Книга печатается в авторской редакции

© Оформление. ООО «Издательство «АСТ», 2019

Проснулись в девять утра от жуткого грохота.

Наше поле, наше.

Мы сразу туда побежали, конечно же, как только это случилось, потому что это было наше поле. Все, что там происходило, – только наше. Это там мы с Ниэль встретили коричневую земляную ведьму в грибной шапочке аптекаря. Там я вызывала Белую Собаку на пятом лунном рассвете, умирая от ужаса, и собака пришла, и принесла нам корзинку с десятидневными щенками просто так поиграть – с каждым днем они, слепые и нежно-плешивые, как одуванчики после бури, становились тоньше, розовее и прозрачнее, пока на десятый не превратились в набор шевелящихся тихих кожаных пузырей, и тогда Белая Собака пришла и забрала их обратно в себя. Это там Ниэль копала могилу лесному черту, и сделала все настолько правильно, что, когда лесной черт умер, он пришел и лег в эту могилу, потому что не было ему больше ни места, ни пристанища. Там мы искали мясной цветок папоротника июльской ночью, и нашли, и положили под подушку дяде Володе, который наутро выиграл в лотерею трешку где-то на окраине, и сидит теперь в этой трешке и пьет днем и ночью, не надо было ему этот цветок подкладывать, а его жене бывшей надо было, но что уж теперь. Наше поле, наша дикая, кровавая, болотистая живая земля, в ней всюду наш волос, наш бледный лунный ноготь янтарным серпиком, наши заклинания, наши летние стихи для смерти (идея Ниэль – придумывать специальные стихи для смерти, чтобы она пришла хотя бы на краешек поля присесть послушать: в стихах должны быть расположены специальные белые пятна, мерцание агонии, аритмичный стрекот чейна-стокса), утренняя мучнистая вода в барашковых копытцах, внимательный взгляд заколдованного бекаса на закате (расколдовать не вышло, но мы старались).

И вот теперь это поле горело, гремело и перекатывалось туда-сюда, как будто Господь пытается свернуть его в барбекю-рулон. Я с ужасом смотрела в окно, зажав уши, а Ниэль визжала, прыгая вокруг:

– Нашеполенашеполенашеполе!

– Толькочтовотбуквальносейчасминутуназад!

Никого из взрослых дома не было, все уехали на авиашоу в город, а на наше поле только что упал истребитель.

С верхнего этажа спустились Леля и Катерина.

– Истребитель, – сказала Катерина. – Я в них разбираюсь. Видела, как падал горящий. Было немного ощущение, что я его сама сбила взглядом.

Сонная Леля, щурясь, уже натягивала кеды и наваливалась всем своим мягким птичьим, щенячьим весом на дверь.

Мы прибежали на наше поле, чтобы посмотреть, что от него осталось. Поле горело и гудело, живого места не было вообще. Взрослых еще не было, мы прибежали самыми первыми. Леля предложила подойти поближе и поискать выживших: видела в новостях, что люди часто в таких ситуациях, когда упал самолет, лежат просто так лужицами на поле, но вдруг на нашем поле они окажутся живыми. Катерина сказала, что если это истребитель, в нем был, скорей всего, только один человек, и тот – летчик. Никаких пассажиров. Тогда Ниэль предложила поискать летчика, и мы пошли близко-близко к огню. Было очень жарко, даже на расстоянии нескольких десятков метров от всего этого огненного рулона, но мы все равно пошли.

Находили по дороге разные странные предметы: кожаный пергамент с бахромой, пустые бутылочки, возможно, снаряды или бомбы, кресло целое большое зеленое-зеленое, как трава, игрушечного медведя (Леля хотела взять себе, но Ниэль ей запретила, больно и цепко схватив за маленький пухлый локоть).

Вначале мы подумали, что летчик катапультировался, но он не катапультировался, а лежал в коровьем озерке прямо внутри катапульты, застегнутый наглухо в какой-то кожаный кокон, и, когда Ниэль его расстегнула и заглянула вовнутрь, она сразу сказала:

– Это наше.

Мы заглянули в кокон и поняли: да, это наше.

Летчик был весь в крови, молоке и каких-то подтопленных кореньях, разбросанный внутри кокона художественно и сытно, как ресторанное блюдо.

Вдалеке были видны фигурки взрослых, по-военному деловито зашумел далеко-далеко вертолет. Сейчас они все придут на наше поле и будут разбираться.

– Кокон пусть возьмет Леля, в нем, скорей всего, питательные вещества, – скомандовала Ниэль, высвобождая летчика и хватая его за ногу. Катерина схватила его за другую ногу, я – за круглую, жесткую, как у собаки, голову, замотав ее в куртку, чтобы не видеть лица. Летчик был сухой и легкий, как мешок с выжженной травой, тем не менее, пока мы его тащили, он оставлял за собой скользкий и небесно-прозрачный след, будто гигантская водяная улитка.

– В подвал! – закричала Ниэль, когда мы дотащили летчика до дома. Я отпустила голову, она глухо стукнулась о земляную ступеньку, и летчик сказал: «А».

– Ему больно, – объяснила Ниэль, – но ничего, главное, дотащить, а потом мы перевяжем там что надо.

Захлопнули дверь подвала, разложили летчика среди банок с бабушкиным компотом две тысячи шестого, маленькая Леля расстелила кокон, ставший вдруг клетчатым, как плед; все случилось слишком быстро, буквально за каких-то пять минут – не успели ни понять ничего, ни испугаться.

– Так, – выдохнула Катерина, – Я пойду наверх, там пожарные машины приехали.

Ниэль начала возиться руками в районе пояса летчика – там была машинка для регенерации, как она нам объяснила, и черный ящик, который записывал все, что было в его жизни до падения, а после падения все стер, потому что никому в такой ситуации про жизнь уже не интересно. Выудив скользкую, покрытую чем-то вроде яичного желтка коробочку, Ниэль вытерла ее подолом взвизгнувшей Лели, открутила крышку и уже через десять секунд вонзила в предплечье летчика стальной звонкий мини-шприц.

– Так везде делают, – объяснила она нам с Лелей, – Может, он и придет в себя. Еще срочно нужно молоко, но обязательно после кошки, чтобы его уже кошка немного попила. Леля, сбегай наверх.

Я побежала наверх с Лелей вместе. Глянули в окно – на месте катастрофы уже собралась большая толпа, по узкой деревенской дороге тащился, причитая и цепляя хромированными рычагами ржавые заборы, пожарный авианосец, черное облако гари тянулось далеко-далеко к реке. Жарило солнце. Хотелось купаться.

Приехал Лелин папа, привез холодных утренних рыб в пакете, запретил идти из дома, черт знает что, говорит, происходит, все горит, ужасная авария, никуда не идите. Леля взяла из его рук пакет с рыбами, спросила, когда приедут остальные взрослые, он замахал руками: идите, идите к себе, все дороги перекрыты пока, не доехать, это же надо, ужас какой, хорошо, что не на наш дом, уводил от домов, говорят, уводил подальше, увел, а сам не смог, не ушел.

Леля, выбравшая из пакета самую тихую и покорную рыбу, вдруг замерла с этой рыбой в руке и открыла рот, чтобы возразить – ушел, ушел! – но тут на рыбином тоненьком рту цепко сомкнулись тонкие пальцы выбравшейся неведомо откуда Ниэль, и Лелины зубы будто свело судорогой.

– Мы будем играть в подвале, раз на улицу нельзя! – улыбнулась Ниэль. Я тем временем сидела под столом и наблюдала, как кошка медленно-медленно, как во сне, пьет молоко. Через бесконечные пару минут я оттолкнула ее надетым на руку тапочком, взяла плошку с молоком и медленными шагами пошла к лестнице, пока за окном рвались снаряды, чадила чернотой смородина и рокотал вертолет спасателей, обреченных на провал, – на нашем поле еще никто и никогда никого не мог спасти.

Кроме нас, кроме как от нас. Да и от нас – никак, если честно.

Летчик первые дня три чувствовал себя не очень хорошо – лежал в разных углах подвала одновременно, пару раз был просто какой-то строительной пеной, лица я на нем вообще не видела, но Ниэль уверяла, что удавалось рассмотреть, пока он пил молоко через соломинку – рта еще не было, серьезная авария, но в одну из дырочек в голове вставили соломинку, и молоко исчезало, значит, летчик пил.

