— Спасибо, что подвезла, Трэйси! — Эмма захлопнула заднюю дверцу, затем открыла её вновь, чтобы освободить подол своей тонкой красной юбки. Её сестра высунулась из окна водителя.

— Будь готова к восьми, иначе я оставлю тебя здесь.

Эмма шутливо отдала ей честь и развернулась ко входу в торговый центр, не дожидаясь, пока машина уедет с тротуара. Нас не будет и близко к парковке в восемь часов. Добраться до дома не являлось для неё проблемой — Эмме достаточно было повести бедром и улыбнуться, и все парни Техаса пошвыряли бы ключи от машин к её ногам, если бы она захотела.

Иногда это здорово скрашивало поездку — возможность пофлиртовать с водителем. Посмотреть, насколько много он успеет до того, как окончательно потеряет концентрацию и вынужден будет вновь обратить своё внимание на дорогу. Дело никогда ещё не доходило до аварии, но Эмма с каждым разом заходила немного дальше, неизменно стремясь превысить пределы… Пределы всего.

Я ездила с Эммой, потому что эти поездки позволяли мне насладиться чувством свободы и власти — жить её жизнью порой бывало намного интересней, чем моей собственной.

— Вот наш план, Кейли. — Эм подошла к прозрачным дверям, и они разъехались в разные стороны. Неестественная прохлада внутри была счастьем для моей влажной кожи и перегретых щек; в машине у Трэйси не было кондиционера, а сентябрьская погода в Далласе заставит попотеть даже черта.

— Если это публично унизит Тоби, я в игре.

— Так и будет. — Она остановилась напротив вмонтированного в одну из стен центрального прохода зеркала, и её отражение улыбнулось мне, а карие глаза сверкали. — И это меньшее из того, что он заслуживает. Ты должна была позволить мне поцарапать его машину.

И я очень хотела это сделать. Но я получу свои водительские права меньше чем через год и не могла избавиться от ощущения, что если бы мы поцарапали чью-то новенькую машину — будь она моей крысы или бывшего парня — карма водителя-новичка отплатила бы мне ударом в задний бампер.

— Так что ты собираешься делать? Толкнуть его на обеденный столик? Подставить ему подножку по пути в спортзал? Расстегнуть его ширинку во время танца, а потом позвать на помощь? — Я не сильно волновалась по поводу возмездия кармы танца. Но Тоби должен был бы…

Эмма отвернулась от зеркала, её бледные брови выражали удивление.

— Я всего лишь собиралась возбудить его, а потом поцеловаться с его лучшим другом прямо на танцплощадке, но твоё последнее предложение куда более перспективно. Возможно, мы проделаем и то, и другое. — Она снова усмехнулась, заВэла меня за угол в огромный центральный зал торгового центра, в середине которого открывался вид на нижний этаж. — Но сначала мы убедимся, что ты выглядишь настолько сногсшибательно, что каждую минуту этого глупого танца он проведёт, мечтая быть с тобой.

Обычно я не очень активный покупатель. Худышки с маленькой грудью выглядят одинаково хорошо как в джинсах и обтягивающих футболках, так и в чем-то более сложном, и я, должно быть, подсознательно одевалась таким образом, чтобы подчеркнуть свою красоту, потому что нового свидания пришлось ждать всего 2 дня. Но это никак не оправдывает негодяя Тоби — меньше чем через час после того, как он бросил меня, он пригласил Эмму на встречу выпускников. Она согласилась принять участие в полупродуманном плане мщения.

Так я оказалась в торговом центре за неделю до вечеринки — вооруженная кредитной картой своей тетушки и хорошим чувством вкуса, которым обладала Эмма — полностью готовая насолить своему бывшему парню-слизняку.

— Мы должны начать с… — Эмма остановилась и взялась за перила, глядя на ресторанный дворик этажом ниже. — Да. Хочешь, съедим для начала один мягкий кренделек на двоих?

Я знала по её тону, что вовсе не еда привлекла её взгляд.

Этажом ниже два парня в зеленых бейсболках команды Истлэйк-Хай двигали два столика к ещё одному, за которым сидели четыре девушки с нашей школы с горой нетронутого фастфуда. Парня слева звали Нэш Хадсон. Он был младше других, и девушка, за которой он хотел приударить — Эмбер, или как там её — была уже занята. Прийти с ним на вечеринку было бы самой сладкой местью Тоби, о которой я могла только подумать. Но об этом нельзя было и подумать. Я не была даже серым пятнышком в поле зрения Нэша Хадсона.

Возле Эмбер сидела моя кузина Софи, я могла бы узнать ее затылок где угодно. Тем более что именно с такого ракурса я видела её чаще всего.

— Что здесь делает Софи? — спросила Эмма.

— Одна из этих танцующих обезьян заехала за ней сегодня утром. — Она постоянно игнорировала меня (к счастью) с тех пор, как прошла отбор в танцевальную группу месяцем ранее, когда она стала единственной первокурсницей, которую взяли в группу поддержки. — Тетя Вэл приедет за ней примерно через час.

— Я думаю, что это Даг Фуллер напротив нее. Действуй. — Глаза Эммы сверкали под огромной застекленной крышей. — Я хочу прокатиться на его новой машине.

— Эм… — Я едва поспевала за ней, уворачиваясь от покупателей с огромными пакетами и маленькими детьми. Я догнала Эмму на эскалаторе и поехала вниз на одну ступеньку позади неё. — Эй, смотри. — Я кивнул в сторону группы на фуд-корте, где одна из танцовщиц только что перешла на другую сторону стола, и начала что-то шептать на ухо Дага. — Мередит обосрется, когда увидит тебя.

Эмма пожала плечами и сошла с эскалатора.

— Она переживет это. Либо нет.

Но как только моя нога ступила на землю, холодное, темное чувство страха охватило меня, и я знала, что не могу подойти ближе к фуд-корту.

Нет, если я не хочу устроить сцену.

За секунды я потеряю контроль над криком, скапливающимся в глубине меня, и как только он вырвется на свободу, я уже не смогу его остановить, я должна уйти.

Будет лучше, если этого не произойдет.

— Эм… — прохрипела я. Схватив одной рукой свое горло, чувствовалось, что я душу себя изнутри.

Эмма не слышала меня, она направилась гордой поступью к группе столов.

— Эм… — сказала я, заставляя это единственный звук звучать настойчиво, прежде чем к горлу подступит комок, и в этот раз она меня услышала.

Эмма обернулась, и ей было достаточно кинуть один взгляд на моё лицо, чтобы её лоб избороздило знакомое выражение беспокойства. Она с тоской посмотрела в сторону фуд-корта, а затем бросилась в мою сторону.

— Приступ паники? — прошептала она.

Я смогла только кивнуть, борясь с желанием закрыть глаза. Иногда бывает хуже, если я вижу только темноту. Мне кажется, что мир приближается ко мне. Как будто вещи, которые я не могу видеть, ползут ко мне.

Или, может быть, я слишком много смотрю ужастиков…

— Ладно, пойдем.

Эм взяла меня под руку, пытаясь одновременно выпрямить меня и оттащить от ресторанного дворика, эскалатора и всего остального, что могло спровоцировать эту конкретную… сцену.

— Хреново? — спросила она, как только мы прошли метров пятьдесят.

— Уже лучше.

Я сидела на краю огромного фонтана в центре торгового центра. Струи воды в некоторых точках доставали до второго этажа, и нас слегка забрызгало, но больше сидеть было негде. Все скамейки были заняты.

— Может быть, ты должна рассказать кому-нибудь об этих приступах паники. — Эмма плюхнулась позади меня, подогнув одну ногу под себя, водя пальцами по ребристой воде. — Странно, что они случаются только в определенных местах. У моей тети были приступы, но ей не становилось лучше, когда она отходила куда-нибудь подальше. Паника не проходила. — Эмма пожала плечами и ухмыльнулась. — И она сильно потела. Ты не выглядишь потной.

— Ну, по крайней мере, есть светлая сторона.

Я заставила себя засмеяться, несмотря на темный, почти клаустрофичный страх, притаившийся на краю моего сознания, готовый при первой же возможности охватить меня. Это случалось раньше, но никогда и нигде так сильно, как в торговом центре. Я вздрогнула, думая, насколько близко я была от того, чтобы унизить и себя, и Эмму в присутствии сотен людей. И больше половины своих одноклассников. Если бы я выставила себя идиоткой перед ними, новости разлетелись бы по школе еще до первого звонка в понедельник.

— Все еще жаждешь мщения? — ухмыльнулась Эмма.

— Да. Дай мне еще одну минуту.

Эм кивнула и начала рыться в своем кошелке, ища центы. Она обожала кидать монетки в фонтан, несмотря на мою уверенность, что ни одно желание, за которое приходится платить, не может сбыться. Пока она, прищурившись, смотрела на монетку на ладони, я напряглась и, сжав зубы, повернулась посмотреть на фуд-корт. На всякий случай.

Паника еще была, хотя уже нечеткая, но угрожающая, как и остатки кошмара. Но я не могла определить ее источник.

Обычно я могла определить лицо, вызвавшее темный ужас, надвигающийся внутри меня, но толпа сделала это невозможным. Толпа в школьной форме наших противников заняла столик рядом с Софи и ее друзьями, и обе стороны были глубоко вовлечены в войну картошкой-фри. Несколько семей стояли в очереди, несколько родителей толкали люльки, один Вэл кресло-коляску. Группа матерей с детьми спустилась к лотку с замороженным йогуртом, и парочки всех возрастов протискивались через толпы перед каждым прилавком.

Это мог быть кто угодно. То, что я точно знала, это что я не могу вернуться назад, пока источник моей паники не исчезнет. Для своей же безопасности нужно находиться от него так далеко, как только возможно.

Монета Эм стукнулась о воду позади меня, я встала.

— Хорошо, во-первых, давай зайдем в Сирс.

— Сирс? — Эмма нахмурила лоб и свои блестящие губы. — Моя бабушка затаривается там.

Как и моя стильная тетя, но Сирс был так далеко от источника моего страха, как это вообще было возможно в пределах торгового центра.

— Давай просто глянем, ладно? — я посмотрела на фуд-корт, потом на Эмму, и ее хмурый вид исчез, когда она все поняла. Мне было необязательно это говорить. Она была слишком хорошей подругой, чтобы заставлять меня говорить о моих самых страшных кошмарах или о моей уверенности, что, на тот момент, они все были на фуд-корте. — Может у них есть что-то… — закончила я слабо.

И если повезет, пока мы будем рыскать в подростковом отделе, тот, кто вызвал мою панику уже уйдет.

Может быть, мне тоже следует бросить цент в фонтан.

— Да. Может у них есть что-нибудь. — Эмма улыбнулась, и мы быстро направились вниз по центральному коридору. Напряжение в шее слабло с каждым шагом, и только когда моя челюсть внезапно расслабилась, я поняла, как сильно стучат мои зубы. К тому времени, когда мы вошли в облако ароматного воздуха рядом со стойкой макияжа Сирс, паника полностью осталась из памяти.

Все было кончено. Я чудом избежала полного ужаса и полного унижения.

С легким головокружением от облегчения мы с Эммой взглянули на платья, потом, чтобы убить время, проВэли несколько часов, примеряя идиотские пастельные штаны и яркие шляпы, пока я держала воображаемые пальцы скрещенными за то, чтобы горизонт был чист, когда мы вернемся. Образно говоря.

— Как ты? — Эмма задрала поля ярко-зеленой шляпы и пригладила длинные светлые волосы под ней. Она ухмыльнулась и скорчила рожу в зеркале, но глаза ее были серьезными. Если бы я не была готова идти, она бы пряталась со мной в бабушкином отделе Сирс так долго, как было нужно.

Эм не понимала по-настоящему мои приступы паники, никто не понимал. Но она никогда не настаивала, чтобы я объяснила, никогда не покидала меня, когда все казалось странным, и никогда даже не взглянула на меня, как на извращенку.

— Кажется, я в норме, — сказала я, когда поняла, что от темного ужаса, который я ощутила раньше, не осталось и следа. — Пойдем.

Бутик, в который Эм хотела пойти сначала, был наверху, поэтому мы оставили шляпы и штаны цвета шербета в раздевалке и просмеялись всю дорогу до эскалатора.

— Я подожду, пока все не будут здесь, пока танцпол не будет заполнен, а потом я прижму его. — Сжимая резиновые перила, Эмма повернулась ко мне, закрыв верхние ступеньки, озорная усмешка мелькнула в ее глазах. — А когда он будет действительно рад меня видеть, я расстегну ему ширинку, оттолкну его и закричу. Они, скорее всего, вышвырнут его с танцпола. Черт, они может даже исключат его из школы.

