В 60-е годы XX столетия у всех на слуху в нашей стране было имя знаменитого советского разведчика-нелегала Рудольфа Ивановича Абеля (Вильяма Генриховича Фишера), который с честью вышел из всех испытаний, выпавших на его долю в США, где он стал жертвой предательства.

Появившийся на экранах в начале 1970-х годов герой телесериала «Семнадцать мгновений весны» полковник Исаев, он же штандартенфюрер СС Штирлиц, на долгие годы стал кумиром молодежи не только бывшего Советского Союза, но и других стран, где демонстрировался этот фильм. В дни показа сериала по советскому Центральному телевидению московские улицы становились пустынными и милиция с удивлением фиксировала резкое снижение правонарушений не только в столице, но и в других городах нашей необъятной страны. Мальчишки на улицах играли в «Штирлица» и «Мюллера», что свидетельствовало об огромной популярности полюбившихся героев телесериала, о неподдельном интересе широких масс к подвигам разведчиков-нелегалов.

Известный российский писатель Теодор Гладков в своей книге «Король нелегалов», посвященной выдающемуся советскому разведчику Александру Короткову, по этому поводу писал: «Примечательно, что, если спросить десять случайных прохожих на улице, каким они представляют разведчика, девять назовут в качестве примера именно нелегала. Из реально существовавших — Конона Молодого (Лонсдейл), Вильяма Фишера (Абель), Николая Кузнецова (обер-лейтенант Зиберт). Назовут и вымышленных персонажей, героев популярных кинофильмов: майора Федотова («Подвиг разведчика»), Ладейникова («Мертвый сезон»), Исаева («Семнадцать мгновений весны»).

И это не случайно, а закономерно. Поскольку именно в нелегале в наибольшей степени концентрируются все общие и специфические черты, свойственные профессии разведчика».

Так что же такое нелегальная разведка, зачем она нужна и чем отличается от «легальной»? Кто они — разведчики-нелегалы?

Известно, что положение разведчика-нелегала за рубежом коренным образом отличается от статуса сотрудника «легальной» резидентуры. Последний, будучи гражданином своей страны, снабжен подлинными документами и работает под прикрытием официальных учреждений: дипломатических, торговых, культурных представительств, информационных агентств, частных фирм, а порой и международных организаций, в которых он представляет свою страну.

Что же касается сотрудника нелегальной резидентуры, то он находится за рубежом с паспортом иностранного гражданина, никак не связан с официальными представительствами своей страны и даже не посещает их, чтобы не привлечь внимание со стороны местных спецслужб и не расшифровать себя.

«Разведчик-нелегал перед местной властью фактически беззащитен, — отмечает Теодор Гладков. — В стране с жестким политическим режимом его могут тайно арестовать, подвергнуть допросу «третьей степени», а то и ликвидировать без какой-либо огласки.

Даже зная о его аресте, посольство родной страны не может официально ему ничем помочь (разве что через надежного посредника нанять хорошего адвоката). В случае осуждения за шпионаж нелегалу остается только уповать на то, что ему помогут организовать побег (а это всегда проблематично), либо надеяться, что через несколько лет его обменяют на захваченного с поличным разведчика того государства, чьим строго охраняемым «гостем» он пока является».

Уместно заметить, что далеко не все страны, ведущие разведку, используют разведчиков-нелегалов. К их услугам в разные времена прибегали Англия, Германия, Япония, Китай и Израиль. Разумеется, работа разведчика-нелегала связана с большим риском, и потому этих сотрудников спецслужб обычно используют страны, уверенные в своих силах.

Англичане, накопившие огромный опыт ведения стратегической разведки, были, как всегда, пионерами в этом деле. Чего стоит, например, знаменитый британский разведчик-нелегал Лоуренс Аравийский, выдававший себя за араба. Правда, несмотря на блестящее знание арабского языка, он все же провалился.

Вот что пишет о работе разведчиков-нелегалов в своей книге «Моя шпионская жизнь» известный британский разведчик Джордж Хилл, представлявший в годы Великой Отечественной войны британскую разведывательную службу Сикрет интеллидженс сервис (СИС) в Москве и лично знавший Лоуренса:

«Жизнь разведчика — в его руках. Его существование — это чередование случаев, счастливых или несчастливых. Разведчики на службе у Ее Величества выполняли свою опасную задачу из любви к приключениям. Английские разведчики, переодевшись под афганцев, проскальзывали через Киберский перевал. Одетые в рубища местных торговцев, они бродили по восточным базарам, добывая нужную им информацию.

Однако белому человеку, даже продолжительное время проведшему в чужеродной среде, трудно выдавать себя за местного гражданина из-за шероховатостей в произношении, незнания привычек, образа мышления других народов, поэтому секретные агенты постоянно нуждаются в помощи местных жителей».

Конечно, сегодня вы не встретите разведчиков-нелегалов, «одетых в рубища». Такое их использование было возможно только в те времена, когда Великобритания прибегала к колониальной экспансии, алчно захватывая «на всякий случай» одну страну за другой, укрепляя могущество Соединенного Королевства, в котором «никогда не заходит солнце». Но и в наши дни работа разведчиков-нелегалов, как поется в одной популярной песне, «и опасна и трудна». Тем не менее, несмотря на большой риск, которому подвергаются разведчики-нелегалы, получаемая от них информация носит исключительно важный характер и зачастую не может быть добыта иным путем.

Об этом, в частности, наглядно свидетельствует история. Так, хорошо известно, что накануне Русско-японской войны 1904–1905 годов Япония буквально наводнила российский Дальний Восток и Маньчжурию, включая Порт-Артур и Дальний, своими кадровыми разведчиками, которые выдавали себя за китайцев, корейцев, маньчжуров, а на самом деле являлись офицерами императорской армии.

Токио активно использовал японских граждан для ведения разведки против России. Они служили поварами, прачками, няньками, работали торговцами, фотографами, комиссионерами и одновременно являлись либо кадровыми разведчиками, либо агентами японской разведки.

Не секрет, что царская Россия нелегальной разведки не имела, а вся разведывательная работа по Японии строилась с «легальных» позиций и велась крайне слабо. Это явилось одной из причин поражения России в войне.

Провалы и недостатки в работе русской разведки были учтены только после Октябрьской революции, когда под руководством Дзержинского в ВЧК был создан Иностранный отдел, превратившийся со временем в один из эффективных разведывательных органов государства. И если сегодня Служба внешней разведки России по праву входит в число лучших разведок мира, то в этом, без сомнения, есть заслуга и первых поколений советских разведчиков.

Однако на начальном этапе деятельности Иностранного отдела ВЧК работа молодой советской разведки строилась исключительно с «легальных» позиций. Вместе с тем Советская Россия в тот период имела дипломатические отношения с минимальным количеством зарубежных стран, к тому же враждебно настроенных к ней. Поэтому «легальные» резидентуры ИНО были не в состоянии решать все стоявшие перед ними задачи. Следует также иметь в виду, что белогвардейская вооруженная эмиграция вынашивала планы организации совместно со странами Антанты нового «крестового похода» против Республики Советов. В этой связи политическое руководство страны крайне нуждалось в достоверной информации о деятельности белой эмиграции.

Выявлять истинные планы и намерения правящих кругов тех стран, с которыми не поддерживались дипломатические отношения, можно было только сочетая «легальные» и нелегальные методы работы. Поэтому в июне 1922 года по предложению Дзержинского Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение о создании нелегальной разведки.

Стоит, однако, отметить, что в ту пору деление разведки на «легальную» и нелегальную было довольно условным. Сотрудники «легальной» резидентуры после окончания служебной командировки за рубежом могли направляться за кордон по линии нелегальной разведки и наоборот. Об этом, в частности, свидетельствуют оперативные биографии знаменитых разведчиков Федора Карина, супругов Василия и Елизаветы Зарубиных, Александра Короткова, возглавлявшего в конце 1950-х годов нелегальную разведку, и других.

Почему нужны нелегалы в разведке? На этот вопрос отвечает в своих воспоминаниях «Разведка: лица и личности» бывший первый заместитель начальника внешней разведки, в течение ряда лет возглавлявший ее нелегальное подразделение, генерал-лейтенант Вадим Кирпиченко:

«Прежде всего потому, что за официальными российскими представителями всегда может следовать «хвост», видимый или совершенно невидимый (с учетом развития технических средств), а за нелегалом, если он сам не совершит какой-либо ошибки, не ведется наблюдение. Географическое пространство для граждан России за рубежом ограничено всевозможными зонами, а разведчик-нелегал может передвигаться свободно. С рядом государств наша страна не имеет дипломатических отношений, а по делам разведки там иногда необходимо бывать».

Следует отметить, что деятельность разведчиков-нелегалов всегда была окружена плотной завесой секретности. Это, разумеется, не случайно, ибо нелегальная разведка — это святая святых всей разведывательной деятельности, и на работу в нее подбирают людей, обладающих особыми качествами. Подготовить настоящего разведчика-нелегала, снабдить его надежными документами и вывести за рубеж для выполнения специальных задач является делом исключительно трудным.

Что же это за люди — разведчики-нелегалы? За ответом на этот вопрос обратимся вновь к Вадиму Кирпиченко:

«Кандидатов мы ищем и находим сами, перебирая сотни и сотни людей. Работа действительно штучная. Чтобы стать нелегалом, человек должен обладать многими качествами: смелостью, целеустремленностью, сильной волей, способностью быстро прогнозировать различные ситуации, устойчивостью к стрессам, отличными способностями к овладению иностранными языками, хорошей адаптацией к совершенно новым условиям жизни, знаниями одной или нескольких профессий, дающих возможность зарабатывать на жизнь.

Если, наконец, найден человек, у которого все перечисленные качества в той или иной мере есть, это вовсе не означает, что из него получится разведчик-нелегал. Необходимы еще какие-то свойства натуры, неуловимые и трудно передаваемые словами, особый артистизм, легкость перевоплощения и даже некоторая хорошо контролируемая склонность к приключениям, какой-то разумный авантюризм. Часто сравнивают перевоплощение нелегала в другого человека с игрой актера. Но одно дело — перевоплощение на вечер или на театральный сезон и совсем другое — превращаться в другого, некогда жившего или специально сконструированного человека, мыслить и видеть сны на чужом языке и не позволять думать о самом себе в реальном измерении».

Другой видный советский разведчик, генерал-майор Юрий Дроздов, в течение двенадцати лет руководивший нелегальной разведкой и принимавший непосредственное участие в разработке и осуществлении операции по обмену Вильяма Фишера (Рудольфа Абеля), по этому же поводу свидетельствует:

«Нелегал — это особый разведчик, отличающийся от обычного тем, что обладает более высокими личными качествами, специальной подготовкой, которые позволяют ему выступать и действовать как местному жителю той страны, где он находится.

Разведчиком-нелегалом может стать далеко не каждый. Профессия требует от кандидата высокого уровня развития интеллекта (мышления, памяти, интуиции), развитой воли, способности к овладению иностранными языками, эмоциональной устойчивости, позволяющей сохранять интеллектуальный потенциал в стрессовых ситуациях и переносить без ущерба для здоровья постоянное психическое напряжение.

Это самые общие требования, но легко понять, что найти людей с таким сочетанием качеств нелегко и что нелегальная разведка — удел специально подобранных людей.

Подготовка разведчика-нелегала очень трудоемка и занимает несколько лет. Она направлена на то, чтобы на базе имеющихся личных качеств сотрудника сформировать профессиональные навыки и умения. Безусловно, она включает в себя овладение иностранными языками, подготовку разведчика в психологическом плане, которая, в частности, позволяет ему выступать в амплуа представителя той или иной национальности, носителя тех или иных национально-культурных особенностей. Разумеется, это и оперативная подготовка, которая включает в себя формирование навыков получения и анализа разведывательной информации, поддержания связи с Центром и иные аспекты. Разведчик-нелегал — это человек, способный добывать разведывательную информацию, в том числе и аналитическим путем».

А уже упоминавшийся британский разведчик Дж. Хилл так оценивает качества, которыми должен обладать нелегал:

«Наилучший вид разведчика — это разведчик-патриот в самом высоком значении этого слова. Это человек, который во имя любви к свободе своей страны ведет жизнь, полную риска и жертв, зная, что если он будет схвачен, то его ожидает малоприятный конец.

Разведчик должен разбираться в языке, обычаях, нравах и образе мышления людей, среди которых он найдет поле своей деятельности, обладать одаренным умом и ловкостью, быть способным мгновенно делать выводы и принимать немедленное решение, быть изворотливым, чтобы спасти голову от петли, быть предельно тактичным, терпеливым и бдительным. Его память должна быть натренирована таким образом, чтобы легко распознать предателей не только по одной их внешности и уметь запоминать дословное содержание документов.

Кроме этого разведчик-патриот должен обладать организационным гением… Чтобы выполнить задание, разведчику нужно отладить тысячу и одну деталь. Не так просто держать в уме основные информационные сообщения или подбирать места встреч с агентами. Так, девять из десяти агентов разведки засвечиваются в результате того, что избирают неверный метод организации связи».

Один из асов советской нелегальной разведки Вильям Фишер, более известный широкой общественности как «полковник Рудольф Абель», в одном из интервью подчеркивал:

«Условия работы и обстановка в капиталистических странах обязывают разведчика постоянно быть бдительным, тщательно соблюдать правила конспирации. Преданность своей Родине, честность и дисциплинированность, самоотверженность, находчивость, умение преодолевать трудности и лишения, скромность в быту — таков далеко не полный перечень требований к деловым и личным качествам разведчика…

Помните, как говорил Дзержинский? «Чистые руки, холодная голова и горячее сердце…» В этих скупых, но точных словах заложен исключительно глубокий смысл. Они, если хотите, являются своего рода компасом для разведчика, помогают находить силы и мужество в любой обстановке. В этом я убедился на своем собственном опыте во время последней командировки в США, когда в результате предательства мне пришлось лицом к лицу встретиться с американской контрразведкой».

Следует особо подчеркнуть, что ставшие широко известными по тем или иным обстоятельствам сотрудники нелегального подразделения внешней разведки разных периодов не только вполне соответствовали высоким критериям, предъявляемым к разведчикам-нелегалам, но и обладали исключительными человеческими качествами, были, как говорится, настоящими людьми. Именно они составляли и составляют «золотой фонд» нашей внешней разведки.

Мы не случайно вынесли в заголовок предисловия девиз нелегальной разведки, ибо разведчики-нелегалы о славе не помышляют, а о конкретном содержании своей деятельности не рассказывают даже в кругу друзей и товарищей по работе. Их имена, как правило, неизвестны посторонним и держатся в секрете даже внутри самой разведки. И только если разведчик-нелегал провалился, скажем, в результате предательства, о нем узнаёт широкая общественность. Однако и в этом случае контрразведке противника не всегда удается до конца выяснить содержание его работы, вскрыть все его связи.

Даже в закрытой для посторонних Службе внешней разведки существуют сроки давности. Но их нет в нелегальной разведке, формы и методы работы которой должны сохраняться в глубокой тайне всегда. Виртуоз-профессионал, не допустивший ни одного провала и избежавший предательства, обречен на публичное небытие. А потому высшим критерием, мерилом его труда и таланта становится лишь оценка коллег.

Разведчики-нелегалы работают не ради славы и почета. Они, как правило, не достигают высоких должностей во внешней разведке, хотя за рубежом порой занимают видное положение. Теодор Гладков по этому поводу писал:

«Нелегалы с большим стажем (а некоторые из них работали за рубежом десятки лет кряду) возвращались на Родину уже пожилыми людьми, выслужившими все мыслимые и немыслимые сроки для выхода на пенсию. В силу длительного отрыва от административной работы в центральном аппарате разведки, отсутствия советских организаторских навыков их было трудно использовать на каких-либо руководящих должностях. Тем более что за время их отсутствия в том же Центре сменялось одно, а то и два поколения сотрудников. Иной нелегал, вернувшись в Центр, не находил там ни одного знакомого лица. Одни давние сослуживцы вышли на пенсию, другие переселились в мир иной…

Как правило, ветеранов-нелегалов успешно использовали в качестве преподавателей спецдисциплин, консультантов, экспертов».

Нынешнее поколение сотрудников Службы внешней разведки не только отдает дань уважения тем разведчикам-нелегалам, кто уже ушел из жизни и кто составлял ее «золотой фонд», но и гордится теми солдатами невидимого фронта, кто и сегодня вдали от Родины защищает ее интересы «без права на славу».

Расхожая истина: разведчиками не рождаются. Ими становятся. Но даже это обстоятельство далеко не всегда приближает нас к гармоничному раскрытию личности человека, посвятившего себя профессии, истоки которой уходят в древность. Превратности судьбы не могут быть вписаны кадровиками в трудовые книжки или воинские аттестаты. О них не всегда можно прочесть даже в личном деле бойца «невидимого фронта».

В предлагаемой читателю книге мы хотим рассказать историю замечательного советского разведчика-нелегала, который, однажды избрав эту профессию, не расставался с ней всю свою жизнь. Во всяком случае, по своей воле…

23 марта 1961 года в Лондоне в знаменитом уголовном суде высшей инстанции Олд Бейли завершился судебный процесс по так называемому «портлендскому делу», одним из основных действующих лиц которого являлся канадский бизнесмен Гордон Лонсдейл. 25 лет тюрьмы — таков был приговор. Имя этого человека тогда не сходило с первых полос английских и американских газет. Но только многие годы спустя стало известно, что под этим именем в Англии работал кадровый советский разведчик-нелегал полковник Конон Трофимович Молодый, который с 1955 по 1961 год возглавлял в этой стране нелегальную резидентуру.

Это было одно из наиболее эффективных звеньев советской внешней разведки, которое успешно добывало секретную политическую, научно-техническую и военно-стратегическую информацию в важнейших учреждениях Англии и военных базах США, расположенных на ее территории.

В биографии Коиона Трофимовича Молодого было много загадочных эпизодов, которые мы и попытаемся прояснить.

Разведчик-нелегал Конон[1] Молодый родился 17 января 1922 года в Москве в семье научных работников. Его отец, Трофим Кононович, преподавал в Московском государственном университете и Московском высшем техническом училище, а также заведовал сектором научной периодики в Госиздате. Скончался он в 1929 году в возрасте 40 лет. Мать, Евдокия Константиновна, была в то время хирургом общего профиля. Позже она стала профессором научно-исследовательского института протезирования и приобрела известность в научном мире, в том числе за рубежом, имела научные труды.

Однако рассказ о семье Конона, его родных и близких хотелось бы начать с его деда — тоже Конона Трофимовича, украинца, который в середине XIX века покинул родной дом в поисках лучшей жизни и оказался в конечном итоге на Камчатке. Проживал он в небольшом городке Гижигинске, который находился на левом берегу реки Гижиги, в 25 километрах от ее впадения в Гижигинскую губу Охотского моря. Ныне это Северо-Эвенский район Магаданской области.

Основанный в 1752 году как Гижигинская крепость, этот городок с населением немногим более 800 человек (1805 год) являлся административным центром Гижигинского уезда. В XIX веке он утратил военное значение, превратившись в рыбацкое поселение. В литературе за 1880-е годы отмечалось: «Гижигинск имеет значение города лишь как центр администрации; на самом деле это поселок рыболовов, где проживают представители малочисленных народов Севера, а также несколько семей казаков, русских купцов и священники».

В 1920-е годы город Гижигинск прекратил свое существование. В течение нескольких лет большая часть его населения перебралась в село Кушка в устье реки Гижиги, де-факто ставшее административным центром Гижигинского сельсовета. По этой причине было принято решение о переименовании Кушки в Гижигу. А на месте бывшего города сохранилось лишь кладбище.

В Гижигинске Конон Трофимович Молодый занимался торговлей пушниной и достаточно быстро разбогател. Там же женился на местной аборигенке Марии Васильевне Брагиной — дочери русского купца и представительницы одного из коренных малочисленных народов — ламутов[2]. В 1889 году у них родился сын Трофим — будущий отец героя этой книги. Брак оказался счастливым, однако недолгим: в 40 лет Конона Трофимовича зарезали местные грабители.

У молодой вдовы на руках осталось четверо детей, но она обладала довольно солидным капиталом и вышла замуж за статского советника Любимова. Отношения детей с отчимом были очень хорошими. Мария Васильевна стремилась дать детям достойное образование, и вскоре один из ее сыновей, десятилетний Трофим, покинул дом отчима.

О его дальнейшем жизненном пути обстоятельно рассказывается в некрологе «Памяти Т. К. Молодого», который был выпущен отдельной брошюрой издательством «Главнаука» в 1930 году — спустя год после его смерти (цитируется по материалам сына разведчика-нелегала Трофима Молодого):

«Детство Трофима Кононовича протекало в необычной обстановке далекой камчатской окраины с ее суровой природой и своеобразным бытом. Эта природа и этот быт ярко запечатлелись в его сознании, а его национальное происхождение — в своеобразной внешности. Десяти лет от роду Трофим Кононович совершил далекое путешествие с Камчатки в город Хабаровск, где поступил в реальное училище. Здесь он сразу выделился необычайной живостью своего характера и прекрасными способностями. По окончании реального училища в 1908 году он совершил второе далекое путешествие — с Дальнего Востока в центр России и всю остальную жизнь прожил здесь.

Первоначально он поступил на физико-математический факультет Петербургского университета. Однако уже через год Молодый переехал в Москву, где продолжил учебу в Московском университете. В то время признанной и бесспорной «столицей» русской физики была Москва, где вокруг блестящего ученого, физика-экспериментатора Петра Николаевича Лебедева (1866–1912) собралась первая русская школа физиков. В одной из ее лабораторий и начал свою научную работу Трофим Кононович Молодый. По окончании университета в 1913 году он преподавал физику в различных средних заведениях Москвы, а затем в 1919 году перешел в Первый Московский университет, где преподавал до самой смерти…

С самого начала революции Трофим Кононович постепенно втягивается в широкую работу общественного характера. Революция как нельзя лучше отвечала его умонастроению и его действенной энергичной натуре. Понятно, что он принял ее с энтузиазмом и, не жалея своих сил, жертвуя интересами научной работы, бросился в работу общественную. Началом этого периода его деятельности послужила работа в «Комиссии по улучшению быта ученых-врачей», организованной в 1921 году и возглавляемой П. П. Лазаревым. Трофим Кононович становится ее секретарем и одним из наиболее активных участников.

В конце 1921 года двое известных ученых, О. Ю. Шмидт[3]и А. Г. Калашников[4], пригласили Трофима Кононовича для работы в Государственное издательство. Там он наладил издание многих научных журналов. В общей сложности с его помощью было организовано издание около 60 журналов. При всех своих многочисленных и ответственных обязанностях Трофим Кононович никогда не забывал науку. Именно его стараниями был создан «Журнал прикладной физики», который стал отдушиной для многих ученых…

Последний год жизни он был уже совершенно больным. Несмотря на это, он продолжал нести на своих плечах весь груз своих сложных обязанностей. Окружающие и близкие не раз пытались настойчиво просить его сократить свою работу. Но это было совершенно бесполезно. Он не хотел сдаваться. До самого последнего мгновения своей жизни он оставался на посту.

Будем же надеяться, что история нашей революции и нашей науки сохранит для потомства имя одаренного ученого, все свои силы положившего на то, чтобы дать возможность наилучшим образом работать другим».

Вот таким человеком был отец главного героя нашей книги.

К сказанному выше, как нам представляется, следует добавить, что в 1911 году студент Трофим Молодый за активное участие в студенческих волнениях был отчислен из университета. Чтобы окончить учебу и получить высшее образование, он даже собирался уехать в Германию, но уже через полгода в рамках амнистии был восстановлен в университете.

Обращает на себя внимание и тот факт, что в период учебы Трофима Молодого в университетах у него были замечательные педагоги и научные руководители, благодаря которым молодой человек из дальней российской глубинки стал видным ученым и популяризатором советской науки.

Так, в Петербургском университете ему преподавал Орест Данилович Хвольсон (1852–1934) — российский и советский ученый-физик, член-корреспондент Петербургской академии наук, почетный член Российской академии наук (с 1925 года — АН СССР).

Во время занятий в лаборатории П. Н. Лебедева руководителем научных работ Трофима Молодого с 1910 года являлся тогда еще приват-доцент[5] Московского университета Петр Петрович Лазарев (1878–1942) — советский физик, биофизик и геофизик, один из основоположников современной биофизики, исследователь Курской магнитной аномалии, академик АН СССР.

После окончания Московского университета Трофим Кононович некоторое время работал преподавателем в средних учебных заведениях: Промышленном училище, а также женской гимназии О. А. Виноградова. Интересна история и судьба Московского промышленного училища, которому Трофим Кононович посвятил часть своей жизни и преподавательской деятельности.

В конце XIX столетия профессора Московского технического училища (ныне Московский государственный технический университет имени Н. Э. Баумана) и Московского университета предложили создать в Москве Промышленное училище для подготовки «помощников инженеров по химической и механической части». 9 февраля 1880 года Московская городская дума приняла решение об учреждении Промышленного училища (МПУ), а его здание было заложено позже на Миусской площади. Занятия начались с 1 июля в арендованном помещении.

В МПУ собрался сильный преподавательский коллектив, многие преподаватели прошли школу МТУ и Московского университета. Помимо Трофима Кононовича Молодого в Промышленном училище преподавали такие видные ученые, как Дмитрий Иванович Виноградов, Борис Сергеевич Зернов, Карл Адольфович Круг, Оскар Августович Пешель, Николай Максимович Покровский, Василий Степанович Смирнов. Это предопределило бурное развитие нового учебного заведения, которое в 1918 году было преобразовано в Московский химический техникум (МХТ), готовивший практических инженеров.