Взрослые возвращались из города, пили вино, смотрели телевизор и причитали: какая трагедия, еле увел от деревни, так и не поняли, что толком случилось, говорят взрыв, горе-то какое, молодой совсем, тридцать три года, а если бы выпрыгнул, то точно бы на дома упал, все бы погибли, вообще все, спас детей, спас, святая душа, святая.

Мы пили молоко и ухмылялись. На самом деле это мы его спасли. За окном чернело провалом выжженное поле, и тихие болотные птицы ночами оплакивали своих нерожденных сыновей, раскачиваясь на обгоревших кустах. Катерина отставляла в сторону рюмочку с вином (ей в ее 14 разрешали иногда выпивать со взрослыми) и со скучающим видом шла «в подвал за компотиком».

Конечно, мы должны были сказать родителям, что мы спасли летчика, но летчик пока был не в очень хорошем состоянии, видимо, он немного испортился, пока падал, и мы решили, что вначале дождемся, пока он пойдет на поправку, а потом скажем, непременно скажем. Нам бы здорово влетело, если бы взрослые узнали, что мы украли летчика с поля. Если бы он сразу был в порядке – мы бы сразу и сказали. А так мы понимали, что взрослые могут решить, что это из-за нас он такой. Нет уж, надо выхаживать.

Мы с Ниэль ночами пробирались к жженому полю, нюхали черную траву в поисках той самой, которая вернет летчику память о том, как он летел в наше поле кипящим метеоритом. Маленькая Леля ходила с сахарными головками на такое же маленькое сельское кладбище, где жили огромные черные муравьи, – раскладывала сладости по камням и ждала, пока муравьи не наполнят сахарные комочки своей живительной земляной кислотой: летчик мог есть только такие конфеты. Я вызвала Белую Собаку на бабушкину косынку, утиное яйцо и змеиную шкурку – и Белая Собака пришла, и дала мне себя подоить, и я надоила где-то полчашки сероватого, перламутрового полупрозрачного молока, из которого Ниэль сделала крошечный сыр, – съев этот сыр, летчик застонал, у него изо рта и глаз пошла кровь, и так мы увидели его рот, полный крепких костяных зубов, и глаза – зелено-карие, как осенние камни. Леля выцарапывала из дерна крошечные стеклянные секретики с прошлогодними цветами и сушеными насекомыми – мы клали их летчику на лоб землею вниз, и, когда земля проваливалась и оседала, цветы оживали и начинали виться вокруг его лба, и лоб тоже оживал – кожа из пергаментно-восковой становилась медовой и блестящей, а стеклышками после этого мы резали себе руки и писали кровью на полу маленькие записки летчику – пока у него из глаз шла кровь, он мог видеть и разбирать только то, что включало в себя кровь.

«Поле, на которое ты упал, принадлежит нам. Поэтому ты тоже принадлежишь нам», – писала Ниэль.

«Я – Леля», – смущенно выцарапывала стеклом прямо у себя на запястье маленькая Леля, морщась от первой в ее жизни осознанной боли.

«Сколько тебе было лет?» – спрашивала Катерина.

Я нарисовала кровью самолетик на своей левой ладони.

Он схватил мою руку и прижал ее к своей щеке. Это было так неожиданно, что я расплакалась, и плакала после этого весь вечер, и взрослые сказали, что это все из-за этой аварии, ведь мы все видели своими глазами, это ужасно, скорей бы уже разгребли обломки с поля и наконец-то выяснили, как это случилось; мне сварили молока с какими-то успокоительными травами, и, пока я пила его, обжигая и выжигая всю себя насквозь, я заметила, какими холодными глазами смотрит на меня Леля, вынужденная в жаркий день носить блузку с длинными рукавами, чтобы никто не видел ее исцарапанных рук.

Взрослые все рассказывают, как это было страшно, как проводят расследование, как отказали сразу два двигателя – как это могло случиться? – потом замолкают, испуганно смотрят на нас, неискренне перепрыгивают на темы салатов, куриных закатов, тетиных закаток – а, что? Закаток?

«У нас в подвале штабик, но мы потом все уберем, – говорит Ниэль, надавливая под столом ногой на мою ногу – Если нужны эти чертовы патиссоны, я принесу». Штабик – это святое. У нас принято: взрослые не лезут, если штабик, а мы потом просто убираем все сами, когда заканчиваем. Так уже было с чердаком и мышиным королевством, нам верят, мы никогда не врем, и даже с этим летчиком не обманывали бы, если бы он только был получше, если бы он только стал хоть чуть-чуть получше, как им такое покажешь, пока нельзя показывать еще ничего.

У летчика, меж тем, постепенно проявляется лицо – оно все изранено, изрыто копытцами, в которых застоялась талая болотная весенняя вода. Чтобы копытце затянулось, нужна живая плоть. Чтобы оживить плоть, надо взять из плова немного барашка, пойти на поле, вложить барашка в подходящее по размеру утреннее барашковое копытце с утренней же водой (вчерашнюю воду нельзя, надо после дождя поэтому приходить), вызвать Белую Собаку на три утиных яйца и большую конфету «Кузнечик» и попросить ее помочиться в копытце – тогда барашек прирастет к копытцу и можно его осторожно вырезать, чтобы не повредить землю вокруг, резать только по мясному, по земляному нельзя. А потом уже вкладывать туда, где у летчика чего-то не хватает, и, как правило, приживается. Если приживается, то летчик не стонет, может иногда даже пытаться сесть или что-то сказать. Если не приживается, надо срочно вырезать и отнести обратно в плов. Плову не важно, взрослым не страшно, ничего с ними не станется, в плове и так все мясо неприжившееся.

Чтобы летчик проявлялся как мужчина, а не как женщина, Ниэль заворачивает его в краденые грязные рубашки дяди Володи, которые она тщательно вымачивает в отваре из кошачьей шерсти, – шерсти у нас полон дом, потому что кошку часто тошнит серыми шерстяными колбасками. Рубашки летчик полностью принимает в себя – они пропитываются потом и становятся чем-то вроде новой ожоговой кожи, и уже на пятой-шестой рубашке летчик выглядит почти не страшным, почти не обожженным, и это все уже почти тело, и это уже вполне почти жизнь, но взрослым пока что еще не надо.

По вечерам Ниэль читает летчику свои тексты из серии «Эльфы серебряной реки». Мы немного подустали от ее безудержной графомании, потому вначале даже радовались, что теперь все это батальное великолепие достается летчику, пока не поняли – когда он уже заговорил, – что его лексикон во многом складывается из эпоса Ниэль. Это выяснилось однажды вечером, когда он сам – впервые! – взял в руки и выпил чашку компота из сухофруктов и собранных на десятый лунный день однодневок-огневок, традиционно устилавших своими прозрачными тельцами чердачный пол. Леля, которая принесла ему компот, смутилась, уронила чашку, неловко рассмеялась, и тут он сказал:

– Сила, которая тебе дана, – это вовсе не та сила, которую ты используешь.

Это была первая связная фраза, которую он произнес. Леля была ужасно тронута тем, что фраза предназначалась ей, но содержание фразы – явно влияние Ниэль. Мы тут же запретили ей читать летчику свои эльфийские истории, тем более что летчик уже заявил Леле, что его зовут Силлемаль из Долины Стальных Шипов, что, конечно же, было полной чушью, не так его зовут, а как – вот это серьезный вопрос. И для этого нужно пробудить в летчике память.

Пробудим память, а потом расскажем взрослым, решили мы. Пока будем носить эти тяжелые стеклянные компоты туда-сюда самостоятельно.

Повесили на подвальную дверь дополнительный замок, по ночам ходили дежурить по очереди, кормить надо было по ночам, по часам, как птенца – и еда обязательно должна быть живая: оживляли для него маленьких рыбных мушек, оживляли двойные желтки самых крупных яиц пятницы, как-то даже получилось оживить рыбку.

Съедая оживленное, летчик становился все более здоровым – точнее, выглядел как выздоравливающий от болезни, название которой ни одна из нас так и не произнесла, но все, разумеется, его знали. Во время дежурств разное происходило, конечно. Ниэль, когда спускалась, рассказывала – она приходит, а у него на груди еж сидит. Кот сидит, где больно, а еж сидит, где не больно, это все знают. Выходит, ему там, где душа, не больно? Но он чувствует что-то вроде тоски, рассказывала Леля – просил у нее бумагу написать письма своим родным, но не мог вспомнить ни своего имени, ни фамилии, ни того, что с ним случилось, ни родных. Просто помнил: письма родным. Ны-ны-ны, дай-дай-дай – стонал страшно, и бился головой о трехлитровую банку огуречной закатки минувшего сентября, и банка церковно звенела, как пасхальный набат. У меня попросил кекс из красной муки, чтобы уйти домой. Так и сказал: это мне, чтобы домой уйти. А где дом – не помнит.

