— Спасибо, что подвезла, Трейси! — Эмма захлопнула заднюю дверцу машины, затем снова открыла ее, чтобы выдернуть зажатый край тонкой, как паутинка красной юбки, пока ее сестра наклонилась, чтобы опустить стекло со стороны водителя.

— Будьте готовы к восьми, иначе уеду без вас.

Эм понарошку отсалютовала ей, затем развернулась ко входу в торговый центр, даже не ожидая, пока машина отъедет от обочины. Нас и близко не будет возле парковки в восемь часов. Найти того, кто отвезет нас домой, проблем не составит — Эмма выставит бедро вперед, улыбнется, и все парни штата Техас бросят ключи от своих машин к ее ногам, если она этого захочет.

Иногда поездка домой оказывалась даже веселой, потому что Эмма могла флиртовать с водителем. Проверять, как много он может выдержать прежде, чем его концентрация ослабнет и ему придется заставлять себя следить за дорогой. До аварий никогда не доходило, но с каждым разом Эм толкала все дальше, всегда была готова довести до предела… Ну, любого.

Я поехала с ней, потому что это был огромный кусок власти и свободы — находиться в тени Эммы было гораздо интереснее, чем проживать собственную жизнь.

— Ладно, Кейли, вот какой у нас план. — Эм подошла к стеклянной двери и створки разъехались в стороны. Искусственно кондиционированный прохладный воздух стал милосердием для моей влажной кожи и перегретых щек: у Трейси в машине не оказалось кондиционера, а сентябрь в Далласе был достаточно жарким, чтобы заставить вспотеть даже дьявола.

— Если итогом будет прилюдное унижение Тоби, я в деле.

— Будет. — Она встала перед встроенным в стене зеркалом в главном коридоре, и ее отражение улыбнулось мне, сияя карими глазами. — И это наименьшее, чего он заслуживает. Тебе не стоило останавливать меня, когда я собиралась поцарапать его машину ключом.

Как же мне этого хотелось. Но менее чем через год я получу собственные водительские права, и меня снедала уверенность, что если мы поцарапаем чей-то только что окрашенный автомобиль — даже если владельцем его окажется крыса, которая теперь мой бывший парень — карма водителя-новичка настигнет меня и цапнет за задницу.

— Так что будешь делать? Толкнешь его на столик? Сделаешь подножку в спортзале? Расстегнешь его штаны, пока вы будете танцевать, а затем станешь вопить «Помогите!»? — Карма танцев в честь возвращения меня не тревожила. Но Тоби нужно было…

Эмма отвернулась от зеркала с вскинутыми в изумлении бледными бровями.

— Я просто продинамлю свидание с ним, а затем буду зажигать с кем-нибудь из его друзей на танцполе, и вот у последнего варианта имеются все настоящие шансы. Может, у нас получится и то, и другое. — Подруга снова расплылась в улыбке, затем потащила меня за первый же угол по широкому коридору торгового центра, где перед нами открывалось пространство первого этажа и хороший вид на уровень под нами. — Но сначала мы убедимся, что ты будешь выглядеть настолько круто, что каждую минуту своего танца он потратит на желание побыть с тобой.

Обычно я не покупаю много вещей. Худые девочки с маленькой грудью прекрасно выглядят как в джинсах и приталенных футболках, так и в чем-то поизящней, и, скорее всего, я подсознательно подчеркиваю одеждой свои преимущества, потому как нахожу пару для очередного свидания уже через пару дней.

Но это не делает из Тоби меньшего таракана, коим он и является — через час, после того, как он меня бросил, придурок пригласил Эмму на танцы. Она согласилась, уже наполовину продумав план мести.

Так что я пришла в торговый центр за неделю до танцев, вооружившись кредиткой тёти и хорошим вкусом Эммы, готовая по-крупному насолить скользкой пиявке в лице моего бывшего парня.

— Нам стоит начать с… — Эмма остановилась и сжала медный поручень, глядя вниз на закусочную на нижнем уровне. — Ням-ням. Не хочешь для начала слопать по крендельку?

По ее тону я поняла, что дело было вовсе не в еде.

На уровень ниже нас двое ребят в зеленых бейсболках старшей школы «Истлейк» двигали третий столик к уже стоявшим двум рядом, за которыми четверо девчонок из нашей школы сидели перед горой нетронутой еды. Парень слева — Нэш Хадсон, чья «пара» недели — Эмбер, или как ее там — уже заняла свое место. Появление на танцах с Нэшем могло бы стать самым ярким планом мести Тоби, на который я была способна. Но случиться этому не судьба. Я даже не мелькала на радаре заинтересованности Нэша Хадсона.

Рядом с Эмбер сидела моя двоюродная сестра Софи — я бы узнала ее затылок везде. В конце концов, эту часть ее я вижу чаще всего.

— А Софи туда каким ветром занесло? — спросил Эмма.

— Одна из танцующих обезьянок в лице ее подружаек забрала ее сегодня утром. — К счастью, кузина постоянно меня игнорировала после проверки групп по танцам в прошлом месяце, когда она стала единственным новичком в танцевальной команде школы. — Тётя Вэл заберет ее примерно через час.

— Кажется, напротив нее сидит Даг Фуллер. Идем! — Глаза Эммы сверкнули под огромной потолочной лампой над нами. — Я хочу покататься на его новой машинке.

— Эм… — но мне осталось лишь бежать за ней, избегая столкновения с покупателями с нагромождением пакетов и маленькими детьми. Я догнала подругу только на эскалаторе и оказалась лишь на одну ступеньку выше нее. — Эй, смотри, — я кивнула на группу в закусочной, где одна из только что пересела за другую сторону стола, чтобы что-то прошептать на ухо Дагу. — Мередит будет рвать и метать, когда увидит тебя.

Эмма пожала плечами и сошла с эскалатора.

— Переживет. Или нет.

Но в момент, когда я ступила на пол, меня охватило холодное, темное ощущение ужаса, и я знала, что не смогу сделать ни шага в сторону закусочной.

Только если захочу устроить представление.

Буквально через считанные секунды я могла потерять контроль над криком, нарастающем внутри меня, и как только он вырвется, я не смогу остановить его, пока не уберусь подальше отсюда.

Лучше уйти, пока этого не произошло.

— Эм… — прохрипела я. Одной рукой сжала горло — чувство было такое, словно его стискивали изнутри.

Эмма не услышала меня — она уже шагала к столам.

— Эм… — повторила я, с трудом выдавив из себя этот единственный слог, превозмогая давление в горле, и в этот раз она услышала меня.

Эмма развернулась и посмотрела мне в лицо, на ее лбу появилась уже знакомая мне тревога. Она с тоской посмотрела на закусочную, а затем поспешила ко мне.

— Приступ паники? — прошептала подруга.

Я нашла силы лишь на кивок, борясь с желанием закрыть глаза. Иногда все бывало хуже, чем сейчас, когда я видела лишь мрак. Складывалось ощущение, словно мир сжимал меня. Словно ко мне ползло нечто невидимое.

Или, может, я смотрю слишком много ужастиков…

— Ладно, пошли, — Эм взяла меня под локоть, поддерживая и утаскивая от закусочной, от эскалатора и какой бы там ни было причины нынешнего моего состояния.

— Настолько плохо? — спросил она, как только мы отошли на добрых пятьдесят метров.

— Становится лучше, — я присела на край огромного фонтана посреди торгового центра. Струи воды вздымались аж до второго этажа, отчего на нас летели крохотные капельки, но больше присесть было негде. Не оказалось ни одной свободной лавочки.

— Может, нам стоит поговорить с кем-нибудь об этих приступах паники, — Эмма плюхнулась рядом со мной, подогнув под себя ногу, и принялась водить пальцами по воде. — Очень странно, что они появляются у тебя в определенных местах. У моей тёти бывали панические атаки, но удаление от места появления приступа ей не помогало. Паника следовала за ней, — Эмма пожала плечами и улыбнулась. — И она очень потела. А у тебя даже испарины нет.

— Ну хоть это плюс, — я выдавила из себя смешок, несмотря на мрак, почти сжимающий со всех сторон страх, до сих пор мелькающий в уголках моего разума, готовый захватить меня при первой же возможности. Такое случалось прежде, но ни разу приступ не накатывал в месте такого большого скопления людей, как торговый центр. Я содрогнулась, подумав, как близко я могла оказаться к тому, что опозорю и себя, и Эмму перед сотнями людей, включая полдесятка одноклассников. Если бы я вышла из себя перед ними, новости распространились бы со скоростью звука школьного звонка в понедельник утром.

— Насчет мести еще не передумала? — ухмыльнулась Эмма.

— Не-а. Мне просто нужна минутка.

Эм кивнула и полезла в сумочку за монеткой. Она не могла сопротивляться порыву «покормить» фонтан, несмотря на мою уверенность, что желания, за которые тебе приходится платить, не сбываются. Пока она пялилась на пенни в ладошке, прищурив глаза для пущей концентрации, я набралась храбрости и бросила взгляд на закусочную, крепко сжав челюсти. На всякий случай.

Паника никуда не делась — расплывчатая, но вселяющая ужас, словно остатки ночного кошмара. Но я не смогла определить ее источник.

Обычно мне удавалось выделить лицо среди темного ужаса, клубящегося внутри меня, но в этот раз из-за толпы сделать это не было возможности. Группа учеников в одежде с цветами наших противников заняла столик рядом с Софи и ее друзьями, и обе команды принялись вести остервенелый бой картошкой фри. Несколько семей стояли в очереди, пара покупателей катили свои тележки, один катил инвалидное кресло. Небольшая группка мамочек с малышами до трех лет спускалась к прилавку с замороженным йогуртом, пары разных возрастов, шаркая, проталкивались сквозь группы людей перед каждым прилавком в ресторанной зоне.

Это мог быть кто угодно. Все, что я знала наверняка, это то, что не могу вернуться туда, пока источник моей паники не уйдет. Самым безопасным было убраться подальше отсюда самой.

Пенни Эммы булькнул в воде за моей спиной, и я встала.

— Ладно, давай сначала попытаем счастья в «Сиарс»[1].

— «Сиарс»? — Эмма нахмурилась и поджала накрашенные блеском губы. — Там работает моя бабушка.

Как и моя тётя, для которой стиль очень многое значит, но «Сиарс» находился так далеко от источника паники, насколько мы могли отойти и все равно остаться в торговом центре.

— Давай просто посмотрим, ладно? — я снова взглянула на закусочную, затем на Эмму, но хмурая складка между ее бровей исчезала по мере того, как подруга начинала понимать. Она не заставит меня произносить это вслух. Эм была настолько хорошей подругой, что не заставляла меня озвучивать свои наихудшие страхи, или говорить о своей неуверенности. В данный момент это все можно было оставить в закусочной. — У них должно что-то быть… — едва слышно закончила я.

И с моей удачей, к тому времени, как мы доберемся до отдела молодежной одежды, тот, кто стал причиной моей паники, уже уйдет.

Может, мне тоже стоит бросить пенни в фонтан?

— Ага. Что-нибудь, да найдем.

Эмма улыбнулась, и мы быстро пошли по главному коридору. Напряжение в шее спадало с каждым сделанным шагом, и я поняла, что стискивала зубы, только когда мои челюсти внезапно расслабились. К тому времени, когда мы вошли в отдел, в воздух, пропитанный духами, запах которых тянулся от стойки рядом с «Сиарс», паника осталась лишь воспоминанием.

Она исчезла. Мне едва удалось избежать абсолютнейшего ужаса и полного унижения.

Я почувствовала небольшое головокружение от облегчения, но мы с Эммой просматривали платья, затем провели следующий час, примеряя дурацкие штаны пастельных цветов и пестрые шляпы, коротая время, пока я мысленно скрещивала пальцы, чтобы к моменту нашего ухода не разыгралась буря. Метафорически, конечно.

— Как ты себя чувствуешь? — Эмма загнула поле неоново-зеленой шляпы и разгладила длинные светлые волосы под ней. Улыбнулась и покривлялась себе в зеркале, но в глазах оставалась серьезность. Она бы застряла со мной в бабушкином отделе, если бы нам не нужно было уходить.

Эм не понимала мои приступы паники по-настоящему, никто не понимал. Но она никогда не настаивала на том, чтобы я объяснила, никогда не пыталась упрекнуть меня, когда все становилось слишком странно, и ни разу не посмотрела на меня, словно я была ненормальной.

— Думаю, в порядке, — ответила ей, понимая, что от темного ужаса, с которым я встретилась чуть ранее, не осталось и следа. — Идем.

Первый бутик, на который Эм хотела сделать набег, находился наверху, поэтому мы оставили наши шляпы и штаны цвета щербета в примерочной и смеялись всю дорогу из «Сиарс», пока не добрались до эскалатора наверх.