В 1920 году на базе МХТ был создан Московский химико-технологический институт (МХТИ) имени Д. И. Менделеева. В 1992 году решением правительства России МХТИ был преобразован в Российский химико-технологический университет имени Д. И. Менделеева.

Одновременно в 1914 году Трофим Молодый устраивается лектором по физике научно-популярного отделения (факультета) Московского городского народного университета имени А. Л. Шанявского. К тому времени его научный руководитель П. П. Лазарев покинул Московский университет и организовал здесь свою физическую лабораторию. Трофим Молодый принимает самое активное участие в ее работе. В 1915 году молодой ученый переводится на должность преподавателя академического отделения народного университета. По воспоминаниям современников, «педагог он был превосходный, увлекался сам и умел зажигать слушателей и учеников».

Следует также отметить, что Московский городской народный университет имени А. Л. Шанявского, являвшийся негосударственным (муниципальным) высшим учебным заведением, существовавшим в Москве с 1908 года, представлял собой интересное явление в городской системе образования. Генерал русской армии Альфонс Леонович Шанявский, впоследствии ставший крупным сибирским золотопромышленником, завещал все свое состояние Москве на создание «подлинно народного университета, открытого для всех, независимо от пола, вероисповедания и политической благонадежности».

В народном университете преподавали известные ученые: академики Александр Кизеветгер, Михаил Богословский, Юрий Готье, Владимир Вернадский. В 1911–1912 годах в народный университет на преподавательскую работу пришла целая группа профессоров Московского университета.

В народном университете учились Сергей Есенин, Янка Купала, Николай Клюев, Сергей Клычков, Анастасия Цветаева.

В 1920 году Московский городской народный университет расформировывается, его академические отделения объединяются с Московским университетом, а научно-популяризаторские — с Коммунистическим университетом имени Я. М. Свердлова.

Трофим Кононович начинает преподавать в Первом Московском университете, где работает до конца своих дней. За 12 послереволюционных лет его вклад заметен и в делах организации науки. Говоря о научно-популяризаторской деятельности Трофима Кононовича, необходимо отметить, что в 1924–1929 годах он являлся членом редколлегии журнала «Искра» и редактором научно-популярной серии «Наука и техника». Активно занимаясь редакторской и издательской деятельностью, он одним из первых начал выписывать в Москву заграничные научные журналы, осуществлял издание «Известий Физического института при Московском научном институте», организованных в 1920 году П. П. Лазаревым.

Ряд исследовательских работ Трофима Кононовича, имевших большое научное значение, был посвящен фотохимии и рентгенохимическим процессам. Вспоминая о нем в своих мемуарах («Встречи с физиками»), «отец советской физики», академик, вице-президент АН СССР Абрам Федорович Иоффе подчеркивал: «По характеру это был чудесный человек — живой, веселый и деятельный. Обладал большими организаторскими способностями». Как мы увидим ниже, лучшие черты отца передались его сыну — Конону Трофимовичу.

Мать Конона Евдокия Константиновна (в девичестве — Наумова) родилась в Хабаровске в многодетной семье купца, переселенца из России. В семье было 13 детей, но мы упомянем лишь трех ее сестер: Анастасию, Татьяну и Серафиму, сыгравших в дальнейшем важную роль в судьбе Конона.

Евдокия блестяще окончила хабаровскую гимназию, в 1909 году приехала в Москву, поступила на Высшие женские курсы, впоследствии ставшие Вторым медицинским институтом. По окончании института получила диплом врача-хирурга. До Великой Отечественной войны работала хирургом общего профиля, во время войны была ведущим хирургом эвакогоспиталя, а затем до 1965 года — ортопедом-травматологом, профессором Центрального научно-исследовательского института протезирования.

Отец и мать Конона познакомились еще в Хабаровске в 1906 году, полюбили друг друга, но в силу различных житейских обстоятельств обвенчались только в январе 1917 года. В августе того же года в семье родилась дочь Наталья. Ко-нон, которого назвали в честь деда, появился на свет в январе 1922 года в клинике на Пироговской улице.

В марте 1928 года в возрасте 39 лет Трофим Кононович перенес первый инсульт, а 14 октября 1929 года ушел из жизни в результате второго инсульта. Похоронили его в Москве на Новом Донском кладбище.

Евдокия Константиновна осталась вдовой с двумя детьми на руках: семилетним Кононом и двенадцатилетней Натальей. Положение семья было бедственным, денег на жизнь не хватало.

В то время в стране была введена карточная система. Евдокия Константиновна стала получать в Доме ученых паек — один обед на троих. За пайком ходил восьмилетний школьник Конон, а на плечи его сестры Натальи легла вся работа по дому…

Помощь пришла нежданно-негаданно.

В августе 1931 года в Москву на несколько дней приехала старшая сестра матери Анастасия Константиновна Наумова. Она еще в 1914 году уехала из Хабаровска в Китай, а оттуда через некоторое время перебралась в США, в город Беркли (штат Калифорния), имела небольшой, но стабильный капитал. Позже к Анастасии перебралась сестра — балерина Татьяна Пьянкова, которая открыла в Калифорнии небольшую балетную школу.

В то же время другая сестра Евдокии Константиновны, Серафима, обосновалась в буржуазной Эстонии, выбрав для постоянного проживания город Тарту.

Состоятельную американку серьезно удивило незавидное, по ее мнению, материальное положение советских родственников — вдовы ученого-физика, являвшейся врачом-хирургом, и ее детей. Она предложила хотя бы на время забрать детей к себе, пообещав обеспечить им достойную жизнь и хорошее образование. Наталья уезжать от матери категорически отказалась, а Конон, которому пообещали купить в Америке велосипед, согласился. Его мать, как ни странно, не возражала.

Правда, с выездом в США возникли некоторые проблемы. Нет, разрешение советских властей отпустить ребенка на попечение его американской тети было получено беспрепятственно. Визу не давали американцы, так как тогда еще не были восстановлены дипломатические отношения с Америкой. Пришлось вмешаться не кому-нибудь, а заместителю председателя ОГПУ, знаменитому Генриху Ягоде, который ранее курировал науку и, видимо, знал отца мальчика и его заслуги в научном мире столицы. Тот дал команду, и в церкви, где когда-то крестили Конона, переписали метрику, сделав его внебрачным сыном Трофима Молодого и младшей сестры его матери Серафимы, проживавшей в Эстонии. Почему в действительности Ягода принял такое участие в судьбе Конона Молодого, так и осталось тайной. Хотя, по некоторым сведениям, всесильный чекист просто находился в дружеских отношениях с Трофимом Кононовичем.

Чтобы ускорить получение американской визы, Конона отправили к тете Серафиме в Тарту, где она оформила «внебрачному сыну» загранпаспорт. Наконец американская виза была получена, Серафима Константиновна проводила Конона до Шербура, посадила на пароход «Маджестик», который отплывал в Америку, оплатив его проезд вместе с присмотром…

Анастасия Константиновна встретила своего племянника без всяких приключений, приласкала, откормила и отдала в американскую школу. Уже через пару месяцев Конон стал довольно сносно говорить по-английски — выявились его незаурядные способности к иностранным языкам. Да и вообще учеба в школе давалась ему достаточно легко. В конечном итоге Конон в совершенстве овладел английским языком, а также освоил немецкий и французский.

Мальчик занимался в секции бокса, в свободное от учебы время в сопровождении теток Анастасии и Татьяны много путешествовал по Калифорнии, бывал в других городах США, в частности, неоднократно посещал Нью-Йорк. За это время он отлично изучил быт и нравы Северной Америки, вместе с тетками побывал в Англии, Франции и других с гранах.

Шесть долгих лет пролетели незаметно. Когда Конону исполнилось шестнадцать, встал вопрос о дальнейшем жизненном выборе. Тетя Анастасия настаивала на том, чтобы он после окончания средней школы поступил в один из американских университетов и остался в Соединенных Штатах.

Вторая тетка, Татьяна, к тому времени переехавшая в Париж и разбогатевшая благодаря родительскому наследству и доходу, который приносила Школа русского балета, открытая ею во французской столице, уговаривала юношу, являвшегося, как она считала, ее единственным наследником, переехать к ней. Однако Конон, сильно скучавший по матери и сестре, твердо решил вернуться на родину.

В 1938 году вместе с дипкурьером советской миссии Конон Молодый прибыл в Москву и продолжил учебу в девятом и десятом классах 36-й московской средней школы, которую окончил в 1940 году.

Эта школа была в те годы довольно известной и популярной в столице. Она была основана в 1933 году и первоначально располагалась в здании, где сейчас находится Институт иностранных языков имени Мориса Тореза. В 1936 году для школы построили здание на территории бывшего православного женского Зачатьевского монастыря в центральной части города.

В 1360 году по благословению святителя Алексия, митрополита Московского, недалеко от Кремля, между нынешней Остоженкой и Москвой-рекой была возведена деревянная церковь зачатия православной Анны и при ней основан монастырь, первыми насельницами которого стали родные сестры митрополита игуменья Иулиания и монахиня Евпроксия. В 1547 году монастырь был уничтожен пожаром и восстановлен лишь в 1584 году.

В 1927 году, спустя десять лет после Октябрьской революции, монастырь был закрыт, главный храм Зачатьевского монастыря снесен, а на его месте позже возведена типовая общеобразовательная средняя школа № 36. Однако часть других монастырских построек, окружавших школу, а также небольшой, но живописный парк были сохранены.

В 1943 году в школу пришло благодарственное письмо за подписью И. В. Сталина за то, что ученики школы собрали металлолом на строительство танковой колонны.

В послевоенное время школа являлась одной из лучших в Москве. В школьном дворе возвышался памятник ее преподавателям и выпускникам, погибшим на полях сражений Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. В самой школе активно действовал музей первой батареи «катюш» капитана Флерова. В музей школы также было передано на вечное хранение знамя 85-го гвардейского минометного Двинского комсомольского полка, врученное воинам пионерами Москвы перед отправкой полка на фронт.

В конце 1990-х годов московскими властями было принято решение о передаче территории бывшего Зачатьевского монастыря Русской православной церкви. Начались работы по возрождению монастыря, постройки советского времени были разобраны, школа перестала существовать.

Сразу же после окончания московской средней школы № 36 в 1940 году Конон Молодый был призван в ряды Красной армии. А в июне 1941 года началась Великая Отечественная война…

Среди многочисленных государственных наград сотрудников внешней разведки, полученных ими в период Великой Отечественной войны и выставленных в Зале истории внешней разведки, что в штаб-квартире СВР в московском районе Ясенево, неизменное внимание привлекает скромный знак воинской доблести «Отличный разведчик». За мужество и храбрость, проявленные при выполнении заданий командования на фронтах войны, этим знаком в 1943 году был отмечен фронтовой разведчик, кавалер многих орденов и боевых медалей Конон Трофимович Молодый — будущий видный советский разведчик-нелегал «Бен». Следует подчеркнуть, что этим солдатским знаком Конон Трофимович очень гордился.

Но прежде чем рассказать о боевом пути Молодого по фронтовым дорогам, остановимся на истории создания этого почетного нагрудного знака солдатского отличия.

Весной 1942 года техническому комитету Главного интендантского управления Красной армии было поручено разработать проект ордена для награждения всех категорий военнослужащих. Его эскизы готовили художники С. И. Дмитриев и А. И. Кузнецов.

По нескольким отобранным рисункам изготовили пробные образцы будущей награды в металле и 18 апреля представили их в правительственные инстанции на одобрение. Его получил с некоторыми изменениями, которые вносил лично И. В. Сталин, рисунок А. И. Кузнецова. 25 апреля 1942 года были окончательно утверждены образцы ордена Отечественной войны I и II степени. А проект С. И. Дмитриева послужил основой нагрудных знаков для поощрения особо выдающихся воинов различных воинских специальностей «из числа рядового и младшего начальствующего состава Красной Армии, Военно-Морского Флота и войск НКВД».

Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении нового ордена был издан 20 мая 1942 года. А на следующий день последовал Указ об учреждении нагрудного знака «Гвардия» и первых семи знаков солдатского отличия: «Снайпер», «Отличный пулеметчик», «Отличный минометчик», «Отличный артиллерист», «Отличный танкист», «Отличный подводник» и «Отличный торпедист».

Всего за период с 1942 по 1950 год было учреждено 23 нагрудных знака. В частности, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 10 марта 1943 года был учрежден нагрудный знак «Отличный разведчик». Он являлся наградой для отличившихся разведчиков — бойцов и младших командиров Красной армии, «систематически добивавшихся высоких показателей при выполнении заданий командования, в частности, в ходе ведения разведки боем, добывания данных, раскрывающих местонахождение, состав, огневую систему, намерения и боеспособность противника, образцов вооружения, боеприпасов и других боевых материалов, при захвате контрольных пленных противника и своевременной доставки данных командованию».

В отличие от других знаков воинской доблести в Положении о нагрудном знаке «Отличный разведчик» указывалось, что «разведчики, награжденные и награждаемые орденами СССР за проявленное мужество и храбрость при выполнении задач по разведке, награждаются и этим нагрудным знаком».

Указ предоставлял право награждения нагрудным знаком «Отличный разведчик» командующим войсками фронтов и армий, командирам корпусов, дивизий и полков, а также устанавливал порядок его ношения — на правой стороне груди.

Нагрудный знак «Отличный разведчик» представляет собой фигурный щит, наложенный на позолоченный дубовый венок, ветви которого, перевитые лентой, покрытой красной эмалью, выступают по краям щита. Поверхность щита покрыта рубиново-красной эмалью, а края окаймлены оксидированной полоской с симметрично расположенными по ней точками. В верхней части щита полоска переходит в витое украшение. В верхней части знака на щит наложена рубиново-красная эмалевая пластинка, в середине которой — позолоченное изображение серпа и молота. По краю пластинка имеет белый эмалевый поясок с надписью «Отличный разведчик». Белый эмалевый поясок имеет по краям позолоченные ободки, а в нижней части — пятиконечную звездочку. В нижней части щита помещено покрытое позолотой изображение скрещенных автомата и обнаженного клинка и расположенного под ними бинокля. Размер знака по высоте — 46 миллиметров, по ширине — 37 миллиметров.

Вряд ли кто будет оспаривать утверждение, что разведчиками не рождаются, ими становятся. А базой для такого становления является сочетание твердого характера, целеустремленности, жизненного опыта, знаний и способностей, а также тех личностных качеств, которые помогают держаться уверенно в незнакомой среде, преодолевать естественный страх, легко контактировать с различными людьми. К тем же, кто связывает свою судьбу с нелегальной разведкой, предъявляемые требования стократ выше. Не секрет, что будущий нелегальный резидент Молодый пришел в Службу достаточно подготовленным, имея за плечами солидный опыт, который ему, несомненно, дало участие в Великой Отечественной войне. Уйдя на службу в Красную армию мальчишкой, он вернулся домой после Победы умудренным жизнью фронтовиком, повзрослевшим и заматеревшим. Молодый прошел войну, что называется, «от звонка до звонка» — от первого до последнего дня, о чем до сих пор пишут лишь в общих чертах. Попробуем, по возможности, хоть немного восполнить данный пробел.

Молодый был из того поколения, которое со школьной скамьи ушло на войну. В 1940 году он окончил среднюю школу и в октябре того же года был призван в ряды Красной армии.

А потом была война…

Незадолго до своей смерти Конон Трофимович вспоминал: «Начало войны застало меня уже в армии. Еще в октябре 1940 года я начал срочную службу и попал в Западный особый военный округ. Вместе с одиннадцатью москвичами-десятиклассниками я был направлен в разведывательный артиллерийский дивизион. Из этой небольшой группы осталось в живых двое».

В самый тяжелый период Великой Отечественной войны, а именно в первые ее недели и месяцы, летом и осенью 1941 года, довелось Конону Молодому принять участие в грандиозном Смоленском сражении, а затем и в оборонительных боях на московском направлении. Военными дорогами шел он в составе корпусного 644-го пушечного артиллерийского полка (ПАП) 29-й армии Западного фронта.

Часть эта была сформирована вскоре после начала войны — 14 июля 1941 года, в городе Моршанске Тамбовской области, после чего ее сразу же погрузили на железнодорожные платформы и в теплушки и срочно перебросили на фронт, в действующую армию. Эшелоны полка следовали почти безостановочно. И вот уже позади остались Москва, Калинин, Вышний Волочёк, с ходу первый эшелон проскочил горящую станцию Бологое и повернул на юго-запад, в сторону города Осташкова. Проследовав через Осташков, Пено, Андреаполь, он остановился на безымянном разъезде среди леса, на ближних подступах к городу Торопец. Быстро разгрузившись, полк сосредоточился в хвойном лесу. Вскоре прибыли и другие эшелоны. В соответствии с приказом Г. К. Жукова 644-й артполк был включен в состав 29-й армии Западного фронта, войска которого вели тяжелые оборонительные бои на смоленском направлении. Из района сосредоточения часть совершила марш к фронту. Преодолев свыше 80 километров, дивизионы полка заняли позиции на правом берегу Западной Двины у села Севостьяново Западнодвинского района Калининской (ныне Тверской) области. На этом рубеже полку была поставлена боевая задача поддержать артиллерийским огнем наступление 243-й стрелковой дивизии генерал-майора Пархоменко.

Вот как впоследствии вспоминал тот первый бой бывший однополчанин разведчика, командир 1 — й батареи 644-го артполка 29-й армии полковник в отставке Савелий Ильич Чернышев: «Перед фронтом 243-й стрелковой дивизии, на противоположном берегу Западной Двины, просматривалось слегка холмистое открытое поле, с трех сторон которого простирался хвойный лес. Ближе к левому краю и в центре поля находились два населенных пункта: Соковичино и Баево. Левее села Морозово Западная Двина делала крутой поворот и уходила в наш тыл, в результате часть подразделений дивизии оборонялась за рекой по западной опушке леса. С этого направления и было решено нанести удар по врагу. Атака частей дивизии была назначена на 10 часов утра, когда противник меньше всего ожидал нашего наступления. В назначенное время два дивизиона артполка и артиллерия дивизии произвели мощный 15-минутный огневой налет по боевым порядкам врага. Не успел еще затихнуть грохот от разрывов снарядов и мин, как пограничники и бойцы внутренних войск, развернувшись в цепь, стремительно атаковали противника.

Достигнув первых окопов неприятеля, они пустили в ход гранаты, приклады и штыки. Расчеты 45-мм пушек, двигаясь в боевых порядках наступающих, огнем прямой наводки уничтожали пулеметные точки и дзоты. Захваченные врасплох, фашисты дрогнули и начали пятиться…

Наблюдая это паническое бегство врага, наши артиллеристы усилили огонь. Батареям была дана команда не жалеть снарядов. По всему обозримому полю среди бегущих гитлеровцев вставали фонтаны земли, дыма и пыли от разрывов тяжелых пушечных снарядов. От прямых попаданий и осколков горели автомашины, переворачивались мотоциклы, падали лошади в артиллерийских упряжках, валились подводы и походные кухни. Оставшиеся в живых фашисты удирали без оглядки и вскоре скрылись за горизонтом в лесу. На склонах холмов, в оврагах и населенных пунктах валялись десятки трупов врага, брошенное оружие, боеприпасы и боевая техника. Мы, артиллеристы, впервые наблюдали, как наши славные воины-чекисты при поддержке артиллерийского огня обратили в бегство завоевателей Европы».

Красноармеец разведывательного артиллерийского дивизиона Конон Молодый тоже был там…

Осенью 1941 года 644-й пушечный артиллерийский полк держал оборону на рубеже Старая Русса — Демянск — Осташков — Селижарово. С 21 июля 1941 года в составе Западного фронта он участвовал в Смоленском сражении, оборонительных боях к югу от города Торопец и на левом берегу Волги на участке Ржев — Старица. С октября, в составе Калининского фронта, принимал участие в обороне Калинина, Вязьмы, боях под Ржевом.

Это были тяжелые, изматывающие позиционные бои в обороне, где Конон Молодый, который прикрутил к петлицам сержантские треугольники, начал осваивать мастерство дивизионного разведчика.

Каким же был этот нелегкий солдатский труд? Лучше всего об этом, пожалуй, поведал в своей повести «Звезда» фронтовик-разведчик Эммануил Казакевич: «Надев маскировочный халат, крепко завязав все шнурки — у щиколоток, на животе, под подбородком и на затылке, разведчик отрешается от житейской суеты, от великого и от малого. Разведчик уже не принадлежит ни самому себе, ни своим начальникам, ни своим воспоминаниям. Он подвязывает к поясу гранаты и нож, кладет за пазуху пистолет. Так он отказывается от всех человеческих установлений, ставит себя вне закона, полагаясь отныне только на себя. Он отдает старшине все свои документы, письма, фотографии, ордена и медали, парторгу — свой партийный или комсомольский билет. Так он отказывается от своего прошлого и будущего, храня все это только в сердце своем.

Он не имеет имени, как лесная птица. Он вполне мог бы отказаться и от членораздельной речи, ограничившись птичьим свистом для подачи сигналов товарищам. Он срастается с полями, лесами, оврагами, становится духом этих пространств — духом опасным, подстерегающим, в глубине своего мозга вынашивающим одну мысль: свою задачу.

Так начинается древняя игра, в которой действующих лиц только двое: человек и смерть».

Помимо участия в поисках занимался Конон Молодый также и тем, что называется «инструментальной разведкой», и было это главной работой артиллерийских разведчиков. Невероятно тяжелая и ответственная задача. Как вспоминал об этом другой ветеран, на войне тоже бывший разведчиком: «Помню утомительные дни наблюдения за передним краем противника. С раннего утра и до темноты, вечером и ночью. Глаза до того болели, что я промывал их холодной водой. Затем привык».

Если посмотреть донесения о потерях 644-го ПАП в декабре 1941-го — январе 1942 года, то получается, что этот полк в то время действовал в Старицком районе… Назывался он тогда 644-м АП РГК (артиллерийский полк резерва главного командования) и понес серьезные потери в боях у деревень Вяхирево и Дмитриевское Старицкого района Калининской области.

В феврале 1942 года полк потерял немало людей убитыми и ранеными в районе деревни Киево Ржевского района Калининской области. Жуткие, кровопролитные были там бои…

Основная задача у всех категорий пеших разведчиков, к которым относились и дивизионные разведчики 644-го ПАП, — разведать оборону противника, его ближние тылы, любой ценой достать, взять «языка». Если прервана связь с соседями, значит, восстановить ее. К тому же разведчиков иногда использовали и вместо пехоты. Полковая, дивизионная разведка, к которой принадлежал Конон Молодый, в основном действовала в пределах передовой и ближних тылов. Войсковые разведчики ходили в тыл уже дальше, в пределах 20 километров. Глубже на вражескую территорию проникали лишь фронтовые разведчики, нередко носившие немецкую форму и прекрасно знавшие немецкий язык. В поиск набирались группа захвата и группа обеспечения. В группу захвата входило максимум пять человек. Инструментальную разведку проводили в одиночку или парами.

«Одежду носили обычную, без погон, без наград и знаков отличия. Под конец войны переодевались во все немецкое — сапоги, маскхалаты… Только пилотка своя. Правда, когда шли в тыл врага, нередко надевали трофейную. И оружие тоже часто использовали трофейное».

К сожалению, Конон Трофимович оставил очень мало воспоминаний о войне. Кое-чем поделился он с сыном Трофимом, который в одном из интервью поведал следующее: «Отец был… в разведке в артиллерийском дивизионе. Я был знаком с дядей Вовой Чеклиным, старшим его группы, в составе которой отец ходил за линию фронта брать «языков». Служили, как они говорили, «весело», но какое жестокое было время! Чеклин, умерший раньше отца, мне рассказывал, что после одной такой удачной зимней вылазки доложил он в штабе о взятом «языке» и возвращался знакомой тропинкой в землянку. А его ребята понатыкали в сугробах замерзших мертвых немцев с оружием в руках. Идет дядя Вова, поворачивает к землянке — а тут немцы. У него рефлекс: падает, стреляет чуть не в упор, а они стоят. И из-за бугорка — дикий хохот. Что вы хотите? Молодые парни, 1922 года рождения, вот так они его и разыграли…»

Один из бывших войсковых разведчиков в документальной книге о войне вспоминал: «Хороший разведчик должен прежде всего обладать психологической устойчивостью. Главное, чтобы в очень сложные и ответственные моменты он не бросился в панику… И потом нужно привыкнуть, что в любой момент тебя могут убить… Если ты думаешь, как бы выжить, ты уже не надежен. Вот это и будет «посредственный разведчик». Он не трус, но на ответственное задание его не возьмешь».

С Кононом Молодым ходили в разведку охотно. И этим все сказано…

В марте 1943 года полк понес потери в наступательных боях за деревню Коробово Старицкого района. Большую роль в успешном окончании операции по освобождению этого населенного пункта сыграли разведчики, выявившие расположение огневых точек противника.

На фронте разведчики изматывались физически и морально, поскольку рисковать им приходилось значительно чаще других. В подтверждение этих строк приведем краткие выдержки из опубликованных воспоминаний ветеранов, воевавших в таких же частях, что и Конон Молодый:

«Почему я в разведку пошел? Там сам за себя в основном отвечаешь и надеешься только на себя да на верных, проверенных товарищей…»

«Разговоры на тему, что, мол, будем делать после войны, у нас не звучали. Потери у разведчиков были просто страшные».

«Был закон: своих, даже мертвых, вытаскивать, если возможно».