Мы сходили на наше поле, конечно, собрали там немного красной пшеницы, но нас выгнали следователи – прочесывают поле с собаками, все ищут какие-то ящики, свидетельства. Ничего не найдут. Красной пшеницы было немного, с коробок спичек, и Ниэль сказала, что пока не нужно ничего печь – возможно, он вспомнит и так. А когда вспомнит – скажем взрослым, и они отвезут его домой, то-то там все обрадуются, наверное, заждались уже!

Чтобы вспомнил, пускали по нему ходить улитку без панциря три раза туда-сюда, делали пудинг памяти (прошлый раз мы делали такой для Катерининой бабушки, когда та начала путать наши имена, – все сработало, несмотря на то, что жир был не лосиный, а обычный коровий), вызывали прямо в подвале Заячью Королеву (три пустых скорлупки от перепелиных яиц, высушенная летним солнцем жаба, конфета «Гомельчанка», две игральные карты крестей, все переплести зеленой ниткой) – она взяла у него небольшое интервью и вроде бы даже добилась каких-то внятных ответов, но не отдала нам запись, так и ушла с диктофоном, раздавив скорлупки стальными копытами.

Подниматься он еще не мог, но довольно сносно ползал туда-сюда по подвалу, отчего Катерина называла его Мересьевым, чем ужасно нас раздражала. Однажды, когда мы поили его шестимильной водой в надежде пробудить иссохшуюся, как дерево, память, он вдруг вспомнил именно этот эпизод с Мересьевым и сказал, что не хочет больше, чтобы Катерина дежурила по ночам.

Всю ближайшую неделю Катерина проплакала у себя в комнате. Вместо нее дежурила я – мы с летчиком пытались рисовать картинки о том, кто он на самом деле: я брала его руку в свою и рисовала ножом на бумаге треугольную крышу – домик? Летчик рвал бумагу, рычал раненым зверем: не домик, не домик! Я спрашивала: что тогда будем рисовать? Шар? Самолет? Самолет?

Каждый раз, когда я говорила «самолет», он начинал плакать. Его слезы, соленые и резкие, как огуречные банки, служившие ему ложем и прикрытием, пахли дождем и морем, и Катерина, чувствовавшая этот резкий, пряный запах, отшатывалась от меня всякий раз, убегая в свою комнату. В конце концов она просто прекратила со мной разговаривать. Взрослые перешептывались: депрессия, трудный возраст, влюбилась, пора уже, подросток же.

Следующей влюбилась Леля. После своего очередного ночного дежурства она вернулась в нашу детскую вся трясущаяся мелкой дрожью, бледная, с пылающими алыми пятнами на щеках – будто брызнули кровью, будто кого-то обезглавили прямо на ее глазах, щедро махнув стальным клинком.

– Он… он попросил… – возмущенно сказала она и разрыдалась так отчаянно и громко, что у любого бы разорвалось сердце, и только бессердечная наша Ниэль тормошила ее, дергала, щипала за пухлый локоть, шипела: «Ну давай же, давай говори, что он попросил, что!»

– Попросил написать от него письмо… – всхлипнула дрожащая Леля и снова зашлась в рыданиях. – Письмо жене… написать письмо его жене! Вот что! Вот оно что! Жена у него есть!

И Леля, вырвавшись из щипучих, злобных объятий Ниэль, с разбегу упала на свою огромную розовую подушку, усыпанную маленькими пони.

Ниэль посмотрела на меня с отчаянием. «Кто бы подумал, что малютка окажется такой впечатлительной», – говорил ее взгляд. «Не нужно было позволять ей царапать руки стеклом», – говорил в ответ мой взгляд. Мы с Ниэль понимали друг друга без слов. И сейчас, глядя друг другу в глаза, мы чувствовали, как розовая подушка Лели наполняется до краев ее водянистыми слезами, пряными и прозрачными, как розовая вода.

От расстройства Леля отказалась ходить на дежурства, поэтому к делу снова пришлось подключать Катерину – летчик быстро забыл о том, что она его чем-то обидела, поэтому они очень сдружились. Когда летчик просил Катерину написать письмо его жене и сказать, что с ним все в порядке, потому что она наверняка волнуется, Катерина послушно приподнимала бровь, уходила, шурша юбкой, приносила жесткую оберточную бумагу, слюнявила карандаш и вопросительно смотрела на летчика: ну? Как зовут? Аня? Лена? Юля? Даша? Ирина, может быть?

– Я не помню, – рыдал летчик жирными, тягучими, свечными слезами (Катерине он всегда рыдал именно ими, для каждой из нас у него были отдельные слезы). – Помню – дорогая кто? Друг маленький зайчонок чего? Человек как? Жена была, точно была жена.

– Капитолина? – ухмылялась Катя, – Василиса?

Летчик размазывал по свежему, детскому почти, безбородому своему лицу слезы и жир, слезы и жир. От Катерины практически все время пахло жиром, а позже начало пахнуть еще и алкоголем: летчик попросил выпить, и она послушно, как загипнотизированная, таскала для него родительский алкоголь, а потом начала пить с ним вместе, чтобы он вспомнил. Он, действительно, вспоминал какие-то военные истории. Но они явно не относились к делу. Со временем они вдвоем даже написали около пяти писем женам летчика, но потом оказалось, что это были не те жены, точнее, не те жизни, летчик вспоминал что-то не то – как разбитое, старое радио он ловил чужие эпохи, чужие времена, настраиваясь на тихое фальшивое дребезжание давно прожитого и забытого своими тайными учителями, сгоревшими за добрую сотню лет до того, как сгорел он сам.

Как горел в этот раз, тоже не помнил – все прошлые разы более-менее вспомнили, разобрали, а этот – нет, не может. Алкоголь не помогал, тихие травяные заклинания сообразительной Ниэль, мигом догадавшейся, что процесс обретения памяти завел нашего нового друга не туда, тоже не помогали, и даже наша с ним тихая, почти тайная дружба – а я уверена, что это была именно дружба – не вела никуда, кроме как к провалу, беспамятному колодцу бездны.

– Помню, как хоронили, – рассказывал он. – Играл военный оркестр, разбрасывали конфеты всюду во дворе, как будто свадьба. Все три жены за гробом шли, как на параде. Но только одна ордена прикручивала, когда застыл, только одна на них потом лицом падала, когда закончилась музыка, только одна. Как же ее звали-то? Галя? Галина?

– Не вспоминай, – говорила я ему, – Это не то, это не твое. Это и у меня было. Так и меня хоронили тысячи раз – и с музыкой, и без музыки. Один раз просто в белую рубашку завернули и пустили по реке. А один раз жгли вместе с кошками на белом костре. Но я это не вспоминаю, имен всех, кому мой последний пожар выжег душу, не помню, и помнить не хочу, потому что в этой жизни меня зовут Надя, прожила я всего тринадцать лет, помню только это наше поле, эти наши игры, помню самолет, помню самолет, самолет.

Каждый раз, когда я говорю про самолет, он хватает меня за руку и трясется, обливаясь слезами. Возможно, поэтому я часто говорю про самолет. Тем более что вся моя жизнь ужалась до этого самолета – до самолета не было ничего, а все, что было после самолета, не касается никого, кроме нас с ним.

Впрочем, Ниэль была уверена, что это касается и ее тоже. В тот воскресный день, когда увидела ее играющей с деревянными дракончиками, которые вырезал для нее летчик (в подвале я видела обрезки деревяшек), я разозлилась на нее так, как будто она не была моей сестрой, принцессой, боевой ведьмой и лучшим другом.

– Ничего такого, – разозлилась она, когда заметила по моему взгляду, что я недовольна. – Просто захотел сделать мне что-то приятное.

Я сказала, что летчику надо выздоравливать, а не делать нам приятное. Тогда она ответила, что я сама давно забыла о том, для чего мы его притащили с собой, и что она видела, как я глажу его лицо руками, интересно зачем. Тогда я сказала, что лучше бы она поговорила на эту тему с Катериной, потому что они вообще там бухают по ночам, и непонятно, что у них там происходит, и Катерина является вся черная, как туча, и ни с кем не разговаривает, и ни на какие вопросы не отвечает. Тогда Ниэль сказала, что лучше бы я обратила внимание на Лелю, потому что вообще-то уже давно никто из нас не видел Лелю, куда она делась? Ушла в поле и проросла там мясною травою? Превратилась в белую болотную цаплю? А у Лели, между прочим, разбито сердце.