— Или вызовут копов. — Я нахмурилась, когда мы сошли с эскалатора и зашли в отдел спальных и ванных принадлежностей. — Они этого не сделают, так ведь?

Она пожала плечами.

— Зависит от того, кто будет дежурить. Если это будет тренер Такер, Тоби конец. Она втоптает его яйца в землю еще до того, как он застегнет ширинку.

Я нахмурилась еще больше, пока мои пальцы бегали по краю выставочной кровати, нагроможденной расшитыми подушками. Я была за то, чтобы унизить Тоби, и определенно за то, чтобы ранить его гордость. Но как бы приятно все это ни звучало, его арест вряд ли был подходящим последствием того, что он бросил меня за неделю до встречи выпускников.

— Думаю, нам надо пересмотреть последнюю часть…

— Это была твоя идея. — Эмма надулась.

— Я знаю, но… — я замерла, и моя рука полетела к моей шее, как только знакомая боль началась в основании моего горла.

Нет. Нееет!

Я отшатнулась от кровати, внезапно охваченная такой ужасной, болезненной уверенностью, что еле смогла сделать следующий вдох. Страх захлестнул меня, горькой волной тоски. Я ничего не осознавала от горя, не понимала, даже, где нахожусь.

— Кейли? Ты в порядке? — Эмма шагнула ко мне, заслоняя меня из виду других покупателей, и резко понизила голос. — Это происходит снова?

Я могла только кивнуть. Горло сжалось. Резко. Что-то тяжелое натянулось в животе и скользнуло к моему горлу. По коже поползли мурашки. В любой момент, эта опухоль визга может потребовать свободы, и я начала сражаться с ней.

Один из нас проиграет.

Эмма потянулась к своему кошельку, я увидела беспомощный страх в ее глазах. Или это отражение моего собственного.

— Может нам уйти?

Я покачала головой и прошептала два последних слова.

— Слишком поздно.

Мое горло горело. Глаза слезились. Голова кружилась от боли, эхо крика прокалывало путь, вырываясь из меня. Если я не сдамся, то оно разорвет меня на части.

Нет-нет-нет-нет…! Этого не может быть. Я не вижу этого.

Но он был там, через проход, в окружении банных полотенец всех цветов радуги. Глубокая тень, как кокон мрака. Кто это? Но там было слишком много людей. Я не могла увидеть, кто плавал в этой темноте и кто носил тени как вторую кожу.

Я не хотела видеть это.

Я закрыла глаза, и бесформенный, безграничный ужас закрыл меня со всех сторон. Душил меня. С этим безжалостным горем было слишком трудно бороться в темноте, поэтому я была вынуждена открыть глаза, но даже от этого было мало пользы. На этот раз паника была слишком сильна. Темнота была слишком близко. На расстоянии нескольких шагов влево, я могла прикоснуться к ней. Могла всунуть руку в это гнездо теней.

— Кейли?

Я покачала головой, потому что если я открою рот, или даже разожму челюсти, мой крик вырвется на свободу. Я не могла заставить себя посмотреть в глаза Эммы. Я не могла оторвать взгляд от теней сливающихся вокруг… кого-то.

Тогда толпа передвинулась. Разошлась. И я увидела.

Нет.

Мой разум отказывался переводить изображение, отправленное ему глазами. Не позволял понимать. Но это блаженное неведение было слишком коротким.

Это был ребенок. В коляске рядом с фуд-кортом. Его тонкие руки лежали на коленях, пара ярко синих кроссовок поглощали все его ноги. Унылые карие глаза смотрели с бледного, опухшего лица. Его голова была голая. Лысая. Блестящая.

Это было уже слишком.

Вопль вырвался из моих внутренностей и разорвал мой рот по пути наружу. Было похоже, будто кто-то засунул колючую проволоку в мое горло, потом пропихнул ее через мои уши прямо в голову.

Все вокруг меня замерли. Потом руки взметнулись, закрывая незащищенные уши. Люди повернулись лицом ко мне. Эмма споткнулась, потрясенная. Испуганная. Она никогда не слышала ничего подобного, обычно она только помогала мне избежать этой катастрофы.

— Кейли? — Ее губы шеВэлились, но я ее не слышала. Я ничего не слышала из-за своего крика.

Я покачала головой. Я хотела сказать, что ей нужно идти, что она не может мне помочь. Но я не могла даже подумать об этом. Я могла только кричать, слезы заливали мое лицо, мои челюсти были так широко раскрыты, что причиняли боль. Я не могла их закрыть. Не могла остановиться. Не удалось даже уменьшить громкость.

Люди зашеВэлились вокруг меня. Мамаши перестали трепаться, чтобы увести детей подальше, наморщив лбы от боли, которую мы все испытывали. Как копье в мозгу.

Уходи… подумала я, тихо умоляя мать лысого ребенка увести его. Но она застыла, одновременно испуганная и ошеломленная моей звуковой атакой.

Движение справа от меня привлекло мое внимание. Двое мужчин в форме цвета хаки бежали ко мне, один кричал что-то в рацию, его свободная рука находилась над другим ухом. Я знала, что он кричал только потому, что его лицо пылало от усилий.

Мужчина отпихнул Эмму с дороги, и она разрешила им это. Они пытались поговорить со мной, но я не слышала их. Мне не удалось выудить из немых губ ничего больше, чем несколько слов.

— …Остановите…

— …Больно?

— … Помогите…

Страх и горечь закружились внутри меня как черная буря, заглушая все остальное. Каждую мысль. Каждую возможность. Каждую надежду.

И я все еще кричала.

Один из полицейских торгового центра потянулся ко мне, и я откинулась назад. Я споткнулась об основание выставочной кровати и упала на задницу. Мои челюсти захлопнулись — кратковременная пощада. Но в моей голове все еще звучал эхом мой крик, и я не могла слышать его. Мгновение спустя, мой крик снова вырвался на свободу.

Удивленный, полицейский шагнул назад, говоря что-то по рации. Он был в отчаянии. Ужасном.

Во всем виновата я.

Эмма упала на колени рядом со мной, закрыв уши руками. На земле лежал потерянный ею кошелек.

— Кайли! — она кричала, это единственный звук, который я услышала.

Она потянулась к телефону. И когда она набрала номер, цвета вдруг утекли со всего мира, как в «Волшебнике из страны Оз» только противоположным образом. Эмма стала серой. Полицейские посерели. Магазины стали серыми. И вдруг все стало вихрящимся, закручивающимся, бесцветным туманом.

Я сидела в тумане.

Крича, я махнула руками близко к полу, пытаясь его почувствовать. Настоящий туман должен быть холодным и сырым, но этот был… ненастоящим. Я не могла чувствовать его. Не могла всколыхнуть его. Но я его видела. Я видела вещи в нем.

Слева что-то изгибалось. Корчилось. Что-то слишком толстое и вертикальное, чтобы быть змеей. Оно как-то изогнулось через полки с полотенцами, даже не касаясь покупателей, приближавшихся к ним, чтобы быть как можно дальше от меня в пределах отдела.

По-видимому, я достаточно показала себя сумасшедшей, чтобы оправдать боль от моего крика.

Справа от меня что-то стремительно пробежало через туман по земле, где он был самым густым. Оно побежало ко мне, я вскочила на ноги и потащила Эмму прочь. Копы отпрыгнули, опять всполошившись.

Эмма высвободилась из моей хватки, в ужасе раскрыв глаза. И только тогда я отключилась. Я больше не могла терпеть, но и не могла остановиться. Я не могла остановить крик, или боль, или туман, или жуткие движения. И что хуже всего, я не могла прекратить верить, что ребенок, этот бедный маленький мальчик в инвалидной коляске, умрет.

Скоро.

Смутно я поняла, что закрыла глаза. Попытка заблокировать все это.

Я слепо протянулась, отчаянно пытаясь выбраться из-за тумана, я ничего не чувствовала. И ничего не видела. Мои руки коснулись чего-то мягкого и высокого. Что-то чему я не находила слов. Я вскарабкалась на него, ползя по куче ткани.

Я свернулась в клубок, одной рукой прижав что-то плюшевое к груди. Гладя его пальцами снова и снова. Цепляясь за единственную реальную вещь, которая все еще существовала для меня.

Больно. Мне больно. Моя шея болит.

Мои пальцы были мокрыми. Липкими.

Кто-то схватил мою руку. Удерживая меня.

Я билась. Я кричала. Мне было больно.

Острая боль пронзила ноги, а затем огонь взорвался у меня под кожей. Я моргнула, и знакомое лицо попало в центр моего внимания, серое в тумане. Тетя Вэл. Эмма стояла за моей тетушкой, с лицом испещренным полосами окрашенных тушью слез. Тетя Вэл что-то сказала, я не слышала ее. И вдруг мои веки отяжелели.

Новая волна паники захлестнула меня. Я не могла двигаться. Не могла открыть глаза. А мои голосовые связки все еще были натянуты. Мир закрылся от меня, темный и тесный, без каких-либо звуков, кроме моего вопля, который все еще выливался из моего горла.

Новая темнота. Чистая. Больше нет серых цветов.

А я все еще кричала…

Мои мечты смешались в неистовый хаос. Трясущиеся руки. Болезненный захват. Сбитые тени. Сквозь все это раздавался нескончаемый визг, теперь лишь хриплое напоминание бывшей силы, но не менее болезненный.

Свет проходил сквозь закрытые веки; моим миром было красное пятно. Воздух был неправильным. Холодным. Пахло не так. Слишком свежо.

Мои глаза распахнулись, но мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сфокусироваться. Язык был таким сухим, что походил на наждачную бумагу на губах. Во рту был странный привкус, и все мышцы болели.

Я попыталась привести себя в порядок, но руки не двигались. Не могли. Они были привязаны к чему-то. Пульс бешено стучал. Я дернула ногами, но они тоже были связаны.

Нет! Сердце стучало, я дергала руками и ногами, влево-вправо, но не могла двинуться более чем на несколько сантиметров в сторону. Я была привязана к кровати за запястья и лодыжки и не могла сесть. Не могу перевернуться. Не могу встать на локти. Не могу даже дотронуться до своего носа.

— Помогите, — кричала я, но вместо моего голоса послышалось только хриплое карканье. В ответ ни звука.

Снова моргнув, я потянулась в одну сторону, потом в другую, пытаясь определить свое местоположение.

Комната была катастрофически маленькой. Пустая, не считая меня, только камера вмонтирована в один угол, и высокий твердый матрац лежал подо мной. Стены были чистыми, белыми, сложенными из шлакобетонных блоков. В радиусе моего зрения не было окон, и я не могла видеть пол. Но оформление и запах антисептика были до смерти определенными.

Больница. Я была привязана к больничной койке. В одиночестве.

Это было как в одной видео игре Эммы, где главный герой просыпается в странной комнате, не помня как туда попал. Кроме того, что в реальной жизни не было сундука в углу с ключом от цепей и спасительного совета на пергаменте.

Надеясь, что здесь также не было игровых монстров, жаждущих сожрать меня в тот момент, когда я освобожусь, потому что даже если кто-то оставил мне оружие, я не знала, как им пользоваться.

Но моя цель была ясна: Вставай. И иди домой.

К сожалению, это легче сказать, чем сделать без помощи рук.

Пульс шумел в ушах, как пустое эхо настоящего страха. Непреодолимой потребности в крике уже не было, но паника иного рода поселилась на ее месте. Что если случится пожар? Или торнадо? Или крики продолжатся? Кто-нибудь может прийти и спасти меня или же они оставят меня умирать? Я не хотела бы стать легкой добычей для тех теней, или стихийного бедствия, или для психов, которые бродят рядом.

Я должна была слезть с кровати. Убраться подальше от этих дурацких… кроватных наручников.

— Пожалуйста… — я просила у камеры, разочарованная своим собственным слабым голосом. Я быстро сглотнула и попробовала снова. — Пожалуйста, отпустите меня. — Мои слова сейчас были такими пронзительными, если не громогласными. — Пожалуйста…

Ответа не последовало. Пульс пронзал меня, накачивая адреналин по моим жилам. Что делать, если все они мертвы, а последний человек на земле привязан к кровати? Был ли это конец цивилизации? С кожаными ремнями и мягкими наручниками?

Без паники, Кайли.

