен и Лейф-Эрлинг Ульсен рассказывали мне о борьбе норвежского народа с немецким фашизмом, об участии их родственников в этой борьбе. В то же самое время в Мурманске я ознакомился с книгами норвежских исследователей движения Сопротивления в Северной Норвегии — Мортена Йентофта, Рюне Раутио, Ханса Кристиана Эрик- сена. И, читая произведения на русском языке норвежских журналистов и воспоминания советских участников событий той поры, снова столкнулся с тем же: описание одних и тех же событий в воспоминаниях А. Б. Ершова, М. А. Бабикова, К. М. Симонова, норвежских исследователей и разведчиков, а также потомков разведчиков несколько различается. Еще больше захотелось узнать, как же все было на самом деле? Понятно, что наиболее объективную картину тех событий можно получить только в архивах. Геннадий Александрович предложил мне поработать с документами Военно-морского архива — филиала Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации (город Гатчина, Ленинградская область) и затем, опираясь на все собранные мной материалы, написать небольшой очерк о событиях того времени. Согласившись на предложение, я должен был найти документальное подтверждение рассказов отца, уточнить неясные моменты, связанные с высадками на норвежскую землю, убрать нестыковки в его рассказах и воспоминаниях других очевидцев этих событий. Для получения доступа к материалам Военно-морского архива на имя начальника архива были оформлены необходимые документы. Параллельно с этим я смог ознакомиться с материалами, хранившимися в музее Северного флота (г. Мурманск).

В апреле 2013 года началась моя работа в Военно-морском архиве с документами фондов Северного флота за период 1941–1945 годов в поисках материалов, касающихся разведывательной деятельности разведывательного отдела штаба Северного флота и Управления НКВД Мурманской области на территории Северной Норвегии. В документах архива и музея мною была собрана документальная информация о составах разведывательных групп, способах высадок разведчиков на норвежскую землю (самолетами, торпедными катерами, подводными лодками) и условиях, в которых производились высадки и снятия разведчиков, об информации, поставляемой разведчиками командованию СФ. В результате изучения архивных документов удалось установить точные места высадок и снятий разведгрупп за весь период военных действий на Северном театре, узнать, кто из норвежских патриотов был награжден орденами и медалями Советского Союза за активное участие в борьбе с немецким фашизмом. Собранный мной материал помог уточнить некоторые моменты деятельности наших разведчиков в период Великой Отечественной войны, устранить неясности и неточности в изложении событий, происходивших в губернии Финнмарк (Северная Норвегия). Мной была воссоздана картина первых двух высадок советско-норвежских разведывательных групп на норвежскую землю с сентября 1941 по январь 1942 года, составленная на основании документальных материалов Военно-морского архива, музея Северного флота, личного дела А. Б. Ершова (архив УФСБ России по Вологодской области) и документов Центрального архива Министерства обороны и Российского государственного военного архива, выложенных в открытый доступ в сети Интернет (обобщенный банк данных «Мемориал» — https://www.obd-memorial.ru/html/index.html и портал документов Второй мировой войны «Память народа» — http://www.podvig-naroda.ru/?#tab=navHome), а также воспоминаний советских и норвежских очевидцев событий той поры, рассказов родственников норвежских патриотов и исследований норвежских и российских специалистов. В этих высадках принимал участие и мой отец. При этом я постарался максимально устранить встречавшиеся в различных источниках несоответствия при описании тех далеких событий. Таким образом, все нижеизложенное является наиболее достоверным описанием высадок, снятия и деятельности первых советско-норвежских разведгрупп на территории Северной Норвегии. Итак …

8 июля 1938 года в штат УНКВД Мурманской области в качестве помощника оперуполномоченного Полярного районного отделения был зачислен Алексей Ершов[61], сыгравший впоследствии немалую роль в создании партизанского движения в Северной Норвегии (в дальнейшем звания, занимаемые должности и перемещения по службе А. Б. Ершова даны по его Личному делу). Уже первого февраля 1939 года Алексея Ершова перевели на должность оперуполномоченного УНКВД Мурманской области. Вчерашний токарь с Кировского завода Ленинграда был направлен в органы НКВД по комсомольской путевке и стал чекистом, не имея специальной подготовки. Всю премудрость оперативной работы он постигал на практике под руководством своих непосредственных начальников. Время, в которое Алексей Ершов прибыл для прохождения службы в Мурманск, было напряженное: сначала была финская кампания 1939–1940 годов, а 9 апреля 1940 года немецкие войска под предлогом защиты Норвегии от военной агрессии со стороны Великобритании и Франции вторглись на ее территорию. Большая и лучшая часть норвежского вооружения была потеряна уже в первые 24 часа после немецкого вторжения. 9 июня 1940 года норвежские войска капитулировали. 17 июня немецкий флаг взвился над Киркенесом, а в июле немецкие войска взяли под контроль границу Норвегии с Финляндией. Дольше всех норвежский флаг развевался над крепостью Вардёхус в городе Вардё губернии Финнмарк. Но и он был спущен 20 июля 1940 года. Оккупация Норвегии фашистской Германией началась. Для жителей губернии Финнмарк, особенно для членов компартии Норвегии и сочувствующих ей, настали тяжелые времена. После того как в августе 1940 года немецкие полицейские стали обыскивать дома коммунистов, а штаб-квартиры и печатные органы компартии Норвегии были захвачены немцами, здешним коммунистам и им сочувствующим стало ясно, что надо бежать, и бежать надо именно в СССР. Правда, бегство норвежцев в Советский Союз началось еще в мае 1940 года, но это были единичные случаи. А в августе 1940 года начался массовый исход. Норвежцы уходили на своих рыбацких шхунах целыми семьями, так как понимали, что оставшимся не поздоровится. Основная масса бежавших — порядка двух третей от всего количества — была из Киберга и других селений, находившихся на западном побережье Варангер-фьорда. Остальные почти все были из коммуны Сёр-Варангер, пограничной с Финляндией. Руководство УНКВД Мурманской области прекрасно понимало, насколько важна для безопасности нашей страны информация о деятельности немецких оккупационных войск в Северной Норвегии и их планах относительно Советского Союза. Поэтому летом 1940 года оно обозначило в качестве приоритетной задачу сбора информации о действиях немецких оккупационных сил в Северной Норвегии. Беглецы рассказывали Алексею Ершову и другим сотрудникам УНКВД Мурманской области, принимавшим участие в опросах норвежских эмигрантов, о концентрации в Северной Норвегии немецких войск, строительстве дорог и аэродромов, о перевозке большого количества вооружения и продовольствия. Алфред Халвари, например, сообщил, что немцы собираются размещать военный гарнизон в Сванвике. Из рассказов перебежчиков четко вырисовывалась картина надвигающейся угрозы Советскому Союзу, и в частности советскому Заполярью, от немецких вооруженных сил со стороны Норвегии. При этом практически все мужчины- норвежцы и на официальных опросах в НКВД, и в личных беседах с сотрудниками госбезопасности твердо заявляли, что прибыли в Россию не под защиту штыков Красной Армии, а для активного участия в борьбе с гитлеровскими захватчиками. При этом беглецы хорошо знали многих жителей Финнмарка.

Для оперативной работы на норвежском направлении в самом Управлении НКВД была создана специальная группа. В нее вошли: Алексей Борисович Ершов, оперативный уполномоченный (с 28 ноября 1940 года — старший оперуполномоченный) УНКВД Мурманской области; Филипп Антонович Савченко, оперативный уполномоченный Управления; Артур Ялмарович Ойен, норвежец, имевший советское гражданство, житель Цыпнаволока, переводчик Управления. Цыпнаволок — это норвежское поселение на полуострове Рыбачий, появившееся там еще в XIX веке. Старшим оперативной группы был назначен зам. начальника 3 отдела УГБ НКВД сержант Зак. Начальник Управления НКВД Мурманской области поставил перед группой задачу — совместно с прибывшими в Советский Союз норвежскими патриотами в короткий срок создать в приграничных городах и поселках норвежской губернии Финнмарк (Киркенес, Варде, Киберг, Нейден, Берлевог) мобильные разведывательные ячейки, способные собирать нужную советской разведке информацию о германских оккупационных войсках. Это следовало сделать там, где ранее не велось никакой разведывательной работы. В качестве оперативной базы в поселке Вайда-Губа (северная оконечность полуострова Рыбачий) группе Ершова выделили трехкомнатный дом. Для высадки разведчиков на норвежское побережье требовалось судно, сходное по внешнему виду с норвежскими рыбацкими мотоботами. В то время рыболовные боты России и Норвегии по внешнему виду конструктивно отличались друг от друга, поэтому для выходов в море группе был выделен один из ботов, на которых норвежцы прибыли со своей родины в Мурманск. Капитаном и бывшим хозяином бота являлся коммунист из поселка Киберг Улаф Ларсен, помогал ему его брат Отто Ларсен. Мотористом стал Рейдар Ялмарович Ойен (брат Артура Ялмаровича Ойена). Мотоботу, переданному группе Ершова, были разрешены круглосуточное, без досмотра пограничниками, плавание близ берегов полуострова Рыбачий, бездосмотровый выход в нейтральные воды Баренцева моря и возвращение обратно. Так как бот был оснащен рыболовным снаряжением, то в нейтральных водах экипаж занимался рыболовством.

Бот ничем не отличался от других норвежских рыбацких судов. В 1940 году пограничный контроль норвежского побережья Варангер-фьорда со стороны немецких оккупационных сил осуществлялся еще недостаточно. Поэтому подойти к норвежскому берегу и высадить на берег с мотобота людей было относительно нетрудно. На побережье с мотобота сроком на 15–20 дней высаживались группы норвежцев до трех человек. Их первоначальной задачей было искать среди местного населения людей, которые согласятся собирать и передавать советской разведке информацию о составе и дислокации немецких войск, строительстве аэродромов и дорог, планах немецкого командования. Норвежцы, согласившиеся помогать Советской России в сборе столь необходимой информации, передавали собранные ими сведения связным. Последние, в свою очередь, передавали их сотрудникам НКВД. Для этого они под видом рыбаков выходили в Баренцево море, где встречались с ботом Улафа Ларсена и находившимися на его борту чекистами. Встреча двух рыболовных норвежских ботов в открытом море не вызывала подозрений. После встречи и переговоров боты отправлялись к себе домой — один в Норвегию, а второй в Вайда-губу, откуда полученная информация передавалась в Мурманское УНКВД. Одним из наиболее активных связных был Алфред Матисен, руководитель разведывательной ячейки поселка Киберг. Как рыбак Матисен мог выходить в море чаще других и встречаться там с мурманскими чекистами. Алфред Матисен завербовал Рикарда Эриксена (Линдт), который был учителем, а до немецкой оккупации служил во флоте Норвегии. Как человек, служивший в армии, Рикард Эриксен хорошо разбирался в военной технике, а как учитель он имел возможность перемещаться по территории Финнмарка, не вызывая излишних подозрений. Все это делало Рикарда Эриксена очень полезным разведчиком.

Так как все полеты советской авиации над территорией, прилегающей к норвежскому побережью, а также плавание советских военных судов в районе, прилегающем к норвежским территориальным водам, были запрещены, то информация, передаваемая норвежскими патриотами мурманским чекистам, имела чрезвычайную важность. Все полученные сведения из УНКВД Мурманской области оперативно передавались в Москву в Управление НКВД и штабы Северного флота и 14-й армии. На основании этой информации, а также данных войсковой разведки и средств радионаблюдения разведывательным отделом штаба Северного флота составлялись разведывательные сводки, представляемые руководству Северного флота и пересылаемые в штаб 14-й армии и в Главный штаб флота в Москву. Все получаемые мурманскими чекистами от норвежских разведчиков данные указывали на активную подготовку немецкими оккупационными властями к наступательным, а не оборонительным действиям. Благодаря активной работе норвежских патриотов еще до начала войны удалось достаточно точно установить численность и вооружение дислоцированных в норвежской губернии Финнмарк германских оккупационных войск, количественный — по каждому типу самолетов и по местам их дислокации — состав немецкой авиации, места и характер ведущихся немцами военно-строительных и дорожных работ. Все это помогло штабам Северного флота и 14-й армии подготовиться и отразить наступление противника в самом начале войны.

20 июня 1941 года при очередной встрече в Баренцевом море, Алфред Матисен сообщил Алексею Ершову, что немецкие войска спешно перебрасываются через Киркенес и Петсамо к границе Советского Союза, а немецкие офицеры говорят, что они идут воевать с СССР.

Как только мотобот Улафа Ларсена вернулся в Вайда-губу, Алексей Ершов поспешил с докладом в Мурманск, и в 23 часа 30 минут 21 июня доложил полученную от норвежских патриотов информацию начальнику Управления майору госбезопасности Алексею Федоровичу Ручкину. Все полученные сведения тут же были переданы по «ВЧ» в Москву в Управление НКВД СССР и, параллельно, командующему Северным флотом контр-адмиралу Арсению Григорьевичу Головко и командующему 14-й Армией генерал-лейтенанту Валериану Александровичу Фролову. Благодаря оперативной реакции командования на полученную от руководства Мурманского НКВД информацию, в первые дни войны флот смог избежать серьезных потерь при налетах немецкой авиации.

Начавшаяся 22 июня 1941 года война поставила крест на встречах норвежских связных и работников НКВД в открытом море. С началом боевых действий против Советского Союза немцы резко ужесточили контроль за побережьем Варангер-фьорда и его населением. Теперь на каждый выход в море надо было оформлять специальный пропуск. Из-за такого пропускного режима Управлению НКВД Мурманской области и штабам Северного флота и 14-й армии стало невозможно получать оперативную информацию с норвежской территории. Надо было искать другие пути для связи и передачи теперь уже вдвойне необходимых сведений о планах немецкого командования, местах дислокации и количественном и качественном составе немецких войск в Северной Норвегии. Разведывательный отдел УНКВД Мурманской области (начальник отдела капитан госбезопасности Сергей Максимович Филин) совместно с разведотделом Северного флота (начальник отдела капитан 3 ранга Павел Александрович Визгин) в июле 1941 года решили подготовить советско-норвежскую группу разведчиков, имеющую радиоаппаратуру для связи с Мурманском, к парашютному десанту в Норвегию. Группа была сформирована и успешно прошла ускоренный курс теоретической подготовки к прыжкам с парашютом на военном аэродроме Африканда. К сожалению, при выполнении тренировочного прыжка с высоты 1200 метров случилось несчастье: у Ивара Эриксена, норвежского участника группы, во время исполнения тренировочного прыжка не раскрылся парашют, и он погиб. Судебно-медицинская экспертиза установила, что в момент прыжка у Ивара произошел сердечный приступ (судорога сердечной мышцы), который привел к смерти еще в период свободного падения. Похоронили Ивара с установленными в советской авиации почестями: прощальной панихидой, оркестром, салютом, пропеллером самолета на могильном памятнике. Он стал первым, но, к сожалению, далеко не последним, из погибших норвежцев. Его смерть вызвала у участников группы недоверие к парашюту и резко отрицательное отношение к десантированию с его помощью. Пришлось заниматься поиском другого способа. Тогда-то и появилась идея высадить десант на норвежскую землю с помощью подводной лодки Северного флота. Такой вариант норвежские патриоты, потомственные моряки, встретили с одобрением. Ведь море их родная стихия! Разведывательные отделы УНКВД Мурманской области и Северного флота совместно разработали и согласовали с соответствующими инстанциями УНКВД и штаба Северного флота конкретный план этой операции. В результате была создана русско-норвежская десантная группа разведчиков из 14 человек в следующем составе:

командир — старший лейтенант Георгий Васильевич Кудрявцев, 1911 года рождения, в Рабоче-крестьянской Красной Армии (РККА) с 1932 года. Командир морского пункта связи разведотдела Северного флота, окончил военно-командное училище[62];

заместитель командира по разведке и контрразведке — старший оперуполномоченный УНКВД Мурманской области Алексей Борисович Ершов, 1916 года рождения;

старший радист — мичман Михаил Георгиевич Баранов, 1912 года рождения, в РККА с 1934 года. Старший радист морского пункта связи разведотдела СФ[63];

радист — краснофлотец Сергей Николаевич Щетинин, 1922 года рождения, в РККА с 1941 года. Радист морского пункта связи разведотдела СФ[64];

лейтенант (младший политрук) Геннадий Ильич Сметанин, 1914 года рождения, в Военно-Морском флоте с 1941 года. Командир оперативной группы МПС разведотдела СФ, специалист военно-подрывного дела[65];

переводчики, советские норвежцы из селения Цыпнаволок, родные братья — Хокун Ойен, 1911 года рождения, сотрудник УНКВД Мурманской области,

Коре Ойен, 1917 года рождения, в ВМФ с 1941 года, краснофлотец 4-го добровольческого отряда моряков Северного флота (впоследствии знаменитый 181 особый разведывательный отряд РО ШСФ)[66];

разведчики, норвежские патриоты, эмигранты 1940 года —

Рикард Юхансен (Йохансен), 1919 года рождения, из Бугойфьорда (Сёр-Варангер), от УНКВД Мурманской области;

Хокун Халвари, 1905 года рождения, из Киберга, от УНКВД Мурманской области;

Франц Юоппари, 1902 года рождения, из Киберга, от разведотдела СФ;

Хилмар Хейккиля, 1906 года рождения, из Киберга, от УНКВД Мурманской области;

Гуннар Берг, 1912 года рождения, из Якобснеса под Киркенесом, родом из Вардё, этот поход для него будет третьим посещением родных мест после бегства в СССР, от УНКВД Мурманской области;

Рагнвалд Миккелсен, 1920 года рождения, из поселка Крамвик, от УНКВД Мурманской области;

Ингвалд Миккелсен, 1908 года рождения, из поселка Комагвер, от разведотдела СФ.

Рангвалд и Ингвалд Миккелсены были сводными братьями.

Чтобы установить более широкие контакты с населением, для первой разведывательной группы из норвежских эмигрантов специально подбирали тех, кто ранее проживал в районе, определенном заданием. Для организации надежной связи с радиоцентром советского командования в местечке Лавна (западный берег Кольского залива напротив Мурманска) группу разведчиков обеспечили двумя десантными радиостанциями и четырьмя персональными шифрами (для Кудрявцева, Ершова, Баранова и Щетинина). В целях затруднения поиска и обнаружения немцами разведчиков передачи из Мурманска необходимо было вести строго в заранее оговоренное время, но радисты десанта могли связываться с радиоцентром в любое время суток. Для приема их радиопередач в радиоцентре круглосуточно работали четыре радиостанции. Все участники разведгруппы получили автоматы ППД, гранаты и запас патронов. Северный флот взял на себя обязанности по их доставке на норвежскую землю с последующим снятием оттуда с помощью подводной лодки, а также по переброске с помощью авиации флота дополнительного продовольствия, боеприпасов и другого снаряжения, необходимого разведчикам во время пребывания в тылу врага.

Перед группой были поставлены задачи:

• активировать деятельность норвежской разведывательной сети в Восточном Финнмарке, снизившей свою активность в связи с началом войны;

• провести активную разведку прибрежных норвежских населенных пунктов и передать в Мурманск собранную информацию о находящихся там германских оккупационных войсках;

• рассмотреть возможности для ведения в Северной Норвегии партизанской деятельности на постоянной основе и провести ряд диверсионных актов в отношении немецких военных объектов.

Для проведения разведывательной деятельности были определены норвежские города, в первую очередь крупные портовые центры Варангер-фьорда, такие как Киркенес, Вадсё и Вардё. Но сначала требовалось проверить поселки Комагвер и Киберг. Местом высадки десанта выбрали мыс Лангбунес, находящийся неподалеку от Киберга между поселками Крамвик и Комагвер. Первоначально высадку разведчиков на мыс Лангбунес предполагалось произвести в конце августа, но из-за слишком светлой поры ее пришлось перенести на более поздний срок. И в последующем, в целях обеспечения скрытности производимых операций, все боевые походы подводных лодок с задачей высадки / снятия разведгрупп производились только в период со второй половины сентября до середины апреля.

Во второй половине сентября северные ночи стали длиннее и темнее. Подготовка к высадке разведчиков на норвежский берег вступила в решающую фазу. Для выполнения этой задачи из 15 подводных лодок, имевшихся в составе Бригады подводных лодок Северного флота (лодки типа «М», «Щ» и «К»), была выбрана лодка типа «М» XII-й серии («Малютка»). В надводном положении она имела осадку 2,85 метра, что позволяло максимально близко подходить к берегу. Штаб Северного флота предоставил десантникам для высадки подводную лодку М-173 под командованием капитан-лейтенанта Ивана Андреевича Кунца. Отмечу, что в дальнейшем для производства высадок и снятий разведгрупп командованием Северного флота использовались подлодки всех типов. Перед самым выходом в поход заболел Франц Юоппари, и его пришлось оставить в Мурманске. Подготовить ему замену уже не успевали, поэтому было принято решение отправить на норвежскую землю не четырнадцать, а тринадцать разведчиков.

В ночь на 24 сентября 1941 года на главной базе Северного флота в Полярном разведчики со всем своим снаряжением погрузились на подводную лодку М-173. В 6 часов 24 минуты 24 сентября 1941 она покинула базу, чтобы выполнить поставленные перед ней задачи: основной была боевая задача — вести неограниченную подводную войну против транспортов и боевых кораблей противника с целью прекращения подвоза ими питания и вооружения в порты Варангер-фьорда; а дополнительной задачей стало осуществление высадки десанта на мысе Лангбунес[67]. Это означало, что при встрече с противником командир лодки должен был в первую очередь атаковать его, не думая о высадке десанта. Таким образом, высадка разведчиков могла быть сорвана из-за ведения подлодкой боевых действий. Лодка могла погибнуть на минном поле или во время боя с противником. Понятно, что разведчики испытывали большую психологическую нагрузку, находясь под водой в замкнутом пространстве. Для экипажа подводной лодки это была повседневная служба, люди привыкли к нахождению на глубине, к ведению боевых действий и ликвидации различных чрезвычайных ситуаций. Каждый из них во время боевой тревоги был занят своим конкретным делом, не оставляющим лишнего времени на размышления. Но пассажиры… Ведь разведчики на лодке находились в качестве пассажиров. Им во время тревоги ничего не оставалось, как сидеть и ждать.

Вот только две иллюстрации к сказанному.

1. Подводная лодка К-21 Северного флота, командир лодки капитан 2 ранга Николай Александрович Лунин. Во время боевого похода подводной лодки в период с 10 февраля по 23 февраля 1943 года (боевые задачи, поставленные перед лодкой: 1) ведение неограниченной подводной войны; 2) постановка минных заграждений; 3) высадка на норвежский берег разведгруппы) 12 февраля произошел пожар на подстанции пятого отсека (энергетический отсек лодки). Подстанция выгорела. Лодка была вынуждена всплыть, и, на время тушения пожара, оказалась уязвимой для боевых кораблей и самолетов противника[68]. На борту лодки в это время находилось 3 разведчика и 5 сопровождающих их лиц. В задачу 4-х сопровождающих входило обеспечение высадки разведчиков и груза на берег. Пятым сопровождающим был представитель разведотдела Штаба СФ, руководивший операцией[69].

2. Подводная лодка С-56, командир лодки капитан-лейтенант Григорий Иванович Щедрин. Во время боевого похода с 31 марта по 19 апреля 1943 года, после проведения лодкой атаки немецкого транспорта, в течение трех часов подвергалась бомбежке кораблями противника. При этом лодка провалилась на глубину 105 метров, хотя рабочая глубина погружения ПЛ такой серии — 80, а предельная — 100 метров. На борту подлодки в это время находились три снятых с норвежского берега разведчика-норвежца и представитель разведотдела ШСФ[70].

И это далеко не все случаи. Так что разведчикам приходилось переживать смертельные опасности не только на норвежской земле, но и во время их доставки и возвращения. Но, несмотря на все риски, люди уходили в боевые разведывательные походы, возвращались и шли снова… Следует отметить, что и в последующих, почти во всех (но все же не во всех!), боевых походах задача высадки или снятия разведывательных групп перед командирами подводных лодок ставилась в качестве дополнительной к основной задаче. Понятно, что основными задачами считались неограниченная подводная война и минирование морских путей прохождения боевых кораблей и транспортов неприятеля.

Из-за особого характера поставленной задачи вместе с командиром подлодки капитан-лейтенантом И. А. Кунцом в море вышел командир 4 дивизиона бригады подводных лодок Северного флота капитан 2 ранга Николай Иванович Морозов в качестве обеспечивающего боевой поход. На лодке кроме экипажа из 19 человек находились еще как минимум 13 человек. К слову, экипаж подводных лодок этой серии первоначально состоял из 18 человек, но в 1941 году в штат лодок ввели должность старшего рулевого, а в конце 1941 — вахтенного командира. Так что в 1942 году в штате таких подлодок состояло уже 20 человек. На подлодке также находилось боевое снаряжение: 2 торпеды и 195 снарядов к 45-миллиметровой пушке. Обычно во всех боевых походах, где высаживали или снимали разведывательные группы с норвежского берега, на лодках присутствовали представители направлявшей разведчиков на выполнение боевого задания службы либо разведывательного отдела штаба Северного флота либо разведывательного отдела УНКВД Мурманской области. В данном случае информации об их присутствии на борту подлодки я не нашел. Но и так кроме разведгруппы здесь находилось еще ее снаряжение, значительно больше тонны весом. Поэтому, учитывая водоизмещение подлодки (206 тонн / 258 тонн) и ее малые габариты, она, очевидно, была перегружена, а экипаж из-за тесноты с трудом выполнял свои боевые обязанности. Разведчиков разместили в различных отсеках лодки: в концевых (торпедном и электромоторном) — по 3 человека, в дизельном и двух аккумуляторных — по 2. На центральном посту находился старший лейтенант Кудрявцев. Из-за тесноты в отсеках весь переход разведчики вынуждены были провести полусидя-полустоя. Стало очевидно, что в первую очередь необходимо высадить десант, а уж потом приступать к выполнению основной задачи.

Время и место высадки десантников указано в донесении командира подводной лодки капитан-лейтенанта Кунца командиру Бригады подводных лодок СФ капитану 1 ранга Н. И. Виноградову[71]. О присутствии на лодке во время этого боевого похода командира 4 дивизиона БПЛ СФ капитана 2 ранга Н. И. Морозова сказано там же, в выводах по боевой деятельности ПЛ М-173 временно исполняющего обязанности командира бригады подводных лодок Северного флота капитана 2 ранга Магомета Имадутдиновича Гаджиева. Фамилии членов экипажа подводной лодки, принимавших участие в высадке разведчиков, взяты из очерка С. Ковалева «Высадки разведывательно-диверсионных групп Северного флота с подводных лодок в годы Великой Отечественной войны»[72] и уточнены по карточкам личного состава СФ[73], хранящимся в Военно-морском архиве. Координаты точки высадки на побережье Северной Норвегии первой разведывательной группы в донесении командира лодки не указаны. К сожалению, в Военно-морском архиве я не обнаружил вахтенного и навигационного журналов подводной лодки М-173 за весь период ее боевой деятельности (в свой последний боевой поход лодка вышла 08 августа 1942 года в район Вардё, из которого уже не вернулась). Эти сведения определены по навигационному журналу подводной лодки М-176, приходившей в двадцатых числах октября 1941 года забирать разведчиков в точке их высадки — 70°14’,8 с. ш. и 30°45’,1 в. д.[74] В основу описания событий, происходивших во время боевого похода подводной лодки М-173, взяты отчет командира лодки капитан-лейтенанта И. А. Кунца[75], Исторический журнал подводной лодки М-173 и приложения к нему[76]. В Историческом журнале ПЛ М-173 даны выписки из вахтенных журналов лодки по всем ее боевым походам, кальки маневрирования подводной лодки во время ее боевых столкновений с кораблями противника и обоих высадок десантов на норвежский берег (вторая высадка с ПЛ М-173 была произведена 4 апреля 1942 года в бухте Итре-Сюльтевик в Сюльте-фьорде), а также легенды[77] к боевым столкновениям ПЛ М-173 с кораблями противника и к двум операциям по высадке с подводной лодки десанта.

Итак, 24 сентября 1941 года подводная лодка М-173 вышла из главной базы в 06.24 утра. В 07.11 была закончена дифферентовка[78] в губе Оленья, и лодка легла на боевой курс. В район зарядки аккумуляторных батарей лодка пришла в 20.30 того же дня. 25 сентября в 05.30 утра подводная лодка погрузилась и до 21.34 шла под водой. В 21.34 всплыла и под электромотором подошла, благодаря малым размерам и небольшой осадке, вплотную к берегу мыса Лангбюнес. В 22.27 на глубине 12 метров лодка встала на якорь на расстоянии 20-ти метров от мыса, после чего началась высадка десанта. Для обеспечения безопасности, подлодка на якорь не становилась, чтобы в случае необходимости его смогли бы выбрать в короткое время, а якорная цепь была потравлена только до касания грунта. Переправа людей и груза осуществлялась на двух резиновых шлюпках авиационного типа. Под руководством командира БЧ-I–IV старшего лейтенанта Арсения Михайловича Гаврилова и старшего группы рулевых главного старшины Михаила Ивановича Кулешова были подготовлены две резиновые шлюпки, назначены гребцы, погружены припасы и оружие. На первую шлюпку (гребец-краснофлотец Павел Александрович Люлин — рулевой лодки) погрузились 3 разведчика. На случай обнаружения их противником был оговорен сигнал — взрыв гранаты. Через четверть часа к берегу пошла вторая шлюпка. Вскоре первая вернулась и снова отправилась к берегу. Затем также пришла и ушла обратно вторая шлюпка. В 23.30 от борта подводной лодки отошла последняя шлюпка с остатками вещей и двумя краснофлотцами, посланными доставить шлюпки обратно. В 23.50 к борту подлодки переправили обе шлюпки.

За полтора часа все 13 человек с оружием и имуществом выгрузились на берег. Последним на берег вышел командир группы старший лейтенант Кудрявцев. Высадка десанта, по мнению руководства подводной лодки и Северного флота, прошла успешно — быстро и скрытно. Погода благоприятствовала высадке: видимость — 20 кабельтовых (один кабельтов равняется примерно 185 метрам), ветер северо-восточный силой 3 балла, волнение на море — 2 балла. После того как шлюпки погрузили в лодку, она выбрала якорь, отошла от берега на восток и легла на курс следования в район Перс-фьорда — своей боевой позиции на этот военный поход. Во время несения службы, экипажу подлодки противник так и не встретился. А вот во время возвращения на главную базу было замечено одиночное судно противника. Но при попытке его атаковать, субмарина из-за ошибки личного состава (неправильно задраили кольцевой зазор торпедного аппарата) получила дифферент на нос, и цель была пропущена. 5 октября в 11.10 лодка вернулась на базу. В подразделе «Подводными лодками» раздела II «Разведка, проводимая Северным флотом» отчета начальника разведывательного отдела штаба Северного флота капитана 3 ранга П. А. Визгина о войсковой разведке на Северном театре в 1941 году отмечено: «Впервые в истории было использование ПЛ типа “М” для высадки на норвежскую территорию разведгруппы в составе 13 человек. Операция была проведена скрытно и показала широкие возможности использования ПЛ в этих целях»[79].

Сразу же после высадки разведчики пересекли шоссе, соединяющее города Вардё и Вадсё, и пошли долиной реки Лангвик-Эльв в направлении местечка Кироянки (в переводе с финского языка означает «Проклятое болото»), находящееся в долине Комагдален. Здесь они остановились в Фростбю, в одном из летних домиков, используемых местным населением во время покоса. В качестве места базирования разведгруппы дома выбрали еще в Мурманске, во время планирования операции. Перед ночевкой разведчики сделали тайники, куда спрятали часть диверсионного имущества (запасные батареи, одежду, оружие и боеприпасы), и укрыли их камнями и сеном. Развернув радиостанцию, они связались с Мурманском и сообщили, что обосновались в Кироянки и готовы к выполнению задания.

На следующий день сводные братья Рангвалд и Ингвалд Миккельсен пошли в Комагвер. Побывали они еще и в поселке Крамвик. Вернувшись через двое суток, братья принесли много важной информации. Так, выяснилось, что в маленьких поселках немцев нет, только временами приезжают патрули на мотоциклах или приходят на катерах. Они проверяют у жителей документы и уезжают. На ночевку немцы никогда не остаются. Норвежцам разрешается в маленькие поселки приезжать или приходить без пропусков, но если появляются незнакомцы, жители обязаны докладывать о них ленсману (полицейский чин в сельских местностях Норвегии). В связи с этим жители держатся настороженно, приглядываются друг к другу, в разговор не вступают. Для поездок в Киркенес, Вардё и Вадсё требуется пропуск, который можно получить в комендатуре и у ленсмана. Также разведчики сообщили, что 1 октября к ним придет Хилмар Миккелсен из Комагвера, брат Ингвалда, который хочет сотрудничать с русскими. Гуннар Берг посетил Вардё, где встретился со своими товарищами по компартии Норвегии, которые рассказали об обстановке в городе и районе. Гуннар пообещал обеспечить их оружием для диверсионной работы.

Братья Хокун и Коре Ойен посетили Киберг, где встретились с Сигвардом Эриксеном. Гуннар Берг и братья Ойен должны были вернуться 5 октября. 30 сентября Хокон Халвари ушел в Киберг на встречу с Алфредом Матисеном. Встреча не состоялась, но Хокон Халвари оставил для Матисена записку о необходимости встречи в определенном месте.

Кудрявцев и Ершов провели разведку в окрестностях Киберга. 1 октября Хилмар Миккелсен вместе с еще одним норвежцем пришел на встречу с Ершовым. У Хилмара имелся ряд документов, необходимых для свободного перемещения на всей территории полуострова — от Вадсё до реки Тана, и постоянный пропуск по западному побережью Варангер-фьорда. Документы были выданы комендатурой оккупационных властей. Он мог ездить по побережью и ходить на рейсовых ботах и катерах довольно свободно, были бы деньги и время. Конечно, такой человек был очень важен для разведчиков. Кудрявцев и Ершов обговорили с ним маршрут его поездки. Условились, что он сначала отправится в Вадсё, оттуда в Кибю, а затем, если все сложится благоприятно, побывает в поселках, расположенных по реке Тана. Затем он постарается добраться до Тана-фьорда и посмотрит, есть ли там немецкие гарнизоны, и, если есть, то какие и чем занимаются. Разведчики прикинули, что на такую поездку ему понадобится не менее двух недель. Хилмару посоветовали путешествовать без спешки — пусть знакомые и их соседи принимают его за человека, который решил немного отдохнуть после летней и осенней путины. Но в то же время они предупредили Хилмара Миккелсена, чтобы гостил он в меру, не надоедал хозяевам, все расходы на встречи и застолья принимал на себя, для чего снабдили его деньгами.

1 октября к разведчикам также пришли Рикард Эриксен и его племянник Ингольф Эриксен. На вопрос Ершова, как они нашли базу разведчиков, Эриксен сказал, что о появлении на полуострове Варангер советских десантников ему сообщили люди, встречавшиеся с нашими бойцами. Прикинув, где разведчики могли находиться, Эриксен пришел к выводу, что они обосновались в Кироянки, и решил с племянником прийти сюда. В одном месте норвежцы увидели следы и поняли, что идут правильно. Рикард Эриксен передал разведчикам много важной информации о дислокации немецких войск, в том числе о начале большого строительства на мысе Кибергнес, куда завезено немало цемента, железной арматуры, стальных балок и металлических дверей с поворотным замковым устройством (немцы устанавливали там дальнобойную артиллерийскую батарею). Кроме того, Рикард Эриксен порекомендовал им сменить место базирования, так как оно пользовалось популярностью у местного населения: здесь были хорошие грибные, ягодные и охотничьи угодья. Учитывая, как легко их нашли Эриксены, разведчики решили покинуть обжитое место. Устроив в Кироянки землянку для встреч со связниками и спрятав здесь бóльшую часть продовольствия. По совету Рикарда Эриксена, они отправились вглубь долины Комаг, и обосновались в избушке в местечке Бьёрнескар, в 25 километрах от моря.

Уже 2 октября с разведывательными целями Рикард Эриксен отправился в Вардё, а его племянник Ингольф — в Вадсё. В результате такой активной деятельности разведчики в короткий срок получили и передали в Мурманск подробные сведения о находившихся в губернии Финнмарк немецких сухопутных и военно-морских силах: местах их расположения, численности, вооружении, об артиллерийских батареях на мысе Скаген, складах боеприпасов в местечке Ворбергет, а также данные о концлагере для советских военнопленных под Киркенесом. 5 октября Кудрявцев, Ершов и Хокун Халвари из Бьернескар отправились в Кироянки, так как туда должны были вернуться Гуннар Берг и братья Ойены. Встретившись со своими товарищами, они вместе вернулись в Бьёрнескар. 6 октября в Кироянки на встречу с разведчиками должен был явиться Альфред Матисен. С новой базы в Бьёрнескар туда пошли четверо — Алексей Ершов, Георгий Кудрявцев, Хокун Халвари и Хокун Ойен. В то время, когда Матисен в условленном месте ожидал советских разведчиков, сюда же неожиданно пришел норвежский финн Беньямин Хагала из Комагвера. У Алфреда Матисена не нашлось повода выпроводить Хагала с условленного места, и поскольку они были знакомы, у них завязалась беседа. И тут появились советские разведчики, перед которыми встала непростая задача. Что делать с незнакомцем? Застрелить его или завербовать? Они решили сделать вид, будто случайно наткнулись на местных жителей. И чтобы не выдать Матисена, инсценировали вербовку обоих. Разведчики разделились на пары — Ершов с Хокуном Халвари и Кудрявцев с Хокуном Ойеном, и развели встреченных норвежцев так, чтобы они видели друг друга, но не слышали, о чем их спрашивают. Для большей убедительности разведчики угрожали им оружием. Ершов вел «допрос» Матисена, Кудрявцев — незнакомца. Матисен рассказал Ершову, что с детства знает Хагала, жителя соседнего с Кибергом поселка. На вопросы о его политических взглядах, не станет ли Хагала предателем и как правильно с ним поступить, Матисен ответил: мол, это беспартийный человек, который никогда принародно не высказывал своих политических взглядов. Никаких причин для предательства со стороны Хагала он не видел, поэтому рекомендовал сделать вид, что встреча с разведчиками произошла случайно, и предложить помогать подпольной организации норвежских патриотов, ведущих борьбу с оккупантами. Хагала отпустили после того, как тот письменно обязался молчать и собирать информацию о строительстве немцами укрепсооружений в Киберге. С ним также договорились о встрече 20 октября на мысе Лангбунес. После «допросов с пристрастием» разведчики остались в Кироянки, так как на следующий день туда должны были прибыть Рикард и Ингольф Эриксен. Это, конечно, было ошибкой с их стороны, но ведь они не имели возможности предупредить Эриксенов о смене места встречи. Да и со стороны всегда легко судить о действиях людей в тех или иных обстоятельствах, тем более в военное время, когда любое решение принимается в стрессовой ситуации. А ведь у войны свои законы… Хагала был очень напуган неожиданной встречей с русскими. Он понимал, что чудом избежал смерти. Поэтому, придя домой, Хагала рассказал жене и брату о беседе с советскими разведчиками. Так как и он, и его близкие боялись репрессий со стороны немцев за связь с русскими, брат Хагала решил донести о случившемся. Ленсман принял телефонное сообщение из Комагвера и передал его начальнику местного отделения полиции безопасности старшему сержанту СС Мюнху. Тот, в свою очередь, позвонил в Киркенес своему руководителю младшему лейтенанту СС Вилли Лаква и местному армейскому руководству в Вардё. На следующий день, 7 октября, старшие сержанты СС Мюнх и Хюбер и сотрудник полиции безопасности из Вардё поехали в Киберг, взяв с собой солдат из 11-й роты 193-го пехотного полка. В качестве проводников с ними поехали направленные ленсманом норвежские полицейские Йян Олсен и Олаф Марстокк. В Киберге они арестовали Алфреда Матисена и посадили его под арест, а сами поехали в Комагвер, где допросили звонившего норвежца, а затем направились в Кироянки.

Они подошли туда в три часа дня, разделились на две группы и стали окружать избушку с севера и юга. В доме с Рикардом Эриксеном и его племянником Ингольфом, вернувшимися из Вардё и Вадсё с информацией о составе немецких гарнизонов в этих городах, как раз беседовали Кудрявцев, Ершов и Хокун Ойен. Выставленный разведчиками часовой увидел немцев и поднял тревогу. Разведчики решили прорываться из окружения с боем. В случае если придется рассеяться, договорились встретиться в Бьёрнескаре. Отстреливаясь, они начали уходить через болото, на котором стали хорошей мишенью для врагов. Тем не менее им почти удалось перейти болото, когда пуля попала под колено Хокуну Ойен, и тот не смог идти самостоятельно. Хокун прекрасно понимал, что будет обузой для боевых товарищей, поэтому хладнокровно принял решение остаться и прикрывать отход разведчиков. Ему дали две ручные гранаты в дополнение к имевшемуся боезапасу, а остальные продолжили отход. Хокун Ойен, прикрывая своих товарищей, принял бой с врагом, а когда немцы подошли вплотную, застрелился. Это была первая потеря советских и норвежских разведчиков на территории Финнмарка. К сожалению, далеко не последняя… Немцы тоже понесли потери: шестеро убитых и двое раненых. К тому же партизаны, перейдя болото, оказались в лучшем положении. Да и погода вдруг испортилась — пошел мокрый снег, стала плохой видимость, и немцы прекратили преследование разведчиков.

На следующий день от 400 до 500 солдат 193-го пехотного полка, присланных из Вардё, прочесывали долину Комагвер и находящиеся там поселки. Они обыскали все дома, но никого не нашли. Их добычей стали только запасы продовольствия, найденные в Кироянки. Немцы решили, что русские ушли вглубь полуострова Варангер, в горы, и, считая, что из-за наступившей плохой погоды и отсутствия продовольствия русским все равно придется спуститься оттуда, 12 октября они прекратили широкомасштабные поиски и оставили только патрули. Тело Хокуна Ойен из Кироянки перевезли в Киберг. Там полиция безопасности с целью опознания тела показывала его местным жителям. Но никто его не опознал: кто мог знать норвежца из Цыпнаволока, находящегося на полуострове Рыбачий в России? Вечером убитый был похоронен немцами за пределами поселка (сегодня предполагаемое место его захоронения найдено).