Оказалось, что Леля с разбитым сердцем уехала в город со взрослыми – именно поэтому мы не видели ее несколько дней. К выходным она приехала – тонкая, повзрослевшая, с дрожащими губами – и сказала нам с Ниэль:

– Я почитала газеты. И я знаю, как его зовут. Звали. Я знаю имя. Но я вам его не скажу.

Мы обе пожали плечами – не хочешь говорить, не нужно.

Тогда Леля спустилась в подвал и, как мы поняли, все-таки сказала летчику его имя – видимо, это была ее личная маленькая минутка триумфа, окончательная победа влюбленности над здравым смыслом: услышав имя, летчик попытался встать, как будто его зовут где-то на другом берегу, но задергался, упал и разбил голову о томатную пасту в полуторалитровике. Это объединило нас на несколько часов, пока мы носились туда-сюда с тряпками, полотенцами, бинтами и толчеными в ступке таблетками стрептоцида (поскольку летчик был уже практически живой, мы поняли, что лучше лечить его человеческими таблетками для живых). Но потом снова началось: Катерина отказывалась говорить нам, о чем они с летчиком пили вино две ночи напролет, Леля убегала на реку поплакать с плеером Ниэль и всеми ее дисками Radiohead, сама Ниэль неожиданно призналась мне, что у нее в жизни вообще не было ни одной по-настоящему родной души, только этот летчик и все его чертовы драконы. Поле ее уже не интересовало – драконы шептали ей другие сюжеты, другие истории, и по вечерам она долго писала что-то неведомое и жаркое в своей зеленой тетрадке – тексты, предназначенные только для тех, кто упал с неба на землю, не иначе.

Когда мы спустились к нему все вчетвером, чтобы выяснить, кто из нас должен стать ему женой, летчик закрыл голову руками, как при артобстреле, и начал страшно кричать. Мы испугались, что услышат взрослые, и выбежали из подвала.

После этого ходить к нему можно было только по одному. Мы постепенно понимали, что без этих визитов наша жизнь и наше лето превратятся в непрекращающуюся разлуку и кошмар. Но все еще пели на закате тоненькие морские песни кровяные комары, и хохотали взрослые на веранде, отмахиваясь от летучих мышей, и пьяный папа купался в жабьем бассейне, и соседские дети кричали идущей за хлебом в автолавку Ниэль: «Ведьма, ведьма», пока она, прищурившись, расстреливала их из указательного пальца: каждого ровнехонько в левый глаз, через три года поймут почему, но поздно будет.

Летчик ел все, что мы ему приносили, пил молоко и жадно обсасывал бараньи ребрышки, периодически стонал и пытался вспомнить свое имя, забытое во второй раз окончательно и навсегда после того удара головой о полуторалитровик. Мы записывали письма, которые он диктовал неким своим несуществующим родственникам, и прятали их друг от друга так яростно, как будто мы и есть эти будущие родственники – через пять, десять, пятнадцать лет. Иногда мы робко говорили о нем друг с другом: «Вспомнил имя? Нет? Ну и хорошо – нельзя, чтобы вспомнил. Если вспомнит, то нам всем смерть, лету конец». Маленькую Лелю, которая знала имя и могла снова наделать бед, мы к подвалу не допускали, попросту забрав у нее, царапающейся и воющей, как попавшийся в капкан лесной зверек, ее персональный ключ на смешном лиловом брелоке с совенком.

Ближе к концу лета на наше поле приехала его жена. Положила цветы вначале, ходила туда-сюда, глубоко дышала. Потом стояла, нюхала воздух, как животное, у нее дрожали ноздри. Металл и обломки уже растащили, остались только ямы и выжженный чернозем. Мы стояли недалеко, молчали, не выдавали. Жена падала на красную землю, каталась по ней, как огненная лисица, потом брала в руки эту землю и ела ее. Мы молча смотрели.

– Горе, вот горе у человека, – шепчутся взрослые, уводя ее под руки.

Проходя мимо нас, она останавливается, берет Ниэль своими кровавыми, земляными пальцами за подбородок и говорит:

– Отдай мне его.

Ниэль с визгом дергается и убегает, как олененок, в сторону леса.

– Она сумасшедшая, – успокаивают нас взрослые, – Пожалуйста, не бойтесь. Горе такое, заживо сгорел, и это чтобы вы жили, чтобы не на ваш дом, понимаете? Успокойтесь, ну успокойтесь же.

Леля плачет и не хочет успокаиваться. Мама обнимает ее и ведет в дом. Леля хитрая лисица: она рыдает не потому, что жалеет эту женщину, а потому, что мы забрали у нее ключ.

Я спускаюсь в подвал, летчик лежит и читает книгу «Два капитана».

– Если бы я сказала тебе, что там, в настоящем мире, есть женщина, которая утверждает, что ты ее муж, это бы что-то изменило? – спрашиваю я.

– У меня была жена, но я ничего не помню, – говорит летчик. – Поэтому какая разница – ведь это может быть кто угодно, какой угодно человек.

– Это значит, что ты всегда будешь тут, с нами? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает он. – Я уже достаточно окреп. Когда я пойму, что снова могу твердо стоять на ногах, мне придется улететь. Мне домой надо. Домой бы.

– Ты еще слишком слабый же, – дрожащим голосом говорю я.

– Мне нужен кекс из красной муки, – повторяет он.

Мы не хотим его отпускать, а он все просит этот чертов кекс и домой.

В тот же вечер его жена пришла к нам. Дверь открыла Катерина, она сразу на нее бросилась, в волосы вцепилась: ты с ним спала, ты с ним спала!

Как-то оттащили ее, взрослые снова извиняются: сумасшедшая, такая беда у человека, пожалейте ее, простите, приехала сюда посмотреть на место гибели, и переклинило, горе-горе, скоро уедет.

Не уехала, вернулась наутро – бледная, спокойная, извинилась. Попросила взрослых выйти – говорит, с детками хочу поговорить вашими, кое-какие важные вещи хочу сказать.

– Я знаю, что он у вас, – сказала она нам, – Не спрашивайте, как я узнала. Где вы его прячете? Пожалуйста, отдайте мне его. Он мой. Вам может показаться, что он ваш, – это нормально. Так бывает. Но это неправда. Вашего еще не случилось, все ваше случится потом. Отдайте мне мое и идите дальше.

– Вам лечиться надо, – сказала, всхлипнув, Катерина. – В психушку.

– Вообще нельзя так говорить про людей – мой, не мой, – затараторила Леля. – Это неправильно, это высокомерие какое-то, и даже не в возрасте дело, что вы взрослая, а мы еще дети, какая разница? Человек никому никогда не принадлежит. Откуда вы знаете, кто ваш, а кто не ваш? А если до вас я поняла, что, скажем, какой-то человек мой, а только потом узнала, что он ваш – это что-то меняет?!

– Леле тоже надо в психушку, – улыбнулась Ниэль. – А вам нет. Вы очень устали. У вас случилась большая беда, и я вам очень сочувствую. Я понимаю, что вам кажется, что мы в чем-то виноваты, – ведь мы прибежали туда первыми, мы видели это все. Возможно, вам кажется, что, если бы он не пытался увести самолет от жилых домов туда, к полю, он бы успел катапультироваться и был бы жив – и, наверное, мы кажемся вам несправедливо живыми, как будто мы живем вместо него. Но мы ничего не можем изменить, понимаете? Да, мы ему благодарны – в смысле, возможно, если бы не он, нас бы не было. Поэтому вам и кажется, что он у нас – как будто мы его где-то прячем. Его жизнь как бы превратилась в наши четыре – он внутри каждой из нас. Мы не можем вам его отдать – так же, как мы не можем отдать вам свои жизни или свои души. Возможно, в каждой из нас теперь частичка его души.

В это мгновение, конечно, я поняла, как я ей восхищаюсь.

Ниэль подошла к жене нашего летчика и обняла ее. Наступил момент всеобщего облегчения. Жена немного поплакала у Ниэль на плече, потом подняла голову и неожиданно злым голосом сказала:

– Так где он, вы мне его вернете?