Реальность, возможно, была менее надуманной, но такой же пугающей: я была в ловушке. Беспомощная, обезоруженная и уязвимая. И вдруг я не смогла дышать. Мне не удалось остановить забег моего сердцебиения. Если я скоро не освобожусь, я начну снова кричать, сейчас это типичный признак страха, но результат будет тот же. Они снова меня усыпят, и так будет повторяться до бесконечности. Я останусь на этой кровати до конца моей жизни, свернувшись в тени.

Что если здесь не было окон и верхние лампы освещали комнату. В конце концов, здесь будут тени, и они придут за мной. Я была в этом уверена.

— Пожалуйста, — кричала я, как головокружительно услышать возвращение своего голоса. — Отпустите…

В эту секунду дверь распахнулась, прежде чем я начала не на шутку драться с веревками.

— Здравствуй, Кайли, как ты себя чувствуешь?

Я пыталась поднять голову лицом к мягкому, мужскому голосу. Он был высоким и худым, но выглядел сильным. Не здоровая кожа, хорошие волосы.

— Как лягушка, что вот-вот будет расчленена, — ответила я, пока он освобождал мою левую руку.

Я уже его люблю.

— К счастью для вас, я никогда не умел хорошо пользоваться скальпелем. — Его улыбка была милой, и его карие глаза были добрыми. На его бейджике было написано: Паул Коннор, Специалист по Психическим Заболеваниям.

Психические заболевания? Мой желудок скрутился в узлы.

— Где я?

Паул осторожно освободил мою вторую руку.

— Ты в Лейкмодском Центре Психического Здоровья, прилагаемого к Арлингтон Мемориал.

Лейксайд. Палата для душевнобольных. Черт.

— Хм, нет. Я не должна быть здесь. Тут какая-то ошибка. — Страх наполнил мои сосуды достаточно быстро, чтобы у меня появилось чувство покалывания на коже. — Мне нужно поговорить с моей тетей. Или дядей. Он все уладит. — Дядя Брендон умел улаживать дела, не раздражая людей — навык, которому я часто завидовала.

Паул еще раз улыбнулся и помог мне сесть.

— Когда вы хорошенько устроитесь, вы сможете пригласить их.

Но я не хочу устраиваться.

Мой собственный носок на краю кровати привлек мое внимание.

— Где мои туфли?

— Они в вашей палате. Мы должны были их снять и расшнуровать. Для обеспечения безопасности каждого пациента мы не допускаем никаких шнурков, ремней, халатов, или галстуков.

Мои шнурки не безопасны? Борясь со слезами, я наклонилась вперед, пытаясь освободить мою правую ногу.

— Осторожно. Вы можете некоторое время быть немного неуклюжей и неустойчивой, — сказал он, уже работая над моей левой ногой. — Вы долгое время были без сознания.

Мое сердце болезненно стучало.

— Как долго?

— Ну, где-то 15 часов.

Что? Я сидела и чувствовала, как мои глаза тускнеют от ужаса.

— Вы меня привязали к кровати на пятнадцать часов? Разве нет какого-нибудь закона запрещающего это?

— Таких много. И мы исправно им следуем. Вам нужно помочь встать?

— Ни в коем случае, — огрызнулась я. Я знала, что мой гнев был несправедлив, но я не могла ничего с собой поделать. Я потеряла пятнадцать часов жизни на иголки и лишение свободы. Я просто не в состоянии быть дружелюбной. — Почему вы меня связали?

Я осторожно соскользнула с кровати, но снова к ней прислонилась, когда закружилась голова. Грязные ванилиновые плитки холодили через носки.

— Вас принесли на носилках, вы кричали и вырывались даже под воздействием сильного успокоительного. Уже после вы потеряли голос, но продолжали молотить вокруг, как будто с кем-то дрались в своем сне.

Кровь отлила из головы так быстро, что она снова заболела.

— Я вырывалась? — неудивительно что у меня все болело, я в течении нескольких часов вырывалась из заточения. В моем сне. Если кому можно классифицировать как сон.

Паул кивнул и отошел назад, чтобы дать мне место, когда я встала.

— Ага, и это началось снова через пару часов, поэтому они и привязали вас к кровати.

— Я снова начала кричать? — мой живот стал бездонной, медленно кружащийся, сферой ужаса, которая угрожает поглотить меня как черная дыра. Что, черт возьми, со мной не так?

— Нет, только вырваться. Полчаса назад вы успокоились. И я был на полпути, чтобы вас освободить, когда вы уже проснулись.

— Что вы мне дали? — я потянулась к стене, когда новая волна головной боли накатила на меня.

— Разные смеси. Ативан, Галдол, и Бенадрил для борьбы с побочными эффектами от Галдола.

Вот почему я спала так долго. Я не знала первых двух лекарств, но одного Бенадрила хватило бы, чтобы вывести меня из строя на целую ночь во время сезонной аллергии. Чудо что я вообще проснулась.

— Что если у меня началась бы аллергия? — потребовала я, складывая руки на футболке, которую надела в торговый центре. Пока что моя личная одежда была единственной вещью, которую я могла записать в плюсы.

— Тогда мы бы сейчас разговаривали в реанимации, а не в смирительной комнате.

Смирительной комнате? Я была смутно встревожена фактом, что он называли ее так.

Паул открыл дверь.

— После вас.

Я расправила плечи и шагнула в ярко освещенный коридор, не зная чего ожидать. Людей, гуляющих в смирительных рубашках и бормочущих самим себе под нос? Медсестер в белой униформе с накрахмаленными головными уборами? Но в холле было пусто и тихо.

Паул шагнул вперед, и я последовала за ним в последнюю левую дверь, которую он открыл для меня.

Я сунула руки в карманы, чтобы скрыть, как они дрожали, заставляя себя переступить порог комнаты.

Еще одна белая комната, но уже намного больше чем первая. На кровати был матрас в деревянной раме, низкой и узкой. И с заправленным белым одеялом. Пустые, открытые полки были привинчены к стене, в комнате был один длинный комод и высокое окно. Никаких шкафов.

Мои туфли лежали на полу у кровати. Они — единственная вещь, которую я узнала в этой комнате. Все остальное было мне незнакомое. Холодное. Жуткое.

— Так… я заключена? — мой голос дрожал. Я ничего не могла сделать.

— Вас госпитализировали, — сказал Паул с порога.

— И в чем разница? — я стояла рядом с кроватью, не желая на нее садиться. Устраиваться поудобнее.

— Это временно.

— Как долго продлится ваше «временно»?

— Это зависит от вас и вашего врача. — Он одарил меня сочувственной улыбкой и вернулся в холл. — Одна из медсестер будет здесь через минуту и поможет вам устроиться. Держись, Кайли.

Я могла только кивнуть. Секунду спустя Паул ушел. Я осталась одна. Снова.

Снаружи донесся ровный металлический грохот тележки, толкаемой по коридору. Туфли скрипели по полу. И где-то рядом кто-то громко и драматично рыдал. Я смотрела на свои ноги, не решаясь чего-либо коснуться, опасаясь, что это может сделать все понятным. Сделать это реальным.

Я сумасшедшая?

Я все еще стояла так, как идиотка, когда дверь открылась и вошла женщина в бледно-розовом халате, держа папку и ручку. На пейдже ее имя: Нэнси Бриггс, Медсестра.

— Привет, Кайли, как ты себя чувствуешь? — ее улыбка была широкой и дружелюбной, но чувствовалось что-то… сдержанное. Как будто она точно знала, сколько дружелюбия в нее вложить. Как показаться дружелюбной без приглашения к беседе.

Я уже соскучилась по Паулу.

— Смущенно и тоскливо. — Я схватила край полки одной рукой, желая, чтобы она растаяла под моей ладонью. Растворилась в плохой сон, от которого я точно очнусь с минуты на минуту.

— Ну, давай посмотрим, могу ли я исправить хотя бы первую половину этого. — Улыбка медсестры еще больше выросла, но не потеплела. — В зале есть телефон. Сейчас кто-то по нему разговаривает, но когда он будет свободен, ты сможешь использовать его. Только местные номера, законных опекунов. Скажи человеку за стойкой регистрации кому хочешь позвонить, и он соединит вас.

Онемев, я могла только моргать. Это была не больница, это была тюрьма.

Я постучала по карману, ища телефон. Он исчез. Новая паника взорвалась в моей груди, и я засунула руку в другой карман. Кредитная карта тети Вэл исчезла. Она убьет меня, если я ее потеряю!

— Где мои вещи? — потребовала я, пытаясь остановить слезы, стереть эту мысль. — У меня был телефон, блеск для губ, и двадцать долларов. Еще кредитная карта моей тети.

Улыбка Нэнси немного потеплела, либо из-за моих слез, либо она боялась, что они усилятся.

— Мы держим все личные вещи взаперти, пока вас не выпишут. Все кроме кредитной карты. Ваша тетя забрала ее, когда она уходила от вас вчера ночью.

— Тетя Вэл была здесь? — я вытерла руками глаза, но они снова заполнились слезами. Ели она была здесь, то почему не забрала меня домой?

— Она ехала с тобой в машине скорой помощи.

Скорая помощь. Выпишут. Взаперти. Эти слова снова и снова звучали у меня в голове, наводя страх и замешательство.

— Сколько сейчас времени?

— 11.30. Ланч подадут через полчаса. Ты можешь поесть в столовой, это дальше по коридору и налево. Завтрак в семь часов. А обед в шесть. — Она потянулась к левой стороне комнаты, взялась за ручку и толкнула дверь, я ее не заметила, открывая высокий, белый промышленный туалет и душевую кабину. — Ты можешь принять душ, когда захочешь. Только сначала подойди к стойке медсестры за туалетными принадлежностями.

— Туалетными принадлежностями? — мои глаза расширились, а внутренности онемели. Это не реально. Этого не может быть.

— Мы выдаем мыло и шампунь по мере необходимости. Если ты хочешь побриться, тебя проконтролирует санитар. — Я моргнула, не понимая, но она продолжила. — У тебя сеанс с группой по управлению гнева в девять, еще сеанс о борьбе с депрессией в одиннадцать, и этим вечером встреча о Симптомах психических заболеваний. Хорошо начать с этого.

Она терпеливо улыбнулась, будто ожидала, что я ее поблагодарю за информацию, но я только смотрела на пустую полку. Весь ее брифинг не имеет никакого значения для меня. Я очень скоро выберусь, точно, и единственная группа, которая меня интересовала, это члены моей семьи, которые это все допустили.

— Номера мальчиков в противоположном крыле, с другой стороны столовой. Девушки не допускаются туда и наоборот. Посещения проводятся с семи до девяти. Отбой в десять тридцать. Кто-нибудь будет проверять тебя каждые пятнадцать минут, когда ты находишься вне зоны видимости медсестер. — Она снова замолчала, я и заставила себя ответить на ее беспристрастный взгляд. — У тебя есть еще вопросы?

Слезы полились из глаз, я не стала их стирать.

— Почему я здесь?

— Задай этот вопрос своему врачу. — Она взглянула на бланк. — Доктор Нельсон. Он делает обходы после ланча каждые понедельники и пятницы. Ну, ты увидишь его завтра. — Она заколебалась, и в этот раз положила папку на полку, прикрепленную к шлакобетонной стене. — Как твоя шея? Мы ее не пристегивали, но промыли раны…

Раны? Моя правая рука полетела к шее, и я вздрогнула, как болезненно коснулась пальцами кожи. И как… неприятно. Мое сердце колотилось, я бросилась в ванную. Маленькое алюминиевое зеркало над раковиной показало, что то небольшое количество туши, которое я наложила вчера, было размыто под глазами. Бледная кожа, безнадежно спутанные волосы.

Я подняла подбородок и повернулась под углом к свету. Мой вскрик прозвучал глухо в маленькой комнате. Моя шея была покрыта коркой кровавых царапин.

И вдруг я вспомнила боль в шее. Влажные, липкие пальцы.

Моя правая рука задрожала, когда я поняла ее к свету. Темная жидкость зацепилась за кутикулы. Кровь. Я сама это с собой сделала, пытаясь остановить крик.

Не удивительно, что они считают меня сумасшедшей.

Может быть они правы.

Медсестра сказала, что я не должна закрывать дверь, но я закрыла ее, пока я была в душе, и снова, когда я выходила из ванной, потому что она оставила ее открытой после одного из пятнадцатиминутных просмотров.

Они боятся, что я убью себя? Если так, то я постараюсь сделать это более креативным самоубийством. Единственными вещами, которые не были прибиты к полу или привинчены к стене, были полотенце на полке над туалетом и мыльница на раковине. В конце концов, моя гордость победила тщеславие, и я умыла голову и тело мылом для рук, а не нищенствовала на предметах гигиены от людей, которых я даже не видела.