— Я подожду, пока появятся все — пока весь танцпол не будет забит людьми — а затем я буквально прижмусь к нему. — Сжимая резиновый поручень, Эмма повернулась, чтобы видеть меня со ступеньки на одну выше моей, от коварной улыбочки в ее глазах появлялся блеск. — Потом, когда он по-настоящему обрадуется, что видит меня, я потяну его ширинку вниз, оттолкну и начну орать. Его, со всей вероятностью, вышвырнут с танцев. Черт, может, даже из школы исключат.

— Или вызовут копов, — нахмурилась я, когда мы сошли с движущихся ступенек эскалатора в отделе кроватей и ванных комнат. — Они же не сделают этого, да?

Подруга пожала плечами.

— Зависит от того, кто будет смотреть за порядком тем вечером. Если тренер Такер, то Тоби окажется в жопе. Она втопчет его яйца в землю прежде, чем у него вообще будет возможность застегнуть ширинку.

Моя хмурость только усилилась, когда я провела рукой по кровати с высокой горкой расшитых подушек. Я руками и ногами была за унижение Тоби, и уж точно не против ранить его гордость. Но как бы прекрасно ни звучала идея, его арест вряд ли стал бы надлежащим наказанием за то, что он бросил меня за неделю перед танцами.

— Может, перепланировать последнюю часть?

— Это была твоя идея, — надулась Эмма.

— Знаю, но… — я замерла, а моя рука взметнулась к горлу, когда знакомая боль начала клубиться у основания гортани.

Нет. Неееет!

Я сделала шаг назад, споткнувшись о кровать, внезапно полностью охваченная до боли нездоровой уверенностью в том, что не смогу сделать следующий вдох. Меня сковал тяжелый страх, накатив горькой волной ужаса. Или скорби, насколько я могла понять, или даже ощутить.

— Кейли? Ты в порядке? — Эмма встала передо мной, наполовину преградив мне вид на других покупателей, и драматически понизила голос. — Это снова происходит?

Мне удалось лишь кивнуть. Горло сжималось. Горело. Что-то тяжелое клубилось в желудке и карабкалось к горлу. При каждом движении кожу покрывали мурашки. В любой момент этот пульсирующий крик потребует свободы, и мне придется бороться с тем, чтобы сдержать его.

Один из нас проиграет.

Эмма усилила хватку на сумочке, и я узнала беспомощный страх в ее глазах. Они, скорее всего, были отражением моих.

— Давай уйдем?

Я покачала головой и с трудом прошептала свои последние два слова.

— Слишком поздно…

Горло жгло. Глаза слезились. Голова болела от отголосков крика, который когтями выдирал себе путь из меня. Если я не выпущу его, он разорвет меня на части.

Нет, нет, нет, нет! Этого не может быть. Я не вижу его!

Но он был там — через ряд, окруженный банными полотенцами всех оттенков радуги. Клубившаяся тень, словно кокон из мрака. Кто это был? Но там находилось слишком много людей. Мне не удавалось увидеть, кто плакал в том мраке, для кого тень стала второй кожей.

Мне не хотелось видеть.

Я закрыла глаза, и бесформенный, безграничный ужас, удушая, сомкнулся на мне со всех сторон. Этой горькой тоски было слишком много, я не могла сопротивляться ей во мраке, поэтому с трудом открыла глаза, но это не помогло. На этот раз паника оказалась сильнее. Темнота подобралась слишком близко. Пара шагов влево — и я могла бы прикоснуться к ней. Могла скользнуть рукой в это гнездо теней.

— Кейли?

Я покачала головой, потому что, если открою рот — или хотя бы разожму челюсти — крик вырвется на свободу. Я не смогла заставить себя встретиться с взглядом Эммы. Не могла оторвать глаза от теней, сгущающихся вокруг… кого-то.

Затем толпа начала двигаться. Разделяться. И я увидела.

Нет.

Сначала мозг отказывался интерпретировать картинки, которые ему посылали мои глаза, отказывался понимать. Но краткий миг блаженного неведенья закончился слишком быстро.

Это был ребенок. Тот, в инвалидном кресле из закусочной. Его тонкие руки лежали на коленях, на ногах была лишь пара ярко-голубых кроссовок. Тусклые карие глаза выделялись на бледном, пухленьком лице. Головка была голой. Лишенной волос. Блестящей.

Это было слишком.

Крик вырвался изнутри меня, прорвавшись сквозь стиснутые губы. С собой он принес чувство, словно через мое горло вытягивали колючую проволоку, а затем засовывали обратно через уши сразу в мозг.

Все вокруг меня замерли. Затем ринулись прикрыть уши руками. Люди повернулись ко мне. Эмма, шокированная, напуганная, попятилась назад. Она никогда не слышала мой крик — с ее помощью я всегда избегала катастрофы.

— Кейли? — Ее губы двигались, но слова до меня не долетали. Я ничего не могла услышать из-за своего крика.

Покачала головой. Мне хотелось сказать ей «беги», хотелось сказать, что она не сможет мне помочь. Но я даже думать была не в силах. Могла лишь кричать, слезы катились по моему лицу, рот был открыт так широко, что становилось больно. Но я не могла сомкнуть губы. Не могла прекратить это. Не могла даже контролировать громкость своего визга.

Теперь люди суетились вокруг меня. Матери убрали руки от своих ушей и уводили детей, хмурясь от головной боли, которую мы все теперь ощущали. Словно через наш мозг пропустили копье.

«Уходите», — подумала я, молча умоляя маму лысого ребенка увести его подальше. Но она стояла, замерев, напуганная и сбитая с толку моим голосовым надругательством.

Движение справа привлекло мое внимание. Двое мужчин в униформе цвета хаки бежали ко мне, один из них кричал что-то в нагрудное радио, затыкая ухо свободной рукой. Я знала, что он кричал, потому что его лицо исказилось от усилий.

Мужчины оттащили Эмму со своего пути, и она позволила им. Они пытались заговорить со мной, но я не слышала их. Смогла разобрать лишь несколько беззвучных слов, которые слетали у них губ.

— …прекратите…

— …больно…?

— …помочь…

Страх и скорбь клубились во мне, словно шторм, всасывающий в себя все остальное. Каждую мысль. Каждую возможность. Каждую надежду.

А я все еще кричала.

Один из полицейских торгового центра потянулся ко мне, и я попятилась. Споткнулась об основание кровати, выставленной в качестве образца товара, и упала на задницу.

Мои челюсти сомкнулись — кратковременная благодать. Голова все ещё гудела от отголосков моего крика, и я не расслышала копа. А мгновением позже крик взорвался вновь.

Застигнутый врасплох полицейский отступил назад, снова говоря по рации. На его лице читалось отчаяние. Ужас.

Как и на моем.

Эмма упала на колени рядом со мной, прикрыв уши руками. Ее сумочка, давно забытая, валялась на полу.

— Кейли! — визжала она, но мне не было этого слышно. Она потянулась к телефону.

И пока подруга набирала номер, мир резко потерял краски, словно «Волшебник из страны Оз», воспроизведенный с конца. Эмма посерела. Полицейский тоже. Покупатели утратили все краски. И внезапно все оказались в закручивающемся, клубящемся бесцветном тумане.

В нем сидела и я.

По-прежнему крича, я провела рукой над полом, попытавшись почувствовать его. Настоящий туман был холодным и влажным, а этот… иллюзорным. Я ничего не почувствовала. Не смогла развеять его. Но смогла его увидеть. Его и что-то в нем.

Слева что-то извивалось. Корчилось. Что-то слишком толстое и вертикальное, чтобы оказаться змеей. Каким-то образом это проползло сквозь стенд с полотенцами, даже не коснувшись покупателей, которые прижались к полкам, лишь бы оказаться подальше от меня.

Очевидно, я устроила им такое шоу, что с них хватило головной боли, причиной которой я стала.

Справа что-то поспешно удирало сквозь туман на полу там, где он сгустился больше всего. Это что-то поспешило ко мне, я подорвалась на ноги и потащила Эмму за собой. Копы отпрянули назад, не понимая, что опять произошло.

Эмма освободилась от моей хватки, ее глаза были широко распахнуты от ужаса. И тогда я замолчала. Больше не могла кричать, но и не могла прекратить это. Не могла остановить ни крик, ни боль, ни уйти от взглядов или убраться от тумана, или от жуткого движения в нем. Но что самое худшее, я была убеждена, что тот ребенок — тот бедный маленький мальчик в инвалидном кресле — умрет.

Скоро.

Смутно поняла, что закрыла глаза. Попыталась отрешиться от всего вокруг.

Вслепую потянулась, отчаянно желая выбраться из тумана, который не могла почувствовать. Больше не могла видеть. Руками прикоснулась к чему-то мягкому и высокому. Чему-то, что не смогла определить. Взобралась на это, карабкаясь вверх по горке материала.

Свернулась клубочком, прижав плюшевое изделие к груди одной рукой. Гладила его второй снова и снова. Цеплялась за это воплощение физической реальности, которая существовала для меня.

Больно. Я чувствовала боль. Горло болело.

Пальцы стали влажными. Липкими.

Что-то сжало мою руку. Потащило вниз.

Я боролась. Кричала. Терпела агонию.

Острая боль прострелила ногу, затем огонь вспыхнул под кожей. Я моргнула, сфокусировавшись на знакомом, посеревшим от тумана лице. Тётя Вэл. Эмма стояла за ней, по всему ее лицу были потеки от туши. Тётя Вэл сказала что-то, чего мне не удалось расслышать. И внезапно мои веки налились тяжестью.

Меня накрыло новой паникой. Я не могла пошевелиться. Не смогла открыть глаза. Но голосовые связки все равно были натянуты. Мир замыкался на мне, темный и ограниченный, не неся в себе ничего, кроме хриплого крика, до сих пор рвущегося из моего саднящего горла.

Новая темнота. Чистая. Больше никакого серого.

Но я все равно кричала…

Мои сны напоминали хаос: конечности, с помощью которых я пыталась вырваться; хватка на теле такой силы, что оставляла синяки; витающие тени. И сквозь все это слышался непрерывный визг, превращающийся в хриплое эхо, но больше не приносящий боли.

Свет проникал через закрытые веки, окидывая мир красным свечением. Воздух казался неправильным. Слишком холодным. У него был неправильный запах. Слишком чистый.

Я распахнула глаза, но пришлось поморгать несколько раз, чтобы сфокусироваться. Язык казался высохшим, напоминающим наждачку во рту. Я ощущала странный привкус, и каждая мышца в теле болела.

Попыталась встать, но руки не послушались. Не смогли функционировать. Они оказались привязанными к чему-то. Пульс зашкаливал. Дернув ногами, поняла, что и они несвободны.

Нет! Сердце забилось, я пошевелила руками и ногами, затем дернула ими влево и вправо, но смогла сдвинуть лишь на пару сантиметров в каждую сторону. Я была привязана к кровати за запястья и лодыжки и не могла даже сесть. Не могла повернуться набок. Не могла приподняться на локтях. Не могла даже почесать нос.

— Помогите! — закричала я, но горло издало лишь сиплый звук, лишенный каких-либо гласных или согласных. Снова поморгала, повернула голову в одну сторону, затем в другую, попыталась собраться с мыслями.

Комната оказалась настолько маленькой, что могла вызвать приступ клаустрофобии. Пустая, за исключением меня, видеокамеры в углу и высокого жесткого матраса подо мной. Стены из белого шлакобетона были стерильными. Окон я не увидела, как и пола, но декор и запах антисептика давали прекрасное представление.

Больница. Меня привязали к кровати в больнице. Оставив одну.

Ситуация напомнила одну из видеоигр Эммы, где персонаж просыпается в странной комнате без воспоминаний о том, как он в ней очутился. Вот только в настоящей жизни в углу никто не стоял с ключом от моих оков и написанным на пергаменте советом о том, как выжить.

К счастью, не было здесь также и монстров из видеоигр, выжидающих, как бы сожрать меня в случае проигрыша, потому что, пусть кто-то и оставил мне пистолет, я не знаю, как им пользоваться.

Но цель была определена четко: выбраться. Уйти домой.

К сожалению, не используя рук, легче было сказать, чем сделать.

Пульс бушевал в ушах — пустое эхо настоящего страха. Былая потребность кричать пропала, но на ее месте поселился другой вид паники. А что, если начнется пожар? Или торнадо? Или я снова начну кричать? Кто-нибудь придет мне на помощь, или меня бросят здесь умирать? Я стану легкой добычей для тех теней, или природной катастрофы, или любого психа, проходящего мимо.

Мне нужно выбраться из этой кровати. Избавиться от этих дурацких… кроватных наручников.

— Пожалуйста… — взмолилась я в камеру, расстроившись из-за собственного слабого шепота. Я громко сглотнула и попыталась снова: — Пожалуйста, выпустите меня. — Мои слова прозвучали отчетливее на этот раз, но не громче. — Пожалуйста…

Ответа не последовало. Пульс достиг максимума, качая в кровь адреналин. А что, если они все умерли, а последний человек на земле прикован к кровати? Именно такой конец ждет цивилизацию? С кожаными ремнями и мягкими наручниками?