Я перехватила ее взгляд, и мне стало не по себе: она откуда-то, черт подери, действительно все знала.

Когда вернулись взрослые, мы сообщили им, что жена летчика и правда сумасшедшая, и что она, помимо всего прочего, обидела маленькую Лелю, наговорила ей гадостей – тем более что Леля и так ходила зареванная, вот и нашлось этому объяснение. Жену куда-то увезли в специальной белой машине, мы дождались ночи и спустились вдвоем с Ниэль в подвал, чтобы принести летчику свежие булочки и молоко.

Он ел и пил жадно, как военнопленный, потом сел, потянулся, треща суставами, и медленно-медленно встал.

– Нормально! – сказал он, – Немного шатает, а так нормально. Можно лететь уже. Вспомнил, куда лететь, к тому же. Домой, то есть, полечу. Пора. Осень скоро.

– Но ты же даже имени своего не помнишь, – сказала я.

– Не помню, – согласился летчик, – Но зато вспомнил, где дом. Теперь полечу туда, пока не поздно. А то уже почти поздно. Нормально все, долечу теперь. Не будет уже, как в прошлый раз.

– А что было в прошлый раз? – спросила я, но Ниэль зашипела мне в ухо: «Дура, прошлый раз – это мы!»

После трех, на рассвете, мы осторожно вывели его из подвала, тихо прошли по спящему дому, прикрыли, не захлопывая, скрипучую дверь в прихожей.

В поле уже стоял новенький крошечный самолет – похожий то ли на фильмы, то ли на сны.

– Ты не попрощался с Катериной и Лелей, – строго сказала Ниэль, – Так нельзя.

Летчик задумался.

– Катерина бы меня не отпустила, – сказал он. – Может, так и лучше. А Леля еще слишком маленькая.

– Мы тоже маленькие, и что? – возмутилась Ниэль. – Но мы же все вместе тебя спасли. Так нечестно.

Летчик ничего не ответил. Наверное, мы просто не все знали.

На краю поля он обнял вначале ее, потом меня. До этого меня никогда еще не обнимал ни один мужчина, поэтому я постаралась хорошенько запомнить, как это происходит, но не запомнила ничего, потому что так и не поняла, происходило ли это на самом деле.

– Все, вам дальше нельзя, – сказал он и пошел в сторону этого дымного, светящегося рассветного самолета.

Мы стояли и смотрели ему вслед, понимая, что ни одна из нас ни в чем другой не признается.

– С булочками, значит, молоко? – спросила я Ниэль, когда мы, по пояс мокрые от росы и слез, подходили к дому.

– Угу, – ответила Ниэль. – Та красная пшеница, которую я всегда носила с собой в спичечном коробке. Не было моих сил больше смотреть. Жалко.

– А меня тебе не жалко? А себя тебе не жалко? Мы же все ему отдали, все для него сделали, спасли его, буквально из кусочков обратно сложили! Не жалко тебе этого времени? Лета этого не жалко, нет?

– Всех нас жалко, – сказала Ниэль. – И лета жалко. Но за нами еще прилетят потом. Другие прилетят. И лето еще будет – другое. А тут – ну, видела сама. Может, и не будет ничего больше. Короче, надо было отпустить.

На крыльце дома нас уже ждали мрачные, задумчивые фигурки Катерины и Лели. Ниэль набрала воздуха в легкие и сделала особенное самурайское лицо. Нужно было как-то все им объяснить, хотя что тут объяснишь – выздоровел и улетел.

Через несколько дней взрослые, взволнованно пошептавшись, сказали нам, что жена нашего летчика ушла вместе с ним.

Видимо, улетела.

Просили не переживать и не принимать ничего на свой счет. Но нам нечего было принимать на свой счет. Она хотела, чтобы мы его отпустили, – мы отпустили – и она тут же ловко и быстро, каким-то проверенным способом укатила к нему. Этот ловкий побег в счастье нас не касался – у каждой из нас в груди клокотала своя собственная трагедия, невозможная, огромная и трепещущая, как нераскрывшийся парашют. Я переживала потерю своего единственного и, возможно, последнего в жизни близкого друга; Катерина расставалась с воспоминанием об идеальном мужчине; малютка Леля оплакивала свою первую настоящую любовь; Ниэль же молча сидела на подоконнике, обложившись книгами и деревянными дракончиками, и все чиркала что-то в своих блокнотах.

– Он все равно это не прочитает никогда, – чтобы уязвить ее, испекшую тот самый чертов кекс, сказала однажды Катерина.

– Если не напишу – прочитает, – ответила Ниэль. – Поэтому пишу. Единственный шанс от него как-то отвязаться.

Но было понятно, что не отвязаться уже никогда. Лето заканчивалось. На наше поле мы больше не ходили – ни этим летом, ни следующим. Было понятно, что наше болотное летнее волшебство больше не будет работать – взросление и было той неприятной ценой, которую нам пришлось заплатить за то, что мы так никогда и не смогли назвать ни одним из существующих в природе слов.

И потом, это было уже не наше поле.

Бабушке удивительно повезло, и всей ее семье, по-видимому, тоже. На бабушкино имя пришло роскошно оформленное приглашение, где указывалось, в частности, что она еще весной подавала заявку в церкви (все очень удивились: бабушка весной точно не могла ходить в церковь, потому что она уже восемь месяцев, как не ходила вовсе: шейка бедра, предательский хруст, последний шаг). Выяснилось, что эту заявку, поданную потусторонним, бесчестным образом, внимательно рассмотрели и полагают, что у обеих – бабушки и заявки – есть все шансы пройти досудебные предварительные испытания, поэтому всех приглашают с двенадцатого по двадцатое марта включительно, в полном составе, такие правила, надо ехать.

Никто толком ничего не знал про испытания: так, доходили слухи, где-то вроде у друзей соседских родственников какая-то бабушка тоже получила приглашение, но никто ничего не уточнял – ни как правильно составить заявку, ни что там происходит. Все соседки, во всяком случае, божились, что сами заявок не оставляли и понятия не имеют, как это делается, но вот за горами, за лесами, в веселом чертовом Барнауле якобы чей-то дед Дима составил правильную заявку, и за ним примчали ангелы в синих плащах (параллельно порой прилагалась история про неправильную заявку деда Вовы – за ним говорящие свиньи приехали на безглазых конях верхом, и увезли деда с собой навсегда, оставив залог – кованое кресло-качалку, которое качается и качается, остановить невозможно), и всю родню забрали, а потом все вернулись уже без деда, но с чемоданом подарков и сертификатом: дед прошел. Оно еще и удобно: хоронить не нужно, отпевать не нужно, ничего не нужно уже: прошел, прошел.

Потом оказалось, что маленький Арсений построил по бабушкиным сбивчивым советам церковь из спичек – именно в ней хитрая бабушка умудрилась оставить заявку, как сообщили им уже потом, когда приехали всех забирать. Собирались, будто цветы в букет – хрустящие, ломкие, пылающие праздничным бархатом, впереди как бы дача, санаторий, консерватория: Лана стоит в коридоре сияющая, как новая стиральная машина, у ее детей Арсения и Машеньки по мешку с любимыми игрушками (невозможно расстаться), бабушку ведет под руки папа Арсения и Машеньки, тихий толстый Чапа, Чапе со всеми нельзя, потому что он не кровный родственник бабушки, и конфетный букет из напомаженной Ланы и деток висит на Чапе с торжественным шипением: чашки помой, за водой следи, влажную уборку убери, еще одну не менее важную уборку убери, и не пей, ничего не пей, только воду, но из крана не смей.

Кран в ответ на запрет тоненько запел из кухни: прощался с бабушкой. Она обернулась легко-легко, как будто серебряная шаль упала с плеч, и махнула сухонькой ручкой, покрытой коричневой сеточкой: разрешила тишину. Кран перестал петь, и все вокруг перестало петь.

Все залезли в серебристую машину: бабушка и Лана с детьми. В машине уже сидел дядя Володя со своими мальчиками от трех браков: подростком Василием, восьмилетним Домиником и маленьким трехлетним Адрианчиком, которого бабушка вообще никогда не видела, потому что Адрианчик с дядей Володей и его третьей женой, кореянкой, жили в Калифорнии. Бабушка просияла, усадила Адрианчика себе на колени, он сморщился и завозился, запыхтел, судорожно забился локтями, как голубь, залетевший в мясную лавку. Лана вопросительно уставилась на брата Володю: оказалось, заехали за всеми – вначале за Володей, а потом вместе с ним в Минск к первой жене и в Балтимор ко второй, с которой вместе Володя и эмигрировал. Последний раз Лана видела Володю десять лет назад. С тех пор он похорошел, погрустнел и стал похож на какую-то неназываемую мебель. Адрианчик завыл, извернулся ящером, бабушка засмеялась: ты, Вова, такой же упрямый был.