«В какое время года труднее всего воевать? В любое плохо. Очень плохо, когда луна. Мы эту предательницу луну ненавидели. Особенно зимой на снегу видны тени. Никакой маскхалат тебя не скроет — ползешь, и видно, как твоя тень ползет. Летом-то еще ничего… Зимой страшно ползти, наст хрустит…»

«У наших самым надежным паролем был мат. Тебе дают пароль, когда идешь на задание, а если задержался, пароль уже поменяли. Ты возвращаешься, а тебя свои же начинают обстреливать. Единственное, что помогало — начинаешь сразу громко крыть стреляющих «по матушке», и огонь прекращается».

«Спиртным никто чрезмерно не увлекался. Выпивали лишь перед разведкой боем, которую у нас называли «разведкой смертью». Перед обычным разведпоиском, как правило, не пили. Это была для нас обычная работа, и в стимуляции нашей смелости алкоголем мы не нуждались».

«Помните, разведчики и диверсанты — это единственные люди в армейских рядах, которые всю войну провели, как говорится, лицом к лицу с врагом и со смертью. В буквальном смысле… Любой фильм ужасов покажется вам лирической комедией после честного рассказа войскового разведчика о том, что ему пришлось увидеть и испытать в разведке. Нам ведь часто приходилось немцев не из автоматов убивать, а резать ножами, душить руками… Сами вдумайтесь, что стоит за фразой «я снял часового» или «мы бесшумно обезвредили охрану»… Спросите разведчиков, какие кошмары им снятся до сих пор по ночам».

По словам друзей и родственников Конона Трофимовича, этот общительный человек был крайне скуп на воспоминания о пережитом в лихую годину войны. Возможно, не хотел бередить нанесенные ему фронтом душевные раны…

Как впоследствии признавался сам Конон Молодый в изданной по материалам бесед с ним книге «Моя профессия — разведчик»: «Я был в том самом первом звене армейской разведки, которое действует непосредственно на передовой. Взять «языка», разведать расположение огневых точек — такие задания ставились перед бойцами подразделения, в котором я служил… Сначала рядовым, потом офицером. Закончил войну в должности помощника начштаба… О характере заданий, которые нам поручали, можно судить по тому, что из трехсот человек, которые начали войну со мной, завершили ее лишь семнадцать. В том числе и я…» И здесь же припомнил конкретный случай из своей фронтовой биографии: «Однажды вдвоем с товарищем ушли мы в разведку. Впрочем, не ушли — уползли. Нам не повезло: на ничейной земле немцы засекли нас. Белой пустыней лежали снега, тихо мерцали, холодно искрились под бледной, будто напуганной бесконечным грохотом войны, луной. Вспыхивали и гасли, распахивая небо, ракеты. Ударила автоматная очередь — пули легли чуть сбоку от нас. Мы повалились, зарылись в сугроб. Мороз был такой — звезды, казалось, трещали. Так мы пролежали часа два, а может, и меньше — время казалось бесконечным.

— Всё, пошли дальше, — тихо сказал товарищ.

— Лежи. Рано.

— Забыли про нас фрицы. Или решили, что прихлопнули.

— Лежи, — попросил я.

Товарищ не послушался. Приподнялся на мгновение. Очередь прошила ему грудь…»

В другой раз Молодый с сослуживцами ехал в крытом брезентом кузове грузового «студера», когда неожиданно налетевший немецкий истребитель буквально изрешетил из пулеметов машину, убив и ранив большинство бывших в ней солдат. Что касается Молодого, то он не получил ни царапины…

Летом 1943 года началась наступательная операция Красной армии на Смоленщине. Вот выписка из боевого приказа, датированного началом августа: «275-я стрелковая дивизия с 256-й танковой бригадой… прорывает оборону противника на участке безымянная высота 1,5 км западнее Жеребцово, Теленково. Поддерживает 644-й ПАП».

Конон Молодый со своими однополчанами принимал непосредственное участие в этом сражении, которое завершилось освобождением от немецко-фашистских захватчиков Смоленска и многих других близлежащих городов и сел. Приказом № 25 от 25 сентября 1943 года 644-й пушечный артиллерийский полк полковника Кривошапова получил почетное наименование «Смоленского». Позже он вошел в состав 31-й армии, с которой воевал до конца войны. В феврале — марте 1944 года он участвовал в Витебской операции. В составе 3-го Белорусского фронта сражался в Белорусской и Гумбинненской наступательных операциях.

Конон Молодый к тому времени уже надел офицерские погоны — стал младшим лейтенантом.

В мае 1944 года 644-й ПАП был преобразован в 140-ю армейскую пушечную артиллерийскую бригаду (ПАБ), которая практически сразу же отличилась в боях. Она, в частности, принимала участие в освобождении Витебска. 26 июня 1944 года войска 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов в ходе проведенной на первом этапе операции «Багратион» Витебско-Оршанской (23–28 июня 1944 года) наступательной операции выбили фашистов из города. Всем частям, участвовавшим в освобождении Витебска, Верховным главнокомандующим была объявлена благодарность. В их честь 26 июня 1944 года в Москве был дан артиллерийский салют двадцатью залпами из 224 орудий. Помимо непосредственно военнослужащих орденами были награждены и наиболее отличившиеся воинские части. Среди удостоенных ордена Красного Знамени была и 140-я Смоленская армейская пушечная артиллерийская бригада, в которой служил Конон Молодый. Впоследствии она сыграла важную роль в ликвидации минского «котла», осуществленной в период с 5 по 13 июля 1944 года.

В последние дни лета 1944 года войска 3-го Белорусского фронта и в их составе 31-я армия, а с ней и 140-я армейская ПАБ вышли к границам Восточной Пруссии. Начались упорные, кровопролитные бои, которые шли уже на вражеской территории. Фашисты сопротивлялись отчаянно.

Бригада участвовала в Восточно-Прусской наступательной операции. Вспоминая рассказы отца о том периоде, Трофим Кононович писал:

«Никак наши не могли взять Кёнигсберг. Нужен был хороший «язык», а у разведчиков — ноль. И наткнулись они на какое-то странное место: ворота, въезжают автомобили и словно под землю проваливаются. Причем днем машины все больше обшарпанные, вечерами — «мерседесы», «опели». Подобрались разведчики поближе, разузнали. Оказалось, что в подземном бункере разместили немцы публичный дом. Утром туда отправлялись солдаты, вечером — уже офицеры. Наши их накрыли, захватили кучу офицеров…»

Идея «свинтить» разомлевших вояк принадлежала Ко-нону Молодому. Он со своими подчиненными воплотил ее в жизнь без потерь со своей стороны. За что и получил один из своих орденов — Отечественной войны I степени.

В разведку шли добровольно, причем принимали любого, был бы сильным, ловким, смелым и решительным. Если в первые годы войны отбирали лучших из лучших, то ближе к ее концу, когда многие из прежних выбыли из строя, никто уже особенно не рвался воевать в разведке. И оттого ей катастрофически не хватало кадров. Вот и принимали туда даже добровольцев из числа бойцов штрафных рот и батальонов. Судимость с них при этом снималась. Но и из них шли в разведку только самые отчаянные…

В начале апреля 1945 года, понеся тяжелые потери, бригада была отведена на переформирование, пополнение личным составом и техникой, после чего приняла участие в наступательных боях на территории Германии и непосредственно в штурме Берлина. Конон Молодый имел удовольствие лично видеть горящий рейхстаг и даже оставить на нем автограф.

В конце войны приданная вместе с 31-й армией 1-му Украинскому фронту 140-я бригада участвовала в Пражской наступательной операции.

В 1966 году, незадолго до очередной годовщины Победы советского народа в Великой Отечественной войне, Конон Трофимович рассказывал:

«В годы войны фронтовикам казалось, что многие боевые эпизоды никогда не исчезнут из их памяти. Но это оказалось не так. И после войны наша жизнь была наполнена яркими событиями, и постепенно мы стали все реже воскрешать в своей памяти годы, проведенные на фронте.

Приближающаяся годовщина нашей исторической победы невольно заставляет всех нас, и особенно бывших фронтовиков, вспомнить о войне.

Сейчас трудно выделить какой-то отдельный эпизод. Начинаешь вспоминать какое-то яркое событие, и тут же возникают образы боевых друзей, погибших во время боевых операций. Как мало пожили они! Как грустно, что столько друзей не отметили День Победы.

Особенно запомнились мне первые дни после Победы. Мы только что вступили на территорию Чехословакии, куда нас перебросили из-под Берлина 2 мая. Должен признаться, что большинству из нас просто не верилось, что война закончилась, а мы остались в живых. Ведь после нескольких лет на фронте мы смотрели на смерть в бою как на вполне нормальное и чуть ли не закономерное явление. На эту тему обычно не разговаривали, но вряд ли было много людей в нашей части, которые рассчитывали увидеть конец войны.

Хотя война и закончилась, сопротивление отдельных групп противника продолжалось. Объяснялось это тем, что немцы во что бы то ни стало хотели сдаться американцам, боясь возмездия за свои преступления против советского народа.

Проезжая через небольшой чешский населенный пункт спустя три или четыре дня после окончания войны, я услышал стрельбу. Вместе с нами через это местечко тянулся обоз. Движение остановилось, и я пошел вперед, чтобы выяснить, в чем дело. Оказалось, что обнаружена группа эсэсовцев, которые засели в ратуше и отказались сдаваться.

Ратуша стояла посреди базарной площади, и подступиться к ней было трудно. Кроме взвода разведки, который был со мной, других боевых подразделений поблизости не было.

Честно признаюсь, что ни мне (я тогда был помощником начальника штаба по разведке), ни моим бойцам совсем не хотелось рисковать жизнью уже после окончания войны. Пока я раздумывал, появилась легковая автомашина с незнакомым генералом. Мои бойцы были в маскхалатах и хорошо вооружены. На фоне «обозников» (как правило, это были пожилые люди, к тому же страдающие каким-либо недугом) мы сразу бросились в глаза генералу, и он подозвал меня. Узнав причину задержки, он приказал мне ликвидировать засевшую в ратуше группу противника.

Операция эта была пустяковой. Однако мы не знали ни численности, ни вооружения противника, и это затрудняло ее выполнение. У нас был один ручной пулемет, автоматы и гранаты.

По глазам бойцов я видел, что особого энтузиазма они не испытывают. Тем не менее они быстро и умело взялись за дело. Несколько человек проникли в дома, окружающие базарную площадь, и затеяли перестрелку с противником. Остальные, под прикрытием их огня, стали перебегать в места, откуда мы должны были ворваться на нижний этаж. Я был уверен, что противник сильнее всего будет оборонять вход в здание, и поэтому решил ворваться в него через окна в двух разных местах. Сигналом к броску должна была послужить брошенная мною в окно граната.

На войне я уже давно усвоил, что, как правило, торопиться помирать не следует, и поэтому медлил с подачей сигнала. Окинув в последний раз взором площадь, я увидел за углом шофера своей машины, который пытался что-то мне крикнуть. В шуме выстрелов его было невозможно расслышать. Я махнул ему рукой, чтобы он подбежал ко мне. Мы открыли дружный огонь по окнам ратуши, и шофер благополучно добрался до нас. Оказалось, что в нескольких сотнях метров от нас только что подошла самоходная пушка.

Я приказал усилить огонь по противнику и перебежками выбрался с площади. Добежав до самоходки, объяснил ее командиру обстановку и попросил его помочь. Он охотно согласился, и через несколько минут самоходка подошла к площади. После первого же ее выстрела, который снес часть крыши ратуши, в одном из окон показался белый флаг. Спустя еще несколько минут из здания вышли 14 эсэсовцев с высоко поднятыми руками. Оставалось лишь обыскать здание.

Я думал, что это будет последняя боевая операция в моей жизни, но я ошибся…»

Войну Конон Молодый завершил помощником начальника штаба разведывательного дивизиона 140-й армейской пушечной артиллерийской Смоленской Краснознаменной ордена Суворова бригады (31-я армия 3-го Белорусского фронта). За мужество и героизм, проявленные при выполнении заданий, он был отмечен наградами: медалью «За боевые заслуги» (15 декабря 1942 года), орденами Красной Звезды (25 ноября 1943 года), Отечественной войны II степени (18 июля 1944 года), Отечественной войны I степени (13 февраля 1945 года). Среди его наград есть и солдатский знак «Отличный разведчик», которым он очень гордился.

В 1946 году Молодый демобилизовался. С собой на родину он вез служебную характеристику, из которой, в частности, следовало:

«Тов. Молодый К. Т., 1922 года рождения, русский, член ВКП(б), военного образования не имеет, в РККА с октября 1940 года, в Отечественной войне участвовал с 22 июня 1941 года.

Товарищ Молодый К. Т. с первых дней Отечественной войны участвовал в боях с немецкими захватчиками и проявил себя смелым, инициативным командиром. Пройдя большой путь от бойца до командира в условиях боевой обстановки, тов. Молодый накопил богатый опыт и практику в ведении инструментальной разведки, а также в организации ее. За выдающиеся заслуги в организации разведки огневых средств противника тов. Молодый награжден…»

В Москву старший лейтенант Молодый ехал своим ходом, на трофейном легковом автомобиле. Боялся не успеть на вступительные экзамены в вуз.

Надо было быть настоящим авантюристом и безумно храбрым человеком, чтобы в одиночку пуститься в столь опасное путешествие по разбитым войной дорогам, в условиях разгула уголовного элемента, разного рода националистических банд, групп недобитых фашистов и дезертиров. Даже в лесок порой было не отойти: мин неснятых много там еще оставалось. Можно только догадываться, какие чувства испытывал офицер, проезжая те самые места, где он сам воевал несколько лет тому назад: Белоруссию, Смоленщину, Подмосковье. Повсюду видны были свежие солдатские могилы, слегка заросшие и осыпавшиеся воронки, траншеи, сожженные деревни, ржавеющая в полях разбитая техника…

Из документов на машину имелась только подписанная командиром части «дарственная». Ну и пистолет наверняка был припрятан «на всякий пожарный». Но обошлось без приключений, недаром сослуживцы считали его везучим. И только на въезде в столицу Молодого остановил наряд военной автоинспекции. Люди в форме осмотрели машину, повертели порядком затертую на сгибах «дарственную» и без лишних церемоний изъяли транспортное средство, впрочем, обещав вернуть его сразу же после оформления «положенных бумаг». Фронтовик лишь улыбнулся в ответ и махнул рукой: «Если с машиной какие-то проблемы, берите, не жалко! Я до дома на ней уже доехал быстрей, чем на поезде, и больше она мне в принципе ни к чему!» Такой уж он был: щедрый, добрый, широкой души, отходчивый и незлопамятный человек… Жаловаться или скандалить не стал, хотя и имел на то полное право. Но ему тогда было не до «трофеев».

Открывалась новая яркая страница в героической биографии Конона Молодого: учеба в Московском института внешней торговли, направление на работу во внешнюю разведку органов государственной безопасности и длительная и успешная работа за рубежом в качестве руководителя нелегальной резидентуры.

В течение шести лет нелегальная резидентура Молодого успешно добывала ценную секретную документальную информацию Адмиралтейства Великобритании и военно-морских сил НАТО, касающуюся, в частности, английских программ разработки вооружений, в том числе — ракетного оружия.

Значительно позже, уже после окончательного возвращения в Москву, Молодый в узком кругу друзей отмечал:

«Из двенадцати мальчишек моего класса в живых после войны остался я один. Могу ли я это забыть?

Не хочу больше войны! Эта идея давала мне силы. Если угодно, она несла и романтический заряд, без которого, будучи по натуре сухим рационалистом, я бы не стал работать в разведке.

Иногда думал о том, правильно ли сделал, что не пошел по стопам родителей: отец — физик, мать — врач, и все родственники-мужчины — физики, женщины — врачи. Но в сороковом ушел в армию, потом в сорок шестом вернулся, и мне отсоветовали заниматься физикой: вроде бы утрачен темп, как у шахматистов. Поздно! Вот и стал гуманитарием, если полагать мою нынешнюю профессию и не точной, и не естественной, да и вообще — наукой ли?

Впрочем, я так устроен, что никогда не жалею об уже свершенном и не мечтаю попусту. Мои коллеги относят меня тем не менее не к грубым реалистам, а к реалистам с «романтической прожилкой». Ошибаются? Нет?»

Итак, в первом послевоенном 1946 году 24-летний офицер лейтенант Молодый, имевший за плечами школу-десятилетку, практически свободно владевший иностранными языками, прошедший войну от первого ее дня до последнего, демобилизовался из армии. Перед фронтовиком открывалась новая, мирная, как ему казалось, жизнь.

Безусловно, Конону хотелось отдохнуть от тягот войны и серьезных забот и обязанностей последних шести лет, побыть в семье, погулять с друзьями и подругами. Но близкие друзья остались лишь в армии или разъехались после демобилизации по своим родным местам. В Москве в десятом классе близких друзей да и девушки он приобрести не успел. И Молодый решил идти учиться.

Следует отметить, что в послевоенные годы тяга к учебе у молодых людей была очень сильной. Самый большой конкурс в столице был в два высших учебных заведения: в Институт международных отношений и в Институт внешней торговли. Эти вузы открывали молодежи дорогу в иные страны и давали доступ к наукам, доселе неизвестным и загадочным. Правда, основной контингент абитуриентов в эти институты всегда состоял из детей высокопоставленных советских чиновников. Но первый послевоенный год открыл институтские двери молодым фронтовикам и рабочим парням-допризывникам, которые работали в военные годы на оборонных предприятиях. Им предоставлялись даже некоторые льготы, хотя сдавать экзамены все равно надо было наравне с другими.

В августе 1946 года Молодый решил сдавать вступительные экзамены в Институт внешней торговли Министерства внешней торговли СССР.

В те времена институт, созданный в 1934 году в Ленинграде, а затем через некоторое время переведенный в Москву, действительно являлся одним из престижнейших учебных заведений столицы, готовившим специалистов высокой квалификации для внешней торговли и внешнеэкономической деятельности. Правда, Конона привлекала в нем в первую очередь возможность изучать иностранные языки.

Институт располагался тогда в центральной части города, в тихом Бабушкином переулке (с 1964 года — улица Александра Лукьянова), что между Красными Воротами и Елоховской площадью. Позже, в 1958 году, его вместе с уникальным профессорско-преподавательским составом «влили» в качестве одного из факультетов в Московский государственный институт международных отношений (МГИМО). Но это было уже позже…

А тогда, в августе 1946-го, на приемных экзаменах в аудиториях института преобладали абитуриенты «солидного» возраста — в сравнении со школьниками-«мало-летками». Подавляющая часть — бывшие фронтовики, многие в военной форме без погон, но с орденскими планками на груди, а также серьезные парни и девушки, которые в годы войны, прервав учебу, работали на заводах, фабриках и других предприятиях, а среднее образование получали в вечерних школах рабочей молодежи.

Известный советский журналист-международник Леонид Колосов, учившийся вместе с Молодым в институте и друживший с ним, позже вспоминал:

«Наряду с фронтовиками и у меня было некоторое преимущество перед школьниками — рекомендация райкома комсомола, где я характеризовался как «отличный производственник и активист-общественник, сумевший закончить десятилетку без отрыва от производства в вечерней школе рабочей молодежи».

Итак, август сорок шестого. В аудиториях института идут приемные экзамены. Абитуриенты самые разномастные: аккуратненькие девочки в очень приличных платьицах, чинные мальчики в костюмчиках — «элита», так сказать, — и великовозрастные фронтовики, разношерстно одетые ребята из рабочего сословия, не отличающиеся элегантностью речи.

Заприметил я Молодого сразу, хотя он ничем особенным не отличался от других. Вот только имя его поразило. «Конон», — представился он, когда мы по какой-то необъяснимой взаимной симпатии потянулись друг к другу уже во время экзаменов. «Как?» — простодушно изумился я, думая, что ослышался. «Конон, — повторил он широко улыбаясь. — Так назвал меня отец в отместку за то, что его нарекли банальным именем Трофим…»

А в остальном он был как все фронтовики, пожелавшие сменить винтовки на учебники. Невысокий, скуластый, черноволосый, с неизменной смешинкой в раскосых глазах (вспомним его бабушку — представительницу одного из коренных малочисленных народов Севера — ламутов. — В. А.), одет в поношенные гимнастерку, галифе и не раз чиненные армейские сапоги. Только вот орденских планок было у него побольше, чем у других. «Храбрый, должно быть, парень», — сразу подумал я. А храбрый парень так же, как и все мы, грешные, дрожал мелкой дрожью под дверями, за которыми принимал очень «жестокий», по утверждению всех, экзаменатор. На вид был этот экзаменатор вполне милым и респектабельным старичком с бородкой клинышком. Когда очередной кандидат в студенты начинал тонуть в волнах собственной неосведомленности, старичок вскидывал голову и грозно переспрашивал: «Как? Как?! Как?!!» После этого уже никакое чудо не могло спасти от «неуда» обреченного абитуриента. А экзаменатор переходил на ехидно-ласковый тон: «Молодой человек, вы умеете кататься на велосипеде? Умеете. Очень хорошо. Так вот идите и катайтесь. В институт вам поступать рановато. Займитесь лучше спортом. Может быть, чемпионом станете».

Нас с Кононом пронесло — обошлось без грозных «как». Мы успешно сдали экзамены и были зачислены на первый курс, правда, на разные факультеты: он — на юридический, я — на валютно-финансовый. Однако это не помешало нам оставаться друзьями. Напротив, взаимная привязанность все более росла, доверие тоже…

Учился Конон хорошо, все ему давалось легко, даже трудный китайский, в знании которого он уже через год начал превосходить своего престарелого преподавателя. Ребята и девушки как-то сразу и единодушно признали в нем лидера. Во всяком случае, с первого по пятый курс был он бессменным секретарем партийного бюро факультета.

Учеба и общественные дела занимали наше основное время. Конон проводил собрания и занимался китайским языком с отстающими студентами. Я же увлекся драматическим искусством и даже был одним из основателей студенческого театра. Конон любил ходить на репетиции, когда у него было время, и неизменно посещал все наши премьеры».

В свою очередь, генерал-лейтенант Виталий Павлов, являвшийся в 1961–1966 годах первым заместителем начальника советской внешней разведки, а в начале 1950-х годов руководивший подразделением ее нелегальной службы, сотрудники которого изучали Молодого в период его учебы в Институте внешней торговли в качестве кандидата на работу в органы государственной безопасности, в своих мемуарах писал:

«Лично я познакомился с Молодым в 1951 году, когда, будучи руководителем англо-американского отдела нелегальной разведки, пригласил его на беседу.

Тогда Конон Трофимович произвел сильное впечатление, надолго оставшееся в памяти. Он всегда стоял особняком, как, в известной мере, образец идеального разведчика.

В молодые годы он успел пройти суровую школу Великой Отечественной войны. Характеризовался как отважный и смелый войсковой разведчик, неоднократно ходивший в тыл противника.

Когда он был еще студентом третьего курса института, на него обратила внимание советская разведка. Изучение его личных и деловых качеств в течение двух лет только подтвердило соответствие его кандидатуры высоким требованиям, которые предъявляет к разведчикам работа в нелегальных условиях.

Парень вызывал большую симпатию своим оптимизмом, уверенностью. Он обладал явными выдающимися способностями к разведывательной деятельности.

На мой вопрос, готов ли он сделать еще один крутой поворот в жизни и ступить на стезю разведчика, причем не легального, работающего под прикрытием официального сотрудника советского учреждения за границей, а нелегального, под личиной иностранца, Молодый с усмешкой сказал, что после всего испытанного им во время войны его уже больше ничто не может напугать. Он дал согласие и с того самого весеннего дня 1951 года был приобщен к нашим делам как кадровый офицер.

Приступив к его интенсивной подготовке, мы уже через пару лет имели в его лице разведчика, готового к работе руководителем резидентуры».

А упоминавшийся выше Леонид Колосов по этому же поводу позже, вспоминая о нем, подчеркивал:

«Главные, да и, пожалуй, единственные источники, формирующие наше представление о профессии разведчика — кино и литература, — давно выработали определенный штамп: сложенный, как древнегреческий бог, молодой человек с чеканными сверхволевыми чертами лица, обладающий поразительной находчивостью и острым, как лезвие бритвы, цепким умом.

У Молодого была типичная внешность разведчика. Типичная в том смысле, что маловыразительная и неприметная. И это надо понимать буквально: он человек без особых примет. Все у него как бы среднее — рост, телосложение, полнота, нос, глаза… И особо красивым его не назовешь, и некрасивым считать нельзя. Если вечером вы познакомитесь с ним, а наутро вас попросят описать его, почти наверняка вы не сможете этого сделать. В памяти останется только ощущение чего-то общего и еще — приятного. Впрочем, обаяние — это уже сугубо личная его черта.

Внешность его лишена каких-либо ярких национальных черт. Он легко может сойти и за англичанина, и за скандинава, равно как и за немца, славянина или даже француза».

С портретом Молодого, «нарисованным» его другом Леонидом Колосовым, перекликается повествование российского писателя Валерия Аграновского, который неоднократно встречался с разведчиком как с Лонсдейлом после его возвращения в Москву:

«Даже внешний облик Лонсдейла, не зарисованный мною с натуры в блокнот, нынче воспроизводится памятью, как если бы художнику-портретисту предложили воспользоваться строго ограниченным количеством мазков. Лонсдейл был ниже среднего роста. Широкоплеч, крепко сбит. Черный, скуластый, глаза немного раскосые. Взгляд острый, ироничный, живой. Впрочем, в случае нужды Лонсдейл умел надевать на лицо маску непроницаемости, и тогда к нему вполне подходило расхожее выражение, часто применяемое авторами детективов: «Ни один мускул не дрогнул на его лице».