Соберись, Кейли.

Реальность, скорее всего, была менее притянута за уши, но такая же пугающая: я была привязана. Беспомощная, раскрытая, уязвимая. И мне резко стало не хватать воздуха. Утихомирить сердце не получалось. Если я вскоре не выберусь отсюда, то снова начну кричать, но на этот раз от обычного страха, правда, результат будет один и тот же. Они снова что-то мне вколют, и все повторится с тошнотворной точностью. Я проведу в этой кровати остаток своей жизни в попытке спрятаться от теней.

И что из того, что здесь нет окон, а над головой светит лампочка без плафона? В конце концов, тени никуда не денутся и придут за мной. В этом я была уверена.

— Пожалуйста! — закричала я, практически испытывая головокружение от попытки заставить свой голос звучать. — Выпустите…

Дверь открылась за секунды до того, как я собиралась начать брыкаться ногами и руками в усердной попытке избавиться от оков.

— Привет, Кейли, как ты себя чувствуешь?

Я напряглась, чтобы поднять голову и посмотреть на обладателя мелодичного мужского голоса. Он был высоким и худым, но выглядел сильным. Плохая кожа, хорошие волосы.

— Как жаба после препарирования, — ответила я, пока он расстегивал мою левую ногу.

Он мне уже нравился.

— К счастью для тебя, я всегда плохо управлялся со скальпелем. — У парня оказалась милая улыбка, его карие глаза светились добротой. На бейджике было написано «Пол Коннерс, санитар центра психического здоровья».

Психического здоровья? Мой желудок скрутило узлом.

— Где я?

Пол осторожно отстегнул мое второе запястье.

— Ты в «Центре психического здоровья Лейксайд, подразделение Арлингтон Мемориал».

«Лейксайд». Психлечебница. Дерьмо.

— Эм, нет. Я не могу здесь быть. Кто-то допустил ошибку. — Паника забушевала под моей кожей с такой скоростью, что начало покалывать. — Мне нужно поговорить с моей тётей. Или дядей. Он разберется. — Дядя Брендон знает, как решать проблемы, не зля при этом людей — умение, которому я завидовала.

Пол снова улыбнулся и помог мне сесть.

— После того, как обживешься, тебе можно будет позвонить им.

Но я не хотела обживаться.

Мое внимание привлек мой собственный носок.

— Где моя обувь?

— В твоей комнате. Нам пришлось снять ее, чтобы вытащить шнурки. В целях общей безопасности мы не позволяем шнурки, ремни, завязки на одежде или пояса от халатов.

Мои шнурки представляли опасность? Борясь со слезами, я наклонилась, чтобы освободить правую ногу.

— Осторожно. Твое тело, возможно, немного затекло, и тебя может потряхивать поначалу, — сказал он, отстегивая мою левую лодыжку. — Ты провела без сознания некоторое время.

Каждый стук в сердце отдавался болью.

— Как долго?

— О, всего пятнадцать часов.

Что? Я села и почувствовала, как мои глаза округлились от ужаса.

— Вы оставили меня привязанной к кровати на пятнадцать часов? Разве против такого нет закона?

— Множество. И мы не нарушили ни один из них. Помочь спуститься?

— Сама разберусь, — прошипела я. Понимала, что не на того направляю злость, но не смогла сдержаться. Пятнадцать часов моей жизни было потеряно из-за иглы и четырех оков. Сейчас из меня не самый дружественный собеседник. — Почему меня привязали?

Я аккуратно соскользнула с кровати, затем наклонилась над ней, потому как голова начала кружиться. Потертая виниловая плитка казалась холодной даже через носки.

— Тебя привезли на каталке, ты кричала и вырывалась, даже находясь под сильнодействующим успокоительным. Потеряв голос, ты по-прежнему продолжала метаться, словно боролась с чем-то во сне.

Кровь отлила от головы так быстро, что я снова ощутила головокружение.

— Это правда? — Неудивительно, что болело все тело — я часами вырывалась из ремней. Во сне. Если наркотическую кому вообще можно назвать сном.

Пол торжественно кивнул и отступил на шаг, давая мне пространство.

— Ага, и все началось снова пару часов назад, так что нам пришлось привязать тебя, чтобы удержать на кровати.

— Я снова кричала? — В моем животе образовалась бездна ужаса, начала медленно закручиваться, угрожая поглотить меня, словно черная дыра. Какого черта со мной не так?

— Нет, вырывалась. Ты успокоилась примерно полчаса назад. Я собирался расстегнуть тебя, как только ты бы проснулась.

— Что вы мне вкололи? — я потянулась к стене, когда на меня накатила новая волна головокружения.

— Обычный набор. «Ативан», «Галдол» и «Бенадрил», чтобы убрать побочный эффект «Галдола».[2]

Неудивительно, что я столько проспала. Понятия не имею, что за лекарства первые два, но одного «Бенадрила» уже хватило бы, чтобы вырубить меня на большую часть ночи во время сезона аллергии. Чудо, что я вообще проснулась.

— А что, если бы у меня проявилась аллергия на какой-нибудь из препаратов? — требовательно спросила я, скрестив руки на футболке, которая была на мне в торговом центре. Поэтому проснуться в своей одежде было самым приятным в сложившейся ситуации.

— Значит, мы бы разговаривали сейчас в комнате экстренной помощи, а не в изоляторе.

Изолятор? Меня слегка обеспокоил тот факт, что у них имеется название для такого места.

Пол потянул дверь на себя, открывая ее.

— После тебя.

Я выпрямила спину и шагнула в коридор, не уверенная, чего ожидать. Людей, разгуливающих в смирительных рубашках и бормочущих что-то себе под нос? Медсестер в белой униформе с накрахмаленными шапочками? Но в коридоре оказалось пусто и тихо.

Пол прошел мимо меня, и я последовала за ним к последней двери налево, которую он открыл для меня. Сунула руки в карманы, чтобы спрятать сильную дрожь, и заставила себя переступить порог.

Еще одна белая комната, ненамного больше предыдущей. Кровать с матрасом и деревянным основанием, слишком узкая и низкая. Застеленная простым белым пледом. Вместо комода пустые полки, прикрепленные к стене, и одно высокое окно. Нет даже шкафа.

У кровати ожидала моя обувь без шнурков. В этой комнате я узнала только ее. Все остальное было чужим. Холодным. Пугающим.

— Так… меня поселили? — Мой голос дрожал. Я не могла ничего с этим поделать.

— Тебя поместили под врачебный присмотр, — сказал Пол, стоя в двери.

— А в чем разница? — я остановилась у края кровати, не желая садиться на нее. Не желая чувствовать себя здесь комфортно.

— Это временно.

— Насколько временно?

— Зависит от твоего врача. — Парень сочувственно мне улыбнулся, затем вышел в коридор. — Одна из медсестер придет помочь тебе. Побудь здесь, Кейли.

У меня получилось лишь кивнуть. Спустя секунду Пол ушел. Я осталась одна. Снова.

Снаружи комнаты послышался скрип колес тележки, которую толкали по коридору. Шарканье обуви по полу. Я уставилась на свои ноги, не желая прикасаться к чему-либо из-за страха перед тем, что все станет реальностью.

Я сошла с ума?

Все еще стояла там, как идиотка, когда дверь открылась, и вошла женщина в бледно-розовых штанах с планшетом с зажимом и ручкой. На бейджике у нее на груди было написано «Ненси Бриггс, медсестра».

— Привет, Кейли, как ты себя чувствуешь? — У нее была широкая и приветливая улыбка, но казалась немного… выверенной. Словно она знала, насколько широко нужно улыбаться. Как казаться дружественной, не ведя добродушный разговор.

Я уже скучала по Полу.

— Не в своей тарелке и скучаю по дому. — Я сжала край полки рукой, желая, чтобы та растворилась под моим прикосновением. Исчезла, как плохой сон, от которого я проснулась минуту назад.

— Что ж, давай посмотрим, сможем ли мы исправить хотя бы первую часть тобой сказанного. — Улыбка медсестры стала шире, но тепла в ней не прибавилось. — В коридоре есть телефон. Сейчас его кто-то занял, но, когда освободится, ты вольна воспользоваться им. Звонить можно лишь на местные номера и законным опекунам. Скажи в приемной, кому ты хочешь позвонить, и тебя соединят.

Оцепенев, я смогла только моргнуть. Это нельзя назвать больницей — это была тюрьма.

Я похлопала по карману, пытаясь нащупать телефон. Его не было. Новая паника взорвалась у меня в груди, и я сунула руку в другой карман. Кредитка тёти Вэл тоже пропала. Она убьет меня, если я потеряла ее.

— Где мои вещи? — спросила я у медсестры, пытаясь остановить слезы, застилающие мне глаза. — У меня был телефон, блеск для губ и двадцать долларов. И кредитная карточка моей тёти.

Улыбка сестры Ненси слегка поблекла — либо из-за моих слез, либо из-за страха, который они усилили.

— Все личные вещи находятся у нас до момента выписки. Все, кроме кредитной карты. Твоя тётя забрала ее, когда приезжала вчера вечером.

— Тётя Вэл была здесь? — ладонями я вытерла глаза, но они вмиг вновь заполнились слезами. Если она была здесь, почему не забрала меня домой?

— Она приехала в скорой помощи с тобой.

В скорой помощи. Выписка. Я заперта.

Сказанное снова и снова проигрывалось у меня в голове, превратившись в литанию страха и смятения.

— Сколько сейчас времени?

— Одиннадцать тридцать. Примерно через полчаса принесут ланч. Можешь поесть в общем зале, он вниз по коридору и налево. Завтрак в семь. Ужин в шесть. — Она потянулась влево рукой, в которой держала ручку, и толкнула дверь, мною даже не замеченную, открыв взору напольный унитаз и душевую стойку. — Можешь принимать душ, когда захочешь. Только сходи сначала к медсестре в приемную за гигиеническим набором.

— Гигиеническим набором? — Мои глаза округлились, пока внутренности немели. Это не по-настоящему. Этого не может быть на самом деле.

— Мы выдаем шампунь и мыло, когда нужно. Если хочешь побриться, придется делать это под присмотром персонала. — Я моргнула, не понимая, но она продолжила: — В девять часов групповой сеанс по умению владеть собой, в одиннадцать — сеанс по борьбе с депрессией, а в два часа сегодня — сеанс по симптомам психических заболеваний. С него неплохо бы начать.

Женщина терпеливо улыбнулась, словно ожидала моего «спасибо» за переданную информацию, но я всего лишь уставилась на пустую полку. Ее краткий обзор не имел для меня никакого значения. Меня очень скоро выпишут, естественно, и единственная группа, в которой я была заинтересована, это моя семья.

— Комната парней в противоположном крыле, с другой стороны общего зала. Девочкам нельзя ходить в то крыло, и наоборот. Часы посещения — с семи до девяти каждый вечер. Свет выключается в десять тридцать. Кто-нибудь будет проверять тебя каждые пятнадцать минут, если тебя не будет видеть сестра из приемной. — Она снова сделала паузу, и я заставила себя встретиться с ее равнодушным взглядом. — У тебя есть еще какие-нибудь вопросы?

Мои глаза снова наполнились слезами, но я не стала тратить силы на то, чтобы стереть их.

— Почему я здесь?

— Этот вопрос сможешь задать своему доктору. — Медсестра мельком взглянула в планшет. — Его зовут доктор Нельсон. Он делает обход после ланча с понедельника по пятницу. Так что ты увидишься с ним завтра. — Она помедлила, но на этот раз поставила планшет на полку, привинченную к стене. — Как твоя шея? Швы тебе не понадобились, но они хорошо очистили раны…

Раны? Моя правая рука метнулась к горлу, и я скривилась от того, насколько чувствительной там оказалась кожа. И насколько… загрубевшей. Сердце гулко зашлось, когда я ринулась в ванную. Маленькое, забранное в алюминиевую раму зеркало над раковиной показало, как мало размазанной туши осталось под глазами. Кожа была бледная, длинные волосы безнадежно спутались в клоки.

Я подняла подбородок и подставила шею под свет. Мой резкий вдох эхом разнесся по комнате. Горло напоминало паутину из царапин, покрывшихся кровавой коркой.

И внезапно я вспомнила боль в горле. Влажные, липкие пальцы.

Моя правая рука дрожала, когда я подняла ее к свету. На кутикулах осталась темная субстанция. Кровь. Я сама сделала это с собой в попытках прекратить крик.

Неудивительно, что они приняли меня за сумасшедшую.

Может, они правы.

Медсестра сказала, что мне нельзя закрывать дверь, но я закрыла ее, пока принимала душ, и снова, когда вышла из ванной, потому что женщина оставляла ее открытой после каждой пятнадцатиминутной проверки.