Привезли, заселили в гостиницу, все объяснили наконец-то: такая программа, перенаселенность туда-сюда, буквально через пару сотен лет планируется Большой Суд, но всех сразу не потянут, это же миллиарды, незарегистрированных еще сколько, короче, муторный процесс, поэтому было решено ввести программу, чтобы некоторые желающие еще до Большого Суда прошли все судебные испытания и получили сертификат заранее. Зато тогда потом уже, когда Большой Суд, их это не касается, будут сидеть с сертификатами как зайчики.

Еще сообщили, что испытания все еще «прокатываются» и в дальнейшем будут модифицироваться, поэтому можно оставлять жалобы и предложения в специальной книге, и все потом обязательно учтут, вам же самим пригодится.

Пригодится, пригодится; тут все пригодится, все сгодится. Гостиница оказалась царская, пятизвездочная: бассейн, азиатский ларек с дрожащим, как танцовщица, муссом из личи и манговым смузи в пластиковых ведерках, гигантское неоновое лобби с кальянным баром, музыкой и аниматорами для малышей, бармены услужливо говорят на всех языках, даже на польском. Лана во время ланча набирает полные карманы винограда, Арсений и Машенька тянут в номер вазу-кубок, усыпанную доверху золотыми, как монеты, карамельками.

Потом бабушка заходит к ним в номер – помолодевшая, в синем платье – и таинственно говорит, что заполнила все бумаги наконец-то и скоро убегает на первое испытание.

Потом снова прибегает с букетом цветов (подарили на рецепции) и какими-то папками, оставляет их на подоконнике, волнуется, говорит, что придется много всего вспоминать, фактически всю жизнь заставляют вспомнить и потом по каждому событию пройти схематически, и так каждый день.

Прибегает и убегает, видно, что немного нервничает, но и радуется тоже: глаза блестят, запястья спортивно пульсируют, улыбка не сходит с растерянного лица.

Все это время за ней по гостиничному коридору властно и важно ходит какое-то некрупное черное животное с налитыми кровью глазками и красной тряпочкой в зубах. Животное дожидается бабушку около двери в номер, внутрь не заходит. Выясняется, что действия каждого участника курируются свыше, поэтому должен присутствовать спутник и наблюдатель – у большинства это традиционный огнегривый лев или иное благородное схематичное животное вроде единорога; за одной старушкой, например, ходил бенгальский тигр ростом в два раза больше этой самой старушки, но у бабушки получилось совсем странное, пусть и величественное, животное. Машенька, всмотревшись в него издалека, предположила, что это плешивый сурок. На деле же это было черное, неповоротливое кошачье животное, похожее на барса, но с неудобными плавательными перепонками на лапах и плотным кожистым, как у выдры, хвостом.

Позже, благодаря эрудированному Володе, все выяснили, что бабушкин плешивый полутигр – это бабр. Бабр изображен на гербе Иркутска и, фактически, является выдуманным животным – неким трагическим гибридом уссурийского тигра и бобра: поспешные и тревожные геральдические художники, по словам Володи, не разобравшись в том, что бабр – это тигр, а не бобр, пририсовали зверю плавательные перепонки и бобровый хвост. Оказалось, что в зубах у бабра – убитый им малютка соболь, который также присутствует на гербе Иркутска. Мертвый соболь доказывает, что существо с перепонками и кожаным хвостом – не бобер, а опасный и благородный тигр.

В детстве бабушка какое-то время жила в Иркутске. В общем-то, все сошлось. Пока Володя объяснял это сестре и племянникам в лобби, бабушкино животное внимательно, как сторожевой пес, присело, и деликатно положило мертвого соболя прямо на ковер. Потом снова вцепилось зубами в трупик и, весело поднимая лапы, будто на марше, поспешило за бабушкой, пробегающей по коридору с очередной пачкой заполненных анкет.

Каждый день бабушка проходила испытания: ходила куда-то, возвращалась взволнованная, сияющая. Как-то пришла 16-летняя, пылающая, как камин. Однажды вернулась совсем ребенком, двух слов не могла связать. Но приходилось связывать как-то – по правилам, во время каждого испытания необходимо было спрашивать совета у одного-единственного кровного родственника. Бабушке объяснили, что она будет переживать различные важные ситуации из собственного прошлого, но сконструированы они будут так, что поступить правильным образом будет принципиально невозможно, – и чтобы принять правильное решение, необходимо попросить совета у родственника. А потом принять еще одно решение: следовать совету или нет. Правильное решение только одно, ошибаться нельзя, но все это не очень страшно – даже если сертификат не дадут, все равно впереди маячит какая-то жизнь, все можно поправить потом, когда будет Большой Суд, к тому же это тестовый режим, и, возможно, пару ошибок допустить можно.

Лана уточнила у бабушки: мама, ты оказываешься в ситуациях, которые у тебя когда-то были? – но бабушка хитро прищурилась и тонким голосом ответила: не совсем – тех, которых не было, но могли бы быть – и поэтому они выглядят и воспринимаются как подлинные. То есть другие ситуации, которые ведут к таким же деталям биографии, – понимаешь? Лана качала головой, вынимала из карманов халата утренний виноград и давила его языком: ничего не объяснить тут.

Вообще бабушка пришла к Лане за советом, и зверь бабр сидел молча под дверью, жуя плоть мертвого своего спутника так интенсивно, что казалось, что его бесконечно тошнит одним-единственным соболем. Бабушке выдали такую ситуацию: ей было хорошо за тридцать и она мучительно не могла разрешиться Ланой в роддоме, и врачи ангельским хором возвестили: выбирай, тут надо кого-то одного выбрать, или ты, или она, а выбрать невозможно, и ужасно болит, и синие круги под глазами крутятся-вертятся, как небесная мельница, а под чьими глазами – не очень понятно уже, просто нехорошие глаза вырезаны в потолке, выломаны усилием боли провалы-дыры, смотрят и ждут. Ты же сама рожала, объясняет бабушка Лане, ты должна знать, как поступать в такой ситуации, у меня сейчас это впервые. Лана подумала и ответила: а я бы осталась жить, наверное. Что дети, эти же дети потом всегда еще раз придут, а человека, если уйдет, назад не вернуть.

Тогда бабушка вышла в коридор и подумала: совет правильный. Потому что какая-то она странная, эта Лана, лучше бы ее не было. Делайте все так, чтобы со мной все хорошо было, попросила она врачей, если все пойдет не так, еще нарожаю. Потом оказалось, что это было правильное решение: ребенок родился кое-как, синий, как вечернее платье, но зашевелился, ожил, запищал неприятным котенком. Вечером, когда бабушка заполняет какие-то бумаги, ей объясняют: все сошлось, разумный эгоизм это нормально, если бы вы пошли на операцию, мы бы и вас потеряли, и ее, а так у вас дочка, поздравляем.

Потом бабушка вспомнила, что в реальности никаких проблем с Ланой не было вообще: родилась быстро и весело, здоровая, крепкая, как гранат, с густыми черными кудрями и цепкими сжатыми кулачками.

Но потом она поняла, как это работает: вот школа, подружка детства Леночка разбила вазу в учительской, и надо выдать, потому что всех оставят без экскурсии на хрустальную фабрику, но как выдашь подружку? Американский школьник Доминик хлопает девятилетнюю бабушку по плечу и говорит: глупая, это не предательство вообще, ты просто говоришь правду. И бабушка понимает: совет Доминика правильный, и, дрожа от стыда, произносит куда-то в пол пять кровавых слов, и на экскурсии вдруг осознает, какое тошнотворное множество этих обычных, бессмысленных ваз делают на фабрике – сотни, тысячи, – и берет одну из них с конвейера, чтобы медленно разжать руки и увидеть, как она рассыпается хрустальным букетом в воздухе: ваза ничего не стоит, но настоящая дружба стоит того, чтобы перечеркнуть ее навсегда пятью словами правды – и тем более она стоит этой отчаянной попытки вернуть ее этим бессмысленным актом самопожертвования. Потом оказывается, что решение было правильным: если бы Леночка осталась бабушкиной подругой, она бы разбила, будто вазу, ее семью, и Лана с Володей бы никогда не родились, да и Доминика бы не было.