Уйдя от преследования, партизаны вернулись в избушку в Бьёрнескар. Рикард и Ингольф Эриксены, понимая, что теперь им домой дороги нет, остались с ними. Так как теперь это место тоже стало небезопасным, Рикард Эриксен предложил перебраться на гору Шипскьёлен, в самую высокую часть Финнмарка. Там в 30-е годы норвежская энергетическая компания построила для своих нужд избушку, которая в настоящее время пустовала.

8 октября Рикард Эриксен, Алексей Ершов и Рангвалд Миккелсен отправились в разведку. Найдя искомую избушку, Ершов и Эриксен отправились обратно за товарищами, а Рангвалд Миккелсен остался ее протапливать. Только благодаря Рикарду Эриксену обессиленные разведчики все же добрались до Бьёрнескара. И 9 октября уже вся группа отправились на Шипскьёлен. В тот день северный ветер усилился до бури, началась сильная метель, и разведчиков спасло только то, что Рикард прекрасно ориентировался на местности. Почти без сил они добрались до избушки, где их ждал взволнованный Рангвалд Миккелсен.

10 октября в Восточном Финнмарке установилась настоящая зима. Из-за утраты в Кироянки запасов продовольствия и одежды положение разведчиков становилось критическим. 11 октября они запросили Мурманск переслать им продовольствие, одежду и боеприпасы. Поскольку партизаны в это время укрывались в горах центральной части полуострова Варангер, в районе наиболее приметной высоты 637, они попросили сбросить груз в трех километрах на север от горной вершины. 12 октября дважды, по двое, самолеты Пе-2 5-й авиаэскадрильи 72-га авиаполка ВВС СФ вылетали на сбрасывание разведчикам оружия, боеприпасов и продуктов[80]. С аэродрома в Ваенге самолеты взлетали в 10.33 и 17.15, подлетное время до назначенного места было примерно 40–50 минут. В первом вылете груз не был сброшен из-за того, что с самолета не увидели условных сигналов с земли. Во втором полете груз был сброшен в 16.30 с высоты 200 метров по расчетному времени, не дожидаясь сигналов с земли. Оба раза разведчики видели пролетавший над ними самолет, но выброс какого-либо груза не зафиксировали. Получив из Мурманска сообщение о том, что груз сброшен, разведчики активно искали его, но ничего не нашли. Причины происшедшего выяснились только по возвращении их в Мурманск. Анализируя события того дня со старшим лейтенантом разведывательного отдела штаба Северного флота Николаем Васильевичем Лобановым, выполнявшим операцию по переброске груза, Рикард Эриксен, бежавший из Финнмарка вместе с нашими разведчиками, выяснил, что советские карты этого района не соответствуют фактическому состоянию местности. Через несколько лет после окончания войны он нашел разорванные мешки в нескольких километрах от того места, где их должны были выбросить.

Продукты у разведчиков закончились, они начали болеть, их мучил голод, вынуждавший использовать для питания различные виды подножного корма. Не решало проблему и оленье мясо (в дни удачной охоты), так как, сваренное без соли и употребленное в пищу без хлеба, оно вызывало расстройство желудка. Разведывательную деятельность в это время пришлось прекратить. В связи с этим 17 октября разведчики вышли на связь с Мурманском и попросили забрать их. В ответ услышали, что смогу это сделать в ночь с 18 на 19 октября или с 19 на 20 октября с мыса Лангбунес в том месте, где их высадили.

18 октября ранним утром 14 человек (12 разведчиков и примкнувшие к ним Рикард и Ингольф Эриксен) покинули свое укрытие в Шипскьёлене и направились к мысу Лангбунес. Пройти предстояло порядка 35 километров. Чтобы не проваливаться в снег, они смастерили из обломков досок что-то наподобие лыж. Идти на этих досках как на настоящих лыжах было нельзя, но в снег они провалиться не давали. Разведчики пришли на мыс Лангбунес около полуночи с 18 на 19 октября и обосновались на берегу Варангер-фьорда в заброшенном летнем домике, принадлежавшем семье Хейккиля (по другим источникам — Алберту Миккелсен), который находился на расстоянии приблизительно одного километра от шоссе Вардё — Вадсё. Там они получили сообщение из Мурманска, что за ними из Полярного вышел торпедный катер. Разведчики ждали его до утра 19 октября, но он так и не появился. В следующую ночь, на 20 октября, катера опять не было. Правда, разведчики увидели, что мимо проплыл какой- то катер. Решив, что именно этот катер послан за ними, они стали жечь бумагу, найденную в домике, чтобы привлечь к себе внимание, но тот прошел мимо. Ранним утром 20 октября разведчикам сообщили, что катер не смог за ними прийти из-за шторма, и снимут их утром 21 октября (подтверждение этому есть в вахтенном журнале торпедного катера ТК-12 за период 01.08–31.10.41[81]).

Согласно вахтенному журналу ТКА-12 с базы торпедных катеров, что находилась в проливе Кувшинская салма, 18 октября вечером вышел торпедный катер в направлении бухты Пумманки, расположенной на юго-западном берегу губы Большая Волоковая полуострова Средний. В военное время бухта использовалась в качестве маневровой базы торпедных катеров Северного флота. Здесь торпедные катера заправлялись топливом перед выходом в боевой поход и пережидали непогоду, отсюда же выходили в море на выполнение боевых заданий. По пути в Пумманки катер действительно попал в шторм, во время которого у него были залиты моторные аккумуляторы и аккумуляторы радиостанции, и поэтому его экипаж не смог даже добраться до Пумманки и, соответственно, выполнить поставленную перед ним боевую задачу. Катер был вынужден утром 19-го октября вернуться в Цыпнаволок, а в полночь с 20 на 21 октября перейти для замены аккумуляторов в Кувшинскую салму. Примерное время перехода из Кувшинской салмы до Пумманки — порядка 2–2,5 часа, а от Пум- манки до мыса Лангбунес — 2,5–3 часа. Значит, при нормальной погоде, торпедный катер к 4–6 часам утра 19 октября вполне мог подойти к мысу Лангбунес и забрать разведчиков. Начиная с середины октября, из-за постоянных штормов и обледенений корпусов выход торпедных катеров в море для поиска и уничтожения кораблей противника был закрыт.

20 октября ранним утром после переговоров с Мурманском разведчики приняли решение остаться в домике на берегу еще на сутки. Ингвалд Миккелсен и Рикард Юхансен были направлены в Комагвер за едой. А Хокун Халвари, Рангвалд Миккелсен и Рикард Эриксен получили задание пробраться в Киберг, чтобы купить у кого-либо из местных жителей рыболовный бот, чтобы, в случае новых осложнений в деле снятия их с норвежского берега, самостоятельно возвратиться на полуостров Рыбачий. По дороге к Киберг было небольшое селение Крамвик, где жил старший единокровный брат Рангвалда Миккелсена Алберт Миккелсен. Разведчики зашли к Алберту и попросили его помочь найти бот, чтобы переправиться в Россию, а также место в горах поблизости от моря, где можно было бы на время укрыться. Альберт пообещал им помочь и предупредил, что в Киберге сейчас много немцев и туда лучше не ходить. Кроме того, он попросил Эрлинга Малина, жившего неподалеку от Крамвика в местечке Груннес, передать разведчикам, остававшимся на берегу, продовольствие и показать им место недалеко от берега, где можно было бы временно укрыться.

Ингвалд Миккелсен и Рикард Юхансен побывали в доме Ингвара Миккелсена, брата Ингвалда, где им дали капусту и картошку, и разведчики с продуктами вернулись на Лангбунес. Они принесли также и тревожную весть о том, что ночью в Комагвере ночевал чуть ли не взвод солдат. Около 12 часов дня на берег мыса Лангбунес к разведчикам пришел Эрлинг Малин: он принес еще еды и указал им место в горах, в северо-западной стороне дороги Вардё — Вад- сё, где была расщелина, в которой можно было бы переждать пару дней. Ершов и Кудрявцев приняли решение дождаться ушедших разведчиков и всем вместе перебраться в горы. Малин ушел около двух часов дня. Хокун Халвари, Рангвалд Миккелсен и Рикард Эриксен по предложению Алберта Миккелсена воспользовались его гостеприимством, и, до разрешения вопроса о приобретении мотобота, остались у него в доме. Однако во второй половине дня со стороны мыса послышалась сильная стрельба, разведчики поняли, что возвращаться небезопасно, и спрятались в подвале у Алберта Миккелсена.

Анализируя все имеющиеся материалы, можно сделать ряд предположений о появлении немцев на мысе Лангбунес. Под утро 20 октября мимо разведчиков морем прошел какой-то катер (норвежский источник утверждает, что это был немецкий сторожевой катер), с него могли видеть световые сигналы, подаваемые с берега, и сообщить об этом в береговую службу. Кроме того, Беньямин Хагала сообщил оккупационным властям о том, что русские разведчики назначили ему 20 октября встречу на мысе Лангбунес. Некоторые норвежские источники сообщают, что Матисен признался в связях с советскими разведчиками только по прошествии более месяца после своего ареста, а чтобы спасти своих товарищей, он все взял на себя, и твердо заявил, что один помогал русским. Другими словами, он не сказал немцам о возможном нахождении русских на мысе Лангбунес 20 октября. Отсюда следует, что немцы сопоставили два источника информации, которые получили от команды сторожевого катера о каких-то огнях на берегу мыса и от Хагала, рассказавшего о назначенной на 20 октября встрече). Из рассказа Рюне Раутио[82]следует, что для проверки на мыс Лангбунес были направлены две группы солдат: первая — патруль 10-й роты 193 пехотного полка из Комагвера (по приказанию из штаба в Вадсё), вторая — патруль 11 роты того же полка из Вардё. В любом случае, немцы проводили в этом районе активные действия по поиску русской группы. Учитывая то, что из-за снегопада дороги были засыпаны, и по ним было трудно проехать, немцы дали указание организации, отвечающей за чистоту дорог, расчистить 19 октября дорожное полотно от Вадсё до Киберга. Из рассказа водителя снегоуборочной машины Карла Густава Линдсета следует, что в субботу 18 октября он и его напарник, водитель второй машины, Кристоферсен пришли в Вадсё в офис региональной организации, обеспечивающей и поддерживающей должное состояние дорог на территории губернии Финнмарк. Там они встретились с инженером Иргенесом, который сообщил, что они должны начать уборку снега на день позже, поскольку организация получила от немцев специальное задание о расчистке к 20 октября участка дороги от Вадсё до Киберга. На следующий день, в воскресенье, 19 октября в 15.30 они, каждый на своей машине, начали уборку снега в Вадсё, постепенно продвигаясь к Кибергу. За ними следовали две грузовые машины с немецкими солдатами. Колонна прошла до Киберга, где все заночевали. 20 октября машины двинулись в Комагвер. Там Кристоферсен днем видел, как немецкие солдаты входили в дом Беньямина Хагала, после чего, ближе к 16 часам дня, колонна немцев направилась на Лангбунес. Впереди шла снегоуборочная машина, за рулем которой сидел Карл Густав Линдсет, а за ней две автомашины с солдатами. Водителю Кристоферсену было приказано выехать в Вадсё и оттуда привести в Комагвер шесть грузовиков с немецкими солдатами.

Вскоре после ухода Эрлинга Малина, около четырех часов дня, в уже наступающих сумерках, разведчики увидели, как на шоссе напротив летнего домика остановилась колонна автомобилей, из которых вышли немцы, примерно 40–45 человек (по норвежской версии, 15–20 человек), и, развернувшись в цепочку, медленно стали приближаться к домику. Это была группа немецких солдат, посланная из Комагвера. В это время в домике находилось одиннадцать человек: десять разведчиков и Инголф Эриксен, племянник Рикарда Эриксена. Утром 20 октября 1941 года в домике на мысе Лангбунес всего было 12 человек — 10 разведчиков, плюс примкнувшие к ним после боя в Кироянки Рикард и Инголф Эриксен. Хокун Халвари, Рангвалд Миккелсен и Рикард Эриксен в это время все еще находились в гостях у Альберта Миккелсена. Итак, отсюда следует, что в домике на берегу Варангер-фиорда находились Георгий Кудрявцев, Алексей Ершов, Геннадий Сметанин, Михаил Баранов, Сергей Щетинин, Коре Ойен, Рикард Йохансен, Гуннар Берг, Хильмар Хейкиля, Ингвалд Миккелсен и Инголф Эриксен. Последний не имел боевой выучки, поэтому в бою не участвовал, и по приказанию командира группы Георгия Кудрявцева прятался на чердаке домика. Дозорный, выставленный разведчиками, увидев немцев, поднял тревогу. Кудрявцев отдал приказ всем оставаться на местах, держаться спокойно, и приготовиться к бою, но не стрелять, чтобы подпустить солдат как можно ближе, и ударить всем сразу. Вероятно, это было ошибкой не имевшего боевого опыта командира. Но снова отметим, что легко судить, когда не несешь ответственности за совершенные действия. Ведь немцы могли просто подойти к берегу и повернуть назад.

Немецкие солдаты и руководившие ими два офицера сначала стали осматривать территорию вокруг домика. На берегу моря они остановились, и стали что-то рассматривать: видимо, остатки жженой бумаги, оставшейся от костра, которым разведчики пытались привлечь к себе внимание катера. Посовещавшись, несколько солдат и один офицер подошли вплотную к домику. Офицер открыл дверь и переступил через порог. В полумраке он увидел человека и выстрелил в него. Это был Геннадий Сметанин, погибший на месте. Сергей Щетинин, стоявший у дверей с ножом в руке, набросился на немца и несколько раз ударил его ножом[83]. Офицер упал с криками на ломаном русском «Не надо! Не надо!» и выполз из домика. И тут разведчики открыли по врагам огонь из всех автоматов и забросали их гранатами. Это буквально ошеломило немцев. Часть приблизившихся к домику солдат и второй офицер были убиты, остальные поспешили отбежать, и начали вести огонь на расстоянии. Георгий Кудрявцев и Гуннар Берг выскочили на улицу и оттуда открыли стрельбу по противнику. Бой продолжался до полной темноты и только потом постепенно прекратился. Немцы отступили (норвежские же источники говорят, что немцы бежали с поля боя). Причиной этого отступления стало неожиданное появление второй группы немецких солдат, прибывших из Киберга. И те, и другие, посчитали, что перед ними советские партизаны, и открыли огонь друг по другу. После короткой перестрелки обе группы покинули мыс. Одни удалились в Комагвер, другие в Киберг.

Наши разведчики об этом не знали и, воспользовавшись передышкой, подсчитали свои потери: убитыми оказались командир разведгруппы Георгий Кудрявцев, а также Геннадий Сметанин и Гуннар Берг, раненых среди разведчиков не было. Алексей Ершов принял на себя командование группой. Положение казалось безнадежным: они были прижаты к морю, а немцы, как в том момент логично считали разведчики, остались на берегу и блокировали их численно превосходящими силами. Было очевидно, что на рассвете следующего дня противник получит подкрепление, и тогда все будет кончено. Алексей Ершов собрал оставшихся десантников, призвал всех продолжать бой до последнего патрона, который, чтобы не попасть в плен, надо израсходовать на себя. На это Рикард Юхансен заметил: «Яршев, у нас есть еще один шанец» (эту фразу Алексей Ершов запомнил на всю жизнь и часто повторял ее, сохраняя норвежский акцент). Рикард пояснил, что сейчас на море отлив, большая вода ушла, обнажив многие камни, скрытые водой во время прилива. Он предложил осторожно обойти блокирующую цепь вражеских солдат между этих камней, перейти дорогу Вардё — Вадсё, и уйти в горы в расщелину, которую днем указал им Эрлинг Малин. Торпедный катер или подводную лодку, по его словам, здесь ждать нельзя — место снятия разведчиков с норвежского берега раскрыто. Немцы в любое время могут начать повторный штурм, и тогда они все погибнут, надо немедленно уходить. Ершов одобрил предложение Рихарда, но внес небольшие коррективы. Они договорились, что Алексей Ершов, Сергей Щетинин, Михаил Баранов и Рикард Юхансен пойдут в горы, а затем отправятся в Перс-фьод к Гудвару Улсену, норвежскому связному, рекомендованному Рикардом Эриксеном, к тому же Рикард Юхансен знал Гудвара Ульсена, что облегчало возможность связаться с ним. Ингвалд Миккелсен и Коре Ойен пойдут в Крамвик к спрятавшимся у Альберта Миккелсена разведчикам, и сообщат о случившемся, затем на добытом ими мотоботе все они должны самостоятельно добраться до Мурманска, и сообщить командованию флотом и руководству УНКВД Мурманской области о произошедшем. Про Инголфа Эриксена, сидевшего на чердаке, впопыхах все забыли. Через некоторое время, когда разведчики уже ушли, он вылез с чердака и, никого не обнаружив, пошел в Груннес к Эрлингу Малину, а потом объединился с разведчиками, скрывавшимися у Альберта Миккельсена. Хилмар Хейккиля во время боя сбежал и спрятался в Киберге у родственников. Приняв непростое решение, разведчики разбили и оставили в домике одну из двух имевшихся у них радиостанций, для того чтобы немцы решили, что у них больше нет радиосвязи, и, собрав оставшиеся патроны и гранаты, выбросили в море затворы автоматов погибших. После этого они вошли в воду и между выступавшими из воды камнями скрытно обошли, как они думали, блокировавшую их на берегу цепь противника.

Благополучно миновав дорогу Вардё — Вадсё, разведчики разделились. Четверо устремились в горы, к расщелине, а двое — в Крамвик. Начавшийся снегопад надежно скрыл их следы.

Около 23 часов 30 минут 20 октября Кристоферсен и захваченный в собственном доме немцами норвежец русского происхождения Александр Ширнов выехали из Комагвера на мыс Лангбунес на снегоуборочной машине с колонной солдат, прибывших из Вадсё. Там немцы заставили Кристоферсена и Ширнова идти к домику впереди них. После обстрела дома, немцы заставили войти туда норвежцев и все осмотреть. Тем временем немцы обследовали местность, прилегающую к домику, и обнаружили там трупы своих солдат и советских разведчиков. После того, как Кристоферсен и Ширнов вышли из домика, немцы сами осмотрели его и нашли там убитого Геннадия Сметанина, валявшееся на полу оружие и разбитую рацию. Погрузив с помощью Кристоферсена и Ширнова тела погибших в грузовик, немцы покинули мыс Лангбунес. Все это происходило во втором часу ночи 21 октября. По словам Кристоферсена, в это время с ними было около сотни немецких солдат, а водители снегоуборочных машин отмечали, что той ночью на грузовике немцы, кроме своих убитых и раненых, вывезли и тела наших разведчиков. По информации норвежских источников, в бою погибло не менее шести немецких солдат.

Около 9 часов вечера 21 октября немцы вновь вернулись на мыс, теперь уже с бензином, и сожгли домик для того, чтобы советские разведчики не могли больше использовать его в качестве укрытия.

Четверо наших десантников, немного отдохнув и обсохнув в указанной Эрлингом Малином расщелине в горах, направились в Перс-фьорд к Гудвару Улсену, куда прибыли вечером 21 октября. Сначала в дом Гудвара вошел только Рикард Юхансен, его тепло встретили братья Улсен, а потом зашли и остальные. В доме они смогли, наконец, помыться, как следует поесть и выспаться. О произошедшем бое, гибели боевых товарищей, разделении группы, своей передислокации и о том, где будут ждать подводную лодку, разведчики сообщили в Мурманск утром 22 октября. Связь из-за подсевших элементов была плохой, практически односторонней. Но все-таки Мурманск их услышал, и руководство флота направило в Перс-фьорд подводную лодку М-176 под командованием капитан-лейтенанта Иосифа Лукича Бондаревича[84].

В течение нескольких дней немцы усиленно искали разведчиков, обыскивали все дома в близлежащих селениях. Заглядывали они и к Эрлингу Малину и Алберту Миккелсену, но, к счастью, нигде ничего подозрительного не обнаружили. Эрлинг Малин и Алберт Миккелсен все это время поддерживали постоянную связь со своими товарищами в Перс-фьорде, Киберге и Комагвере, и получали от них информацию о происходящих там событиях. Одновременно они готовились к отправке разведчиков в Советский Союз на полуостров Рыбачий — подбирали им теплую одежду, обустраивали лодку, запасали продовольствие на время путешествия. В качестве плавсредства Алберт Миккелсен предоставил разведчикам свою старую трехвесельную лодку «Нордланд» (Nordland) с парусом, швартовыми и рубкой в кормовой части. В качестве компенсации за лодку и закупленные для них еду и теплую одежду разведчики, в свою очередь, передали Алберту Миккелсену 600 крон. 22 октября Эрлинг Малин получил весточку от Гудвара Улсена, что остальные разведчики благополучно добрались до Перс-фьорда и находятся у него. Также Улсен сообщил, что они просят сбросить им продовольствие и питание к рации на склон горы Штейнфилет в нескольких километрах от его дома. Обо всем этом Эрлинг Малин рассказал прятавшимся у Алберта Миккелсена разведчикам.

22 октября в десятом часу вечера Рангвалд и Ингвалд Миккельсен, Коре Ойен, Хокун Халвари, Рикард и Инголф Эриксен, поужинав, покинули гостеприимный дом Алберта Миккельсена и пошли к эллингу, где стояла приготовленная для них лодка. Их провожали Алберт Миккелсен и братья Эрлинг и Эйнар Малины. За руль лодки сел Хокун Халвари, много лет рыбачивший в этих местах. Остальные гребли и управляли парусом. Доплыв до острова Стурскьярет, разведчики приняли на борт балласт для большей устойчивости лодки во время волнения на море, и в час ночи 23 октября взяли курс на Вайда-губу, расположенную на полуострове Рыбачий. Первую часть пути из-за очень слабого ветра им пришлось идти только на веслах. Но вскоре ветер резко усилился, погода испортилась. Лодка под парусом пошла веселее, однако у разведчиков появились опасения за свои жизни. Тем не менее, примерно в 7 часов 30 минут утра, они увидели берег. Их заметили, и фонариком показали, куда подойти. Преодолев в штормовую погоду расстояние порядка 60 километров, наши герои все же достигли советского берега. В Вайда-губе их встретили пограничники 100 Озерковского погранотряда под руководством майора Ивана Иустиновича Каленикова, обогрели, накормили и сообщили о них в Мурманск. Оттуда дали команду переправить разведчиков в Мотка-губу, где их заберет катер и перевезет в Полярный. Разведчиков на лошадях отвезли в Мотка-губу, откуда на катере доставили в Полярный. В день прибытия наших разведчиков в Вайда-губу в расположении погранотряда находился военный корреспондент Константин Михайлович Симонов. Он встретился с разведчиками, побеседовал с ними, и изложил их историю в своих военных заметках. Время было военное, и не все можно было называть своими именами, да и судьба оставшихся на норвежской земле разведчиков была неизвестна, а о прибывших на советскую землю не стоило открыто говорить, поэтому Симонов изменил их имена, состав группы и обстоятельства их деятельности. Время, повторюсь, было военное. Гораздо хуже, когда, несмотря на возможность посетить архивы и собрать проверенный материал, некоторые современные исследователи прошедшие события излагают, опираясь только на чьи-то, не всегда достоверные рассказы.

Утром 23 октября Алберт Миккельсен пошел в Киберг, чтобы позвонить в Вардё ленсману и сообщить о пропаже лодки. Это он сделал специально, для того чтобы снять с себя подозрения в пособничестве русским. Ленсман связался с полицией в Вадсё и попросил их проверить, не объявлялась ли у них или в Северном Варангере пропавшая лодка. 27 октября ленсману сообщили, что ее нигде не видели.

После прибытия в Мурманск разведчики доложили командованию Северного флота и руководству УНКВД Мурманской области о том, что с ними произошло в Норвегии, и передали просьбу Ершова о выброске продовольствия в Перс-фьорде.

Руководство Мурманского УНКВД и командование Северного флота придавали большое значение первой высадке советских разведчиков на норвежскую землю. И налаженные ими контакты с местным населением, и собранная информация о противнике, и накопленные опыт десантирования, и полученные навыки работы в условиях сурового климата и столь же суровой природы, — все это было необходимо как для определения точек ударов по врагу, так и для планирования следующих высадок разведывательных групп в Северную Норвегию.

В связи с вышесказанным командование Северного флота сразу откликнулось на просьбу десантников о снятии их с норвежской земли. На подлодке, отправленной за ними, в том числе находился и командир 4-го дивизиона подводных лодок бригады подлодок Северного флота капитан 2 ранга Н. И. Морозов, присутствовавший при высадке разведчиков на норвежский берег. И это очень важно, поскольку он знал место высадки и мог правильно сориентировать других.

Разные источники указывают неодинаковые даты выхода подводной лодки М-176 —и 19 октября и 20 октября 1941 года. Так, какая же из этих дат верна? В рукописном отчете командира подводной лодки М-176[85] говорится, что она вышла из Екатерининской гавани (Полярное, база подводных лодок Северного флота) в боевой поход с задачей снятия советских разведчиков с норвежского побережья 19 октября 1941 года. Но в этом отчете отсутствует описание событий, происходивших 21 октября. После 21 часа вечера 20 октября в нем сразу следует рассказ о событиях, происходивших 22 октября.

Следующим документом, с помощью которого можно установить дату, является вахтенный журнал подводной лодки М-176 за данный период времени[86]. Особенности порядка заполнения вахтенных журналов таковы: в любом случае, вне зависимости от того, сколько на листе осталось места, запись событий нового дня начинается с первой строки левой страницы разворота журнала; под датой следует указание места нахождения корабля; далее в последовательном порядке идут подробные описания событий, где для каждой записи указывается время; в нижней части левой страницы делаются записи о состоянии погоды в районе нахождения корабля, а в нижней части правой страницы, в разделе «Занятия и работы», — краткие записи о событиях текущего дня. Согласно записям в вахтенном журнале подводной лодки М-176 за период с 10 октября 1941 года по 22 ноября 1941 года[87], утром 19 октября она была пришвартована к плавучей мастерской «Красный горн» в Пала-Губе, неподалеку от Полярного. В 17 часов 20 минут она снялась со швартовых, а в 17.45 того же дня лодка отошла от «Красного горна» и в 18.09 ошвартовалась в Полярном. Затем, после записи о смене в 19.00 вахтенных офицеров, сразу идет запись о выходе в 16.00 из Екатерининской гавани и далее все последующие записи в журнале соответствуют отчету командира подводной лодки. Таким образом, в вахтенном журнале, как и в отчете командира лодки, не только отсутствует запись о событиях, происходивших 21 октября, но и нарушена хронология событий — 19 октября 1941 года после 19 часов стоит время 16 часов уже следующего дня.

Чтобы докопаться до истины, возьмем навигационный журнал подводной лодки М-176 с периодом его ведения 02.10.41–30.11.41[88]. Основное отличие навигационного журнала от вахтенного заключается в том, что вахтенный журнал описывает все происходящие на корабле события, а навигационный — только события, связанные с движением корабля. И вот в навигационном журнале мы видим хронологическую последовательность всех событий, происходивших с подводной лодкой в период с 19 октября по 25 октября 1941 года.

19 октября в 17.20 подлодка снялась со швартовых в Пала-Губе и в тот же день в 18.10 ошвартовалась левым бортом к барже в главной базе Полярное. А 20 октября в 15 часов 51 минуту лодка снялась со швартовых и в 16 часов 40 минут, после окончания дифферентовки, пошла на выполнение боевого задания. Затем в навигационном журнале следуют последовательные подробные записи ее перемещений за весь период боевого похода, без каких-либо изъятий. При этом время, когда происходили те или иные события в период с 19 по 22 октября, в вахтенном и навигационном журналах полностью совпадает. Исключение составляют только даты с 19 по 21 октября. Начиная с 22 октября, и даты и время в обоих журналах совпадают. Если взять за основу записи навигационного журнала, получается, что подлодка 19 октября в 17.20 вышла из Пала-Губы и в 18.10 ошвартовалась в Полярном. Точно такая же запись имеется в вахтенном журнале. Далее, согласно навигационному журналу, 20 октября в 15.51 подводная лодка снялась со швартовых в Полярном и отправилась на боевое задание, а согласно вахтенному журналу, это событие произошло 19 октября в 15 часов 51 минуту.

По результатам каждого боевого похода командир Бригады подводных лодок делал письменные выводы, прилагавшиеся к отчету командира лодки. Этот боевой поход подлодки М-176 исключением не был. Вот дословно «Выводы по боевой деятельности ПЛ М-176 в районе № 5 с 20 октября 1941 г. по 25 октября 1941 года:

1. ПЛ М-176 под командованием капитан-лейтенанта Бондаревича поставленную задачу не выполнила по причинам:

а) предвидя все необходимые мероприятия по поиску людей, последних не нашла, так как они переменили место;

б) на указанном новом месте встреча не состоялась из-за штормовой погоды, не позволяющей лодке установить связь с берегом.

2. Все действия подлодки по выполнению поставленной задачи являются правильными. Командир БПЛ капитан 1 ранга Николай Игнатьевич Виноградов»[89].

То есть в выводах командира бригады, как и в навигационном журнале подлодки, сказано, что боевой поход М-176 проходил в период с 20 по 25 октября 1941 года, а не с 19 октября. Кроме того, в подпункте (а) пункта 1 сказано, что когда подводная лодка прибыла в точку встречи, то разведчиков там уже не оказалось, — они сменили место своего нахождения.

В журнале боевых действий Северного флота, в деле, где описываются события с 19 октября по 21 ноября 1941 года[90], имеются следующие записи: «19 октября 18 часов 00 минут п/л М-176 перешла из Пала-Губы в Полярное; 20 октября 16 часов 10 минут — п/л М-176 вышла через перейму[91] на север».

Это полностью подтверждает вывод о том, что М-176 вышла из Полярного в свой боевой поход за разведчиками не 19, а 20 октября 1941 года. Ее командир капитан-лейтенант Бондаревич, при написании своего отчета, воспользовался вахтенным журналом и не обратил внимания на несоответствия в записях. Отметим с сожалением, что в начальный период войны вахтенные журналы на многих подводных лодках велись небрежно. Неоднократно приходилось читать на полях гневные записи командиров дивизионов и бригады подводных лодок Северного флота, проверяющих ведение журнала. Чего не скажешь о навигационных журналах. С учетом вышеизложенного еще раз вернемся к событиям, наиболее вероятно происходившим с 18 по 22 октября 1941 года.

Итак, 18 октября командование Северным флотом приняло решение направить за разведчиками торпедный катер ТК-12, который в тот же день в 21.46 вышел с места своей стоянки в Кувшинской салме по направлению в Пумманки для дозаправки и дальнейшего следования к норвежским берегам. На море разыгрался шторм (6–7 баллов). Так как торпедные катера этой модели не были приспособлены к плаванию в таких условиях, а в холода катера сильно обледеневали, то командир принял решение переждать шторм в бухте Корбеевская, куда и зашел в 04.15 19 октября 1941 года. Но шторм не ослабевал, на катере залило моторные аккумуляторы и аккумуляторы радиостанции, и она вышла из строя. Командир был вынужден принять решение вернуться в бухту Цыпнаволок. В 08.46 19 октября катер вышел из бухты Корбеевская и в 12.15 зашел в бухту Цыпнаволок. Для подстраховки 19 октября из Пала-Губы в Полярное в 18.09 была переведена подводная лодка М-176 под командованием капитан- лейтенанта Бондаревича. А 20 октября, поскольку у торпедного катера были залиты аккумуляторы и ему требовались восстановительные работы, командование флотом окончательно решило направить за разведчиками подлодку. В 15.51 подводная лодка М-176 снялась со швартовых, а в 16 часов 20 октября вышла из Екатерининской гавани в боевой поход с задачей — снять с норвежского побережья разведывательную группу. Обеспечивающим в поход направили командира 4 дивизиона бригады подводных лодок Северного флота капитана 2 ранга Н. И. Морозова, принимавшего участие в высадке разведчиков в сентябре с М-173, и знавшего отличительные признаки места высадки. Чтобы переправить разведчиков на подлодку, на ней от разведотдела штаба Северного флота находились краснофлотцы, бойцы 4-го добровольческого отряда моряков СФ (впоследствии 181 Особый разведывательный отряд разведывательного отдела штаба СФ) Поляков и Сафонов, а также руководитель операции старший лейтенант Герман Александрович Изачик, командир оперчасти Морского пункта связи разведотдела СФ. 21 октября в 04.20 лодка подошла к мысу Лангбунес, всплыла в позиционное положение и под электромоторами начала подходить к берегу. При осмотре берега с лодки ничего не было обнаружено. Сигналы с берега также не поступали. Подчеркнем, их и не могло быть, так как и разведчики, и немцы к этому времени уже покинули берег. Так как темного времени уже оставалось мало, то командир дивизиона капитан 2 ранга Н. И. Морозов принял решение днем осмотреться и произвести операцию вечером. В 05.00 лодка погрузилась под перископ и, изучая берег, маневрировала под водой до 15.45. В 16.25 лодка легла на грунт на глубине 17 метров для кратковременного отдыха. В 18.37 была дана команда на всплытие. В 18.45 на лодке отдраили рубочный люк, и в позиционном положении на расстоянии от берега 30–40 метров началась операция по поиску и снятию с берега разведчиков. Для их поиска на двух резиновых шлюпках были направлены в полном вооружении краснофлотцы Поляков и Сафонов. Шлюпки отошли к берегу. С подлодки наблюдали, как бойцы высадились на берег и пошли по направлению к дому. Краснофлотцы обследовали дом и отправились вдоль берега на запад. В 20.40 бойцы, ничего не обнаружив, прибыли на подлодку. В 20.50 на лодке был задраен рубочный люк. Она погрузилась и начала отходить на восток из Варангер-фьорда.

22-го октября на подлодке получили РДО от командующего флота — следовать на позицию № 5[92]. Но в тот же день в 20.20, после получения информации о новом месте нахождения оставшихся на норвежской земле разведчиков, командующий флотом приказал отправиться за ними в Перс-фьорд (РДО от 22.10 № 1430, время 20.20).

23 октября в 02.20 лодка прибыла в район Перс-фьорда и начала подходить к берегу. Видимость у берегов была до одного кабельтова, наблюдались туман, снежные заряды, ветер — 5 баллов, море — 4 балла. Командир дивизиона капитан 2 ранга Н. И. Морозов решил к берегу не подходить, днем определиться с местом нахождения и только тогда войти в Перс-фьорд. Но днем ветер усилился. Его направление и сила не позволяли производить операцию. Тогда командир дивизиона послал командующему флотом радиограмму о невозможности выполнить задачу. В ответ 24 октября в 22.05 был получен приказ начальника штаба флота контр-адмирала Степана Григорьевича Кучерова возвратиться в Полярное. 25 октября в 13.49 подлодка вернулась на базу.

Теперь о группе Ершова.

Пару дней разведчики укрывались в доме Гудвара Улсена, после чего перешли в его землянку на берегу Перс-фьорда. Им нельзя было попадаться на глаза посторонним, чтобы не поставить под удар семью Улсена. 24 октября, около половины третьего дня, с самолета Че-2 118-го авиаполка Северного флота в районе горы Штейнфилет разведчикам сбросили продукты и необходимое питание для рации[93]. Радиосвязь с Мурманском снова заработала, разведчики получили новую одежду и продовольствие, снова появилась возможность для получения сведений о составе и действиях немецких вооруженных сил, — одним словом, жизнь наладилась. В Мурманск активно пошла информация, ранее собранная разведчиками, а также Гудваром Улсеном и его братьями с товарищами. 26 октября к ним пришел Хилмар Хейккиля, прятавшийся до этого у родственников в Киберге. Разведчиков стало пятеро.

29 октября в 06.52 за ними из Екатерининской гавани (главная база Полярное) по приказанию командования флотом снова отправилась подводная лодка М-176[94]. На ее борту опять находился командир дивизиона капитан 2 ранга Н. И. Морозов. В 22.55 в перископ открылся берег Перс-фьорда. Видимость была до 5 кабельтовых, шли постоянные снежные заряды, дул ветер силой 6–7 баллов, волна на море достигала 5 баллов. Командир дивизиона решил не заходить в Перс-фьорд, так как местонахождение лодки не было точно определено — лаг не работал, огонь маяка на мысе Харбакен не горел. Пришлось отойти на север и ходить в районе позиции № 5 вблизи Перс-фьорда. 30 октября в 18.03 лодка всплыла в позиционное положение и вошла в Перс-фьорд. При подходе к предполагаемому месту снятия разведчиков, на расстоянии 2–3 кабельтовых и от западного берега один кабельтов были обнаружены корабли противника — сторожевой корабль и два малых охотника. К тому же на берегу горело слишком много огней. На мостик лодки вызвали разведчиков, которым полагалось обеспечить переправку десантников с суши. Разведчики усомнились в правильности сигналов, подаваемых с берега, поскольку некоторые из них походили на свет малых прожекторов. А потому в 19.43 подлодка развернулась и начала погружаться, чтобы уйти из фьорда. 31 октября в 05.30 была получена радиограмма от командующего флотом: необходимо сделать еще одну попытку снять разведчиков. Но через несколько часов, в 12.47, пришла радиограмма от начштаба Северного флота о необходимости возвратиться на базу. В 18.47 того же дня подводная лодка ошвартовалась в Полярном.

Разведчики не очень огорчились тем, что их опять не перевезли на родную землю. Продукты у них были, условия для жизни казались сносными. И главное — благодаря Гудвару Улсену, его братьям Лейфу и Эрлингу Улсенам, Инголфу Йоханнессену, к ним постоянно поступала столь необходимая для командования Северным флотом и 14-й армией информация. Разведчики получали от норвежцев и передавали в Мурманск сведения о численности и базировании немецких сухопутных войск, ВВС и флота. В один из дней они увидели в море немецкий караван, шедший в направлении Киркенеса. Это произошло как раз тогда, когда разведчики выходили на связь с Мурманском. Воспользовавшись удобным случаем, они сообщили об этом командованию. В ответ получили благодарность и просьбу впредь обязательно сообщать о движении немецких кораблей. 6 ноября около 14 часов дня им опять с самолета Че-2 118-го авиаполка Северного флота[95] сбросили продукты, которыми разведчики, как и в первый раз, поделились с семьей Гудвара Улсена. А вскоре им сообщили, что 13 ноября за ними в Перс-фьорд придет подводная лодка.

Подводная лодка М-172 под командованием капитан-лейтенанта Израиля Ильича Фисановича 10 ноября пришла из боевого похода, проходившего в районе Петсамо (позиция № 6). В 07.35 утра она ошвартовалась в Полярном. А уже 12 ноября в 05.25[96] лодка вышла в боевой поход. Перед экипажем стояли задачи — снять группу разведчиков в Перс-фьорде и при встрече топить корабли противника (то есть основной целью было снятие разведчиков с норвежского берега, а дополнительной — уничтожение кораблей противника). Обеспечивающим на поход, как и во всех предыдущих случаях, связанных с разведчиками, был командир 4 дивизиона бригады подводных лодок Северного флота капитан 2 ранга Николай Иванович Морозов. Лодка пришла на позицию в 8 утра 13 ноября. Но снять разведчиков в этот вечер не удалось, так как в Перс-фьорде находились посторонние суда, а сигналов с берега не было. 14 ноября подлодка пришла к обусловленному месту днем. В перископ были обнаружены домик и рядом с ним человек, но в оговоренное время сигналы снова отсутствовали. После переговоров с командованием флотом удалось определиться с порядком снятия разведчиков. 15 ноября подлодка снова всплыла в определенном месте (70°27’,1 с. ш.; 30°45’,6 в. д.) в условленное время.

На тот случай, если с подводной лодки нельзя будет подойти к берегу на резиновой шлюпке, Гудвар Улсен предоставил разведчикам свой мотобот. Моторист-норвежец уже спустился к боту и зашел в рубку, чтобы завести его двигатель, когда в сторону берега с моря был дан двойной световой сигнал. Это вызвало недоумение у разведчиков, так как его полагалось посылать только в ответ на сигнал с берега. Тем не менее они на него ответили, спустились к мотоботу и поплыли в сторону подводной лодки. Из-за путаницы с сигналами на лодке возникли сомнения в том, что это плывут разведчики. Лучший выход для спасения от появления непрошенных гостей — срочно уйти с места встречи. Но командир лодки и командир дивизиона все же решили дождаться прибытия бота. Ведь разведчиков уже столько раз не удавалось снять с берега! Они стояли на мостике, поставив к единственному орудию артиллерийский расчет, и напряженно ждали. На мостике также находились два автоматчика, а верхний и нижний входные люки были готовы к задраиванию воздухом из центрального поста. Услышав команду «Носовое орудие, товсь!», Алексей Ершов закричал, чтобы не стреляли, потому что они разведчики, и сообщил пароль. При этом, как он сам впоследствии рассказывал, свою речь он украсил такими русскими словами, что моряки сразу поняли — перед ними свои, а не немцы. После опознавания светом и голосом в 19.40 всех пятерых разведчиков (Ершова, Баранова, Щетинина, Юхансена и Хейккиля) подняли на борт. А в 22.10 на базу с подводной лодки был передан сигнал «Оля», означавший, что операция успешно завершена. В 01.10 ночи на лодке получили приказание возвратиться на базу. И 16 ноября 1941 года в 11.15 подлодка пришла в Полярный. За все время боевого похода она ни разу не встретилась с кораблями противника. В пункте 3 выводов командира бригады подводных лодок по боевому походу М-172 сказано: «Операция была проведена смело и решительно. ПЛ трижды подходила к берегу противника. После того, как в первую ночь рандеву не состоялось, была произведена разведка днем, уточнено рандеву, и на третий раз операция была закончена успешно».

Таким образом, первая в истории Северного флота десантная операция с использованием подводных лодок для высадки на берег и снятия с него разведывательных групп была закончена. Она началась в 6 часов утра 24 сентября, когда подводная лодка М-173 с разведчиками на борту вышла с базы, и завершилась в 11 часов дня 16 ноября, когда на подводной лодке М-172 разведгруппа возвратилась в Полярный. То есть, с учетом морских переходов, она продолжалась 54 дня и 5 часов.

Итоги похода были двойственные. С одной стороны, было получено и оперативно передано командованию флота и 14-й армии много важной информации, частью которой сразу же воспользовались; с другой — группа потеряла четырех человек и двух очень важных для нашей разведки норвежских помощников. Алфреда Матисена арестовали и впоследствии казнили. Рикард Эриксен был вынужден бежать из Норвегии в Россию. А его опыт морского офицера и широкие связи среди населения очень пригодились бы в Норвегии, а не в России. При этом нельзя сбрасывать со счетов и то большое психологическое воздействие, которое оказал этот боевой поход на жителей Северной Норвегии. Ведь слух о русских и норвежцах, высадившихся на Варангере в тяжелейшее время, когда решался исход сражения за Москву, облетел не только всю провинцию Финнмарк, но и достиг западного побережья — докатился до Хаммерфеста и Тромсё. К тому же услышанное норвежцами по радио сообщение о прошедшем в Москве 7 ноября параде в честь празднования годовщины Октябрьской революции прибавило им уверенности, что оккупантов можно победить. Ведь немцы уже вовсю заявляли, что в начале ноября возьмут Москву. Норвежские патриоты поверили, что заря возмездия занимается не только в Советском Союзе, но и здесь, у порога их дома.