Боялась, что я убью себя? Если да, это будет весьма креативное самоубийство. Не прикрепленными к полу или стене были лишь полотенце на полке над унитазом и маленький брусочек мыла для рук на раковине. В итоге, гордость выиграла у раковины, и я помыла этим мылом не только руки, но и все тело и волосы. Это лучше, чем идти и просить гигиенический набор у людей, которых я никогда не встречала.

После душа я нашла чистые фиолетовые штаны, сложенные на кровати, но мне придется ходить без белья, пока кто-нибудь не привезет мне чистое. Сестра Ненси сказала, что тётя Вэл должна была привезти его, но, когда и если моя тётя приедет, она не уедет без меня.

Вымывшаяся и одетая — не то, чтобы это принесло мне облегчение — я неотрывно пялилась на дверь минуты три, прежде чем решилась открыть ее. Я пропустила и обед, и завтрак, так что умирала с голоду, но общаться с кем-либо мне совершенно не хотелось. Наконец, после двух фальстартов я отвела все еще влажные волосы с лица и открыла дверь.

Мои кроссовки без шнурков скрипели по полу коридора, пока я медленно шла на звон кухонных приборов, отчетливо понимая, что хоть и слышала пару приглушенных голосов, разговора между ними не велось. Большая часть дверей, которые я миновала, были открыты, комнаты за ними казались одинаковыми. Единственная разница между ними и той, в которой поселили меня, заключалась в личных вещах, одежде, сложенной на полках, и узорах на обоях.

Пройдя половину коридора, увидела девочку на пару лет моложе меня, сидящую в одиночестве в кровати и разговаривающую сама с собой. Это был не шепот себе под нос и не напоминание о чем-то забытом. Она на самом деле разговаривала с собой вслух.

Повернув за угол, я обнаружила источник других голосов, чего и следовало бы ожидать от столовой. Пять круглых столов были выставлены в большой комнате, заполненной обычными на вид людьми в джинсах и футболках. По телевизору над их головами на дальней стене шел «Губка Боб Квадратные Штаны».

— Подносы на тележке.

Я подпрыгнула, затем обернулась, чтобы увидеть женщину, на этот раз в штанах цвета клюквы, сидевшую на стуле у двери. Имя на бейджике гласило «Джуди Саливан, санитар центра психического здоровья».

— Найди поднос со своим именем и займи место.

Я взяла поднос с пометкой «Кейли Кавана» со второй полки тележки, затем осмотрелась в поисках места.

Пустых столов не было — за большинством сидело по два или три человека — и все ели молча, слышно было лишь, как работают челюсти и столовые приборы царапают по пластиковой посуде.

С обеих сторон комнаты в ряд были выстроены неудобные на вид стулья, которые используются в комнатах ожидания, и маленькие кушетки с бледно-зелеными виниловыми подушками; одна девочка сидела в одиночестве на одной из таких кушеток с подносом на коленях. Она наколола кусочек мясного хлеба на вилку, но казалась более заинтересованной в узорах, которые выводила едой, чем в поглощении этой самой еды.

Я нашла столик и поела в тишине, давясь наполовину черствым мясным хлебом и несвежей булочкой, прежде чем подняла голову и посмотрела прямо в глаза девочке, сидящей в одиночестве в противоположной стороне комнаты. Она наблюдала за мной с жутким отрешенным любопытством, словно я была жучком, ползущим по тротуару перед ней. На краткий миг мне стало интересно, была ли она из тех, кто наступил бы на меня. А затем я задалась вопросом, почему она оказалась здесь, в «Лейксайд».

Но я быстро отмела эту мысль — знать мне не хотелось. Мне все равно, почему каждый из них оказался здесь. Насколько мне известно, все здесь заперты по какой-то причине: все они сумасшедшие.

«О, а ты сверкающее исключение, да? — спросил меня какой-то предательский голос глубоко в моей голове. — Девочка, видящая вещи, которых нет, и не способная прекратить кричать. Кто пытается вырвать собственное горло посередине торгового центра? Ага, ты абсолютно здорова».

И внезапно мой аппетит пропал. Но девочка с мясным хлебом — Лидия Трейнер, судя по надписи на ее подносе — по-прежнему пялилась на меня, поникшие черные волосы закрывали половину ее лица, оставляя взору лишь один бледно-зеленый глаз. Мой ответный взгляд не беспокоил ее, как и не заставил ее заметить меня. Девочка просто наблюдала за мной, словно в момент, когда она отвернется, я могу вскочить и затанцевать ча-ча-ча.

Но между нами кто-то прошел и привлек ее внимание, словно перед котом покатился клубок ниток. Взгляд Лидии последовал за высокой, тучной девушкой, которая понесла пустой поднос к тележке.

— Менди, где твоя вилка? — спросила Джуди, санитарка, вставая, чтобы увидеть поднос девушки. Напряжение, которое я заметила в ней, вызвало у меня тревогу. Словно она ожидала, что Менди ринется вперед и укусит ее.

Девушка уронила поднос на тележку со звоном столовых приборов, затем сунула одну руку за пояс джинсов и вытащила вилку. Если бы у меня остался аппетит, это бы напрочь отбило его. Менди швырнула вилку на свой поднос, бросила презрительный взгляд на помощницу, а затем, шаркая ногами в одних только носках, отправилась в другую зону отдыха через коридор.

Лидия по-прежнему наблюдала за Менди, но теперь выражение ее лица сменилось напряжением, а одна рука сжалась на животе.

Я посмотрела на ее поднос, чтобы посчитать приборы. Она проглотила нож или вытворила нечто подобное, пока внимание Джуди было приковано к занятой мисс Вилка-в-Штанах? Нет, все ее приборы были на месте, и мне была непонятны причины болезненного вида Лидии.

Теперь, ощутив страх, я встала и вернула поднос, посчитав все приборы, затем поспешила в свою комнату, не оглядываясь назад, пока не закрыла дверь за собой.

— Алло?

— Тётя Вэл? — Я накрутила старомодный витой телефонный провод на указательный палец и отвернулась на жестком пластиковом стуле к стене. Это было все личное пространство, которое я могла получить посередине коридора.

Мое царство в виде телефона.

— Кейли! — Голос тёти звучал живо и радостно, и даже не видя ее, я знала, что она красиво одета и нанесла хороший макияж, даже если ей никуда не нужно уезжать в выходные.

Только если она собиралась приехать, чтобы забрать меня. Пожалуйста, пусть она приедет за мной…

— Как ты себя чувствуешь, солнышко? — продолжила тётя Вэл, искорка тревоги омрачила ее непроницаемую броню из хорошего настроения.

— Нормально. Я чувствую себя хорошо. Приезжай, забери меня. Я готова поехать домой.

Как вы могли оставить меня здесь? Как вы могли меня бросить? Она бы ни за что не оставила свою дочь в подобном месте. Неважно, что бы сделала Софи, тётя Вэл забрала бы ее домой, сделала бы чашку горячего чаю и разобралась бы с проблемой лично.

Но я не могла сказать этого. Моя мама умерла, и у меня не было никого, кроме тёти Вэл и дяди Брендона, поскольку папа переехал в Ирландию, когда мне исполнилось три года, так что я не могла озвучить ранящее душу чувство предательства, что клубилось внутри меня. По крайней мере, без слез, ведь слезы сейчас заявят лишь о моем неустойчивом состоянии, что даст им причину удерживать меня здесь, а тёте Вэл — привезти мои вещи и сбежать.

— Эм… Я как раз собиралась к тебе. Ты уже виделась с доктором? Думаешь, я смогу поговорить с ним?

— Да, конечно. То есть, я же здесь для этого, так ведь?

По словам сестры Ненси, доктор не делает обходы по выходным, но я сказала тёте Вэл, что она могла бы подождать до часов посещения. Был доктор или нет, я была уверена, что она заберет меня, как только увидит это место и меня в нем. Может, в нас и не течет одна кровь, но она вырастила меня. Конечно же, она не сможет просто так уйти дважды, так ведь?

Откуда-то близко, из общего зала громкий мужской голос сообщил, что вот-вот начнется сеанс по изучению владения собой, и некто по имени Брент должен быть там обязательно.

Я прижалась лбом к холодной стене и попыталась заблокировать все вокруг, но каждый раз, открывая глаза и вдыхая холодный стерильный воздух, я вспоминала, где именно нахожусь. И что не могу уехать.

— Ладно. Я привезу тебе некоторые вещи, — мягко сказала тётя Вэл у меня над ухом.

Что? Мне захотелось заплакать.

— Нет. Тётя Вэл, мне не нужны вещи. Мне нужно уехать отсюда.

Она вздохнула, и во вздохе ее было столько же отчаяния, сколько ощущала я.

— Я знаю, но по словам твоего доктора, если он отложит выписку… или еще что-то, разве ты не будешь чувствовать себя лучше в свежей одежде?

— Полагаю, хотелось бы. — Но правда заключалась в том, что я не буду чувствовать себя лучше, пока «Лейксайд» окажется от меня подальше, останется неприятным воспоминанием, а не будет нависать ужасным кошмаром.

— Тебе нельзя передавать ничего, кроме одежды и книг. Хочешь почитать что-нибудь конкретное?

Все, что я хотела, это справку о выписке и нахождение по ту сторону двери приемной. Та, которая открывается со странным сигналом.

— Эм… у меня тест на следующей неделе. Можешь привезти мне «О дивный новый мир»? Книга на моем ночном столике.

Видишь, я не сумасшедшая. Я ответственная и сосредотачиваюсь на домашней работе. Разве ты не хочешь забрать меня домой, чтобы я могла жить согласно моему настоящему потенциалу?

Тётя Вэл молчала мгновение, на протяжении которого неуютное чувство заклубилось внизу моего живота.

— Кейли, я не думаю, что тебе стоит сейчас переживать о домашней работе. Мы можем сказать в школе, что у тебя грипп.

Позади меня послышались шаги — кто-то направлялся на групповой сеанс. Я вставила палец в ухо, пытаясь заблокировать шум.

— Грипп? Ведь на его лечение нужна неделя? — Я бы не пропустила столько дней в школе. Ни одного бы не пропустила, если бы они забрали меня домой сегодня!

Тётя вздохнула, мои внутренности сжались вокруг комка страха, который якорем тянул меня вниз.

— Я просто пытаюсь дать тебе больше времени, чтобы ты отдохнула. И это не ложь. Ты не можешь сказать мне, что на сто процентов чувствуешь себя хорошо…

— Потому что они вкололи мне столько дерьма, что хватило бы усыпить слона! — И онемение у меня во рту тому доказательство.

— Из того, что мы знаем, ты на самом деле могла подхватить грипп. Я слышала, как ты чихала, — закончила она, а я закатила глаза.

— Людей с гриппом не закрывают в психлечебнице. — Даже если это птичий грипп или грипп, что принесет конец света, согласно Стивену Кингу.

— Я знаю. Послушай, я скоро приеду и тогда мы сможем об этом поговорить.

— А дядя Брендон?

Еще одна пауза. Иногда в молчании тёти Вэл больше смысла, чем в ее словах.

— Он повез Софи на ланч, чтобы объяснить ей все происходящее. Для них обоих это тяжелый удар, Кейли.

А для меня легкий?

— Но мы оба приедем сегодня.

Вот только к тому времени я уже выйду отсюда, даже если мне придется на коленях умолять ее забрать меня домой. Если я проснусь здесь еще раз, я потеряю рассудок. Если еще не потеряла.

— Обещаешь? — Я ничего не просила ее обещать мне с тех пор, как мне было девять.

— Конечно. Мы просто хотим помочь тебе, Кейли.

Но меня это все равно не успокоило.

Я ждала в общем зале, упрямо не берясь ни за головоломку, ни за кроссворды, нагромождённые на полке в углу. Я все равно не останусь здесь на столь долгое время, чтобы собрать хотя бы одну из них. Вместо этого я пялилась в телевизор, желая, чтобы включили хорошие мультики. Но если пульт и был где-то, я не смогла его найти.

Пошла реклама, и мне стало интересно, несмотря на мои лучшие намерения игнорировать пациентов. Лидия сидела в противоположной стороне комнаты, даже не притворяясь, что не смотрела телевизор. Она наблюдала за мной.

Я уставилась на нее в ответ. Девочка не улыбалась. Не говорила. Просто смотрела расфокусированным взглядом, на который были способны все пациенты лечебницы. Лидия, казалось, на самом деле рассматривала меня, словно искала что-то конкретное. Что именно — я не имела понятия.

— Странно, да? — Менди плюхнулась на стул слева от меня, выжав своим весом воздух из подушки. — То, как она пялится.

Я подняла глаза, чтобы увидеть, что девушка указывает на Лидию.

— Не более странно, чем всё остальное здесь.

И честно говоря, я не искала собеседников — или друзей — среди тех, кто прячет вилки в штаны.

— Она на попечительстве суда. — Менди вгрызлась в надкушенную шоколадку, затем продолжила с полным ртом: — Никогда не разговаривает. Если ты меня спросишь, скажу, что она самая странная в психушке.