Однако в реальной бабушкиной жизни все случилось не так: вазу расколотили они с Леночкой вдвоем, наказали за это двоечника Усманцева, а их дружба продержалась еще года три, пока Леночка не пошла по рукам, не разбежалась по мальчикам, подвалам, лагерям и зовущим пьяной песней летним закатам. Рассосалась, как опухоль, несущественная доброкачественная Леночка – кто бы мог подумать, что бабушке придется вспоминать ее дрожащие птичьи плечики уже на собственном, персональном закате?

Вот бабушке всего восемь, и мама врывается в ее комнату: ты не спишь? я тебя сейчас убью.

Бабушка молчит, а мама спрашивает: снова читаешь в кровати? А у бабушки под кроватью сидит больной котенок со слезящимися, гнойными глазами, и котенка необходимо оставить, но как его покажешь маме, если у него вместо лица желтая уродливая корка? И она отвечает матери своей: да, читаю, и мать говорит ей: дай же мне книгу свою, я ее выброшу, потому что я предупреждала, еще раз, и я выброшу. И протягивает руку. И тогда бабушка впервые в жизни молится: господи, думает она, господи мой боже, пошли мне срочно книгу, пошли мне какую-нибудь книгу, чтобы солгать, потому что без книги никакой лжи не получится и все рухнет. Любую книгу вообще пошли, господи, даже не важно, какую, просто какую попало, можно даже плохую или ненужную тебе книгу, все равно ее выбросят, и я обещаю никогда не думать о том, что это была за книга, господи.

Бог не посылает ей книгу, под одеялом предательски пусто. Котенок начинает пищать, мама выуживает его из-под кровати и заставляет отнести назад на помойку, где подобрала. Восьмилетняя бабушка с ворочающимся за пазухой мокрым, скользким больным котенком долго-долго стоит у ночных мусорных баков, вдыхает свежий весенний воздух и смотрит в янтарный квадрат собственной кухни, где маячит злобный мамин силуэт. Потом она просит совета у внучки Маши: уйти вместе с котенком из дома? Маша долго думает, потом отвечает: маму нужно слушаться, но и котенку нужно помочь – поэтому надо вернуться с котенком и сказать, что послушалась и отнесла, но теперь снова принесла, со взрослыми такое иногда работает. Бабушка так и делает, после чего получает от мамы мокрым колючим полотенцем по щекам и шее, а котенок улетает в мусоропровод. Вечером ей сообщают, что и это решение было правильным: именно после этого инцидента у мамы началась депрессия и она решила уехать из Иркутска, потому что нет там жизни, нет. А так бы росла в Иркутске, и никого бы не было: ни Маши, ни Арсения, вообще другая была бы семья. Потом бабушка вспомнила, что кот Киса с первого взгляда бесповоротно очаровал маму, и переехали они только потому, что у мамы случилась не депрессия, а любовь с тем усатым моряком из Ильичевска, и Кису они везли потом с собой в деревянном ящике из-под персиков.

Дальше ситуации становились более сложными: вот бабушке уже 28, и у подруги Наденьки беда – изменяет муж. Да только знает об этом сама бабушка, а Наденька не знает, только подозревает что-то: мучается, советуется, роняет жемчужные безымянные слезы в горький суп. Бабушка узнала об этом от другой подруги, на работе: мир тесен! Та тоже была сама не своя – измеряла тесемкой талию, швыряла обеденный пирожок на белый кафель, шептала: не разведется никогда, пора рвать – и рвала на аккуратные мелкие кусочки пористый белый хлеб, словно невидимым птицам. Сказать ли Наденьке правду? Тогда та, хлебная вдова, наверняка получит свое счастье – но хорошо ли это?

Бабушка решает выяснить все у Арсения, но он настроен воинственно: всех поубивать, никого не прощать, а мужа забрать себе! Но потом, видимо, вспомнил какой-то фильм и дал хороший совет: поговорить с мужем Наденьки самостоятельно, спросить, что он там себе думает. Бабушка назначает встречу мужу Наденьки, но тут выясняется, что муж уже давно влюблен в нее, в бабушку, и даже ту корову с работы он очаровал только для того, чтобы быть еще ближе к ней, к бабушке, из третьих каких-то рук, из пятых, десятых про нее все разузнать. И что делать, брать его или не брать? Брать, понимает бабушка, берет и плачет: не любит совсем, но такой совет. Лежит рядом с этим чужим мужем в постели, как с хлебным батоном: непонятно. Обнимать, не обнимать. Все чужое. Но вечером зверь бабр кладет мертвого соболя на ковер и говорит бабушке, что она приняла правильное решение – этот чужой муж потом на ней женится и станет отцом ее двоих детей. Нашла свое счастье, но честным образом – это нормально, так можно. Бабушка не очень понимает, как так вышло, – ведь в жизни она познакомилась с дедушкой на танцплощадке, и не отбивала его ни у кого, и не был он этим ватным чужим хлебным валиком, а был шумным и праздничным, как уличная рождественская ярмарка. Но там другие правила, видимо, там надо найти человека совершенно по-другому и совершенно другим человеком, чтобы сошлось.

И все сходилось, вот удача. С каждого испытания бабушка прибегала окрыленная, как девочка: пролетала, как пейзаж за окном скорого поезда, еще одна жизнь, но в ней все сходилось с той, что уже прожита и выжата, как горький лимон, оставив на донышке стакана эти мимолетные, странные родственные связи: вот столик, вот внучка. Вот внуки, опьяневшие от яблочного компота и компьютерных игр, восседают на диване в коридоре и смотрят друг на друга с благородной ненавистью – раньше почти не виделись, а тут каждый день вместе.

Один из этих американских внуков помогает бабушке во время ситуации с огнем и первой любовью: пожар в соседнем доме, бабушке 12 лет, она стоит и жадно смотрит на пламя, и рядом убивается старушка с первого этажа – ой, болонка у меня там, болонка, воет она. Мальчик, в которого бабушка влюблена, вызывается помочь: я сбегаю, я успею, что там, минута не дышать, намочу водой майку и голову ей обмотаю. Бабушка обхватывает его обеими руками и жарче пожара шепчет в его влажные уши: не пущу. Не пущу. И вдруг всем телом понимает, что у нее, оказывается, от рождения есть немыслимая, сладкая власть не пускать – и он никуда не пойдет, останется на месте памятником собственному благородству. Если отпустить, может погибнуть. Но может и не погибнуть, и тогда он будет герой, а она будет тайная невеста героя, и у нее во рту становится солоно от предвкушения чудесного. Бабушка просит совета у маленького внука Адрианчика, которому всего три и которому она рисует всю эту ситуацию картинками, потому что английского она не знает: 12-летняя черноволосая девочка с маленькими жемчужными зубами, белыми мраморными плечами и круглым, как булочка, мраморным лицом сажает вертлявого бессловесного Адрианчика себе на колени и показывает ему картинки – что делать? Куда должен пойти мальчик – сюда? Или сюда? Адрианчик тычет потным розовым пальчиком в свинцовый карандашный кошмар – удерживать нельзя, понимает бабушка.

Совет оказывается правильным, успокаивают ее вечером – да, убежал и угорел, но все правильно. Если бы не угорел, стал бы ее мужем и никакого малыша Адрианчика бы не было. Правда, в реальной жизни все было не так – разжала руки, героем вбежал по лестнице вверх, выбежал жив-здоров с уродливой мышиного цвета сукой под мышкой, через три дня целовались на заброшенной стройке, через три года потеряла с ним девственность в подвале на соленых матрасах, будто на войне, и хотели пожениться, но не дождалась из армии, забыла имя, другие пришли и забрали все, что он не забрал. А в армии его убили в пьяной драке – видимо, потому что разжала руки тогда на пожаре. Если бы держала, то удержала бы. И стал бы ее мужем все равно, и никого бы не было, и какие-то другие люди давали бы ей сейчас какие-то другие советы.