Пять напряженных лет учебы в институте пролетели незаметно. Окончив институт с красным дипломом, новоиспеченный юрист-экономист мог бы сделать блестящую карьеру, но вмешался случай в лице, как мы уже говорили выше, представителей внешней разведки, наблюдавших за студентом Молодым и изучавших его. Еще учась на пятом курсе, Молодый дал согласие после окончания института перейти на службу во внешнюю разведку органов государственной безопасности. Однако оформление несколько затянулось. Было принято решение, что в случае необходимости он останется на некоторое время в институте в качестве преподавателя китайского языка. На последних курсах Молодый входил в состав авторского коллектива, готовившего к выпуску учебник китайского языка, по которому, кстати, до сих пор занимаются студенты языковых вузов. Помимо блестящего знания английского и китайского он свободно говорил на французском и немецком языках.

И вот наконец государственные экзамены. Предоставим вновь слово Леониду Колосову:

«Последний государственный экзамен мы сдавали вместе, в один из июньских дней 1951 года. Большинство из будущих молодых специалистов уже знали о том, куда поедут и где будут работать. Мне мой друг сказал, что попросился на работу в один из пограничных с Китаем городов, где находился крупный таможенный пункт.

Счастливые и довольные, с дипломами в карманах возвращались мы пешком домой из института. По дороге он вдруг предложил:

— Слушай, старина, выпьем напоследок по кружке пива?

— А что, давай.

Потом на перекрестке двух улиц мы расстались. «Я позвоню тебе через недельку», — сказал он на прощанье, крепко пожимая мне руку.

Но ни через неделю, ни через две он так и не позвонил. Я отправился по профсоюзной путевке в подмосковный дом отдыха, а вернувшись, сам решил напомнить о себе. Трубку взяла его мать. Я сразу узнал ее по голосу.

— Это ты, Леня… А Конон уехал… Разве не знаешь? Да, да, уехал по распределению на работу в таможню два дня назад.

— А вы не знаете его адреса?

Она помедлила с ответом, потом тихо сказала:

— Пока не знаю… Но он просил тебе передать, что напишет сам, как только устроится.

Писем от Конона я так и не дождался. Что поделаешь? Мало ли какие причины бывают у людей, чтобы не писать писем…»

А Конон Молодый в это время активно готовился к будущей работе разведчика-нелегала. Подготовка была исключительно напряженной и заняла несколько лет. Естественно, по соображениям секретности мы не можем затрагивать здесь вопросы о том, как готовят разведчиков-нелегалов к самой сложной и опасной в разведке работе. Однако совершенно ясно, что существует много способов подготовки нелегалов, непременным условием которой является, как нам представляется, изоляция на время подготовки от родственников и друзей и обязательное постоянное совершенствование языка, на котором он будет впоследствии разговаривать в другом обличье и в другой стране.

Позже сам Конон Молодый подчеркивал:

«Прежде всего, необходимо в совершенстве знать по крайней мере язык той страны, гражданином которой должен на несколько лет стать разведчик. Но мало владеть чужим языком как своим родным. Надо еще знать, хотя бы в объеме учебных программ, литературу этой страны, книжки, которые читают школьники, кинофильмы, которыми они увлекаются, их кумиров — путешественников, исследователей, спортсменов, киноактеров…

Необходимо также научиться со временем думать на чужом языке, чтобы в случае внезапного пробуждения среди чужих людей или какого-либо потрясения не раздалась бы твоя родная, в том числе и матерная, речь, от которой истинно русскому человеку очень нелегко отвыкать. Уже одна эта задача требует от разведчика высшего самоконтроля, умения владеть собой в самых разнообразных условиях. Надобно быстро и точно улавливать все обстоятельства, быстро их анализировать, принимать правильные решения, уметь безотлагательно и четко проводить задуманное в жизнь. И еще требуется быть решительным, но не безрассудным, спокойным, но не медлительным, быстрым, но не суетливым, находчивым, но не очень авантюрным.

Посему пришлось забыть обо всем, кроме изучения специальных дисциплин. Надо было вжиться в свою «легенду», то бишь новую, синтетически составленную историю жизни. Для этого мало знать назубок свою новую биографию, надо научиться играть роль другого человека, жить его жизнью, поступать так, как поступил бы этот персонаж, высказывать его мнение по различным вопросам. Естественно, что легенда не может предусмотреть абсолютно все мелочи и могущие возникнуть вопросы. Поэтому разведчику приходится нередко импровизировать. Но, соврав однажды, надо твердо и долго помнить, как и что ты сказал. Проверка — серьезная и неожиданная — может наступить в любую минуту. Человек, путающий детали своей биографии, в лучшем случае прослывет рассеянным, лгуном или, что еще хуже, вызовет подозрения знакомых. С другой стороны, подобное невнимание к мелочам может привести к самым тяжелым последствиям. Поэтому разведчику необходимо упорно тренировать память и логическое мышление».

Один из сотрудников нелегального подразделения советской внешней разведки, принимавший непосредственное участие в подготовке Молодого к работе за рубежом, позже вспоминал:

«Молодый был незаурядным человеком. Он в совершенстве владел английским языком, свободно говорил на французском, немецком и китайском языках. По языку и манерам, знанию нравов и обычаев его невозможно было отличить от настоящего канадца или американца. Живой ум, доброжелательность, чувство юмора помогали располагать к себе людей, заводить полезные связи и успешно решать подчас нелегкие вопросы, которые выпадают на долю нелегала. Был он волевым, целеустремленным человеком, что позволяло не распыляться по мелочам и твердо следовать к намеченной цели. Это облегчало дело. Он также хорошо знал быт североамериканцев, особенности поведения европейцев. Поэтому основное внимание обращалось на оперативно-разведывательные вопросы, профессиональную подготовку».

В результате напряженной и интенсивной подготовки Молодый глубоко освоил теоретические основы разведывательной профессии и серьезно прочувствовал особенности предстоящей работы.

Генерал-лейтенант Виталий Павлов отмечал:

«Я часто встречался с Молодым в ходе его подготовки и всякий раз отмечал быстрый прогресс в том, как он осваивал основы разведывательного мастерства. С ним легко было работать. У него всегда было хорошее настроение, ко всему он относился со здоровым юмором».

Следует подчеркнуть, что оперативная подготовка Конона Молодого велась на очень высоком профессиональном уровне. Ведь ему предстояло действовать во главе нелегальной резидентуры «с чистого листа». В этой связи необходимый профессиональный опыт приходилось нарабатывать в ходе подготовки в Центре и поездок по ряду зарубежных стран.

30 июня 1954 года было принято решение ЦК КПСС «О мерах по усилению разведывательной работы органов государственной безопасности за границей». В соответствии с этим решением перед внешней разведкой ставились следующие основные задачи:

усилить разведывательную работу против США и Англии как главных агрессивных государств;

своевременно выявлять агрессивные планы США и НАТО, других враждебных СССР стран, направленные на подготовку и развязывание новой войны;

добывать достоверную, главным образом документальную, разведывательную информацию о внешнеполитических планах и практических мероприятиях США и Англии, противоречиях между ними и другими капиталистическими странами;

освещать внутриполитическое и экономическое положение ведущих капиталистических стран, их торговую и экономическую политику, деятельность международных организаций и планов США и Англии по использованию этих организаций против СССР и других стран социалистического содружества.

В области научно-технической разведки ставились задачи добывания документальных материалов по важнейшим открытиям и военным изобретениям в области атомной энергии, реактивной техники, радиолокации и образцов новейшей техники.

По линии внешней контрразведки ставилась задача агентурного проникновения в разведывательные, контрразведывательные и полицейские органы стран НАТО с целью предупреждать и парализовывать их подрывную деятельность против СССР. Одним из направлений деятельности по этой линии являлся сбор сведений и установочных данных на сотрудников разведки и контрразведки США и Англии.

В ходе выполнения решения ЦК КПСС в октябре 1954 года председатель Комитета государственной безопасности при Совмине СССР утвердил план организации нелегальной резидентуры в Англии и назначение Молодого в качестве ее руководителя, а также санкционировал вывод его в страну назначения.

Касаясь ситуации, сложившейся к этому времени на Европейском континенте, авторы «Очерков истории российской внешней разведки» подчеркивают:

«В этот период отношения между Западом и Востоком продолжали накаляться, усиливалась гонка вооружений. Советское руководство и командование вооруженных сил остро интересовали вопросы, связанные с развитием военной техники в странах НАТО, в том числе предназначенной для военно-морских сил.

В то же время добывание нужной информации с использованием «легальных» возможностей наталкивалось на большие трудности в связи с активностью контрразведывательных органов против советских граждан и учреждений во многих странах НАТО. Англия не была исключением. В этой ситуации было принято решение создать в Лондоне нелегальную резидентуру и передать ей на связь часть ценных источников».

Наступил период «обкатки» Молодого по ряду западных стран, чтобы закрепить легенду-биографию и проверить надежность документов, которые позволили бы ему беспрепятственно въехать в Англию и обосноваться там.

В ходе зарубежных поездок наряду с решением вопросов документации и легализации Молодый также выполнял конкретные разведывательные задания.

«Биография разведчика, а тем паче разведчика-нелегала — субстанция весьма сложная, — рассказывал в конце 1960-х годов Конон Трофимович в беседе с журналистами. — Моя «легенда» стала и обязана была стать моей жизнью настолько, чтобы никакие случайности и «детекторы лжи» не могли бы меня уличить ни во время бодрствования, ни во время сна…»

Заодно о случайностях.

Уже рассказывалось, что лучший друг Конона Молодого по институту Леонид Колосов так и не дождался от него письма. Предоставим вновь слово журналисту-международнику, который, кстати, после своей первой загранкомандировки по линии Министерства внешней торговли СССР также стал сотрудником советской внешней разведки:

«Только однажды мне напомнили о моем стародавнем друге. Как-то в компании встретил я своего сокурсника, и он, отведя меня в уголок, таинственным шепотом поведал:

— Ты знаешь, я был недавно в командировке за границей и на парижском Бурже, где делал пересадку, вдруг вижу — стоит в окружении иностранцев знаешь кто? — И назвал имя нашего приятеля.

— Да ты что? — заинтересовался я. — Неужели он? Ну и что, что дальше?

— А дальше все было очень удивительно, если не сказать — невероятно. Я к нему, значит, с распростертыми объятиями. «Здравствуй, — говорю по-русски, — дорогой Конон, как ты сюда попал?» А он на меня смотрит каким-то потусторонним взглядом, как на доисторическое ископаемое. Я оторопел. Спрашиваю, заикаясь, по-английски: «Простите, сэр, вы разве не Конон Молодый?» А он опять же на чистейшем английском: «Нет, вы, вероятно, обознались». Я хотел его еще раз переспросить, а он вдруг тихо на чистейшем русском прошипел: «Катись ты к такой-то матери, кретин…»

— А ты?

— Покатился к этой самой матери…

— А может, ты все-таки обознался?

— А черт его знает! Если в мире существуют как две капли воды похожие физиономии и существуют совершенно одинаковые голоса, тогда я обознался. Только зачем он матерился?

Честно говоря, и у меня в душу закралось сомнение. Действительно, зачем же матюгаться? А потом я вспомнил, что слово «кретин» было любимым у Конона…

Много позже, в Москве, я его спросил, действительно ли имел место тот случай на аэродроме.

— Да, — ответил Молодый, — был такой случай. Прет на меня мой бывший однокурсник как орясина, вижу, хочет обнять и облобызать. Конечно, его можно понять. А мне что делать? Пришлось обматерить. На войне как на войне…»

Приведем еще один эпизод из жизни начинающих разведчиков-нелегалов, свидетельствующий, как нам представляется, об исключительной опасности «фактора случайности».

Представим себе ночной Антверпен — знаменитый бельгийский морской порт, в который довольно часто заходят наши торговые суда. Недалеко от порта есть даже большая площадь, называемая в народе «красной», — по окружности на ней расположено более сотни небольших магазинов, зазывающих покупателей яркой рекламой, исполненной по-русски: «Всё для моряков!».

По безлюдному тротуару этой ночной площади бодро шагает разведчик, отправившийся в Европу, чтобы привыкать к местным условиям. А навстречу ему двигается пьяный парень славянской наружности. Он останавливается и вежливо спрашивает: «Простите, а где здесь можно отлить?» Разведчик так же вежливо отвечает: «Отлить? К вашим услугам любая подворотня, дорогой». И только тогда, когда малый исчезает в подворотне, разведчик с ужасом осознает, что его спрашивали по-русски и отвечал он тоже на родном языке.

Что это, провал?! Кто этот парень — сотрудник спецслужб или случайный прохожий, пьяный моряк с российского судна? Естественно, на другой день разведчик подробно доложил в Центр о случившемся: главное и основное условие работы в разведке — честность. Скроешь что-либо, обманешь, словчишь — весьма велика вероятность, что себе же сделаешь хуже. Хорошо, что в Центре решили, что это была чистая случайность…

Итак, этап подготовки разведчика-нелегала Молодого к выполнению поставленного перед ним задания подходил к завершению. По согласованию с Молодым руководством разведки было принято решение, что его связниками-радистами в Лондоне должны стать надежные и опытные агенты советской внешней разведки американцы Моррис и Леонтина Коэны. На начальном этапе подготовки Молодый был представлен им как разведчик-нелегал Арни, вернувшийся недавно из Канады. О том, что в дальнейшем он возглавит лондонскую нелегальную резидентуру, Коэнам пока не сообщалось. Планировалось, что на данном этапе общения супруги подшлифуют английский язык Молодого, а он, в свою очередь, займется их разведывательной подготовкой.

Уже упоминавшийся генерал-лейтенант Виталий Павлов позже писал:

«…Коэны как-то сразу пришлись по душе Молодому. По одному ему известным признакам он увидел в них воплощение британской сдержанности, интеллигентности и ответственного отношения к делу. Нравилось ему и то, что, несмотря на уже имевшийся опыт разведывательной работы, они с большим вниманием относились ко всему, чему их учили, что, не стесняясь, признавались в том, чего не знали и не умели.

В свою очередь, Молодый использовал общение с Коэнами для совершенствования языковых знаний, в частности правильного произношения английских слов и оборотов, особенно названий тех лондонских улиц, которые читаются совсем не так, как пишутся.

Общение с этими людьми позволило Молодому очень много взять для себя из их большого опыта разведывательной работы. Что касается языковой практики, то лучшей школы придумать было нельзя. Иногда с утра и до вечера беседы велись только на английском языке. После таких тренировок Коэны сделали заключение, что по языку, поведению и манерам Молодого нельзя отличить от настоящего американца».

С другой стороны, тесное общение с Коэнами помогло Молодому изучить своих будущих помощников, их личные и деловые качества.

«Прежде всего, — характеризовал он супругов, — Моррис и Леонтина серьезно и добросовестно подходят к изучению материала и выполнению заданий.

По своей натуре Моррис очень педантичен. Он стремится вникать в мельчайшие, зачастую ненужные подробности. Новый материал осваивает медленно, однако запоминает твердо. Для него характерно тщательное обдумывание своих высказываний и поступков.

Леонтина по своему характеру и темпераменту полная противоположность Моррису. У нее быстрая реакция, она легко схватывает новый материал, но не любит вникать в мелочи. Лона приветлива по натуре, легко сближается с людьми».

Курс подготовки Коэнов состоял из двух частей. Первая часть была рассчитана на теоретическое изучение страноведения, истории дипломатии, английской архитектуры, живописи, культуры. Вторая часть подготовки была посвящена отработке профессиональных и практических навыков, необходимых разведчику-нелегалу: технике шифрования, тайнописи, фотодела, работе на радиопередатчике в условиях, предельно приближенных к оперативным (умение собирать и настраивать его в стационарных условиях), а также подбору мест для закладки тайников и умелому изъятию из них контейнеров с разведматериалами.

Кроме совместной подготовки в Москве Молодый встречался с Коэнами и в ряде западноевропейских стран.

Чтобы нелегал мог осесть в Англии, стране со сложной оперативной обстановкой, необходимо было снабдить его надежными документами, которые позволили бы беспрепятственно въехать в Англию и остаться там жить. Разработанный Центром вариант предусматривал проживание Конона Трофимовича за рубежом по подлинному канадскому загранпаспорту.

В конце 1954 года Молодый был нелегально выведен в Канаду.

Обратимся вновь к «Очеркам истории российской внешней разведки», в которых о заключительном этапе подготовки разведчика рассказывается следующее:

«Подготовительная работа для переезда в Англию близилась к концу. Необходимо было перевести со своего счета некоторую сумму денег в Англию в один из лондонских банков, чтобы по приезде туда можно было открыть счет. Во время этой операции разведчик познакомился со служащим банка, который являлся секретарем местной организации Королевская заморская лига. Это знакомство сыграло затем большую роль в устройстве жизни в Англии.

Королевская заморская лига тогда представляла собой общественную организацию, насчитывавшую более 50 тысяч человек, программа которой состояла в агитации за укрепление Британской империи.

Новый знакомый предложил Молодому вступить в эту организацию. Когда нелегал начал колебаться, он объяснил ему, что в Лондоне, куда он собирается ехать, у него наверняка нет знакомых, а проблем возникнет много, и некому будет помочь. А в Королевской заморской лиге его примут как своего человека, помогут найти квартиру, познакомят с нужными людьми, организуют интересные и недорогие поездки по стране.

После консультаций с Центром Молодый внес вступительный взнос и был оформлен в члены этой организации. Когда, получив членскую карточку, он взглянул на имя патрона лиги, то увидел имя королевы Елизаветы II. Он понял, что стал членом действительно солидной организации».

В конце февраля 1955 года все приготовления были завершены и Молодый выехал в Нью-Йорк, откуда на лайнере «Америка» отправился в Англию…

15 июня 1996 года Указом Президента Российской Федерации за успешное выполнение специальных заданий по обеспечению государственной безопасности в условиях, сопряженных с риском для жизни, проявленные при этом героизм и мужество звание Героя России было посмертно присвоено замечательной советской разведчице-нелегалу Леонтине Коэн.

Несколько ранее, 20 июля 1995 года, такого же высокого звания был посмертно удостоен другой легендарный советский разведчик-нелегал — Моррис Коэн, муж и боевой товарищ Леонтины.

В галерее разведывательной славы нашей страны, ставшей для них второй родиной, американцам по происхождению Моррису и Леонтине Коэн принадлежит видное место. В военные и послевоенные годы, входя в состав нью-йоркской «легальной» резидентуры, а позже — нью-йоркской и лондонской нелегальных резидентур, они участвовали в добывании для Советского Союза информации о разработках атомной бомбы в США, а затем о программах создания вооружений в Англии. Убежденные интернационалисты, Коэны внесли значительный вклад в установление ядерного паритета и делали все возможное, чтобы холодная война не переросла в «горячую».

При этом необходимо подчеркнуть, что Коэнами двигали не корысть и не любовь к риску, а искренняя любовь к Советскому Союзу и приверженность коммунистическим идеалам.

Как нам представляется, Моррис и Леонтина Коэн как верные и надежные помощники главного героя этой книги — Конона Трофимовича Молодого — заслуживают того, чтобы рассказать о них подробнее.

Моррис Коэн родился 2 июля 1910 года в Нью-Йорке в семье выходцев из России. Еще в начале XX века семья Коэн эмигрировала в США и поселилась в Нью-Йорке, в районе Ист-Сайда.

В автобиографии, хранящейся в его оперативном деле, Моррис Коэн писал:

«Мои родители — эмигранты. Мать родом из Вильно, отец из местечка Тарища, что под Киевом. Жили они в Нью-Йорке, в районе Гарлема, на Ист-Сайде. В доме у нас часто собирались выходцы из России и Украины и слушали привезенные с собой пластинки, пели народные песни, по праздникам устраивали балы, на которых танцевали польку и гопак. Но больше всего мне запомнились их рассказы о неведомой мне стране — России. Всякий раз, как только они начинали вспоминать о ней, у меня возникало желание хоть одним глазком увидеть родину моих предков. Это желание с возрастом еще больше укреплялось.

Россия в самом деле была не похожа ни на какую другую страну, она являла собой эталон нового, справедливого общества, и потому многие обращали к ней свои взоры. Да и как было не обращать, если весь Запад впадал в состояние глубочайшей экономической депрессии, а юная Русь набирала обороты, смело приступала к осуществлению геркулесовского плана первой пятилетки. Советский Союз был привлекателен для меня еще и потому, что в нем всем предоставлялась работа, а у нас, в Америке, наоборот, процветала безработица».

Учась в колледже, Моррис прославился как отличный игрок в регби. Семья была небогатой, и полученная юным Моррисом спортивная стипендия позволила ему поступить в Колумбийский университет, который он окончил в 1935 году. Затем работал преподавателем истории в средней школе в Иллинойсе.

В 1936 году Моррис вернулся из Иллинойса домой в Нью-Йорк, вступил в компартию США и начал активную деятельность в ее нью-йоркском территориальном отделении. Безработица в городе была огромной, и трудоустроиться где-либо было практически невозможно. Товарищи по партии нашли Моррису временную работу: за 15 долларов в неделю распространять прогрессивные газеты и журналы. Потом он устроился наборщиком в типографию, работал слесарем на машиностроительном заводе, был служащим в одном из отелей Нью-Йорка. Одновременно вел агитационную работу в профсоюзах и продолжал заниматься распространением партийной литературы. «Пожалуй, не было в то время в Нью-Йорке ни одного массового митинга, пикета или демонстрации, в ходе которых я не распространял бы газету компартии и другую литературу», — вспоминал Моррис Коэн в конце 1980-х годов.

На массовом митинге в поддержку республиканской Испании, проходившем в мае 1937 года в Нью-Йорке, товарищ Морриса познакомил его с молодой и красивой девушкой Л оной Петке. А двумя месяцами позже Моррис уже был в Испании. Гражданская война в этой стране не оставила его равнодушным, и он отправился туда добровольцем.

Из автобиографии Морриса Коэна:

«Это было время митингов и демонстраций в поддержку республиканской Испании. В Америке, как и во всем мире, шла поляризация сил: с одной стороны — силы мира, прогресса и демократии, с другой — приверженцы реакции, угнетения и тирании. Каждому надлежало тогда сделать выбор: на чьей он стороне. У меня иного выбора, чем добровольно встать на защиту Республики, быть не могло: это соответствовало моим политическим убеждениям. На митинге в Медисон-сквер-гарден я, не задумываясь, в числе первых подал заявление о вступлении в интернациональную бригаду имени Авраама Линкольна».

Вначале Моррис был пулеметчиком, а затем — политическим комиссаром батальона Маккензи Панино. В октябре 1937 года в сражении при Фуэнтес-де-Эбро Моррис был ранен в обе ноги и попал в госпиталь. После выздоровления продолжил участвовать в боевых действиях.

Отважный американец, ненавидевший фашизм, в Испании попал в поле зрения советской внешней разведки. В первых числах июля 1938 года его пригласил на беседу в барселонскую разведшколу резидент внешней разведки НКВД в Испании Александр Орлов. В ходе беседы Орлов сделал Коэну предложение о сотрудничестве. Моррис согласился оказывать помощь советской внешней разведке в борьбе против нацистской угрозы.

В направленном в Центр рапорте о вербовке Коэна резидент Орлов, в частности, отмечал:

«После моих объяснений о перспективах сотрудничества с советской разведкой Коэн погрузился в глубокое раздумье. Чтобы вывести его из этого состояния, я заговорил с ним о возможности развязывания Гитлером новой мировой войны, что с приходом фашистов к власти Германия превратилась в агрессивное государство, что для советской разведки нет сейчас важнее задачи, как своевременное выявление планов нападения Гитлера на Советский Союз…

Давая согласие на сотрудничество с советской разведкой, «Луис» (таким стал оперативный псевдоним Коэна. — В. А.) прекрасно понимал, на что он идет. Уверен, что им двигала не любовь к приключениям, а политические убеждения, верность социалистическим идеалам, делу мировой революции, которым он решил посвятить всю свою жизнь».

В ноябре 1938 года по решению Центра Коэн выехал из Испании в США для работы в качестве связника нью-йоркской резидентуры советской внешней разведки.

Из сообщения в Центр руководителя нью-йоркской резидентуры:

«Связь с «Луисом» установлена. Работает с ним «Твен» (в дальнейшем — видный советский разведчик Семен Маркович Семенов. — В. А.). Перед «Луисом» поставлена задача: подобрать группу источников, которые могли бы помочь нам в получении информации по немецкой колонии. В целях выполнения поставленных перед «Луисом» задач прошу вашей санкции на предоставление ему возможности проведения самостоятельных вербовок».

По возвращении в Нью-Йорк Моррис сразу же позвонил Лоне…

Итак, в конце февраля 1955 года все приготовления были завершены и Конон Трофимович Молодый выехал из Канады в Нью-Йорк.

Позже разведчик вспоминал:

«Я решил ехать пароходом через Нью-Йорк, так как надеялся завести в пути полезные связи. С другой стороны, было полезно вновь побывать в США с целью пополнения своих знаний об этой стране. В Нью-Йорке я пробыл около недели и отплыл в Саутгемптон на лайнере «Америка». В пути мне действительно удалось приобрести полезные знакомства и даже получить рекомендательные письма к нескольким лицам в Англии. С одним из моих попутчиков, немцем Гансом Кохом, который работал в туристском бюро в Нью-Йорке и по нескольку раз в год приезжал в Европу, я поддерживал дружеские связи до моего ареста в январе 1961 года».

Через некоторое время руководитель советской нелегальной резидентуры с документами на имя канадского бизнесмена Гордона Лонсдейла (оперативный псевдоним «Бен») благополучно прибыл в Лондон…

Здесь следует отметить, что «Бен» не сразу установил связь с Крогерами. Ведь ему предстояло создать надежное прикрытие для разведывательной деятельности, завести устойчивые нейтральные связи, решить квартирный вопрос и массу других проблем. На это ушло около года. Эти же проблемы активно решали и Крогеры, для встречи с которыми «Бен» выезжал в Париж.