По итогам боевой деятельности разведывательной группы стало ясно, что в скалистой и малолюдной местности Северной Норвегии большим группам нецелесообразно вести разведку и, тем более, вести партизанскую деятельность. Небольшие селения местных жителей находятся на берегу Баренцева моря. Далее, вглубь полуострова — голые скалы и бездорожье. Каждый новый человек легко обнаруживается. Одежду, продовольствие, оружие можно доставлять только морем на подводных лодках или сбрасывать с самолетов. Все эти способы сложны в исполнении и легко привлекают внимание и местного населения, и немцев. Нужно посылать маленькие группы разведчиков численностью в 2–3 человека и, учитывая удачный опыт донесения в штаб Северного флота сведений о движении немецких военных кораблей и транспортов, сместить акцент их деятельности на наблюдение за морем. Используя данные разведчиков, наши авиация и подводные лодки могли успешно атаковать корабли противника. Информацию о местах дислокации и вооружении немецких войск, а также о планах немецкого командования должны были собирать норвежские разведчики, имеющие в Финнмарке родственные и иные связи среди местного населения. Благо, как выяснилось, норвежцев, желающих бороться с оккупантами, было достаточно. Разведгруппы необходимы в первую очередь для наблюдения за морем и передачи в Мурманск оперативной информации о прохождении военных и торговых судов и караванов противника в зоне наблюдения, чтобы советские подводные и надводные корабли, а также авиация могли нанести удар по этим судам и уничтожить их. Недаром в ряде донесений командиров подводных лодок о высадках на норвежский берег и снятии с него разведчиков, последних называли наблюдателями.

На основании этих выводов было принято решение разделить сферы деятельности разведотделов. Разведотделу Северного флота была поставлена, как основная, задача по наблюдению за прохождением торговых караванов и военных кораблей противника по морю, а сбор информации о составе и намерениях немецких вооруженных сил — как дополнительная. Разведотделу Мурманского УНКВД, наоборот, основной задачей стал сбор информации о деятельности немцев в Финнмарке, а наблюдение за морем — дополнительной. Было принято решение посылать разведгруппы в количестве не более трех человек. При этом каждый разведывательный отдел посылал свою разведгруппу, например, чекисты отправляли своих разведчиков, а моряки — своих. Но это не означало, что разведчики, находясь на норвежской земле, не взаимодействовали и не помогали друг другу.

В связи с тем, что в Перс-фьорд находилась наиболее мощная норвежская разведывательная ячейка, то и основной своей базой для высадок и работы разведчиков мурманские чекисты выбрали Перс-фьорд (мыс Сеглудден, оконечность западного берега фьорда).

Всего вместе с первым походом разведотделом УНКВД Мурманской области было совершено не менее 8 походов в Северную Норвегию на подводных лодках с задачами высадки и снятия разведчиков. Один, возможно девятый, поход ПЛ М-176 (длился с 31.12.41 по 07.01.42, командир лодки капитан-лейтенант Иосиф Лукьянович Бондаревич) с высадкой разведчиков в районе города Киркенес завершился неудачно из-за погодных условий (шторм, плохая видимость, туман, берегов не видно). На данный момент мне не удалось определить принадлежность разведгруппы: может быть, она была от РО СФ, а может быть, от РО УНКВД, но, скорее всего, это была разведгруппа РО СФ.

Из восьми походов из-за погодных условий также без высадки закончился поход ПЛ М-171 (01.12.41–06.12.41, командир капитан-лейтенант Валентин Георгиевич Стариков)[97]. В этом краткосрочном походе разведчики должны были получить собранную за вторую половину ноября информацию и забрать с собой Гудвара Улсена для обучения его работе на рации. Для целей высадки и обратного приема на борт разведчиков, на лодку погрузили 2 резиновые шлюпки и 2 пары весел. Но из-за сильной волны и тумана, стоявшего в Перс-фьорде, высадка разведчиков не состоялась. Забрать Гудвара Улсена удалось в январе 1942 года, когда 05 января с ПЛ С-102 (03.01.42–20.01.42, командир капитан-лейтенант Леонид Иванович Городничий) была высажена сначала разведгруппа разведотдела УНКВД Мурманской области под руководством старшего оперуполномоченного НКВД А. Б. Ершова, а 18 января снята вместе с Гудваром Улсе- ном той же подлодкой.

Об этом походе я расскажу немного поподробнее.

3 января 1942 года в 00.50 из Полярного в район № 5 (район Вардё) отправилась подводная лодка С-102 под командованием капитан-лейтенанта Леонида Ивановича Городничего. Экипаж должен был выполнить две задачи: главную — вести неограниченную подводную войну с боевыми и транспортными кораблями противника и дополнительную — высадить и снять разведгруппу на побережье в районе Перс-фьорда. Старшим в походе был командир 2 дивизиона бригады подводных лодок Северного флота капитан 3 ранга Михаил Федорович Хомяков, а лоцманом — Улаф Ларсен, который знал норвежское побережье как свои пять пальцев. В разведывательную группу вошли три разведчика Управления НКВД Мурманской области: Алексей Ершов, Хокун Халвари и Рихард Юхансен. Все трое уже были в Северной Норвегии в сентябре — ноябре 1941 года. Перед разведчиками поставили определенные цели: уточнить информацию о местах дислокации немецких войск, их численности, вооружении, национальном и возрастном составе; узнать о местонахождении и охране немецких штабов; о наличии в портах Вардё, Вадсё и Киркенес боевых кораблей противника по типам и об их количестве, а также о береговой и морской охране портов и об их оборудовании. Кроме того, разведчикам предстояло проверить данные о наличии в Вардё химического оружия, и забрать с собой в Мурманск Гудвара Улсена для обучения его работе на радиостанции. Задач было много, а сроки короткие — не более двух недель. И снова неоценимую помощь нашим разведчикам оказали их старые норвежские друзья — братья Улсены, их родственник Ингольф Йоханнессен, Альфред Миккельсен, Эрлинг Малин и другие. Эти неразговорчивые, с виду даже угрюмые, люди, невзирая на опасность расправы за сотрудничество с русскими, делали все для приближения победы над немцами и освобождения своей Родины.

2 января в 20.30 в целях подготовки к боевому походу на подлодку С-102 с подлодки М-171 передали 2 резиновые шлюпки и 2 пары весел, остававшиеся там еще со времен первого похода в период с 1 по 6 декабря 1941 года. А вскоре на лодку погрузились и разведчики с сопровождающими их лицами.

Из Полярного лодка вышла 3 января 1942 года в 00.50. 4 января в 00.00 она была уже на месте. Подлодка вошла во фьорд, осмотрев предполагаемое место высадки разведчиков, она пошла на поиск кораблей противника. Примерно в 10.20 был обнаружен караван вражеских кораблей, но при развороте для выхода в атаку произошло касание грунта. На карте глубина в этом месте значилась достаточная — 25 метров, а фактически оказалась 10,5 метра. В 10.26 в шестом отсеке вспыхнул пожар, но за четыре минуты его ликвидировали. Далее поход проходил без происшествий, и вражеских кораблей они больше не встретили.

5 января днем подлодка вернулась к месту высадки, его снова осмотрели, и в 15.20 лодка легла на грунт на глубине 32 метра в точке с координатами 70°27’,5 с. ш. и 30°47’,7 в. д., дожидаясь наступления темноты. В 17.47 подлодка всплыла, подошла поближе к берегу, и в 17.53 началась выгрузка разведгруппы. В вахтенном журнале[98] имеется запись: «19.49. Высажены на берег пассажиры в количестве 3 человек». В отчете командира лодки[99] сказано, что выгрузка продолжалась 2 часа 15 минут. То есть она закончилась в 20.08. Правда, в отчете написано, что выгрузка закончилась в 21.08, но, исходя из расчета времени и записи в вахтенном журнале, — это явная описка. Несоответствие в документах времени окончания выгрузки разведчиков — 19.49 или 20.08 — вполне можно объяснить тем, что в журнале указан момент окончания непосредственно выгрузки людей и груза (к лодке вернулись уже пустые шлюпки с гребцами), а в отчете командира значится время начала погружения подлодки, когда шлюпки уже приняли на борт и был задраен рубочный люк.

После окончания операции, лодка отправилась на поиск противника. 6 января она неудачно атаковала немецкий конвой. 10 января в 15.23 подлодка атаковала транспорт противника, но результат этого боя неизвестен. 14 января в 10.27 в устье Сюльте-фьорда подлодка обнаружила конвой, состоящий из трех транспортов, сторожевого корабля и четырех сторожевых катеров. Водоизмещение транспортов было следующим: первый — 7–8 тысяч тонн, второй — 5 тысяч, третий — 2 тысячи тонн. Все три транспорта шли с большой осадкой, то есть груженые. В 10.38 минут подводная лодка атаковала четырьмя торпедами и потопила транспорт «Тюркхайм» водоизмещением 2 тысячи тонн. В отместку немцы, начиная с 10.40 и до 17.00, активно преследовали ее и бомбили. Всего на лодку, по подсчетам подводников, было сброшено 150 глубинных бомб (по немецким данным — 198). В результате она получила серьезные повреждения[100]: закоротило и вышло из строя аварийное освещение; отказали 28 из 32 пусковые сопротивления главного левого электромотора; линии валов грелись в подшипниках, в носовом подшипнике левого главного электромотора появились вибрация, в дейдвудах — скрежет; кормовые муфты «Бамаг» сильно шумели и тяжело включались; были разбиты ГОН (главный осушительный насос) и путевой магнитный компас; цистерна с соляром (дизельное топливо для подводной лодки) дала трещину, и соляр начал вытекать, из-за чего цистерну пришлось продуть, и вылить за борт 40 тонн соляра. В ответ на доклад руководству Северного флота о полученных повреждениях командиру дивизиона капитан- лейтенанту Хомякову было приказано обязательно снять 18 января разведчиков с побережья Перс-фьорда. Подлодка ушла в район зарядки аккумуляторных батарей и до 17 января производила ремонт своими силами, а затем вернулась в Перс-фьорд за разведгруппой.

Разведчики же тем временем выполняли свои задачи. В качестве жилья они использовали ту же землянку, где Алексей Ершов с товарищами жили в ноябре, когда ожидали подводную лодку, продолжая при этом вести разведывательную деятельность. Перетаскав туда свое снаряжение, разведчики пошли к Гудвару Улсену, домик которого стоял в нескольких километрах от землянки, на окраине поселка. Там их радушно встретили Гудвар и его брат Эрлинг. Покормили, дали возможность обсушиться и положили спать. Утром братья передали Алексею Ершову собранную информацию о дислокации немецких войск, настроении солдат противника (в Северной Норвегии оккупационные войска в то время в основном состояли из австрийцев). Ершов объяснил братьям, какая информация сейчас интересует советское командование в первую очередь. После этого все разошлись выполнять свои задачи. Для перемещения на оккупированной территории норвежские патриоты сделали разведчикам подлинные документы со всеми необходимыми печатями и подписями, но могла возникнуть одна проблема — Алексей Ершов хоть и понимал норвежский язык, говорил на нем с сильным акцентом и ошибками, которые неизбежно выдали бы его при встрече с патрулем. Ввиду этого было решено, что при встрече с патрулем Ершов прикинется глухонемым. Выполняя свою работу, разведчики не задумывались о том, что высадившая их подводная лодка может не прийти в условленный срок. К 18 января они собрали всю нужную информацию, в том числе подтвердились данные о наличии в порту Вардё баллонов с химическим оружием. Гудвар Улсен, в свою очередь, сделал все необходимое, чтобы впоследствии объяснить знакомым причины своего отсутствия в течение нескольких недель, и приготовился отбыть с разведчиками в Мурманск.

18 января в 17.05 подводная лодка после осмотра берега Перс-фьорда легла на грунт в точке 70°27’ с. ш., 30°46’,0 в. д. В 20.14 она всплыла и, подойдя к берегу, приступила к снятию разведгруппы. С берега на лодку прибыло 4 человека: Алексей Ершов, Хокун Халвари, Рикард Юхансен и Гудвар Улсен. Вся операция заняла 48 минут. В 21.02 подлодка развернулась электромоторами на север и, немного отойдя от берега, дала ход дизелями. Командованию флота было доложено, что разведгруппа Ершова взята на борт, в ответ они получили добро на возвращение на главную базу. И 20 января 1942 года в 22.15 подлодка вернулась домой.

09 февраля 1942 года с ПЛ Щ-401 (05.02.42–26.02.42, командир капитан-лейтенант Аркадий Ефимович Моисеев) на мыс Сеглудден было высажено два разведчика Мурманского НКВД для сбора развединформации. В ночь с 24 на 25 февраля они были благополучно сняты той же подлодкой[101].

16 марта 1942 года Гудвар Улсен был благополучно высажен с ПЛ С-102 (02.03.42–27.03.42, командир капитан-лейтенант Леонид Иванович Городничий) на родную землю для продолжения разведдеятельности в пользу СССР[102].

10 апреля 1942 года с ПЛ К-1 (01.04.42–22.04.42, командир капитан 2 ранга Михаил Петрович Августинович) на берег острова Сёрёйя были высажены три норвежца, бойцы-разведчики УНКВД Мурманской области[103]. Из-за практического отсутствия радиосвязи (слабый радиопередатчик) группа без особой пользы находилась там в течение почти полутора лет. 16 сентября 1943 года они ушли в Швецию, где сдались шведским властям. При допросах они сообщили следователям, что работали на СССР. По окончании войны все трое вернулись домой. Второго августа 1945 года они, приехав в Мурманск, были арестованы и осуждены за измену Советскому Союзу.

Второго января 1943 года с ПЛ М-171 (31.12.42–06.01.43, командир капитан 3 ранга Валентин Георгиевич Стариков) на мыс Сеглудден была высажена разведгруппа из трех норвежцев, бойцов-разведчиков УНКВД Мурманской области[104]. Первого апреля 1943 года с помощью ПЛ С-55 (28.03.43–03.04.43, командир капитан 3 ранга Лев Михайлович Сушкин) была произведена замена радистов — норвежца Бьерна Йостада сменил русский Василий Есипов[105]. В июле 1943 года в результате успешной немецкой спецоперации по поиску и разгрому норвежских групп сопротивления 28 июля на мысе Сеглудден наши разведчики были уничтожены, братья же Улсены и их помощники схвачены, и в августе 1943 года казнены.

Группа Ершова. Фотография сделана в ноябре 1941 года сразу после возвращения из первого боевого похода. Слева направо, сидят: радист Баранов Михаил Григорьевич, Ершов Алексей Борисович; стоят: Рикард Юхансен (из-под Киркенеса), радист Щетинин Сергей Николаевич, Хильмар Хейкилля (из Киберга). © Партизанский музей в г. Киберг

Часть разведгруппы, которая 23 октября 1941 г. добралась до Вайда-губы на парусной лодке. Стоят, слева направо: Коре Ойен и Рангвалд Миккелсен. Сидят, слева направо: Инголф Эриксен (примкнул к разведгруппе 07.10.41 после боя в Кироянки), Хокун Халвари, Ингвалд Миккелсен. © Партизанский музей в г. Киберг

А. Б. Ершов. 1939 г. © Фото из семейного архива Ершовых

А. Б. Ершов. 1941 г. © Фото из семейного архива Ершовых

Именной пистолет системы «ТТ», которым Алексей Ершов был награжден 29.03.45 года приказом УКГБ СССР за выполнение спецзадания. © Партизанский музей в г. Киберг

Фото из из архива ВМА. Ф. 795, оп. 64, д. 1

© Фото из из архива ВМА. Ф. 795, оп. 68, д. 6

Фото из из архива ВМА. Ф. 795, оп. 68, д. 4

Обелиск на месте боя 20 октября 1941 года разведчиков группы Кудрявцева — Ершова на мысе Лангбунес. © Фото из семейного архива Ершовых

Алексей Ершов в Перс-фьорде на месте пещеры, в которой жили и работали разведчики с конца октября 1941 до 28 июля 1943 года. © Фото из семейного архива Ершовых

Фотография середины 1990-х годов. Слева Ф. А. Савченко, справа А. Б. Ершов. © Фото из семейного архива Ершовых

Фотография сделана в Киберге в 1994 году. Слева направо (мужчины): разведчик Рангвалль Фигенскоу (из Киркенеса); сын норвежских патриотов Ивар Олсен (правильно Улсен); Алексей Ершов; Альберт Миккелсен (активный участник Норвежского Сопротивления) © Фото из семейного архива Ершовых

Начавшаяся Вторая мировая война не стала неожиданностью для многих политиков той эпохи, но открыла весьма туманные перспективы существования для всего мира. С 1 сентября 1939 года европейская карта стала большой шахматной доской, на которой игра велась беспрерывно, с использованием всего арсенала средств, а ставкой в ней было само существование участников — целых стран и народов.

Политическая обстановка в мире менялась коренным образом. В этих условиях роль спецслужб как никогда возросла. Достоверная информация, поступавшая от органов разведки и контрразведки, позволяла эффективно решать важнейшие вопросы политики, экономики, военного планирования и ведения боевых действий. В то же время за допущенные просчеты странам приходилось расплачиваться сотнями и тысячами жизней.

История обороны Советского Заполярья и связанного с этим противостояния спецслужб в обозначенном ракурсе весьма показательна: она полна как сюжетов героизма, так и предательства, как успехов, так и трагизма. На протяжении Второй мировой войны здесь развернулась ожесточенная борьба органов безопасности с противниками и даже союзниками. Она потребовала слаженной работы органов безопасности и военной разведки в условиях напряженной и быстро меняющейся оперативной обстановки.

И хотя за годы войны и Германии и ее сателлитам так и не удалось в полной мере осуществить свои замыслы в Заполярье, ими явно не отвергались попытки достичь поставленных целей с использованием любых средств, в том числе и на «невидимом фронте».

Многие аспекты этого противостояния не ясны. Значительная часть свидетельств и документов этого противоборства либо утеряна, либо до сих пор не рассекречена. Но то, что имеется в наличии и удается сложить в единую картину, — поистине поражает воображение: на Европейском Севере в период войны развернулась сложнейшая борьба между спецслужбами Германии и Финляндии, с одной стороны, и органами госбезопасности и военной разведки СССР — с другой.

Безусловно, советскому руководству, как руководству мощной, но мирной страны, хотелось избежать грядущей войны. Однако логика событий диктовала свои директивы. Комплекс угроз, с которым столкнулось советское правительство в конце 1930-х годов, возник на финском направлении.

Затяжной переговорный процесс с финским руководством был направлен на перенос границы на минимально безопасное расстояние от Ленинграда (в обмен на территории в Восточной Карелии), на размещение на острове Гогланд и полуострове Ханко военных баз для флота и авиации, на заключение с Финляндией пакта о взаимопомощи. Переговоры, вступившие в активную фазу в 1938 году, велись в обстановке секретности и при непосредственном участии сотрудников внешней разведки. Операция по доведению до финского правительства советской позиции получила наименование «Дело седьмого апреля» и была поручена Б. А. Рыбкину, руководившему легальной резидентурой в Хельсинки и работавшему под прикрытием второго секретаря советского посольства[115].

Несмотря на приложенные усилия, дипломатический вариант решения проблемы окончился провалом и привел к началу 30 ноября 1939 года так называемой Зимней войны. Влияние этой войны на последующие события на Севере огромно. С одной стороны, опыт, полученный в ходе советско-финского вооруженного конфликта, пригодится в недалеком будущем для деятельности разведорганов. С другой стороны, советско-финляндская война выявила недостатки и просчеты в деятельности разведывательных органов: показала нескоординированность их действий, ошибки, отсутствие точных сведений о противнике.

Финляндия же была одним из самых способных соратников рейха. Переняв традиции еще царской охранки, страна располагала одним из наиболее эффективных аппаратов спецслужб того времени[116]. Финские спецслужбы проводили самостоятельные операции против главного противника, каковым вплоть до 1945 года считался Советский Союз. В тот период они подразделялись на военную разведку, военную контрразведку и гражданскую Центральную сыскную полицию.

К функциям Центральной сыскной полиции относились как обеспечение безопасности военных и гражданских объектов страны, так и ведение разведки, в том числе в интересах закордонной контрразведки.

Гражданская контрразведка в основном занималась вопросами обеспечения безопасности государства и постоянно сталкивалась в своей деятельности с проявлениями коммунистической активности. Ее главным противником стали нелегальные структуры центрального комитета коммунистической партии Финляндии, идеология которой до советско-финской войны пользовалась в стране немалой популярностью и поддержкой самых различных слоев населения.

Деятельность Отделения надзора военной разведки велась по двум основным направлениям: противодействие устремлениям иностранных спецслужб, в первую очередь советских, а также борьба с коммунистической активностью внутри Оборонительных сил Финляндии[117].

Возможности советских разведывательных органов финские спецслужбы серьезно ослабили еще в предвоенный период. В частности, 29 ноября 1939 года финский посланник в Москве Аарно Юрьё-Костинен был вызван в НКИД. Ему была вручена нота, в которой говорилось о том, что ввиду «создавшегося положения, ответственность за которое ложится на правительство Финляндии… Правительство… признало необходимым немедленно отозвать из Финляндии своих политических и хозяйственных представителей». Разрыв дипломатических отношений тем самым исключал возможность работы легальной резидентуры в Хельсинки.

Кроме того, финское политическое руководство, учитывая военно-политическую обстановку перед Зимней войной, понимало неизбежность конфликта с СССР, потому разведывательные и контрразведывательные органы Финляндии заблаговременно активизировали свою деятельность в отношении Советского Союза[118]. В этой связи, в период советско-финской войны агентурная сеть советских разведорганов была значительно ослаблена.

Так, компартия Финляндии, входившая в структуру Коминтерна (находившегося в тесном взаимодействии с НКВД — НКГБ), была практически полностью парализована финской полицией и военной контрразведкой уже в предвоенный период, поэтому реальной поддержки разведорганам СССР не оказала. Например, в сообщении в исполнительный комитет Коминтерна одного из руководителей компартии Финляндии А. Туоминена говорилось: «Когда началась всеобщая мобилизация, от наших людей со всех сторон посыпались вопросы: нас призывают, мы не окажем сопротивления? <…> Согласно ранее согласованной линии наши руководители на местах издали директиву: никаких таких выступлений, которые дали бы повод охранке и военным чинам отправить нас и всех наших сторонников в концлагеря и таким образом изолировать от масс. <…> Правительство с его охранкой не смогли нанести по нам удар в связи с мобилизацией. Они перешли в наступление после ее проведения. Всюду были осуществлены аресты. <…> Аресты причинили большой ущерб нашей работе, но все же наша организация избежала уничтожения, которое было бы возможно, если бы был отдан приказ о проведении публичной демонстрации протеста»[119]. В итоге потенциальная помощь органам разведки по линии Коминтерна через компартию Финляндии была практически сведена на нет.

30 ноября 1939 года началась советско-финская война, потребовавшая активной разведывательной работы. В условиях ликвидации легальной резидентуры в Хельсинки и парализации Коминтерна в Финляндии, основная «тяжесть» по проведению разведки легла на местные подразделения Разведупра и НКВД. На первый план вышли задачи по добыванию оперативно-тактических сведений, поскольку советские войска неожиданно столкнулись с сильным и хорошо организованным вооруженным сопротивлением. Так, на начальном этапе конфликта советское руководство остро нуждалось в проверенной информации о составе, расположении и действиях противника, изучении новых средств и способов борьбы.

К сожалению, эта спланированная заранее работа на практике обернулась просчетами. Например, начальник Разведупра И. И. Проскуров на совещании при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии 14–17 апреля 1940 года отмечал: «Разведотдел допустил большую ошибку. Рассчитывали, что движение войск будет похоже на то, которое было во время западной компании, и посылали туда агентов, давали явку не на нашу территорию, а на пункты, находящиеся на территории противника. Через 10 дней, мол, придем в такой-то пункт, и доложишь материал. А выхода наших частей в эти пункты не состоялось»[120].

Положение усугублял и тот факт, что разведгруппы создавались в экстренном порядке, без соответствующей подготовки и обеспечения, а потому операции во многом заканчивались безуспешно. Кроме того, количество групп, засылаемых на территорию противника, было малочисленным и не соответствовало требованиям военного времени. Во многом это происходило потому, что подразделения военной разведки и оперативно-разведывательные группы НКВД использовались руководством не по назначению. Так, И. И. Проскуров на вышеуказанном совещании отмечал: «Отдельный разведывательный батальон имелся по штатам в каждой дивизии. Во время военных действий эти батальоны были такими же батальонами, как и прочие. Они ставились на фланги, затыкали ими дыры, и т. п., разведывательные роты в полках, как правило, не использовались. И самое тяжелое положение, которое мы имеем, это то, что нет подготовленных кадров разведчиков. Я прошу, чтобы вопрос об организации разведки и подготовке разведчиков был рассмотрен Главным военным советом. Генеральный штаб должен иметь аппарат, который бы отвечал за подготовку разведчиков всех родов войск. На практике же получается разрыв. В мирное время разведчиками никто не занимается. В военное время разведкой вынуждено заниматься 5-е Управление, не имеющее аппарата для руководства войсковой разведкой и полномочий на это. Во время финских событий разведотдел Ленинградского округа забрала себе 7-я армия, остальные армии остались без кадров разведчиков и набирали кого попало. Подготовленных имелось один-два человека. В силу этого разведку армии не могли развернуть в течение одного — двух месяцев. Агентурные отделения состояли из оперативных пунктов (из трех-четырех человек). Конечно, они не могли удовлетворить армию»[121].

Активные действия финских разведывательно-диверсионных групп вызвали серьезную озабоченность командного состава РККА, но, к сожалению, как было указано выше, весьма поздно. Непринятие во внимание подобного фактора — стратегический просчет со стороны командования, хотя советская разведка «о последствиях этой войны предупреждала Генштаб своевременно»[122].

Последующее изучение опыта противника, безусловно, было произведено, однако, к сожалению, подразделения егерского типа для ведения разведывательной деятельности хотя и были созданы, но, во-первых, были малочисленны, а во-вторых, не отвечали требованиям. Кроме того, в силу изначальных просчетов такие подразделения приняли форму лыжных добровольческих частей. Их формирование началось лишь в конце декабря 1939 года. Уже к началу февраля 1940 года РККА имела в своем составе около пятидесяти лыжных отрядов, численность которых варьировалась от роты до батальона, примерно столько же находилось на подготовке. Тем не менее эти отряды имели весьма поверхностную подготовку, оставлявшую желать лучшего, поэтому успешно действовать во вражеском тылу они оказались не в состоянии[123].

Разведдеятельность в ходе Зимней войны также проводили оперативно-разведывательные группы пограничников и погранзаставы НКВД. Хотя их деятельность была более успешной (в отличие от аналогичных подразделений армии), оперативно-разведывательные группы, части погранотрядов отвлекались на участие в контрразведывательных операциях, в борьбе против диверсантов. Численность таких групп и нарядов варьировалась от 6 до 70 человек[124].

Советско-финская война в последующем имела колоссальное значение для деятельности разведывательных органов на Севере. Во-первых, она дала неоценимый опыт, который практически пригодился уже через полтора года. Во-вторых, она выявила чудовищные просчеты и недостатки в ведении боевых действий, в том числе в работе органов госбезопасности и военной разведки. В-третьих, она во многом познакомила разведывательные органы с будущим врагом.

С окончанием военного конфликта деятельность легальных резидентур была на короткий период восстановлена. Так, в 1940 году, после восстановления, резидентура ИНО НКВД в Финляндии уже насчитывала 17 человек. Для сотрудников этой резидентуры не остались незамеченными как складывавшиеся союзнические отношения между странами Оси и Финляндией, так и планы использования Германией стратегически важных никелевых рудников в Петсамо:

13.03.41. Мадам Аврора Кок (вдова начальника Красной гвардии Йона Кока периода всеобщей забастовки 1905 г.), сын которой Аарне Кок работает в здешнем американском посольстве, говорила, что слышала от сына о том, что в кругах американского посольства считают, что… агенты Германии, Италии и Японии в Финляндии работают в настоящее время более активно, чем обычно, для прямого вовлечения Финляндии в Ось… Далее он рассказал, что Финляндия, согласно полученным от Германии инструкциям, затягивала и тормозила переговоры по «Петсамо-Никелю». <…> В последнее время американское посольство из многих источников слыхало, что Германия по просьбе Финляндии сделает какое-то представление по организации концессии «Петсамо-Никель»[125].

Сотрудники легальной резидентуры Разведывательного Управления, в свою очередь, сосредоточили усилия на добывании информации о военно-политической обстановке в Финляндии в послевоенный период и ее подготовке к войне- продолжению, что достаточно полно раскрывалось в их сообщениях. Так, например, глава легальной резидентуры Разведывательного Управления в Хельсинки, военный атташе полковник И. В. Смирнов (оперативный псевдоним «Оствальд») передавал в своем сообщении в середине июня 1941 года об интенсивных процессах переброски вражеских войск и техники в Финляндию[126]. Другой сотрудник легальной резидентуры, майор М. Д. Ермолов (оперативный псевдоним «Бранд») передавал также в середине июня 1941 года точные данные о мобилизационных мероприятиях в Финляндии[127].

Военные приготовления Финляндии не остались незамеченными и для местных органов НКВД. Руководящий состав пограничных войск НКВД Мурманского округа внимательно отслеживал ситуацию и сделал своевременные выводы. Так, например, имелись подробные сведения о намерениях финнов взять реванш, о начале ими подготовки к так называемой войне-продолжению: о количестве, местах концентрации войск, командном составе и оборонительных мероприятиях.

Как отмечалось в отчетном докладе об охране государственной границы пограничными войсками НКВД, среди финского населения вина за поражение главным образом возлагалась на шведское и норвежское правительства, отказавшиеся пропустить англо-французские войска через свои территории[128]. В Финляндии были сильны реваншистские настроения, в особенности среди финской военщины. Таким образом, заключение мира с СССР воспринималось больше как временное перемирие. У руководства НКВД Мурманского округа хотя и были сведения о подготовке финских войск к новой войне, но было также понимание того, что еще в ходе Зимней войны финской полицией и спецслужбами проводились массовые аресты коммунистов, членов Коминтерна, а также лояльно настроенной к СССР части населения, и это в значительной мере осложнит разведдеятельность на территории Финляндии[129]. Восстановление же агентурной сети в отведенный историей промежуток времени, да еще и в прежнем качестве, в силу естественных причин было практически неосуществимой задачей — большинство населения не симпатизировало Советскому Союзу и испытывало реваншистские настроения.

Существенное осложнение предвоенной обстановки произошло в апреле 1940 года, в связи с реализованным Германией вторжением и оккупацией Норвегии. СССР оказался едва ли в выгодном положении, получив на Севере еще один участок непосредственного соприкосновения с Третьим рейхом. И хотя по пакту Молотова — Риббентропа стороны были формально нейтральны друг другу, а советское руководство проявляло напоказ дружеское отношение, вряд ли оно не понимало неотвратимость будущего втягивания страны в мировой конфликт. В этом отношении разведывательная деятельность советских спецслужб на территории оккупированной Норвегии приобрела особую актуальность.

Противником на этом участке были также предприняты усилия по подготовке к грядущему противоборству и организовано мощное противодействие как реализованной, так и потенциально возможной советской разведывательной деятельности. Однако борьба здесь началась задолго до апреля 1940 года.

Оккупация северной страны стала результатом четко спланированных и организованных военно-политическим руководством Третьего рейха действий. Немалую роль в указанных событиях сыграли немецкие спецслужбы, пустившие свои «корни» на норвежской земле еще до начала мировой войны.

Аппарат немецких спецслужб имел достаточно запутанную структуру, которая предусматривала порой пересечение функций между различными подразделениями. И хотя система немецких специальных органов отличалась сложностью, это не помешало ей сработать по-немецки четко в сборе актуальной социально-политической и военной информации о Норвегии еще в 1930-е годы, и развернуть на ее территории обширную шпионскую сеть.

Получение сведений о северной стране в дооккупационный период было организовано через имевшиеся немецкие консульства и представительства в Бергене, Ставангере, Осло, Кристиансунне, Тронхейме с помощью как законспирированных сотрудников (что было характерно для абвера), так и через разветвленную сеть «помощников», действовавших не только на самой территории, но и на торговом и китобойном флотах (что было характерно для СД и гестапо).

Если сотрудников абвера интересовали главным образом военные (природно-географические условия, потенциал противоборства норвежской армии) и политические (настроения в обществе, оценка возможной помощи в борьбе против Рейха со стороны других северных стран) сведения о Норвегии, то СД и гестапо концентрировались на изучении ее социально-политической сферы.

Используя обширные и давние торгово-экономические и политические связи со Скандинавией, спецслужбы Германии смогли еще в 1930-е годы развернуть в Норвегии обширную шпионскую сеть с привлечением членов заграничных организаций, подконтрольных или дружественных НСДАП: немецких эмигрантов, моряков, инженеров, туристов, дипломатов[130]. Источники СД и гестапо передавали данные об особенностях внутренней и внешней политики королевской Норвегии, об антигерманских настроениях в норвежском обществе, публикациях в прессе, помогали еще до захвата Норвегии через ширившуюся сеть информаторов устанавливать и изучать «потенциально опасные элементы». Таким образом, еще до оккупации Норвегии в апреле 1940 года, благодаря деятельности привлеченных добровольцев, немецкие спецслужбы смогли получить данные на немецких эмигрантов, бежавших в Скандинавию; немецких и норвежских моряков, дезертировавших или уволенных с немецких судов за «неблагонадежность»; норвежских членов Коминтерна, коммунистов, социал-демократов, неблагонадежных членов стортинга, профсоюзных и общественных деятелей, членов спортивных организаций, норвежских добровольцев в Испании; сотрудников советского посольства и торгового представительства в Норвегии[131].

С началом войны абвер активизировал свою деятельность в Норвегии, создав в Осло, под крышей представительства, целую резидентуру. Кемпф, Прук, Беннеке и другие офицеры абвера, действовавшие под прикрытием и наработавшие связи среди населения Норвегии, вовремя проинформировали немецкое руководство о «намерении Великобритании нарушить территориальную целостность Норвегии», о начавшемся тайном прибытии в Норвегию ряда английских военных, и подготовили почву для успешного захвата страны, проведя тщательную рекогносцировку местности[132]. Кроме того, с помощью технических средств радиоразведки на борту сухогрузов «Видар» и «Адар» судоходной компании «Нептун», удачно размещенных в порту Осло, 9 апреля 1940 года сотрудники абвера, за несколько дней до реализации операции «Везерюбунг», обеспечили своевременную связь и координацию действий, что помогло немецким десантникам удержать аэропорт Форнебю и за несколько часов захватить Осло[133].

Таким образом, захват Германией Дании и Норвегии произошел молниеносно и существенно изменил расстановку сил на карте начавшегося противостояния во Второй мировой войне. Третий рейх получил выгодный форпост на севере Европы, дававший доступ в Северный Ледовитый океан и Северную Атлантику, и позволявший успешно оперировать собственными военно-морскими силами и авиацией на этих направлениях, а также обеспечивать своевременный вывоз стратегического сырья из скандинавских стран.

В результате вторжения Норвегия оказалась под непосредственной оккупацией немецких войск и управлением рейхскомиссариата «Норвегия» и штаба военной экономики, поддерживаемых коллаборационистским правительством Квислинга[134].

С захватом Норвегии начали оформляться структуры безопасности на оккупированной территории, нацеленные на подавление инакомыслия, и готовившиеся к будущему противоборству, в том числе и с СССР. И если до оккупации в Норвегии имелась широкая разведывательная сеть, то с ее захватом Третий рейх быстро создал в уже подконтрольной стране настоящую систему тотального шпионажа, работу которой обеспечивали многочисленные подразделения, выполнявшие теперь контрразведывательные, розыскные и репрессивные функции. Так, военным органом борьбы с противником на оккупированной территории Норвегии стал абверштелле «Осло», созданный в июне 1940 года. Его вспомогательные отделения, сформированные в том же году, располагались в Тронхейме, Бергене и Тромсё. Региональный центр военной разведки и контрразведки Германии «Осло» строился, как и другие абверштелле, по принципу редукции центрального аппарата абвера, и включал в себя два подразделения, выполнявшие совмещенные функции отделов I (разведка) и II (саботаж, диверсии, террор), и отдел III (контрразведка), соответственно.

Основные цели, стоявшие перед абверштелле «Осло», заключались: 1) в выполнении разведывательных задач — подготовка и переправка агентов в Великобританию, Исландию, Гренландию, шпионаж против Швеции и СССР; 2) в контрразведывательной деятельности — борьба с иностранными разведками на Севере, изучение форм и методов их работы, дезинформация противника, обеспечение охраны военной и государственной тайн.

Поддержку деятельности абвера оказывали различные службы технической разведки. Так, отделение радиоразведки II отдела главного штаба ВМС, в обиходе именовавшееся «Наблюдательная служба кригсмарине» или «Служба Б», отвечало за обработку переписки противника, перехватываемую постами мирного и военного времени, развернутыми в различных пунктах Германии и других стран.

В Норвегии, после начала оккупации, немцы развернули новые радиоразведывательные посты Службы Б, располагавшиеся в Киркенесе, Хаммерфесте, Тромсё, Харштаде, Нарвике, Бодо, Мо, Монсьйоене, Намсосе, Трондхейме, Оле- сунне, Бергене, Ставангере, Кристиансунне и Осло[135]. Таким образом, вся территория Норвегии и сопряженных с ней территорий была покрыта «невидимой сетью немецкого радиоконтроля».

Другими немецкими военными органами, осуществлявшими контрразведывательные функции на территории Норвегии, являлись 629 и 735 группы тайной полевой полиции (ГФП), а также команды полевой жандармерии.

629-я группа тайной полевой полиции, сформированная в феврале 1940 года — с оккупации Норвегии и до 1945 года включительно, располагалась в Осло и находилась в подчинении вермахта.

735-я группа тайной полевой полиции была сформирована в июне 1941 года и первоначально располагалась во Франции, но с 1942 года была придана 20 горной армии в Лапландии, а в 1945 году находилась в Норвегии.

Группы тайной полевой полиции подчинялись полевым и местным комендатурам. Наряду с полевой жандармерией они являлись армейской службой безопасности, обеспечивая безопасность в районах боевых действий, при этом взаимодействовали с абвером, полицией безопасности и СД, поскольку зоны ответственности зачастую пересекались (абверштелле «Осло» работало в тылу, на территории всего рейхскомиссариата «Норвегия», в то время как операционная зона групп тайной полевой полиции — во фронтовой полосе и на оккупированных территориях).

Тайная полевая полиция (ГФП) была нацелена на розыск коммунистов и активное привлечение к сотрудничеству коллаборационистов.

Главное управление имперской безопасности (РСХА), как руководящий орган политической разведки и полиции безопасности Третьего рейха, также обеспечивал немецкую безопасность в оккупированной Норвегии. В структуре IV управления РСХА — тайной государственной полиции рейха (гестапо), входившего наряду с V управлением РСХА (уголовной полицией рейха (крипо)) в полицию безопасности в Третьем рейхе (ЗиПо), существовал подотдел IV 04, курировавший задачи контрразведывательной деятельности, борьбы с саботажем, диверсиями, вражеской пропагандой, а также вопросы по ликвидации евреев на оккупированных территориях Франции, Люксембурга, Бельгии, Голландии, Дании и Норвегии.

На подразделения ЗиПо в Норвегии возлагались задачи слежки, выявления и преследования всех подозрительных элементов.

Интересы ЗиПо и ГФП условно пересекались лишь в зонах оккупации. ЗиПо взаимодействовало с гражданским населением, активно применяя метод «превентивных арестов потенциальных преступных элементов», в то время как ГФП обеспечивало безопасность расквартированных на оккупированной территории частей и соединений.

После оккупации Норвегии свою работу продолжила и норвежская полиция, но она не имела самостоятельности и выполняла вспомогательные функции: обеспечение общественного порядка, содействие розыску и арестам антифашистов и коммунистов, сторонников движения Сопротивления и партизан.

Развертывание структур немецких спецслужб в Норвегии было подкреплено созданием с начала оккупации страны специальных формирований для осуществления карательной политики — айнзацгруппы «Норвегия», состоявшая из 6 команд соответственно: 1 — Осло, 2 — Кристиансунн, 3 — Ставангер, 4 — Берген, 5 — Дронтхейм, 6 — Тромсё.

Айнзацгруппы полиции безопасности и Службы безопасности (СД) являлись военизированными эскадронами смерти нацистской Германии. Они находились в соподчинении СС и РСХА и состояли из служащих ЗиПо и СД, войск СС.

Как видно, с оккупацией Норвегии на ее территории была создана мощная система специальных органов, развернувших сети информаторов среди всех слоев населения, широко использовавших при необходимости возможности технических средств разведки, активно взаимодействовавших друг с другом и готовых применять репрессивные методы воздействия.

Причины столь масштабного развертывания немецких спецслужб в Норвегии заключались в следующих факторах:

а) Норвегии как стратегически важному региону в мировой войне придавалось огромное значение высшим политическим и военным руководством Третьего рейха;

б) создаваемые структуры обеспечивали бы подавление антифашистских и коммунистических сил внутри оккупированной страны, и противодействовали бы влиянию извне со стороны английских и шведских спецслужб и возможному проникновению со стороны советских органов безопасности (еще до начала наступления по плану «Барбаросса»);

в) подразделения абвера, ГФП, ЗиПо и СД создавали бы глухой тыл для будущего противостояния на советско-германском фронте.

Кроме собственно собранных немецкими спецслужбами данных, в их руки попали не уничтоженные при столь стремительном захвате Норвегии картотеки, дела и другие документы, которые велись норвежской полицией в отношении различных граждан, считавшихся потенциально опасными элементами, в том числе симпатизировавших коммунизму и Советскому Союзу.