После душа, я обнаружила чистый комплект фиолетовых щеток на кровати, правда, придется ходить без нижнего белья, пока кто-нибудь мне не выдаст чистую одежду. Медсестра Нэнси сказала, что тетя Вэл должна была привести их, но когда и если она приезжала, то не хотела оставлять их никому кроме меня.

Чистая и одетая (хоть и не полностью, но вполне сойдет), я задержалась перед дверью на три минуты, приводя нервы в порядок. Пропустив завтрак и обед, я была ужасно голодной, но не слишком стремилась к общению. Наконец, после двух неудачных попыток, я откинула волосы с лица и открыла дверь.

Мои кроссовки без шнурков скрипели в пустом коридоре, и я медленно прошла на звон столовых приборов, резко понимая, что пока я слышала пару тихих голосов, на самом деле никакого разговора не было. Большинство дверей были открытыми, показывая одинаковые комнаты. Единственная разница между ними это личные вещи жильцов. Одежда на открытых полках, фотографии приклеенные на стены.

В середине коридора в комнате, почти такой же пустой, как моя, на кровати сидела девушка года на два младше меня и разговаривала сама с собой. Не бормоча себе поднос, напоминая и пытаясь запомнить что-то важное. Она говорила сама с собой, в полный голос.

Когда я повернула за угол, я услышала еще один голос, такой же, как и до кафетерия. Пять круглых столов стояли в большой комнате, наполненной людьми, вполне нормальными на вид, в джинсах и футболках. На дальней стене над их головами был прикреплен маленький телевизор, показывающий мультфильм про Губку Боба.

— Подносы на тележках.

Я подпрыгнула, потом повернулась и увидела другую женщину, — на этой был халат клюквенного цвета, — сидящую возле двери на стуле, какие ставят в комнате ожиданий. На ее пейдже написано: Джулия Силливан, Специалист по психическим заболеваниям.

— Найдите один с вашим именем и присаживайтесь.

Я взяла поднос с табличкой Кейли Кавано со второй полки и оглянулась, куда бы сесть. Пустых столов не было — за большинством сидело два-три человека — все ели в тишине, не считая звуков чавканья и царапанья серебром пластиковых подносов.

По краям комнаты стояли ряды жестких стульев и маленьких диванов с бледно-зелеными виниловыми подушками, и одна девочка сидела на таком с подносом на коленях. Она ткнула кусок мяса вилкой, но казалась более заинтересованной в составлении узора, чем в еде.

Я нашла стол и ела в тишине, с трудом проглотив половину сухого мяса и черствого рулета — я подняла глаза и встретилась взглядом с той девочкой на краю комнаты. Она смотрела на меня со странным командным видом, будто я была жуком, ползущим по тротуару перед ней. Я мимоходом подумала, не была ли она из тех, кто давит муравьев. Удивительно, что она делает в Лейкмонте?

Но я быстро отбросила эту мысль — я не хотела знать. Мне не хочется знать почему они все здесь. Как я понимаю, они все здесь заперты по одной и той же причине: они сумасшедшие.

«О, а ты яркое исключение, да?», — какой-то предательский голос спросил глубоко в моей голове. «Девушка, которая видит не существующие вещи и не может остановить крик. Которая пытается захлопнуть свое горло посреди торгового центра. Да уж, вменяемая».

И, вдруг, мне что-то расхотелось есть. Но Мясная Девочка — Лидия Транер (так написано на ее подносе) — все еще смотрела на меня, поникшие черные волосы падали, закрывая половину лица и открывая один бледно-зеленый глаз. Мой ответный взгляд не беспокоил ее и не побудил познакомиться со мной. Она просто смотрела на меня так, как будто если отвернется, я могу вскочить и начать танцевать ча-ча-ча.

Но кто-то другой прошел между нами и привлек ее внимание, как катящейся клубок ниток перед кошкой. Пристальный взгляд Лидии следовал за высокой, крупной девочкой, когда она несла пустой поднос к телеге.

— Мэнди, где твоя вилка? — Джуди, работница психиатрической больницы, спросила, стоя, таким образом, что бы она могла видеть поднос девочки. Она держалась так напряженно, что это начало меня нервировать. Как будто она думала, что Мэнди наклонится вперед и укусит ее.

Мэнди с грохотом от серебра поставила свой поднос на телегу, затем засунула одну руку за пояс своих джинсов и вытащила вилку. Если бы у меня было хотя бы немного аппетита, то он бы точно пропал. Мэнди бросила вилку на свой поднос, послала помощнику высокомерный взгляд, развернулась на носках и пошла в другую большую общую зону через зал.

Лидия все еще наблюдала за Мэнди, но теперь ее черты превратились в напряженную гримасу, и одной рукой она сжимала свой живот.

Я посмотрела на ее поднос, считая посуду. Она проглотила свой нож, или выкинула что-нибудь такое же глупое, как и это, в то время когда внимание Джуди было занято мисс Вилка-В-Трусах? Нет, все серебро было на месте, и я не могла видеть причину огорченного взгляда Лидии.

Я выползла из-за стола, встала и вернула поднос, отчиталась за все приборы, потом бегом вернулась в комнату, не поднимая взгляд, пока не закрыла за собой дверь.

— Алло?

— Тетя Вэл? — Я теребила старомодный, вьющийся телефонный шнур вокруг указательного пальца и сидела искривленная на твердом пластмассовом стуле, что стоял перед стеной. Это все возможное личное пространство, которое я могу получить в середине прихожей.

Весь мой мир сосредоточился на телефоне.

— Кейли! — Моя тетя казалась светящейся и радостной, и я даже знала, не видя ее, что ее волосы будут отлично уложены, и она опытно накрашена, даже притом, что она нигде не должна быть на выходных.

Разве что она приедет и заберет меня. Пожалуйста, позволь ей приехать и забрать меня…

— Как ты чувствуешь себя, любимая? — продолжила Тетя Вэл, с щепкой беспокойства, вдавливающейся в ее непроницаемую броню хорошего настроения.

— Супер. Мне намного лучше. Приедь за мной. Я готова вернуться домой.

Как ты могла позволить им привести меня сюда? Как ты могла оставить меня? Она никогда не оставила бы свою собственную дочь в таком месте. Независимо от того, что сделала Софи, тетя Вэл отвезет ее домой, сделает чашку горячего чая, и лично разберется с проблемой.

Но я не могла сказать это. Моя мать умерла, и у меня не осталось никого, кроме тети Вэл и дяди Брендона, после того, как мой отец переехал в Ирландию, когда мне было три года; поэтому я не могла выразить чувство душераздирающего предательства, извивающееся как виноградная лоза и душащего меня изнутри. По крайней мере, не без слез, а из-за них я могла показаться неуравновешенной, что дало бы им повод держать меня здесь. И дать тете Вэл причину собрать мои вещи и бежать.

— Гм… я как раз собиралась ехать к тебе. Ты уже встречалась с доктором? Думаешь, я смогу поговорить с ним?

— Да, конечно. Я имею в виду, это то, для чего он здесь, правильно?

Согласно медсестре Нэнси, доктор не делал обход по выходным, но если я расскажу тете Вэл, то она будет ждать официальных приемных часов. Доктор или нет, я была уверенна, что она отвезет меня домой, как только увидит меня. Как только она взглянет на это место, и на меня. Мы, может, и не были ближайшими родственниками, но она вырастила меня. Она же не могла уйти во второй раз, правильно?

Где-то рядом с общим помещением громовой мужской голос объявил, что начинались занятия по управлению гневом, а потом настоятельно предложил кому-то по имени Брент посетить их.

Я приложила лоб к холодным шлакобетонным блокам и попыталась заблокировать все это, но каждый раз, когда я открывала глаза, каждый раз, когда я даже делала леденящий, стерильно чистый вдох, я вспоминала, где я находилась. И что я не могла уехать.

— Ладно. Я привезу для тебя кое-какие вещи, — мягко сказала тетя мне в ухо.

Что? Мне захотелось плакать.

— Нет. Тетя Вэл, я не нуждаюсь в вещах. Мне нужно уехать.

Она вздохнула, звуча почти настолько же расстроенной, как и я.

— Я понимаю, но это по воле твоего доктора, и если он не разрешит… или что-нибудь подобное, разве ты не чувствовала бы себя лучше с новой сменой белья?

— Возможно.

Но правда была в том, что я не собиралась чувствовать себя немного лучше, пока психушка не стала бы отдаленным, неприятным воспоминанием вместо моего текущего бодрствующего кошмара.

— Они не позволят тебе иметь что-либо кроме одежды и книг. Ты хочешь почитать что-нибудь?

Все, что я хотела прочитать — это плакат с другой стороны запертой двери станции медсестер. Той, через которую пришлось бы пробираться, чтобы улизнуть.

— Эм, у меня на следующей неделе письменная работа. Ты могла бы захватить «Дивный новый мир», он на моей тумбочке? — Видишь? Я не сумасшедшая. Я ответственная и фокусируюсь на школьных заданиях. Не хочешь забирать меня домой, то тогда как я смогу соответствовать своему потенциалу?

Тетя Вэл затихла на мгновение, и это было неприятным чувством в основании моего раздувшегося живота.

— Кайли, я не думаю, что тебе следует сейчас беспокоиться о домашних заданиях. Мы можем сказать в школе, что у тебя грипп.

Шаркающие шаги прошли мимо меня, направляясь на групповые занятия. Я вставила палец в ухо, пытаясь заблокировать все это.

— Грипп? Тоесть взять, как бы, неделю отпуска из-за гриппа? — я не буду скучать по школе. Я не буду скучать ни по чему, если она сегодня отвезет меня домой!

Моя тетя вздохнула, и страх проскользнул по моим кишкам, собираясь в кучу прибивающую меня к стулу.

— Я только пытаюсь дать тебе время, прийти в норму. И это не ложь. Ты можешь сказать мне, как ты сейчас себя чувствуешь на все сто процентов…

— Естественно, ведь они ввели достаточное количество дерьма чтобы усыпить слона! — и у меня в горле пересохло, чтобы доказать это.

— И насколько мы знаем, ты действительно могла бы слечь с небольшим гриппом. Я слышала, как ты чихала несколько дней назад, — закончила она, и я закатила глаза.

— Они не запирают людей с гриппом, тетя Вэл. — Нет, конечно, если это не птичий грипп или грипп конца света Стивена Кинга.

— Я знаю. Послушай, я скоро буду там и тогда мы обо всем поговорим.

— Как дядя Брендон?

Еще одна пауза. Иногда это значит, что тетя Вэл скажет что-то, чего говорить нельзя.

— Он позвал Софи пообедать и все ей объяснить. Это было тяжело для нас обоих, Кейли.

А для меня как будто легко?

— Мы вдвоем приедем к тебе сегодня.

Я уеду отсюда, даже если мне придется опуститься на колени и просить ее увести меня домой. Если мне придется еще раз проснуться здесь, то я сойду с ума. Полагаю, что я уже сошла с ума.

— Обещаешь? — я с девяти лет не просила ее пообещать мне что-либо.

— Конечно. Мы просто хотим помочь тебе, Кайли.

Но, так или иначе, меня это не очень-то утешает.

Я ждала в общей зоне, упрямо сопротивляясь мозаикам и кроссвордам, сложенным на полке в углу. Я не пробуду здесь достаточно долго, для того чтобы закончить любой из них. Вместо этого я уставилась в телевизор, желая увидеть, по крайней мере, хорошие мультики. Но даже если здесь и был пульт, я понятия не имела, где его найти.

Началась реклама и мое внимание блуждало по комнате, несмотря на то, что я прилагала все усилия на то, чтобы не обращать внимания на остальных пациентов. Лидия сидела на другом конце комнаты напротив меня и даже не пыталась делать вид, что смотрит телевизор. Она смотрела на меня.

Я смотрела на нее. Она не улыбалась. Не разговаривала. Она просто смотрела, причем не несосредоточенным взглядом, который был, очевидно, всем, на что способны здешние постояльцы. Лидия фактически изучала меня, как будто искала чего-то. Что? Я была без понятия.

— Странная, не так ли? — Мэнди шлепнулась на стул слева от меня, воздух прошипел из подушки. — Пусть она смотрит.

Я глянула через комнату на Лидию, и поймала ее взгляд.

— Не более странная, чем все остальные. — И, честно говоря, меня не привлекали ни ведение беседы или даже дружба с кем-то, кто прячет вилки в штанах.

— Она под опекой суда. — Мэнди укусила уже полусъеденную шоколадку, и продолжила с набитым ртом. — Никогда не говорит. Если ты спросишь меня, она самая странная здесь.