У меня по этому поводу имелись очень сильные сомнения.

— А ты здесь почему? — Ее взгляд опустился ниже моего лица, затем вернулся к глазам. — Дай угадаю. Ты либо маниакально-депрессивная, либо анорексичка.

Внутри меня закипала злость, но я гордилась тем, с каким спокойствием ответила ей:

— Я тоже не разговариваю.

Девушка пялилась на меня секунду, затем взорвалась хриплым, тявкающим смехом.

— Менди, почему бы тебе не сложить конструктор? — произнес знакомый голос, и я подняла глаза вверх, чтобы увидеть Пола, стоявшего в дверном проеме, и державшего…

Мой чемодан!

Я сорвалась с дивана, и он протянул мне сумку на колесиках.

— Подумал, это заставит тебя улыбнуться.

По факту, я чувствовала одновременно странное возбуждение и облегчение. Если мне придется сидеть здесь взаперти, по крайней мере, буду страдать в своей одежде. Но затем мой энтузиазм схлынул, словно погасла лампочка, когда я поняла, что означал этот чемодан. Тётя Вэл привезла мне одежду, но даже не зашла, чтобы увидеть меня.

Она снова меня бросила.

Я взяла сумку и направилась в комнату, где кинула ее на пол у кровати, так и не раскрыв. Пол последовал за мной, но остановился в дверях. Я упала на кровать, борясь со слезами, чемодан был забыт, даже несмотря на грубую ткань штанов, которые натирали мне во всех местах.

— Она не могла остаться, — сказал Пол. Очевидно, мои эмоции были прозрачней стеклянных окон. Чем не находка для моего терапевта?

— Часы посещения начинаются только с семи.

— Какая разница. — Если бы она хотела увидеть меня, то увидела бы, пусть даже на несколько минут. Об упорстве моей тёти можно было слагать легенды.

— Эй, не позволяй этому месту забраться тебе под кожу, ладно? Я видел многих детей, которые теряли здесь свои души, и мне ненавистно наблюдать, как это происходит с тобой. — Он опустил голову, пытаясь привлечь мой взгляд, но я лишь кивнула, уставившись в пол. — Твои тётя и дядя приедут сегодня вечером.

Да, но это не значит, что они заберут меня домой. Это абсолютно ничего не значит.

Когда Пол ушел, я затащила чемодан на кровать и расстегнула его, желая надеть, увидеть и ощутить родной запах. Спустя всего несколько часов в «Лейксайд» я уже была напугана возможностью потерять себя. Потерять душу до состояния стеклянных глаз, медленных шагов и пустых взглядов вокруг себя. Мне нужно было что-то из реальной жизни — и моего мира за пределами этой комнаты — что помогло бы мне удержаться за себя. Так что я была совсем не готова к содержимому своей сумки.

Ничего из этого не принадлежало мне. На поясах и воротниках одежды даже были бирки.

Борясь с новыми слезами, я взяла первое попавшееся из чемодана: пару мягких штанов для бега с широкой, собранной на талии, резинкой и вычурным цветочным узором на бедре. Спереди имелось отверстие для люверса, куда должен вставляться шнурок. Но его срезали и вытащили, чтобы я не могла на нем повеситься. В чемодане нашелся топ в пару к штанам, а также коллекция одежды, которую я никогда не видела. Все было дорогим и удобным, и идеально уложенным.

Что это, психичка? Что не так с моими джинсами и футболками?

Правда была в том, что, по своему извращенному мнению, тётя Вэл, скорее всего, пыталась взбодрить меня новой одеждой. Это понравилось бы Софи, но почему она не могла понять, что это не понравится мне?

Почувствовав внезапную неудержимую ярость, я разделась и бросила штаны кучей в углу комнаты, затем разорвала упаковку с пятью наборами нижнего белья и надела первую попавшуюся пару. Затем покопалась в сумке в поисках чего-то, что не напоминало бы Марту Стюарт под домашним арестом. Лучшее, что удалось найти, это самые простые фиолетовые штаны для бега. Только, когда я надела их, поняла, что ткань блестит под определенным углом светильника над моей кроватью.

Отлично. Я сумасшедшая и блестящая. В сумке больше ничего не нашлось. Ни книг, ни головоломок. Даже бесполезных модных журналов Софи. Выдохнув со злостью, я пошла в коридор в поисках какого-нибудь чтива и укромного уголка, молча моля, чтобы Пол или кто-либо из персонала не прокомментировали мой внешний вид.

После ужина тётя Вэл и дядя Брендон прошли через дверь рядом с приемной медсестры, у обоих были пустые руки. Им пришлось вывернуть карманы и сумочку тёти Вэл у охранника. Чтобы я не попыталась убить кого-то ее блеском для губ или дорожным набором салфеток.

Момент, когда я их увидела, напоминал мне чувство на каждое Рождество, когда ко мне приезжал мой отец. Часть меня была зла на них за то, что бросили мне вот так, и хотела кричать, пока я не сорву горло, либо игнорировать их полностью. Что станет для них таким же болезненным ударом, какой они нанесли мне. Хотелось, чтобы они почувствовали себя напуганными, одинокими, не имеющими даже обычных удобств, как например, одежды.

Но другая часть меня хотела быть обнятой так сильно, что я уже практически ощущала руки вокруг себя. Мне хотелось вдохнуть запах внешнего мира, принесенный ими с собой. Запах мыла, но не того, что выдавалось в маленьких бумажных пакетиках, а того, что имело запах. Вкус еды, которая не стояла с именной запиской на твердом пластиковом подносе. Аромат шампуня, который не нужно проверять в приемной медсестры, чтобы получить его, пожертвовав достоинством.

Но в итоге, я смогла лишь стоять там, пялиться и ожидать, пока они подойдут первыми.

Дядя Брендон решился. Возможно, не смог сопротивляться нашей кровной связи, так как мое родство с тётей Вэл было лишь через их свадебные обеты.

Так или иначе, дядя Брендон обнял меня, словно больше никогда не увидит, и мое сердце бросилось вскачь от мысли об этом. Я отодвинула мысль подальше и зарылась лицом в его рубашку, вдыхая запах лосьона после бритья и выстиранных тётей Вэл простыней в порошке с ароматом весенней свежести.

— Как ты здесь поживаешь, солнышко? — спросил он, когда я наконец-то отстранилась достаточно, чтобы увидеть его лицо, на котором со вчерашнего дня уже появилась щетина.

— Пока не сошла с ума, но это произойдет, если я проведу здесь еще хотя бы один день. Вы должны забрать меня домой. Пожалуйста.

Мои тётя и дядя обменялись мрачными взглядами, отчего желудок, казалось, ухнул в район коленей.

— Что?

— Давай присядем. — Каблуки тёти Вэл цокали по полу весь путь до общего зала, где она осмотрелась по сторонам, словно хотела забрать свое предложение обратно. Несколько пациентов пялились в телевизор, большая их часть лишь наполовину понимала, что происходит на экране. Еще двое собирали головоломку, а один худой мальчик, которого я почти не видела, спорил с родителями в дальнем углу.

— Идем. — Я повернулась к девчачьему крылу, дав им возможность следовать за мной. — У меня нет соседей. — В комнате я залезла на кровать, подогнув ноги по себя, дядя Брендон сел рядом со мной. Тётя Вэл напряженно примостилась на краю стула.

— Что не так? — потребовала я, когда две пары глаз обратили на меня внимание. — Кроме очевидного.

Дядя Брендон заговорил первым.

— Кейли, тебя не выписали. Мы не можем забрать тебя домой, пока тебя не увидит доктор.

— Почему? — Я так сильно сжала челюсти, что стало больно. Стиснула одеяло в кулаках. Почувствовала, как свобода вытекает, словно вода сквозь пальцы.

— Потому что ты пыталась вырвать себе горло посередине «Сиарс», — нахмурилась тётя Вэл, словно сказанное должно было быть очевидным.

— Это не… — я замолчала, глотая слезы. — Я не знала, что делала. Всего лишь пыталась прекратить кричать.

— Я знаю, солнышко, — она наклонилась вперед, хмурясь еще сильнее. — В этом и проблема. Ты могла серьезно навредить себе, даже не зная об этом. Не понимая, что вообще ты творишь.

— Нет, я… — Но спорить с этим было невозможно. Если я могла остановить происходившее, то сделала бы это. Но от заключения в Лейксайд лучше не станет.

Дядя вздохнул.

— Я знаю, это… неприятно, но тебе нужна помощь.

— Неприятно? — Слово прозвучало прямой цитатой тёти Вэл. Я сжала спинку кровати так сильно, что в пальцах отдалась боль. — Я не сумасшедшая. Я не сошла с ума. — И, может, если продолжу утверждать это, кто-нибудь из нас поверит.

— Знаю, — мягко сказал дядя, и, не ожидав услышать подобное, я посмотрела на него. Он закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, словно готовился к чему-то, чего не хотел делать. Он был готов расплакаться. Или выбить дерьмо из чего-нибудь. Я бы отдала свой голос за последнее.

Тётя Вэл напряглась на своем месте, осторожно наблюдая за мужем, словно молча моля его что-то сделать. Или, может, не делать.

Когда дядя Брендон наконец-то открыл глаза, в его взгляде была готовность. Тревога.

— Кейли, я знаю, что ты не собиралась вредить себе, и знаю, что ты не сумасшедшая.

Он казался таким уверенным в сказанном, что я почти поверила ему. На меня накатило облегчение, словно первый поток прохладного воздуха из кондиционера в жаркий летний день. Но его быстро смыло сомнением. Был бы он так же уверен, если бы узнал о том, что я видела?

— Нам нужно попробовать, ладно? — В его взгляд таилась мольба. Отчаяние. — Они могут научить тебя, как справляться. Как успокоиться… и сдержать это. Мы с Вэл… мы не знаем, как тебе в этом помочь.

Нет! Я сморгнула непрошеные слезы, отказываясь позволять им скатиться по щекам. Они уйдут и оставят меня здесь!

Дядя Брендон взял мою ладонь и сжал ее.

— Если у тебя начнется еще одна паническая атака, я хочу, чтобы ты пошла в свою комнату и сконцентрировалась на том, как не закричать. Делай, что захочешь, лишь бы сопротивляться этому, хорошо?

Словно пораженная громом, я могла лишь пялиться на него долгое время. Мне пришлось полностью сосредоточиться на том, как дышать. Они на самом деле не собирались забирать меня домой!

— Кейли? — обратился дядя, и мне было ненавистно то, каким встревоженным он выглядел. Какой хрупкой он, скорее всего, сейчас считал меня.

— Я постараюсь.

Мои тётя и дядя знали, что причиной панических атак у меня был какой-то человек. Обычно это кто-то, кого я никогда не встречала. Но они не знали о вселяющей ужас уверенности, что приходила с паникой. Или о странных галлюцинациях, которые я видела в торговом центре. Я боялась рассказать им об этой части, они бы согласились с доктором Нельсоном, и все втроем вернули бы меня в кровать с ремнями и затянули бы их на мне.

— Очень постарайся, — дядя Брендон внимательно посмотрел на меня, в его зеленых глазах появился какой-то блеск, даже в приглушенном свете светильника. — Потому что, если ты снова начнешь кричать, они накачают тебя такими антидепрессантами и нейролептиками, что ты даже имя свое не вспомнишь.

Нейролептиками? Они на самом деле думали, что я сошла с ума?

— И, Кейли…

Я подняла взгляд на тётю Вэл и удивилась, увидев брешь в ее несгибаемом оптимизме. Она выглядела бледной и расстроенной, хмурые линии на ее лбу казались более глубокими, чем я когда-либо видела. Если бы кто-то сейчас показал ей зеркало, она бы тут же стала моей соседкой по палате.

— Если кто-либо хотя бы заподозрит, что ты снова пытаешься причинить себе вред… — ее взгляд опустился к заживающим царапинам на моей шее, и я тут же прикрыла их рукой, — тебя снова привяжут к той кровати. — Ее голос надломился, и она вытащила салфетку из сумочки, чтобы промокнуть слезы, пока не размазалась тушь. — Не думаю, что кто-либо из нас снова выдержит видеть тебя там.

Я проснулась в четыре утра и больше не смогла заснуть. Полтора часа пялилась в потолок, проигнорировав медсестру, приходившую проверять меня каждые пятнадцать минут, оделась и направилась в зал в поисках журнала, который начала читать вчера. К моему удивлению Лидия сидела на диване в центре общего зала.

— Ты рано. — Я опустилась рядом с ней без приглашения. В углу бормотал телевизор, по которому включили никому ненужные местные новости. Насколько мне известно, пациенты еще не встали. Как и солнце.

Лидия смотрела на меня, как и вчера, с кротким интересом, и, что не удивительно, полностью отрешенно. Наши взгляды скрестились на долгую минуту, никто из нас не моргнул. Это был странный вид вызова, словно я молча просила ее заговорить. У нее было что сказать. В этом я была уверена.