В Киркенесе за работу по политическому контролю с населением отвечал тогда сотрудник норвежской полиции Йонас Ли, составивший данные на более чем несколько сотен граждан. Примечательно, что потомок семейства норвежских писателей, посланный для выявления сторонников коммунизма, и сам был ярым противником коммунизма, стал коллаборационистом, несмотря на участие в обороне Норвегии от немецкого вторжения, за что некоторое время провел в заключении. Позже в 1940 году Йонас Ли добровольно записался в норвежские СС, стал государственным советником в националистическом правительстве Квислинга и был назначен на должность министра полиции Норвегии (1941–1945).

Неудивительно, что с захватом Норвегии эта картотека не была уничтожена, а попала в руки гестапо. Эта систематизированная информация дала немецкой стороне необходимые сведения «по социально опасным элементам». Особое внимание гестапо обратило на районы Киберга и Якобсена.

Для организации контрразведывательной работы в Киркенесе ЗиПо направило в район своего сотрудника оберштурмбанфюрера СС Вилли Лаква, одновременно исполнявшего обязанности посланника рейхскомиссара Тербовена. Под его руководством были сделаны шаги по созданию сети информаторов гестапо в регионе, которым были поставлены задачи по информированию о потенциально опасных норвежцах, по отслеживанию движения рыбацких судов, в том числе в районе Киберга.

Параллельно с информаторами гестапо в Северной Норвегии еще в 1940 году начали действовать агенты абвера. Так, осенью 1940 года в Кирке- нес прибыли немецкие граждане Хельмут Мауэр и Вильгельм Хемсот из Берлина и швед Эрик Кроек из Столькгольма. По их собственным объяснениям, они прибыли в Восточный Финнмарк для организации компании по заготовке рыбы на экспорт в Финляндию и Германию, часть из которой предназначалась для вермахта. В действительности, фирма была подложной.

Закономерно, что объявленная сразу с началом оккупации охота на всех противников рейха и быстрое развертывание аппарата принуждения в Норвегии, привели к бегству норвежского населения в Швецию, Англию и СССР, и именно из этих людей впоследствии вырастут силы освобождения Норвегии.

В свою очередь, немецкими спецслужбами беженцы из северной страны были сразу же восприняты как потенциальная угроза. Поэтому, еще до оформления филиалов немецких спецслужб, до момента вторжения в Норвегию, на территории страны были предприняты меры для поиска реальных, потенциальных и мнимых противников режима, о чем прямо свидетельствует распоряжение оберфюрера СС Мюллера от 13 апреля 1940 г., переданное управлениям гестапо в Бремене, Гамбурге, Киле, Штеттине и Кестлине, «о срочном предоставлении информации о немецких эмигрантах, коммунистах, террористах и пр. в Дании и Норвегии»[136].

Эти действия нанесли урон советской сети резидентов в Норвегии. Например, крупная просоветская нелегальная антифашистская организация «Лига Вольвебера» была нейтрализована в Норвегии и была вынуждена переместиться в Швецию[137].

Бежавшие из Норвегии были сразу же восприняты немецкими органами как потенциальная угроза. Поэтому, используя разветвленные сети информаторов, немецкие органы устанавливали поименно всех сбежавших и объявляли их вне закона.

Особое внимание немецкие спецслужбы уделили норвежским гражданам, бежавшим в СССР, о чем явно свидетельствуют донесения подразделений РСХА о нелегальных выездах норвежских подданных в Россию и установленные списки лиц[138].

Советское политическое руководство и военное командование верно оценило обстановку и понимало важность северного участка потенциального советско-германского фронта. Прогнозируя, что в случае войны работа легальных резидентур будет исключена, и осознавая, что с оккупацией противник уже арестовывает все прокоммунистические силы, руководством была сделана ставка на развертывание разведывательной деятельности с оккупированной территории с привлечением лиц из числа местного населения. Поэтому, остро нуждаясь в своевременном и систематическом получении данных о подготовительных мероприятиях, о дислокации и перегруппировках немецких частей, о расположении штабов, аэродромов, военно-морских баз, о коммуникациях в Норвегии, о потенциале ресурсного использования страны, из числа норвежских беженцев стали подбираться кандидаты в разведывательные и диверсионные группы для будущей подготовки и засылки в Норвегию.

Разведывательная деятельность советских спецслужб на территории северной Норвегии значительно отличалась от аналогичных действий в других регионах, поскольку была обусловлена рядом принципиальных особенностей.

Природно-географические условия Норвегии были крайне сложны для боевых действий, но наличие сплошного и круглогодичного (благодаря теплому Североатлантическому течению) выхода к морю, представлявшего собой протяженную с севера по всей границе прибрежной полосы сеть удобнейших фьордов, делало регион стратегически важным. Благодаря своему положению, позволявшему контролировать с воздуха и на море северную часть Атлантики, Норвегия с момента ее оккупации Германией стала мощнейшим местом концентрации сил авиации и флота Третьего Рейха, а также сухопутных частей и соединений, призванных обеспечить не только защиту завоеванных территорий, но и успех на будущем северном участке советско-германского фронта.

В отличие от Финляндии в период Зимней войны, население приграничных с СССР норвежских территорий не было эвакуировано. Условия оккупации Норвегии, с одной стороны, создавали для УНКВД по Мурманской области перспективные возможности для формирования разведывательной сети с опорой на патриотически-настроенное местное норвежское население и для успешного ведения оперативной разведки в тылу будущего противника. С другой стороны, указанные обстоятельства повышали риски раскрытия разведчиков, в силу систематического противодействия немецких спецслужб, развертывания ими собственной сети информаторов, активных мер нацистской пропаганды, давления на население и стимулирования коллаборационистских и пораженческих настроений.

В связи с этим вполне очевидно, что ведение будущей войны было бы невозможно без привлечения на службу патриотов из числа норвежских беженцев, в том числе для ведения разведывательной деятельности на территории Норвегии. При этом их собственное стремление освободить свою страну, «поквитаться» с немцами, а также длительное проживание в сложных природно-географических условиях Крайнего Севера, знание оккупированной территории и наличие родственных и иных связей среди норвежского населения, — все это делало (уже в предвоенный период) норвежцев незаменимыми и очень полезными для разведывательных органов СССР.

Норвежские беженцы, по предложению советских властей, нашли широкое применение своих знаний и умений как перед началом войны, так и в годы Великой Отечественной, помогая делу борьбы с нацизмом в качестве опытных лоцманов, радистов, переводчиков и разведчиков.

Основу норвежских добровольцев условно составляли две категории граждан. Первая группа была представлена «кольскими норвежцами», жителями (первоначально — рыболовами) поселения Цыпнаволок, находившемся на полуострове Рыбачий. Они были изначально гражданами Советского Союза, жили колонией, сохраняли историческую память, знали норвежский язык, имели родственные связи с жителями Норвегии. Именно они стали связующим звеном с норвежскими беженцами и помощниками в привлечении их к сотрудничеству с НКВД.

Вторую группу составляли норвежские беженцы, эмигрировавшие в Советский Союз. Большинство бежавших норвежцев было коммунистами из Северной Норвегии. Бывшие жители Финнмарка отлично знали территорию района, который с начала Великой Отечественной войны приобрел огромное значение[139].

Привлечение к сотрудничеству и тех и других давало свои плоды. Так, например, в декабре 1940 года через Варангер-фьорд в Киберг были заброшены двое поступивших на службу норвежцев: Харальд Утне и Гуннар Берг. В той акции они еще не были вооружены и не имели радиоаппаратуры[140]. В их переброске участвовали Отто Ларсен и сотрудник НКВД по Мурманской области Артур Ойен, сыгравшие немаловажную роль в последующем создании смешанных советско-норвежских разведывательно-диверсионных групп[141]. Двум другим норвежцам, Акселю Фагервику и Освальду Харьо, бежавшим осенью 1940 года из Норвегии и позже рекрутированным НКВД, в довоенный период было дано задание по сбору информации о военной деятельности немцев в пограничном районе[142].

Таким образом, военные приготовления нацисткой Германии на Севере были известны и своевременно фиксировались. В предвоенный период различными разведывательными органами СССР отмечались действия по концентрации германских войск в приграничной с СССР полосе[143]. Подобная активность отмечалась на Севере и, безусловно, не могла не вызвать мероприятий по укреплению охраны государственной границы. В частности, в целях усиления охраны побережья Баренцева моря, предписывалось в составе Мурманского округа сформировать отряд пограничных судов[144].

Создавшаяся с заключением пакта Молотова — Риббентропа ситуация нейтралитета давала Германии дополнительные возможности. Очевидно, что немцы использовали обстановку в своих интересах и вели разведывательную работу в отношении СССР с легальных позиций. Так, германский торговый и военный флот получил открытый доступ к западной части Арктики. Скажем, что только за осень 1939 года около 20 германских торговых пароходов временно располагалось в Мурманске, используя его как порт-убежище от действий ВМС Великобритании[145].

Кроме того, Германия предприняла ряд подготовительных шагов для размещения военно-морских баз близ СССР. В числе приоритетных мест базирования, исследованных немецкой стороной, был Шпицберген. Записка НКВД СССР высшему советскому руководству от 15 августа 1939 года свидетельствует о значительной активизации Германии перед войной на архипелаге: «Стратегическое значение Шпицбергена очень значительно. Германия, базируясь на этот район, во время [Первой] мировой войны нанесла огромный ущерб северному судоходству: немецкие подводные лодки топили русские и союзные военные суда почти у самых берегов Мурманска. Несколько лет назад Германия возобновила свою активность в районе Шпицбергена с расчетом превратить его в военно-морскую базу в войне против СССР. Установлена интенсивная работа германских разведчиков на Шпицбергене и в его районе. На Шпицберген засылаются различные немецкие “экспедиции”, часто курсируют немецкие суда, залетают самолеты, группами наезжают туристы. В норвежских водах отмечено появление немецких подводных лодок и военных кораблей. Находящийся на полпути к Шпицбергену остров Медвежий, по существу, стал немецкой базой (рейсируют “траловые” суда, самолеты, действует радиостанция). Наряду с этим германской разведкой организуется шпионская и подрывная работа непосредственно на советских рудниках»[146].

В числе других мер противодействия германской активности на Шпицбергене, органами НКВД предлагалось строительство метеостанций на архипелаге с посылкой экспедиции на о. Медвежий для обслуживания советских судов, а также обеспечения работы по линии Генштаба РККА и Главморштаба[147].

Существенный урон безопасности страны был нанесен разрешением советского правительства на размещение немецкой военно-морской базы в одной из бухт Кольского залива. База надводных и подводных кораблей «Норд» действовала в период с ноября 1939 по сентябрь 1940 года в бухте Западная Лица[148]. Стоянка германских кораблей вблизи от мест расположения кораблей советского Северного флота использовалась немецкой стороной для ведения разведки с легальных позиций.

В этом отношении показателен эпизод с нейтрализацией в 1940 году сотрудника немецкой военной разведки, помощника военно-морского атташе Германии, корветтен-капитана Вильгельма Шторха, а также агента находившегося в его подчинении. Официально немецкий шпион был отправлен на Кольский полуостров для проверки состояния и хода дел на германской военно-морской базе кораблей «Норд», однако в реальности его интересовали сведения о мурманском порте, о перевозках, о проходящих судах. В результате проведенной операции работникам областного УНКВД удалось выявить и обезвредить подчиненного Шторху агента, а самого корветтен-капитана объявить персоной нон грата через аппарат НКИД[149].

Без внимания советских спецслужб не осталась и работа на Севере помощника германского военно-морского атташе Э. Ауэрбаха. Последний в течение 7 месяцев официально обеспечивал пребывание немецких судов на базе «Норд». Проживание Э. Ауэрбаха в Мурманске более полугода и его намерение продолжить работу в период 1940–1941 годов были мотивированы наличием в одной из губ Мотовского залива немецких кораблей «Финиция» и «Викинг-5». Однако за все время Э. Ауэрбах выезжал на место стоянки пароходов всего 8 раз в сопровождении официальных представителей Северного флота[150]. Помощник германского военно-морского атташе лишь прикрывался фактом пребывания в Мурманском порту судов, в действительности же он вел разведывательную деятельность и создавал агентурную сеть. Версия о необходимости обеспечения пребывания судов с позиций военного атташе была неубедительной, поскольку, во-первых, в основном, суда не были военными, а во-вторых, уже с апреля 1940 года Германия, вследствие оккупации Норвегии, имела рядом очищенные и находившиеся под их контролем территории с удобными фьордами.

Работа немцев на Севере в ущерб безопасности нашей страны не осталась без внимания. Так, 19 июня 1940 года высшему советскому руководству было направлено письмо № 2510 за подписью наркомов внутренних дел Л. Берия и Военно-Морского Флота СССР и Н. Кузнецова, содержащее предложение поставить вопрос перед Германией о выводе германских судов из советских территориальных вод, поскольку «обстановка это уже позволяет»[151].

В начале октября 1940 года Э. Ауэрбах был отозван в г. Москву. Тем не менее ему удалось использовать полугодовой период легендированного пребывания для изучения обстановки на Севере и получения сведений в отношении инфраструктурного развития и имевшихся советских военных частей на Кольском полуострове.

Не меньший урон государственной безопасности был нанесен вследствие проводки по Северному морскому пути немецкого рейдера «Комета». В результате договоренностей с Германией, летом 1940 года СССР разрешил проход судна по трассе Северного Ледовитого океана. Судно, позиционировавшееся как гражданское, в действительности было замаскированным военным рейдером. После того, как «Комета» прошла через Арктику, она оказалась в Индийском океане, и начала топить торговые суда наших союзников.

В период прохода по трассе Севморпути германские моряки вели фотосъемку: «…фотографировали непрерывно берега, фотографировали все объекты, которые только встречали на своем пути. Фотографировали острова, мимо которых проходили, около которых стояли, фотографировали мыс Челюскина»[152]. Пользуясь ситуацией, немцы делали промеры глубин, изучали побережье.

Не вызывает сомнений, что собранные сведения позволили Германии получить важные сведения для ведения дальнейшей войны на Севере. Немецкие подводные лодки получили навигационную информацию, позволившую им вести войну в Арктике в 1941–1945 годах, в то время как германское военное руководство приобрело сведения, на основе которых были приняты решения о размещении метеостанций и пунктов переброски на островах Северного Ледовитого океана, в том числе на архипелаге Шпицберген. Кроме того, немецкие специалисты получили информацию о системе и местах расположения советских полярных станций в Арктике, организации их радиосвязи.

По итогам этой аналитической работы противник издал в июне 1941 года обобщенные данные в виде секретного приложения к «Наставлению о плавании в арктических морях»[153]. Эти сведения сослужили Рейху службу в войне против советских военно-морских сил и союзных конвоев в Арктике.

Что касается Финляндии, то ее политическое руководство, основываясь на сильных реваншистских настроениях, преобладавших в финском обществе после Зимней войны, начало активную подготовку к будущей войне-продолжению, а разведывательные и контрразведывательные органы Финляндии активизировали свою деятельность в отношении Советского Союза[154].

Разведку против СССР вело Управление военной разведки генерального штаба Финляндии (разведывательный, иностранный и контрразведывательный отделы) и ее периферийные органы. За работу на Мурманском и Кандалакшском направлениях отвечало Лапландское отделение, располагавшееся в Рованиеми[155].

Стремление «отомстить», сходные природно-географические условия, знание финнами территории Севера СССР, наличие старой агентурной сети, исторически родственные и иные связи многих финнов с населением советского Севера, — все это сделало их незаменимыми и очень полезными союзниками Германии в этом регионе. Взаимодействие с нацистами было налажено еще в 1939 году. Пример тому — совместный захват советского консульства в Пет- само в первый день Зимней войны и перехват шифровальных материалов. Эта операция была тайно осуществлена вместе с немцами, хотя и в нарушение норм международного права. На основе захваченных данных часть советских дипломатических сообщений была под риском дешифровки. После указанного эпизода финны и немцы наладили сотрудничество криптоаналитических подразделений для обмена перехваченными радиограммами[156].

Что же касается пограничного участка с Норвегией, то финны обратили на него пристальное внимание еще в период советско-финляндской войны. Они понимали важность этой территории, особенности населения и направленность его симпатий, и осознавали угрозы для своей страны в контрразведывательном плане. Так и получилось в дальнейшем, поскольку этот участок стал своеобразным «окном» для местного населения: «В период оккупации немцами области Петсамо также не существовало строгого пограничного режима между Норвегией и Финляндией, и норвежское население приграничной полосы беспрепятственно выходило на территорию Финляндии по хозяйственно-бытовым нуждам»[157]. Поэтому для спецслужб с обеих сторон указанное «окно» позже стало каналом для переброски как финских и немецких, так и советских и норвежских разведчиков.

Представители финской полиции еще во время Зимней войны начали изучать приграничные участки, выявлять сторонников коммунизма, и неофициально контактировать с представителями норвежской полиции. Так, в марте 1940 года финские полицейские Альбин Хейска и Тауно Хелиара прибыли в Киркенес для совместного участия с представителями норвежской полиции во главе с Йонасом Ли, который вел дела коммунистов в Финнмарке, в допросе Освальда Харьо. Харьо был задержан по подозрению в связях с «красными» — жителями этих мест Петсамо Арне Мяки и Вяйно Хилтуненом, бежавшими после начала советско-финляндской войны в Советский Союз[158].

Взаимодействие финских и немецких соратников и обмен сведениями перед грядущей мировой войной были налажены через филиал военной разведки Германии (абвер) — КО «Финляндия» (Kriegsorganization), созданный еще в середине 1939 года, а также через другие органы. КО «Финляндия» первой получила сведения о боевых возможностях советских разведывательных, диверсионных, пограничных и контрразведывательных подразделениях еще в начале советско-финляндской войны[159].

Благодаря налаженному негласному сотрудничеству, организация вела активную диверсионно-разведывательную деятельность на линии фронта. В ходе Зимней войны особо ценную разведывательную информацию абверу удалось получить в результате глубоких рейдов финских дальних патрулей. Так, одному из патрулей (группа Куисманена) удалось подобраться и тщательно исследовать район Колы. Однако эта группа не была единственной (группа Паатсало из Лапландии в ходе Зимней войны также активно разведывала заполярный регион)[160]. В дальнейшем немецкие органы очень серьезно и тесно сотрудничали с финскими спецслужбами. Как вспоминал после войны в ходе допросов сотрудник ЗиПо в г. Киркенес оберштурмбанфюрер СС Вилли Лаква, «это было сотрудничество чисто полицейского характера: его целью было противодействие шпионажу со стороны русских, ведущемуся в Восточном Финнмарке»[161].

Примечательно, что именно на КО «Финляндия» были в последующем возложены задачи ведения разведки и осуществления диверсий в Мурманской и Ленинградской областях, в Карелии и Эстонии.

Незадолго до начала Великой Отечественной войны абвер активизировал подготовительные мероприятия: абвергруппа 214 была развернута в Финляндии и действовала в дальнейшем при 20-й немецкой горной армии с начала войны и до июля 1943 года (в последующем, взамен переформированной абвер-группы 214, в г. Николайкене (Восточная Пруссия) в мае 1944 года была создана абвергруппа 164 и придана вновь 20-й немецкой горной армии). Дислоцировалась она в г. Рованиеми. Группа была ориентирована на диверсионно-разведывательную работу против Карельского и Ленинградского фронтов.

Абвер также перебросил к границам Советского Союза и расположил на важнейших направлениях диверсионные подразделения из состава знаменитого соединения «Бранденбург-800». В частности, 15-я легкая рота 4-го батальона была сосредоточена в районе г. Рованиеми в составе армии «Норвегия». В последующем эта рота активно участвовала в подготовке диверсантов, засылавшихся на Мурман[162].

К началу вторжения в СССР немецкие специальные службы обладали достаточно обширными знаниями о Севере СССР, в том числе полученными по линии технической разведки. В подготовительный период эскадрилья особого назначения «Ровель» вела активную воздушную разведку в промышленных регионах СССР (Кронштадт, Ленинград, Архангельск и Мурманск). Самолеты-разведчики активно вели аэрофотосъемку северных территорий СССР, действуя как с аэродромов в Северной Норвегии (Бордуфос) (апрель 1940 года), так и с любезно предоставленных финнами авиабаз (конец 1940 года)[163].

Изначально немецким спецслужбам на северном участке Восточного фронта отводилась руководящая роль, а финским разведывательным органам предполагалось вести «основную» работу против СССР[164].

Захват Заполярья играл весьма существенную роль в планах войны нацистской Германии против Советского Союза. Важность этого участка фронта в будущей войне подчеркивал рейхсканцлер и верховный главнокомандующий вооруженными силами Германии во Второй мировой войне Адольф Гитлер в плане «Барбаросса»:

Важнейшей задачей 21-й армии в течение Восточной кампании остается оборона Норвегии.

Имеющиеся сверх этого силы (горный корпус) следует использовать на севере, прежде всего для обороны области Петсамо и ее рудных шахт, а также трассы Северного Ледовитого океана. Затем эти силы должны совместно с финскими войсками продвинуться к Мурманской железной дороге, чтобы нарушить снабжение Мурманской области по сухопутным коммуникациям.

Будет ли такая операция осуществлена силами немецких войск, (две-три дивизии) из района Рованиеми и южнее его, зависит от готовности Швеции предоставить свои железные дороги в наше распоряжение для переброски войск…[165]

Начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии Вильгельм Кейтель придавал не меньшее значение «Мурманску как главному опорному пункту русских в летнее время… особенно в связи с вероятным англо-русским сотрудничеством, значительно большее значение, чем в последней финско-русской войне. Поэтому важно не только нарушить его сухопутные коммуникации, но и овладеть этим опорным пунктом, ибо связь его по морю… нельзя прервать другим образом…»[166].

Общеизвестно, что план блицкрига так и не был осуществлен в ходе вторжения в СССР. В Заполярье же уже к концу лета 1941 года начала складываться вполне нетипичная для всего протяженного Восточного фронта ситуация — длительная стабилизация и переход к позиционной войне[167]. В этой связи значение спецслужб с обеих сторон возросло.

Для решения своих задач и немцам и финнам требовались новые сведения о планах и действиях РККА в Заполярье. Возможности технической разведки противника были с началом боевых действий ограничены, поэтому его разведывательные органы сосредоточили усилия на войсковой разведке в прифронтовой полосе и агентурной разведке в советском тылу.

В Заполярье, для пресечения активной разведывательной и диверсионной деятельности извне и проведения контрразведывательных мероприятий на разных этапах, привлекались в действующих частях и на кораблях СФ различные структуры НКВД — НКГБ (в том числе в Карело-Финской СССР, Архангельской, Вологодской и Мурманской областях), к которым относились оперативные подразделения, пограничные войска, истребительные батальоны, войска охраны тыла и т. п. Военной контрразведкой занимались особые отделы армий и фронтов, имевшие свои подразделения в структуре войск, а с апреля 1943 года — подразделения ГУК «Смерш».

Охрану госграницы СССР с Финляндией осуществляли войска Мурманского (начальник войск округа генерал-майор К. Р. Синилов, начальник штаба подполковник А. Л. Прусский, начальник отдела политпропоганды бригадный комиссар М. И. Хуртин), Карело-Финского (начальник войск округа генерал-майор В. Н. Далматов, начальник штаба полковник А. Я. Киселев, начальник отдела политпропоганды бригадный комиссар М. П. Шпаков) и Ленинградского пограничных округов. Наибольший участок приходился на Мурманский округ (1 265 км). Соответственно, плотность охраны границы была значительно меньшей, чем на других участках (5,5 чел. на 1 км — в Ленинградском пограничном округе, 1,5 чел. — в Мурманском округе)[168].

Отличительной особенностью северного участка фронта было то, что активные боевые действия начались там 29 июня 1941 года. Таким образом, у войск этого участка фронта (соединения и части 7-й, 14-й и 23-й армий) было дополнительное время для выхода к границе, разворачивании боевого порядка и организации разведывательных и контрразведывательных мероприятий. При этом только в период с 22 по 30 июня 1941 года пограничными частями Мурманского, Карело-Финского и Ленинградского округов было обнаружено более 70 финских разведывательно-диверсионных групп и отрядов численностью от нескольких человек до роты и батальона. Тем не менее не все финские отряды удавалось обезвредить, поскольку при преследовании они обычно разделялись на группы и уходили различными путями, пользуясь разрывами в линии обороны[169].

С началом боевых действий в Заполярье командованием пограничных округов были приняты предупредительные меры. За счет личного состава маневренных групп, резервных застав и тыловых подразделений получили усиление заставы фронтовой полосы. Поскольку боевые действия преимущественно велись на изолированных друг от друга направлениях, существовали большие бреши в пограничной полосе (общая протяженность линии обороны Карельского фронта составляла 242 км, тогда как 758 км не прикрывались войсками РККА). Учитывая опасность использования подобных промежутков противника для засылки в тыл диверсионно-разведывательных отрядов, усиленные погранотряды высылались на участки наиболее вероятного появления неприятеля, действуя как боевое охранение. При этом, правда, на протяжении всей войны противник неоднократно пытался проникнуть в советский тыл через эти бреши для дезорганизации работы главной транспортной коммуникации фронта — Кировской железной дороги, и для другой подрывной деятельности. Весьма успешно, например, действовал 82-й мурманский пограничный отряд (начальник отряда П. И. Налетов, начальник штаба майор Я. А. Немков, начальник отдела политпропаганды батальонный комиссар В. Ф. Кондратьев), имевший в своем составе 1086 человек, и прикрывавший по приказу командующего 14-й армий промежуток между мурманско-киркенесским и кандалакшско-рованиемским направлениями протяженностью свыше 200 км.[170]

Общеизвестно, что к началу войны финское командование подготовило большое количество специальных формирований для заброски в тыл Красной армии. Однако развернуть широкую подрывную деятельность противнику не удалось, поскольку свободное использование пограничных частей и отрядов, как в качестве боевых соединений, так и в качестве разведывательно-диверсионных групп, привело к тому, что активная оборона и непрерывные удары советских диверсионных отрядов вынудили финское и немецкое командование отказаться от намеченной тактики и использовать большинство войск для охраны и обороны собственных тылов. Во многом благодаря этому, например, на участке 14-й армии с августа по декабрь 1941 года, не было ни одного выхода в советский тыл вражеских диверсионных групп[171].

Использование частей пограничных войск в качестве разведывательно- диверсионных подразделений изначально не предусматривалось. Однако на северном участке восточного фронта такая деятельность была широко распространена, что объясняется особенностями театра военных действий.

Командование положительно оценивало выполнение этих несвойственных для пограничных частей задач, поэтому некоторые пограничные отряды были специально выделены для разведки и партизанских действий. Сразу после формирования подобного рода отрядов и команд, предписывалось активизировать действия на флангах и в тылу финнов: уничтожать тыловые объекты противника; срывать снабжение войск путем действий на финской территории дерзкими внезапными ударами. Следствием же такой деятельности должно было стать ослабление наступления врага на мурманском и кандалакшском направлениях.

Военное руководство осознавало, что организованные действия в финском тылу имели особо важное значение. Так, в одном из приказов за ноябрь 1941 года командующему кандалакшской оперативной группой указывалось: «В связи с замерзанием озер и болот, если вы непрерывным воздействием на тылы противника не заставите его часть сил держать в тылу для охраны своих коммуникаций, то эти сводные силы начнут действовать в нашем тылу»[172].

Уже в сентябре 1941 года командованием 14-й армии пограничные части Мурманского пограничного округа переориентированы на ведение диверсионных действий[173]. Действия диверсионного характера принимали не только форму небольших рейдов отрядами или командами, но проводились и довольно крупным составом войск по охране тыла, вплоть до полка. Целью таких операций с привлечением крупных сил были, как правило, стратегические объекты противника: аэродромы, базы снабжения, штабы. Так, наиболее известными в этом плане являются два успешных рейда осени 1941 года, проведенные 101-м пограничным полком[174].

Статистика утверждает, что только в период с 7 июля по 12 декабря пограничными частями Мурманского пограничного округа было совершено 70 глубоких выходов в тыл лапландской группировки противника продолжительностью 15–25 суток. Результаты применения погранвойск в разведывательно-диверсионных целях за столь короткий временной промежуток были высоки: «…было убито и ранено 4395 солдат и офицеров противника, захвачено в плен 74 человека, уничтожено на аэродромах и сбито ружейно-пулеметным огнем 10 самолетов, подбито и уничтожено 8 танков, разрушено 143 дзота, сожжено 8 складов с продовольствием, боеприпасами и другим военным имуществом, захвачено 600 винтовок, 50 станковых и ручных пулеметов, 2 орудия и много другого военного имущества и боеприпасов, взорвано 18 мостов на шоссейных и железных дорогах, 1 воинский эшелон и разрушено 48 пролетов связи»[175].

Итоги применения погранотрядов в разведывательно-диверсионных целях были положительными. Удары по целям противника носили систематический характер, а по своим результатам ослабляли боевые возможности противника, поэтому командование финской армии было вынуждено усилить свои тыловые группировки, создать специальные карательные отряды, расширить контрразведывательную деятельность. Кроме того, активная диверсионная деятельность советских пограничных подразделений заставляла финское командование на 1941 год отказываться от крупных аналогичных действий в советском тылу, так как основные силы и средства были брошены на противодиверсионную борьбу[176].

Несмотря на положительный опыт применения пограничных войск в разведывательно-диверсионных целях, после серии неудач в январе 1942 года командованию пришлось отказаться от высылки пограничных частей в тыл противника. Провалы начала 1942 года во многом объясняются просчетами командования — поспешной организацией операций и отсутствием требуемой материально-технической базы. Кроме того, в 1942 году значительно усилилась ответная диверсионная деятельность противника, главным образом в районах железнодорожных станций и крупных населенных пунктов. Военное командование посчитало недостаточной охрану тыла фронта, поскольку в то время пограничные войска выполняли задачи в составе действующих частей фронта в качестве разведывательных отрядов[177].

В этой связи, в силу ряда причин, к маю 1942 года войска по охране тыла Карельского фронта в основном прекратили разведывательно-диверсионную деятельность во вражеском тылу. Разведывательные действия пограничных войск стали носить ограниченный характер и в основном осуществлялись соединениями, прикрывавшими войска в прифронтовой полосе. При этом отряды пограничных частей высылались малочисленными группами преимущественно на небольшую глубину финской территории.

Несмотря на отказ от прямого участия пограничных войск в разведывательно-диверсионных мероприятиях, разведдеятельность с начала 1942 года активно стали осуществлять партизанские отряды. Между тем формирование партизанских отрядов происходило при непосредственном участии пограничных войск во взаимодействии с местными партийными органами. Таким образом, разведывательно-диверсионные функции были переложены на партизанские отряды, в то время как пограничные части смогли сконцентрировать свою деятельность на своих непосредственных задачах, среди которых наиболее важным считалось обеспечение безопасности Кировской железной дороги.

Как известно, Кировская железная дорога связывала стратегический порт Мурманск (через который шли поставки союзников по ленд-лизу) с остальной территорией СССР, и поэтому была чрезвычайно важным объектом. Вместе с тем она находилась всего в нескольких десятках километров от линии фронта и была чрезвычайно уязвима для диверсионных акций противника.

В соответствии с директивой ОКВ № 44 от 21 июля 1942 года немецкое командование предполагало лишить Советский Союз возможности поддерживать связь с внешним миром через северные порты. Для решения этой задачи оно намеривалось провести специальную операцию по захвату Кировской железной дороги. В этих целях органы немецкой разведки активизировали заброску разведывательно-диверсионных групп на территорию северных областей СССР. К концу 1942 года советскими органами безопасности были успешно проведены операции по захвату больших групп агентов-диверсантов, засланных на территорию с заданиями, связанными с железнодорожными коммуникациями[178].

После провала операции по захвату Мурманской железной дороги и немецкое и финское командования не отказались от своих планов — если не захватить, то уничтожить этот транспортный путь. Для дополнительного усиления охраны этой железной дороги, на протяжении 1942–1944 годов пограничными войсками, а также другими подразделениями НКГБ постоянно проводились прочесывания в окружающей зоне и всех населенных пунктах, расположенных возле нее[179].

На завершающем этапе военных действий перед пограничными частями НКВД встала задача по выходу на государственную границу с Финляндией, а впоследствии и Норвегией. В этой связи перед ними были поставлены новые задачи, такие как:

а) организовать надежную охрану государственной границы Союза ССР, пресекая всякие попытки ее нарушения шпионами, диверсантами, террористами, бандитами и прочими нарушителями границы;

б) в кратчайший срок в пределах пограничных районов выявить и ликвидировать шпионские, диверсионные, террористические и бандитские группы, организованные немцами и финнами;

в) осуществлять пропуск через границу войсковых частей, военной техники, воинских грузов и отдельных лиц согласно инструкции[180].

Пограничные отряды (100-й, 82-й и 101-й Мурманского округа) продолжали нести службу по охране тыла действующей Красной Армии. Впоследствии, в ноябре 1944 года, на 100-й пограничный отряд Мурманского округа возлагалась задача по охране государственной границы между СССР и Норвегией[181].

Таким образом, пограничные войска достаточно успешно выполняли контрразведывательные и разведывательные задачи, возложенные на них, а также боролись с разведывательно-диверсионными группами противника. Они были одним из первых барьеров на пути вражеских шпионов и диверсантов.

С началом войны советское военное командование, безусловно, предвидело развертывание врагом широкой шпионской и агрессивной разведывательно-диверсионной деятельности. Для своевременного пресечения подобных актов Совет Народных Комиссаров СССР предписывал создание истребительных батальонов[182].

Понимая стратегическое значение Севера, высшее военное командование инструктировало отделы охраны тыла Северного фронта по противодействию вражеской активности. Начальникам охраны войскового тыла армий Северного фронта предписывалось укрепить истребительные батальоны командным составом, укомплектовать их по штатам, провести теоретическую подготовку по территориям районов их действия, наладить регулярность и качество боевой подготовки[183].

Следует отметить, что войска по охране тыла Северного фронта в первые месяцы войны активно вели боевые действия по ликвидации высадившихся авиадесантов и диверсантов противника. Использовавшиеся в борьбе с ними истребительные полки и батальоны, формирование которых началось еще в июне 1941 года[184], были одной из основ в противодиверсионной борьбе[185].

Состав истребительных батальонов комплектовался из членов партийно-комсомольского актива, работников НКВД, милиции, передовых рабочих и служащих. Вначале оперативное руководство всеми истребительными частями Мурманской области осуществлял начальник охраны войскового тыла 14-й армии подполковник Прусский. Осенью 1941 года истребительные части оказались в подчинении 4-го отдела УНКВД Мурманской области, но в июне 1942 года из 4-го отдела был выделен штаб истребительных батальонов[186]. Руководство Штабом истребительных батальонов на Мурмане было поручено работникам УНКВД МО С. Д. Куроедову и В. Ф. Романычеву[187].

Уже к концу июня в г. Мурманске был сформирован истребительный полк, количество бойцов в котором превышало 1100 человек. Полк подразделялся на 3 батальона: Кировский (на базе торгового порта и судоремонтного завода пароходств), Микояновский (на основе судоверфи) и Ленинский (на базе завода Главсевморпути). Также в июле был сформирован истребительный батальон в Кандалакше, к концу месяца достигший уровня полка, состоящий из двух батальонов[188].

К середине сентября 1941 года истребительные соединения были созданы во всех населенных пунктах Кольского полуострова. На территории Мурманской области действовали: 2 истребительных полка, 8 истребительных батальонов, 17 истребительных групп общей численностью 6,5 тысяч человек. В помощь истреббатальонам была организована широкая сеть групп содействия, формировавшихся преимущественно из оленеводов, охотников, рыбаков, путевых обходчиков, линейных надсмотрщиков, которые использовались для наблюдения и помощи в операциях, проводимых органами НКВД[189].

Задачи, которые ставились перед истребительными батальонами, заключались в охране тыла действующей армии и борьбе с парашютистами и диверсантами в прифронтовой полосе; в оказании помощи органам НКВД — пресечение провокационных панических слухов, уничтожение вражеских листовок, прекращение возможных антисоветских выступлений и актов; в усиленном патрулировании и оказании помощи органам милиции, чтобы поддержать общественный порядок во время налетов вражеской авиации на населенные пункты, промышленные предприятий и другие объекты народного хозяйства; в выполнении операций по требованию НКВД и участие в боевых действиях[190].

Также в каждом населенном пункте были организованы группы охраны общественного порядка. На них были возложены следующие обязанности: проверка документов всех посторонних, появляющихся на территории населенного пункта; сопровождение задержанных в сельсовет или ближайший орган НКВД; охрана мостов, промышленных предприятий и колхозного имущества; наблюдение за исполнением правил светомаскировки в местностях, где она устанавливалась; сообщение в ближайшую воинскую часть или сельсовет о появлении вражеских самолетов или десантов. Выполняя эти задачи, группы несли дежурства в виде постов в населенных пунктах, выставляли пикеты-заслоны на дорогах и на въездах в населенные пункты, вели наблюдение за воздухом.

В помощь истребительным батальонам в Заполярье было создано 47 групп содействия[191]. Группы содействия обязывались информировать командиров истребительных соединений обо всех случаях появления парашютных десантов и диверсантов противника в районе их наблюдения. Инструктажи указанных групп проводились командирами истребительных соединений.

Истребительные части и группы содействия оказывали существенную помощь частям охраны войскового тыла армии и флота, в наведении порядка и сохранении безопасности в прифронтовой полосе, охраняли коммуникации, аэродромы и жизненно важные промышленные и военные объекты, в частности Мурманский порт. Поднятые по тревоге, бойцы-истребители отправлялись на розыски, преследование и ликвидацию вражеских парашютистов и диверсантов. Так, например, в августе 1941 года, бойцы одного из истребительных отрядов под командованием А. С. Смирнова вовремя выявили и задержали группу немецких летчиков, совершивших вынужденную посадку в районе Пильской губы[192].

Следует отметить, что личный состав истребительных частей и подразделений Кольского полуострова также принимал участие и в военных действиях на Севере. Так, 31 июля 1941 года истребительный отряд численностью 100 человек и взвод 80-го полка войск НКВД, под общей командой старшего лейтенанта Соколова, принимали участие в ликвидации десанта противника в районе Топозера совместно с Кестеньгским и Лоухским истребительными батальонами[193].

В начале августа 1941 года взвод Кандалакшского истребительного батальона численностью 23 человека под командованием лейтенанта Певгова, охраняя подступы к одному из аэродромов (в районе ст. Лоухи), подвергся нападению финских частей, которые пытались захватить аэродром. На огневом рубеже группа находилась до подхода частей Красной Армии. Впоследствии в направлении станции Лоухи были направлены еще две истребительные группы, которые также участвовали в защите выделенного им участка. Все три группы находились на участке до 15 августа, пока не была восстановлена работа линий связи на Кировской железной дороге, а 16 августа группы возвратились в Кандалакшу[194].

Необходимо подчеркнуть, что бойцам истребительных батальонов поручались также особо важные задания. Известно, что с 9 по 13 и с 23 по 25 декабря 1941 года 235 бойцов Мурманского истребительного полка, Мончегорского, Кандалакшского, Кировского истребительных батальонов, Кольской и Мурманской истребительных рот несли охрану Кировской железной дороги от Мурманска до станции Проливы, во время следования специального поезда с министром иностранных дел Великобритании Э. Иденом[195].

Истребительные отряды и в дальнейшем выполняли возложенные на них задачи по охране тыла. Они многократно участвовали в длительных рейдах по проверке местностей. Так, например, в августе 1942 года бойцами Монче-горского истребительного батальона был совершен длительный рейд, в результате которого были обнаружены два разбитых немецких самолета и несколько неразорвавшихся бомб[196].

В условиях возможного проникновения разведывательно-диверсионных групп противника через линию фронта, истребительные отряды постоянно находились в состоянии боевой готовности. В конце января 1944 года пограничниками 101-го погранполка было обнаружено, что на Кандалакшском направлении в тыл проникли две группы финских лыжников. Вследствие этого в боевую готовность были приведены и истребительные батальоны Кандалакшского района. Такой усиленный режим службы был снят только после вытеснения противника пограничными и армейскими частями.

Истребительные батальоны участвовали и в усилении безопасности на Кировской железнодорожной дороге[197]. В их задачи входило использовать все резервы сил, а также сформировать боевые группы из числа бойцов истребительных батальонов для получения данных о местонахождении диверсантов и их ликвидации. Такие боевые группы для более четкого их руководства были усилены оперативными работниками.

Задачи по обеспечению безопасности на Кировской железной дороге истребительные отряды выполняли всю войну, так как противник продолжал в течение всего периода боевых действий засылать диверсантов.[198]

Таким образом, истребительные батальоны стали одним из звеньев в системе обеспечения государственной безопасности в Заполярье. С их помощью решались задачи по борьбе с забрасываемыми противником диверсионно- террористическими группами, охране предприятий и стратегических объектов, поддержанию общественного порядка в населенных пунктах, особенно в тех, которые находились в районах повышенной напряженности.

С началом боевых действий на Севере в годы Великой Отечественной войны работа контрразведывательных органов в регионе приобрела особое значение. В условиях военного времени достоверная информация, поступавшая от органов госбезопасности, позволяла эффективно решать важнейшие вопросы обороны Советского Заполярья: выявление шпионов и диверсантов, защита промышленных предприятий, объектов жизнеобеспечения городов, Кировской железной дороги, мурманского порта, линий и узлов связи. В этой связи в Мурманской области был проведен ряд организационных мероприятий.

По указанию Особого отдела Ленинградского военного округа уже в первый день войны при Особом отделе 14-й армии было создано специальное контрразведывательное подразделение, начальником которого был назначен Т. А. Чижевский[199]. При этом отделе были созданы две оперативно-розыскные группы из числа пограничников. На Кандалакшском участке фронта группой руководил старший лейтенант Соломин, на Мурманском направлении — старший лейтенант Бойцов. Впоследствии, с разделением в конце августа 1941 года Северного фронта на Ленинградский и Карельский, контрразведывательное подразделение перешло в подчинение Карельского фронта.

В июле 1941 года был также преобразован Особый отдел НКВД по Северному флоту (в последующем, с апреля 1943 года, в связи с передачей особых отделов из НКВД в НКО СССР, на базе Особого отдела НКВД по Северному флоту был создан Отдел контрразведки «Смерш» Северного флота). До мая 1942 года Особый отдел возглавлял бригадный комиссар М. Спектор, а затем майор А. М. Кириллов.

Организационные мероприятия были весьма своевременны, ведь подрывные действия противника начались практически сразу с началом войны. Так, например, в начале сентября 1941 года сотрудниками контрразведывательного подразделения майора Орлова, Особого отдела 14-й армии, при переходе линии фронта был задержан гражданин Петр Степанович Алексеев (он же Петр Иванович Петров).