Один из руководящих сотрудников центрального аппарата нелегальной разведки, принимавший участие в создании резидентуры «Бена», позже вспоминал:

«Резидентура начала создаваться в 1954 году. Но основные ее компоненты стали функционировать только в 1955 году, после того как в Лондоне обосновался сам резидент и начал действовать пункт связи, организованный разведчиками-нелегалами Крогерами.

Потребовалось немало времени, чтобы создать прочные прикрытия, наладить каналы связи и развернуть в полную силу деятельность резидентуры».

Лишь в апреле 1956 года супруги Крогеры получили из Центра сообщение, что в последний вторник мая в пятнадцать часов тридцать минут на третьем этаже Корнер-хауза в ресторане «Лайонс» они должны встретиться с назначенным на должность руководителя лондонской нелегальной резидентуры Гордоном Лонсдейлом.

Крогеры готовились к этой встрече, ждали ее. Они проделали большую работу по обустройству в Лондоне, по созданию «крыши», которая сможет надежно прикрыть их разведывательную деятельность, и могли с гордостью доложить об этом своему руководителю.

Предоставим вновь слово историку отечественных спецслужб Николаю Швареву:

«Около трех часов дня Питер и Хелен прибыли к Корнер-хаузу. Как всегда, тщательно проверившись, они вошли в холл ресторана «Лайонс».

Опасаясь, что в зале ресторана может оказаться кто-то из знакомых бизнесменов, Питер у входа придержал шедшую впереди супругу и внимательно оглядел сидевших за столиками клиентов. Их было всего шесть человек. Вдруг Хелен, резко повернувшись к нему, обрадованно воскликнула:

— Ты смотри, кого я вижу в дальнем левом углу! Это же наш знакомый Арни!

Питер крепко сжал ее локоть и полушепотом сердито процедил:

— Лона, ты что, с ума сошла? Мы же не на книжном аукционе! Кто знает, может, он прибыл сюда для того, чтобы проконтролировать нашу встречу с Лонсдейлом. Пойдем в конец зала, — тихо добавил он, — и будем ждать от него сигнала. Не подаст — значит, так и надо. А пока пройдем в уголок, займем столик и будем ждать прихода нашего Лонсдейла.

Не успели они дойти до середины зала, как «Бен» вскинул голову, бросил на стол газету и, вскочив, громко воскликнул:

— Кого я вижу! Сколько лет, сколько зим!

Он обнял Хелен, пожал руку Питеру.

— Вот уж, действительно, пути Господни неисповедимы. Прошу к моему столу.

Сев за стол, Питер закурил. Скрывая волнение, он произнес:

— Может, я ошибаюсь, Арни, но мне кажется, Центр не совсем доверяет нам…

— С чего это ты взял? — воскликнул «Бен».

— Видимо, ты в курсе, что мы получили указание встретиться с неким Гордоном Лонсдейлом. А приехал ты опять почему-то…

«Бен» расхохотался. Успокоившись, наклонился к столу и тихо произнес:

— Перед вами и есть тот самый Гордон Лонсдейл! Да, да. Не гляди на меня так, словно видишь в первый раз. Чтобы вы убедились в этом, сообщаю мой пароль: «Извините, мы не встречались с вами в Мексико-сити?» Ваш ответ должен быть таким: «Нет, в Мексико-сити мы никогда не были, а встретить нас вы могли только в Оттаве». Ну как?..

— Подведем некоторый итог, — улыбнулся «Бен», выдержав паузу и с улыбкой наблюдая за изумленными коллегами. — Поскольку теперь мы будем работать вместе, прошу называть меня впредь Гордоном, а не Арни. Под фамилией Лонсдейл мне предстоит теперь легализоваться в Англии».

В ходе беседы Питер поинтересовался, не располагают ли в Центре какими-нибудь сведениями о его отце, оставленном в США в связи с внезапным отъездом, и попросил узнать, нет ли возможности передать ему письмо. «Бен» пообещал согласовать этот вопрос с Центром. Но, не желая волновать Питера, он умолчал о том, что сотрудники ФБР давно и активно пытаются через родственников узнать, где находятся супруги. Прибегая к различным уловкам и ухищрениям, они не дают покоя и его отцу.

Итак, можно считать, что с этого момента в Лондоне начала действовать полноценная нелегальная резидентура советской внешней разведки, которая приступила к выполнению заданий Центра.

Питеру было необходимо освоить профессию книготорговца-букиниста и открыть собственное дело. Поскольку в Англии Крогерам предстояло выполнять роль не только радистов, но и курьеров нелегальной резидентуры, связников резидента, подобное прикрытие было для них весьма удобным. В поисках клиентов и для закупки для них заказной литературы у супругов появлялась оправданная необходимость встречаться с различными людьми и активно разъезжать не только по Англии, но и выезжать в другие европейские страны.

Владимир Чиков по этому поводу писал:

«Сразу же по возвращении из Франции Питер и Хелен по рекомендации «Бена» активизировали свою работу по созданию прикрытия: они чаще стали посещать аукционы. Почти ни один аукцион не проходил без них. Там они завязывали нужные знакомства, устанавливали полезные контакты с известными в Лондоне книготорговцами. Питеру со свойственным ему упорством и терпением удалось сломать ледок недоверия и преодолеть характерную для англичан сдержанность по отношению к новым знакомым.

Способствовали этому и необыкновенные природные данные Питера вызывать к себе чувство уважения и симпатии. Он всегда строго следил за своим внешним видом: носил светлый клетчатый пиджак и дорогие сорочки с пуговками на воротничке, золотой перстень и часы с золотым браслетом. И почти никогда не расставался с толстой курительной трубкой, как у Уинстона Черчилля.

Стройный, сухопарый, как настоящий англичанин, и моложавый, несмотря на солидный возраст, Питер своими благовоспитанными манерами и независимостью суждений производил самое благоприятное впечатление на окружающих. Умея прятать личные амбиции, он всегда довольствовался своей скромной ролью в тени крупных лондонских бизнесменов. Те, в свою очередь, проникаясь к нему доверием и уважением, начали приглашать его на книжные аукционы Ходсона и Ченсери-Лейна, а затем и на Сотби».

Вскоре Питер стал членом Международной торговой ассоциации букинистов и Ассоциации букинистов Великобритании, пользующейся всемирной известностью.

Таким образом, хотя коммерческие успехи у разведчиков развивались медленнее, чем хотелось бы, но и здесь наметился определенный прогресс: появились постоянные клиенты, удалось вписаться в среду книготорговцев. Дело постепенно налаживалось, установились контакты с партнерами во Франции, Бельгии, Голландии и других странах, что давало возможность выезжать туда по делам. Эти поездки использовались для передачи по назначению получаемых от «Бена» материалов.

Через некоторое время «Бен» докладывал в Центр: «Организация прикрытия «Дачников»[8] завершена. Приступили к выполнению второго этапа легализации. Книготорговая фирма «Эдип и Медея» выглядит вполне солидно. Для транспортировки книг им нужна машина».

Основной же задачей супружеской пары являлось обеспечение надежной радиосвязи нелегальной резидентуры с Центром. И здесь в первое время приходилось трудно. Но постепенно дело пошло на лад. Как мы уже знаем, Крогеры арендовали загородный дом недалеко от Лондона и оборудовали в нем радиоквартиру.

Лонсдейл принимал самое непосредственное участие в оборудовании радиоквартиры, вернее — радиобункера. Обнаружив, что в доме под кухней имеется свободное пространство, они с Питером сделали в полу люк с крышкой, а затем подкопали помещение еще на метр, забетонировали его, чтобы вода не затекала, и утеплили. Крышку люка накрыли куском линолеума и поставили на это место холодильник на колесиках. Во время работы передатчика потайная антенна выводилась на чердак, а затем сматывалась по принципу спиннинга на катушку. Над оборудованием погреба Лонсдейл и Питер работали по ночам. Землю ведрами выносили в сад и сделали там цветочную клумбу. Благо знаменитые лондонские туманы даже летом плотно окутывали улицы городка и скрывали все вокруг.

Радиобункер получился очень удачным. Подошло, скажем, время работы на передатчике, откатывался в сторону холодильник, включался свет под полом, и радист нырял вниз. И никто из посторонних не догадывался, что под холодильником расположен люк.

Через некоторое время Питер выехал в Брюссель, где встретился с представителем Центра и получил от него новый радиопередатчик и деньги на покупку автомобиля.

Итак, в сентябре 1957 года радиоцентр, полностью оборудованный всем необходимым и оснащенный присланной из Центра «Астрой» — скоростным радиоприемником, вышел в эфир. Хелен приняла первую радиограмму, в которой Центр ставил перед «Беном» конкретные задачи по организации работы с агентурой, а также по проникновению на объекты, представлявшие первостепенный разведывательный интерес.

После завершения всех работ по оборудованию радиобункера Лонсдейл посоветовал Питеру отказаться от аренды официального помещения его фирмы на Стрэнде и перевести офис в одну из комнат своего коттеджа. По его мнению, это позволило бы Питеру не только существенно сократить расходы на аренду, но и экономить время. «К тому же, — подчеркнул Лонсдейл, — именно здесь, в Руисли-пе, не будет, как в центре Лондона, бросаться в глаза посторонних ваше частое отсутствие, связанное с поездками на континент для встреч с курьерами Центра». Предложение резидента было принято и вскоре реализовано.

Что касается Лонсдейла, то, прибыв в Лондон, он, как ему и советовал секретарь Ванкуверского отделения Королевской заморской лиги, первым делом посетил правление местного отделения организации. Оно помещалось в центре Лондона, рядом с парком, прилегающим к Букингемскому дворцу.

Нелегал вписал свое имя в книгу «иностранных гостей» и получил на первое время место в отеле лиги. Вскоре его принял генеральный секретарь отделения, который в свою очередь представил новичка его активу.

О знакомстве с активистами местного отделения лиги и о том, какие выводы для себя он сделал в результате этой встречи, Лонсдейл рассказывал следующее:

«Не успел я еще как следует расположиться в номере отеля, как зазвонил телефон. Приятный женский голос сообщил, что генеральный секретарь отделения лиги хотел бы видеть меня.

— Буду готов через полчаса, — ответил я.

Быстро приведя себя в порядок, ровно через 30 минут я вошел в кабинет секретаря.

— Мое имя Филипп Кроушоу, — представился мне владелец кабинета, пожилой седовласый англичанин. — Я хотел бы познакомить вас с нашими деятелями. Давайте пойдем в бар.

В баре мое появление приветствовали поднятием бокалов, в которых было налито традиционное виски с содовой, при этом мы представились друг другу. Видя, что я тороплюсь и собираюсь попрощаться, Кроушоу, как оказалось, кавалер ордена Британской империи, взял меня под руку и подвел к широкому окну.

— Посмотрите, — показал он рукой на Букингем, — над дворцом развевается королевский флаг.

— Да, вижу, — подтвердил я, не очень понимая его намерения.

— Ее королевское величество пребывает на месте. — Тон его заявления был чрезвычайно торжественным. — Я предлагаю тост за ее здоровье.

— С превеликим удовольствием. Здоровье королевы. — Я заказал виски для всех.

Допивая свой бокал, я пришел к выводу, что мой патриотизм не проявлялся до сих пор с достаточным энтузиазмом, и решил в будущем исправить эту ошибку».

Следует отметить, что в отеле лиги Лонсдейлу удалось завести много знакомых. С некоторыми из них он поддерживал отношения в течение всего пребывания в Англии. Благодаря постоянному общению с активом организации Лонсдейл был в курсе многих политических событий большой важности, присутствовал на некоторых заседаниях парламента, познакомился с рядом парламентариев, установил контакты среди политиков и бизнесменов.

«Первые недели в Лондоне, — рассказывал позже «Бен», — я жил в гостинице лиги, питался там, посещал фильмы и концерты, регулярно заходил в бар и вскоре примелькался всему обслуживающему персоналу. При входе у меня уже не спрашивали пропуск, а вежливо улыбались и приветствовали по имени.

Я оставался членом лиги в течение всего времени пребывания в Англии (не считая, разумеется, тех лет, которые провел в тюрьмах Ее Величества), часто посещал различные мероприятия, получал на адрес лиги корреспонденцию. Главное же заключалось в том, что лига являлась моим клубом, куда я мог пригласить знакомых, чтобы опрокинуть по стопке. Дело в том, что в Англии все пивные и бары закрыты днем, то есть как раз тогда, когда бизнесмены и другие солидные люди встречаются по делам. Именно в такие моменты очень важно иметь возможность сказать: «Пойдемте посидим в моем клубе», поскольку бары клубов открыты как раз тогда, когда закрыты общедоступные питейные заведения.

В лиге я познакомился с Элизабет Пауэлл, сотрудницей, специально выделенной для оказания помощи «заморским» посетителям.

Элизабет часто выручала меня, оказывая, в частности, всевозможные услуги.

Естественно, что я никогда не забывал «заслуг» мисс Пауэлл и часто, возвращаясь из поездок «на континент», привозил ей всяческие подарки, начиная от французских духов и кончая модными и весьма дорогими безделушками.

Мисс Пауэлл тоже не оставалась в долгу и снабжала меня время от времени билетами в театры, в студию телевидения и на другие зрелища. Более того, она обеспечивала меня пропуском на торжественный парад лейб-гвардии в годовщину коронации королевы, попасть на который среднему англичанину было практически невозможно.

Элизабет также регулярно поставляла мне пригласительные билеты в королевскую ложу Альберт-холла — самого большого концертного зала Лондона. Нужно было видеть выражение лиц моих английских знакомых, когда я будто бы невзначай приглашал их на концерт в ложу Ее Величества. На большинство людей это производило неизгладимое впечатление. После концерта я дарил своему гостю на память пригласительный билет в королевскую ложу, на котором каллиграфическим почерком была выведена его фамилия. Трудно передать, какое глубочайшее уважение к моей скромной персоне вызывала эта несложная комбинация, соавтором которой была Элизабет.

Во время событий вокруг Суэцкого канала осенью 1956 года мне нужно было послушать в парламенте дебаты по внешней политике и особенно выступление тогдашнего премьер-министра Англии Антони Идена. Одно дело прочитать сжатый отчет в газете и совсем другое самому присутствовать в палате общин в момент, когда разгорелись страсти.

Как всегда, на помощь пришла Элизабет. Она тут же при мне позвонила активному деятелю лиги, члену парламента сэру Джоселину Люкасу и попросила устроить пригласительный билет на «скамью почетных посетителей» для одного очень симпатичного канадца по фамилии Лонсдейл на дебаты по внешней политике. Сэр Джоселин не подвел. В здании парламента меня встретил его секретарь и вручил пригласительный билет. Меня не без некоторой торжественности провели на галерею палаты общин и усадили в одной из лож».

Когда пришло время обзавестись своим жильем в городе, именно через лигу Лонсдейлу удалось снять хорошую и недорогую квартиру в районе Риджентс-парка в известном всему Лондону так называемом Белом доме. Для того чтобы поселиться в этом районе, простому смертному необходимо было иметь пять рекомендаций: с прежнего места жительства, с места работы, от банка и от двух уважаемых крупных собственников. Естественно, таких рекомендаций Лонсдейл в то время представить еще не мог. Однако по просьбе лиги квартира ему была сдана без представления других рекомендаций.

Позже по этому поводу «Бен» отмечал: «Благодаря лиге у меня в Лондоне была не только теплая квартира, но и интересные знакомые».

Кстати, недели через две после того, как верховный судья Англии приговорил Гордона Лонсдейла к 25 годам заключения, он получил от генерального секретаря лиги следующее письмо:

«Господину Гордону Лонсдейлу,

634, Белый дом, Олбэни-стрит, Лондон.

Дорогой сэр!

Мне поручено известить вас о том, что Центральный Совет Королевской Заморской Лиги не может больше считать вас членом Лиги. В соответствии со статьей 8 Королевского устава ваше членство в Лиге прекращено. Возвращаем вам ваш членский взнос за 1961 год».

У разведчика-нелегала может быть множество причин для провала: собственная небрежность, не замеченное вовремя наружное наблюдение спецслужб противника, оплошность «связного»… Но не так уж редко причиной провала одного разведчика становится предательство другого.

Так что же случилось в январе 1961 года?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, нам придется вернуться на несколько лет назад.

Смерть И. В. Сталина в марте 1953 года повлекла за собой существенные изменения во всех областях жизни в нашей стране. В частности, был переработан и накопленный к этому времени опыт в области сотрудничества с органами безопасности стран социалистического содружества и намечены совместные с ними новые направления взаимодействия.

Результаты этой работы были зафиксированы в решении ЦК КПСС «О мерах по усилению разведывательной и контрразведывательной работы за границей» от 30 июня 1954 года. В качестве главной задачи определялось обеспечение дальнейшего объединения усилий в борьбе против общего главного противника.

Важным мероприятием по реализации новых установок и планов в области взаимодействия стало состоявшееся в марте 1955 года в Москве совещание руководителей органов безопасности европейских государств народной демократии.

Решение ЦК КПСС от 30 июня 1954 года и итоги последовавших за ним совещаний руководителей разведок стран народной демократии значительно активизировали их совместную работу по главному противнику.

В полной мере это можно отнести к сотрудничеству и с польскими коллегами.

Сотрудникам польской разведки и ее руководству оказывалась консультативная и советническая помощь в организации и совершенствовании их разведывательной и контрразведывательной деятельности. Достаточно интенсивно шел обмен оперативно-политическими данными.

Взаимодействие с польской разведкой имело еще одну особенность: в нем принимали непосредственное участие не только подразделения центрального аппарата КГБ (в первую очередь, конечно, ПГУ). В совместных операциях на прямые контакты с МВД Польши выходили комитеты госбезопасности наших союзных республик — Украины, Белоруссии и Литвы.

На одном из многосторонних совещаний руководителей разведок социалистических стран заместитель председателя КГБ, начальник ПГУ КГБ СССР подчеркивал: «Сотрудничество разведок братских стран в послевоенные годы прошло большой и сложный путь становления и развития, от простых форм обмена информацией до сложных форм взаимодействия по всем основным направлениям оперативной деятельности.

Оно стало более глубоким, целеустремленным и взаимополезным. Повысилась его оперативная результативность».

В 1958 году встал на путь предательства и измены ответственный сотрудник польской разведки, руководитель ее оперативно-технического подразделения полковник Михаил Голеневский, предложивший свои услуги ЦРУ США. Американская разведка присвоила ему оперативный псевдоним «Снайпер».

Из официальной справки:

«Михаил Голеневский родился 16 августа 1922 года в Несвиже Новогрудского воеводства Польской Республики в семье бухгалтера. Мать — домохозяйка. Поляк.

Окончил четыре класса гимназии, в дальнейшем занимался самообразованием.

В годы Второй мировой войны Голеневский поступил на службу в Красную Армию. В 1945 году был направлен на работу в польское Министерство общественной безопасности (аналог советского КГБ). Трудился в Зеленогурском отделе МОБ. В 1946 году стал членом Польской рабочей партии. По работе характеризовался положительно и вскоре был переведен в Варшаву, в центральный аппарат министерства.

В 1955 году в звании подполковника по личной инициативе вышел в запас и поступил на юридический факультет Познанского университета. Через год перевелся в Варшавский университет.

После получения степени магистра политологии Голе-невскому поступило предложение стать сотрудником польской внешней разведки. В 1956 году возглавил 7-й отдел Первого (разведывательного) управления МВД Польши. В ходе выполнения своих служебных обязанностей и проведения ряда совместных оперативных мероприятий Голе-невский сотрудничал с представителями КГБ СССР, участвовал в совместных совещаниях сотрудников польской и советской разведок. Для выполнения разведывательных заданий выезжал в Западную Германию, ГДР и Швейцарию.

В апреле 1958 года, находясь в командировке в Женеве, Голеневский предложил свои услуги ЦРУ. После тщательной проверки заявителя американцы установили с ним оперативный контакт».

Один из руководящих сотрудников советской внешней разведки того периода, а позже — начальник нелегальной разведки, первый заместитель начальника ПГУ КГБ при СМ СССР генерал-лейтенант Виталий Павлов позже писал:

«В то время «Снайпер» занимал руководящий пост в оперативно-техническом подразделении польской спецслужбы и в силу своего служебного положения общался со всеми другими оперативными подразделениями этой службы. Благодаря этому ему становились известны многие конкретные оперативные дела и секреты.

После установления первичного контакта со «Снайпером» ЦРУ вручило ему почтовый адрес в Берне и средства тайнописи. По этому адресу предатель на регулярной основе направлял важные оперативные сведения. В частности, «Снайпер» активно снабжал своих новых хозяев совершенно секретной информацией о советских разведывательных спутниках».

Следует подчеркнуть, что информацией, которая касалась других западноевропейских стран, американцы активно делились с их спецслужбами. В этой связи предательство «Снайпера» нанесло советской внешней разведке серьезный ущерб, который привел к провалу нелегальной резидентуры «Бена» в Англии и потере исключительно важных для нас позиций в британской внешней разведке МИ-6, которые занимал советский разведчик Джордж Блейк, осужденный в Англии на 42 года тюремного заключения и сумевший бежать из тюрьмы, отсидев всего несколько лет.

Кроме того, сообщенные «Снайпером» сведения привели к аресту в ФРГ в 1961 году еще одного советского агента — Хайнца Фёльфе, начальника подразделения контрразведки по борьбе с советской разведкой западногерманского Федерального разведывательного управления (нем. Bundesnachrichtendienst, BND). Благодаря Фёльфе на протяжении свыше десяти лет все секреты возглавляемой Рейнхардом Геленом разведки ФРГ становились известны Лубянке.

Арестованный в ноябре 1961 года, Хайнц Фёльфе в 1963 году был приговорен западногерманским судом к 14 годам тюремного заключения, а 17 февраля 1969 года обменен сразу на 21 агента разведок ФРГ и США. Для их доставки к месту обмена в районе КПП Херлесхаузен на государственной границе между двумя Германиями спецслужбам Германской Демократической Республики потребовался целый автобус. Среди них 18 человек являлись агентами западногерманской разведки, отбывавшими наказания в тюрьмах ГДР, а трое других западных немцев были пойманы с поличным в СССР и осуждены за шпионаж в пользу США.

Вспоминая о суде и вынесенном ему приговоре, Фёльфе позже подчеркивал:

«Понятие «предательство» всегда связано с позором человека и делает его гнусным. Этот ярлык хотели наклеить и на мое имя. Но я ничего не предал, наоборот, я остался верен своим взглядам, доставшимся мне так нелегко, а именно пониманию необходимости использовать все свои знания и все свое умение, свои старые связи, чтобы помочь СССР в его тяжелой борьбе против развязывания третьей (в этом случае атомной) мировой войны.

Я целенаправленно предпринял шаги для проникновения в БНД, будучи убежденным, что именно там я принесу больше пользы той стороне, которую выбрал, опять-таки в силу моих убеждений.

Когда я поступил в организацию Гелена, ставшую позже БНД, я уже давно был советским разведчиком и выполнял поставленную передо мной задачу. Так какое же это было предательство?»

Безусловно, жизненные и оперативные пути замечательных советских разведчиков — полковника Джорджа Блейка и скончавшегося 8 мая 2008 года Хайнца Фёльфе заслуживают отдельного рассказа, но в данной главе мы коснемся лишь последствий предательства «Снайпера», затронувших нелегальную резидентуру «Бена».

Что касается дальнейшей судьбы самого Голеневского, то 5 января 1961 года, находясь в командировке в Берлине и испугавшись назревавшего разоблачения, он бежал в США вместе со своей любовницей.

В ходе одного из интервью Голеневский признался, что на его решение сбежать на Запад повлияли обстоятельства личного характера. Его жена страдала шизофренией. Болезнь являлась результатом пережитого ею в гитлеровских концлагерях. В семье был малолетний ребенок. Развестись с женой и бросить ребенка он не мог, так как боялся испортить карьеру. Во время командировки в ГДР среди его «служебных контактов» была молодая и симпатичная немка Инга Кампф. Через некоторое время их служебные контакты переросли в теплые личные отношения. К тому же молодая дама давно хотела перебраться на Запад.

Американцы предоставили перебежчику высокую должность в ЦРУ. Однако вскоре в поведении Голеневского появились определенные странности, заставившие его новых хозяев усомниться в его психической уравновешенности.

Во-первых, Михаил Голеневский заявил, что на самом деле является цесаревичем Алексеем, чудом спасшимся после расстрела семьи последнего российского императора. Во-вторых, он начал бездоказательно обвинять видных политиков Запада в том, что они являются «агентами влияния Кремля». В его список, в частности, были включены американский политический деятель и будущий государственный секретарь США Генри Киссинджер и первый заместитель руководителя британской спецслужбы СИС, начальник контрразведки и тайной полиции страны МИ-5 Майкл Хэнли.

Такое странное поведение нового сотрудника сильно озадачило руководство ЦРУ, и в 1964 году, «подальше от греха», Голеневского отправили в отставку. С этого момента новоявленный «цесаревич» полностью переключился на кампанию по самоутверждению в роли наследника российского престола.

Российский историк и писатель Олег Смыслов, касаясь проблем предательства, писал:

«Проблема предательства, мягко говоря, по своей сути весьма банальна. Семейные или служебные конфликты, завышенная самооценка, беспринципность, цинизм, низменные привычки, разрушение личности, шантаж — все это известные нам причины психологического характера. Например, известный психиатр из ЦРУ Ален Стаднер, досконально исследовавший психику перебежчиков, утверждает, что «никогда еще никто не совершал побег из-за того, что был счастлив… Для перебежчиков характерно также чувство самолюбования, а это нечто большее, чем просто себялюбие». Стаднер определяет это как «патологический эгоцентризм, поглощенность самим собой в ущерб всем прочим».