У меня были серьезные сомнения насчет этого.

— Почему ты здесь? — ее взгляд путешествовал по моему лицу. — Дай угадаю. Ты или маниакально депрессивный тип, или страдаешь отсутствием аппетита.

Я просто вскипела, но гордилась тем, как спокойно прозвучал мой ответ.

— Я тоже не хочу об этом говорить.

Она уставилась на меня в течение секунды, затем взорвалась резким, лающим смехом.

— Мэнди, почему бы тебе что-нибудь не пособирать? — прозвучал знакомый голос, я скользнула взглядом вверх и нашла Паула, стоящего в дверном проеме. Он держал…

Мой чемодан!

Я спрыгнула с кресла, и он передал мне мою сумку на колесиках.

— Я подумал, что это заставит тебя улыбнуться.

Фактически, я была странно взволнована и освобождена. Если я буду заперта, то хотя бы не буду такой несчастной с моей собственной одеждой. Но потом мой энтузиазм угас, как сожженная луковица, когда я осознала что значит этот чемодан. Тетя Вэл оставила мои вещи и даже не увиделась со мной.

Она снова покинула меня.

Я взяла сумку и возвратилась в свою комнату, где поставила чемодан на пол около кровати, нераскрывая. Паул последовал за мной, но остановился в дверном проеме. Я упала на кровать, сдерживая слезы, забыв про чемодан, несмотря на то, что грубые края белья натирали мне где не надо.

— Она не могла остаться, — сказал Паул. Похоже, мои эмоции были также прозрачны, как и стеклянные окна. Но разве мой врач не обрадовался бы? — Часы для посещений не начинаются до семи.

— Мне все равно. — Если бы она хотела меня увидеть, то она бы меня увидела, хоть даже на одну минутку. Упорство моей тети было легендарным.

— Эй, не позволяй этому месту добираться до тебя, хорошо? Я видел, что много детей теряет свои души здесь, и я не хотел бы увидеть, что это происходит и с тобой. — Он наклонил голову, пытаясь установить зрительный контакт, но я только кивала, уставившись на пол. — Твои тетя и дядя вернутся сегодня вечером.

Да, но это не означает, что они заберут меня домой. Это вообще ничего не значит.

Когда Паул ушел, я положила свой чемодан на кровать и расстегнула молнию, нетерпеливая к жажде носить, видеть, чувствовать запах чего-то знакомого. После только нескольких часов в Лейкмоде мне уже было страшно потерять саму себя. Страшно раствориться в тусклых взглядах, медленных шагах и пустых лестницах вокруг меня. Я нуждалась в чем-то из моей реальной жизни, из моего мира не внутри этой комнаты, что поможет мне держаться за себя. Так я была абсолютно неподготовлена к содержимому моей сумки.

Ничего из этого не было моим. У одежды все еще были ценники, свисающие с поясов и воротников.

Борясь с новыми слезами, я вытащила из чемодана пару мягких розовых спортивных штанов с широким собранным поясом и вычурным узором из цветов, вышитым на одном бедре. Спереди были две дырки для шнурка. Он был отрезан и удален, чтобы я не могла повеситься. В чемодане был подходящий топ и целый набор одежды, которой я никогда раньше не видела. Они были все дорогими, и удобными, и отлично скомплектованными.

Что это, психошик? Что было не так с моими собственными джинсами и футболками?

Правда была в том, что это ее собственный искривленный способ, каким Тетя Вэл, вероятно, пыталась приободрить меня новой одеждой. С Софи это, возможно, сработало бы, но как она могла не понять, что это не сработает со мной?

Вдруг после разгневанных слов, я разделась и бросила заимствованных шмотки в кучу в углу комнаты, а затем, вскрыв пятикомплектную пачку белья, схватила первую пару. Потом я порылась в сумке в поисках чего-нибудь, что не выглядело бы в стиле Марты Стюарт под домашним арестом. Лучшее, что я нашла это фиолетовый костюм для бега на самом дне кучи. Я его одевала только однажды, я осознала, как ткань сверкает на свету.

Великолепно. Я психованная и блестящая. И в сумке ничего другого не было. Никаких книг и никаких паззлов. Не было даже какого-нибудь бесполезного журнала Софи. С сердитым вздохом, я потопала в нижний холл в поисках какой-нибудь книжки и тихого угла, избегая Паула или любого другого из помощников, чтобы не пришлось комментировать эпическое бедствие моего гардероба.

После ужина, Тетя Вэл и Дядя Брендон прошли через дверь рядом со станцией медсестер, оба с пустыми руками; они должны были вывернуть свои карманы и передать кошелек Тети Вэл охраннику. Таким образом, у меня не было бы соблазна убить кого-нибудь с помощью ее блеска для губ и пачки бумажных салфеток.

Видеть их там было все равно, что видеть своего отца, приезжавшего домой на Рождество. Часть меня была так зла на них, за то, что оставили меня здесь, что мне хотелось орать до хрипоты или совсем их игнорировать. Что угодно, что причинило бы им такую же боль, как они мне. Я хотела, чтобы им было страшно и одиноко, чтобы у них не было даже такого удобства, как собственная одежда.

Но другая часть меня хотела обнять их так сильно, что я уже практически чувствовала руки вокруг себя. Я хотела почувствовать на них запах внешнего мира. Мыло, которое не выдавали в крошечных бумажных пачках без запаха. Еду, которую не давали на именных, тяжелых пластиковых подносах. Шампунь, который не нужно было заказывать у стойки медсестры, а потом отдавать вместе с чувством собственного достоинства.

В конце концов, я могла только стоять там и смотреть, ожидая, когда они сделают первый шаг.

Дядя Брендон начал первым. Может быть, он не мог сопротивляться нашим текущим кровным связям (я и тетя Вэл не были родственниками по крови и вообще ими были только из-за брачных уз). В любом случае, дядя Брендон обнял меня так, как будто может больше не увидеть меня снова, и мое сердце из-за этой мысли пропустило удар в панике. Потом я отступила в сторону и похоронила лицо в его рубашке, пахнущей его лосьоном после бритья и любыми весенними ароматизированными листьями тети Вэл.

— Как ты, милая? — спросил он, когда я наконец-то отстранилась, что я смогла увидеть его лицо, грубое от вечерней щетины.

— Если я еще не сумасшедшая, то буду после одного дня, проведенного здесь. Вы должны забрать меня домой. Пожалуйста.

Тетя с дядей обменялись хмурым взглядом, и мой желудок упал куда-то на уровне моих коленей.

— Что?

— Давайте присядем.

Каблуки тети Вэл цокали на всем пути до общей комнаты, где она оглянулась и выглядела так, будто хотела отказаться от своего предложения. Несколько пациентов сидели, уставившись в телевизор, большинство смотрело с полубезумным видом. Еще двое собирали паззлы, а один худой парень, которого я еле видела, спорил с родителями в дальнем углу.

— Пошли. — Я повернулась в направлении женского коридора, ожидая, что они пойдут за мной. — У меня нет соседки. — В комнате я упала на кровать, поджав ноги под себя, и дядя Брендон сел рядом. Тетя Вэл неохотно села на край единственного стула. — В чем дело? — спросила я, когда они посмотрели на меня.

— Помимо очевидного. — Заговорил первым дядя Брендон. — Кейли, тебя не отпустили. Мы не можем забрать тебя домой, пока доктор тебя не осмотрит.

— Почему нет? — я до боли сжала челюсти. Я смяла руками одеяло. Я чувствовала, как свобода ускользает от меня, как вода сквозь пальцы.

— Потому что ты пыталась разодрать себе горло посреди Сирс. — нахмурилась тетя Вэл, как будто это было очевидно.

— Это не… — я остановилась, глотая слезы. — Я не знала, что делаю. Я просто пыталась перестать кричать.

— Я знаю, милая. — Она наклонилась, озабоченно хмурясь. — В этом и проблема. Ты могла непреднамеренно навредить себе. Не понимая, что делаешь.

— Но я… — но я не могла с этим поспорить. Если бы я могла это остановить, я бы это сделала. Но отдых в Лейксайде не улучшил бы ситуацию.

Мой дядя вздохнул.

— Знаю, что это… неприятно, но тебе нужна помощь.

— Неприятно? — это звучало, как прямая цитата тети Вэл. Я до боли сжала подножку кровати. — Я не сумасшедшая. Нет. — И может, если я буду и дальше так говорить, один из нас действительно в это поверят.

— Знаю, — мягко сказал дядя, и я с удивлением посмотрела на него. Его глаза были закрыты, он сделал несколько глубоких вдохов, будто готовя себя к чему-то, что он не хотел делать. Он был готов расплакаться. Или врезать по чему-нибудь. По мне, так лучше второе.

Тетя Вэл застыла в кресле, осторожно глядя на своего мужа, будто мысленно приказывая ему что-то сделать. Или не делать.

Когда дядя Брендон, наконец, открыл глаза, у него был твердый взгляд. Напряженный.

— Кейли, я знаю, что ты не хотела причинить себе вреда, и что ты не сумасшедшая. — он выглядел таким убежденным, что я почти поверила ему. Меня охватило облегчение, будто первое дуновение кондиционера в жаркий день. Но оно быстро было поглощено сомнением. Был бы он так уверен, если б знал, что я видела? — Нужно, чтобы ты попыталась, хорошо? — его взгляд умолял меня. Отчаянно. — Здесь они могут научить тебя, как с этим справляться. Как успокоить себя и… сдержаться. Мы с Вэл… Мы не знаем, как с этим справиться.

Нет! Я моргнула сквозь слезы, не желая проливать их. Они собирались запереть меня здесь!

Дядя Брендон сжал мою руку.

— И если у тебя будет еще один приступ паники, я хочу, чтобы ты пошла к себе в комнату и сконцентрировалась на том, чтобы не кричать. Делай что угодно, чтобы сопротивляться этому, хорошо?

Онемев, я могла только смотреть. Потребовалось собраться, чтобы дышать. Они действительно не собирались забрать меня домой!

— Кейли? — позвал дядя, и я возненавидела его обеспокоенный вид. Он, очевидно, считал меня очень хрупкой.

— Я постараюсь.

Мои дядя и тетя знали, что мои приступы страха всегда были вызваны кем-то другим. Кем-то, кого я никогда не встречала. Но они не знали об отвратительной уверенности, которая приходит вместе со страхом. Или о жутких галлюцинациях, которые я видела в торговом центре. Я всегда боялась, что если расскажу об этом, они согласятся с доктором Нельсоном, втроем засунут меня обратно в смирительную кровать и свяжут ремнями.

— Попытайся. — Дядя Брендон сосредоточенно взглянул на меня, его зеленые глаза как-то засветились даже в тусклом верхнем освещении. — Потому что если ты опять начнешь кричать, они так накачают тебя антидепрессантами и успокоительными, что ты своего имени не вспомнишь.

Успокоительными? Они и, правда, думали, что я психованная?

— И Кейли…

Я взглянула на тетю Вэл и была удивлена, увидев брешь в ее броне из неустанного оптимизма. Она выглядела бледной, потрясенной, и морщинки на ее лбу были как никогда заметными. Если кто-то показал ей зеркало в этот момент, она наверно легко стала бы моей соседкой по комнате в психушке.

— Если будет выглядеть, что ты можешь навредить себе еще раз, — ее взгляд остановился на царапинах на моей шее, и я немедленно прикрыла их рукой, — тебя опять привяжут к столу. — Ее голос сорвался, и она вытащила платок из сумочки, чтобы промокнуть слезы, прежде чем они смажут ее макияж. — И я не думаю, что кто-то из нас сможет видеть тебя в таком состоянии.

Я проснулась утром в четыре часа и не могла снова заснуть. После полуторачасового смотрения в потолок, игнорирования медсестры, приходившей проверять меня каждые пятнадцать минут, я оделась и спустилась вниз в холл, ища какой-нибудь журнал, я начала день. К моему удивлению, Лидия сидела на кушетке в гостиной в общей зоне.

— Ты рано встала. — Я без приглашения села рядом с ней. В углу играло телевидение, включены новости, но их никто не смотрел. Как я понимала, другие пациенты еще не встали. Солнце тоже.

Лидия наблюдала за мной точно так же, как и вчера, умеренно интересуясь, без удивления и в почти полном отрешении. На одну долгую минуту наши взгляды встретились, никто не моргал. В каком-то роде это был вызов, когда я дала ей шанс заговорить. У нее есть, что сказать. Я была уверена в этом.

Но она ничего не сказала.