Алексеев имел хорошо проработанную легенду: представлялся засольщиком Сайдогубского рыбозавода, на первый взгляд имел при себе необходимые документы (паспорт, справку с места работы, пропуск в пограничную зону), оформленные пусть и с небольшими изъянами, но подлинные. При тщательном обыске выяснилось, что у Алексеева был с собой целый набор шпионских предметов: небольшая радиостанция, шифр-код, закодированная радиограмма, пистолет с боевыми патронами, компас, бинокль и крупная сумму денег [200]. После тщательных допросов и психологической обработки задержанного склонили к добровольному признанию. Сотрудники госбезопасности выяснили, что Алексеев являлся агентом Рованиемского разведотделения. Был завербован еще в 1939 году, после побега из СССР и нелегального перехода границы Финляндии из-за совершенного ранее правонарушения. Его деятельность курировал начальник отделения капитан Паатсало. Агент неоднократно (в том числе перед советско-финской войной) засылался пешим порядком на Кольский полуостров, собирал сведения о дислокации частей РККА, Северном военно-морском флоте и перевозках по Кировской железной дороге[201].

Благодаря поимке шпиона, стали известны обстоятельства его подрывной деятельности и некоторые важные подробности работы Рованиемского разведцентра: методы и способы проведения шпионских акций, имена 18 офицеров и сотрудников финской разведки, фамилии и приметы готовящихся к заброске агентов. Кроме того, сотрудники госбезопасности узнали, что перед частью засылаемых в СССР агентов ставились не только разведывательные, но и контрразведывательные задачи, суть которых сводилась к проникновению в советские органы госбезопасности и военной разведки[202]. В частности, заданием Алексеева был не только сбор сведений военного характера по г. Мурманску и близлежащим районам, но и попытка легализации путем внедрения в советские разведорганы[203].

За свои действия агент Алексеев был осужден по законам военного времени.

Справедливого наказания не избежал и другой агент-перебежчик. 4 октября 1941 года сотрудниками Особого отдела Карельского фронта был арестован бывший помощник начальника штаба 52-го стрелкового полка 71-й стрелковой дивизии старший лейтенант Александр Лаврентьевич Миронов. При аресте у Миронова были изъяты ключ от переговорной таблицы, таблица сигналов и батальонов для переговоров по радио и телефону, топографические карты и другие секретные документы[204]. На следствии Миронов сознался, что являлся агентом германо-финской разведки и был связан с одним из финских резидентов — Сивулой Юхой.

Расплата за предательство не заставила себя ждать: 3 ноября 1941 года Миронов был осужден трибуналом Мончегорского гарнизона по ст. 58-1а УК РСФСР, и приговорен к высшей мере наказания[205].

Таким образом, уже в первые месяцы войны часть агентуры противника была нейтрализована. Кроме того, немецким и финским разведорганам стало значительно сложнее осуществлять связь со своей агентурой. Тем более, судя по ставившимся агентам задачам, их количество также не удовлетворяло запросы немецкого и финского командований в регионе.

Столкнувшись уже в первый год войны с нехваткой объективной информации, специальные службы Германии и Финляндии приступили к масштабной вербовке новых агентов через создание сети разведывательно-диверсионных школ по подготовке разведчиков, радистов и диверсантов.

В конце 1941 — начале 1942 года на территории Финляндии и оккупированной части территории Карелии финская и германская разведки создали несколько разведывательных школ: в Рованиеми (две — финскую и немецкую), в предместье Хельсинки — Мунки-Ниса, в Петрозаводске (также две), Медвежьегорске и в м. Вазен[206]. Каждая из школ имела свою специфику. Так, например, в Медвежьегорске дислоцировались курсы финской полиции, готовившие высококвалифицированных агентов из числа младших командиров финской армии для ведения контрразведывательной работы. А петрозаводская разведшкола Русской освободительной армии готовила разведчиков и радистов. Одновременно подготовку в подобных учреждениях проходили до пятидесяти агентов, а срок их обучения составлял от 2 до 8 месяцев[207].

Рованиемская школа финской разведки находилась в 36 км севернее г. Рованиеми, по направлению в Петсамо, на берегу озера Сильмаселькя. В школе работало чуть более десятка человек, в основном финны, владеющие в разной степени русским языком. Начальником школы был назначен начальник рованиемского разведотделения капитан Паатсало, известный также как капитан Карра и капитан Райло, он же Равельдо[208]. Занятия начались еще в декабре 1941 года, однако они проходили нерегулярно: курсантов часто использовали на хозяйственных работах. Обучение длилось от 2 до 8 месяцев — с декабря 1941 по август 1942 года, но первые заброски начали осуществлять еще в 1941 году. В 1943 году в школе обучалось уже более трех десятков агентов.

Рованиемская разведывательно-диверсионная школа немецкой разведки находилась в 9 км от г. Рованиеми. Она была организована в феврале 1943 года абвергруппой 214 при 20-й немецкой армии, действовавшей в Финляндии. Начальником школы был обер-лейтенант Ройтер, он же Койда или Гойда Альфред. В школе готовили разведчиков, диверсантов и радистов, способных действовать в условиях Севера. Комплектовалась школа в основном агентами, уже прошедшими обучение в разведывательных и диверсионных школах Вяцати (Латвия) и Вихула (Эстония), частично она пополнялась завербованными в лагерях Риги и Рованиеми советскими военнопленными. Одновременно в школе обучалось от 20 до 50 человек[209]. В школе агенты были разбиты на 5 групп по географическим направлениям: ленинградскую, петрозаводскую, кандалакшскую, мурманскую и архангельскую. Такая разбивка производилась для лучшей подготовки агентов к действиям на определенном участке фронта. Каждая группа состояла из 3–8 человек и проходила подготовку самостоятельно. Срок обучения был от одного до трех месяцев. Зимой диверсанты усиленно занимались лыжной подготовкой. До того, как направить агентов в советский тыл, они проверялись на боевой работе по разведке переднего края советской обороны и захвату «языка». После такой проверки они считались надежными и пригодными для работы в тылу Красной армии.

В конце июля 1943 года школа была расформирована. Группы агентов были частично направлены в Хельсинки в распоряжение КО «Финляндия», частично перераспределены в другие абвергруппы.

Малая заселенность европейского Севера, мероприятия по эвакуации гражданских лиц из непосредственно прифронтовой зоны, а также высылка неблагонадежных лиц в тыл СССР в порядке профилактики привели к тому, что контингент вербуемых агентов на Севере в основном состоял из советских военнопленных. Основные места вербовок — концентрационные лагеря, где офицеры финской разведки выявляли враждебно настроенных к советской власти лиц, проводили проверки потенциальных агентов. Более того, основу будущих агентов составляли не просто военнопленные, а во многом лагерные осведомители и провокаторы.

В первую очередь рассматривались военнопленные, заявлявшие о репрессиях родственников органами НКВД, добровольно сдавшиеся в плен, а также выдавшие на первых допросах полезную информацию. Так, из лагерей советских военнопленных на территории Финляндии были отобраны 2136 человек, представлявших интерес для гестапо и абвера[210].

Подготовка засылаемых агентов была качественной и включала в себя многие дисциплины, такие как лыжные тренировки, работа с картой и компасом, радиодело, шифрование, финский язык, диверсионное дело и пр. Обучение включало в себя различные аспекты нахождения и деятельности агента на территории СССР. Шпионов тщательно инструктировали по таким вопросам, как: легенда прихода в СССР, использование документов, поведение в населенных пунктах, подбор квартир, вербовочные категории граждан, отношение к женщинам и поведение на допросах в следственных органах.

Перед забрасываемой агентурой ставились довольно обширные и серьезные задачи. Первая (разведывательная) группа задач:

• сбор сведений о местонахождении штаба армии в Мурманске и фамилиях командиров;

• вопросы питания частей Красной Армии, флота и гражданского населения;

• результаты бомбардировок Мурманска;

• содержание объявленных населению последних приказов и постановлений советских органов по городу;

• местонахождение военных складов и система их охраны;

• возможность разгрузки больших транспортных судов в Териберке и пути доставки грузов из Териберки в Мурманск;

• минирование входа в Кольский залив, изменение фарватера;

• вопросы ремонта судов на заводе «Севморпуть»;

• типы выпускаемой предприятиями продукции, количество привлекаемых рабочих;

• вопросы переправы войск, боеприпасов, продовольствия из Мурманска через залив;

• наличие железнодорожной ветки на Ваенгу;

• расположение аэродромов, типы самолетов, гражданство летчиков;

• вопросы расширения Мурманского порта и строительства новых причалов;

• наличие льда в заливе при приливах;

• наличие в окрестностях Мурманска лагеря военнопленных финнов и немцев, фамилии офицеров;

• местонахождение судов тралового флота;

• наличие ледоколов в мурманском порту;

• возможности строительства шоссейных дорог, в том числе до Рестикента;

• возможность прохода сторожевых судов ночью в Мурманск за топливом;

• типы дислоцированных войск на Мурманском направлении;

• возможность пребывания английских войск в районе Мурманска, их количество;

• необходимые документы для приобретения железнодорожного билета из Мурманска на юг;

• возможность движения пассажирских поездов с юга и на юг;

• возможность возвращения эвакуированного населения;

• получение трех последних номеров газеты «Полярная правда»[211].

Вторая группа задач имела диверсионный характер и подбиралась индивидуально для каждого агента.

Третья группа целей, ставившихся перед шпионами, — вербовочная. Финская разведка, еще в процессе обработки вербуемых, тщательно выясняла контакты последних, и брала на учет все имевшиеся и потенциальные связи будущего агента, что было достаточно опасно, поскольку, например, в случае провала, финская разведка могла обойтись и без его участия.

Кроме того, финская разведка активно готовила агентуру для внедрения в действующую армию. Агентура направлялась в ближний и глубокий тыл Карельского и Ленинградского фронтов: города Беломорск, Сегежу, Пудож, Мурманск, Кандалакшу, а также населенные пункты Ленинградской, Архангельской, Мурманской и Вологодской областей.

Для выполнения задания разведчикам отводилось несколько недель, в отдельных случаях срок выполнения задания увеличивался до месяца. По истечении указанного срока шпион должен был вернуться обратно, при этом финны настаивали на возвращении агентуры даже в том случае, если задание выполнено не полностью или вовсе не выполнено.

Заброска агентов производилась различными путями: самолетами (характерно больше для переброски агентов из числа петрозаводской и архангельской групп) и пешим порядком в глубокий и ближний тыл Карельского фронта. Благодаря сложности рельефа, протяженности фронта на северном участке боевых действий, а также из-за того, что на Мурманском и Кандалакшском направлениях имелись «дыры» в линии фронта, поэтому заброска шпионов осуществлялась в основном пешим порядком. Особенно уязвимым в Заполярье и, следовательно, перспективным для переброски вражеской агентуры, был сложный в плане осуществления контроля участок фронта в районе Рестикента.

Однако финская разведка ошибочно полагалась на слабый контроль и беспечность в тылах и прифронтовой полосе.

Советские контрразведчики в ходе работы установили, что засылаемые агенты используют три варианта легенды: побег из лагеря военнопленных, появление в тылу, саморазоблачение как агента финской разведки. Работники госбезопасности отмечали, что финская разведка очень тщательно подходила к вопросу отработки легенд, однако просчитывалась в своем знании советской действительности[212]. Существенным затруднением для противника было отсутствие точных данных о номерах, названиях и местах дислокации воинских учреждений, которые в СССР очень часто менялись в качестве предупредительной меры. Поэтому документы финской разведки не могли легализовать шпиона на советской территории.

В этой связи показателен эпизод, связанный с задержанием Особым отделом НКВД 14-й армии 14 апреля 1942 года группы разведчиков, переброшенной в район Рестикента с целью проникновения в Мурманск. В состав отряда входили агенты Шабанов, Аристов и Вербицкий — бывшие красноармейцы, сдавшиеся ранее в плен противнику и завербованные в декабре 1941 года в лагерях для военнопленных под г. Оулу, а затем подготовленные в рованиемской разведшколе под руководством капитана финской разведки Паатсало для осуществления разведывательной работы.

При задержании у шпионов были изъяты советские деньги на сумму 7 400 рублей, два пистолета и револьвер, три финских ножа, два компаса и снотворное вещество как в таблетках, так и в ампулах, которое, с целью хищения секретных документов, нужно было использовать при необходимости. Каждый из них был снабжен красноармейской книжкой на вымышленные персональные данные, а также справкой с печатью и штампом эвакогоспиталя (№ 990 и № 1443) о том, что находился на излечении и освобожден от строевых занятий сроком на 15 дней с амбулаторным лечением в батальоне выздоравливающих в г. Мурманске. Агент Вербицкий помимо указанных документов имел также чистый бланк командировочного удостоверения с подписями и печатью. Все их документы были выполнены качественно, однако финская разведка, очевидно, не обладала объективной оперативной информацией об общих контрразведывательных мерах в войсках и соединениях Карельского фронта (перемена мест дислокации воинских учреждений, их названий, номеров и т. п.). Известно, что Шабанов до ареста пытался узнать, где находятся госпиталь № 990 и 715-й стрелковый полк 122-й стрелковой дивизии, которые были указаны в его поддельных документах. Шпиону удалось выяснить, что госпиталь № 990 располагался на тот момент в Кандалакше, а 715-й стрелковый полк в декабре находился южнее озера Нижний Верман на Кандалакшском направлении. Таким образом, имевшиеся на руках диверсантов документы давали им возможность проникнуть в город, но для пребывания в самом Мурманске и тем более для дальнейшей легализации и продолжения службы они не годились[213].

Участники шпионской группы были пойманы работниками Особого отдела НКВД 14-й армии еще до того, как попали в Мурманск. В ходе допросов было выяснено, что общей для всех трех шпионов целью было проникновение в г. Мурманск, а задачами — сбор сведений о расположении частей, штабов, аэродромов, складов на Мурманском направлении, а также сведений о перевозках через порт. Шабанов имел специальное поручение по запланированному «подставному» своему раскрытию перед органами НКВД с целью внедрения в агентурную сеть органов безопасности. Вербицкий же имел дополнительное задание по вербовке агентуры среди своих связей в Мурманске.

Но еще более важной информацией для сотрудников Особого отдела НКВД 14-й армии стали имена 10 других агентов финской разведки, также готовившихся в разведшколе г. Рованиеми с целью дальнейшей переброски на советскую сторону[214].

Впоследствии все они понесли заслуженное и строгое наказание: Михаил Иванович Вербицкий и Иван Григорьевич Шабанов были осуждены военным трибуналом Карельского фронта 25 июля 1942 года по ст. 58-1 «б» УК РСФСР к высшей мере наказания каждый, а Иван Иванович Аристов — 7 октября 1942 года по ст. 58-1 «б» УК РСФСР и тем же военным трибуналом приговорен к 10 годам лишения свободы.

Их своевременное задержание и связанные с ними оперативно-следственные мероприятия позволили не только пресечь подрывную деятельность, не только обогатить знания о работе финских спецслужб, но и принять энергичные меры по розыску их «сослуживцев» по разведывательно-диверсионной школе.

Таким же образом, например, еще до своего задержания, был выявлен диверсант Патриник, бывший красноармеец мотострелкового полка, по национальности поляк, родом из Варшавы. Еще в 1915 году его семья переехала в Россию. В 1935 году он работал в Мурманске матросом парусного судна рыбного порта. В последующем, до призыва в РККА, работал на ст. Пулозеро ассенизатором в геологоразведочной партии. Патриник сдался в плен в сентябре 1941 года на Кестеньгском направлении, и содержался в лагере комсостава в 80 км от г. Турку, куда был направлен в виде поощрения за то, что, сдавшись в плен, привел немецкий батальон в тыл частей Красной Армии.

Его заданием было уничтожение продовольственных складов геологоразведочной партии, находящейся в горах в районе ст. Пулозеро. Предполагалась переброска агента на парашюте[215]. 19 сентября 1942 года диверсант был арестован, а 24 января 1943 года военным трибуналом 14-й армии по ст. 58-1 «б», 58–9 УК РСФСР Александр Семенович Патриник был приговорен к высшей мере наказания.

Другим удачным примером слаженных действий советских органов госбезопасности по получению упреждающей информации о готовящейся заброске разведывательной группы в прифронтовую полосу и последующему ее розыску, задержанию и допросу являются действия Особого отдела 14-й армии в марте— апреле 1942 года в отношении немецких шпионов, подготовленных абвергруппой-214 и засланных на советскую территорию.

Причиной для начала этой розыскной операции послужили показания захваченного в плен командира разведывательной роты 2-й горнострелковой дивизии обер-лейтенанта Шорнборна о готовящейся в ближайшее время заброске группы агентов абвера.

Немедленно принятые чекистами Особого отдела 14-й армии под руководством полковника Н. Н. Клочева действия по созданию для агентов ловушек на пути их проникновения в советский тыл сыграли свою роль. В начале апреля 1942 года в районе оборонительного рубежа на реке Западная Лица находившиеся в секрете бойцы задержали шпиона Коршунова. Он представлялся бойцом 95-го стрелкового полка, который получил направление в госпиталь, но заблудился и случайно попал на нейтральную полосу. При себе разведчик имел красноармейскую книжку, направление в военный госпиталь, располагавшийся в Мурманске, чистый бланк командировочного предписания со штампом и печатью. Интересно, что Коршунову перед заброской не выдали ни оружия, ни усыпляющих порошков, какие обычно предоставлялись другим агентам.

После нескольких допросов выяснилось, что Коршунов оказался завербованным военнопленным, родом из Алтая, рос в раскулаченной семье и, благодаря матери, немке по происхождению, владел немецким языком. Служа на территории Белоруссии, в начале войны он добровольно сдался в немецкий плен. В лагере для военнопленных Коршунов часто использовался при допросах военнопленных в качестве переводчика. Впоследствии его отобрали как способного к агентурной работе, и Коршунов прошел всестороннее обучение в разведывательно-диверсионной школе в Вихуле (Эстония).

Координатор операции дал шпиону на выполнение объемного задания всего десять дней, после чего тот должен был вернуться из Мурманска через передний край обороны советских войск, используя имевшийся незаполненный бланк командировочного предписания. Ему предстояло: узнать расположение штаба и полевого управления 14-й армии — дислокацию воинских частей, складов с военной техникой и боеприпасами; выяснить, имеются ли в Мурманске английские и американские войска; разведать местоположение аэродромов и их боевой состав; собрать данные о находящихся в мурманском порту военных кораблях и судах; узнать, минирован ли вход в залив, ведутся ли работы по углублению и расширению фарватера в заливе; выявить места разгрузки транспортных судов и характер их наполнения; добыть расписание пассажирских поездов и требования к документам для проезда как военнослужащих, так и гражданских лиц; зафиксировать разрушения и сделать выводы о результатах произведенных в городе бомбардировок; собрать сведения о расположении и охране лагеря для немецких и финских военнопленных[216].

Для сотрудников Особого отдела 14-й армии было очевидным, что столь широкий перечень задач в небольшие сроки мало выполним для одного агента, поэтому в ходе дополнительных допросов Коршунов сообщил о том, что к заброске в советский тыл планировались еще двое разведчиков — Воронов и Прудько.

Имея сведения о внешности двух других членов группы, один из которых ранее проживал в г. Мурманске (Прудько), чекисты организовали крупную розыскную операцию в местах пропуска и скопления людей. В ориентировках описывались внешние приметы разыскиваемых, указывалось, что агенты могут быть в форме военнослужащих Красной Армии и особенно отмечались детали документов, на которые следовало обратить внимание.

Итог не заставил себя ждать: уже 14 апреля 1942 года на одном из КПП города Мурманска был задержан военнослужащий Красной Армии Прудько, имевший документы старшины Денисюка, предъявивший выписанное на старом бланке командировочное предписание. У задержанного были изъяты фиктивные документы, пистолет иностранного производства, советские деньги в сумме 3320 рублей и 16 порошков усыпляющего вещества[217].

На первом же допросе в Особом отделе 14-й армии задержанный признался в том, что являлся агентом абвера. Прудько также был перебежчиком, добровольно сдавшимся в плен, родом из Николаевской области, он рос в раскулаченной семье, и до войны жил в Мурманске.

Однако, как контрразведчики ни старались, дать более подробные показания он отказался. Полученные в ходе проведенной очной ставки между Коршуновым и Прудько данные послужили основанием для дальнейших розыскных мероприятий. Прудько подтвердил сведения о подготовке трех агентов абвера для отправки в Мурманск и назвал адрес остановки своего напарника Воронова. В ходе засады, устроенной чекистами по указанному адресу, Воронов был задержан. При обыске у него были изъяты пистолет, 18 порошков с усыпляющим веществом, поддельные документы на имя Аистова, красноармейская книжка, справка о выписке из госпиталя, паспорт с мурманской пропиской.

В дальнейшем в процессе продуманной и целенаправленной работы с арестованными удалось получить более обстоятельные данные о каждом из них и их деятельности в плену и в разведшколе.

Кроме того, Прудько в доверительной беседе со следователем сообщил, что имел два особых задания, о характере которых не знали даже его напарники. Во-первых, по прибытии в Мурманск он должен был разыскать и завербовать одного своего знакомого, которого он знал как приверженца нацистских взглядов, и которого он рекомендовал абверу для привлечения к выполнению разведывательных заданий; во-вторых, явиться в советские органы государственной безопасности с повинной, признаться в своей принадлежности к агентуре немецкой военной разведки и заявить о своем «нежелании» выполнять полученное в абвере задание. Таким образом, он предполагал внедриться в агентурный аппарат НКВД и вернуться в составе разведгруппы в немецкий спецорган[218].

В ходе следствия были получены обстоятельные данные о деятельности абвергруппы-214 и ее учебного центра, кадровых сотрудниках, агентах-разведчиках и диверсантах, подготовленных к заброске в тыл Карельского фронта.

Примерно через месяц опыт проведения этой розыскной операции был распространен среди армейских чекистов не только Карельского, но и других фронтов. Он показал, что задачи оперативного розыска вражеских агентов более быстро и качественно решаются в ходе тщательно подготовленных операций, а не просто в серии розыскных мероприятий, а для успеха и быстроты операции необходимы: заблаговременно полученная за линией фронта информация и максимум данных о разыскиваемых.

Если проанализировать задачи, которые ставились перед агентами финской разведки, засылаемыми на территорию советского Севера, такие как сбор информации, проведение диверсий, расширение агентурных сетей, а также преднамеренное разоблачение перед советскими органами госбезопасности с целью возвращения в Финляндию с заданиями от советской контрразведки, можно прийти к выводу о преимущественном разведывательном характере их активности. В то же время деятельность немецких спецслужб была больше ориентирована на диверсионно-штурмовые действия в тылу Красной Армии. В целях совершения диверсий в советском тылу финнами активно использовались разведывательные подразделения финских пограничных подразделений и частей. В частности, Отдельный пограничный батальон вел ближнюю и дальнюю разведку советского тыла в сторону устья р. Лутто и Рестикента, подступов к Кировской железной дороге в районе ст. Оленья — Мончегорск. Егерский взвод дальней разведки (35–45 человек) в составе комендантской роты подразделения отвечал за захват пленных, совершение диверсий, а также сопровождение агентов и разведывательно-диверсионных групп[219].

В 1941–1944 годах немецкие разведслужбы совместно с финскими органами провели целый ряд операций на Карельском и Ленинградском фронтах, которые были направлены на уничтожение маяков на советском побережье Ладожского озера и Финского залива, а также крупной транспортной артерии — Кировской железной дороги.

Стремление нацистов уничтожить эту важнейшую линию обеспечения доказывает хотя бы тот факт, что в период с 1941 по 1942 год на нее было совершено 2 820 налетов немецкой авиацией. Количество же диверсий и попыток захвата на отдельных участках Кировской железной дороги за годы войны, пожалуй, не поддается подсчету. Показателен произошедший в начале войны эпизод операции Особого отдела 14-й армии, под руководством его начальника полковника Н. Н. Клочева, по пресечению вражеской попытки перерезать эту крупнейшую транспортную артерию.

В августе 1941 года от зафронтового разведчика сотрудники Особого отдела 14-й армии получили сообщение о подготовке крупного десанта через Топозеро для захвата станции Лоухи. В противовес заблаговременно была переброшена рота охраны Особого отдела 14-й армии, под руководством заместителя Н. Н. Клочева, подполковника В. П. Пестунова. Бойцами роты охраны, благодаря мужеству и отваге, был ликвидирован десант противника еще до подхода частей 186-й СД.

Противник постоянно проявлял упорство и настоящую изощренность в своих действиях. В конце 1941 года в лесном лагере под Рованиеми была завершена подготовка 15-й роты соединения «Бранденбург-800» к проведению спецопераций на железнодорожной ветке Мурманск — Ленинград[220].

Безусловно, это диверсионное подразделение использовалось также для решения других сопутствующих задач на северном направлении. Согласно сведениям за апрель 1942 года, указанным в журнале боевых действий ОКВ (Верховного главнокомандования вермахта), была развернута широкая деятельность по саботажу: «Спецподразделения “Бранденбург-800” пытаются захватить и разрушить опорные пункты и арсеналы РККА под Алакветти на Мурманском направлении. Коммандос встречают яростное сопротивление и несут тяжелые потери в боях с подразделениями Красной Армии и частями НКВД»[221].

Однако от выполнения основной цели 15-я рота не отступала и в последующем. Тем более, что вопрос уничтожения Кировской железной дороги решался не только на оперативно-тактическом, но и всерьез рассматривался на самом высоком уровне. Воодушевленное ходом боевых действий на Кавказе, а также потерей СССР всей донецкой промышленности, немецкое командование намеревалось провести специальную операцию по захвату Кировской железной дороги[222]. С учетом более ранних планов немецкого и финского командования по захвату Мурманска и Кандалакши, их разведслужбы усилили заброску разведывательно-диверсионных групп.

В том же журнале боевых действий ОКВ (Верховного главнокомандования вермахта) в записях за 28–29 августа отражены следующие события: «Патрули дальней разведки “Бранденбург-800” в красноармейской форме выходят к Мурманской железной дороге и закладывают мины, оснащенные взрывателями нажимного и замедленного действия, а также вибровзрывателями»[223].

Уже в послевоенный период, благодаря поимке заместителя начальника управления «Абвер-2» (саботаж, диверсия, террор, восстания, разложение противника) оберста Эрвина Штольце, советским спецслужбам стали известны еще более зловещие замыслы по организации и ведению подрывной деятельности на советской территории.

Оберст Эрвин Штольце был задержан как подозрительная личность в конце мая 1945 года в Берлине ОКР «Смерш» 2-й Гвардейской танковой дивизии при попытке скрыться среди развалин домов.

Во время войны он руководил группой 2А в составе «Абвер-2» и непосредственно координировал деятельность диверсионных абверкоманд на советско-германском фронте, использовал сотни агентов (в основном белогвардейцев и украинских националистов, в том числе и завербованного С. А. Бандеру). В последующем этот ключевой офицер военной разведки Третьего рейха, ответственный за систематический террор и подрывные действия против СССР, понес наказание: приговором военного трибунала Московского военного округа от 17 января 1952 года оберст Эрвин Штольце был приговорен к расстрелу. После отклонения кассационной жалобы, приговор был приведен в исполнение 26 марта 1952 года[224].

Однако перед вынесением заслуженного наказания, в течение нескольких лет заключения, в ходе допросов и оперативно-следственных мероприятий он сообщил немало важных подробностей о деятельности «Абвер-2», в том числе о грандиозном плане по проведению секретной операции «Мурманская железная дорога»:

Перед «Абвер-2» были поставлены задачи: нанести удары по железнодорожным коммуникациям противника и перерезать главную линию снабжения РККА на Севере.

С этой целью летом 1942 (или 1943) в непосредственной близости от железной дороги была запланирована выброска диверсионной группы зондерфюрера Шварце, офицера абвера и члена ВО «Финляндия». Группа была укомплектована преимущественно местными жителями из числа завербованных военнопленных. Диверсанты должны были выдавать себя за охотников-промысловиков, что, в общем-то, было недалеко от истины, поскольку все местные жители прекрасно владели стрелковым оружием и были экспертами по выживанию в экстремальных условиях. Снаряжение, экипировка и оружие коммандос подбирались с учетом опыта малой русско-финской войны. Командование предполагало эвакуировать группу самолетом. Впервые в истории отдела группа «С» (саботаж) отправлялась в свободный поиск на столь длительный срок. Кроме этого, до сих пор мы еще не осуществляли десантирование и эвакуацию одной и той же абвергруппы воздушным путем.

Самолет с диверсионной группой на борту взлетел с одной из финских авиабаз люфтваффе. Неожиданно он был атакован финским истребителем, в сумерках принявшим его за вражеский бомбардировщик (вполне допускаю, что летчик мог ничего не знать о данной акции), хотя ВВС Финляндии и были предупреждены о намечавшейся операции. Пилот попытался развернуть самолет с горящим двигателем обратно к базе, но повреждения были слишком велики — крылатая машина вошла в пике, рухнула на землю, а весь экипаж и коммандос погибли из-за чьей-то халатности[225].

О подобном вмешательстве «его величества случая» стало известно лишь в ходе допросов оберста Эрвина Штольце, уже после нашей победы в войне.

Советские контрразведчики в самый разгар войны, учитывая постоянное напряжение на Севере, вызванное систематическим потоком провокаций и диверсий, создаваемых противником, не могли позволить себе роскошь слепых и необдуманных действий. В этом контексте своевременным шагом выглядит введение в сентябре 1942 года дополнительных мер по укреплению безопасности на железнодорожных магистралях в Ленинградской, Мурманской и Вологодской областях, осуществленных по приказу народного комиссара внутренних дел Л. П. Берии, которые предполагали:

• активизацию агентурно-оперативной работы, использование всех резервов сил;

• вербовку проверенных лесников, охотников, рыбаков в качестве маршрутников и направление их в места наиболее вероятного появления диверсантов;

• назначение части состава оперативных работников в отряды истребительных батальонов для немедленного реагирования в случае обнаружения вражеских групп;

• координацию действий с постами воздушного наблюдения, оповещения и связи и организацию наблюдения по трасам полетов противника;

• усиление охраны железнодорожных сооружений и полотна, а также введение более строгого режима и проверок пассажиров на железнодорожных станциях[226].

Эти меры носили превентивно-предупредительный характер и, безусловно, сыграли свою роль в снижении пагубных действий вражеских разведок в войне на самом северном участке фронта.

Однако противник в последующем не оставлял попыток проведения диверсионно-террористических актов, в который раз проявляя так свойственные немцам упорство и расчетливость, а также финскую жестокость. Причем для осуществления терактов привлекались отборные и лучшие силы.

В журнале боевых действий ОКВ (Верховного главнокомандования вермахта) в записях на начало 1943 года сохранилось сообщение следующего содержания:

Для проведения диверсий на Мурманской железной дороге подразделения финских дальних патрулей усиливаются эстонскими коммандос. В диверсионную группу входит практически в полном составе национальная сборная Эстонии по стрельбе из мелкокалиберной винтовки — победитель командного чемпионата мира по стрельбе 1939 года в Швеции.

Усиленные взводы лейтенанта Тромсдорфа и оберлейтенанта Гетингера 15-й роты «дивизии особого назначения “Бранденбург-800”» взрывают участки Мурманской железной дороги между Кандалакшей и Полярным Кругом[227].

Противников явно воодушевляли успехи и не останавливали потери и неудачи. Об этом свидетельствует и другое сообщение (в том же журнале боевых действий ОКВ), отмеченное высшим военным руководством Германии в ноябре 1943 года:

В учебно-тренировочном лагере 15-я рота «Бранденбурга» проходит подготовку к крупномасштабной диверсии в Карелии. Немецким саперам предстоит заминировать множество участков Мурманской железной дороги и прервать железнодорожное сообщение между Кандалакшей и Полярным Кругом — главной линией снабжения Карельского фронта РККА[228].

Именно поэтому агентурно-оперативные мероприятия советских органов безопасности на Кировской железной дороге не потеряли своего значения, и к лету 1944 года были значительно усилены. Помимо основных действий, введенных ранее, был осуществлен ряд дополнительно мер:

• совместно с пограничными войсками и транспортными отделами НКГБ Кировской железной дороги проводились прочесывания местности в 5–6-километровой зоне Кировской железной дороги и всех населенных пунктов, расположенных в этой полосе;

• проводились массовые проверки жителей в населенных пунктах и отдаленных постройках;

• было увеличено число оперативных работников транспортных отделов НКГБ;

• были осуществлены увольнения в целях очистки от «подозрительного элемента»[229].

Этапным моментом в борьбе с подрывной деятельностью противников являлась внутриведомственная публикация в апреле 1944 года «Сборника материалов об органах финской военной разведки, действующих против Советского Союза», подготовленная по приказу начальника Главного управления контрразведки «Смерш» комиссара госбезопасности В. С. Абакумова.

Этот сборник был написан на основе данных, добытых в результате проведенной подразделениями ГУК «Смерш» и другими органами работы по внедрению агентуры в органы финской военной разведки, а также материалов следствий по делам разоблаченных агентов. В нем анализировались особенности агентурной работы, подготовки и заброски шпионов, характера их заданий, экипировки и снабжения. Были также сделаны выводы о характере вражеской агентуры, которая включала в себя националистов, белоэмигрантов, антисоветски настроенных военнопленных и уголовный элемент[230].

Безусловно, материалы сборника не являлись исчерпывающими, так как органам контрразведки предстояло продолжить свою кропотливую и напряженную работу по пресечению диверсий и терактов. Вместе с тем сам факт подобной публикации, основанной на опыте многочисленных контрразведывательных операций, последующем сборе значительных объемов информации, их систематическом осмыслении и внутреннем распространении, свидетельствовал о том, что война на этом фронте «невидимого противостояния» выиграна, и выиграли ее советские контрразведчики.

Если перед сотрудниками «сухопутных» подразделений контрразведки в основном стояли задачи по борьбе с агентурой противника и по обеспечению безопасности фронта и тыла, то у «морских» контрразведчиков они были иными. Осознавая огромное значение, которое уделял противник таким регионам, как Норвегия (здесь базировались подводные лодки 11-й (г. Берген) и 13-й флотилий Кригсмарине (г. Тронхейм)) и Арктика, становится понятным вклад особого отдела Северного флота (с 1943 года — отдел контрразведки «Смерш» Северного флота) в обеспечение безопасности страны в годы войны.

Одна из главных проблем, которую пришлось решать Северному флоту в годы Великой Отечественной войны, — это действия в Заполярье охотившихся за союзными конвоями германских подводных лодок. Значение поставок по ленд-лизу было весьма существенно, поскольку импортные оружие и другие поставляемые материалы сыграли важную роль в материально-техническом обеспечении советских войск в годы Великой Отечественной войны (в особенности на первых этапах)[231].

Вместе с тем Северный флот располагал ограниченными силами (на момент начала боевых действий — 22 подводные лодки). Эффективность их применения в охоте на немецкие подлодки требовала точности и выверенности действий. Вследствие этого на морских контрразведчиков была возложена задача по оказанию содействия в выявлении сил Кригмарине в Арктике. В условиях значительной протяженности оперативно обеспечиваемого участка, эта работа требовала как оперативно-розыскной, так и сложной аналитической работы.

В 1941–1942 годах появление немецких военно-морских сил фиксировалось в акваториях Баренцева и Белого морей, у побережья Новой земли, в Карском море. Так, в письме Транспортного управления НКВД СССР, направленного 21 августа 1942 года в Управление ОО НКВД СССР, сообщалось, что «имевшиеся, начиная с июня 1942 г., сигналы достаточно определенно указывали на то, что немцы готовят значительные операции в районе Новой Земли, Баренцева и Карского морей»[232].

Военные действия противника в советском морском тылу в 1942 году значительно возросли и наносили видимый ущерб в виде артиллерийских обстрелов побережья и потоплений судов. В 1941–1942 годах противник приступил также к постановке мин у архипелага Новая Земля, острова Вайгач, острова Диксон.

Согласно предположениям советских контрразведчиков, противник использовал для сбора разведывательных данных материалы открытой печати, данные радиопередач из г. Архангельска, а также открытые переговоры судов Главного управления Севморпути между собой и полярными станциями. Однако уверенные действия немцев, хорошее знание ими трассы Севморпути, метеорологической обстановки в Баренцевом и Карском морях, привели контрразведчиков к выводу, что у немцев Арктике есть свои пункты дозаправки и гидрометеопосты. Так, в октябре 1943 года Отдел контрразведки «Смерш» Северного флота подготовил аналитический документ с предположениями о возможном использовании Кригсмарине острова Междушарского как наблюдательного пункта для действующих в районах Новой Земли подлодок и самолетов[233].

На наличие немецких баз в советской Арктике указывал и ряд зафиксированных случаев: в частности, в середине октября 1942 года на о. Междушарского был обнаружен самолет противника, а на месте его приземления — следы от радиостанции, а в октябре 1943 года в районе острова Диксон была зафиксирована работа неустановленной радиостанции.

Предположения контрразведчиков Северного флота дополнялись выводами сотрудников Отдела контрразведки «Смерш» Беломорской военной флотилии и Отдела контрразведки «Смерш» Карской военно-морской базы, которые зафиксировали появление немцев в зоне архипелага Новая Земля, и обнаружили заготовленные зимовки с большими запасами продуктов и горючего в заливе Благополучия и на южной стороне о. Новая Земля, на островах Карского моря и в бухте Полынья Енисейского залива[234].

Как отмечал начальник Отдела контрразведки «Смерш» Северного Флота И. И. Гончаров в докладной записке начальнику Управления контрразведки «Смерш» НКВМФ П. А. Гладкову от 18 января 1945 года: «Оперирование подлодок противника малого водоизмещения в Карском море, вдали от своих баз в Норвегии (Нарвик, Тромсё, Тронхейм), дает основание предполагать, что подводный флот противника имеет свои базы в Карском море»[235].

По оценкам сотрудников Отдела контрразведки «Смерш» Северного флота, германская разведка имела свою агентуру на островах Карского моря, где для этого имелась «достаточная почва, а именно: северо-восточная часть побережья Карского моря и острова населены политическими ссыльными, причем надзор за ними почти полностью отсутствует… Надзор за их жизнью и деятельностью осуществляется лишь два раза в год, когда на остров приезжает представитель Севморпути, которому ссыльные сдают рыбу и медвежьи шкуры, получая взамен продукты питания»[236].

В силу удаленности территорий и протяженности района оперативного обеспечения оперативно-розыскная деятельность среди населения побережья и островов Карского моря была осложнена. В то же время побережье Баренцева моря было под более плотным контрразведывательным контролем. В случае появления признаков действий подводных лодок Кригсмарине по высадке диверсионно-разведывательных противника, предпринимались действия по их выявлению и поимке. Например, в середине января 1945 года 19 сигнально-наблюдательных постов Службы наблюдения и связи Северного флота, расположенные в районе населенного пункта Териберка, зафиксировали выход подводной лодки из Уединенной губы побережья, а также маневры в районе поста наблюдения в надводном положении и передачу в сторону берега 5–6 бело-зеленых световых сигналов. Для поимки разведывательно-диверсионной группы противника Отдел контрразведки «Смерш» Северного флота направил свою оперативную группу в зону предполагаемой высадки[237].

Необходимо подчеркнуть, что контрразведчики Северного флота также активно участвовали в обороне Заполярья. Вместе с оперативно обеспечиваемыми бригадами морской пехоты оперативники Особого отдела Северного флота / Отдела контрразведки Северного флота в течение 1941–1944 годов стойко и мужественно обороняли полуострова Средний и Рыбачий[238]. В то же время сотрудники, оперативно обеспечивающие службу кораблей, также участвовали в морских операциях и десантах. В годы Великой Отечественной войны в Заполярье не было зафиксировано ни одного случая проявления трусости и недостойного поведения морских контрразведчиков. В боях и морских сражениях при исполнении служебного долга погибли оперуполномоченные Особого отдела НКВД береговой охраны М. Ф. Дворянников, отряда кораблей Н. Н. Падчин, органов «Смерш» СФ В. Е. Ахроменко, С. Т. Шибанов, В. А. Ларионов, Н. И. Шамрай, а оперуполномоченный ОКР «Смерш» эскадры кораблей С. П. Михайлов принял смерть, как и подобает моряку, в студеных водах Баренцева моря[239].

Другим, не менее важным, направлением работы контрразведчиков Северного флота в годы Великой Отечественной войны было противодействие разведывательной работе союзников с легальных позиций. Контрразведывательная работа в основном возлагалась на подразделения Отдела контрразведки «Смерш» Северного флота, но при взаимодействии с другими органами и подразделениями. Дополнительным направлением работы морских контрразведчиков стало контрразведывательное обеспечение пребывания советских моряков в Великобритании и переходов отряда кораблей из Англии в СССР. Так, в марте — апреле 1944 года для организации приема в Великобритании крупного отряда боевых кораблей (линкор «Ройял Соверин», переименованный в «Архангельск», крейсер, 8 эсминцев и 4 подводные лодки), на Северном флоте была сформирована команда моряков из военнослужащих Балтийского, Северного, Тихоокеанского и Черноморского флотов. Для проведения проверочной работы, были созданы комиссия и Отдел контрразведки «Смерш» отряда кораблей ВМФ СССР. Изучение документов, собеседования, опросы и коллективные обсуждения были проведены в отношении порядка 3711 человек[240]. За этот период в Англии были зафиксированы лишь отдельные случаи самовольного схода на берег. По возвращению в СССР в августе 1944 года морские контрразведчики вели работу по перепроверке личного состава. В основном проверке подвергались моряки, которые, находясь в Англии, поддерживали тесные контакты с английскими моряками, местными жителями и русскими эмигрантами, а по возвращении в Советский Союз восхваляли жизнь в Англии и их систему управления государством[241].

Работа советских органов безопасности на Севере обладала своей спецификой. В отличие от других фронтовых и прифронтовых районов, здесь советским контрразведчикам приходилось действовать не только против разведорганов Германии и ее сателлитов, но также вести активную борьбу с разведывательной деятельностью союзников. Безусловно, в годы Великой Отечественной войны между военными ведомствами СССР, Великобритании и США существовало взаимодействие, проводились совместные консультации и обмен разведданными, однако следует понимать, что такое сотрудничество носило эпизодический характер и осуществлялось с учетом многих ограничений. Более того, ситуацию военного времени союзники использовали для ведения активной разведывательной деятельности в СССР. Обстановка на Кольском полуострове значительно осложнялась присутствием в Мурманске и Полярном английских и американских военно-морских миссий.