Это уже потом на Западе перебежчиков задним числом начинают выставлять «борцами с режимом» или «выбравшими свободу». Но самое интересное заключается в другом. Когда тот или иной предатель попадает в чужую страну, он будто бы по какой-то уже отработанной схеме начинает говорить о давно зародившейся у него мысли о побеге. Может быть, он уже и сам начинает верить в это или ему требуется оправдание?

А ведь предательство начинается в семье. Предателями не рождаются, ими становятся!»

Российский журналист Леонид Лужков, посвятивший польскому перебежчику одно из своих исследований, отмечал:

«Некоторые эксперты полагали, что Голеневский просто страдал шизофренией и, как следствие, манией величия, которая вплоть до смерти, последовавшей в 1993 году, заставляла его считать себя наследником российского престола».

Скончался Голеневский в Нью-Йорке 12 июля 1993 года.

Рассказывая в своих мемуарах о предателе Голенев-ском, генерал-лейтенант Виталий Павлов подчеркивал:

«Пример изменнической деятельности этого «крота» показывает, как агент, находясь даже не на оперативном посту в спецслужбе, может наносить ей весьма серьезный ущерб.

Именно «Снайперу» стали известны многие детали взаимодействия польской разведки с советской внешней разведкой, позволившие на основе его информации западным контрразведкам выявить ряд таких ценных агентов и разведчиков, как Лонсдейл, Блейк и Фёльфе.

А сотрудники советской внешней разведки лишний раз убедились, как опасно отступать от строгих мер конспирации при осуществлении взаимодействия с союзными спецслужбами».

Здесь, как нам представляется, необходимо также отметить, что предательство «Снайпера» нанесло в те годы ощутимый ущерб всей разведывательной деятельности нашего государства за рубежом.

Так, в опубликованных недавно в России мемуарах бывшего начальника Главного разведывательного управления Генерального штаба ВС СССР того периода генерала Ивана Александровича Серова указывается, что «дело Лонсдейла», о котором писали все газеты мира, несколько усложнило работу военных разведчиков. ГРУ вынуждено было отозвать из командировок нескольких своих сотрудников, которые могли быть известны некоторым арестованным.

Одновременно генерал Серов, который в 1954–1958 годах являлся первым председателем КГБ СССР и при котором Конон Молодый был выведен на разведывательную орбиту, констатирует: «Еще при мне его послали из КГБ за границу. Очень толковый парень. Он ряд лет очень неплохо работал, а затем Центр допустил оплошность, и англичане его выследили. Вместе с ним схватили еще несколько человек. И главное — на конспиративной квартире взяли быстродействующую аппаратуру».

В одном из своих донесений в ЦРУ Голеневский сообщил, что в начале 1950-х годов он участвовал в оперативных мероприятиях польской контрразведки по изучению технического сотрудника аппарата военно-морского атташе Великобритании в Варшаве. В дальнейшем этот человек (Голеневский по забывчивости исказил его имя и фамилию) был привлечен польской контрразведкой к сотрудничеству, а перед его отъездом из Варшавы в Англию — якобы передан на связь русским коллегам.

ЦРУ немедленно сообщило своим британским партнерам полученную от Голеневского информацию, которая легла на стол непосредственно генерального директора МИ-5 сэра Роджера Холлиса (руководил МИ-5 в 1956–1965 годах). Его сотрудники незамедлительно приступили к поиску этого человека. В тот же день он был установлен по картотеке английского министерства иностранных дел. Им оказался Гарри Фредерик Хаутон, работавший с 1952 года в посольстве Великобритании в Варшаве в качестве секретаря-шифровальщика военно-морского атташе.

Получив первые установочные данные на Хаутона, генеральный директор МИ-5 дал указание установить за Хаутоном плотное наружное наблюдение; по месту службы изучить все его связи и возможности по сбору информации; взять на контроль его телефонные разговоры; провести негласный обыск по месту работы и жительства.

Через некоторое время Роджеру Холлису поступило первое сообщение:

«Хаутон работает на Военно-морской базе в Портленде. Там расположен особо секретный, режимный научно-исследовательский центр по разработке электронной, магнитно-акустической и тепловой аппаратуры для обнаружения подводных лодок, морских мин, торпед и других видов противолодочного оружия.

Там же работает его любовница — Этель Элизабет Джи, занимающая техническую должность в бюро учета и размножения секретных и совершенно секретных документов».

Итак, к концу 1959 года Хаутон был взят в активную разработку. Уже в начале 1960 года контрразведчики установили Лонсдейла, а затем и супругов Крогер. Проследим за тем, как это происходило.

В одном из донесений сотрудников наружного наблюдения генеральному директору МИ-5 сообщалось:

«Сотрудниками Скотланд-Ярда зафиксирована подозрительная встреча Хаутона на Ватерлоо-роуд с неизвестным лицом, которому он передал пакет в целлофановой сумке, а в обмен получил конверт размером 4x3 дюйма. Связь Хаутона была взята нами под наблюдение.

Впоследствии было установлено: неизвестным лицом является сэр Гордон Арнольд Лонсдейл — крупный бизнесмен, один из директоров фирмы «Мастер Свитч и компаньоны», владелец богатой загородной виллы и около десятка личных номеров в лучших отелях Лондона.

Лонсдейл — миллионер, пользуется услугами отделения «Мидлендбанка» на Грейт-Портленд-стрит с правом получения любых кредитов. Имеет персональную ложу в крупнейшем концертном зале Лондона Альберт-Холл.

Титул «сэр» ему пожалован лично Ее Величеством королевой за то, что он «прославил Великобританию на Международной выставке в Брюсселе»…»

Таким образом, помимо Гарри Хаутона и Этель Джи МИ-5 установила и Гордона Лонсдейла. Планом их дальнейшей разработки, в частности, предусматривалось: через возможности особого управления Скотланд-Ярда продолжить наблюдение за Хаутоном и Лонсдейлом; по местам работы и жительства Лонсдейла и Этель Джи провести неофициальные обыски; побудить Хаутона и Этель Джи признаться в проведении шпионской деятельности, напомнив им о том, что в случае добровольного признания они смогут рассчитывать на снисходительность суда при определении меры наказания; поставить перед Хаутоном задачу, чтобы на последнюю встречу с Лонсдейлом он пришел вместе с Этель Джи, что позволит суду доказать ее причастность к шпионскому заговору; совместно со Скотланд-Ярдом разработать детальный план мероприятий по Лонсдейлу. Особое внимание уделить выявлению его шпионских связей в Англии и сбору вещественных доказательств. Подготовить операцию по захвату Лонсдейла, Хаутона и Джи в момент обмена информацией.

Учитывая, что Лонсдейл являлся «человеком из высшего общества», а контрразведка пока не располагала на него какими-либо серьезными компрометирующими материалами, было принято решение всю информацию об иностранце докладывать лично генеральному директору МИ-5.

Вскоре Роджеру Холлису была доложена подборка сводок наружного наблюдения за Лонсдейлом:

«Лонсдейл забрал в Мидлендском банке на Грейт-Портленд-стрит большой кожаный портфель[11], в котором находились деловые бумаги, пленки, дорогостоящая фотокамера и список с названием улиц;

Лонсдейл и Хаутон встретились у пивной на Дитон-роуд. В пивной они обменялись портфелями, после чего Лонсдейл уехал на своей машине. Однако на одной из улиц Лондона он был потерян службой наружного наблюдения. На другой день его машина была зафиксирована на Уил-лоу-гарден, в районе Руислипа;

Лонсдейл встретился с Хаутоном и Этель Джи у театра «Олд-Вик», где ему была передана толстая папка. После этой встречи он выехал в Руислип и длительное время находился в доме № 45 по Крэнли Драйв, в котором проживают супруги Крогер — Хелен и Питер».

Пазл сложился.

Позже генерал Василий Дождалев рассказывал:

«Англичане «пасли» резидентуру семь месяцев. Действовали они очень уверенно. Уже зная об истинном лице Лонсдейла, они выпустили его летом 1960 года в отпуск, на континент. Именно тогда контрразведчики залезли в его портфель. Они не сомневались, что Лонсдейл вернется обратно. Откуда такая уверенность? Ну, во-первых, операция контрразведки — это всегда игра, всегда некий риск. Во-вторых, они понимали, что ни с того ни с сего уходить Лонсдейл не станет. И в-третьих, брать его все равно было рано. Им нужно было выявить связи, собрать необходимые доказательства вины. Риск себя оправдал».

Отвечал за организацию оперативных мероприятий по Лонсдейлу сотрудник отдела контршпионажа в МИ-5 Питер Райт. Позже в своих мемуарах он писал, что его подчиненные — британские контрразведчики, которые следили за Лонсдейлом, прониклись к нему, неожиданно для себя, уважением и даже симпатией. В частности, в вышедшей в 1970-е годы книге, посвященной «делу Лонсдейла», он отмечал: «Лонсдейл, при всем его профессионализме, был какой-то «очень человечный шпион». Нет, он не был похож на этого морского офицера Хаутона, шпионившего ради денег. Он не был изменником, он делал свою работу, как мы».

Ознакомившись с последними сводками наружного наблюдения, генеральный директор МИ-5 пригласил к себе суперинтенданта Скотланд-Ярда Джорджа Смита и поинтересовался его мнением в отношении дальнейшей разработки Лонсдейла. Мнение последнего было однозначным: как можно скорее пресечь последующую утечку секретной информации из Портленда и произвести аресты Лонсдейла, Хаутона и Джи.

— А чем мы располагаем сейчас на супругов Крогер? — спросил Холлис.

— Пока ничем. Улик против них у нас нет, — ответил Смит.

Холлис поручил Смиту установить за Крогерами подвижное и стационарное круглосуточное наблюдение. 2 января 1961 года супруги обнаружили, что у них в доме был проведен негласный досмотр.

Непосредственно накануне Нового года Лонсдейл сумел предупредить Крогеров об опасности, попросил избавиться от уличающих их материалов, а в случае их обнаружения при аресте — не принимать их на свой счет, а «валить все на него». Причем последнее имело форму указания, обязательного к исполнению.

К этому времени английская контрразведка уже сумела разобраться с Хаутоном и Джи. Припертые к стенке, они согласились сдать своего «хозяина» в обмен на смягчение приговора. Была достигнута договоренность, что на одну из очередных встреч с Лонсдейлом Хаутон прибудет вместе с Джи. В момент передачи Лонсдейлу секретных материалов контрразведка и проведет операцию по их захвату и аресту.

Первоначально не планировалось немедленно проводить операции по аресту Лонсдейла и Крогеров. Контрразведка надеялась расширить доказательную базу их вины. Но в ситуацию вновь вмешались непредвиденные обстоятельства.

5 января 1961 года, испугавшись разоблачения, Михаил Голеневский, который находился в то время в командировке в Берлине, бежал в США. Предупрежденные об этом англичане из опасения, что Москва сообщит об этом побеге своим разведчикам, поспешили с арестами Лонсдейла, Хаутона, Джи и Крогеров, произведя их через два дня — 7 января.

В то же время следует особо подчеркнуть, что все усилия контрразведки выявить других агентов «Бена» успехом не увенчались. Его разведывательное мастерство, мужество и стойкость обеспечили безопасность большей части резидентуры. Это позволило советской разведке в дальнейшем успешно и в кратчайшие сроки наладить работу нелегальной резидентуры и вновь приступить с позиций Англии к выполнению важных оперативных задач.

В «Очерках истории российской внешней разведки» констатируется: «Если бы не предательство, резидентура «Бена» могла бы еще долго вести работу и обнаружить ее контрразведке обычными средствами было практически невозможно».

Как и предполагал Лонсдейл, в ходе тщательного обыска в доме Крогеров были обнаружены существенные улики и предметы шпионской экипировки. Среди них, в частности, оказались: радиостанция «Мэрфи» с комплектом запасных батарей; устройство для высокоскоростной передачи магнитных записей; вшитые в кожаную папку паспорта на случай «внезапного ухода» на имя Джеймса Цилсона и Джейн Смит с фотографиями Питера и Хелен Крогер; фотокамеры «Минокс» и «Экзакта»; светильник и настольная зажигалка «Ронсон» с потайными полостями для вложений.

Однако Крогеры категорически отказались признавать, что эти предметы принадлежат им. По предварительной договоренности с Лонсдейлом они должны были «признаться» в том, что найденное у них шпионское оборудование принадлежит ему.

«На допросах, — подчеркивал в одном из своих произведений, посвященных деятельности Крогеров в Лондоне, Владимир Чиков, — Питер вел себя как опытный игрок: он говорил только то, чего нельзя было скрыть, на все другие острые вопросы старался закрывать перед дознавателями «двери» с помощью простого «я не знаю» или же уводил их далеко на «темные аллеи», когда казалось, что они слишком близко подходят к истине».

В ходе бесконечных допросов Крогеры не признали себя виновными, а также не признали шпионского характера связи с Лонсдейлом.

В конечном итоге англичанам удалось обвинить Крогеров лишь в «тайном сговоре с целью нарушить закон о сохранении государственной тайны».

Когда же арестовывали Лонсдейла, он держался подчеркнуто невозмутимо. Во время ареста, следствия и судебного процесса он вел себя стойко и мужественно, не выдав никаких секретов. За исключением двух источников, о которых стало известно британской контрразведке, резидентура Лонсдейла так и осталась не раскрытой англичанами.

Согласно английским законам обвиняемый не может находиться под стражей без предварительного слушания дела более семи дней. Но сложное следствие за такой короткий срок провести практически невозможно. В этой связи в Великобритании нашли способ творить беззаконие вполне «законно»: в конце каждого седьмого дня магистрату или же судье подается просьба продлить содержание арестованного под стражей еще на неделю. И так можно продолжать без конца.

Так, Крогеров доставили под усиленной охраной на предварительное слушание в суд первой инстанции лишь 7 марта, то есть ровно через два месяца после ареста. В ходе следствия дознаватели пытались найти убедительные улики, касающиеся незаконной деятельности супругов, но столкнулись с серьезными трудностями.

Предварительное слушание по «делу Лонсдейла» началось 7 февраля 1961 года в суде первой инстанции на Боу-стрит. Это была генеральная репетиция того пышного спектакля, который предстояло разыграть несколько позже в уголовном суде высшей инстанции Олд Бейли. Впрочем, предварительное слушание с таким же правом можно сравнить с разведкой перед боем. И этот этап разведчик выиграл.

На судебном заседании решался лишь один вопрос: достаточно ли у обвинения доказательств, чтобы передать дело суду присяжных. А потому само предварительное слушание «дела Лонсдейла» представляло собой скучную и однообразную процедуру. Ее унылый ритм нарушали лишь некоторые нелепые эпизоды, которые случались время от времени на радость журналистам.

Расскажем об одном из них. Для усиления доказательной базы по делу «советского шпиона» английские спецслужбы доставили на заседание суда из Канады отца настоящего Лонсдейла.

По легенде, разработанной Центром для Молодого, Гордон Лонсдейл родился в Канаде и был сыном этого самого Лонсдейла. Отец являлся шотландцем с примесью индейской крови, а мать — финкой. Папаша бросил семью, когда сыну было меньше года. При этом следует отметить, что в те годы установить родственные связи через систему анализов, в том числе — ДНК, было невозможно.

Лонсдейла-отца привезли на суд, чтобы свидетельствовать публично, что Конон не его сын. Но адвокат, которого нанял Молодый, быстро выяснил, что сын Лонсдейла переехал из Канады в Финляндию вместе с матерью, когда ему еще и года не исполнилось, и больше никогда с отцом не встречался.

Целой серией вопросов адвокат полностью поставил в тупик Лонсдейла-отца и под смех зала доказал, что тот физически не мог опознать человека, которого видел только младенцем. В результате канадец признался, что сам не понимает, зачем его вызвали на это судебное заседание. На следующий день английская пресса высмеяла глупый провал организаторов процесса, одновременно выразив недоумение по поводу целей обвинения, пригласившего этого никому не нужного свидетеля.

Судебный процесс над «портлендской пятеркой» начался в уголовном суде высшей инстанции Олд Бейли, расположенном в Сити, 13 марта 1961 года. Он продолжался восемь дней и широко освещался в английской прессе.

Этот процесс должен был стать для министерства юстиции Великобритании самым важным из всех уголовных дел последних десятилетий. Ведь в «пятерку» обвиняемых входили представители трех стран: двое американцев — Питер и Хелен Крогер (то, что они являются американцами Коэнами, было доказано по их отпечаткам пальцев, полученным из ФБР США; правда, Крогеры на процессе это опровергали), двое англичан — Гарри Хаутон и Этель Джи и канадец Гордон Лонсдейл, руководивший всеми операциями по проникновению в Адмиралтейство и Центр по изучению биологических методов ведения войны.

На важность для английских спецслужб данного процесса указывает и следующий факт: за два дня до начала основных слушаний председательствовать на суде было поручено самому верховному судье лорду Паркеру.

Предстоящие слушания в суде высшей инстанции вызвали огромный резонанс не только в Англии, но и во всем мире: газеты были заполнены сенсационными сообщениями об аресте в Лондоне канадского коммерсанта-миллионера, который оказался русским шпионом. На процессе было аккредитовано более двухсот журналистов из разных стран мира.

На суде Лонсдейл, как главный подсудимый, решил не давать никаких показаний. Ему было совершенно ясно, что они не принесут пользы и к тому же смогут привести к перекрестному допросу со стороны генерального прокурора и членов суда по всем аспектам его деятельности в Англии в течение шести лет.

В первый же день суда, пытаясь освободить от обвинения в шпионаже супругов Крогер, Лонсдейл взял на себя всю вину. Он утверждал, что Крогеры ничего не знали о его разведывательной деятельности. Лондонская газета «Дейли мейл» по этому поводу писала: «Затем он обернулся к жюри, все члены которого были мужчины, и на безупречном английском языке с четко выраженным американским акцентом зачитал свое заранее заготовленное заявление».

Обращаясь к верховному судье лорду Паркеру, Лонсдейл сделал заявление, из которого следовало, что Крогеры не состояли с ним в тайном сговоре и что даже если суд сочтет обвинения против них доказанными, то виновным во всем должны считать только его, какими бы последствиями лично ему это ни грозило.

Логика Лонсдейла была достаточно проста: у него как у гражданина Советского Союза на любые случаи в жизни была опора, а у Крогеров такой опоры не было.

В этой связи Владимир Чиков, исследовавший судебный процесс по «портлендскому делу», констатировал:

«Конон Молодый твердо решил для себя еще до судебного процесса сделать все возможное, чтобы Крогеры и все те, кто продолжал в Англии и в других странах мира оказывать СССР тайную помощь, еще раз, как и после суда в Америке над Рудольфом Абелем, убедились бы в том, что на советских разведчиков всегда можно положиться.

В моральном кодексе разведчика есть неписаный закон: что бы ни происходило в его стране, что бы ни случилось с ним самим, он должен сделать все возможное и невозможное, чтобы не поставить под угрозу провала своего помощника, чтобы люди, вставшие на путь сотрудничества с нами, не пострадали впоследствии и не беспокоились за свое будущее».

Выступавшие на судебном процессе генеральный прокурор, а также свидетели и эксперты — главным образом сотрудники контрразведки — старались каждый факт трактовать в пользу обвинения. Дело порой доходило до курьезов. Вот один из таких забавных случаев:

«На предварительном слушании возник вопрос о карте военно-морской базы в Портленде, найденной на квартире у Хаутона. Защитник последнего задал вопрос свидетелю Саймонду, капитану первого ранга, начальнику отдела подводной войны Адмиралтейства относительно ценности данной карты для потенциального противника. Саймонд сказал, что она настолько секретная и важная, что он не может отвечать на вопросы о ней на открытом заседании суда.

Защитник продолжал настаивать, и было решено провести закрытое заседание. Публику удалили. Суд продолжил работу. Защитник попросил Саймонда еще раз подтвердить, что данная карта была бы очень ценной для потенциального противника. Саймонд подтвердил это. Тогда защитник попросил суд передать карту ему. Взглянув на нее, защитник вернул ее через секретаря суда Саймонду и попросил последнего прочитать надпись в правом нижнем углу карты. Тот взглянул туда и буквально побагровел. По настоянию защитника он все-таки прочел: «Канцелярский отдел Ее Величества, цена 4 шиллинга 6 пенсов». После этого случая закрытых заседаний больше не было»[12].

После свидетелей и экспертов давали показания Хаутон и Джи. Они признались в ведении разведывательной работы. Так как Лонсдейл выступал перед Хаутоном и Джи от имени помощника американского военного атташе, последние были уверены, что работают на американцев, а следовательно, могли рассчитывать, по их мнению, на некоторое послабление приговора.

Лонсдейл и Крогеры от дачи показаний отказались.

Затем, в соответствии с английскими правилами судопроизводства, снова выступил суперинтендант Дж. Смит. Он подробно рассказал о каждом из обвиняемых, а о Лонсдейле сказал следующее: «Нам не удалось установить его подлинную личность. Но, по-моему, он русский, кадровый советский разведчик». В доказательство своего умозаключения Смит привел тот факт, что на допросе Лонсдейл не ответил ни на один вопрос.

Что касается Крогеров, то Дж. Смит обнародовал поступившие из ФБР сведения, что на самом деле они являются Коэнами и что у арестованного в Соединенных Штатах советского разведчика Рудольфа Абеля была обнаружена их фотография. Поэтому в приговоре были указаны и их подлинные имена, и биографические данные. Не было только одного — доказательств, что они были советскими разведчиками и работали на советскую разведку.

В ходе судебного процесса Лонсдейл отлично контролировал себя, не позволял себе расслабиться ни на минуту, следил за своими жестами, выражением лица, чувствовал, как за ним внимательно наблюдает зал.

Оценивая поведение Лонсдейла на судебном процессе, лондонская газета «Обсервер» писала: «В нем было что-то настолько профессиональное, что возникало лишь чувство восхищения. И если хоть один человек был патриотом и жил ради своего долга, то это — он».

В своей заключительной речи лорд Паркер всячески подчеркивал все, что свидетельствовало против обвиняемых, при этом искусно обходя очевидные слабости следствия.

После его выступления был объявлен перерыв. Присутствовавшие на суде журналисты и юристы стали гадать, сколько лет каждому из «портлендской пятерки» могут дать. Многие из них сходились на том, что Лонсдейл как руководитель шпионской сети получит 14 лет, Хаутон и Джи — по десять, а супруги Крогеры по всем канонам английского судопроизводства — три-четыре года каторжной тюрьмы.

Через полчаса подсудимых снова ввели в зал. Старший из присяжных зачитал протокол, согласно которому все члены «портлендской пятерки» признавались виновными в тайном сговоре с целью нарушить закон о сохранении государственной тайны.

Гордон Лонсдейл был приговорен к 25 годам тюремного заключения.

Газета «Ньюс оф зе уорлд» на другой день писала: «Гордон Лонсдейл спокойно вел себя в течение всего процесса, у него даже веко не дрогнуло, когда его приговорили к 25 годам». А публицисты Дж. Буллок и Г. Миллер в своей книге «Кольцо шпионов» отмечали: «Приговор (25 лет) заставил ахнуть публику, заполнившую битком помещение суда. Даже самые максимальные предсказания, которые делали вовсю в течение нескольких дней, не превышали 14 лет заключения.

Лонсдейл же воспринял приговор с полуулыбкой и быстро спустился по ступенькам к камерам, расположенным этажом ниже…»

Перед тем как покинуть зал суда, Лонсдейл обернулся к Питеру и на прощание достаточно громко сказал ему:

— Ничего не поделаешь, старина. Когда в Англии растут цены, то вполне естественно повышаются и сроки наказания. Так что крепись! Я думаю, Родина не забудет нас!

Питер и Хелен Крогер были приговорены к 20 годам тюремного заключения каждый.

Хаутон и Джи получили по 15 лет тюремного заключения. Для них это было серьезным ударом: ведь, давая согласие на сотрудничество с английской контрразведкой, они предполагали отделаться легким испугом.

«Портлендское дело» не прибавило лавров ни Скотланд-Ярду, ни верховному судье Великобритании, ни МИ-5, — подчеркивал в беседе с автором этой книги Владимир Чиков. — И не только потому, что никому из них не удалось добиться от Крогеров и Лонсдейла признания, на чью разведку они работали. Остались без ответа и другие вопросы: какие конкретно секреты стали их достоянием и какой ущерб нанесли они безопасности и интересам Великобритании?

«Портлендское дело» со всей очевидностью свидетельствовало о немалых промахах в работе хваленых МИ-5 и Скотланд-Ярда. В частности, не украшал эти ведомства тот факт, что с 1950 года разыскиваемые по приметам и фотографиям Коэны — Моррис и Леонтина — смогли в 1954 году по документам на имя супругов Крогер беспрепятственно въехать в Англию и под самым носом у Скотланд-Ярда открыть на Стрэнде книготорговое дело. Никто из тайных агентов не смог опознать их и в последующие шесть лет!

После завершения судебного процесса руководство МИ-5 и Скотланд-Ярда опасалось, что такая негативная информация просочится на страницы печати, что могло подорвать доверие к этим ведомствам. Однако, как ни пытались британские спецслужбы избежать скандальных разоблачений, лидер парламентской оппозиции Гейтскелл в одной из газет потребовал начать официальное расследование: «Как могла неизвестная иностранная разведка с полной безнаказанностью действовать в Англии шесть лет и почему никто не может ответить на вопрос: какую информацию и в каком объеме она добывала?».