— Не спиться, да? — В любое другое время, я бы не любопытствовала (в конце концов, не слишком-то хочется, чтобы все тыкали в твою предполагаемую умственную неустойчивость), но она помногу часов в день за мной шпионила. Как будто хотела что-то сказать.

Лидия покачала головой, прядь черных волос упала ей на лицо. Она откинула их за ухо, ее губы не двинулись.

— Почему нет?

Она только смотрела на меня, прямо в глаза, как будто они очаровывали ее. Как будто она видела что-то, чего никто другой увидеть не мог.

Я уже хотела спросить, что она увидела, но остановилась, увидев фиолетовое пятно на другой стороне комнаты. Высокая медсестра в халате цвета баклажана с папкой в руке проверяла нас. Уже прошло пятнадцать минут? Но прежде, чем она могла продолжить идти по списку, Паул появился в дверном проеме.

— Эй, они уже послали одного в Е. Р.

— Уже? — помощница женского пола посмотрела на часы.

— Ага. Она устойчива, но нуждается в пространстве. — Оба сотрудника исчезли в нижнем зале, и я повернулась, чтобы посмотреть на лицо Лидии, которая стала еще более бледной, чем раньше.

Несколько минут спустя загудел главный вход, как только распахнулись двери. Сотрудница женского пола поспешил от станции медсестер, когда человек в зеленой форме ступил на лестницу, выдвигая худую, устало выглядящую девочку в инвалидном кресле. На ней были одеты джинсы и фиолетовый топ, а ее длинные бледные волосы накрыли большую часть ее лица. Ее руки лежали на коленях, перевязанные бинтами от кистей до локтей.

— Вот ее рубашка. — Мужчина в зеленом протянул помощнице толстый пластиковый пакет с логотипом Арлингтон Мемориал. — На твоем месте я бы это выбросил. Не думаю, что весь порошок мира смог бы отстирать всю эту кровь.

Справа от меня Лидия вздрогнула и, взглянув на нее поближе, я увидела, что ее лоб сморщился от явной боли. Когда помощница катила новенькую через общую зону, Лидия замерла позади меня, так сильно стиснула подлокотники кресла, что у нее стали видны сухожилия.

— Все нормально? — прошептала я, когда кресло со скрипом катилось в сторону женского коридора.

Лидия покачала головой, но глаза не открыла.

— Больно?

Она опять покачала головой, и я поняла, что она была младше, чем мне сначала показалось. Самое большее четырнадцать. Слишком юная, чтобы застрять в Лейкмоде, неважно, что с ней было не так.

— Хочешь, я позову кого-нибудь? — я начала подниматься, но она так внезапно схватила мою руку, что я дернулась от удивления. Она была намного сильнее, чем выглядела. И быстрее.

Лидия покачала головой, отвечая на мой взгляд одними зелеными глазоми, ярко блестящими от боли. Потом она встала и напряженно пошла по коридору, одной рукой держась за живот. Минуту спустя ее дверь тихо закрылась.

Остаток дня был расплывшимся пятном из наполовину съеденной пищи, размытых взглядов и чрезмерного количества аккуратных кусочков паззлов. После завтрака медсестра Нэнси, вернувшись на дежурство, стояла на моем пороге и спрашивала кучу бессмысленных агрессивных вопросов. Но к тому времени, я уже была раздражена пятнадцатиминутными проверками, и сверх разочарована недостатком уединения.

Медсестра Нэнси:

— У вас сегодня была дефекация?

Я:

— Без комментариев.

Медсестра Нэнси:

— Вам все еще хочется причинить себе вред?

Я:

— Никогда не хотелось. Мне больше нравится баловать себя.

Потом терапевт по имени Черити Стивенс проводила меня в комнату с длинным окном с видом на пост медсестер, чтобы спросить меня, почему я пыталась разодрать себе горло и почему кричала достаточно долго, чтобы разбудить мертвого.

Я была практически уверена, что мой крик на самом деле не смог бы разбудить мертвого, но она выглядела недовольной, когда я так ей и сказала. И не убежденной, когда я настаивала, что не пыталась причинить себе вред.

Стивенс погрузила свое тощее тельце в кресло напротив меня.

— Кейли, ты знаешь, почему ты здесь?

— Да. Потому что двери заперты.

Ни улыбки.

— Почему ты кричала?

Я поджала ноги под себя, разминая правую, используя свое право хранить молчание. Не было ни единого способа ответить на вопрос так, чтобы не выглядеть сумасшедшей.

— Кейли? — Стивенс сидела в ожидании, положив руки на колени. Я получила все ее пристальное внимание, хотела я того или нет.

— Я… кажется, я что-то видела. Но ничего не было. Обычные тени.

— Ты видела тени. — Но ее утверждение звучало больше как вопрос.

— Да. Знаете, такие места, где нет света. — Больше похоже на психбольницу…

— Что было в тех тенях, что заставило тебя кричать? — Стивенс уставилась мне в глаза, а я смотрела на ее извилистые строчки.

Они не должны были быть там. Они были обернуты вокруг ребенка в коляске, но не касались других. Они двигались. Сделай выбор… Но слишком много правды только поможет заработать мне больший срок за запертыми дверями.

Предполагалось, что я учусь контролировать приступы страха, не выбалтывая их причину.

— Они были… страшными.

Ну вот. Смутно, но правдиво.

— Эмммм. — Она скрестила ноги в темно-синей юбке-карандаше и кивнула, будто я сказала что-то правильно. — Понятно…

Но ей совсем не было понятно. А я не могла объяснить так, чтобы спасти свою жизнь. Или свое психическое здоровье, по-видимому.

После обеда пришел доктор потыкать и погонять меня с целым списком вопросов о моей медистории. Если верить моим тете и дяде, он был тем, кто действительно мог мне помочь. Но после моего сеанса у терапевта я была настроена скептически, и его вступительные строки не сильно помогли.

Доктор Нельсон:

— Вы в настоящее время принимаете какие-либо медикаменты?

Я:

— Только те, которыми вы, ребята, накачали меня вчера.

Доктор Нельсон:

— У вас в семье были больные диабетом, раком или катарактой?

Я:

— Понятия не имею. Мой отец не пригоден для опросов. Но я могу спросить дядю, когда он придет сегодня вечером.

Доктор Нельсон:

— У вас были ожирение, астма, цирроз печени, гепатит, ВИЧ, мигрени, хронические боли, артриты или позвоночные проблемы?

Я:

— Вы серьезно?

Доктор Нельсон:

— У вас в семье были случаи психической нестабильности?

Я:

— Да. Моя сестра думает, что ей двадцать один. Моя тетя думает, что ей восемнадцать. Я считаю их обеих психически нестабильными.

Доктор Нельсон:

— Вы сейчас или когда-либо раньше были зависимы от кофеина, алкоголя, никотина, кокаина, амфетаминов или опиатов?

Я:

— О да. От всего этого. А чем еще заняться в школе? Вообще-то, я бы хотела получить свою заначку обратно у вашего наемного копа, когда выберусь отсюда.

Наконец, он поднял глаза от файла на своих коленях и посмотрел на меня.

— Знаете, вы себе не помогаете. Самый быстрый способ для вас выйти отсюда, это сотрудничать. Помочь мне помочь тебе.

Я вздохнула, глядя на отражение, блестящее на его немаленькой лысине.

— Знаю. Но вы вроде как должны помочь мне избавиться от приступов паники, так? Но ничего из этой ерунды, — я кивнула на файл, который в тайне отчаялась прочитать, — не связано с тем, почему я здесь.

Врач нахмурился, еще больше сжав губы.

— К сожалению, всегда должна быть проведена подготовительная беседа. Иногда рекреационное использование наркотиков может вызвать похожие симптомы, и мне надо их исключить прежде, чем мы продолжим. Так что, пожалуйста, ответьте на вопрос?

— Хорошо. — Если он и в правду может мне помочь, то готова сотрудничать, а потом выйти отсюда. Быстренько и миленько. — Я пью Колу, как и любой другой подросток на планете. — Я заколебалась, спрашивая себя, сколько из всего этого он передаст тете и дяде. — И один раз выпила полбутылки пива. За лето. У нас была только одна бутылка, и мы и Эм разделили ее.

— Все?

— Да.

Не уверена, был ли он доволен моими ответами или тайно высмеивал мою чересчур серьезную несовершеннолетнюю жизнь.

— Ладно…

Доктор Нельсон еще что-то начиркал в файле и потом быстро перелистал его на главную страницу, так быстро, что я не смогла прочитать что.

— Следующие вопросы более определенно указывают на твои проблемы. Если ты не будешь отвечать честно, то ты навредишь нам обоим. Поняла?

— Конечно. — Какая разница.

— Ты когда-нибудь верила в то, что у тебя есть супер способности? К примеру, как контроль над погодой?

Я вслух рассмеялась. Ничего не могла с собой поделать. Если это симптом безумия, то я, в конце концов, была нормальной, может быть.

— Нет, я не думаю, что могу контролировать погоду. Или что я могу летать, или изменять земную орбиту вокруг солнца. Никаких супер способностей.

Доктор Нельсон просто кивнул, потом снова посмотрел в файл.

— Было ли когда-нибудь такое, что люди стремились достать тебя?

Ощутив на секунду облегчение, я переместилась на одно бедро, упершись локтем на ручку кресла.

— Гм… я вполне уверенна, что мой учитель химии ненавидит меня, но т. к. она ненавидит всех, поэтому я не принимаю это за личное.

Очередная писанина.

— Ты когда-нибудь слышала голоса, которых не слышали другие?

— Неа. — Этот был легким.

Доктор Нельсон почесал лысину короткими, опрятными ногтями.

— Твоя семья или друзья когда-нибудь говорили, что твои утверждения необычны?

— Имеете в виду, говорю ли я что-нибудь бессмысленное? — спросила я, и он кивнул, ничуть не выглядя настолько изумленным своим вопросом, какой была я. — Только на уроке французского.

— Ты когда-нибудь видела вещи, которые не видели другие?

Мое сердце упало в пятки, а улыбка растаяла как мороженое в августе.

— Кейли?

Я скрестила руки на груди и попыталась проигнорировать страх, крутящийся внутри меня, как память о том темном тумане.

— Ладно, слушайте, если я отвечу честно, это прозвучит, будто я чокнутая. Но факт в том, я знаю, это означает, что я не сумасшедшая, правильно?

Доктор Нельсон поднял тонкие серые брови.

— Чокнутая — это не диагноз и не термин, который мы тут используем.

— Но вы понимаете, что я имею ввиду, правильно?

Вместо ответа он скрестил ноги в коленях и отклонился в кресле.

— Давай поговорим о твоих приступах страха. Что вызвало тот в торговом центре?

Я закрыла глаза. Он не сможет помочь, если ты соврешь. Но не было и гарантии, что он может помочь, если я скажу правду. Это ни к чему не приведет.

— Я видела ребенка в коляске, и у меня появилось жуткое чувство, что… что он должен был умереть.

Доктор Нельсон нахмурился, держа карандаш над моим файлом.

— Почему ты думала, что он должен был умереть?

Я пожала плечами и несчастно посмотрела на свои руки на коленях.

— Не знаю. Это просто было очень сильное чувство. Как иногда, когда вы чувствуете, что кто-то смотрит на вас. Или стоит за спиной.

Он несколько секунд сидел тихо, только скрипел ручкой по бумаге. Потом поднял глаза.

— Так что ты видела, чего никто не видел?

Ах, ну да. Исходный вопрос.

— Тени.

— Ты видела тени? Откуда ты знаешь, что больше их никто не видел?

— Потому что если бы кто-нибудь видел, я бы не была центром внимания. — Даже с моим мозгоразрывающим визгом. — Я видела тени, окружающие ребенка в коляске, но не касающиеся никого другого. — Я начала рассказывать остальное. О тумане и том, что крутилось и корчилось в нем. Но тут хмурый взгляд доктора Нельсона расплылся в вид терпеливого покровителя — снисходительное выражение, которое я часто видела за два дня в Лейксайд. Он думал, я была чокнутой.

— Кейли, ты описываешь иллюзии и галлюцинации. Теперь, если ты действительно не принимаешь наркотики, и твой анализ крови подтвердит это, имеется несколько других причин для таких симптомов…

— Например? — спросила я. Мой пульс громко стучал в горле, и я так сжала зубы, что челюсть заболела.

— Ну, еще рано говорить, что после…

— Скажите. Пожалуйста. Если вы собираетесь сказать мне, что я сумасшедшая, по крайней мере скажите, какого типа.

Доктор Нельсон вздохнул и захлопнул файл.