В значительной степени здесь, на Севере, свою шпионскую и диверсионную деятельность развернули англичане[242]. Британцы использовали факты пребывания большого числа английских военных, обеспечивавших безопасность полярных конвоев. Так, в городах Мурманске, Полярном и Архангельске находились британские военно-морские миссии, а в г. Полярном и п. Ваенге размещались военно-морской госпиталь и подразделения английских ВВС.

Кроме действий англичан, известны эпизоды, связанные с работой американских разведорганов в Заполярье, носившие не менее систематичный и целенаправленный характер.

Англичане развернули свою шпионскую деятельность в основном через военно-морские миссии. Как известно, в Полярном состав миссии был расквартирован на базе подводного плавания Северного флота, а в Мурманске английская миссия располагалась в здании радиостанции и общежития младшего офицерского состава. Так же известно, что англичане использовали союзнический госпиталь в Ваенге как одну из резидентур[243]. Контора помощника военно-морского атташе США была расположена отдельно от английской миссии.

Зарубежные военные миссии сразу же были оснащены сетью радиостанций и аппаратурой для радиоперехвата. В районе Полярный — Мурманск — Архангельск советской контрразведкой были выявлены четыре постоянно действующие британские радиостанции, через которые почти круглосуточно (по 8–10 сеансов в день) осуществлялась связь между миссиями, а также с Москвой и Лондоном[244].

Известно, что представительство Великобритании в г. Мурманске в середине 1942 года насчитывало 11 старших офицеров, около 20 младших офицеров и рядовых. В английском военном госпитале в Ваенге, официально предназначенном для медпомощи составу миссии и раненым морякам с конвоев, на момент 1942 года было 4 офицера и 12 унтер-офицера и рядовые. Представительство же США было представлено двумя помощниками военно-морского атташе. Безусловно, столь крупные официальные представительства, укомплектованные лицами, владевшими русским языком и обладавшими военным образованием (некоторые из них получили специальную разведывательную подготовку), не могли не вызывать интереса советской контрразведки. Уже первичные наблюдения за представителями союзников в Мурманске подтвердили представления о том, что разведорганы США и Великобритании использовали установление союзных отношений с СССР в целях развертывания активной шпионской деятельности.

Следует отметить, что офицеры британской военно-морской миссии, выполнявшие задания по шпионажу, были хорошо подготовлены. Так, известно, что офицеры морской миссии были снабжены специальной книгой «Кольский полуостров и Архангельск»[245], содержавшей подробные сведения о Севере СССР. В частности, в ней имелись описания и планы портов Мурманска, Архангельска, Молотовска с фотоснимками, основные сведения о топографии и климате Кольского п-ова, о коммуникациях и инфраструктуре, об организации береговой и противовоздушной обороны, а также информация о государственном управлении, административных органах и народонаселении.

Своевременное получение советскими контрразведчиками данной информации, уже осенью 1941 года, с одной стороны, дало понимание о представлениях англичан о Севере, с другой стороны, усилило работу по английской линии. Руководители НКВД СССР изначально предвидели разведдеятельность англичан на Севере, и поэтому уже в конце осени 1941 года они инструктировали местные отделения НКВД на Севере СССР по принятию упреждающих мер: систематический контакт между местными отделениями НКВД; выявление заподозренных в шпионаже лиц (как среди англичан, так и среди местного населения); усиление мер по сохранению военной тайны[246].

Дальнейшие наблюдения за союзническими офицерами показали, что обе разведки вели активный шпионаж во всех областях военной, экономической, политической и культурной жизни Советского Севера. Так, в результате грамотной работы, в руках мурманских контрразведчиков оказывались важные документы разведывательной деятельности союзников. Наиболее интересными из них были: разведывательный доклад по Кольскому полуострову старшего помощника военно-морского атташе США на Севере СССР С. Б. Франкеля; донесение о сборе разведывательной информации главы британской миссии в г. Мурманске Диксона главе Британской военной миссии в Полярном контр- адмиралу Арчеру[247].

Деятельность разведок на Советском Севере не осталась не замеченной для высших политических кругов и Англии и СССР. Премьер-министр Великобритании У. Черчилль в одном из посланий И. В.Сталину[248] жаловался на жесткие условия пребывания британских военных на территории Севера СССР. В частности, в тексте говорилось о жесткой регламентации нахождения и передвижения британских подданных по советской земле, о проверке грузов британцев, о цензуре их частной переписки и т. д. Также г-н Черчилль настаивал на увеличении численности военно-морского персонала и отмечал проблему невыдачи виз (в том числе и на выезд из СССР). И. В. Сталин отвечал премьер-министру Великобритании Черчиллю в письме от 13 октября 1943 года:

Я не вижу необходимости в увеличении количества британских военнослужащих на Севере СССР, так как подавляющая часть британских военнослужащих не используется надлежащим образом… Имеются также, к сожалению, факты недопустимого поведения отдельных британских военнослужащих, пытающихся в ряде случаев, путем подкупа, завербовать некоторых советских граждан в разведывательных целях. Подобное явление… порождает инциденты, приводящие к нежелательным осложнениям[249].

Тем не менее активная английская шпионская деятельность не была свернута. В дальнейшем состав персонала военно-морских миссий в Полярном и Мурманске был заменен и увеличен. К 1944 году состав миссии в Мурманск е исчислялся 10 офицерами и 21 унтер-офицером, а также рядовыми. Состав американского представительства также был увеличен. Любопытной деталью кадровых перемен союзников стало то, что среди вновь прибывших английских и американских офицеров и унтер-офицеров большинство были профессиональными переводчиками и имели специальную разведывательную подготовку. Это, в свою очередь, привело к соответствующей реакции советской контрразведки.

В ходе наблюдений контрразведчиками был выявлен и весьма интересный факт сотрудничества союзнических разведок: например, часть доклада капитана С. Б. Франкеля была предоставлена британской военно-морской миссии[250].

Работники УНКГБ по Мурманской области выявили основные направления деятельности американской и английской разведок[251]:

• сбор военно-морской и военной информации,

• сбор информации о состоянии народного хозяйства и перспективах его развития,

• сбор информации по политическим настроениям населения,

• сбор сведений о руководящем составе и местонахождении партийных и советских органов,

• сбор информации о паспортно-прописном и пропускном режимах,

• создание широких агентурных сетей,

• антисоветская пропаганда.

За 1941–1943 года работниками УНКГБ не было вскрыто фактов прямой вербовки советских граждан иностранными подданными. Объяснение этому советские контрразведчики находили в большой осторожности британской и американской разведок, обусловленной союзными отношениями государств[252].

Тем не менее были выявлены основные методы работы английских и американских разведчиков, а также категории населения особо их интересовавшие. Полученная информация и документы привели контрразведчиков Мурмана к выводу, что базирующиеся в Мурманске представительства США и Англии большое внимание уделяли определенным слоям населения: молодежи, интеллигенции и военнослужащим. При этом их интересовали не данные слои вообще, а исключительно представители, имевшие доступ к стратегическим объектам СССР и широкие связи среди военных и руководящих кругов[253].

Методы же, характерные как для английской, так и для американской разведок, были определены как: личное наблюдение; агентурная разведка; внедрение в агентурную сеть советских разведорганов.

Метод личного наблюдения широко применялся сотрудниками английской военно-морской миссии, а также привлеченными ими для работы иностранными моряками[254]. Достаточно отметить, что перехваченный отчетный доклад С. Б. Франкеля (как было сказано в самом документе) был основан на личных наблюдениях капитана. В ходе слежения за английскими офицерами, были также выявлены многие агенты, занимавшиеся работой по наблюдению. Так, был установлен переводчик английской миссии в Мурманске лейтенант И. Грей, который тщательно собирал информацию о Северном военно-морском флоте.

Что же касается агентурной работы, советские контрразведчики отмечали работу английских офицеров по добыванию информации путем косвенной вербовки (спаивание советских граждан, завуалированные разведопросы, интимные отношения с женщинами). Хотя была известна и деятельность по подбору агентурных кадров, путем завязывания личных отношений или неофициальных «дружеских» отношений. В таких действиях были замечены Франкель, Ричардсон, Грей, Чешайр и другие офицеры союзников.

Безусловно, эти действия, после неоднократного предоставления предупредительной информации от контрразведчиков, заставляли советское командование освобождать различных офицерских и должностных лиц (с которыми завязывались тесные дружественные связи) от их постов.

Среди методов агентурной работы британских разведчиков работниками УНКВД были выявлены и систематические случаи работы с советскими женщинами. Советские контрразведчики знали, что ни у одного из работников миссии нет жен в СССР. Поэтому специальные посылки для офицеров миссий с наборами предметов дамского обихода вызывали неподдельный интерес со стороны УНКГБ по Мурманской области[255].

Подводя общий итог деятельности советских контрразведчиков по пресечению шпионажа со стороны союзников, необходимо отметить, что в результате применения умелых оперативно-агентурных комбинаций были выявлены широкие доказательства шпионажа англичан и американцев на Севере, определены направления деятельности и методы работы.

Хотя работники британской и американской миссий на Мурмане не были выдворены из СССР, по примеру Архангельской области[256], тем не менее мурманские контрразведчики пресекали шпионскую деятельность союзников иными методами: путем максимального ограничения контактов британцев и американцев с советскими гражданами, усиленного контроля за их перемещениями и т. д.

Противодействие разведывательной активности союзников на Севере в годы Великой Отечественной войны имело не меньшее значение, чем борьба с основными противниками — финскими и немецкими спецслужбами. При этом задачи, ставившиеся контрразведчиками, были вдвое сложнее, поскольку ввиду союзных отношений с англичанами и американцами, необходимо было действовать осторожно и деликатно. Вместе с тем, анализируя работу отечественных органов госбезопасности, не вызывает сомнений вывод, что она выполнялась качественно.

С началом Великой Отечественной войны на северном участке протяженного советско-германского фронта разведывательная деятельность на территориях оккупированной Норвегии и вражеской Финляндии приобрела особую актуальность. Советское военное командование остро нуждалось в своевременном и систематическом получении данных о дислокации и перегруппировках вражеских частей, о расположении штабов, аэродромов, военно-морских баз, о коммуникациях в Заполярье. Именно поэтому, созданию и подготовке агентурных и диверсионных групп для засылки в Норвегию и Финляндию, уделялось особое внимание.

Ведение разведывательной и диверсионной деятельности в Заполярье значительно отличалось от аналогичной активности советских разведслужб в других регионах и обусловливалось рядом принципиальных особенностей.

Получение разведывательных данных по Финляндии было значительно затруднено в силу ряда причин. Удар по разведывательной сети был нанесен еще в ходе Зимней войны — финской полицией и спецслужбами были задержаны и нейтрализованы многие коммунисты и члены Коминтерна, что значительно ослабило советскую агентурную сеть. Восстановление сети информаторов было сложно реализуемо, поскольку большинство населения не симпатизировало Советскому Союзу. Поэтому разведывательным органам приходилось, с одной стороны, засылать своих сотрудников для восполнения сети, с другой же — дополнять полученную информацию накопленным контрразведывательным материалом[257].

Тот факт, что граница с Финляндией в условиях войны проходила по Ленинградскому и Карельскому фронтам, предопределил заброску источников в период войны с обоих участков. Агенты советских спецслужб посылались под разными легендами — от бежавшего татарского националиста до дезертировавшего красноармейца стройбатальона[258]. Такая систематическая заброска с различными легендами давала возможность получать оперативную информацию из совершенно разных социальных кругов: от служителя полкового священника финской армии до крупного политического деятеля[259].

В результате активной работы разведывательных органов на финском направлении советское командование имело достоверную информацию о состоянии финских вооруженных сил. Так, например, были известны многие сложности и проблемы в их организации: недостаток людей на отдельных участках фронта, замена солдат старших возрастов молодыми. Так же были известны подробности о моральном состоянии финских военнослужащих: об их антивоенных высказываниях; о недовольстве по факту плохого питания (особенно, по сравнению с немецким), о морально подавлявшей стойкости советских солдат и т. д.[260]

Советское руководство внимательно следило и за политической обстановкой в Финляндии. Изменение позиций некоторых ее политических кругов по вопросу о войне с СССР представляло большой интерес. В связи с этим органам разведки была поручена работа по добыванию политической, экономической и другой информации. Так, было известно о разрозненности политических и финансовых кругов Финляндии уже в 1942 году, связанной с обострением отношений с Германией, вследствие решения о демобилизации из финской армии солдат старших возрастов, а также в связи с агрессивными требованиями Германии о поставках стратегических материалов[261]. Подобного рода информация впоследствии значительно помогла НКИДу в деле приближения мира с Финляндией в 1944 году.

Добывание разведывательной информации по финскому направлению велось как подразделениями органов безопасности и военной разведки, дислоцированными в приграничных районах Ленинградского и Карельского фронта, так и с позиций легальной резидентуры, сохранившейся в Швеции, несмотря на начало войны. Так, через позиции в Скандинавии отечественные спецслужбы получали данные о военных объектах, транзите войск, их количестве и дислокации[262].

Легальную резидентуру советской внешней разведки в шведском Королевстве с сентября 1941 по июль 1943 года возглавлял Б. А. Рыбкин (используемая фамилия — Ярцев), работавший вместе с женой З. И. Рыбкиной, также кадровой сотрудницей внешней разведки. В период с 1943 по 1945 год резидентом являлся В. П. Рощин[263].

Однако не всегда работа советских разведчиков на территории Швеции заканчивалась успешным получением секретных данных по Германии, Норвегии и Финляндии (в том числе сведений, касающихся перемещений войск через Швецию в Норвегию и Финляндию). Так, из-за плотного контрразведывательного режима в Финляндии деятельность по восстановлению работы на ее территории нелегальной резидентуры не увенчалась успехом.

В частности, резидент в Швеции Б. А. Рыбкин осуществлял руководство работой советской нелегальной разведчицы в Финляндии Кертту Нуортевы. Последняя действовала под именем Сигрид Хямяляйнен, и в конце марта 1942 года была переброшена в Финляндию авиадесантным способом. В ее задачи входило восстановление связи по паролю с Хеллой Вуолийоки и организация получения информации о возможном выходе Финляндии из войны, заключении мира с финнами. Х. Вуолийоки находилась под наблюдением финской полиции и при встрече сообщила К. Нуортева о розыске парашютистки. Вначале сентября 1942 года К. Нуортева была задержана контрразведкой Финляндии, успев предварительно спрятать радиостанцию и послать сообщение в Стокгольм о возможном раскрытии. Финским следователям удалось добиться признательных показаний нелегальной разведчицы, организовав встречу с руководителем компартии Финляндии А. Туоминеном, переубедившим К. Нуортеву в агрессивности намерений СССР. По итогам допросов разведчицу приговорили к смертной казни, а Х. Вуолийоки — к пожизненному заключению[264].

Тем не менее работа по отслеживанию обстановки в Финляндии проводилась не только легальной резидентурой в Швеции, но и с помощью агентурных позиций органов безопасности, дислоцированных в пограничных районах.

В марте 1943 года советскими спецслужбами было установлено, что к власти в Финляндии пришел новый кабинет министров во главе Э. Линкомиесом, незадолго перед этим заявившим, что важной задачей нового правительства должен стать выход из войны. Политическое руководство Германии резко пресекло попытку правительства зондировать у союзников этот вопрос, угрожая принятием крайних мер. В результате финской стороне пришлось заверить нацистов в пролонгации боевых действий на стороне Германии.

Поскольку Финляндия продолжила свое участие в войне, со стороны СССР была усилена разведывательная работа органов внешней разведки. В 1943 году они приступили к значительному расширению агентурной сети в Финляндии. Несмотря на значительные результаты, полученные уже имеющейся финской разведсетью, все еще оставались проблемы, требующие своего решения и интересующие советское командование, а именно: взаимоотношение и оперативные контакты немецкой разведки с финской; деятельность органов государственной полиции и германских оккупационных властей в Норвегии; а также различные вопросы внешней и внутренней политики Финляндии. Для решения этих задач органы внешней разведки пытались внедрить свою агентуру в органы финской разведки и государственной полиции, изучали обстановку, добывали и прорабатывали законы и постановления властей, просматривали печатные издания. Особое внимание отечественные спецслужбы уделяли нелегальным резидентурам, подбирали резидентов и источники из наиболее проверенных и квалифицированных кадров, которые не находились под подозрением у местных властей или имели возможность реальной легализации на месте, снабжали их актуальной документацией, а также радиоаппаратурой и радистами-помощниками[265].

Следует отметить, что деятельность широкой агентурной сети в Финляндии имела чрезвычайно важное значение для последующих событий. Отчасти добытая информация помогла военному руководству СССР в эффективном проведении «четвертого сталинского удара» — Выборгско-Петрозаводской операции, но еще более важно, что информация, полученная советскими органами внешней разведки, помогла при проведении переговоров о мирном договоре с Финляндией, поскольку изначально позволила опереться на силы, которые были согласны на мирное разрешение конфликта[266].

В частности, легальной резидентурой в Швеции через контактирующее лицо, шведского финансиста Маркуса Валленберга, в 1944 году была организована неофициальная встреча между послом СССР в Швеции А. М. Коллонтай и представителем финского правительства Паасикиви, позволившая обсудить условия выхода Финляндии из войны[267].

Как известно, 19 сентября 1944 года было подписано Соглашение о перемирии между СССР и Финляндией. Бесспорно, органы внешней разведки СССР внесли значительный вклад в приближении перемирия между нашими странами.

Борьба советского народа против нацистских захватчиков стала составной частью Великой Отечественной войны. Она приобрела поистине всенародный характер, став качественно новым явлением в истории борьбы против иноземцев. Самым важным из ее проявлений было партизанское движение. Трудно переоценить роль и значение партизанского движения в Великой Отечественной войне. Благодаря действиям партизан, у в тылу немецко-фашистских захватчиков распространялось постоянное ощущение опасности и угрозы, что оказывало значительное моральное воздействие на гитлеровцев. И опасность эта была реальной: боевые действия партизан наносили ощутимый урон живой силе и технике противника.

Практически сразу с началом войны руководство компартии СССР призвало советский народ к развертыванию борьбы против немецких захватчиков. Такие документы, как постановление ЦК партии от 18 июля 1941 г. «Об организации борьбы в тылу германских войск»[268] и Записка наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии И. В. Сталину от 8 августа 1941 года «О создании партизанских отрядов и диверсионных групп для действий в тылу противника»[269], консолидировали управление. На основании приказов Народного Комиссара Обороны СССР строилась работа всех советских партизан и органов, контролирующих их деятельность. Так, приказ № 00189 от 5 сентября 1942 года «О задачах партизанского движения», подписанный И. В. Сталиным, стал основой для дальнейшей деятельности советских партизанских формирований, в том числе и участия органов госбезопасности в партизанском движении. В частности, в приказе говорилось об усилении агентурной разведки, в которой чекисты должны были оказать помощь партизанским формированиям[270].

Различные государственные и партийные структуры участвовали в организации и координации партизанской борьбы. Особое значение в формировании партизанских отрядов имели пограничные войска. Хотя партизанские отряды носили добровольный характер, их подготовку, вооружение и руководство их деятельностью осуществляли офицеры-разведчики.

Руководство партизанским движением всех северных направлений осуществлял штаб при военном совете Карельского фронта во главе с генерал-майором С. Я. Вершининым. В Мурманской области за координацию действий партизанских отрядов отвечал начальник оперативной группы майор Г. И. Бетковский.[271]

К лету 1942 года на территории Кольского полуострова было развернуто несколько партизанских отрядов. Здесь дислоцировались отряды добровольцев из Архангельской области и Карелии. Вопросы организации партизанской и разведывательно-диверсионной деятельности в тылу врага на этом участке были возложены на УНКВД по Мурманской области. В феврале — марте 1941 года приказом начальника УНКВД Ручкина были организованы 45-дневные курсы радиосвязистов партизанских отрядов. Программа курсов была разработана 4-м отделом УНКВД по Мурманской области и включала следующие дисциплины:

• политическая подготовка — 7 часов,

• занятия — 409 часов,

• лыжная подготовка и рукопашный бой — 52 часа,

• огневая подготовка — 18 часов,

• тактическая подготовка — 12 часов,

• топография — 6 часов,

• уставы РККА — 7 часов.

Занятия проводились 6 дней в неделю по 10 часов. Особое внимание уделялось подготовке одиночного бойца[272].

Все партизанские базы на Кольском полуострове создавались при непосредственном руководстве УНКВД по Мурманской области. Так, хорошо известна деятельность таких партизанских отрядов, как «Большевик Заполярья», «Советский Мурман», действовавших на мурманском направлении, а также «Большевик», «Полярник» и «Сталинец», расположенные на кандалакшском направлении Карельского фронта[273].

Партизанское движение в Заполярье имело свои отличительные черты.

Во-первых, отряды располагались на советской территории, и для выполнения боевых задач им приходилось переходить линию фронту и действовать в тылу врага на достаточно большом расстоянии от собственных баз. С учетом малой заселенности северных территорий и растянутости прифронтовой полосы, партизанские группы вынуждены были совершать 80–120-километровые марши (зимой — лыжные переходы) перед столкновением с противником. Действовать приходилось зачастую на территории с враждебно настроенным населением (финское направление) или коллаборационистами (норвежское направление), что значительно осложняло их деятельность.

Во-вторых, зона действия партизан проходила на незнакомой географической местности и характеризовалась крайне сложными природными условиями.

В-третьих, по форме организации и характеру решаемых задач, партизаны являлись разведывательно-диверсионными отрядами, деятельностью которых непосредственно руководили органы НКВД[274].

Первым партизанским отрядом, начавшим разведывательно-диверсионную работу в Заполярье, стал отряд «Полярник» (командир Подоплекин, комиссар Карелин), сформированный в основном из партсостава Архангельской области 19 февраля 1942 года. Первоначально отряд был в составе первой партизанской бригады, действовавшей на Карельском фронте, но с 13 июня 1942 года был выделен в самостоятельную боевую единицу[275].

Отряды «Большевик Заполярья» (командир Смирнов, комиссар Селезнев) и «Советский Мурман» (командир Куроедов, комиссар Васильев) были сформированы в Мурманске 7 июля 1942 года при Мурманском Обкоме ВКП(б), и действовали на мурманском направлении. К концу августа 1942 года из партийного состава Архангельской области были организованы еще два партизанских отряда: «Большевик» (командир Кокора, комиссар Ипатков) и «Сталинец» (командир Цветков, комиссар Афанасов), которым предстояло работать на кандалакшском направлении. В среднем партизанские отряды состояли из 70–100 человек.

К осени 1942 года эти подразделения развернули активную диверсионную работу. Хотя первые боевые действия выявили неопытность бойцов и недостаток материально-технической базы, но уже в течение первого года они накопили достаточный опыт, улучшили вооружение, получили содержательную информацию о противнике (например, о порядке охраны коммуникаций или организации преследования после совершения диверсий) и научились более тщательно планировать свои операции, с учетом совершенных ранее ошибок (скрытное передвижение в тылу, разделение на небольшие группы и т. д.)[276]. В последующем эффективность работы партизанских отрядов в период 1942–1943 годов была повышена. Так, например, из наиболее известных успешных акций партизан Заполярья в 1943 году можно назвать: летом отрядом «Большевик Заполярья» было уничтожено несколько немецких гарнизонов, дом отдыха немецких офицеров и железобетонный мост в районе Рованиеми — Петсамо; а осенью отряд «Советский Мурман» совершил налет на крупный гарнизон противника. Помимо диверсионных работ, партизанами выполнялись и задачи по слежению за количеством и перемещением вражеских войск[277].

Не менее активно проводили разведывательно-диверсионную деятельность партизанские группы на завершающем этапе войны. Так, например, летом 1944 года бойцами группы «Большевик Заполярья» в Финляндии были уничтожены два моста на прифронтовой дороге. Отрядом «Полярник», за месяц до наступления 19-й армии, было уничтожено 6 воинских составов противника.

Отдельно следует отметить, что бойцами партизанских отрядов за годы войны были добыты исключительно важные разведывательные данные о деятельности в Киркенесе, Рованиеми, Петрозаводске специальных школ по подготовке шпионов и диверсантов[278].

Как известно, в середине октября 1944 года партизанские отряды были расформированы.

Диверсионная деятельность партизанских отрядов мурманского направления Карельского фронта (отряды «Советский Мурман» и «Большевик Заполярья») была крайне эффективна: в течение войны было совершено 13 походов в тыл врага, в ходе которых уничтожены 504 гитлеровца, разгромлены 4 гарнизона, взорваны 9 мостов, 102 километра телефонно-телеграфных линий и более 2 километров линии электропередач, сожжены 22 автобуса и бронемашины, взорваны 65 тонн боеприпасов[279].

Однако эти результаты получены нелегких путем. В годы Великой Отечественной войны многие партизанские отряды потеряли своих бойцов[280].

Работа по получению информации на оккупированной норвежской территории была не менее важна, чем разведывательная деятельность на финской земле. Советское военное командование остро нуждалось в своевременном и систематическом получении данных о дислокации и перегруппировках вражеских частей, о расположении штабов, аэродромов, баз, о коммуникациях в Норвегии. Именно поэтому, созданию разведывательно-диверсионных групп для засылки в Норвегию, уделялось особое внимание.

Советским руководством учитывалось обстоятельство оккупационного режима в Норвегии и его последствий, в связи с чем, для ведения разведывательной и диверсионно-партизанской деятельности на территории Норвегии, с самого начала войны активно привлекались норвежцы.

Подготовка разведывательно-диверсионных групп из числа норвежцев производилась на сформированных с началом войны базах в поселке Лавна и в местечке Ретинское, расположенных на западном берегу Кольского залива[281].

Привлекаемые норвежцы, как правило, моряки, преимущественно имеющие лишь начальное образование, должны были в условиях войны пройти краткосрочную военную подготовку, включавшую обучение приемам разведки и саботажа, обращению с бомбами, использованию карт и компаса, прыжкам с парашютом.

Для несения службы, смешанные отряды снабжались армейскими коротковолновыми радиостанциями «Север» и «Север-бис». Эти маломощные радиостанции с длиной волны от 80 до 100 метров не были характерны для агентурной радиоаппаратуры, и работали вне стандартного диапазона, в котором немцы производили пеленгацию. Хотя зачастую радиостанции были собраны с применением импортных деталей, они были не слишком надежны, «германские радиоконтрразведчики отметили исключительное умение советских радистов пользоваться средствами маскировки своей конспиративной радиосвязи»[282], благодаря чему разведчики долгое время оставались незамеченными.

На освоение радиодела отводилось всего 3 месяца. Это обстоятельство впоследствии сказалось на проблемах радиосвязи с базой в Лавне. Лагерь в п. Лавна выполнял не только тренировочные функции, в нем также осуществлялся прием зашифрованных сообщений и радиосигналов от норвежской агентуры. Расшифровкой занимался разведотдел Северного Флота.

Инициатива по созданию базы для подготовки в Лавне принадлежала сотруднику УНКВД по Мурманской области Алексею Ершову, ответственному за формирование разведгрупп еще в довоенный период[283]. Идея же о размещении в Лавне узла связи, откуда сообщение с разведгруппами в Северной Норвегии было бы открыто круглосуточно, принадлежала начальнику разведотдела Северного флота Павлу Визгину. В итоге, с одобрения адмирала Головко, она была претворена в жизнь. Среди операторов радиоцентра в Лавне, кроме русских связистов, служили также и норвежцы: Хелен Аспос, Дагни Сиблунд, Боргни Эриксен и Оддни Йохансен.

Тренировочная база в местечке Ретинское, в свою очередь, была создана по инициативе разведывательного отдела Северного Флота.

Между управлением НКВД по Мурманской области и военным руководством Северного Флота существовало формальное взаимодействие, необходимое для обеспечения кадрами и ресурсами и координации разведывательной активности в Норвегии. Хотя задачи ведомств лишь частично пересекались, между ними существовала определенная конкуренция.

Разведывательный отдел Северного Флота был ориентирован прежде всего на сбор информации в прибрежной полосе Северной Норвегии, чтобы с ее помощью ориентировать подлодки и морскую авиацию на цели. А НКВД больше концентрировался на разведке объектов военной инфраструктуры во внутренней части Финнмарка и Сёр-Варангера[284].

Заброска смешанных советско-норвежских групп в годы войны производилась не только традиционными способами — авиадесантирование или пеший переход через границу, но и по морю — с помощью подводных лодок. Некоторые группы также силами морского флота забирались с вражеского берега[285]. Так, за годы Великой Отечественной войны были проведены успешные высадка и съем разведчиков: с помощью подлодок — 25 раз и катеров — 13 раз.

Всего же Северный флот и НКВД направили в Норвегию около 15 групп. Эти группы имели достаточно широкие связи с гражданским населением, которое им помогало. Во многом благодаря добываемой ими информации, советские флот и авиация имели возможность нанесения точных бомбовых ударов по немецким позициям и аэродромам, а также ориентирования сил на уязвимые надводные цели[286]. Сами же норвежские добровольцы ощущали, таким образом, свою непосредственную причастность к делу борьбы с нацизмом.

Действовать разведчикам приходилось в очень сложных условиях. Для успешного ведения визуального наблюдения за противником, группам, как правило, приходилось размещаться на побережье, вдали от населенных пунктов и дорог. В течение продолжительного времени, не выдавая себя, разведчики вынуждены были жить в сомнительных укрытиях — во влажных пещерах в бухтах и на побережье, в условиях скверного и часто меняющегося арктического климата. Тундровый открытый ландшафт, в особенности в полярный день, неизбежно вносил дополнительные риски обнаружения как при передвижении по побережью, так и во время стоянки в лагере.

Раскрытие советских и норвежских разведчиков неминуемо означало — немцы будут вести на них свою охоту, чтобы либо захватить, либо полностью уничтожить. Так, на допросе 15 декабря 1945 года в г. Москве генерал-фельдмаршал Фердинанд Шёрнер (в 1942–1943 годах — командующий 19-м горным корпусом в Лапландии) в своих показаниях сообщал, что «…приказ об уничтожении всех парашютистов и английских “коммандос”» был разъяснен в войсках «в том смысле, что парашютисты — это партизаны и диверсанты, которые находятся вне закона военного времени, и поэтому заслуживают соответствующего с ними обращения. Такие команды, состоявшие как из русских, так и англичан, я видел лично на финско-норвежском фронте (в районе Мурманска и полуострова Рыбачий). Они переправлялись по морю на подводных лодках или небольших кораблях… Некоторые участники этих команд были убиты во время боя, захваченные в плен расстрелу не подвергались»[287].

Возвращение на советскую территорию после снятия группы не всегда было безопасным и обеспечивалось доставкой по морю. Тройки, которым выпала доля самостоятельно возвращаться в Советский Союз, сильно рисковали: они должны были либо добраться по открытому морю от полуострова Варангер до Вайда-губы, либо скрытно идти пешком по полуострову через Нессебю, вдоль финской границы до Пасвика, через финскую территорию до р. Лица.

Поэтому неудивительно, что ряд провалов смешанных советско-норвежских разведывательно-диверсионных групп и отдельных норвежских партизан был связан с противодействием не только немецких, но и находившихся в сопредельных районах финских спецслужб. Во многих случаях финская полиция ловила норвежских патриотов, следовавших по «зеленым тропам» в Финн-марк или возвращавшихся оттуда. Так, например, Ялмар Фрискиле, сбежавший в Советский Союз 7 июля 1940 года, позже был послан с заданием на оккупированную территорию. Следуя в направлении Сёр-Варангера в августе 1941 года, он пытался пробраться пешком через финский «коридор» в районе Петсамо, но был обнаружен финской полицией. После поимки, Ялмара передали немецкой стороне, где его пытали, а позже осудили и приговорили к длительному тюремному заключению в тюрьме города Гамбург[288].

Первая крупная операция с привлечением норвежских партизан произошла в августе 1941 года. В десанте в Лангбунесе принимало участие 13 человек, из которых 6 были норвежцами. Эта операция оказалась не самой удачной для разведывательного отряда. После высадки, группа скрывалась в долине Комаг-дален, однако первый же контакт с местным населением привел к тому, что местный житель, завербованный гестапо, выдал ее местонахождение немцам, и в результате отряд попал в окружение. Группе, правда, удалось вырваться, однако, в ходе завязавшегося боя был потерян переводчик группы Хокон Ойен. Отряду пришлось вернуться на побережье, где их должна была забрать подводная лодка, но транспорта не оказалось. Немцы снова попытались их догнать и уничтожить, приняв бой, отряд потерял еще троих. Однако остальным разведчикам удалось-таки вернуться в Советский Союз[289].

Провал этой операции был первым сигналом для немецких спецслужб в Норвегии относительно активности советских разведгрупп, и серьезно насторожил их. Немецкой стороне стал известен факт привлечения норвежцев к разведывательной деятельности.

Во многом из-за недостатка опыта, первые крупные операции потерпели неудачу — высадка на мысе Нолнесет в январе 1942 года, переброска группы на остров Сёройа, высадка на остров Магеройа и др.[290]

Однако постепенно нарабатывался опыт, проводился анализ работы, организовывалось снабжение, а недостатки в организации и деятельности отрядов преодолевались. Итоги первых неудач позволили учесть опыт и определиться с наиболее оптимальным составом. В дальнейшем группы представляли собой тройки и состояли либо из двух норвежцев и одного русского радиста, либо только из норвежцев.

В целом за 1942 год деятельность смешанных советско-норвежских отрядов шла, за некоторыми исключениями, успешно: большое количество своевременной информации (особенно о движении кораблей в Киркенес и из него) регулярно поступало к военному руководству в Мурманске. Благодаря контактам норвежцев, их связи с местным населением и удачным привлечением себе в помощь коренных жителей, были также получены особо ценные сведения о приходе в Альтен-фьорд тяжелых крейсеров «Шеер», «Хиппер», «Кёльн» и шести эсминцев, а также о строившихся крупных артиллерийских позициях в районе Киркинеса и Вардё.

Несмотря на высокую результативность смешанных разведывательно- диверсионных отрядов, проявленную за период 194–1942 годах, НКВД и Северный флот пошло на риск, сконцентрировав сразу несколько групп с сопряженными целями на относительно небольшом участке побережья — в районах Берлевог, Сютельвик и Перс-фьорд.

Разведывательный отдел Северного флота был ориентирован прежде всего на сбор информации в прибрежной полосе Северной Норвегии, чтобы с ее помощью результативно наводить подлодки и морскую авиацию на цели. А НКВД больше концентрировался на разведке внутренней части Финнмарка и Сёр-Варангера[291]. Советское руководство считало, что получение информации из нескольких параллельно работающих ячеек позволяло повышать достоверность собираемой информации. Поэтому НКВД и Северный флот сконцентрировали на этом участке достаточно большое количество групп, деятельность которых уже не могла оставаться незамеченной для радио-контрразведки противника. Так, например, разведгруппа в Перс-фьорде находилась всего в полумиле к востоку от группы в Сюльте-фьорде, что неизбежно увеличивало риски их пеленгации, взаимной расшифровки, и обнаружения немцами следов их пребывания.

В 1942 году действовавшие разведгруппы отправляли порядка 300400 радиограмм за полугодовой период работы в тылу врага. Альтернативы передаче данных по радиосвязи не было. Актуальная информация о движении немецких конвоев и судов требовала срочной отправки в Центр. Ограничение выхода в эфир выступало сдерживающей, но временной, мерой.

Передатчики, расположенные вдоль побережья Финнмарка (около Берлевога, Сюльтевика и Перс-фьорда), часто передавали в Мурманск обширную и ценную информацию о передвижениях войск, расположении орудий, хранилищ бензина, количестве судов в различных бухтах, конвоях в Петсамо, потоплении судов у побережья. Всего в 1943 году, в том числе благодаря своевременной информации, было потоплено несколько десятков немецких торговых и военных судов.

Передаваемые разведчиками сведения были важны и ценны, однако чем больше сообщений отсылалось, тем меньше у партизан оставалось шансов оставаться незамеченными. Так, успешную деятельность смешанных разведывательно-диверсионных отрядов становилось сложнее скрывать в глубоком тылу противника. С одной стороны, разведчики зависели от необходимости переброски снабжения (как правило, по воздуху), а также от своих контактов среди гражданского населения (сохранялась опасность их раскрытия). С другой стороны, немецкое военное руководство постепенно начало осознавать, что беспрестанные нападения на их транспорты могут объясняться только наличием мощной действующей сети источников в Финнмарке.

Потери немецкого флота, следовавшего в Киркенес и район Петсамо, стали ощутимыми для немцев в регионе еще в 1942 году, поскольку суда доставляли груз для 19-го горного корпуса, и срыв этих поставок ставил под угрозу ситуацию стабильного фронта на Западной Лице.

В связи с этим немецкими контрразведывательными службами в Норвегии был проведен тщательный анализ информации о нападениях на их суда, следующих вдоль побережья, в частности были пересмотрены сведения о:

а) природно-географических условиях Норвегии: обилие островов, узких и глубоких фьордов, отсутствие дорог вдоль побережья, удобные для скрытного оптического наблюдения;

б) времени прохождения транспортов мимо точек вероятного нахождения разведывательно-диверсионных групп;

в) периоде прохождения конвоев и появлении советских подлодок, особенно в плохую погоду;

г) местах нападения на немецкие суда;

д) времени и месте появления советских самолетов и сбросе грузов;

е) масштабах и местах столкновений с разведгруппами в 1941–1942 годах.

На объединенном совещании командования 210-й стрелковой дивизии, кригсмарине, абвера, ЗиПо и норвежской полиции, проведенном в декабре 1942 года в Киркенесе, были утверждены планы проведения двух крупных войсковых операций — «Mitternachtssonne» («Полуночное солнце») и «Tundra» («Тундра»), которые были нацелены на масштабный и единовременный розыск партизан. К проведению операций привлекались большие силы не только немецких спецслужб, но и авиационных, морских и сухопутных частей.

Детали организации и планирования операций были разработаны офицером разведки 210-й стрелковой дивизии лейтенантом Фрицем Пардоном. Общее руководство в проведении операции по линии гестапо взял на себя преемник оберштурмбанфюрера СС Вилли Лаквы, сотрудник ЗиПо в г. Киркенесе, обер-штурмфюрер СС Август Д. Лидерстроф. По линии абвера операцию курировал сменщик корветтен-капитана Клауса Кюлля зондерфюрер Терлинден.

После разработки плана предстоящей операции, немецким спецслужбам в Норвегии требовался более тщательный сбор и анализ информации от источников по фактам подозрительного поведения лиц, появлений посторонних, нехарактерных для конкретной местности.

Добывание сведений через сеть информаторов дополнялось возможностями технической разведки. С весны 1943 года абвер стал широко использовать для поиска советских и норвежских разведчиков радиоцентры, автотранспорт и рации, переносимые группами патрулей из 3–4 человек. Помимо радиопеленгаторной станции в Киркенесе, обеспечивавшей немецкий радиоконтроль на территории Северной Норвегии и Кольского полуострова, и занимающейся отслеживанием советских морских судов, в конце 1942 года немцы стали использовать 24-ю базу метеорологической и пеленгаторной службы Кригсмарине на острове Земля Александры архипелага Земля Франца-Иосифа. Кроме того, абвер взял на вооружение переоснащенную специальную радиопеленгующую аппаратуру бывшего гидрографического судна «Метеор», которое работало вдоль северного побережья. Очевидно, в абвере сопоставили периоды атак конвоев с имевшимися сведениями о неустановленной активности в радиоэфире и, в связи с этим усилив прослушивание, сконцентрировались на пеленговании радиоаппаратуры в северо-норвежском регионе в периоды прохождения немецких судов и военных конвоев.

Закономерный итог не заставил себя ждать: 27 апреля «Метеор» зафиксировал факты работы неустановленной радиостанции с амплитудной модуляцией. А 3 мая главная пеленгаторная станция в Киркенесе перехватила передачу от неизвестной радиостанции с позывным «УКО». И хотя в радиоперехватывающем центре в Берлине сигнал был распознан как имеющий финское происхождение, капитан-лейтенант Банкшталь из пеленгационного центра в Киркенесе продолжил активный мониторинг эфира, поскольку посчитал это косвенным доказательством советского присутствия близ Вардё.

После тщательного анализа полученных «Метеором» и пеленгующим центром в Киркенесе данных радиоконтрразведки, были сделаны выводы как о принимающем радиоцентре в районе Мурманска, так и об источнике активности где-то в районах Перс-фьорда, Сюльте-фьорда и Берлевога.

Следует отметить, что радиопеленги сыграли роковую роль не только в событиях 1943 года, но и в других случаях. Так, благодаря работе принимающего Центра в Берлине и местных подразделений гестапо, в июне 1944 года была выявлена активность нескольких коротковолновых радиостанций в треугольнике: Альта — Хаммерфест — Бакфьорден. Обнаружив признаки шпионажа при проведении обысков домов предполагаемого района, немцам удалось впоследствии выйти на английскую разведывательную сеть в Восточном Финнмарке. Через одного из задержанных — Сверре Карбю, связанного с англичанами, немцам также случайно удалось поймать и советского разведчика Акселя Богданова. Аксель был заброшен один, и действовал в районе Хаммерфеста. Установив через местного жителя контакт с английской разведывательной группой, он, таким образом, допустил свое раскрытие, и попал в руки немцев. Немцам не было изначально известно о советской разведывательной активности в этом районе, но подавление английской группы привело и к провалу советского разведчика. Как и другие пойманные, Богданов был подвергнут пыткам.

Другой крупной зацепкой в деле советских разведчиков и норвежских партизан, подтвердившей предположения немецких спецслужб о системной работе советских разведывательных групп, стал арест Тора Сентсена и Ханса Шэрвё, захваченных в плен в феврале 1943 года. Впоследствии их ждала печальная участь: 25 мая 1944 года оба были казнены в Трандуме.

Получив достаточно доказательств пребывания в тылу советских и норвежских разведчиков, летом 1943 года немецкая контрразведка провела серию хорошо спланированных операций против разведывательных групп.

Первой в череде масштабных контрпартизанских кампаний на Севере Норвегии стала операция «Mitternachtssonne» («Полуночное солнце»), спланированная в глубокой тайне при сотрудничестве ЗиПо, абвера, ВВС, ВМС и 210-й стрелковой дивизии. Операция началась 10 июля 1942 года, к ее осуществлению было привлечено свыше 1000 человек личного состава.

Замысел операции был основан на идее внезапной одновременной проверки нескольких наиболее вероятных мест пребывания партизан, контроле проживающих в обследуемом районе граждан и выявлении их возможной причастности к партизанскому движению.