Только после этого британские спецслужбы поняли, что поторопились с арестом Лонсдейла и Крогеров и упустили возможность раскрыть действительный объем их разведывательной деятельности.

Как уже отмечалось, сразу после объявления приговора всех осужденных отвели в камеры, расположенные под залом суда. И только поздно вечером их привезли в тюрьму Уормвуд Скрабе. А через несколько минут Лонсдейл уже спал без сновидений. Видимо, сказались утомление и нервное напряжение последних дней.

В половине седьмого утра следующего дня его разбудил звон колокола. Подъем. Начинался обычный тюремный день, каких, согласно приговору, ему предстояло провести в тюремных застенках чуть больше девяти тысяч.

Но то, что не удалось английским спецслужбам выведать у Крогеров и Лонсдейла на стадии расследования и в процессе судебного разбирательства, их сотрудники активно пытались узнать в период пребывания разведчиков в тюрьмах Ее Величества.

О том, как английские спецслужбы «обрабатывали» супругов Крогер в период их заключения, уже рассказывалось. К сказанному можно лишь добавить, что, встретив серьезное сопротивление со стороны Питера и Хелен в ходе их внутрикамерной разработки, сотрудники МИ-5 попытались осуществить вербовку Питера. В ответ на выдачу сведений о разведывательной деятельности супругов на территории Великобритании и о стране, на которую Крогеры работали, Питеру и Хелен предложили помощь в организации побега из тюрьмы. Питер твердо отверг это предложение и попросил больше к этому вопросу не возвращаться.

Видя, что у англичан ничего не получается с «обработкой» супругов Крогер, сотрудники ФБР, специально прибывшие в Лондон, решили самостоятельно побеседовать с ними. Однако Крогеры категорически отказались встречаться с сотрудниками американского ведомства. Тогда американцы потребовали выдать им граждан США Морриса и Леонтину Коэн, которые находились в Англии под чужими именами. В ответ Крогеры сделали официальное заявление, что уже давно не являются гражданами США, поскольку в Лондон прибыли из Варшавы, где они приняли польское гражданство, и что после отбытия срока заключения обязательно вернутся только в Польшу. Кстати, то, что Крогеры отказались встречаться с сотрудниками ФБР и официально заявили о польском гражданстве, было на руку английской контрразведке, постоянно соперничавшей с ФБР, и сыграло решающую роль в отказе Великобритании выдать их Соединенным Штатам Америки.

Напомним, что 22 октября 1966 года Джордж Блейк осуществил побег из тюрьмы Уормвуд Скрабе. Питер, узнавший об этом из лондонских газет, был рад за него и очень сокрушался, что не может выразить ему свою поддержку, о чем и записал в своем дневнике. Это сразу же стало известно тюремным властям. Питер понял, что совершил ошибку: нельзя было терять бдительность и делать такие записи.

А через некоторое время пришло распоряжение о переводе Питера в манчестерскую тюрьму Стренджуэйс, что на самом севере Великобритании, а Хелен — в графство Чешир, в женскую тюрьму Стиал, одну из строжайших тюрем Англии. Эти тюрьмы пользовались у профессиональных преступников самой плохой репутацией: в камерах круглосуточно горел свет, в них всегда было холодно, заключенных отвратительно кормили, а тюремщики были вызывающе грубы. К тому же в этих тюрьмах содержались уголовники, совершившие самые тяжкие преступления. Одновременно супругам сократили количество свиданий: теперь они могли видеться один раз в три месяца.

«Труднее приходилось в тюрьме Хелен. Ее содержали в крыле самого строгого режима, в одной из тюрем Англии, где отбывали наказание совершенно опустившиеся, самые опасные уголовные преступницы, убийцы, проститутки, лесбиянки, наркоманки. Это были потерявшие человеческий облик женщины, которые кроме своих низменных интересов и побуждений не признавали ничего на свете. Многие из них были психически ненормальными. Между заключенными происходили постоянные драки, они дополнялись грубостью и издевательством надсмотрщиц. Заключенные работали в мастерских, где труд был тяжелым и изнурительным.

Поместив Хелен в такие условия, английские власти ставили цель сломить ее морально и физически. Они рассчитывали, что она как женщина окажется более слабой, не выдержит издевательств и в конце концов даст нужные властям показания»[13].

Однако Крогеры, несмотря на тяжелейшие испытания, вели себя стойко и мужественно.

Лонсдейла сначала поместили в центральную лондонскую тюрьму Уормвуд Скрабе. В дальнейшем он некоторое время находился в тюремном каземате Манчестера, откуда позже был перевезен в Бирмингем, где содержался до момента освобождения.

Во всех тюрьмах Лонсдейл содержался в условиях особо строгого режима. МВД Великобритании с самого начала отбывания наказания ввело его в разряд лиц «исключительного риска», способных бежать из заключения. А после побега из английской тюрьмы Джорджа Блейка режим содержания Лонсдейла был ужесточен.

Позже разведчик рассказывал:

«Я был в тюрьме на особом положении, потому что, как считали судьи, не признался в том, кем являюсь в действительности. Поэтому они боялись, что я убегу. Обычная тюремная форма — куртка и брюки, очень сходные по покрою с английской военной формой. Мне выдали такую же форму, но с тремя большими «заплатами» — на левой стороне груди, на правом колене и под левым коленом. Содержали в одиночной специальной камере, оборудованной решеткой из специальной стали, которую якобы не берет ножовка. На ночь у меня отбирали всю одежду, и всю ночь в моей камере горел свет. Куда бы я ни шел, со мной следовал специально выделенный тюремщик с моей книжкой-формуляром, в которой он расписывался при передаче меня другому тюремщику».

Питание в тюрьме не отличалось разнообразием, зато надзиратели и администрация относились к разведчику хорошо, а спустя некоторое время даже с уважением. То же самое можно сказать и о заключенных, среди которых Лонсдейл имел непререкаемый авторитет из-за умения дать дельный совет или написать прошение.

Тем не менее во всех тюрьмах, в которых Лонсдейл побывал, с ним пыталась активно работать британская контрразведка. Уже будучи в Москве, разведчик подчеркивал:

«В период заключения британская контрразведка не только присутствовала в каждой тюрьме, в которой я побывал, но и давила на меня, пытаясь заставить сдаться.

Моя борьба с контрразведкой продолжалась и за тюремной решеткой, в условиях, значительно менее благоприятных для меня.

Уже во время суда контрразведчики в принципе поняли, что поторопились с моим арестом и упустили возможность раскрутить объем моей секретной работы если не полностью, то, во всяком случае, шире, чем это им удалось.

Осознав ошибку, они усердно пытались исправить ее. Им не давала покоя мысль о том, что человек, буквально начиненный секретными сведениями, находится в их руках, но ничего не говорит. Как хотелось им подобрать ко мне ключи или отмычки!

Британская контрразведка не давала мне расслабляться ни на минуту. Сначала это меня не слишком раздражало. Ведь тюремная жизнь скучна и однообразна, а неуклюжие телодвижения противника немного веселили и, конечно же, вносили элемент разнообразия в монотонность тюремных будней. Но со временем эти шпионские игры начали раздражать…»

Лонсдейл-Молодый всегда был оптимистом, любые невзгоды, любые неприятности, какими бы серьезными они ни были, встречал с легкой улыбкой и уверенностью, что все преодолеет. В тюрьме он занялся переводами английских книг на русский язык и перевел их около десятка — почти две тысячи страниц текста.

Об оптимизме Молодого, его убежденности в том, что на родине о нем помнят и делают все возможное, чтобы вызволить из неволи, свидетельствовал, в частности, и другой выдающийся разведчик — Джордж Блейк. Как уже говорилось, он тоже был арестован в результате предательства и приговорен к самому продолжительному сроку тюремного заключения в истории британского правосудия — 42 годам. Разведчики некоторое время отбывали наказание в одной тюрьме.

«Лонсдейла посадили на три месяца раньше меня, — вспоминал он впоследствии. — Мы, конечно, не были лично знакомы, но я внимательно следил за судебным процессом над ним по публикациям в газетах. Потом и я получил свои 42 года заключения и оказался в той же тюрьме. Содержали нас в разных одиночных камерах, часто их меняли, чтобы мы не смогли установить постоянный контакт и сбежать. Но мы почти ежедневно встречались во время прогулок в тюремном дворе. Нас одели в серые робы с большими квадратами бурого цвета, пришитыми на спине и груди.

Все заключенные в тюремном дворе ходили по кругу, а мы — человек пять-шесть особо опасных арестантов — находились в центре. Вот здесь я и познакомился с Лонсдей-лом-Молодым. Конечно, наше настроение в ту пору нельзя было назвать радостным. Но мы старались подбадривать друг друга. Рассказывали русские и английские анекдоты, обсуждали ход судебных слушаний, говорили о политике.

Однажды он поразил меня тем (я запомнил это на всю жизнь), что совершенно уверенно заявил, будто полувековой юбилей Великой Октябрьской социалистической революции мы будем вместе отмечать… в Москве на Красной площади. Представьте себе картину: два зэка, осужденных за шпионаж и еще не отсидевших даже десятой части срока, разгуливают по тюремному двору и совершенно серьезно обсуждают вопрос: чем лучше согреваться во время военного парада и демонстрации трудящихся на Красной площади — русской водкой или шотландским виски?»

Самое удивительное, что оба разведчика действительно присутствовали на этом параде, находясь на трибуне для почетных гостей…

В ноябре 1962 года Молодый прочитал в одной из лондонских газет сообщение об аресте в СССР по обвинению в шпионаже английского коммерсанта Гревилла Винна. Это известие породило у него вполне обоснованные надежды на возможный обмен, который и последовал в 1964 году.

«Через три года Лонсдейла обменяли на англичанина Гревилла Винна, связника предателя Пеньковского, арестованного советской контрразведкой, — рассказывал далее Джордж Блейк. — А я сумел сбежать из тюрьмы и добраться до СССР. Это звучит как фантастика, но 7 ноября 1967 года мы действительно встретились на гостевых трибунах Красной площади во время празднования 50-летия Октября».

Хочется обратить внимание читателя еще на один момент, характеризующий героя книги как настоящего профессионала. Начав отбывать в тюрьме свой бесконечный срок, Лонсдейл как грамотный юрист (напомним, что в 1951 году Конон Молодый окончил юридический факультет Московского института внешней торговли) тщательно изучил тюремный регламент и нашел в нем положение, по которому заключенный имел право получать газету, издаваемую в его родном городе, за счет тюрьмы.

Спустя некоторое время Лонсдейл записался на прием к начальнику тюрьмы и подал соответствующее заявление, в котором потребовал выписать для него газету из его родного города.

Начальник тюрьмы не сразу понял, о чем идет речь.

— А где же ваш дом и какую газету вы хотите получать? — поинтересовался он.

— Мой дом в Москве, — ответил Лонсдейл (к тому времени вопрос о том, что он является советским гражданином, уже был принят сторонами, которые начали обсуждать проблему возможного обмена). — И я желаю получать газету «Правду».

Просьба советского разведчика привела руководителя тюрьмы в замешательство. Он немедленно обратился с запросом в министерство внутренних дел. Подумав несколько дней, англичане ее удовлетворили, справедливо признав, что в любом случае закон нужно соблюдать.

«Лонсдейл всегда знал, как себя вести, кто бы перед ним ни был», — подчеркивал в 1970-е годы Моррис Коэн.

В то же время, будучи уже в Москве, сам разведчик отмечал:

«Должен признаться, что в тюрьме я неожиданно остро ощутил одиночество. При мысли о своих родных и близких, живущих за тысячи миль, мне становилось очень грустно. Но я всегда находил утешение в мыслях, что моя работа полезна, в сущности, всем людям, включая и моих близких…»

Напомним, что, отбывая наказание в тюрьмах Ее Величества, Крогеры вели активную переписку между собой. Одновременно они переписывались и с Гордоном Лонсдейлом. Эта переписка скрашивала последнему одиночество, помогала переносить тяготы тюремного бытия.

Кроме того, из писем можно было узнать о том, что происходило с заключенными в тюрьме, как они проводили время, чем занимались, что их интересовало, что волновало. Эти письма — наглядное свидетельство того, чем жили наши герои, оторванные от общества и заточенные в тюремные казематы.

Приведем некоторые отрывки из этой интересной переписки, свидетельствующей в первую очередь о высоком моральном духе советских разведчиков.

Из письма Хелен Крогер Гордону Лонсдейлу от 11 сентября 1961 года, тюрьма Уинсон Грин роуд, Бирмингем, 18, тюрьма Ее Величества:

«Дорогой Гордон!

…Сегодня видела Питера, он выглядит лучше, чем в прошлом месяце. Может быть, он раскраснелся от волнения при встрече со мной и поэтому выглядел намного моложе. Он напишет тебе и сообщит все последние новости. Некоторые книги были проданы на аукционе с прибылью более чем в тысячу фунтов — часть книг пока не продана. Он сказал мне, что дом продан.

Может быть, ты читал статью в «Санди тайме» о продаже дома. Бог мой, какое богатое воображение по поводу твоих визитов к нам. Постарайся достать газету: статья доставит тебе удовольствие. Сделать из мухи такого слона! Там говорится, что ты перелезал через стену в том месте, где росла ива. Помнишь, я жаловалась, что она затеняет угол и губит все мои цветы. Я хотела срубить ее, но Питер сказал, что я не справлюсь. Поскольку в углу ничего не росло, они посчитали, что ты пробирался там, чтобы тебя не заметили соседи.

Смех, да и только! Для меня все наше дело — всего лишь фарс. Его омрачало только пребывание в этой норе и отсутствие возможности видеть моего Пупса. Правда однажды станет известна, и люди из МИ-5 будут краснеть от стыда за свою глупость. Они знают, что Питер и я невиновны, но наше освобождение выставило бы их в дурацком свете. Они состряпали дело против нас, не имея ни крупицы доказательств о том, что мы совершили или намеревались какое-либо преступление…

Всю свою жизнь я боролась против несправедливости, дорогой мой, и любила тех, кто поступал так же. Как-нибудь я расскажу тебе об одной суфражистке из Англии, которая в молодости прошла через ад, добиваясь того, чтобы женщины имели больше свободы. Я никогда ее не забуду — ее дух живет в моем сердце. Она учила меня и нескольких других девушек социализму, когда мы были еще подростками. Во время нашего процесса в Олд Бейли ее дух жил во мне. Я так явственно вспоминала ее рассказы о судебном процессе в Олд Бейли и тюремном заключении, что это отразилось на моем физическом состоянии. Если бы она была жива сегодня, она гордилась бы своей ученицей. Я часто задумываюсь о том, будут ли мои ученицы помнить меня так, как я помню ее.

Плохо, Арни, что мы никогда не говорили о нашем прошлом. Я слишком мало знаю о тебе кроме того, что твоя юность в Канаде была трудной. Питер и я очень любим тебя, но как жаль, что мы не узнали о тебе больше до судебного процесса. Были ли твои друзья так же верны тебе, как наши остались верны нам? Мы с Питером навсегда останемся твоими друзьями. И этому ничто и никто никогда не помешает, никому не удастся это сделать. Ты всегда можешь быть уверен в нашей дружбе, пока мы живы.

С приветом, Хелен».

Уже отмечалось, что, находясь в английских тюрьмах, Лонсдейл с первого дня верил, что руководство советской внешней разведки примет меры к его досрочному освобождению. Эта вера позволяла сохранять спокойствие и стойко переносить тяжелые испытания.

Действительно, работа по вызволению нелегала из тюрьмы была начата Центром сразу после суда над ним. Сам по себе этот процесс представляется довольно кропотливым и сложным делом. Главным в нем является поиск подходящей кандидатуры на обмен. Не всегда это удается обеспечить в короткие сроки.

В «Очерках истории российской внешней разведки» по этому поводу говорится: «В данном случае такая возможность представилась в ноябре 1962 года. В Будапеште был арестован английский бизнесмен Гревилл Мейнерд Винн. Он неоднократно бывал в СССР. Перед очередной поездкой в Москву один из сотрудников английской секретной службы якобы попросил его выполнить ряд разведывательных поручений. Эта деятельность была зафиксирована органами КГБ. После ареста он был доставлен в Москву и над ним состоялся суд.

Винн признал себя виновным по большинству пунктов обвинения и был приговорен к восьми годам лишения свободы».

Осуждение Винна давало возможность добиваться обмена на него Лонсдейла. В течение нескольких месяцев продолжались осторожные шаги с обеих сторон, направленные на достижение соглашения об обмене.

Гревилл Мейнерд Винн — британский бизнесмен, агент МИ-6, поддерживавший связь с полковником Главного разведывательного управления Генштаба Вооруженных сил СССР предателем Олегом Пеньковским. Подданный Великобритании.

Родился 19 марта 1919 года в семье шахтера. Окончил Ноттингемский университет по специальности «инженер-электрик». В годы Второй мировой войны работал в британской службе военной разведки. После окончания войны занялся бизнесом. Основал две коммерческих фирмы, являвшиеся посредниками в деятельности ряда крупных английских компаний, что позволяло свободно разъезжать по всему миру. Неоднократно бывал в СССР.

С 1955 года возобновил сотрудничество с английской внешней разведкой МИ-6. Пройдя специальную подготовку по ведению разведывательной и диверсионной деятельности, стал профессионалом высокого класса.

В декабре 1960 года на Винна в Москве вышел сотрудник ГРУ Пеньковский, предложивший услуги британской разведке за вознаграждение. Винн передал письмо Пеньковского руководству английской разведки и получил согласие на контакт с ним. Более двух лет он поддерживал постоянную связь с Пеньковским, получая от него важную информацию.

Арестованный в 1962 году Пеньковский выдал своего связного. В ноябре 1962 года Винн, находившийся по делам бизнеса в Будапеште, был арестован спецслужбами ВНР и на основании договора с СССР передан советским спецслужбам.

11 мая 1963 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Гревилла Винна к восьми годам лишения свободы с отбыванием первых трех лет в тюрьме, а последующих пяти — в колонии строгого режима.

Под грузом неопровержимых улик Винн сознался в шпионской деятельности и попросил снисхождения к нему как к иностранному гражданину.

В соответствии с частным определением Верховного суда СССР 12 сотрудников британского посольства, замеченных в связях с Пеньковским и Винном, были объявлены персонами нон грата и высланы в Великобританию.

После обмена Гревилл Винн выпустил в Великобритании книгу «Человек из Москвы». Скончался Винн 28 февраля 1990 года.

Несмотря на то что переговоры велись тайно, некоторые сведения об обмене просочились в прессу. Намечаемые мероприятия подверглись резкой критике. Одна из газет писала: «Англия, в отличие от США, никогда не обменивалась шпионами с Россией. Если бы дело Винна создало прецедент, русские одержали бы победу в тайной холодной войне. Какая это была бы победа для русских, если бы акула Лонсдейл был обменен на мелюзгу Винна!» Обстоятельства такого рода серьезно осложняли дело.

Но тем не менее соглашение было достигнуто 7 апреля 1964 года. Через две с небольшим недели был произведен обмен, и Конон Трофимович Молодый снова оказался на родине.

«Утром 21 апреля 1964 года, — вспоминал позже разведчик, — я, заключенный № 5399 тюрьмы Ее Величества Уинсон Грин роуд, что в Бирмингеме, находился в бане и как раз разделся, когда за мной прибежал один из старших надзирателей. Это было само по себе необычно. Он сказал, чтобы я быстро оделся, так как я «нужен»…

Часов в 10 утра меня отвели в кабинет начальника тюрьмы, в котором помимо его самого находились секретарь министра внутренних дел и какой-то старший чин местной полиции.

Поздоровавшись со мной, начальник тюрьмы серьезно произнес: «Господин Лонсдейл (услышав «господин», я понял, что еду домой), я хочу представить вас секретарю министра внутренних дел». Затем мне предложили сесть и объяснили, что у секретаря министра имеется пакет, который он должен вскрыть в моем присутствии и зачитать мне текст документа…

Закончив чтение документа, начальник тюрьмы показал его мне. Все трое присутствовавших подошли ко мне и пожали мне руку.

В приемной меня ждала одежда, в которой я был арестован: темный плащ, серый с зеленым отливом костюм, черные ботинки, белая сорочка, галстук…

Во дворе тюрьмы меня посадили на заднее сиденье машины, которая покатила прямо к ожидавшему ее самолету военно-транспортной авиации. Мы приземлились на авиабазе Готов в английском секторе Западного Берлина».

Сам обмен состоялся в Берлине 22 апреля в 5 часов 30 минут на КПП Штаакен, расположенном на внешнем обводе Западного Берлина по дороге № 5. В условленное время машина с Винном была выдвинута на пограничную линию, то же самое сделали и англичане. После опознания (с нашей стороны эту миссию выполнял прибывший специально из Центра начальник отдела и боевой товарищ разведчика Н. А. Корзников) произошла процедура обмена. Молодый сел в нашу машину, а Винн — в английскую. Машины быстро набрали скорость и поехали по своим маршрутам.

Обмен прошел без происшествий и без посторонних зрителей, так как дорога была перекрыта. На чрезвычайный случай несколько машин как с одной, так и с другой стороны находились поблизости и выполняли роль прикрытия. Конон Трофимович сразу же попал в объятия друзей, которые от всего сердца поздравили его с возвращением на родину.

Об обмене супругов Крогер на агента английских спецслужб Джеральда Брука и двух его соотечественников-уголовников, отбывавших наказание в СССР за контрабанду наркотиков, уже рассказывалось, можно лишь добавить, что проблемы обмена Крогеров решались с участием польских спецслужб. 24 октября 1969 года Крогеры вылетели на самолете из Лондона в Варшаву, а уже 25 октября обычным рейсом прибыли в Москву.

В аэропорту Шереметьево их встречали как всех разведчиков, возвращавшихся из-за рубежа. Было много цветов, были теплые объятия. Леонтина внимательно всматривалась в лица встречавших, надеясь увидеть особенно дорогих ей людей. Но их не было. Да и не могло быть, не положено им было появляться в общественных местах в компании других разведчиков.

Морриса и Леонтину посадили в служебную «чайку», и машина понеслась к Москве.

Вскоре Коэны прибыли на секретный объект нелегальной разведки, где их уже ждали ближайшие соратники по работе в США и Великобритании, которых не было в аэропорту Шереметьево: Фишер (Абель), Молодый, Дождалев, Семенов, Квасников.

А через некоторое время последовал закрытый указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении разведчиков орденами Красного Знамени «за успешное выполнение заданий по линии Комитета государственной безопасности в сложных условиях капиталистических стран и проявленные при этом мужество и стойкость».

После издания этого указа в ЦК КПСС было вторично направлено ходатайство КГБ о приеме Коэнов в советское гражданство. Однако секретарь ЦК Михаил Суслов не пожелал наложить на документ свою резолюцию. Считая супругов «провалившимися разведчиками», он решил обсудить этот вопрос лично с Юрием Андроповым.

На встрече Андропов заметил, что Михаил Андреевич напрасно не доверяет Коэнам. Давая характеристику супругам, председатель КГБ подчеркнул, что они являются интернационалистами, принимавшими активное участие в выполнении многих опасных операций советской разведки в Соединенных Штатах и Великобритании.

— Мне тем более непонятны ваши сомнения и колебания, — сказал Андропов, — после того, как вы недавно поставили свою подпись на представлении о награждении их орденами Красного Знамени.

— Вы забываете, Юрий Владимирович, что тот указ о награждении был закрытым, — тихо возразил Суслов. — О нем никогда никто не узнает, кроме ваших подчиненных. А вот решение о принятии американцев Коэнов в советское гражданство может сразу стать достоянием прессы.

— Я не вижу в этом ничего предосудительного, — возразил Андропов. — Почему вы считаете, что американцы не могут стать советскими гражданами?

Андропов еще раз подчеркнул, что Коэны заслуживают от нашей Родины гораздо большей благодарности за сложную и опасную работу в разведке. Они достойны самого высокого уважения нашего общества за мужество и умение работать. Андропов напомнил секретарю ЦК, что во время допросов, суда и девяти лет тюремного заключения Коэны не выдали англичанам секретов и, несмотря на провокации, угрозы и многочисленные обещания лучшего будущего, не предали нас, вернулись в нашу страну, избрав ее своей второй Родиной.

Михаил Суслов молча взял документ и рядом с подписью министра иностранных дел СССР Андрея Громыко поставил свою.

Что касается Гарри Хаутона и Этель Джи, то в 1970 году они были освобождены и вскоре поженились. В 1972 году Хаутон написал книгу «Операция «Портленд»: автобиография шпиона».

Разведчик-нелегал Конон Трофимович Молодый уже довольно долго находился за рубежом. Как все английские служащие, он получал двухнедельный отпуск и проводил это время не «просто так» в Англии, а ездил домой или встречался с женой в одной из соцстран. Центр шел на это, прекрасно понимая, что чувство Родины, чувство семьи надо поддерживать и у разведчика-нелегала.

В 1955 году, находясь в нелегальном отпуске в Москве, Молодый женился. Супругой его стала Галина Петровна Панфилова, преподавательница школы для детей-инвалидов, существовавшей при ортопедическом институте, в котором работала мать Конона Евдокия Константиновна. Она хорошо знала Галю и симпатизировала ей.

Видимо, Евдокия Константиновна и сказала последнее слово. Галина уже побывала замужем, от первого брака у нее была дочь Лиза. Конон Трофимович удочерил Лизу.

Сыграли свадьбу, и молодая жена осталась в Москве, а новоиспеченный супруг «срочно уехал на работу в Китай». О том, чем на самом деле занимался ее муж, Галина Петровна тогда не знала. Правду о своем сыне знала только одна мать, но она добросовестно берегла эту тайну.