Но она не произнесла ни слова.

— Ты не много спишь, да? — Обычно я не совала нос не в свои дела — в конце концов, я бы не хотела, чтобы кто-то лез ко мне с вопросами о моей ментальной нестабильности — но вчера она смотрела на меня часами. Словно хотела мне что-то сказать.

Лидия покачала головой, и прядка тонких черных волос упала на ее лицо. Она откинула ее, крепко сжав губы.

— Почему?

Девочка только моргнула, пялясь прямо в мои глаза, словно они завораживали ее.

Я хотела было спросить ее, на что она смотрит, но остановила себя, когда что-то фиолетовое привлекло мое внимание на другой стороне комнаты. Высокая медсестра в штанах цвета баклажана проверяла нас с планшетом в руках. Уже прошло пятнадцать минут? Но прежде, чем она могла продолжить читать по списку наши имена, в двери появился Пол.

— Эй, у нас будет новенький с неотложки.

— Сейчас? — Женщина сверилась с часами.

— Ага. Она стабильна, но им нужно место. — Оба санитара исчезли в коридоре, а я повернулась к Лидии, видя, что ее лицо стало бледнее прежнего.

Несколько минут спустя раздался звонок входной двери, и она распахнулась. Медсестра торопливо шагала из приемной, пока санитар в простых зеленых штанах вошел в отделение, толкая перед собой инвалидное кресло, в которой сидела худая, на вид уставшая девочка. На ней были джинсы и фиолетовый топ, длинные тусклые волосы спадали и закрывали собой большую часть ее лица. Руки безвольно лежали на коленях, оба запястья перевязаны бинтами аж до середины предплечья.

— Вот ее рубашка, — мужчина в зеленом передал медсестре толстый пластиковый пакет с логотипом «Арлингтон Мемориал». — На вашем месте я бы это выбросил. Не думаю, что отбеливателем получится вывести такое количество крови.

Справа от меня Лидия поморщилась, и я подняла голову, видя, как она закрыла глаза, ее лоб прорезали складки от явной боли. Когда медсестра повезла девочку в инвалидном кресле мимо нас, Лидия замерла рядом со мной и сжала подлокотник так крепко, что на руках проступили вены.

— С тобой все в порядке? — прошептала я под поскрипывание инвалидного кресла, удаляющегося вниз по коридору.

Лидия покачала головой, но не открыла глаза.

— Что болит?

Она снова мотнула головой, и я поняла, что она была моложе, чем я сперва предполагала. Четырнадцать — максимум. Слишком маленькая, чтобы застрять в Лейксайд, и неважно, что с ней не так.

— Хочешь, позову кого-нибудь? — я начала вставать, но она схватила меня за руку, так что я внезапно подпрыгнула от неожиданности. Девочка казалась гораздо сильнее, чем выглядела. И быстрее.

Лидия покачала головой, встречая мой взгляд зелеными глазами с ярко выраженной в них болью. Затем она встала и напряженно походкой пошла вниз по коридору, прижав одну руку к животу. Минуту спустя дверь в ее комнату закрылась.

Остаток дня «порадовал» наполовину съеденной едой, расфокусированными взглядами и таким количество кусочков головоломки, что не сосчитать. После завтрака сестра Ненси снова вернулась на пост, остановилась в дверях и начала задавать различные бессмысленные вопросы. Но к тому времени меня уже раздражали пятнадцатиминутные проверки, и попросту выводила из себя нехватка свободного пространства.

Сестра Ненси:

— Ты ходила сегодня в туалет?

Я:

— Без комментариев.

Сестра Ненси:

— Ты еще ощущаешь желание навредить себе?

Я:

— Никогда не ощущала его прежде. Мне больше нравится себя баловать.

Дальше терапевт по имени Черити Стивенс проводила меня в комнату с длинным окном с видом на приемную, чтобы спросить меня, зачем я пыталась выцарапать себе горло и почему кричала настолько громко, что можно было разбудить мертвого.

На самом деле я была уверена, что мой крик этого бы не сделал — в смысле, не разбудил мертвого — но она даже не улыбнулась, когда я сказала это. И ее не убедило мое уверение в том, что я не собиралась причинять себе боль.

Стивенс поместила свою худую фигурку в кресло напротив меня.

— Кейли, ты знаешь, почему ты здесь?

— Ага. Потому что меня заперли врачи.

Улыбки не последовало.

— Почему ты кричала?

Я скрестила лодыжки под стулом, воплощая в жизнь свое право хранить молчание. На этот вопрос нельзя было ответить так, чтобы при этом не показаться сумасшедшей.

— Кейли…? — Стивенс сложила руки на коленях и ждала. Все ее внимание было полностью на мне, хотела я этого или нет.

— Я… мне показалось, что я что-то увидела. Но там ничего не было. Только обычные тени.

— Ты видела тени, — ее заявление больше напоминало вопрос.

— Ага. Знаете, места, куда не падает свет? — Как, собственно, психиатрическая лечебница…

— Что было в тенях такого, что заставило тебя кричать? — Стивенс уставилась в мои глаза, а я пялилась на кривоватый пробор на ее голове.

Они не должны были быть там. Тени клубились вокруг ребенка в инвалидном кресле, но не касались никого более. Двигались. Бились вокруг… Но такая правда лишь добавит мне время здесь взаперти.

Мне нужно было научиться справляться со своими паническими атаками, а не выворачивать душу наизнанку в поисках их причины.

— Они были… пугающими. — Вот. Размыто, но правда.

— Хммм, — она скрестила ноги в темно-синей юбке-карандаш и кивнула, словно я сказал что-то правильное. — Понятно…

Но она ничего не понимала. И я не могла объяснить, чтобы спасти свою жизнь. Или, пожалуй, хотя бы свой рассудок.

После ланча доктор пришел проверить меня с целым списком вопросов о моей медицинской истории. Согласно словам моих тёти и дяди, он был единственным, кто мог мне помочь. Но после сеанса с терапевтом я была настроена скептически, и прямые вопросы доктора мало что изменили.

Доктор Нельсон:

— Ты принимаешь какие-нибудь препараты в данный момент?

Я:

— Только то, что вы ввели мне вчера.

Доктор Нельсон:

— В твоей семье бывали случаи диабета, рака или катаракты?

Я:

— Понятия не имею. С папой связи нет, чтобы его можно было спросить. Но могу спросить дядю, когда он приедет сегодня вечером.

Доктор Нельсон:

— Есть ли в твоей истории болезни случаи ожирения, астмы, припадков, цирроза, гепатита, ВИЧ, мигреней, хронических болей, артритов или проблем с позвоночником?

Я:

— Вы серьезно?

Доктор Нельсон:

— В твоей семье есть случаи психических расстройств?

Я:

— Да. Моя двоюродная сестра думает, что ей двадцать один. А тётя считает себя восемнадцатилетней. Я их обоих называю психически неуравновешенными.

Доктор Нельсон:

— Ты сейчас или прежде пила или злоупотребляла кофеином, алкоголем, никотином, кокаином, амфетаминами или опиатами?

Я:

— О, да. Все и сразу. А чем еще мне заниматься в школьном коридоре? По факту, мне лучше бы забрать свою заначку у ваших «копов по найму», когда я буду выходить отсюда.

Наконец-то он поднял глаза от своего файла на коленях и посмотрел на меня.

— Знаешь, ты себе не помогаешь. Самый быстрый путь для тебя, чтобы выйти отсюда, это сотрудничать. Помоги мне помочь тебе.

Я вздохнула, пялясь на его значительного размера проплешину, блестящую на свету.

— Я знаю. Но вы должны помочь мне остановить мои панические атаки, так ведь? Но никто из персонала, — я посмотрела на файл, который так отчаянно хотела прочесть, — и пальцем не пошевелил, чтобы объяснить причину моего здесь нахождения.

Доктор нахмурился, сжимая губы в еще более плотную линию.

— К сожалению, всегда есть предварительные действия. Иногда употребление наркотиков ради развлечения может привести к симптомам, похожим на твои, и мне нужно выяснить это прежде, чем мы продолжим. Так что не могла бы ты просто отвечать на вопросы?

— Ладно. — Если он на самом деле мог помочь мне, я была готова вылечиться, а потом убраться отсюда. Коротко и ясно. — Я пью колу, как и каждый подросток на планете. — Я помолчала, задавшись вопросом, как много после этого он расскажет тёте и дяде. — И однажды пробовала пиво. Один раз летом. — У нас было только одно, так что мы с Эммой выпили его напополам.

— И все?

— Да. — Я не была уверена, доволен ли он моим ответом, или тайно посмеивается над тем, насколько дефектная у меня социальная жизнь.

— Ладно… — Доктор Нельсон снова записал что-то в файле, затем перевернул на следующую страницу слишком быстро, чтобы я могла прочесть. — Эти следующие вопросы более специфически направлены на твои проблемы. Если ты не ответишь честно, ты ограничишь нас обоих. Поняла?

— Конечно. — Пофиг.

— Ты когда-нибудь верила в сверхспособности? Например, возможность контролировать погоду?

Я громко прыснула со смеху. Не смогла сдержаться. Если это был симптом сумасшествия, тогда, вполне возможно, я была здорова.

— Нет, я не думаю, что могу контролировать погоду. Или летать, или задавать направление земной орбите. Никаких суперсил.

Доктор Нельсон только кивнул, затем снова посмотрел в файл.

— Было ли время, когда люди доставали тебя?

Чувствуя облегчение с каждой секундой, я сместилась на одно бедро, опершись рукой о кресло.

— Эм… Вполне уверена, моя учительница по химии терпеть меня не может, но она всех ненавидит, так что не думаю, что это что-то личное.

Он еще что-то записал.

— Ты когда-нибудь слышала голоса, которые никто не мог слышать?

— Нет.

Это был легкий вопрос.

Доктор Нельсон почесал плешь короткими, аккуратно постриженными ноготками.

— Твоя семья или друзья когда-нибудь утверждали, что сказанное тобой необычно?

— Вы имеете в виду, говорю ли я то, в чем нет смысла? — спросила я, и он кивнул, никак не задетый вопросом. — Разве что на уроке французского.

— Ты когда-нибудь видела то, что не могли видеть другие?

Мое сердце ухнуло в желудок, а улыбка растаяла, словно леденец в августовскую жару.

— Кейли?

Я скрестила руки на груди и попыталась проигнорировать страх, клубящийся вокруг меня, словно отголосок воспоминания от темного тумана.

— Ладно, слушайте, если я отвечу честно, это покажется бредом. Но тот факт, что я знаю, что это значит, не делает меня сумасшедшей, правильно? — Густые седые брови доктора Нельсона полезли вверх.

— Сумасшедшая — не диагноз, и не термин, который мы бы использовали здесь.

— Но вы знаете, что я подразумеваю, так ведь?

Вместо ответа он скрестил ноги в коленях и откинулся на спинку стула.

— Давай поговорим о панических атаках. Что стало причиной той, что ты испытала в торговом центре?

Я закрыла глаза. Он не сможет помочь тебе, если ты солжешь. Но не было и гарантии того, что он поможет мне, если я скажу правду.

Мы ни к чему не приходим…

— Я видела ребенка в инвалидном кресле, и у меня появилось ужасающее чувство того, что… что он скоро умрет.

Доктор Нельсон нахмурился, его карандаш замер над файлом.

— Почему ты подумала, что он умрет?

Я пожала плечами и несчастно уставилась на свои руки на коленях.

— Не знаю. Было просто такое странное сильное чувство. Словно тогда, когда вы можете сказать, что кто-то смотрит на вас. Или стоит у вас за плечом?

Несколько секунд он молчал, и слышно было лишь царапанье карандаша по бумаге. Затем доктор поднял взгляд.

— Значит, ты видела то, что не видят другие?

Ах, да. Изначальный вопрос.

— Тени.

— Ты видела тени? Откуда ты знаешь, что их больше никто не видел?

— Потому что если бы кто-то еще увидел то, что видела я, я бы не оказалась в центре внимания. — Даже если бы визжала так, что могла разорвать мозг. — Я видела, как тени сгустились вокруг ребенка в инвалидном кресле, но не прикасались больше ни к кому. — Я начала рассказывать ему остальное. Про туман и то, что клубилось и корчилось в нем.

Но затем хмурость доктора Нельсона исчезла, превратившись в терпеливый, покровительственный взгляд — снисходительное выражение, которое за время нахождения в Лейксайд я увидела довольно. Он считал меня сумасшедшей.

— Кейли, ты описываешь видения и галлюцинации. Сейчас, если ты на самом деле не употребляла наркотики и твой анализ крови это подтвердит, есть несколько других причин для твоих симптомов…

— Например? — потребовала я. Ощутила, как на горле ускорился пульс, а зубы сжались так сильно, что челюсти начали болеть.