— Твои симптомы могут быть последствиями депрессии или даже сильной тревоги…

Но было что-то, чего он не договаривал. Я видела это по глазам, и мой желудок начал пульсировать.

— Что еще?

— Это может быть какая-то форма шизофрении, но это и правда преждевременно. Нам нужно сделать больше тестов…

Но я его больше не слушала. Он положил мою жизнь на дробильный станок одним этим словом, и бросил все мое будущее в суровую бурю неуверенности. Невозможности. Если я была сумасшедшей, то как я могу стать кем-нибудь еще? Никак.

— Когда я смогу пойти домой? — Это темное, тошное чувство в животе выбивалось из-под контроля, и все, чего я хотела в тот момент, это свернуться калачиком в своей кровати и уснуть. На очень долгое время.

— Как только мы установим определенный диагноз и сбалансируем прием лекарств…

— Когда?

— Две недели, по меньшей мере.

Я встала и была почти сбита с ног одолевшей меня безнадежностью. Останутся ли у меня какие-нибудь друзья, если это закончится? Буду ли я теперь той чокнутой девчонкой в школе? Той, о которой все шепчутся? Вернусь ли я вообще когда-нибудь в школу?

Если я действительно сумасшедшая, было ли это важно?

Мои следующие четыре дня в Лейксайде заставили фразу «скучно до смерти» казаться определенно возможной. Если бы не записка от Эммы, которую передал дядя Брендон, я могла бы совсем сдаться. Но услышав о ней, зная, что она не забыла обо мне — или не сказала никому, где я нахожусь — внесло релевантность в мою жизнь вне Лейксайда. Все вновь обрело значение.

Эм все еще планировала унизить Тоби в эти выходные, и скрестив пальцы ожидала, что я вернусь в школу к этому времени, чтобы все увидеть. И в том случае, если я не успею вернуться, она планирует транслировать его падение на Ютьюб[1], только для меня.

Это стало моей новой целью. Делать и говорит все необходимое для того, чтобы выйти. Чтобы вернуться в школу и обратно к моей жизни.

Медсестра Нэнси начинала каждое утро с тех же двух вопросов и добросовестно записывала мои ответы на карточку. Я видела доктора Нельсона каждый день по несколько минут, но его, казалось, больше волновали побочные эффекты лекарств, которые он предписано, а не их действие. На мой взгляд, тот факт, что у меня больше не случались приступы крика, было полное совпадение, а не результат таблеток, которые они заставили меня принять.

И таблетки…

Я с самого начала решила не спрашивать от чего они были. Я не хотела знать. Но я не могла игнорировать побочные эффекты. Я все время чувствовала слабость, и половину первых двух дней проспала.

В следующий раз, когда пришли мои тетя и дядя, они принесли две пары моих джинсов и «О дивный новый мир», и следующий день я провела, читая его во время бодрствования. В тот вечер, Паул дал мне шариковую ручку и блокнот, и я начала писать обычное письмо, отчаянно скучая по ноутбуку, который мой отец прислал на мой последний день рождения.

На пятый вечер моего пребывания в Ле-Ле-Лэнд, мои тетя с дядей и я сидели на диване в общей зоне. Тетя Вэл бесконечно лепетала о рутине в танцевальной команде Софи и о многих раундах дискуссий со спонсором команды насчет новой формы: Комбинезоны или отдельные джемперы с шортами.

Меня лично не волновало, даже если Софи будет танцевать в обнаженном виде. В самом деле, когда-нибудь жизненный опыт может для нее открыть некоторые интересные возможности для карьеры. Но я слушала, независимо от того насколько скучна была история тети Вэл, но все это происходило в реальном мире, а я пропускала в реальном мире больше, чем когда-либо что-нибудь в своей жизни.

В середине подробного описания комбинезона несколько одновременных статических вспышки привлекли мое внимание к палате медсестер. Я не могла разобрать слова, раздающиеся из рации, но очевидно происходило что-то необычное.

Спустя несколько мгновений, где-то за пределами палаты медсестер крик разорвал больничную тишину, и у главного входа возникла суета. Затем дверь распахнулась, и в дверь вошли двое больших мужчин, ведя парня примерно моего возраста, крепко держа его за руки. Он отказался идти, так что его босые ноги волоклись по полу позади него.

Новый мальчик был худым и долговязым и разрываясь кричал, хотя я не могла понять ни слова. Он был полностью обнажен и пытался сбросить наспех накинутое на плечи одеяло.

Тетя Вэл вскочила на своих высоких каблуках, как и ожидалось, в шоке. Ее рот раскрылся в удивлении, а руки безвольно повисли по бокам. Дядя Брендон нахмурился, и кому-то мог казаться парализованным. И все пациенты секции высыпались из своих комнат, чтобы рассмотреть беспорядок.

Я осталась на диване, парализованная ужасом не только из-за того, что увидела, но из-за того, что вспомнила. И я выглядела так, когда санитары привязали меня к постели? И мои глаза были настолько яркими и устремленными в никуда? Мои конечности так же вышли из-под контроля?

Я была одета, конечно, но это было бы не так, если бы мой следующий приступ паники произошел бы в душе. Потащат ли они меня голой и привяжут ли меня к другой кровати?

Пока я смотрела, завороженная и испуганная, санитары протянули новичка через половину секции, дядя Брендон дернул тетю Вэл в один из углов теперь почти пустой комнаты. Он взглянул на меня, но я сделал вид, что не замечаю, зная, что он не хочет, чтобы я слышать то, что он хочет сказать.

— Мы поступили неправильно, Вэл. Она не должна быть здесь, — прошептал он яростно, и глубоко в душе мне стало веселее. Шизофрения или нет — диагноз еще не был подтвержден — но я не принадлежала Лейксайду. У меня не было сомнений.

Краем зрения я увидела как моя тетя скрестила руки на узкой груди.

— Доктор Нельсон не позволит ей выйти, пока…

— Я могу изменить его мнение.

Если кто и может, то это дядя Брендон. Он может продавать воду рыбе.

Один из санитаров отпустить руку пациента, чтобы поправить одеяло, и новый парень толкнул его назад, а затем попытались высвободиться из хватки другого санитара, теперь из его уст лился случайный поток проклятий.

— Он не работает сегодня вечером, — прошептала тетя Вэл, нервно смотря на драку. — Ты не сможешь связаться с ним до завтра.

Хмурость моего дяди усилилась.

— Первым делом с утра я позвоню ему. Это будет ее последняя ночь здесь, если я могу ее вызволить.

Если бы я не боялась привлечь внимание к тому, что подслушиваю, я бы вскочила и повеселела.

— Если у нее не будет другого… приступа между сейчас и потом, — сказала тетя Вэл, эффективно надвинув дождливую тучу над моим парадом.

И вот тогда я заметила Лидию, свернувшуюся калачиком в кресле в глубине комнаты, с лицом искаженным от боли, смотрящую на нас троих, а не на драку. Она делала все усилия, чтобы скрыть, что подслушивает, и даже послала мне тонкую, грустную улыбку, когда увидела, что я заметила ее.

Когда санитары схватили нового парня под контроль и спокойно ввели в закрытое помещение, мои тетя и дядя быстро распрощались. И на этот раз, когда дверь за ними закрылась, мой обычный горький ручей одиночества и отчаяния был разбавлен тонкой, сладкой лентой надежды.

На расстоянии восьми часов и телефонного звонка была свобода. Я бы отпраздновала вместе с дизайнером блестящего спортивного костюма.

Следующее утро отметило мой седьмой день в Лейксайде, и моя первая мысль была, что я официально пропустила свой танец возвращения домой. Но трудно было быть сильно расстроенной, поскольку моя вторая мысль была, что я буду спать в своей постели уже этой ночью. Одно знание того, что я выйду, заставляло все остальное выглядеть немного ярче.

Может быть, я не была сумасшедшей, в конце концов. Может быть, я просто была склонна к приступам паники, и таблетки предписанные доком, может, держат это под контролем. Может быть, я смогу жить нормальную жизнь — однажды оставив Лейксайд позади себя.

Я проснулась на рассвете и уже наполовину закончила паззл из пятисот кусочков до того как медсестра Нэнси пришла в общую комнату, чтобы спросить о моем здоровье и самоубийственных порывах. Я даже немного улыбнулась, когда в ответ предложила куда ей засунуть свои табличку с записями.

У остальных сотрудников, казалось бы, мое внезапное хорошее настроение вызывало тревогу, и, клянусь, они посматривали на меня чаще, чем обычно. Что было бессмысленно, потому что все, что я делала, это работала над паззлом и смотрела в окно, скучая по свежему воздуху. И по пончикам. У меня появилось страстное желание съесть пончик, только потому, что я не могла их получить.

После завтрака, я собрала все свои вещи. Даже глупый блестящий спортивный костюм и пару пушистых носков. Мой экземпляр «О дивный новый мир» и мое рукописное тысячепятьсотдвадцатидвухсловное эссе, каждое слово сосчитано, просто чтобы убедиться. Три раза.

Я была готова идти.

Медсестра Нэнси отметила мои упакованные вещи и аккуратно застеленную кровать поднятой бровью, но ничего не сказала, в то время как меня проверяла.

К обеду, я неудержимо заерзала. Я постучала вилкой по столу и уставилась в окно, наблюдая за видимой частью автомобильной стоянка для моего дяди. Или моей тети. Каждый раз, когда я поднимала глаза, замечала Лидию, смотрящую на меня с молчаливой хмуростью на лице, а теперь еще и с постоянной гримасой боли. То, что было в ней не так, становилось все хуже; она завоевала мою симпатию. И я не мог прекратить удивляться, почему они не дали ей более сильное обезболивающее. Или давали ли они ей вообще что-нибудь.

После обеда я работала над паззлом уже почти час, когда грохот в крыле мальчиков, повторился, и испуганные санитары помчались в том направлении. Когда они побежали, знакомая мрачная паника охватила меня, сжимая грудь, словно кулаком, так, что я не могла дышать.

Отчаяние поселилось во мне, горькое и отрезвляющее. Нет! Не опять! Я выхожу сегодня…

Нет, если ты закричишь снова. Нет, если они должны будут пристегнуть меня к кровати. Нет, если они должны будут накачать меня таким количеством лекарства, что я просплю в течение следующих пятнадцати часов.

Мое сердце перекачивается кровь так быстро, что закружилась голова. Я осталась сидеть на своем месте, в то время как другие пациенты потихоньку подбирались к широкому дверному проему. Крик еще не вырвался. Возможно, если я останусь спокойной, он не вырвется. Может быть, я смогу контролировать его на этот раз. Может быть, сработают таблетки.

Внизу в зале, что-то глухо стукнулось о стену, и темная паника расцвела во мне, в результате чего мое сердце наполнилось тяжелым горем, которого я не понимала.

Лидия встала с кресла спиной к крылу мальчиков. Ее глаза были закрыты, и она вздрагивала. Пока я, застыв, смотрела, она упала вперед, согнувшись пополам. Ее колени врезались в виниловые плитки. Она уперлась одной рукой об пол — другую прижав к очевидно разрываемому от боли животу — и тихо вскрикнула. Но никто не услышал ее из-за разносящегося по коридору звука раскалывающегося дерева. Никто, кроме меня.

Я хотела помочь ей, но я боялась пошевелиться. Крик возрастал во мне сейчас, пробивая себе путь наружу. Мое горло напряглось. Я схватилась руками за стул, мои пальцы побелели от напряжения. Таблетки не сработали. Означает ли это, что мои приступы паники не было ни шизофрении, ни беспокойством?

С широко раскрытыми глазами, я смотрела, как Лидия поднимается, опираясь о край стола, чтобы удержаться. Одну руку прижав к животу, свободную руку она протянула ко мне, слезы стоят в ее глазах.

— Давай, — прошептала она, затем хрипло сглотнула. — Если ты хочешь выбраться, пойдем со мной сейчас.

Если бы я не сдерживала свой крик, я бы задохнулась от удивления. Она может говорить?

Я сделала глубокий вдох через нос, а затем отпустила стул и вложила свою руку в ее. Лидия потянула меня с удивительной силой, и я последовала за ней через всю комнату, мимо группы пациентов, вниз в зал девочек, а все остальные смотрели в противоположном направлении. Она остановилась на полпути вниз, снова согнувшись от боли, в то время как ужасающая визг разорвал воздух с другой стороны коридора.