В июле 1957 года Молодый вновь находился в отпуске. На этот раз его вывели для отдыха в Варшаву, туда к нему и приехала из Москвы жена Галина.

19 апреля 1958 года в Москве Галина Петровна родила сына. С рождением ребенка была связана забавная история, которую Конон Трофимович, окончательно возвратившись в Москву, рассказывал близким друзьям.

Разведчику предстояло принять сообщение из Москвы по бытовому радиоприемнику. Погодные условия были отвратительными, сигнал проходил очень плохо, хотя и повторялся два раза. В конечном итоге Молодый сделал некоторые пометки, но окончательно расшифровать послание не смог. Оно дошло почему-то обрывками: «Поздравляем… 53 сантиметра… Здорова… Трофим…» и что-то еще.

Два дня разведчик пытался отгадать эту головоломку. К счастью, в эти дни у него проходила встреча с Хелен Крогер. Обменявшись информацией, они задержались на несколько минут, чтобы поболтать. И тут он вспомнил о злополучной телеграмме и спросил помощницу, не знает ли она, в чем тут может быть дело.

Хелен задумалась на минуту и вдруг спросила:

— Ты ведь женат?

— Ну да. Ты же знаешь об этом.

— А вы ждете ребенка?

Услышав утвердительный ответ, она воскликнула:

— Балда ты! Ведь пятьдесят три сантиметра — это нормальный рост новорожденного. У тебя родился сын. Жена назвала его Трофимом!

Так Крогеры стали «крестными» сына разведчика.

Молодый впервые увидел своего годовалого сына Трофима лишь в 1959 году, когда в последний раз нелегально приехал в «отпуск» в Москву. Чтобы Молодый смог вырваться на родину на непродолжительное время, использовалась незамысловатая на первый взгляд технология: он выезжал из Англии во Францию, Швейцарию, Западную Германию или другую капиталистическую страну, используя документы, под которыми жил в Великобритании. По прибытии, скажем, в Париж получал от сотрудников местной резидентуры документы на другое имя и летел в какую-либо страну социалистического лагеря — Польшу, Чехословакию… А оттуда без проблем его доставляли на короткое время в Москву.

Супруга же была уверена, что муж приезжает в краткосрочный отпуск из далекой китайской провинции. Ведь такой была его легенда. Да и на штемпеле всех писем, которые Галина Петровна получала от мужа из-за границы, стояли китайские иероглифы. Лишь в 1961 году, когда Молодого арестовали и судили в Лондоне, руководство нелегальной разведки Первого главного управления КГБ наведалось к Галине Петровне с рассказом о том, где все эти годы был ее муж и какая участь его постигла. Чекисты подарили ей большой золотой перстень с аквамарином.

В дальнейшем Галина Петровна была подключена к операции по организации обмена Конона Трофимовича. От ее имени направлялись соответствующие письма, на ее адрес пересылались личные вещи арестованных разведчиков.

Из воспоминаний сына разведчика, Трофима Кононовича Молодого, относящихся к середине 1990-х годов:

«Для меня до сих пор остаются не до конца ясными взаимоотношения отца с матерью. Он женился на ней, так сказать, по «наводке» своей матери и моей бабушки Евдокии. Может быть, потому, что Галя была соседкой по квартире и на глазах бабушки прошла вся жизнь этой девушки, которая уже успела выйти замуж, развестись и родить дочку Лизу, ставшую затем моей единоутробной сестрой.

К тому же Галя работала в институте протезирования у бабушки, где преподавала в школе-интернате для детей-инвалидов, и не вызывала никаких подозрений в отношении своего трудолюбия.

Свадьбу сыграли очень быстро, без всякой помпы и показухи. Отец уже был разведчиком-нелегалом. Возможно, что такой вариант устраивал всех, в том числе и руководство нелегальной разведки.

После свадьбы отец отбыл в «длительную и очень высокооплачиваемую командировку в Китай», где, как объяснили моей маме, были очень плохие жилищные условия, и посему ей, мол, лучше оставаться в Москве.

Последний раз отец побывал дома через год после моего появления на свет, и после этого до самого ареста в 1961 году он все продолжал и продолжал «работать в Китае», а мама Галя в это по наивности своей или по необходимости верила.

Одно могу сказать: отец любил маму. Может, потому, что редко видел ее, а вероятнее всего, из-за меня.

Как мы жили? По свидетельству моих ближайших родственников, сначала очень плохо. Когда отец стал «китаистом», вся наша семья из семи человек размещалась в крохотной двухкомнатной квартирке в доме на Новоостаповской улице Пролетарского района. Дом был действительно пролетарским, типа знаменитых «хрущевок», только из красного кирпича. В квартире обитали мама Галя, ее дочь и моя единоутробная сестра Лиза, которая была старше меня на одиннадцать лет, родная сестра матери Вера со своим мужем художником Кривоноговым[17], их сын Юра и бабушка Женя, то есть мама моей матери. В общем, настоящая «коммуналка» в двухкомнатной квартире. Правда, жили дружно. Художник Кривоногое, известный своими батальными картинами об Отечественной войне, большую часть времени проводил в мастерской или в Студии Грекова, где обучал будущих живописцев. Остальные тоже бегали по своим делам.

И все же, когда отец приехал посмотреть на своего годовалого отпрыска летом 1959 года, он пришел в шоковое состояние из-за наших жилищно-бытовых условий.

Как значительно позже стало известно, он сбегал тайно на Лубянку и… нас быстренько расселили. Мама, сестра Лиза, я и бабушка Женя получили отдельную двухкомнатную квартиру на Фрунзенской улице неподалеку от набережной Москвы-реки, а остальная троица осталась в прежней квартире. И вот тогда-то наступила спокойная, новая жизнь…

Матери рассказали всю правду об отце только в 1961 году, когда он был арестован в Лондоне. Но я, конечно, ничего не знал. Помню, однажды спросил у матери:

— А где мой папа?

— Он работает далеко-далеко…

— А когда он приедет?

— Не знаю…

— А почему?

— Такая у него работа, сынок.

— Дурацкая у него работа.

Мама заплакала, а я испугался и перестал спрашивать… И вот наступил апрель 1964 года. Отметили мой день рождения. Я получил подарки, а мать вдруг исчезла. Неожиданно исчезла. Пришел домой из детского сада. Сидит моя сестра Лиза. Она была старше меня на одиннадцать лет. Значит, ей семнадцать, а мне шесть. Спрашиваю, где мама. А Лиза улыбается и молчит. Я начал плакать…

— Не реви, Трошенька. Мама уехала встречать папу!

— Ой, а что я скажу папе? Я его ни разу не видел…

— Скажи: «Здравствуй, папа! Я очень рад тебя видеть!»

— Здравствуй, папа! Я очень… А чего дальше?

— Чего, чего! Я очень рад тебя видеть.

Повторил. Все вроде правильно. Стали ждать. Молча. Но я кожей чувствовал, что Лиза тоже нервничает. То садится, то встает. И вдруг звонок. Мы бросились к двери. Открыли. Входят двое. Мама взяла меня на руки, расцеловала и заплакала. А рядом с ней дядя. По идее мой папа. Худой, бледный, измученный какой-то, но улыбающийся. Берет меня из рук матери, прижимает к себе и весело так говорит:

— Молодой человек, а вы меня признаете?

А я вдруг растерялся и все забыл, что надо говорить. А говорить надо. И тут я почему-то перешел на официальный тон.

— Вы знаете, а я знаком с вашей мамой.

Отец как захохочет, а я заревел как оглашенный, от счастья конечно…

Ровно через месяц после возвращения отца нам по решению высокого начальства с Лубянки улучшили жилищные условия. Дали трехкомнатную квартиру на 3-й Фрунзенской улице…

А потом потянулись обычные дни, то радостные, то печальные. Отец уходил на работу, но не каждый день. И все свободное время проводил за пишущей машинкой. Печатал, складывал листы в папку, то в одну, то в другую. Иногда что-то рвал. Помню, разорвав очередной отпечатанный лист, сказал: «Не поймут товарищи». Иногда вскакивал среди обеда или ужина и бежал к машинке. Или что-то вспоминал важное, или светлая идея приходила…»

После ухода из жизни Конона Трофимовича Молодого его жена Галина Петровна снова пошла работать в Институт протезирования, но уже не учительницей, а заведующей канцелярией. Впрочем, она так и не смогла смириться с потерей мужа, часто болела и подолгу лежала в больницах.

Дочь Лиза окончила Московский государственный институт международных отношений и была распределена на работу в центральный офис внешнеторгового объединения «Международная книга».

Сын Трофим после десятилетки поступил в Московское высшее пограничное Краснознаменное командное училище КГБ СССР. На третьем курсе женился. Через год его молодая жена Татьяна подарила ему сына, которого назвали в честь деда — Кононом. После окончания училища Трофима по его просьбе направили в Мурманскую область. Служил он заместителем начальника пограничной заставы неподалеку от поселка Никель, что на советско-норвежской границе. Дослужился до должности начальника пограничной заставы. Затем вернулся в Москву, преподавал в Высшей школе КГБ СССР. В 1989 году заместитель начальника курса контрразведки Высшей школы КГБ СССР майор Молодый комиссовался по состоянию здоровья и занялся бизнесом.

В настоящее время уже у внука разведчика подрастает сын Трофим.

Славная русская династия Молодых продолжается!

Затрагивая тему разведчиков и их семей, родных и друзей, остающихся дома, на родине, советский разведчик полковник Джордж Блейк подчеркивал:

«…Лонсдейл был так называемым «тайным резидентом». Я всегда относился с огромным уважением к этой категории разведчиков, ведь их работа требует высочайшего профессионализма. Им приходится настолько сживаться со своей «легендой», что они становятся воистину другими людьми. Отказавшись от всего личного, они полностью отдаются работе, рискуя свободой, а иногда и жизнью каждый раз, когда пытаются завербовать нового агента или идут на тайные встречи. Им приходится постоянно быть настороже и жить в обстановке непреходящего напряжения. Крайне редко им удается отдохнуть, вернувшись домой к своим семьям. Лишь человек, свято верящий в идею и служащий великому делу, может согласиться на такую работу, хотя, скорее всего, здесь больше подошло бы слово «призвание».

А разведчик-нелегал Конон Трофимович Молодый, касаясь этой же проблемы, отмечал:

«В течение первого, наиболее напряженного периода работы за границей, когда на счету была буквально каждая минута, я почти не ощущал разлуки с семьей и тоски по дому.

Однако когда связь с Центром была налажена и я почувствовал, что прочно обосновался в стране, мои мысли все чаще стали возвращаться к семье, друзьям и привычному образу жизни.

Вспоминая друзей, я невольно завидовал им и думал: «Вот счастливчики! Живут себе дома со своими родными, занимаются любимым делом, что-то создают, оставляя о себе какую-то память, служат примером детям…»

Полагаю, что подобные мысли возникают у каждого разведчика. Жаль, что далеко не все понимают, что разведка — это не столько романтика, захватывающие приключения и возможность объехать чуть ли не весь мир за государственный счет, сколько трудная повседневная работа, зачастую не дающая тех результатов, на которые рассчитывал. И хроническая тоска по дому…

Недаром говорят — на людях и смерть красна. В каком бы трудном или опасном положении ни оказался солдат на фронте, он всегда чувствует поддержку однополчан, чувство локтя никогда не покидает его, прибавляет сил и мужества.

Разведчик же чаще всего действует в одиночку, не может ежедневно запрашивать указания Центра и вынужден сам принимать решения, которые не всегда имеют желаемые последствия. Нелегко и оттого, что от правильности твоих действий и решений зависит жизнь боевых соратников.

Конечно, разведчик уверен, что о нем в принципе заботятся, и все же он физически ощущает изоляцию, ему не хватает своих друзей и даже недругов. Но своих. Привыкнуть к этому трудно…

Сказанное отнюдь не означает, будто я сожалею о том, что стал разведчиком. Несмотря на все трудности, длительный срок пребывания на чужбине и годы тюремного заключения, без малейшего колебания могу заявить, что никогда не хотел свернуть с выбранного пути и, будь у меня возможность прожить заново, пошел бы той же дорогой и постарался добиться большего…»

С этими словами разведчика-нелегала перекликаются воспоминания писателя Валерия Аграновского, приведенные им в книге «Разведчик «Мертвого сезона»:

«За несколько дней до смерти, словно чувствуя ее приближение, Конон сказал жене в минуту редкого для разведчика откровения: «Знаешь, Галя, если бы мне сейчас дали задание и документы, я, несмотря на все пережитое, опять поехал бы в какую-нибудь страну, но с моих пальцев, Галя, там уже взяли отпечатки…»

Он был долгом и сердцем прикован к делу, которому отдал сначала здоровье, а потом жизнь».

И в этом был весь Конон Трофимович Молодый — человек, романтик, офицер, нелегальный разведчик.

28 июня 2017 года одно из самых секретных подразделений Службы внешней разведки Российской Федерации — ее нелегальное управление — отметило свое 95-летие.

Именно в этот день в далеком 1922 году Коллегией Государственного политического управления (ГПУ) при НКВД РСФСР было утверждено Положение о закордонном отделении Иностранного отдела ГПУ, в котором определялись задачи разведывательной работы за рубежом. Наряду с широким спектром задач политического, военного и контрразведывательного характера в документе предусматривалось целенаправленное использование нелегальных возможностей разведки. С тех пор 28 июня отмечается в Службе как день создания нелегальной разведки.

Выступая на торжественном мероприятии по этому поводу в штаб-квартире СВР России Президент Российской Федерации Владимир Путин сказал:

«Вот уже почти век это легендарное подразделение вносит особый, свой, неоценимый подчас, вклад в обеспечение государственной безопасности, в защиту интересов Отечества.

Нашей стране пришлось пройти через многие испытания, и всегда разведчики были, что называется, «на передовой». Не раз именно их решительные действия, добытая информация, тонко проведенные операции буквально меняли ход истории, позволяли защитить наш народ от угроз, сохранить мир.

Мы всегда будем помнить о героях-разведчиках, которые сражались с нацизмом. Их борьба с этим злом началась еще в предвоенные годы. Так же мужественно они вели свою битву и в годы Великой Отечественной войны.

Напряженной и опасной была их работа и во времена холодной войны. Достаточно вспомнить вклад наших разведчиков в обеспечение стратегического паритета. Конец монополии на атомное оружие сделал невозможной новую мировую войну, прямую агрессию против нашей страны.

Историю нелегальной разведки создавали люди-легенды. Такими были Яков Серебрянский, Дмитрий Быстролётов, Николай Кузнецов, Иосиф Григулевич, Рудольф Абель, Конон Молодый, Геворк Вартанян, Алексей Козлов, Юрий Дроздов — всех, конечно, не перечислить.

Разведчики-нелегалы — люди особого склада, особой нравственной закалки и твердости духа. Всю свою жизнь они посвящают Родине, многим жертвуют, от многого отказываются, но отказываются во имя главного — служения Отечеству; ведут повседневную, напряженную, кропотливую работу, в которой нет выходных и праздников. Это скромные люди, они не любят, когда их называют героями. Они говорят, что просто делают свое дело «как учили», и добиваются результата.

Но хочу подчеркнуть: наша страна, наши граждане должны знать, что в рядах российской разведки служили и служат настоящие бойцы, мужественные и честные профессионалы. Мы гордимся ими».

1922, 17 января — родился в Москве в семье научных работников. Отец — Трофим Кононович, преподаватель МГУ и МВТУ, заведующий сектором научной периодики Госиздата; мать — Евдокия Константиновна (девичья фамилия Наумова), хирург общего профиля, во время Великой Отечественной войны — ведущий хирург эвакогоспиталя, после войны — профессор ЦНИИ протезирования.

1932 — с разрешения советского правительства выехал в США к сестре матери Анастасии Наумовой. Учился в средней школе в городе Беркли, штат Калифорния.

1938 — возвратился в Москву из США и продолжил учебу в 36-й московской средней школе, которую окончил в 1940 году.

1940, октябрь — призван на службу в РККА.

1941–1945 — участвовал в Великой Отечественной войне, служил во фронтовой разведке.

1946, август — демобилизовался из армии в звании лейтенанта, поступил в Московский институт внешней торговли.

1946–1951— учеба и работа на юридическом факультете Московского института внешней торговли. Принимал участие в написании учебника китайского языка.

1951, декабрь — получил предложение перейти на работу во внешнюю разведку органов государственной безопасности. Начинает подготовку к деятельности за рубежом с нелегальных позиций.

1954 — нелегально выведен в Канаду, затем с документами на имя канадского бизнесмена Гордона Лонсдейла переехал в Англию, где возглавил нелегальную резидентуру.

1961,13 января — арестован английской контрразведкой в результате предательства М. Голеневского, одного из руководящих сотрудников польской разведки.

23 марта — лондонским уголовным судом высшей инстанции Олд Бейли приговорен к 25 годам тюремного заключения.

1964, 7 апреля — достигнуто соглашение с английской стороной об обмене на сотрудника английской секретной службы Гревилла Винна.

22 апреля — в 5 часов 30 минут на КПП Штаакен, который располагался на внешнем обводе Западного Берлина по дороге № 5, состоялся обмен на Винна.

1964–1970 — работа в Москве, в центральном аппарате внешней разведки.

1970, 9 октября — скоропостижно скончался в Подмосковье от инсульта. Похоронен в Москве на Донском кладбище.

За достигнутые результаты в разведывательной деятельности полковник Конон Трофимович Молодый был награжден орденами Красного Знамени и Трудового Красного Знамени, многими медалями, а также нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». Его подвиги в военное время отмечены высокими государственными наградами: орденами Отечественной войны I и II степени, Красной Звезды, многими медалями, в том числе — «За отвагу» и «За боевые заслуги», а также нагрудным знаком «Отличный разведчик».

Имя Конона Трофимовича Молодого занесено на Мемориальную доску Службы внешней разведки Российской Федерации.

Аграновский В. А. Разведчик «Мертвого сезона». М.: Алгоритм, 2008.

Антонов В. С. В окопах «холодной войны». М.: Вече, 2010.

Антонов В. С. Служба внешней разведки: История, люди, факты. М.: Кучково поле, 2015.

Антонов В. С., Карпов В. Н. Тайные информаторы Кремля: Нелегалы. М.: ОЛМА-ПРЕСС; Образование, 2002.

Антонов В. С., Карпов В, Н. Нелегальная разведка. М.: Международные отношения, 2015.

Блейк Дж. Прозрачные стены: Автобиографическое повествование разведчика. М.: Молодая гвардия, 2006.

Дегтярев К, Колпакиди А. Внешняя разведка СССР. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

Диенко А. В. Разведка и контрразведка в лицах: Энциклопедический словарь российских спецслужб. М.: Русскiй мiръ, 2002.

Долгополов Н. М. С ними можно идти в разведку. М.: Воскресенье, 2002.

Долгополов Н. М. Гении внешней разведки. М.: Молодая гвардия, 2004.

Долгополов Н. М. Легендарные разведчики. На передовой вдали от фронта — Внешняя разведка в годы Великой Отечественной войны. М.: Молодая гвардия, 2016.

Драбкин А. В. «Я ходил за линию фронта»: Откровения войсковых разведчиков. М.: Яуза; Эксмо, 2010.

Жемчугов А. А. Шпион в окружении Андропова: Разведка в лицах и событиях. М.: Вече, 2004.

Жемчугов А. А. «Крот» в окружении Андропова. М.: Епифанов, 2010.

Кассис В. Б., Колосов Л. С. Тринадцать новелл о советских разведчиках. М.: Международная книга, 1992. Кн. 2.

Колосов Л. С., Молодый Т. К Мертвый сезон: конец легенды. М.: Коллекция «Совершенно секретно», 1998.

Колпакиди А. И. Все о внешней разведке. М.: Олимп; ACT, 2002.

Колпакиди А., Прохоров Д. Внешняя разведка России. СПб.: Издательский Дом «Нева»; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001.

Конюкова М. Патриоты другой страны // Загадки истории. 2016. № 15.

Лонсдейл Г. Моя профессия — разведчик: Воспоминания офицера КГБ /Лит. обработка Н. В. Губернаторова, А. Е. Евсеева, Л. К. Корнешова, Г. П. Молодой. М.: Орбита, 1990.

Лужков Л. Странный цесаревич // Загадки истории. 2017. № 20.

Очерки истории российской внешней разведки: В 6 т. М.: Международные отношения, 2003. Т. 5. 1945–1965 гг.

Павлов В. Г. Операция «Снег». М.: Гея, 1996.

Павлов В. Г. «Сезам, откройся!»: Тайные разведывательные операции: из воспоминаний ветерана внешней разведки. М.: ТЕРРА-Книжный клуб, 1999.

Письма из тюрем Ее Величества. 1961–1969 гг.: В 2 т. М.: Центр изучения общественных и прикладных проблем Александра Жилина, 2001.

Прокофьев В. И. Начальник внешней разведки: Спецоперации генерала Сахаровского. М.: Вече, 2014.

Серов И. А. Записки из чемодана: Тайные дневники первого председателя КГБ, найденные через 25 лет после его смерти. М.: Абрис, 2017.

Смыслов О. С. Иуды в погонах: Они изменили присяге. М.: Вече, 2015.

Ставицкий В. А. Разведчики и шпионы. М.: XXI век; Согласие, 2000.

Судоплатов П. А. Разведка и Кремль: Записки нежелательного свидетеля. М.: Гея, 1996.

Уранов С. Русский Джеймс Бонд // Загадки истории. 2016. № 44.

Чиков В. М. Нелегалы: В 2 ч. М.: Олимп; ACT, 1997.

Шварев Н. А. Разведчики-нелегалы СССР и России. М.: Родина, 2006.

Шварев Н. А. Пока живет разведка — не пропадет страна. М.: Кучково поле, 2013.

Шварев Н. А. Явка по паролю, или Классики нелегальной разведки. М.: Международные отношения, 2016.

Уже изданы и готовятся к печати:

Уже изданы и готовятся к печати:

В переводе с древнегреческого — «трудящийся», а также — река на Камчатке.

Ламуты — старое русское название эвенов, основная часть которых проживает сегодня на северо-востоке Сибири (в Якутии, Магаданской и Камчатской областях, Корякском и Чукотском автономных округах, Хабаровском крае).

Отто Юльевич Шмидт (1891–1956) — советский математик, географ, геофизик, астроном, исследователь Памира и Севера. Академик АН СССР, Герой Советского Союза.

Алексей Георгиевич Калашников (1893–1962) — советский ученый-геофизик, педагог, академик АПН РСФСР. Министр просвещения РСФСР в 1946–1949 годах.

Приват-доцент — «обучающий частным образом» (лат.) — ученое звание внештатного преподавателя в университетах и некоторых других вузах дореволюционной России. Так как число профессоров в конкретном учебном заведении по конкретным специальностям ограниченно, после защиты диссертации соискатель без профессорского места мог временно стать в университете приват-доцентом, то есть выполнять некоторые обязанности профессора (читать лекции, вести семинары, принимать экзамены) внештатно (без соответствующей зарплаты), сохраняя право претендовать на звание профессора.

О том, что руководителем лондонской нелегальной резидентуры будет назначен именно «Бен», он же Гордон Лонсдейл, Коэны еще не знали, хотя их познакомили в Центре, а в период подготовки к командировке они активно встречались в Москве и несколько раз в ряде западноевропейских стран. «Бен» был представлен Коэнам как разведчик-нелегал Арни, прибывший из Канады.

Здесь, видимо, имеется в виду, что подходы к коттеджу просматриваются из окон со всех сторон и что дом оборудован запасным выходом на соседнюю улицу или в сад, которым при необходимости можно воспользоваться.

Один из оперативных псевдонимов Коэнов-Крогеров.

Воинское звание на английском и американском флотах и в морской авиации (в наших ВМС соответствует званию капитана 2-го ранга).

Штаб-квартира полиции Большого Лондона, исключая лондонский Сити, который имеет свою полицию. Название часто используется в СМИ для обозначения полиции Лондона. Крупнейшее полицейское учреждение в Англии, в нем работают 27 тысяч человек, которые отвечают за территорию, равную 787 квадратным километрам с населением в 6 миллионов 750 тысяч человек, проживающих в Лондоне и окрестностях. Здание современного Скотланд-Ярда расположено в Вестминстере.

Как уже отмечалось, в портфеле Лонсдейл оставил ловушку, которая сработала и помогла ему установить факт осмотра содержимого портфеля. Об этом он сообщил в Центр.

Очерки истории российской внешней разведки: В 6 т. М.: Международные отношения, 2003. Т. 5. 1945–1965 гг.

Очерки истории российской внешней разведки: В 6 т. М.: Международные отношения, 2003. Т. 5. 1945–1965 гг.

Очерки истории российской внешней разведки: В 6 т. М.: Международные отношения, 2003. Т. 5. 1945–1965 гг.

Английская, затем британская золотая монета, имевшая хождение в 1663–1813 годах. С 1799 года чеканка гиней прекратилась, стали выпускаться банкноты. 1 гинея равна 21 шиллингу. Хотя до перехода в 1971 году страны на десятичную систему валют гинея считалась валютой неофициальной, всё в Англии предпочитали считать и оценивать на гинеи.

В работе над книгой принимала участие и Галина Петровна Молодая, жена разведчика.

Петр Александрович Кривоногое (1911–1967) — заслуженный деятель искусств РСФСР (1955). Художник-баталист Студии военных художников имени М. Б. Грекова. Участник Великой Отечественной войны. Лауреат Государственной премии СССР (1949). Первым из художников-баталистов награжден золотой медалью имени М. Б. Грекова. Его картину «Победа» (1948) видел хотя бы однажды, пожалуй, каждый российский школьник.