— Ну, еще рано делать предположения, но после…

— Договаривайте. Пожалуйста. Если вы собираетесь сказать мне, что я сумасшедшая, по крайней мере, скажите, что именно со мной не так.

Доктор Нельсон вздохнул и закрыл файл.

— Твои симптомы могут оказаться вторичными проявлениями депрессии, или даже сильной тревоги…

Но было что-то, чего он не хотел говорить. Я видела это в его глазах.

— Что еще?

— Это могло быть одной из форм шизофрении, но это если очень забегать вперед. Нам нужно сделать больше тестов…

Но после этого я больше не слушала. Всего одним словом он со скрипом тормозов остановил мою жизнь и бросил мое будущее в неясный шторм неуверенности. Невозможности. Если я была сумасшедшей, как вообще возможно, что я могла стать кем-то еще? Когда-либо.

— Когда я смогу уехать домой? — Густая тьма внутри меня выходила из-под контроля, и все, чего мне в этот момент хотелось, это свернуться на кровати и провалиться в сон. Как можно дольше.

— Как только мы определим диагноз и выберем сбалансированное лечение…

— Как долго?

— Минимум две недели.

Я встала и практически потеряла равновесие из-за омывающей меня безнадежности. Останутся ли у меня друзья, если об этом узнают? Стану ли я теперь сумасшедшей девочкой в школе? Той, о ком все шепчутся? Вернусь ли я вообще в школу?

Но если я на самом деле была сумасшедшей, какая разница?

Мои следующие четыре дня в Лейксайд превратили фразу «умирать от скуки» в возможность воплотить ее в жизнь. Если бы не записка от Эммы, которую принес дядя Брендон, я бы уже полностью сдалась. Но весточка от нее, осознание, что она не забыла обо мне — и не сказала никому, где я находилась — вернули мне надежду на жизнь за пределами Лейксайд. Вернула значение вещам.

Эм по-прежнему планировала унизить Тоби на выходных, и держала пальчики скрещенными в надежде, что я вернусь в школу к тому моменту. В случае если нет, она планировала залить его позор на YouTube специально для меня.

Это стало моей новой целью. Делать и говорить что нужно, лишь бы выбраться. Вернуться в школу и к прежней жизни.

Каждое утро сестра Ненси начинала с одних и тех же вопросов на планшете. Я видела доктора Нельсона по нескольку минут каждый день, но он казался более сосредоточенным побочными эффектами медикаментов, им же прописанных, чем их практическим действием. На мой взгляд, тот факт, что у меня больше не было приступов крика, оказался простым совпадением, а не результатом каких-либо таблеток, которые меня заставляли принимать.

А таблетки…

Я заранее решила не спрашивать, от чего они. Не хотела знать. Но и не могла игнорировать побочные эффекты. Я была вялой все время и спала по полдня.

В следующий свой приезд дядя Брендон и тётя Вэл привезли мне мои джинсы и «О дивный новый мир», и следующий день между сном я читала. В тот вечер Пол дал мне шариковую ручку и блокнот размером А5, и я начала писать тест от руки, отчаянно скучая по ноутбуку, который папа прислал мне на прошлый день рождения.

На пятый вечер в «ла-ла-ленде» мы с тётей и дядей сидели на диване в общем зале. Тётя Вэл без умолку болтала о танцевальной рутине Софи, о многих этапах переговоров со спонсором команды по поводу новых униформ: трико с закрытыми ногами или отдельный топ и облегающие штаны.

Лично мне не было никакого дела, пусть Софи хоть голой танцует. По факту, жизненный опыт однажды откроет для ее карьеры интересные возможности. Но я слушала, потому что какими бы унылыми ни были истории тёти Вэл, они происходили в настоящем мире, а я скучала по нему больше, чем когда-либо по чему-нибудь в своей жизни.

Затем посредине подробного описания трико, несколько одновременных выкриков и ругательств в приемной привлекли мое внимание. Я не смогла разобрать слова из двух радиоприемников, но там происходило явно что-то необычное.

Мгновение спустя, крики стали громче обычных тонов, которые использовал медперсонал, и доносились откуда-то из-за приемной. Прозвучал пропускной звонок главного входа. Дверь в крыло открылась, и двое крупных мужчин в больничных штанах внесли парня примерно моего возраста, крепко держа его под две руки. Он отказывался идти, поэтому его босые ступни волочились по полу за ним.

Новенький выглядел истощенно и вяло, кричал так, что у него могла лопнуть голова, хоть мне и не удалось понять ни слова из им сказанного. Он также был абсолютно голым и пытался сбросить одеяло, которое кто-то набросил ему на плечи.

Тётя Вэл вскочила на ноги на своих высоких каблуках в ожидаемом шоке. Она открыла рот, плотно прижала руки к бедрам. Хмурый взгляд дяди Брендона мог бы парализовать каждого, кто увидел бы его. И пациенты из всего крыла вышли из своих комнат, ведомые интересом к происходящему.

Я осталась сидеть на диване, парализованная не только ужасом от увиденного, но и тем, что вспомнила. Я тоже выглядела вот так, когда медперсонал привязывал меня к кровати? Мои глаза были такими же блестящими и отрешенными? Конечности тоже мне не повиновались?

Естественно, на мне была одежда, но ее бы не было, если бы моя следующая паническая атака наступила, пока я принимала душ. Они бы выволокли меня голой, чтобы привязать к кровати?

Пока я, ошеломленная и объятая ужасом, смотрела, как санитары наполовину тащили новенького через крыло, дядя Брендон отвел тётю Вэл в угол ныне уже пустого общего зала. Он бросил на меня короткий взгляд, но я притворилась, что не заметила. Я понимала, что дядя не хотел бы, чтобы я услышала то, что он собирался сказать.

— Мы все делаем неправильно, Вэл. Она не должна оставаться здесь, — с яростью прошептал он, и внутри я возликовала. Есть у меня шизофрения или нет — а диагноз еще даже не подтвердили — мне не место в Лейксайд. В этом у меня не было сомнений.

Краем глаза заметила, как моя тётя скрестила руки на узкой груди.

— Доктор Нельсон не позволит ей уехать, пока…

— Я смогу его переубедить.

Если кто-то и мог, то это дядя Брендон. Он даже рыбе воду мог продать.

Один из санитаров выпустил руку своего подопечного, чтобы поправить плед, и парень толкнул его в спину, затем попытался избавиться от другого санитара, а теперь выкрикивал какие-то проклятья.

— Сегодня не его смена, — прошептала тётя Вэл, по-прежнему напряженно пялясь на суету. — Ты сможешь встретиться с ним только завтра.

Хмурость дяди усугубилась.

— Первым делом позвоню ему утром. Сегодня последняя ночь Кейли здесь, даже если мне самому придется вырывать ее отсюда.

Если бы я не боялась привлечь внимание к тому факту, что подслушивала, то я бы подпрыгнула и возликовала.

— Предполагая, что у нее больше не было… эпизодов после того случая, — сказала тётя Вэл, фактически маршируя по фойе.

И вот тогда я заметила Лидию, свернувшуюся клубочком в кресле в дальнем углу комнаты, ее лицо скривилось от боли, она наблюдала за нами тремя вместо того, чтобы смотреть на суету, как и все. Девочка даже не попыталась спрятать тот факт, что подслушивала, и даже улыбнулась мне тонкой грустной улыбкой, когда увидела, что я заметила ее.

Когда персонал взял новенького под контроль и безопасно успокоил его в закрытой комнате с ремнями, тётя и дядя быстро попрощались со мной. И в этот раз, когда дверь крыла закрылась за ними, мой обычный поток горечи и отчаяния прорезала тонкая, сладкая ленточка надежды.

От свободы меня отделяли восемь часов и один телефонный звонок. Отмечу это сожжением дизайнерского спортивного костюма.

Следующее утро стало моим седьмым днем в Лейксайд, и первой моей мыслью после пробуждения было то, что я официально пропустила танцы. Но слишком сильно расстраиваться по этому поводу было тяжело, потому что последовала вторая мысль — сегодня я буду спать в своей постели. Одно воспоминание об этом заставляло посмотреть на все в более ярком свете.

Может, в конце концов я не была сумасшедшей. Может, у меня всего лишь предрасположенность к паническим атакам, и таблетки, выписанные доктором, могли взять их под контроль. Может, я могла иметь нормальную жизнь, как только оставлю Лейксайд позади.

Я проснулась, когда еще не рассвело, и сложила половину паззла на пятьсот деталей до того, как сестра Ненси пришла в общий зал с вопросами о здоровье моего желудочно-кишечного тракта и моих суицидальных импульсах. Я даже улыбнулась, пока прикусывала язык, чтобы не дать сорваться словам о том, куда она может засунуть свои вопросы.

Остальным членам персонала мое хорошее настроение показалось подозрительным, и, клянусь, меня проверяли чаще, чем обычно. Что было бессмысленно, потому что я только и делала, что собирала паззл и пялилась в окно, жаждая свежего воздуха. И пончик. Я умирала от желания слопать пончик только потому, что я не могла его получить.

После завтрака собрала все свои вещи. Каждый дурацкий яркий спортивный костюм и каждую пару пушистых носков. Мой экземпляр «О дивный новый мир» и мою рукопись — эссе на тысячу двадцать два слова, каждое из которых я пересчитала. Трижды.

Я была готова уехать.

Сестра Ненси заметила мою упакованную сумку и аккуратно застеленную кровать, вскинула одну бровь, но не сказала ничего, когда проверила меня и сделала отметку на планшете.

К ланчу я бесконтрольно нервничала. Постукивала вилкой по столу, выглядывала в окно, высматривала дядину машину на парковке. Или тётину. Каждый раз, поднимая глаза, я видела, что Лидия смотрит на меня, немая хмурость написана на ее лице вместе с постоянной гримасой боли. Что бы с ней ни произошло, ей становилось хуже, я ей сочувствовала. И не могла не задаться вопросом, почему врачи не давали ей болеутоляющее посильнее. Или вообще, давали ли они ей таблетки.

Я собирала головоломку около часа после ланча, когда громкий треск послышался со стороны крыла для мальчиков, и санитары сорвались в том направлении. Пока они бежали, мою грудь, словно кулаком, охватила знакомая хмурая паника и сжала так сильно, что я не могла дышать.

Меня омыло отчаяние, горькое и отрезвляющее. Нет! Не снова! Я сегодня уезжаю…

Но только если не закричу. Если они не привяжут меня к кровати. Если не вколют мне полный набор успокоительных, чтобы я проспала следующие пятнадцать часов.

Сердце качало кровь по моей системе так быстро, что кружилась голова. Я оставалась сидеть, пока другие пациенты вставали, настойчиво двигаясь к широкому дверному проему. Крик еще не зародился. Возможно, если я абсолютно не буду двигаться, он и не вырвется. Может, в этот раз мне удастся его контролировать. Надеюсь, таблетки помогут.

Вниз по коридору что-то тяжелое ударялось о стены, и темная паника расцветала внутри меня, от чего сердце увеличилось и потяжелело от скорби, которую я не понимала.

Лидия поднялась со своего места, встав спиной к крылу мальчиков. Ее глаза были закрыты, и она морщилась. Пока я смотрела, замерев на месте, она упала вперед, согнувшись в талии. Ее колени ударились о виниловую плитку. Девочка уперлась одной рукой в пол, вторую прижала к животу от явной боли и негромко вскрикнула. Но никто не услышал ее из-за треска дерева, что раздался из коридора. Никто, кроме меня.

Мне хотелось помочь ей, но я боялась пошевельнуться. Уже сейчас крик зарождался внутри меня, прорываясь наружу. Горло сжалось. Я схватилась руками за подлокотники кресла, костяшки пальцев побелели от напряжения. Таблетки не работали. Это означало, что мои панические атаки не были признаком ни шизофрении, ни тревоги?

Широко распахнув глаза, я наблюдала, как Лидия попыталась встать, держась за край столика для равновесия. Одну руку она все так же прижимала к животу, вторую, уже свободную, протягивала мне, в ее глазах стояли слезы.

— Идем, — прошептала она, затем громко сглотнула. — Если хочешь уехать отсюда, пойдем сейчас со мной.

Если бы я не была занята тем, что сдерживала свой крик, я могла бы подавиться от неожиданности. Она умела разговаривать?

Я сделала глубокий вдох через нос, затем отпустила стул и подала ладонь в ее протянутую руку. Лидия потянула меня вверх с небывалой силой, и я последовала за ней через комнату, между пациентами, вниз по коридору крыла для девочек, пока все остальные пялились в противоположном направлении. Она остановилась лишь раз, на половине пути, снова согнулась от боли, когда ужасающий визг прорезал воздух в другой стороне крыла.