— Это Тайлер, — выдохнула она, когда я подняла ее и свободную руку, сжав в кулак, прижала к сжатым губам, физически сдерживают крик. — Новый парень. Ему так больно, но я не могу принять так много…

Я не понимала, что она имеет в виду, но не могла спросить. Я могу только тянуть ее вперед, двигаясь как можно дальше как для ее выгоды, так и для моей. Все, что было не так с ней, каким-то образом было связаны с Тайлером, поэтому, безусловно, расстояние было полезно как ей, так и мне.

В конце коридора мы ввалились в мою комнату, в то время как крик стал громче. Лидия захлопнула дверь ногой. Мои глаза слезились. Глубокие причитания начались глубоко в моем горле, и я не могла их остановить. Все, что я могла сделать, это держать рот закрытым и надеяться на лучшее.

Лидия упала на мою кровать и протянула руки ко мне, сейчас ее лицо было бледным и влажным от пота, несмотря на кондиционер.

— Скорее, — сказала она, но как только я сделала шаг вперед, страшная серость ворвались в комнату из ниоткуда. Отовсюду. Это произошло внезапно, она смывала все цвета, сгущаясь с каждой секундой, высокий визг просочился из моего горла.

Я вскарабкалась на кровать рядом с ней, и воспользовалась своей рубашкой, чтобы вытереть слезы с лица. Это было настоящим! Туман был настоящим! Но осознание этого принесло с собой истинный ужас. Если это не галлюцинация, то что, черт возьми, происходит?

— Дай мне свои руки. — Лидия ахнула и согнулась от боли. Когда она подняла взгляд, я свободной рукой схватила ее за руку, а другой закрывала свой рот. — Обычно я стараюсь заблокировать их, — шептала она, отбрасывая липкие каштановые волосы с лица. — Но у меня нет сил для этого прямо сейчас. Это место пропитано болью…

Заблокировать что? Что, черт возьми, происходит? Неопределенность разрасталась в животе достаточно быстро, чтобы конкурировать с темным страхом моего неконтролируемого причитания. Что она говорит? Неудивительно, что она не говорила.

Лидия закрыла глаза, борясь с волной боли, затем она открыла глаза, и ее голос стал таким мягким, что мне пришлось напрягаться, чтобы услышать его.

— Я могу позволить боли струиться естественно — что проще всего для нас обоих. Или я могу взять ее у тебя. Такой способ быстрее, но иногда я забираю слишком много. Больше, чем просто боль. — Она снова вздрогнула, и ее взгляд переместился к чему-то за моим плечом, как если бы она могла видеть через стены, отделяющие нас от Тайлера. — И я не могу вернуть ее обратно. Но в любом случае, это легче, если я прикасаюсь к тебе.

Она молча ждала, но я могла только пожать плечами и отрицательно покачать головой, чтобы продемонстрировать замешательство, мои губы были все еще вплотную запечатаны, чтобы сдержать крик рвущийся изнутри.

— Закрой глаза и позволь боли течь, — сказала она, и я повиновалась, потому что я не знала что делать.

Вдруг моя рука почувствовала и жар, и холод, как будто у меня была лихорадка и озноб в то же время. Пальцы Лидии дрожали в моих, и я открыл глаза, чтобы увидеть, что она содрогается всем телом. Я попыталась вытянуть мою руку, но она ударила ее другой ладонью, держа меня крепко, даже когда ее зубы начали стучать.

— Д-держи глаза з-з-закрытыми, — заикалась она. — Н-н-неважно что произойдет.

Испугавшись, я закрыла глаза и сосредоточилась на том, чтобы держать мою челюсть закрытой. Чтобы не видеть туман в глубине моего сознания. Чтобы не чувствовать гущу текущей агонии и отчаяния проходящую через меня.

И медленно, очень медленно, паника началась отступать. Сначало это происходило постепенно, но затем словно несогласованная лента звука просачивалась через меня, утончаясь в хрупкие, как человеческий волос, нити. Хотя паники еще была внутри меня, но сейчас она была слабее, и блаженно управляемая благодаря всему, что она делала.

Я осмелилась взглянуть на Лидию, ее глаза были закрыты, лицо искажено болью, на лбу блестел пот. Ее свободная рука схватила в горсть мешковатую футболку, прижимая ее к животу, словно она была ранена. Но не было ни крови, ни какого любо другого намека на рану, я внимательно рассмотрела, чтобы убедиться.

Как-то она смогла отвести панику от меня, и это заставило ее почувствовать себя хуже. И как бы сильно я не хотела выбраться из Лейксайда, я не желала получить свою свободу за ее счет.

Я все еще не могла говорить, поэтому я попытался вытащить мою руку, но глаза Лидии открытой с первым же рывком.

— Нет! — Она вцепилась в мои пальцы, слезы стояли в глазах. — Я не могу остановить это, и борьба делает только больнее.

Боль не убьет меня, но, только взглянув, можно понять то, что она делает, может убить ее. Я дернула еще раз, и она тяжело сглотнула, потом резко покачала головой.

— Мне больно, Кейли. Если вы отпустишь, мне будет больнее.

Она врала. Я могла видеть это в ее глазах. Она слышала моих тетю и дядю и знала, что если у меня будет другой приступ, дядя Брендон не сможет меня вытащить отсюда. Лидия легла так, чтобы я не могла вырваться, даже если она делала себя хуже — может быть, убивая себя — с каждой частичкой паники взятой от меня.

Сначала я позволила ей, потому что она, казалось, решили сделать это. У нее, очевидно, были свои причины, даже если я их не понимала. Но, когда чувство вины стало слишком большим, я снова попытался вырваться, она сжала мою руку так сильно, что причинила боль.

— Она достигает вершины… — прошептала она, и я напрасно искал в ее глазах перевода. Я все еще не знала, о чем она говорит. — Она сдвигается. Боль Тайлера закончится, и начнется твоя.

Начнется? Потому что это все была веселая игра и до сих пор…

Но прежде, чем я смогла закончить эту мысль, руки Лидии обмякли в моих, и она расслабилась так внезапно, что казалось, будто из нее выкачали воздух. На долю секунды она улыбнулась, очевидно, без боли, и я начал думать, что все закончилось.

— Он ушел, — сказала Лидия тихо.

Затем паника действительно ударила меня.

То, что я чувствовал раньше, был только предварительный просмотр. А это было главное событие. Настоящая сделка. Как в торговом центре.

Тоска взорвалась во мне, шок для всей моей системы. Мои легкие болели. Мое горло горело. Слезы лились из моих глаз. Крик взорвался в моей голове так быстро и энергично, что я не успела даже подумать.

Я не могла сдержать его внутри. Причитания начались снова, более сильные, чем когда-либо, и мои челюсти — уже болящие от напряжения — не могли противостоять новому давлению.

— Отдай мне это… — сказала Лидия, и я открыла глаза, чтобы увидеть, что она смотрит на меня с серьезным выражением лица. Она выглядела немного лучше. Немного сильнее. Не такая бледная. Но если она возьмет больше моей боли, она снова ослабнет. Быстро и сильно.

К сожалению, я была не способна сосредоточиться на этом. Я не знала, дать ли ей чего она хочет, а тем более, как это сделать. Я могла только одолевать крик, вырывающийся из меня как электроэнергия, и надеяться, что он не вырвется.

Но этого не будет. Причитания усилились. Они сгущались, пока я не подумала, что задохнусь. Мои зубы выбивали дробь под неустанным натиском, и я дрожала, как мне было холодно. Я не могла удержать его.

Но я не могла позволить этому произойти.

— Слишком много. Это слишком медленно, — Лидия стонала. Она была напряженна, словно любое маленькое движения приносило боль. Ее руки вновь задрожали, и ее лицо превратилось в непрерывную гримасу. — Мне жаль. Я должна принять ее.

Что? Что это значит? Ее боль была очевидна, и она хотела больше? Я вытащил свою руку, но она вновь схватила ее в тот момент, как мой рот распахнулся. Я не могла больше бороться с этим.

Крик взорвался в моем горле с мучительным взрывом боли, словно меня рвало гвоздями. Но не было ни звука.

В мгновение, когда я начала кричать — до того как звук мог быть услышанными — его засосало обратно внутрь меня, втащив глубоко в кишки. Мой рот захлопнулся. Эти гвозди, измельчающие горло, снова потянулись вниз. Он вбегал внутрь меня, мой неслыханный визг, неуклонно вытаскиваемый из меня, и в…

Лидию.

У нее начались судороги, но я не могла оторвать ее пальцы от моей руки. Ее глаза закатились так высоко, что я видела только нижнюю дугу ее зеленой радужки, и все же она прижалась ко мне, вытягивая последний крик из меня и в нее. Затягивая моя боль вместе с ним.

Исчезла агония моих поврежденных легких, моего саднящего горла и ударов в голове. Прошло ужасное горе, отчаяние, что так охватывало меня, что я не могла думать ни о чем другом. Исчез серый туман; он мерк вокруг нас, пока я пытался освободить свою руку.

И вдруг все кончилось. Ее пальцы отпустили мои. Ее глаза закрыты. Она упала на спину — по-прежнему содрогаясь в конвульсиях — прежде чем я успела поймать ее. Она ударилась головой об изголовье, и когда я взялась за подушку, чтобы подложить под голову, я поняла, что из ее носа течет кровь. Все время капая на одеяло.

— Помогите! — Я издала первый звук с того времени, как все это началось несколько бесконечных минут раньше. — Кто-нибудь помогите мне! — Мой голос звучал глупо. Невнятно. Почему так трудно говорить? Почему я чувствую себя так странно? Словно все движется замедленно? Словно мой мозг упакован в хлопок.

В моем направлении по коридору застучали шаги, дверь распахнулась.

— Что случилось? — потребовала медсестра Нэнси, две женщины санитарки заглядывая через плечо.

— Она… — Я моргнула, пытаясь сосредоточиться в густом облаке путаницы. — Она взяла слишком много… — Слишком многое из чего? Ответ был там, но он был так размыт… Я видела его, но не могла сфокусироваться.

— Что? — медсестра Нэнси встала на колени у постели над девушкой — Лизой? Лией? — и оттянула ее веки. — Уберите ее отсюда! — Она крикнула одной из санитарок, указывая на меня рукой. — И принесите носилки. Мы ее забираем.

Женщина в ярко-синем халате привела меня за руку в зал.

— Иди сядь в общей комнате, — сказала она, а затем протиснулась мимо меня.

Я медленно побрела по коридору, с одной стороны хватаясь за холодную, шершавую стену для опоры. Словно пытаясь удержаться над водой, в то время как волна за волной накатывают на меня. Я погрузилась в первой пустой стул, который нашла, и спрятала лицо в руках. Я не могла думать. Не могла даже вспомнить…

Люди вокруг меня все говорили, шептали фразы, а я не могла ничего понять. И имен, которых я не признавала. Так что я схватилась за первую знакомую вещь, которую увидела: паззл разложенный на столе у окна. Это был мой паззл. Я работала над ним, перед тем как случилось что-то плохое. Прежде чем…

Холодные руки. Темный туман. Крик. Кровотечение.

Я разместила три части головоломки, когда два санитара прокатили носилки мимо палаты медсестер и через главный вход.

— Еще один? — спросил охранник, держащий дверь открытой.

— Эта еще дышит, — сказал санитар в фиолетовом.

Эта? Но чем сильнее я пыталась вспомнить, тем размытее получилось изображение.

Я поместила еще две пазлинки, когда кто-то позвал меня по имени. Я подняла голову от моего паззла, чтобы увидеть другую медсестру — ее звали Джуди; я вспомнил это — которая стояла рядом с моим дядей. Который стоял рядом с моим чемоданом.

— Кейли? — Дядя Брендон обеспокоенно хмурился, глядя на меня. — Готова ехать домой?

Да. Это было ясно. Но мое освобождение пришло с горьким привкусом вины и печали. Случилось что-то ужасное. Что-то связанное с девушкой на моей постели. Но я не могла вспомнить что.

Я последовала за дядей Брендоном через главную дверь — ту, которая должна была гудеть — потом остановилась. Двое мужчин наклонились над носилками перед лифтом, на которых неподвижно лежала девушка с темными волосами. Один человек постоянно сжимал мешок, присоединенный к маске на лице. Пятно крови окрашивало ее в щеку. Ее глаза были закрыты, но в моей сломанной памяти они были ярко-зелеными.

— Ты ее знаешь? — спросил дядя Брендон. — Что с ней случилось?

Я вздрогнула, когда ответ всплыл в туманной голове. Может быть, когда-нибудь я буду знать, что это значит, но в тот момент я знал только то, что это правда.

— Она взяла слишком много.

YouTube (Ютьюб) — сервис, предоставляющий услуги хостинга видеоматериалов.