В результате проведенных поисковых действий были обнаружены неопровержимые свидетельства о советской разведывательной деятельности в Финн- марке (места стоянки групп, оборудование разведчиков, факты сброса самолетом грузов снабжения).

Положение разведгрупп серьезно осложнилось 15 июля 1943 года, когда немецким патрулем был захвачен радист Есипов. Это был первый случай, когда члена советской партизанской группы удалось взять живым, Есипов становился ценным источником и свидетелем. Неизвестно, какому физическому воздействию в ходе допроса подвергся радист, но под давлением он частично выдал сведения о диверсионных группах. По-видимому, Есипов под давлением сдал лишь две из известных ему групп.

То обстоятельство, что Есипов только передавал сообщения в Мурманск, а не шифровал их, немцам он был бесполезен, поскольку не мог использоваться в ответной радио-игре. Но все же для офицеров абвера результаты допросов Есипова стали некоторым откровением. Они предполагали, что цель всех групп состояла в сообщениях и наводке на проходящие мимо суда и конвои. Однако показания захваченного радиста указывали, в том числе и на интерес к возводимым оборонительным укреплениям в районе Киркенеса, а также к строительству аэродрома под Вардё и передвижению немецких войск. Эти задачи толковались немецкими офицерами как элементы подготовки к будущему наступлению СССР на северном участке советско-германского фронта.

В середине июля 1943 года главой полиции в Осло Вильгельмом Редиесом был отдан приказ о нанесении сильного и беспощадного удара по партизанам. Отделения ЗиПо и абвера в Киркенесе, с одобрения норвежского филиала гестапо в Осло, провело тайные аресты около 40 норвежцев, заподозренных в связях с партизанами, в городах Берлевоге, Лёквике, Конгс-фьорде, Перс-фъорде, Варде и Киберге. Все арестованные были доставлены в Киркенес. Выявленные контакты разведчиков были подвергнуты жестоким допросам, нацеленным на определение местонахождения оставшихся советских диверсантов Красной армии и их связей среди норвежских граждан. Например, в Лёквике и Берле-воге были пойманы основные контакты партизан: Освальд и Дагни Луе, а также Антон Стенманн.

Многим из арестованных позже в Киркенесе были вынесены смертные приговоры, остальные отправлены в лагеря для военнопленных и тюрьмы. 18 августа 1943 года на полигоне в Киркенесе, в назидание другим норвежцам, немцы провели показательный суд и казни.

После сбора разведывательной информации из многочисленных источников, немецкая контрразведка провела крупную радио-игру «Функгегеншпиль», в результате которой советская разведывательная сеть в Норвегии была весьма ослаблена[292]. Так, 27 августа 1943 года немецким спецслужбам, при содействии двух норвежских коллаборационистов, удалось найти и арестовать членов одной из разведгрупп — Харальда Утне и Лейфа Фалька-Утне. Последний, чтобы избежать пыток и спасти свою жизнь, на допросах абвера сдался, и дал подробные показания о своем положении в Мурманске, о норвежских партизанах, прошедших подготовку в Лавне, о сути краткосрочной военной подготовки, о контактах среди местного населения в Берлевоге. Однако катастрофой стало то, что молодой норвежец — радист группы — рассказал о передаваемых им сообщениях, системе радиосвязи с узлом в Лавне, раскрыл коды, позывные и частоты.

Абвером было принято решение, пока не ушло время, начать радио-игру с советским противником, ведь чем дольше радист не выходил в эфир, тем более подозрительными становились советские офицеры, отвечавшие за разведывательные операции в Норвегии. План радио-игры состоял в том, чтобы подконтрольный врагу радист связался с Центром в Мурманске и запросил помощи. Цель — заманить как можно больше советских разведчиков в западню, взять их в плен, выявить каналы переброски и найти их помощников из числа местных жителей. Операция должна была иметь критические последствия для разведывательной сети в Норвегии.

Через захваченного радиста немецкие спецслужбы разыграли спектакль в радио-эфире, чтобы заставить руководство в Мурманске действовать по нужному им сценарию. Всего за время спланированной немецкой операции, Лейф-Утне провел 24 сеанса радиосвязи, сообщая подготовленные противником сведения. Абверу и гестапо удалось быть в радио-игре убедительными, поскольку, боясь за собственную жизнь, Лейф, действовавший под псевдонимом «Диан», ни разу не использовал в текстах отправленных сообщений условность, предупреждающую о своей компрометации.

По итогам операции двое разведчиков, Хенри Петерсен и Оге Халвари, отправленные на помощь, были пойманы. Немцам удалось установить место смены разведчиков в Санд-фьорде, а 19 октября 1943 года заманить в ловушку советскую подлодку М-105. Под обстрелом, в блокированной бухте, наша подлодка смогла экстренно погрузиться и уйти из этого района, несмотря на преследование немецкими кораблями противолодочной обороны. За 17 часов преследования, немецкими сторожевыми катерами было сброшено около 56 глубинных бомб, поэтому немецкие спецслужбы посчитали подводную лодку потопленной.

Кроме этого, в ходе радио-игры удалось установить еще одну разведгруппу, сброшенную в начале октября, и засечь ее местоположение, но при попытке взять разведчиков, они оказали вооруженное сопротивление.

Комплекс акций и мероприятий немецких органов летом 1943 года серьезно ударил по разведывательной сети на побережье Финнмарка в тот военный период. Их итогами стали серьезные потери: «18 партизан и 23 человека из гражданского населения простились с жизнью той осенью»[293]; 30 человек, за подозрения в помощи партизанам информацией и продуктами питания, были приговорены к 15 годам лишения свободы в тюрьмах Германии.

Причины провалов 1943 года, по всей видимости, были следующие:

• выдача немцам советскими военнопленными из числа русских и норвежцев сведений о норвежских партизанах и их операциях;

• деятельность обширных сетей информаторов абвера, СД, гестапо, ГПФ;

• засеченные радиопередачи, в особенности в районе Перс-фьорда;

• сообщения от информаторов немецких спецслужб о районе сброса грузов, приземлений парашютистов;

• беспечность и нарушение мер конспирации, выразившиеся в неоправданно большом количестве сеансов радиосвязи из одного района, и слишком широкой, поэтому неконтролируемой, агентурной сети.

Однако расчет нацистов не оправдался. В 1943 году на участках от Петсамо до Тромсё работало порядка 13 разведгрупп (еще одна не смогла выходить в эфир из-за слабой радиостанции). Из них противнику удалось установить 8 групп и определить 19 разведчиков. 10 разведчиков погибли в ходе боестолкновений, 9 попали в плен. Несколько десятков человек из числа гражданского населения пострадало в ходе силовых и карательных акций нацистов и казнено за связь с партизанами. Но, несмотря на эти печальные последствия, сбор актуальной информации, необходимой для фронта и общей победы, продолжился и довольно эффективно как имеющимися, так и новыми разведгруппами.

В последующий период 1943–1944 годов советское командование все больше получало сведения, используя в основном возможности авиаразведки и радиоперехвата. Так, советские военно-воздушные силы к тому времени были укомплектованы более совершенными и новыми самолетами англо-американского производства, которые могли совершать разведывательные полеты вглубь территории противника, при этом с меньшим риском быть уничтоженными. Поэтому необходимость в заброске большого количества разведывательных групп в последующий период отпала. Поменялась и тактика: вместо разведгрупп, собиравших информацию, в том числе через местное население, теперь в конкретных местах были развернуты наблюдательные посты. Наблюдатели не контактировали с местными жителями, и как вспомогательные силы проводили только визуальную разведку.

Лишь перед Петсамо-Киркенесской операцией, в преддверии грядущего наступления, вновь потребовалась массовая заброска разведчиков.

В свою очередь, в 1944 году у противника уже не оставалось времени для серьезного планирования, поэтому в дальнейшем немецкими спецслужбами было принято решение перейти к войсковому методу борьбы, который был признан и одобрен немецким руководством, как более эффективный.

Об этом свидетельствует формирование по инициативе адмирала Канари-са в 1944–1945 годах «морских айнзацкоманд», в том числе и в Норвегии. Они находились в подчинении региональных абверштелле и использовались для проведения войсковых операций против движения сопротивления и партизанского движения на заключительных этапах войны (МЕК-25 в Бергене, МЕК- 35 в Нордкине).

При отступлении из Северной Норвегии, по приказу Гитлера, немцы сожгли покинутые территории. При этом одним из мотивов сожжения Северной Норвегии была борьба с партизанами: «Представляется, что опасности появления норвежских банд нет, так как в зимнее время этим бандам не удастся опираться на жилые помещения»[294].

Завершающим актом военных событий в Заполярье стало проведение «десятого сталинского удара» — Петсамо-Киркенесской операции. Успешно проведенная в период с 7 по 29 октября 1944 года кампания на Севере, повлекла за собой необходимость контрразведывательной работы на освобожденных территориях.

Перед началом наступательной операции Отдел контрразведки «Смерш» Северного флота, во взаимодействии с Разведуправлением Народного комиссариата Военно-Морского Флота, подготовил операцию «Фьорд». По замыслу, предполагалось получить сведения об оперативной обстановке и мероприятиях немцев в районе Киркенеса, Варде и Вадсё, направить источник в район Тромсё для сбора данных о деятельности немецких спецслужб в Северной Норвегии, а также выявить в указанных населенных пунктах оставленных немецкими органами агентов и кадровых разведчиков. Однако операция не состоялась в силу скорого продвижения частей Красной армии и освобождения района, предполагаемого для выброски агентов контрразведки «Смерш» Северного флота[295].

При освобождении Северной Норвегии вместе с наступающими частями и подразделениями в район Сёр-Варангера были направлены оперативные группы Отдела контрразведки Смерш» 14-й армии и Отдела контрразведки «Смерш» Северного флота. Среди проблем, с которыми столкнулись в Норвегии оперативные группы контрразведчиков, выделялись: недостаточная подготовка сотрудников, незнание языка страны пребывания, непродуманные легенды пребывания — например, под видом корреспондентов.

Тем не менее в числе задач подразделений контрразведки значились: захват учреждений немецкой и финской разведки, их архивов и картотек; выявление кадровых сотрудников и агентов немецких и финских разведывательных и контрразведывательных органов, а также разведшкол при лагерях для советских военнопленных; проведение фильтрационно-проверочных мероприятий в отношении военнопленных, установка коллаборационистов и иных пособников нацизма; восстановление контактов с источниками советских органов безопасности, попавших в плен[296]. Так, в ходе наступления в период операции, контрразведчикам удалось захватить трофейные документы, среди которых были материалы отдела 1-Ц (разведка и контрразведка) 19-го германского горнострелкового корпуса, представлявшие оперативную ценность[297].

Проверочная работа на освобожденных территориях велась с осложнениями. К моменту освобождения в Северной Норвегии осталось лишь небольшое число пленных. Часть людей погибла в заключении, поскольку положение военнопленных в немецких лагерях было крайне тяжелым: «Некоторая часть военнопленных, которая избежала немедленного уничтожения, направлялась в специальные лагеря и постепенно истреблялась путем голода и самой изнурительной работы… Ежедневно они были обязаны выполнять самые тяжелые работы на строительстве дорог и плотин. Рабочий день длился с рассвета до шести часов вечера в ужаснейших климатических условиях крайнего севера Норвегии. Во время работ военнопленные беспрерывно избивались. В лагерях они подвергались беспрерывным ужасным издевательствам»[298].

Подавляющее же большинство физически здоровых узников была отправлена немцами в другие регионы для выполнения строительных работ. Вставшие на путь измены Родине также ушли с немцами в глубь Норвегии.

Тем не менее проверочные мероприятия позволили выявить членов администрации лагерей и лиц из числа военнопленных, сотрудничавших с администрацией, агентов противника, предателей и пособников немецких оккупантов. Установленные преступники были объявлены в розыск[299].

Защита Советского Заполярья — особый эпизод в истории Отечества. В силу сложившихся особенностей, в годы Второй мировой войны на этом небольшом участке развернулось масштабное противоборство спецслужб разных стран: от немецких и финских до английских и американских. Постоянно меняющаяся обстановка потребовала напряжения сил и слаженного взаимодействия между всеми советскими органами безопасности и военной разведки.

Благодаря самоотверженной работе советских контрразведчиков и разведчиков, удалось не только не допустить отрезания стратегической магистрали — Кировской железной дороги, не позволить противникам захватить Мурманск, но и успешно вести ответные действия, и тем самым обеспечить освобождение Заполярья и Северной Норвегии.

Вторая мировая война в Заполярье показала значение Арктики и ее ресурсов для стран в будущем. И пусть в дальнейшем она сменилась новым противостоянием — Холодной войной, вклад спецслужб СССР на этом участке противоборства был навечно вписан в историю Победы в Великой Отечественной войне.

О знаменитом партизанском командире, Герое Советского Союза, кавалере четырех орденов Ленина Дмитрии Николаевиче Медведеве известно, что он родился в 1898 году, а на самом деле в 1899-м — прибавил год, чтобы в 1918-м его, секретаря приемной Брянского совета, взяли в Красную армию.

Герой Советского Союза Д. Н. Медведев

В ВЧК — с 1920 года, а по свидетельству близких и соседей, он пришел в Брянскую ЧК еще раньше и не писарем — мальчишкой ловил бандитов, гоняясь за ними по всей губернии. Работал в разных городах страны, а в 1936 году был направлен на работу в ИНО (Иностранный отдел). По некоторым данным, два года находился за границей.

Справедливый и бескорыстный, Медведев не признавал липовых дел, за что оказался в опале и был уволен из органов. Во время войны он стал одним из организаторов и идеологов партизанского движения. Дважды его отряды «Митя» (сентябрь 1941 — январь 1942) и «Победители» (июнь 1942 — март 1944) успешно били врага на временно оккупированных территориях. Это у него, в «Победителях», действовали легендарный разведчик Николай Кузнецов и будущий нелегал, а тогда радистка «Маша», испанка Африка де Лас Эрас. Полковник-чекист Медведев овеян славой, на него призывали равняться. Еще при жизни он стал легендой. И в то же время он — человек, перенесший опалу, ссылку, казнь одного брата и смерть другого, сгинувшего в ГУЛАГе, увольнение из органов, а после войны Героя отправили в отставку «по состоянию здоровья».

Медведев написал прекрасные книги о своих соратниках-партизанах и чекистах: «Сильные духом» и «Это было под Ровно». В советское время эти книги издавались миллионными тиражами, они были известны каждому школьнику. Но не всем по душе была честность Медведева. На Западной Украине недруги развязали кампанию травли, докатившуюся и до столицы.

Дмитрий Николаевич Медведев умер в 55 лет от сердечного приступа.

О неизвестных страницах его яркой судьбы мне рассказали историк спецслужб, писатель Теодор Кириллович Гладков, а затем и сын Медведева — Виктор Дмитриевич. Это глава написана во многом благодаря им.

Работая над темой «разведка и партизанское движение», я пришел к выводу, что среди всенародно воспетых героев-партизан едва ли не большинство — кадровые сотрудники разведки.

Хотя перед началом Великой Отечественной задача создания постоянных и управляемых из единого центра очагов сопротивления в качестве стратегической даже не рассматривалась — ведь было ясно, что врага будем бить на его территории, да еще и малой кровью. С этим сталинским постулатом никто не спорил.

Правда, 27 апреля 1941 года генерал Райхман и начальник 1-го немецкого отдела Тимофеев составили докладную записку на имя Сталина с предложением на случай войны и временной оккупации заранее создавать в западных областях страны разведывательно-диверсионные группы. Записку передали руководителю контрразведки П. В. Федотову, и старый опытный работник ЧК доложил о ней по инстанции наркому ГБ В. Н. Меркулову. Но тот записку не подписал.

Смутное понимание, что в грядущей войне может случиться всякое, пришло лишь за несколько дней до ее начала. Павел Анатольевич Судоплатов, справедливо считающийся главным организатором партизанского движения, вспоминал, что указание комиссара государственной безопасности, заместителя председателя Совнаркома СССР Л. П. Берии о создании Особой группы было получено 17-го, а может, и 18 июня 1941 года.

И Судоплатов проявил мудрость. Понял, что как раз этой группе, как бы ее ни называли, придется заниматься не только предотвращением и пресечением провокаций на границе, о которых столько говорилось, и поддаваться на которые строго запрещалось, но и разведывательной и диверсионной работой в тылах фашистов, если они осмелятся напасть на СССР. Это притом, что даже теоретически предполагать, будто Гитлер может нарушить пакт и напасть на СССР, было запрещено. Похожих запретных тем накануне Великой Отечественной не только в Красной армии, но и в советских военных научных кругах существовало немало.

Однако еще в начале 1930-х годов существовал план «глубокой операции», согласно которому в тылу наступавшего противника должны были проводиться разведывательные действия, поддерживаемые постоянными диверсионными вылазками. «Глубокая операция» была обкатана во время маневров Красной армии и доказала свою эффективность.

Тогда же, в 1930-х, в приграничных регионах тайно готовились на случай вторжения врага — любого — партизанские отряды. Составлялись они в режиме секретности из идеологических активистов — членов партии и комсомольцев. Для отрядов подальше от границы закладывались тайные схроны оружия. Командирами назначались не просто опытные, а сугубо профессиональные чекисты. Даже сборы не часто, но проводились.

Однако тактику ведения боевых действий на своей, пусть и временно захваченной противником, территории признали ошибочной, идеологически порочной, расслабляющей советский народ. Официальная военная доктрина подобного не допускала. Представление о начальном периоде войны было неоправданно оптимистичным. Оборона рассматривалась как исключительно краткосрочный фактор. Ее цель — проведение мобилизационных действий. Основой военной доктрины был боевой наступательный дух. Стратегия предусматривала переход в наступление моментально после отражения первых атак противника и ведение войны на его территории. Так что, какие партизанские отряды, да еще и действующие в связке с дисциплинированной агентурой?

Мало кто знает, что в Белоруссии с 1930 по 1936 год будущие партизаны прошли отличную подготовку. Многие из них применили приобретенные навыки уже в первый год Великой Отечественной войны. Один из организаторов партизанского движения, наставник Зои Космодемьянской, полковник Артур Спрогис писал в своих мемуарах: «Мы осваивали методы партизанской борьбы, работали над созданием партизанской техники, обучали будущих партизан минно-подрывному делу… Все, чему мы научились в мирное время, оказало неоценимую помощь нам в борьбе с немецкими оккупантами».

Планы заброски партизанских отрядов в приграничные западные районы страны изучил, а затем и одобрил нарком Климент Ефремович Ворошилов. Но изменилась политическая конъюнктура, взяла верх точка зрения Сталина, что воевать предстоит с Англией, и осторожный, послушный Ворошилов возражать не посмел. Наверное, поэтому и установил рекорд пребывания в Политбюро и Президиуме ЦК компартии — 34 с половиной года.

И летом 1939-го, накануне Второй мировой войны партизанские отряды по-тихому распустили, приказав о них забыть. Закладки оружия и боеприпасов изъяли.

Еще одна важная страница партизанского движения — Западная Украина. Считается, что Бандера и всякая нечисть особо лютовали в разгар войны, при отходе немцев и после ее окончания. На самом деле, серьезный урон отступающей Красной армии члены Организации украинских националистов (ОУН) нанесли именно в конце июня 1941 года. После распада СССР появились публикации о том, что после предвоенного присоединения Западной Украины к Советскому Союзу несогласных с советской властью подвергали репрессиям и даже расстреливали. Но не поднимался вопрос: как фашисты сумели еще до 22 июня 1941-го вооружить около 20–25 тысяч местных жителей-западенцев, ненавидевших Россию? Они убивали отступающих красноармейцев, захватывали, в частности во Львовской и Тернопольской областях, стратегические объекты и населенные пункты, городки и города.

Заместитель Судоплатова Наум Эйтингон, прошедший школу гражданской войны в Испании, за несколько дней до 22 июня сопоставил некие испанские события с теми, что назревали на наших границах. У воевавших в Испании интернациональных бригад были свои диверсионные отряды, действовавшие в тылу франкистов. Красная же армия не часто, но довольно успешно использовала разведывательно-диверсионные группы в неудачную для нас Финскую кампанию.

Но кто мог объединить усилия НКВД, военной разведки, Коминтерна и еще многих других ведомств и организаций по созданию управляемых из Москвы формирований, способных вести партизанскую войну на гипотетически захваченной территории СССР?

Эйтингон нашел общий язык с военными, и уже 21 июня Берия рассматривал предложение Судоплатова о создании особого боевого резерва приблизительно в 1200 всесторонне подготовленных бойцов, сочетавших в себе качества разведчиков и диверсантов. Но времени на создание такого отряда не хватило.

Именно в ночь с 21 на 22 июня 1941 года немцы начали забрасывать в советские тылы диверсантов, порой на расстояние в 200–300 километров. О нанесенном ими уроне вспоминать не хочется. Он был очень большим.

Но все равно 5 июля 1941 года в НКВД была сформирована Особая группа для выполнения специальных заданий на временно оккупированной территории. К середине июля к таковым уже относились Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония, Западная Украина. А 18 июля 1941 года вышло постановление ЦК партии «Об организации борьбы в тылу германских войск». Группа подчинялась непосредственно народному комиссару государственной безопасности Берии. Начальником Особой группы был назначен «товарищ Андрей» — он же Павел Судоплатов, его первым заместителем — Леонид (Наум) Эйтингон. В группу входили опытные чекисты, будущие Герои Советского Союза Станислав Ваупшасов, Кирилл Орловский, Николай Прокопюк, несколько пограничников, студентов Московского института физкультуры, а также спортсменов-динамовцев. До войны имена боксеров Николая Королева и Сергея Щербакова, штангиста Николая Шатова, бегунов Серафима и Георгия Знаменских, конькобежца Анатолия Капчинского, борца Григория Пыльнова знала вся страна. Николай Королев стал адъютантом Медведева в первом партизанском отряде, а Георгий Знаменский врачевал во время операции «Березино» будущую легенду советской разведки Вильяма Фишера, он же Рудольф Абель. Фишер с гордостью рассказывал жене и дочке, что нарыв на шее ему вскрывал сам рекордсмен и чемпион СССР в беге на стайерские дистанции.

Слушатели школ НКВД, моментально включенные в ряды Особой группы, составили Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) и спецотряд при ней. Именно сотрудники госбезопасности и органов внутренних дел были направлены в захваченные районы для создания, как писалось в директивах партии, «невыносимых условий для врага и всех его пособников». На первых порах не обошлось без ошибок, когда партизанами становились только сотрудники НКВД или партийные активисты. Но тяжелейшая военная обстановка диктовала свое, и вскоре в первые полтора десятка почти чисто чекистских отрядов стали вливаться бойцы, выходившие из окружения или бежавшие из плена, а также местные жители, уже испытавшие ужасы фашистской оккупации.

Всей чекистской, подчеркиваю, чекистской, махиной партизанской и диверсионной работы на временно оккупированных территориях руководили Павел Судоплатов и созданный в мае 1942 года для координации действий всех партизанских отрядов Центральный штаб партизанского движения во главе с бывшим секретарем ЦК компартии Белоруссии Пантелеймоном Пономаренко.

Во время войны партизанских отрядов было более шести тысяч плюс триста партизанских соединений, в которых сражались более миллиона человек. Вначале большинство отрядов действовали стихийно, и кого только в них не было, но катастрофически не хватало обученных командиров и бойцов. Большие надежды возлагались на оставленные в городах подпольные райкомы и обкомы… Но одной лишь идеологией врага было не одолеть. Да и опыта подпольной работы и партизанской борьбы у партийных секретарей еще не было. К тому же они были хорошо известны местному населению, поэтому их в первую очередь выдавали предатели. Случалось, они попадались в руки врагу, имея при себе списки подпольщиков.

Органы безопасности, истерзанные чистками, начавшимися с наркома Ягоды, тоже испытывали нехватку профессионалов. НКВД, ИНО, или, по-теперешнему, внешняя разведка, понесли огромные потери. Сошлюсь на данные, приведенные в книге писателя Александра Бондаренко «Фитин»: «За два года его [Ягоды] “правления” — с июля 1934-го по сентябрь 1936 года — из ОГПУ было уволено порядка 8100 человек, заподозренных “в нелояльности” к вождю и проводимой им политике. Хотя, заметим, настоящих репрессий, особенно в отношении руководящего состава, пока еще не было».

На смену карьеристу Ягоде пришел патологический палач Ежов. 18 марта на собрании руководства органов безопасности он безапелляционно заявил, что «шпионы» заняли в НКВД руководящие посты. И даже Дзержинского обвинил в «колебаниях в 1925–1926 годах». Это означало, что вскоре удар будет нанесен по сподвижникам основателя ВЧК, занимавшим руководящие посты, и их окружению.

В результате так называемых «чисток» в 1937–1938 годах, пишет исследователь Д. Прохоров, из 450 сотрудников внешней разведки (включая загранаппарат) были репрессированы 275 человек, то есть более половины личного состава. В 1938 году в органы были призваны около восьмисот коммунистов и комсомольцев, преимущественно людей с высшим образованием, попробовавших силы на руководящих должностях. Времени на учебу им давалось мало — всего полгода, затем они отправлялись на оперативную работу. Понятно, что никакие способности и энтузиазм не могли компенсировать отсутствие опыта. Вот так и встретили войну.

Понимая, что иного выхода, как вернуть еще оставшиеся старые кадры, нет, Судоплатов (иногда говорят, что вместе с другом, соратником и своим заместителем Эйтингоном) обратился к Берии с ходатайством освободить из тюрем и лагерей содержащихся в них чекистов.

Берия понял все и сразу. Виновны люди — не виновны, даже не спрашивал. Наверняка знал ответ. Поинтересовался лишь, уверен ли Судоплатов, что они нужны в создавшейся обстановке. Цинично и в стиле Берии. Услышав, «уверен», приказал освободить и без промедления использовать.

Якова Серебрянского, о котором мы в этой книге еще расскажем, привезли к Судоплатову прямо с Лубянки: уже в начале войны он был приговорен к расстрелу, но приговор в исполнение привести не успели. В августе его амнистировали, как и еще двух чекистов Каминского и Зубова. Увы, в живых осталось не так много людей, как рассчитывали.

Оказались востребованными и уволенные из органов. По некоторым данным, о назначении опального Вильяма Фишера (Абеля) на должность начальника отдела радиосвязи Особой группы ходатайствовал Серебрянский. По моим же данным — сам Судоплатов не забыл лучшего радиста внешней разведки, вышвырнутого за порог Лубянки за знакомство с резидентом-невозвращенцем Орловым. Сразу же к Вильяму Генриховичу присоединился его друг — тоже классный радист (и диверсант) Рудольф Абель, имя которого взял после ареста в Соединенных Штатах Вильям Фишер. Этого, настоящего, Абеля отлучили от Службы из-за брата — старого большевика, расстрелянного Сталиным. Вернулся в строй и чекист Лукин — в недалеком будущем комиссар отряда «Победители», в котором суждено было воевать Николаю Кузнецову.

Не давал забыть о себе герой нашего повествования Дмитрий Медведев. Отправленный в отставку по состоянию здоровья, он с ноября 1939 года жил на даче в подмосковном Томилине. 22 июня 1941 года Медведев написал письмо тогда еще наркому Меркулову:

В ноябре 1939 года, после 20 лет оперработы в ВЧК-ГПУ-НКВД, я был из органов уволен. В первые же дни войны как с польскими панами, так и с финской белогвардейщиной я обращался к Вам с полной готовностью на любую работу, на любой подвиг. Теперь, осознавая свой долг перед Родиной, я снова беспокою Вас, товарищ народный комиссар, своим непреодолимым желанием отдать все свои силы, всего себя на борьбу с фашизмом.

Жду Вашего приказа.

Медведев, почетный работник ВЧК.

А 24 июня Медведев направил письма Берии и Судоплатову. Предлагал, взывал: вспомните Великую Отечественную 1812 года и ее партизанского героя Дениса Давыдова. Пора начинать и нам, потому что оккупация западной части СССР, и довольно длительная, неизбежна. Медведев написал это, понимая, что его, опального, могли обвинить в пораженческих настроениях. Он предлагал как можно скорее послать в тыл врага спецгруппу, основу которой должны составлять чекисты.

Свое послание Медведев передал Судоплатову через своего давнего товарища Петра Петровича Тимофеева. За Медведевым приехали на следующий день прямо на дачу. Доставили на Лубянку, вернули в органы и позволили воплотить свои идеи на практике. Приказали подобрать людей, сформировать чекистский партизанский отряд, которому присвоили не требующее расшифровки название «Митя». Отряд, в котором было поначалу 33 человека, действовал на Брянщине, родине Медведева, а затем в Белоруссии.

Летом 1942 года пришла пора отправляться в фашистский тыл второму отряду под командованием Медведева — «Победители», организованному по системе Четвертого управления НКВД. В немецкий тыл обычно засылалось от 20 до 100 человек. Обязательно крепкое чекистское ядро: разведчики, контрразведчики, пограничники плюс строевые командиры, потому что надо было участвовать и в боевых действиях. Со временем такие отряды разрастались.

Когда в августе 1942 года отряд Медведева забросили на Западную Украину, в Цуманские леса под Ровно, в нем было 70 человек, а потом около тысячи. Настоящее, а для Москвы кодовое, название отряда «Победители» звучало для обычного уха сложновато: «Разведывательно-диверсионная резидентура РДР 4/190».

Были для партизанских действий и места более благоприятные. Но выбрали Ровно. Немцы превратили город в столицу оккупированной Украины. Одних штабов всякого рода там набралось около семидесяти. Настоящий гадюшник, а для разведки — вожделенная цель.

Боевые действия в функции отряда не входили. Медведев избегал их как мог. Но воевать приходилось. Люди-то присоединились к нему, чтобы сражаться, а подлинные задачи командиру надо было скрывать. В ходе самообороны трепали немцев жестоко, потом меняли дислокацию. Главное же — забрасывали в Ровно и другие городки своих, занимались вербовкой, уничтожали фашистских главарей.

Дмитрий Николаевич Медведев оказался наиболее удачливым, лучше всех остальных подготовленным партизанским командиром. Именно поэтому он оставил о себе такую память. Безусловно, сказался опыт работы в Чрезвычайной комиссии, но не меньшее значение имели и личные способности этого человека.

Еще в молодости Медведеву поручали самые сложные операции. Однажды молодой уполномоченный поймал польского разведчика по весьма туманной ориентировке, присланной из Москвы. Указывалось, что поляк проследует в ближайшие дни через Брянск на поезде. Ни время, ни номер пассажирского поезда не были известны, внешность шпиона описывалась весьма приблизительно. Медведева это не смутило. Представив себя на месте поляка, он, по наитию, сел в наиболее подходящий поезд. Спокойно прошелся по вагонам и безошибочно попросил предъявить документы не одного, а двух сидевших рядом пассажиров. Чутье не подвело. Когда начальник спросил Медведева, чем же привлекла внимание эта с виду не подозрительная шпионская парочка, тот ответил: «Сидели не так… Не по-нашему. У нас так не сидят. А эти, пусть одеты, словно всю жизнь в Брянске, а расселись — ну, прямо хозяева: и расслаблены, и спокойны. Всё для них на тарелочке».

Конечно, Медведев совершал и ошибки. На первых порах иногда срывался на допросах. Человека искреннего, честного, его коробила явная ложь, стремление уйти от ответа. Однажды он наорал на бывшего офицера Стеблова, добровольно вступившего в Красную армию. Вызывал тот какие-то смутные подозрения. Чуял уполномоченный Особого отдела Медведев, что как-то связан Стеблов с подпольной организацией и, быть может, через него происходит утечка секретных сведений. Но Стеблов держался нагло, уверенно, и Медведев не выдержал, перешел на крик. Бывший офицер пообещал пожаловаться: какое право имеет молодой чекист повышать голос на красного командира. И пожаловался.

Доказательств вины Стеблова Медведев не имел, а вот чувство, что его пытаются обмануть, оставалось. Медведев пересмотрел десятки дел, связанных с возможными сообщниками Стеблова. И натолкнулся на мелочь, поначалу не замеченную детальку: один из задержанных показал, что кто-то из главных руководителей организации то ли прихрамывает, то ли тянет ногу. Митя быстро припомнил: Стеблов слегка припадает на раненую ногу. За Стебловым установили наблюдение и выяснили, казалось, никак не связанную со следствием подробность. Он частенько наведывается к машинистке штаба Куракиной. Именно она печатает секретные материалы расквартированной в городе бригады. По настоянию Медведева в доме машинистки произвели негласный обыск. И отыскали фото еще 1916 года, на котором Куракина запечатлена в свадебном наряде в обнимку со Стебловым. Нашли в доме документ. Оказалось: Стеблов — муж Куракиной, и фамилия его такая же. Жена передавала супругу копии секретных документов. После ареста оба сознались, и подпольная антисоветская организация, которой руководил Стеблов-Куракин, была разоблачена.

Медведев же вскоре был отправлен на Донбасс на усиление. Стране требовался уголь, а его расхищали нещадно. Бандиты совершали набеги на шахтерские города, убивали всех, кто решался спуститься в забой. Чекисты преследовали бандитов. Доходило до ближнего боя, до рубки. От одного из отрядов, посланного на борьбу с бандой атамана Каменюка, осталось всего пять человек, остальные погибли.

И тогда Медведев внедрил в банду своего человека по фамилии Басня. По подсказке этого осторожного, но бесстрашного агента части особого назначения (ЧОН), начали трепать Каменюка. Тот терял людей и поддержку, уходил все дальше от больших поселений, ускользая от чоновцев. Однажды Медведев смог заманить атамана в ловушку. Бой шел кровавый. Медведев вызвал на подмогу части Красной армии, а его сотрудники закрыли все возможные отходы. Атаман Каменюк был убит, банда разгромлена.

Орденами в те времена отмечали редко. Но за эту операцию Дмитрий Медведев приказом ВУЧК, по представлению Донгубчека, был награжден золотыми часами. Спустя годы его заслуги были отмечены еще и именным маузером и серебряным портсигаром.

Дмитрий Медведев получил назначение в Одессу, где его утвердили начальником отдела. И там с ним произошла забавная история. Только-только прибыл в город, еще никому неизвестен, а через пару дней заместитель Медведева прибежал к нему в панике:

— Ваш портрет — метр на метр — висит в фотоателье на Дерибасовской.

Оказалось, снял его уличный фотограф просто так, когда щелкал сотни прохожих. Проявил пленку и увидел: мужчина — ну прямо киногерой. И вывесил на витрину как завлекаловку: вот какие у нас снимаются! Фото пришлось убрать.

После четырех с лишним лет службы в Одессе Медведев был переведен в Крым. Там он прославился тем, что раскрыл мощную контрреволюционную организацию, готовившую мятеж. В нее входили белогвардейские офицеры, кулаки и даже уголовники. Для покупки оружия заговорщикам нужны были деньги, и они совершили несколько крупных ограблений.

Чекисты узнали, что в Крыму ждут эмиссара из-за кордона. Внешность у сына сталевара Медведева была аристократическая, выправка — гвардейская, в Херсоне его еще не знали. Этим и воспользовались. Роль посланца Русского общевоинского союза, прибывшего из самого города Парижа, Медведев сыграл безукоризненно. В течение месяца проехался по всем отделениям организации, не вызвав никаких подозрений. «Эмиссар» настаивал на встрече со всеми руководителями движения. Переговоры шли долго. Заговорщики осторожничали, но «эмиссар» уперся: он рискует жизнью не для того, чтобы встречаться с командирами разрозненных отрядов. В результате на отдаленном хуторе собрались все зачинщики восстания. А рядом уже готовился взять с боем заговорщиков отряд Красной армии. Но Дмитрий Николаевич избежал ненужных жертв. Вошел в помещение с пистолетом в руках и громко скомандовал: «Бросай оружие, вы окружены!» В результате операции «Возрождение Таврии» было арестовано больше двухсот человек.

В начале 1930-х годов на Украине, да и не только там, появились первые липачи. Так называли тех, кто «шил» липовые дела, стараясь засадить, тогда еще не расстрелять, кого и за что попало. Липачи, переведенные Ягодой в Москву, Медведева ненавидели. Давил он их, как только мог. Что в скором будущем ему и припомнили.

У вечно занятого борьбой с врагами Дмитрия Николаевича находилось время и на дела иного рода. Во времена страшного голода на Украине чекисты во главе с Медведевым создали за свой счет коммуну для беспризорных ребятишек. Собирали деньги, отдавали продукты из собственных пайков. Жены перешивали одежду, собирали еду в общий котел, отрывая от себя, от семьи, и готовили бесплатные обеды для пухнувших с голода. Даже с благотворительными концертами чекисты выступали. Устроили и лотерею с немедленной выдачей выигрышей. Медведев пожертвовал в качестве главного приза небывалую по тем годам ценность — свои новые хромовые сапоги. И при всем при том каким-то чудом выкраивал время, чтобы вместе с молодыми сослуживцами заниматься спортом. Надо ли говорить, за какую команду болел Медведев? Он не только стал организатором нескольких динамовских, как тогда говорили, ячеек, но и сам участвовал в соревнованиях на первенство «Динамо», особенно в лыжных. Иногда проигрывал, но всегда боролся до конца. И еще писал о спортивных состязаниях статьи в газеты.

Да, такого разностороннего человека было за что ценить и отмечать наградами. В 1932-м начальник отдела ГПУ города Киева Дмитрий Николаевич Медведев одним из первых на Украине получил звание «Почетный чекист».

В 1933-м пришлось ему схлестнуться в Новоград-Волынском отделе ГПУ с Организацией украинских националистов — ОУН. Создали ее в 1929 году в зарубежье. Была она особо сильна во Львове и Ровно. Несмотря на сразу начавшееся противостояние между двумя претендентами на лидерство — «Серым», под этой кличкой проходил у немецких спецслужб молодой Степан Бандера, и «Консулом-1» — такой псевдоним присвоили в Берлине старому и битому-перебитому бандиту Андрею Мельнику, бороться с ними чекистам было трудно.

И Медведев избрал свой излюбленный метод: обратился к местному населению, еще не одурманенныму национализмом. Поняв, что одними чекистскими силами оуновцев не одолеть, он в нужные моменты призывал на помощь расквартированную в здешних беспокойных краях кавалерийскую дивизию Красной армии. Раньше многих других Медведев осознал, что оуновцы — серьезный противник, имеющий поддержку и на Западной Украине, и у зарубежных разведок. Щедрее всего подкармливала ОУН гитлеровская Германия. Медведев понимал почему: совпадала расистская идеология. Теория превосходства собственной расы над другими тешила и Гитлера, и Бандеру с Мельником.

В дни войны отряд «Победители» помогал тем, кто, по теории фашистов и бандеровцев, не имел права на жизнь и уничтожался чаще всего штыками (именно штыками!), даже не пулями, украинских националистов. Медведев, избегая проведения боевых операций, спасал сотни евреев, которые скрывались в лесах от оккупантов и их прислужников. Как всегда, он действовал нестандартно. Организовывал походные семейные лагеря на 150–200 женщин, детей, стариков, прятавшихся от геноцида. Его партизаны привозили туда продовольствие и одежду, и если требовалось, выставлял боевое охранение.

Когда обстановка под Ровно усложнилась, Медведев организовал переброску спасенных на территорию Белоруссии. Там партизанское движение было мощным, а связь с Большой землей устойчивее. По инициативе Дмитрия Николаевича с партизанских аэродромов в Москву отправлялись вызволенные из гетто дети. В России, в Израиле, во многих странах живут сотни людей, вырванных Медведевым и его бойцами из рук бандеровцев и гитлеровцев.

Но мы несколько забежали вперед.

После Новоград-Волынского Медведева ждала учеба в Москве на курсах руководящего состава НКВД. На первый взгляд — поощрение. Но вдруг в 1936- м началась его травля. Брата Александра, члена партии с 1912 года и одного из первых в стране чекистов, посчитали «оппозиционером». Он погиб в сталинской мясорубке. А Медведева обвинили в недостаточной твердости по отношению к «врагам народа». Припомнили и его требования прекратить липовые дела. Заслуги в расчет не брали.

Но было в характере Дмитрия Николаевича нечто, довольно точно подмеченное чекистскими кадровиками: «характер мягкий, но строптивый». В марте 1938-го помощник начальника управления НКВД Харькова (тогдашней украинской столицы) Дмитрий Медведев самовольно приехал в Москву. Написал письмо самому товарищу Сталину, а копию его послал наркому Ежову: «Сижу в центральном зале Курского вокзала у бюста товарища Сталина и прошу за мною приехать. Если меня не примете, объявляю смертельную голодовку». В НКВД поднялся переполох. «Почетный чекист» имел право носить оружие, и сам, без особого пропуска, мог входить в любое помещение органов, кроме тюрьмы. А вдруг окажет сопротивление и станет стрелять?

Короче, за Медведевым приехали и разобрались. Был он капитаном госбезопасности — чин, равный армейскому полковничьему. Решили не сажать. Даже оставили в партии и в НКВД. Но не в Главном управлении госбезопасности: за строптивость Медведева перевели в ГУЛАГ.

Сначала его направили на строительство Беломорско-Балтийского канала в Медвежьегорск. Работы там хватало. Год пролетел быстро, хотя и в тяжелых раздумьях. А однажды случился с Дмитрием Николаевичем казус. Отправился он на охоту и заблудился. Почти трое суток плутал по тайге. А на службе поднялся переполох: исчез, вдруг сбежал… Медведева уже принялись искать, когда он вышел к поселку. Все обошлось, только отморозил ухо, и с тех пор незаметно старался подсаживаться к собеседнику справа.

Затем Медведева перебросили в Норильск. По существу, это была та же ссылка. Но Медведеву повезло: огромный комбинат возводил и командовал всей гигантской стройкой его старый товарищ, который помог Медведеву утроиться довольно сносно.

И здесь опальный «Почетный чекист» вновь проявил строптивость. Заключенных, отбывших свой срок, освобождать было не принято. Им обязательно «припаивали» второй срок. А Медведев людей стал освобождать. И разразился скандал.

Осенью 1939 года Дмитрия Николаевича вызвали в Москву в наркомат. И там сообщили: уволен из органов «за допущение массового необоснованного прекращения следственных дел». Но поднимать шум не решились, и в официально- парадной биографии героя долго значилось стандартное: «Уволен по состоянию здоровья». Медведеву был тогда 41 год, а выслуга лет с учетом войн — 42 года.

Накопленных за десятилетия службы денег Медведеву хватило на покупку маленькой дачи в Подмосковье, где он со своей второй женой и обитал до 24 июня 1941-го.