— Это Тайлер, — ахнула она, когда я потянула руку вверх и прижала кулак к своим губам, перекрывая рвущийся наружу крик. — Новенький. Ему так больно, но я не смогу забрать столько…

Понятия не имела, о чем она говорила, и не было сил спросить. Я могла лишь тянуть ее вперед, двигаясь ради нее сейчас больше, чем ради себя. Что бы ни было с ней не так, это как-то было связано с Тайлером, так что расстояние от места суеты точно будет к лучшему, как и для меня.

В конце коридора мы, спотыкаясь, вошли в мою комнату, когда визг стал громче. Лидия ногой пнула дверь, чтобы закрыть ее. В моих глазах стояли слезы. Причитание, словно песнь по мертвому, зарождалось глубоко в моем горле, и я не могла его остановить. Все, что выходило делать, это держать рот закрытым и надеяться на лучшее.

Лидия упала на мою кровать и протянула ко мне руки, ее лицо побледнело, покрылось крупными каплями пота, несмотря на кондиционирование в комнате.

— Поторопись, — сказала она, но когда я сделала шаг вперед, былая серость окутала комнату из ниоткуда. Она была повсюду. Просто внезапно появилась здесь, высосав цвет из всего, уплотнялась с каждой секундой, пока пронзительный визг пытался вырваться из моего горла.

Я залезла на кровать и рубашкой вытерла слезы с лица. Он был настоящий! Туман был настоящий! Но понимание этого принесло истинный страх. Если это была не галлюцинация, какого черта происходило?

— Дай мне руки, — ахнула Лидия, снова скорчившись от боли. Когда она снова посмотрела вверх, я взяла ее руку в свою, но второй продолжила прикрывать рот.

— Обычно я пытаюсь это заблокировать, — прошептала девочка, откидывая влажные коричневые волосы с лица. — Но сейчас у меня нет для этого сил. Это место полно боли…

Заблокировать что? Какого черта сейчас происходит? Неуверенность кольнула живот, почти равная по силе темному страху, подпитывающему мое неконтролируемое причитание. О чем она говорила? Неудивительно, что эта девочка ранее не разговаривала.

Лидия закрыла глаза, превозмогая волну боли, затем открыла их, и ее голос прозвучал так тихо, что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать сказанное.

— Я могу позволить боли протекать естественно — от этого станет легче нам обоим. Или могу забрать ее у тебя. Так быстрее, но иногда я забираю слишком много. Беру не только боль. — Она снова поморщилась, и ее взгляд сместился на что-то за моим плечом, словно она могла видеть сквозь стены, что отделяли нас от Тайлера. — И не могу отдать назад. Но так или иначе, будет легче, если я буду прикасаться к тебе.

Она ждала, но мне удалось лишь пожать плечами и покачать головой, чтобы продемонстрировать смятение, мои губы по-прежнему были крепко сжаты, я удерживала вой, разрывающий меня изнутри.

— Закрой глаза и позволь боли протекать, — сказала Лидия, и я подчинилась, потому что не знала, что еще делать.

Внезапно, в одну секунду мою руку окутало и теплом, и холодом, словно меня бросало в жар и морозило одновременно. Пальцы Лидии дрожали в моих, и когда я открыла глаза, то увидела, как она содрогается всем телом. Я попыталась высвободить руку, но она хлопнула по ней ладонью, удерживая меня крепче, когда ее зубы начали стучать.

— Н-не отк-крывай гл-лаза, — дрожала она, — чт-чтобы ни случ-чилось.

Будучи объятая ужасом, я закрыла глаза и сконцентрировалась на том, чтобы не разомкнуть челюсти. И не видеть то, что водится в тумане.

И медленно, очень медленно, паника начала убывать. Сначала постепенно, затем диссонирующий вой, что вырывался из меня, утончился, подобно нити, напоминающей волосок. Хоть паника все еще нарастала внутри, теперь она была слабее, и я с блаженством поблагодарила Лидию за то, что она делала.

Я решилась посмотреть на девочку и увидела, что ее глаза были закрыты, лицо исказила боль, лоб блестел от пота. Свободной рукой она сжимала в кулаке свою мешковатую футболку, прижимая ткань к животу, словно та причиняла ей боль. Но никакой крови или другого признака ранения не было — я присмотрелась поближе, чтобы убедиться.

Она каким-то образом выкачивала панику из меня, и от этого ей было плохо. И как бы сильно я не хотела покинуть Лейксайд, я бы не приняла свободу ценой ее жизни.

Я все еще не могла говорить, так что попыталась отнять руку, но глаза Лидии распахнулись при первой же моей попытке.

— Нет! — Она вцепилась в мои пальцы, в ее глазах застыли слезы. — Я не могу прекратить это, а от сопротивления становится только хуже.

Боль не убила бы меня, но по тому, как это выглядело, она могла убить Лидию. Я снова потянула, и Лидия громко сглотнула, резко покачав головой.

— Больно мне, Кейли. Если я отпущу, станет лишь хуже.

Она лгала. Я видела это в ее глазах. Лидия слышала моих тётю и дядю и знала, что если у меня случится еще один приступ крика, дядя Брендон не позволит, чтобы меня выпустили. Лидия лгала, чтобы не отпускать, даже если ей было в разы больнее. Возможно, она убивала себя каждой долей паники, что забирала у меня.

Поначалу я позволяла ей, потому что она казалась настроенной сделать это. У нее явно были свои причины, даже если я их не понимала. Но когда чувство вины стало слишком тяжелым, и я снова попыталась отнять руку, девочка до боли сжала мою ладонь.

— Он почти добрался до конца… — прошептала она, и я поискала значение сказанного в ее глазах. Я до сих понятия не имела, о чем она говорит. — Все изменится. Боль Тайлера закончится, а твоя начнется.

Начнется? Потому что до этого все было шуточками…

Но прежде, чем мне удалось закончить эту мысль, руки Лидии обмякли на моих, и она расслабилась так внезапно и основательно, что казалась почти полностью лишившейся сил. Девочка улыбнулась на краткий миг, явно не чувствуя боли, и я начала думать, что все закончилось.

— Его больше нет, — тихо сказала Лидия.

Затем паника по-настоящему ударила по мне.

То, что я чувствовала до этого, было цветочками. Полное ощущение пришло только сейчас. Настоящий ужас. Как в торговом центре.

Чувство непередаваемой скорби взорвалось внутри меня, шокировав всю мою систему. Легкие рвало от боли. Горло горело. Слезы скатывались по щекам. Крик метался внутри моей головы так быстро и с такой силой, что я не могла думать.

Не могла сдержать его. Причитание снова зарождалось, более острое, чем когда-либо, и мои челюсти, уже болевшие от сжатия, не справлялись с новым давлением.

— Отдай это мне… — сказала Лидия, и я открыла глаза, чтобы увидеть, как она с самым серьезным видом смотрит на меня. Она выглядела немного лучше. Сильнее. Не такая бледная. Но если она заберет еще хоть немного моей боли, у нее снова случится приступ. Мгновенный и тяжелый.

К сожалению, я уже находилась за гранью возможности сфокусироваться. Я не знала, стоит ли давать ей то, что она хотела, как и не ведала о способе, как это сделать. Я могла лишь направлять порыв крика через себя, словно поток электричества, и надеяться, что смогу его сдержать.

Но тщетно. Причитание становилось сильнее. Крик нарастал, пока мне не показалось, что я давлюсь им. Зубы стучали под его безудержной силой, словно от холода. У меня не получалось его сдержать.

Но я также не могла позволить ему вырваться.

— Ее слишком много. Слишком медленно, — простонала Лидия. Она была напряженной, словно даже малейшее движение приносило ей боль. Ее руки снова дрожали, и лицо превратилось в одну постоянную гримасу. — Прости. Я должна забрать ее.

Что? Что это значит? Ей и так было больно, а она хотела еще? Я отдернула руку, но девочка снова схватила ее в тот момент, когда я открыла рот. У меня больше не было сил сопротивляться.

Крик вырвался из моего горла вспышкой боли, подобно агонии, словно меня рвало гвоздями. Но не раздалось ни звука.

Через мгновение после того, как крик вырвался из моего горла, но прежде, чем у него был хотя бы шанс достигнуть нашего слуха, его втянуло в меня злобным притяжением из глубины моего естества. Мой рот захлопнулся. Гвозди, которые разрывали мне горло, погружались обратно в меня. Закручивались в водоворот во мне, а не достигнувший наших ушей крик равномерно вытягивался из меня в…

Лидию.

У нее начались судороги, но я не смогла отцепить ее пальцы от своей руки. Ее глаза закатилось так сильно, что были видны лишь краешки зеленых радужек, и все равно она вцепилась в меня, вытягивая последний крик в себя. Забирая вместе с ним и боль.

Вместе с агонией уходила боль в легких, рев в голове и стук в висках. Затихало пугающее чувство скорби, то отчаяние, что поглощало меня настолько, что я не могла думать о чем-либо другом. Исчез серый туман — он растворялся вокруг нас, пока я пыталась освободить руку.

Затем все резко закончилось. Ее пальцы выпали из моих, глаза закрылись. Прежде, чем я смогла поймать ее, девочка упала назад, все еще корчась в конвульсиях. Лидия ударилась головой о изголовье кровати, а когда я потянулась за подушкой, чтобы положить ее ей под голову, увидела, что из ее носа течет кровь, равномерно капая на одеяло.

— Помогите! — закричала я, это был первый звук с того момента, как все это началось несколькими бесконечными минутами ранее. — Кто-нибудь помогите мне! — мой голос звучал смешно. Нечетко. Почему мне было так тяжело говорить? Почему я так странно себя чувствовала? Словно все происходило в замедленном движении. Как будто мой мозг набили ватой.

По коридору послышались гулкие шаги, затем дверь распахнулась.

— Что случилось? — спросила сестра Ненси, две медсестры повыше заглянули через ее плечо.

— Она… — я моргнула, попытавшись сфокусироваться в густом облаке смятения. — Она забрала слишком много… — Только слишком много чего? Ответ витал прямо здесь, но был таким размытым… Я могла увидеть его, но не смогла сфокусироваться.

— Что? — Сестра Ненси опустилась на колено возле девушки на моей кровати — как же ее зовут, Лиза? Леа? — и подняла ее веки. — Уведите ее отсюда! — указав на меня одной рукой, крикнула помощницам медсестра. — И принесите носилки. У нее припадок.

Женщина в ярких голубых штанах повела меня за руку через коридор.

— Посиди в общем зале, — сказала она, затем сорвалась на бег.

Я медленно брела по коридору, держась одной рукой за холодную, грубую стену в поисках равновесия. Пыталась оставаться над поверхностью волн смятения, что омывали меня снова и снова. Уселась в первое пустое кресло, которое нашла, и закрыла лицо руками. Я не могла думать. Не могла даже вспомнить…

Люди разговаривали вокруг меня, шептали фразы, значения которых я понять не могла. Не могла узнать имена. Так что зацепилась вниманием за первое, что увидела: головоломка, разложенная на столе у окна. Это была моя головоломка. Я собирала ее перед тем, как случилось что-то плохое. Перед тем, как …

Холодные руки. Темный туман. Крик. Кровь.

Я сложила три кусочка паззла, когда две медсестры прокатили носилки мимо приемной в направлении главного крыла.

— Еще одна? — спросил охранник, придерживая дверь открытой.

— Эта еще дышит, — ответила медсестра в фиолетовом.

Эта? Но чем сильнее я старалась вспомнить, тем менее отчетливыми становились воспоминания.

Я сложила еще только два кусочка, когда кто-то окликнул меня по имени. Я оторвалась от головоломки и увидела еще одну медсестру, — ее звали Джуди, это я вспомнила, — стоявшую возле дяди Брендона, рядом с которым ожидал мой чемодан.

— Кейли? — Дядя Брендон хмуро и тревожно посмотрел на меня. — Готова поехать домой?

Да. Это уж точно было ясно. Но мое облегчение пришло с горьким осадком вины и грусти. Случилось что-то плохое. Что-то, что имеет отношение к девушке на моей кровати. Но я не могла вспомнить, что.

Я последовала за дядей Брендоном через главный коридор — тот, из которого можно выйти лишь через дверь с пропускным звонком — затем остановилась. Двое мужчин наклонились над носилками перед лифтом, на которых без движения лежала девушка с темными волосами. Один из них равномерно сжимал кислородную подушку, прикрепленную к маске на ее лице. На ее щеке были разводы крови. Глаза девочки были закрыты, но в моей поврежденной памяти они были ярко-зеленые.

— Ты знаешь ее? — спросил дядя Брендон. — Что с ней случилось?

Я вздрогнула, когда ответ всплыл на поверхность тумана в моей голове. Может, однажды я докопаюсь до того, что это значило, но в тот момент я знала лишь то, что было правдой:

— Она забрала слишком много.

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Бренд одежды (прим. переводчика).

«Ативан» — успокоительное, «Галдол» — антипсихотик, «Бенадрил» — антигистаминный препарат, блокирующий рецепторы гистамина в организме, что приводит к торможению им эффектов (прим. переводчика).