Парадокс, но война спасла его от новых крупных неприятностей. Чекист- пенсионер встал на партийный учет в Люберцах, где его сделали лектором. И со свойственной прямотой на одной из лекций рубанул: пакт с Германией вот-вот рухнет, надо готовиться к войне. Донос последовал немедленно. Медведева заставили писать объяснительную записку. Бюро райкома приняло дело коммуниста Медведева на рассмотрение. Решение райкомовцев обещало быть скорым и суровым.

И вот разразилась война. В отряде «Митя» Медведев объединил специфическую чекистскую работу с массовым партизанским движением. Но для этого Дмитрию Николаевичу пришлось опять рискнуть. По воле Иосифа Сталина, все военнопленные считались изменниками Родины. А Медведев брал к себе бежавших из лагерей и окруженцев. «Вам забросят агентов гестапо», — стращали его большие начальники. «На то мы и чекисты, чтобы разобраться», — отвечал командир. И действительно раскрывал агентов. А военнопленных не отталкивал, и те его не подводили. Начинали с Медведевым партизанить 33 человека, вернулись 330, да еще несколько отделившихся от «Мити» отрядов остались за линией фронта.

Не боялся Медведев использовать и местных жителей, которые по каким-то причинам оказались сотрудниками оккупационных учреждений. Всех их поголовно тогда считали предателями.

В разведку он отправлял не только опытных профессионалов. Местные подростки, старики, девушки на железнодорожных станциях, в маленьких городках, где стояли немецкие гарнизоны, вызывали меньше подозрений, чем мужчины призывного возраста, а сведения оттуда приносили в отряд ценнейшие.

Очень скоро пришло понимание, что украинских националистов надо опасаться даже больше, чем солдат вермахта. Немцев, с нашими обычаями незнакомых, иногда можно было обмануть, провести. С бандеровцами это не проходило. Да они и не пытались разобраться, кто попался им под руку. Убивали при малейшем подозрении и просто так. Жестокость проявляли нечеловеческую.

Обо всем этом Дмитрий Николаевич написал потом в книге «Сильные духом». Лишь один тезис книги вызывает у меня сомнение: «…крестьяне охотно делились с нами скупыми своими запасами. Целые деревни собирали для нас продукты — хлеб, овощи». Так ли это было? Не слишком ли розовую картинку создает писатель-боевой командир?

Зато все — от Четвертого управления до Генштаба — признавали, что именно Медведев начал первым проводить боевые операции силами нескольких отрядов, что быстро превратилось в стратегию всего партизанского движения. Иногда, по согласованию с командованием Красной армии, проводились и масштабные операции. Так, еще в разгар немецкого наступления на Москву четыре отряда разрушили железнодорожные ветки, на которых скопилось три десятка эшелонов, а наша бомбардировочная авиация точно в оговоренный час одним налетом эти эшелоны вдребезги разбила. Капитан госбезопасности Медведев докладывал Судоплатову: оккупанты жалости не знают, карательные меры следуют незамедлительно, не надо представлять врагов идиотами. Режим противодействия следовало тщательно продумать. Заброшенным в фашистский тыл разведчикам-одиночкам и небольшим разведгруппам выполнять свои задачи в таких условиях было сложно. И Медведев предложил, чтобы разведка действовала на базе крупных партизанских отрядов, управляемых из Москвы.

Случалось, донесения групп Медведева доходили даже до Сталина. С ними знакомились начальник Генерального штаба маршал Шапошников и Жуков. Первый из четырех свой орден Ленина Медведев получил за действия отряда «Митя».

Дважды Медведева ранили. Первое ранение он получил в коленную чашечку 21 сентября 1941 года, и печальный исход был тогда уж совсем близко, но верный адъютант вынес Медведева из боя и тащил своего командира несколько километров. Это мог сделать только человек огромной воли и физической силы, но и того и другого было в достатке у абсолютного чемпиона СССР по боксу, легендарного Николая Федоровича Королева.

За первым отрядом «Митя» последовал второй — «Победители». Его бойцов сбрасывали в немецкий тыл отдельными группами на парашютах и не всегда удачно. Начало было обескураживающим. Погибло в бою 12 десантников, в том числе любимец Медведева, лейтенант госбезопасности Александр Творогов, воевавший с ним в отряде «Митя». Другая группа нашла приют в сторожке лесника, но тот собирался ее выдать. Спасла бойцов бдительность. С предателем поступили по законам военного времени — расстреляли.

Медведев не был мягким, уступчивым человеком. Отрядом «Победители» он командовал железной рукой. Расслабляться, прощать даже мелкие прегрешения было нельзя. Между собой партизаны называли Дмитрия Николаевича железным полковником, его побаивались. Командиры отряда носили и в немецком тылу знаки различия, а бойцы — «звездочки», как в армии.

Медведев берег людей. Если вступал в бой, то бил наверняка. Эту тактику было трудно объяснить тем, кто присоединился к «Победителям». Не подозревая об истинном назначении отряда, многие из них роптали, и командиру, чутко улавливавшему настроение партизан, приходилось идти на стычки с немцами.

Разведчикам, работавшим в Ровно и в других городах, категорически запрещалось сотрудничать с любыми другими подпольными организациями, которые не были связаны с отрядом. Отправляясь в город, они оставляли свою одежду, оружие, документы на «маяках» — надежных партизанских точках в нескольких километрах от Ровно. При малейшей опасности разведчиков выводили из города. Ни одна радиограмма не отправлялась из самого отряда: радистки под охраной автоматчиков уходили от стоянки на много километров.

Отряд «Победители» под командованием Медведева уничтожил более 12 тысяч немецких солдат и офицеров, в том числе 11 генералов.

Последним своим боем Медведев командовал весь израненный, сидя на стуле. По свидетельству других источников — лежа в повозке. Команды передавал через нескольких связных.

Неожиданно Медведева отозвали на Большую землю. Он не мог понять, как там узнали о его болезнях. Только через несколько лет Дмитрию Николаевичу в этом призналась его радистка — Лида Шерстнёва: она (единственный раз) нарушила приказ командира и передала в Центр радиограмму о мучивших его ранах.

В Москве Медведева немедленно поместили в госпиталь. Раны подлечили. Но выяснилось, что у него поврежден позвоночник. Это означало, что Медведев, человек солидного веса и роста, не сможет прыгать с парашютом. Но Дмитрий Николаевич прыгал.

Новая его командировка состоялась уже после освобождения нашей страны от немецко-фашистских захватчиков. Медведев уезжал в Литву на несколько недель, а пришлось пробыть там около полугода. Националистическое движение в Прибалтике предполагалось подавить быстро, лихим наскоком. Но Дмитрий Николаевич сразу понял, что здесь это не получится. Пришлось обратиться к опыту борьбы с Бандерой и Мельником. Немало литовцев поддерживали националистов: кто сознательно, кто под страхом смерти. Тех, кто сочувствовал Советам, националисты убивали. Медведев вступил в борьбу с бандой Мисюнаса, по прозвищу Зеленый черт, который считался абсолютно неуловимым. Гестаповец Мисюнас стремился подчинить себе целые районы: и отдаленные, и лесные. В такой ситуации без верных людей и проводников отрядам Красной армии делать было нечего.

Дмитрий Медведев вернулся к прежней чекистской практике — стал налаживать отношения с местным населением, внедрять в окружение Мисюнаса своих людей. Постепенно радисты Медведева засекли все передатчики Зеленого черта. Его банды несли потери, и он уходил далеко в леса. И, как в прежние боевые времена, Медведев взял бандитов в кольцо. Ему не было резона вступать в бой в лесной чаще: один за другим выманивал он отряды бандитов поближе к хуторам, партизаны их окружали, брали в плен и разоружали. Выяснилась и причина неуловимости Мисюнаса: гестапо оставило ему деньги, фальшивые документы и оружие. Перед отступлением гитлеровцев Зеленый черт установил связи с националистическим подпольем, в его бандах сражались и немцы, которым не было иной дороги, как на эшафот. Этот эшафот и приготовил для них Дмитрий Медведев.

В 1946-м Д. Медведеву пришлось уйти из органов. Формально причина была все та же: полковник Медведев демобилизован по состоянию здоровья. Может, и к лучшему? Новый министр НКВД Абакумов принялся сажать и расстреливать тех, кто сидел или был в опале до 1941 года и кого не убили немцы. Переживал Медведев тяжело, однако выдюжил.

Страна зачитывалась его книгами «Это было под Ровно», «Сильные духом». Школьники сбегали с уроков, а студенты с лекций, чтобы послушать медведевские передачи по радио: тогда впервые и прозвучали имена Кузнецова, Приходько, Цессарского. После того, как Медведев написал книгу о винницком подполье «На берегах Южного Буга», началось невероятное: недобитые бандеровцы объявили медведевцев предателями, бандитов же и их прихвостней превозносили. НКВД хранил непонятное молчание, а вот некоторые газеты травлю поддержали.

14 декабря 1954 года в своей московской квартире в Старопименовском переулке Медведев говорил об этом с боевым другом Валентиной Довгер. Валя вышла на кухню сварить кофе, когда же вернулась — Медведев был мертв. Не выдержало сердце.

(Улицу, где жил и умер Медведев, назвали его именем, а недавно переименовали. Простите, Дмитрий Николаевич…)

Думал я, что ничего нового о Медведеве уже не отыщется. Но повезло. Так бывает нечасто. Иногда, по прошествии лет, находят меня родственники героев моих книг и фильмов. Не скрою — приятно. Значит, читали, приняли и, преодолев понятное стеснение, решили поведать нечто новое о родителях.

Разыскал меня и Медведев-младший. Договорились о встрече, и когда Виктор Дмитриевич появился в моем кабинете, чувство было такое, будто заглянул в гости сам знаменитый разведчик. Сходство поразительное!

— Об этом говорят многие, — улыбнулся Виктор Дмитриевич. — Похож. Горько, что отец ушел так рано, в 1954-м, было ему всего-то 55 лет, я родился в 1947-м. Был совсем мальчишкой, но детские годы, общение с отцом запомнились. Папа, уже в отставке, работал дома, а я учился в школе, в двух шагах от дома, и много времени мы проводили вместе. И мама моя, от которой у папы секретов не было, часто о нем рассказывала. Не претендую на роль историка или единственного свидетеля. Пришел к вам, чтобы показать вот эти рисунки. Когда моя мама весной 1968-го, уже после ухода отца, лежала в госпитале КГБ на Пехотной, подошел к ней интеллигентный немолодой человек. Узнал, что она — вдова Героя Советского Союза Дмитрия Медведева. Оказалось, знаменитый нелегал Рудольф Иванович Абель. Подарил маме четыре миниатюры, вот, видите, на одной даже посвящение «Татьяне Ильиничне Медведевой и сыну Виктору от почитателя Вашего отца и мужа. 25.ΙV.68. Р. И. Абель». Больше сорока лет прошло, и мамы моей нет, а рисунки храню.

— Вы знаете, они мне знакомы. Вильям Генрихович эти крошечные пейзажи, в основном виды Подмосковья, что недалеко от его дачи, преподносил с дарственными надписями близким. И почти всегда подписывался не Фишером, а Рудольфом Абелем. Судьба его кое в чем схожа с судьбой вашего отца. Два великолепных профессионала были отстранены от работы в органах. И обоих вернули в начале войны. Вашего отца раньше, Абеля-Фишера чуть позже.

— Отца попросили из органов осенью 1939-го. Сказали — по состоянию здоровья.

— В те страшные времена могло быть и хуже.

— Отец поселился в Томилине. Там и жил до войны.

— Медведев был человеком справедливым. Мерзостей, что некоторые творили в НКВД, не терпел. Правда ли, что одним из формальных предлогов для отстранения от службы стал арест его брата?

— Давайте начнем с того, что в семье, жившей в Бежице, недалеко от Брянска, было 13 детей. Выжили девять. Четыре брата, пять сестер.

— И все четыре брата работали в ЧК?

— Все четыре. И даже младшая сестра — Екатерина. Старший, Александр, большевик еще с дореволюционным стажем, участвовал в партийных съездах, стал первым председателем Орловской ЧК. Был репрессирован, якобы как участник «рабочей оппозиции». Погиб в лагерях. Пострадали и все остальные братья. Не вернулся из лагерей Михаил — самый младший. Второй брат, Алексей, на год старше папы, тоже сидел, но выжил, и возвратился. А отца — попросили «по здоровью».

— И только когда напали немцы, в его судьбу вмешались Берия и Судоплатов.

— Расскажу вам так, как это воспринималось отцом и нашей семьей. Началась война, и папа приехал из Томилина в Москву, пошел к Берии и пробился. Говорил о Денисе Давыдове…

— О том самом гусаре, что командовал партизанскими отрядами в 1812-м, когда Наполеон захватил Москву.

— Были у отца именно такие аналогии. С первых дней войны, в конце июня, понял, к чему все идет, чем может закончиться. Партизанское движение, действовавшие в тылу противника отряды, можно было создавать по примеру тех, что возглавлял Давыдов. И почему бы нам не сделать то же самое? Я об этом герое услышал очень рано. Еще когда мама давала мне читать отцовский дневник.

— Ведение дневников не поощрялось, особенно во время войны.

— Но отец, вернувшийся на службу в июне 1941-го, его вел, писал, возможно, не регулярно. Записи сохранились. Они, по-моему, достояние органов, потому что есть там некоторые такие сведения… Но я сам читал отцовское: «был на приеме у ЛП», «говорил с ЛП». Спрашиваю, это уже потом, в 1960-е, в 1970-е даже: что за ЛП? Объяснили — Лаврентий Павлович Берия. Бывал мой отец у ЛП, он пробивал эту идею — создание отрядов, заброски в тыл врага.

— Считается, что это идея любимца Берии, генерала Павла Судоплатова.

— Отец через Судоплатова и шел. У него с Павлом Анатольевичем были нормальные отношения. Судоплатов, посаженный после расстрела Берии, вернулся, отсидев много лет во Владимирском централе. Он к нам приходил 14 декабря — это день смерти отца. Когда мама была жива, в нашей квартире, тогда еще в Старопименовском переулке (потом переименованном в честь отца в улицу Медведева, теперь вот снова — Старопименовский), собирались все оставшиеся друзья, близкие, каждый год — и много народу: партизаны, чекисты, в том числе и Судоплатов, еще несколько переживших ссылки-лагеря. В 1950-е возвращались знавшие отца люди, самые разные. Некоторые говорили на иностранных языках блестяще. Не поверите, но среди них были и изучавшие английский там, в ссылке. Вот такой контингент вернувшихся.

— Вы знаете, мне до сих пор многое непонятно в отношении тогдашних властей к вашему отцу. В 1944-м — присвоение звания Героя Советского Союза, в 1946-м — четвертый орден Ленина, и тут же — отставка. И генерала не дали.

— Остался отец полковником. Что я вам могу тут сказать? Был я мал, но помню, папа переживал. Конечно, не из-за чинов. Но работал, выступал с воспоминаниями. И заметили его. «Там» намекнули, что слог хороший, может быть, что-нибудь напишете? И порекомендовали молодого выпускника факультета журналистики, чтобы помогал в литературной работе. Это был Анатолий Борисович Гребнев.

— Тесен мир. Очень хорошо мне знакомый человек. Он потом стал одним из лучших сценаристов нашего кино.

— А тогда они вместе написали пьесу «Сильные духом», она и в Москве шла. Союз их творческий продолжился. Гребнев помогал в литературном плане, и когда писалось «Это было под Ровно», и в последующих книгах. Заходили они с женой Галиной к нам в Старопименовский. А с Анатолием Гребневым мы общались до самой его кончины. Он и на свадьбе у меня был.

— Гребнев и его супруга Галина Ноевна, совсем недавно ушедшая, — родители моего школьного друга — сценариста и кинорежиссера Александра Миндадзе.

— Да, тесен мир. Книгу «На берегах Южного Буга» доделывал Гребнев, потому что отец умер, когда она еще не вышла. У папы как раз были большие неприятности из-за винницкого подполья, и книгу по ряду причин не могли издать. Знаете, у меня воспоминания детские, но яркие. Мне шесть лет, в школу еще не пошел. Наша квартира одно время превратилась в общежитие. Я, маленький, вставал рано и буквально переступал через спавших повсюду людей. Это в Виннице начались гонения на членов винницкого же подполья. Времена-то были суровые, 1953 год, и в Москве они, приехавшие с Украины, просто физически выживали. Здесь, и при помощи отца тоже, их как-то сохраняли, отбивали.

— Что же это было?

— Были какие-то непонятные для меня трения между украинскими чекистами и московскими. А люди, рисковавшие в войну в подполье, приезжали спасаться в Москву. Понятно, приходили к отцу. В Виннице, судя по всему, подняли головы бывшие националисты. Сами видите, до чего сегодня дошло. Чтя светлую память отца, я сейчас не хотел бы слишком глубоко в этот вопрос вдаваться. Но многие, кто служили полицаями, кто выпускал винницкую фашистскую газету, вдруг оказались патриотами. И устроили охоту на тех, о подвигах которых отец с таким уважением писал в книге «На берегах Южного Буга». Да, это была большая война. И «Литературка», которую возглавлял фронтовик Константин Симонов, плохо выступила. Поддержал он ту сторону конфликта. Почему? Я мал был, многого не понимал, все знаю уже по рассказам. А в нашей большой квартире просто проходной двор был, люди приезжали и жили, потому что в Виннице и в Киеве их бросали в застенки.

— Отец рассказывал вам что-нибудь такое, что не вошло в книги?

— Ну, к примеру был такой день, который он всегда считал своим вторым днем рождения, когда спасся вопреки всему.

— Может, день, когда его, тяжелораненого, вынес из боя чемпион СССР по боксу Королев?

— Нет. Королев спас его в первом отряде «Митя». А это случилось уже во втором отряде «Победители», когда папу ранили. И хотя отмечали всегда как день рождения настоящую дату — 22 августа, о совсем другом дне отец вспоминал часто.

Он всерьез занимался литературным писательским трудом. Сидел, печатал на машинке как раз книгу «На берегах Южного Буга». И я почему-то рано научился читать. Ходил гулять в Пушкинский сквер и видел бегущую строку над одним из зданий. Спрашивал, что за буквы, мне объясняли, и как-то неожиданно прочитал то, что бежит. На меня посмотрели удивленно. Мои успехи в чтении бегущей строки на «Известиях» решил продемонстрировать папе. Он пошел со мной, я начал читать. Очень бодро прочитал первые бегущие буквы «Три кота» и, довольный, обернулся. Папа меня поправил — не «Три кота», а «Трикотаж». Не хватило терпения дождаться последней буквы слова, если и так все понятно. А что такое трикотаж, я и представить не мог, мне начали объяснять. Все равно ничего не понял.

Отец спросил: «Кто научил читать?» Взрослые, со мной гулявшие, этим не занимались. И я, совсем ребенок, вроде как подчитывал книгу «На берегах Южного Буга», которую давал мне отец. Я еще помню, там есть глава «Волк в овечьей шкуре». Спрашиваю: «Пап, что это, как понять?» Он говорит: «Такое есть выражение». Объяснял популярно, что это предатель притворяется, прикидывается.

Как-то маленьким гулял во дворе и встрял в какую-то передрягу: за кого- то заступился, подрался, пострадал, но победил. Мне это показалось по-детски необычайно важным, пришел домой взбудораженный, и подробно рассказал папе все перипетии, запросив его оценку. Папа сказал, что, во-первых, я поступил благородно, заступившись за кого-то, а во-вторых, я поступил нехорошо, потребовав за это похвалы. Другими словами, но смысл такой. Я это запомнил на всю жизнь. Очень часто, будучи взрослым, встречал людей, которые были благодарны отцу за его помощь. Никто об этом не знал, даже мама. Он мог помочь устроиться на работу, подбросить денег, дать полезный совет. И никогда это не афишировал. Не принято это было у нас дома.

Хотя существовали некие сложности, о которых в семье волей-неволей говорили. Кого-то из знаменитых людей, писавших о партизанах, о подполье, принимали в члены Союза писателей… а отца — нет.

— Непонятно, почему?

— Действительно непонятно.

— Ведь он уже стал профессиональным литератором: «Отряд идет на Восток», «Это было под Ровно», «Сильные духом», «На берегах Южного Буга», пьесы… Многие эти книги читают и сегодня.

— Есть у него еще одна незаконченная повесть. Должна была, по замыслу отца, называться «Астроном». Это биография одного винницкого подпольщика, который погиб. И папа взялся исследовать, изучать его жизнь с детства.

— Разведчик, будущий Герой Советского Союза Николай Кузнецов был в отряде у вашего отца. Об обстоятельствах гибели Кузнецова много разговоров.

— Досужих, что, может быть, так, может, и иначе. Долго ведь искали — где, что, куда? Обстоятельства его гибели под вопросом. Отец многое после войны нашел в захваченных немецких архивах.

— Историк разведки Теодор Гладков считает, что ответ все же может быть найден. Полагает, что немецкие документы попали в руки американцев, и сейчас где-то у них пылятся.

— Думаю, в живых нет никого, кто мог бы рассказать. Но кое-что и кое о ком вспомнить можно. Например, вспоминаю одного вашего героя — разведчика, работающего и сейчас на улице Полянке. Дело в том, что в 1972-м мы разменяли нашу квартиру в Старопименовском на две, разъехавшись с мамой. Кстати, в квартиру в Старопименовском вселился известный артист балета и впоследствии хореограф Михаил Лавровский.

— Виктор Дмитриевич, мир не тесен, а мал. Его отец Леонид Лавровский жил с нами не то что в одном доме и подъезде, а этажом ниже, прямо под нами, в доме Большого театра на Тверской, тогда улице Горького.

— Так вот, я переехал на Полянку, где теперь станция метро. И у меня создалось впечатление, что в нашем подъезде все, или почти все, были оттуда же, где раньше работал отец. Причем попадались довольно странные экземпляры. Дверь в дверь напротив жил пожилой вроде бы армянин с женой. Он практически не говорил по-русски и ни с кем не общался. Единственный раз попросил меня помочь, когда его жене стало плохо. Зашел я в квартиру — никакой мебели, одна плохонькая кровать и что-то на кухне. Еще на этаже жил очень немолодой мужчина, немецко-прибалтийского вида, по-русски ну совсем не понимавший. Во всяком случае, за десять лет проживания там, я не слышал от него ни одного слова. Жил еще генерал — с ним мы общались даже за пивом в заведении напротив. И судя по другим жильцам подъезда, которые практически не скрывали своей профессиональной принадлежности, — все это были возвратившиеся нелегалы, так и не адаптировавшиеся к нашей жизни. Сколько лет прошло, было бы любопытно узнать, кто они такие.

— Но никогда не узнаем. Вы, судя по всему, по отцовским стопам не пошли?

— Нет.

О Николае Кузнецове написаны десятки книг, сняты художественные и документальные фильмы. Соратник легендарного Дмитрия Николаевича Медведева, бесстрашный советский разведчик, 16 месяцев действовавший под личиной обер-лейтенанта Пауля Вильгельма Зиберта исполнителя смертельных приговоров фашистской элите.

Николай Иванович Кузнецов — Пауль Зиберт

Два тяжелейших военных года, проведенные в партизанском отряде «Победители», радистка Машенька, а впоследствии полковник нелегальной разведки Африка де Лас Эрас, считала счастливейшими в своей жизни.

Африка де Лас Эрас

Александр Демьянов

Иван Дедюля

Мария Осипова, Надежда Троян, Елена Мазаник

Надежда Троян

Симона Гринченко

Зоя Воскресенская-Рыбкина

Александр Коротков

Иосиф Григулевич

Павел Громушкин

Яков Серебрянский

Владимир Барковский

Александр Феклисов

Иван Агаянц

Зоя Зарубина

Рудольф Абель — Вильям Фишер

Гоар и Геворк Вартанян в день свадьбы в Тегеране

Всю жизнь они прожили вместе

Ким Филби. Счастливые годы в Москве

Энтони Блант в молодости

Энтони Блант на склоне лет

Джон Кернкросс. В молодости и на склоне лет

Морской офицер Джордж Блейк

Полковник Службы внешней разведки Джордж Блейк

Лона и Моррис Коэн

Сэр Гордон Лонсдейл — Конон Молодый

Первый орден лейтенант Дроздов получил в Берлине в апреле 1945 года

Генерал-майор Дроздов — командир нелегалов

С Ольгой Ипполитовной Смирновой мы встречались неоднократно: и в ее скромной квартирке, и в музее «Гороховая, 2». Здесь нередко собираются наши общие друзья — бывшие и нынешние чекисты, а также любители и знатоки истории отечественных спецслужб. Мы вели с ней долгие задушевные разговоры. Чувствовалось, что этой необыкновенной пожилой женщине хотелось выговориться. Судьба ее и на самом деле сложилась не просто.

Я постараюсь передать этот рассказ так, как я его услышал из уст самой девяностолетней петербурженки, — как всегда бодрой и энергичной, не утратившей искренности, душевной открытости и теплоты, а главное — огромной любви к миру и неподдельного интереса к жизни.

На Васильевском острове, где протекали школьные годы маленькой Оли, в соседнем доме проживала молодая женщина — немка по национальности. Она же была учительницей немецкого языка в школе, где училась Оля. Девочка была частой гостьей в доме учительницы, подолгу задерживалась после уроков в школе. Видя явные наклонности Оли к изучению чужого языка и культуры, ее любознательность и доброжелательный характер, опытный педагог легко передавала школьнице свои знания. К окончанию школы Оля говорила и писала по-немецки почти как этническая немка.

Как рассказала Ольга Ипполитовна, политическое напряжение в 1940 году дости гло такого уровня, что н и кто из советских граждан не сомневался — война не за горами. В июне 1941 года девушке исполнилась семнадцать лет. После объявления войны Ольга добровольцем записалась в отдельный истребительный батальон НКВД, в котором прослужила медицинской сестрой до конца 1941 года. Батальон НКВД принимал самое активное участие в ожесточенных боях на знаменитой Невской Дубровке. Во время одного из воздушных налетов фашистской авиации Оля была тяжело ранена и в течение нескольких месяцев находилась на излечении в госпитале.

Ольга Смирнова. 1947

В стенах госпиталя она и познакомилась с сотрудником Управления НКВД по Ленинграду Алексеем Петровичем Гвоздаревым. В то непростое для страны время капитан Александр Гвоздарев занимался подбором и подготовкой юношей и девушек в диверсионно-разведывательные группы с целью дальнейшей заброски в тыл к противнику. Безусловно, ставка делалась на физически развитых молодых людей, желательно, владеющих немецким языком. В условиях замкнувшегося кольца блокады, тяжелейших людских потерь, острой нехватки кадров, жесточайшего военного противостояния, требовавшего мобилизации всех ресурсов, крайне остро стоял вопрос получения оперативной информации о дислокации воинских частей вермахта, совершения диверсий в тылу врага.

Времени для тщательной подготовки разведывательно-диверсионных групп у сотрудников управления НКВД не было, а был лишь приказ любой ценой получить требуемую информацию или уничтожить тот или иной объект.

С высоты сегодняшних дней кажется невероятным, но на подготовку диверсионно-разведывательной группы из пяти — семи человек уходило тогда всего две, максимум три недели. За этот короткий срок членов группы обучали технике минирования, стрельбе из огнестрельного оружия, ориентированию на местности, обеспечивали документами. Радистов готовили отдельно, но из-за нехватки аппаратуры радисты присутствовали не во всех отрядах.

Особенно тщательно отрабатывалась линия поведения разведчиков в случае столкновения с представителями секретных контрразведывательных и карательных служб фашистской Германии. Легенда прикрытия, согласно которой группа продвигалась по оккупированной территории, должна была быть убедительной и не вызывать ни тени сомнения. В противном случае разведчиков ждала неотвратимая и мучительная смерть. Такое, особенно в начальный период войны, случалось, увы, довольно часто.

Ольгу готовили индивидуально. Она получила задание собрать дополнительную информацию о частях, находящихся в ближайшем тылу, в районе Пулковских высот.

Согласно легенде, отработанной ленинградскими чекистами, молодая «актриса» одного из районных клубов Ленинграда бежала из блокадного города в поисках работы и более-менее «сытой жизни» на оккупированных территориях. У нее в кармане полушубка лежал пропагандистский листок, который являлся пропуском для тех, кто хотел добровольно перейти на сторону врага. Листовки в обилии разбрасывались с самолетов противника. У разведчицы имелись, конечно, самые что ни на есть «подлинные» документы на вымышленную фамилию и имя.

Линию фронта Оля переходила в середине февраля по льду Невы и в течение первого дня благополучно прошла несколько постов. Но уже на второй день девушку злобно допрашивал придирчивый следователь гестапо. Ее держали в отдельной камере и избивали ежедневно в течение двух месяцев. Сегодня только Бог знает, какие изуверские пытки, мучения перенесла юная комсомолка. Но девушка не назвала своего настоящего имени, не выдала истинной цели «визита» к оккупантам. Она до конца придерживалась в своих показаниях легенды, разработанной чекистами. Не получив доказательств, измученную, но не сломленную духом молодую разведчицу гестаповцы отправили на военные заводы в Германию.

Весной 1942 года Оля попадает в немецкий пересылочный лагерь Тильзита (ныне Советск Калининградской области). Там она предпринимает первую попытку побега, которая закончилась неудачей. А в сопроводительных документах фашистской канцелярии девушка получает клеймо закоренелого врага Рейха, «склонного к побегу» и политически неблагонадежного.

С такой характеристикой она попадает на один из военных заводов Маузерверке (Mauser Werke), где вступает в контакт с группой антифашистов. Патриотка не оставляет мысли быть полезной своей стране в борьбе за независимость и свободу. Разведчица активно занималась пропагандой, саботажем, скрытым вредительством. Упорно боролась с теми, кто активно сотрудничал с фашистами, собирала информацию военного характера.

Естественно, в первую очередь для кадрового агента НКВД стоял вопрос о передаче в центр собранной информации. Она пыталась из числа обслуживающего персонала завода найти лиц, лояльных к Советскому Союзу. Для этого, пользуясь отличным знанием языка, Ольга однажды вступила в контакт с одним из инженеров. Как выяснилось, убежденным антифашистом. Рискуя жизнью, он начал передавать ценную информацию, в которой так нуждалось сопротивление.

До последнего дня жизни Ольга Ипполитовна вспоминала этого смелого молодого немца. Кроме того, инженер тайно доставлял Ольге и ее друзьям продовольственные пайки и тем самым, несомненно, спас девушку от полного истощения и смерти. Немецкого патриота звали Хольт, и ему было в то время около тридцати лет.

Однако, в конце концов, несгибаемая русская попала в поле зрения агентуры гестапо.

Ольгу Ипполитовну, как активную антифашистку, перевели в тюрьму, расположенную на Александрплац в Берлине, где содержали наиболее опасных противников фашистского режима. Технологии мастеров из гестапо по «вышибанию» показаний в тюрьме, куда попала Ольга, были доведены до совершенства. В этом каменном мешке человека «ломали», превращали в живой бифштекс, а затем, используя металлическую петлю, лишали жизни. Слабеющей рукой, замученная садистами из гестапо, но несломленная советская девушка кусочком штукатурки нацарапала на стене камеры: «Умираю, но не сдаюсь! Ольга Смирнова из Ленинграда». В это трудно поверить, но в апреле 1945 года одноклассник Ольги, молодой сержант, ворвавшись в составе своего штурмового подразделения в здание тюрьмы, прочитал надпись, оставленную его школьным товарищем. Он же, вернувшись в Ленинград, сообщил друзьям, что Оля Смирнова героически погибла в фашистском застенке. Так друзья и близкие Олю «похоронили». Вероятно, история молодой советской патриотки действительно могла бы прерваться именно в этом мрачном заведении смерти, но помог случай. Во время одного из налетов англо-американской авиации тюрьма, где содержали Ольгу, была сильно разрушена. Под покровом темноты, ввиду временного отсутствия охраны, Ольга выскользнула на улицу Берлина. Именно тогда, она, мысленно обратившись к высшим силам, поклялась сама себе: «Если останусь в живых, обязательно рожу троих детей!» Забегая вперед, заметим: в мирное время Ольга перевыполнила обещание — родила шестерых!

Беглянка не смогла далеко уйти. Ее задержал патруль, и после очередных пыток ее направили в нацистский женский лагерь Равенсбрюк, располагавшийся в 90 километрах к северу от Берлина. О судьбе Хольта она так больше ничего не узнала, считая его погибшим от рук гестаповцев.

На территории лагеря Ольга оказалась весной 1943 года. С ее слов, группу женщин, в которой она находилась, построили на плацу, предварительно приказав раздеться догола. В таком виде их продержали несколько часов на морозе. Наиболее ослабленные женщины, не выдерживая напряжения и переохлаждения, теряли сознание. Людей уносили на носилках, больше их никто не видел. Позже Ольга узнала, что выстрелом в затылок комендантская группа СС убивала в день от пятидесяти до шестидесяти узниц. Выживших женщин группами заводили в барак, стригли наголо, выдавали полосатое платье и деревянные колодки, подвергали обязательному медицинскому осмотру на специальных креслах. «Нацистские врачи, подвергая нас осмотру, вели себя как гнусные животные, не считая нас за людей», — рассказывала Ольга Ипполитовна, и в ее глазах, обычно излучавших детскую жизнерадостность, я прочитал жгучую ненависть к убийцам, растоптавшим человеческое достоинство сотен тысяч узниц разных национальностей Европы.

Каждой заключенной присваивался номер и, в зависимости от категории, выдавался треугольный знак определенного цвета, который нашивался на левый рукав. Ольге выдали знак алого цвета с буквами SU и присвоили порядковый номер 14 775. Красный знак означал не национальность и даже не страну узницы, а указывал на то, что владелица — опасная политическая заключенная.

Самым тяжелым и изнурительным моментом в распорядке дня был подъем, который проходил в 4 часа утра и сопровождался перекличкой, длившейся более двух часов. Дважды в месяц надзирательницы в сопровождении охранников с овчарками выбирали из числа узниц лиц, которые подлежали ликвидации. В первую очередь ликвидировали тех, кто был не способен к работе или был полностью истощен. Даже самые стойкие ждали этого часа с содроганием, так как никто не был застрахован от капризов надзирательниц. Как правило, это были молодые немки, фанатично преданные идеям национал-социализма, холеные, с аккуратными прическами, спортивными фигурами и с ярко выраженными садистскими наклонностями.

Мгновенная смерть от выстрела в затылок считалась среди узниц за благо. Но широко применялись и более изощренные, особо мучительные формы уничтожения. Например, газовая камера, куда (якобы для санитарной обработки) загоняли от ста до ста пятидесяти человек. Здесь в течение невыносимо долгих десяти-пятнадцати минут продолжалась агония жертв. Не «лучшим» средством были инъекции яда, иными словами, преступные опыты над людьми, которые проводили врачи СС — утонченные изуверы в белых халатах.

К слову о высшем суде и человеческой справедливости, практически все надзиратели и врачи — убийцы лагеря Равенсбрюк — впоследствии были выявлены, судимы и казнены в разное время. В основном в Германии, либо в других странах, где их настигало справедливое возмездие.

Большинство заключенных старалось попасть в дневную смену: во-первых, при четырнадцатичасовом рабочем дне узницам предоставляли получасовой перерыв. Во время обеда им давали пол-литра теплой воды с брюквой или с картофельными очистками. В ночную смену работали без перерыва. Десятки узниц не возвращались в бараки. Тех женщин, кто не мог двигаться и выполнять работу, охранники пристреливали на месте.

Вечерняя проверка длилась так же, как и утренняя, больше двух часов. После ее окончания каждой узнице выдавали двести грамм хлеба и полстакана холодного кофе. Только молодые и от природы очень сильные могли выжить в этом земном аду, созданном сумрачным извращенным фантомом национал-социализма.

Темный, душный дым крематория напоминал всем о «преимуществах» Третьего рейха, создавшего уникальную систему расового превосходства, уничтожения свободы слова и человека. Горы пепла, образовавшиеся после уничтожения трупов в крематории, сбрасывали в живописное озеро Шведтзее, находящееся в сотнях метрах от территории лагеря. Воды этого озера поглотили прах несметного числа жертв — представительниц более сорока стран. Озеро стало своеобразной купелью памяти жертв фашизма.

От Ольги Ипполитовны я слышал легенду, что, стоя на берегу в весенние майские дни в последних лучах уходящего солнца, можно увидеть сияние радуги и услышать легкий звон. Она утверждала: это тысячи душ замученных девушек и женщин стонут о своей несостоявшейся любви, призывая ныне живущих к миру и состраданию. «Это нужно только суметь услышать», — уверяла, понизив голос, Ольга Ипполитовна.

В конце 1944 года Ольгу в составе группы узниц Равенсбрюка направили в Берлин для работы на секретном заводе. Там, благодаря своему уникальному природному обаянию, она познакомилась с другим здравомыслящим немцем — майором вермахта Клаусом. Убедившись в его скрытых симпатиях к России, подпольщица рискнула пойти на вербовочную акцию. Улучив момент, она доверительно сообщила, что состоит в группе подпольщиков — антифашистов, которые готовят восстание в лагере. Разведчица убедила майора, что война Третьего рейха проиграна и дальнейшее сопротивление бессмысленно.

Во время одной из встреч Клаус доложил девушке, что его отправляют на Восточный фронт — в район окруженного Ленинграда. В ответ Ольга предложила майору не рисковать жизнью, а при первой возможности сдаться в плен. Разведчица вручила ему ценную оперативную информацию и медное кольцо со своими инициалами. Информация предназначалась для сотрудника НКВД Гвоздарёва, а кольцо она просила передать своему отцу Ипполиту Артамоновичу. «Ты скажи папе, что со мной все в порядке, и я обязательно вернусь», — прошептала Ольга на прощанье.

Клаус действительно при первой возможности перешел на сторону советских войск, был тщательно допрошен сотрудниками Смерша и привлечен к сотрудничеству. Он добросовестно работал переводчиком, а после окончания войны вернулся в Восточную Германию, где принял активное участие в строительстве нового государства — ГДР.

Информация, переданная Ольгой, попала в Управление НКВД по Ленинграду и Ленинградской области. Чекисты разыскали отца Оли Ипполита Арта-моновича, вручили ему кольцо и сообщили главное: Ольга жива. Так кольцо из Равенсбрюка попало в Ленинград, а в семье Смирновых появились не только надежда, но и драгоценная реликвия, символизирующая несгибаемый характер дочери.

Оценивая профессиональные действия Ольги во вражеском тылу, можно уверенно констатировать: она действовала как зрелый оперативный работник. Находясь в экстремальной ситуации, не сдалась, не запаниковала. Сумела досконально изучить вражеское окружение и отыскать в нем брешь. А затем, используя полученные разведнавыки, привлекла к сотрудничеству не кого-нибудь, а старшего офицера вермахта. В итоге сделала из него надежного связного, склонила к переходу на сторону советских войск и передала через своего агента важную информацию в центр.

Весной 1945 года руководителями СС было принято решение о ликвидации заключенных в лагерях смерти. Колонну изможденных женщин Равенсбрюка направили на уничтожение. Во время марша район, где проходила колонна узников, подвергся налету авиации союзников. Часть охраны была перебита, и это дало шанс десятку женщин вновь обрести свободу — пусть даже на час! Многократно рискуя жизнью, под видом беженки, утратившей во время пожара документы, разведчица продвигалась на Восток — навстречу наступавшему валу Советской Армии.

В итоге линию фронта Ольга перешла в составе… отделения солдат вермахта, предварительно склонив их утратившего всяческую браваду командира к сдаче в плен русским — головному дозору советской танковой бригады. Именно в составе этого подразделения Ольга закончила войну в качестве переводчика. И до 1947 года находилась в Германии, работая в составе группы советских войск.

Группа военнослужащих в центре Оля. 9 мая 1945 г.

Во время боев за Берлин была снова дважды ранена. Вернувшись на Родину, разведчица активно включилась в мирную жизнь, ведь ей тогда исполнилось — всего-навсего! — 24 года.

В конце пятидесятых, 20 декабря во время традиционной встречи ветеранов НКВД-МГБ в клубе имени Феликса Дзержинского Оля встретила седого подтянутого офицера. Она узнала его сразу: это был Алексей Петрович Гвоздарёв. В тот вечер они проговорили допоздна, да и было о чем. Рассказывала главным образом Ольга, а много испытавший мужчина, не скрывая скупые слезы, только слушал и чуть кивал, вновь и вновь сопереживая ее удивительной и страшной судьбе. Расставаясь, Гвоздарёв признался: он считал Ольгу погибшей дважды — после того, как ее группа не вернулась с задания, а второй раз уже после окончания войны, когда он узнал историю о медном кольце и секретной информации, переданной из лагеря смерти юной антифашистской.

Позднее Ольга Ипполитовна вела переписку с женами Юлиса Фучика, Эрнста Тельмана, Гельмута Коля. Как бывшая узница Равенсбрюка многократно выезжала в Германию на встречи, посвященные памяти жертв фашизма. Она часто в задумчивости стояла на берегу того самого озера Шведтзее подле лагеря смерти, и ей казалось, что она вновь слышит печальные голоса душ замученных женщин, чей прах растворился в призрачных водах.

Последний раз мы виделись с Ольгой Ипполитовной летом 2014 года, на юбилее ее сына и моего друга Андрея Смирнова, бывшего сотрудника и ветерана группы нелегального спецназа КГБ СССР. Надо сказать, что все эти года она безошибочно узнавала по именам буквально каждого из нас, многочисленных друзей и соратников сына. Заслуженная бабушка торжественно сидела во главе стола в окружении детей, внуков, правнуков. Это была счастливая женщина с особенными, всегда ярко и тепло сияющими глазами. Она пела русские и цыганские романсы и танцевала так, что многим было завидно.

Ровно через месяц, когда ей исполнился 91 год, нашей всеобщей любимицы не стало…

Похоронили Ольгу Ипполитовну за деревней Колтуши, которую она считала своей малой родиной, среди звенящих берез на высоком холме. Сейчас — это удивительно тихое место, крохотная часть русской земли, которую так любила, которую с такой отвагой, страстью и самоотверженностью защищала от лютого врага совсем еще девочка, юная ленинградка, комсомолка и патриотка Оля.

Ольга Ипполитовна на 90-летнем юбилее

Родина высоко оценила заслуги своей верной дочери. Ольга Ипполитовна была награждена двумя орденами Отечественной войны, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Берлина», «За оборону Ленинграда», «Мать-героиня» двух степеней.

Прощаясь с Ольгой Ипполитовной под перезвон ее любимых берез, мы склонили головы перед светлым образом матери, великой гражданки, заступницы России!