И так девять дней подряд – вот сын Володя советует ей не защищать диссертацию (и это правильный совет, благодаря которому сам Володя появляется на свет), вот сын Володи, угрюмый подросток Василий, в основном проводящий время в баре и накидывающийся виски вместе с чьими-то чужими смешливыми внучками, которым тоже не очень нравятся эти бессмысленные каникулы, советует 16-летней бабушке все-таки сделать аборт и не рожать того, кто не станет лучшим в мире старшим братом Володе и Лане – и это тоже правильный совет, потому что нерожденный этот ребенок оказался бы умственно неполноценным и при случае свернул бы маленькой Лане шею (в реальности, заметим, никакой незапланированной беременности не было), вот маленькая Маша подсказывает, как поступить с найденным на улице кошельком с пенсионным удостоверением внутри. Бабушкин зверь довольно поигрывает зажеванным до неузнаваемости соболем: все правильно, экзамен сдан, вот-вот дадут сертификат.

В последний день бабушке, необычайно посвежевшей от этого потока параллельных жизней и воспоминаний, приносят жемчужный сироп в оловянной чашке – это последний выбор, последняя задача, ответ на которую в любом случае будет правильным. Все испытания бабушка прошла, теперь нужно принять самое важное решение.

Пришла советоваться ко всем домашним сразу; собрались в большой комнате Ланы, конечно, неразбериха полная, Володя и Лана в один голос говорят, что не надо, но звучат неискренне, внуки советуют пить вообще все, что дают, потому что ничего не понимают, подросток Василий говорит, что хочет все выпить сам и не возвращаться на хрен никогда из этого пионерлагеря, американский школьник Доминик деловито предлагает устроить голосование.

Бабушка объясняет, что она успешно прошла все испытания и может получить драгоценный сертификат – но возвращаться тогда уже не будет, нельзя, пойдет там дальше, куда по документам нужно пойти, а они вернутся без нее, с подарками и еще какими-то бонусами, может, даже денежными, она точно не уверена, но будут чемоданы, обещали чемоданы из лаковой змеиной кожи. Может вернуться вместе с ними, но тогда испытания могут обнулиться каким-нибудь ее неправильным поступком и придется потом проходить их все заново. Да и вообще, живой человек в любое мгновение может наделать множество глупостей, даже если ему совсем немного осталось. Накричишь на расплескавшую сливовый сок дуру – вот и сгорел твой сертификат, и ты сам будешь вслед за ним потом гореть в геенне огненной.

Все немного посовещались и решили, что лучше все-таки выпить, потому что потом бабушка сможет за них всех заступиться, когда будет Большой Суд, ну и плюс еще этот сложный момент квартиры, они же все кучно толклись в двухкомнатной крошке – бабушка, Лана, муж Ланы и дети, которые же растут, платья-пианино-учеба, друзья-подруги-будущее. Двухкомнатная избушка ломится и разрывается от этого пухнущего, как тесто, неясного будущего, полного дерзаний, побед, новых экзаменов, десятилетий передачи своего генетического кода в неясное вперед. Надо пить, иначе будущее, разбухнув и залепив собой входы-выходы, так и обмякнет прощальным выдохом. Все сдала, такая удача, надо идти дальше.

И это был правильный совет.

Но бабушка ему не последовала – лучезарно осмотрела всех присутствующих, поставила оловянную чашечку на пол, махнула рукой – легко-легко, как будто снова дает разрешение всему вокруг перестать петь, – и вышла из комнаты.

В ту же секунду она оказалась у себя дома, под белым-белым одеялом. В комнату вошла мама и сказала:

– Кристина, ты не спишь? Я тебя сейчас убью.

Кристина в ужасе засунула руку под подушку и внезапно, обмерев от ужаса и восторга, нашарила там холодную, мокрую обложку какой-то неизвестной ей книги.

Одним рывком она выбросила книгу перед собой, как заряженный пистолет.

– Был уговор, – сказала мама, – Ты снова читала в кровати – я ее выбрасываю.

И ушла, держа книгу, с которой почему-то стекала вода, на вытянутых пальцах, будто змею. Что это была за книга, Кристина так и не поняла.

Зато она поняла, что это было правильное решение: ей снова восемь, и теперь она точно знает, что нужно сделать, чтобы всех этих людей, чьи туманные, расплывчатые лица уже начали сливаться в памяти в какую-то дождливую серую массу, в ее бесконечно огромной будущей жизни не появилось больше никогда.

Ему позвонили и сказали, что на следующей неделе его очередь играть в волка. Его это раздосадовало, он переспрашивал два раза в телефон: точно? точно? я же играл ровно четыре года назад, разве не достаточно мне? Нет, вам все еще не достаточно, сообщила телефонная трубка и зависла в цветочном прощальном воздухе, как колибри, мигая искристым, костистым язычком тоньше паутинки. Предчувствие игры в волка превращало пространство в осенний сад: полупрозрачные паучки поплыли по кухне, как тканые сном фрегатики, повалил кулем из духовки тяжелый хризантемовый смрад, повеяло вечным дачным закатом.

Он попрощался с женой и ребенком, подумав о том, что, если бы знал, не заводил хотя бы ребенка. Что будет с ним, если что будет с ним? Рассыпавшееся в его сознании неясное, неопределяемое, раздвоенное «с ним» оседлало все вокруг неким сном и металось внутри жуткого жженого разума, как лошадь, запертая в горящем сарае. С кем что-то будет? Опасность? Тут он взял себя в руки: ребенок был еще маленький и его никому бы не пришло в голову пригласить играть в волка; жена его тоже была маленькая, едва за двадцать, она ни в чем никогда не провинилась, подумал он криво и с перебоями, ей в волка играть не необходимо. Но ему было необходимо играть в волка, и эту фразу он повторил жене, когда она переспросила, правильно ли она все поняла и как быть со всеми этими бумагами, если вдруг когда.

В волка в этот раз играли на базе отдыха «Селенка». Раззнакомились за обедом. Как обычно, их было около дюжины, все назвались, покивали друг другу. Имена были разными, но незапоминаемыми, как обычно. Женщина с раздутыми артритными локтями ковыряла ложкой недееспособную, надорванную тефтелю так, словно тефтеля страдала и ее было необходимо добить, но тефтеля уворачивалась, элегантным конькобежцем ловко скользила по кровавой подливке к серебристому льдистому краешку, потому что не чувствовала боли, не понимала своего положения. Старик в орденах, добрая половина которых явно была фальшивой, что-то строчил в блокноте, будто швейная машинка. Принесли клубничный ажурный мусс, кто-то отказался есть, сославшись на стресс, дрожь и дождь. Кто-то пытался поболтать с остальными о том, как ему никогда еще не доводилось играть в волка, но беседа не задалась, никто не хотел общаться.

Ходили в кино, гуляли в парке, он сидел с книгой в саду среди роз или тех осенних оранжевых цветов с удушливым шкафным запахом. После ужина разошлись по номерам, горничные разнесли хрустящие пакетики с таблетками, надо пить, утром все сдают анализы.

Ночью он открыл глаза. Вокруг расстилалась мерцающая, сияющая неоном и мглой чернота бесконечно приветливых пространств. Пахло мхом и дымом, где-то вдали копошилось, дышало, жило. Кожа жала, душа была мала, и зажатое в ней угловатое, полное сгибов и прыжков тело рвалось за предел души быстрыми, тугими толчками. Он помчался по смрадному, будто коррида, холлу, впереди сияло и переливалось, цель казалась ясной и чистой, как стакан воды в невыносимо жаркий летний день: схватить, выпить, разбить. Дверь, из-за которой сладко разило жаром и кристаллами луны, игриво не поддавалась и мялась под ударами: надавил, разбил, заново удивившись легкости, с которой все рассыпается и поддается. На кровати спало неясное, похожее на накачанное водой и воздухом кожаное одеяло, утыканное кровеносными сосудами и колышущимися прорезями желтоватых слезистых глаз. Запах кристаллов и раскаленного гвоздичного леденца стал невыносимым, будто ком горелой шерсти в горле; вцепился, не глядя, разорвал, вначале вдохнул, потом выпил, потом выдохнул все, что осталось, и еще что-то медленно делал не по правилам, или по правилам: все было такой дурман и кристалл, что правила как категория поплыли, как дымящиеся уточки в парке – гладь, скольжение, покой, покой. Почему уточки дымятся, он не успел понять: расцарапал, выдохнул, погрузил.

Когда он проснулся, на завтрак идти не хотелось, но пришли и потребовали явиться. За завтраком объявили:

– Наступило утро, и выяснилось, что волки убили Иоахима. Нам очень жаль, что так вышло. До вечера вы должны решить, кто из вас волк.

Снова раззнакомились, все снова назвали имена. Было лень что-либо обсуждать, все выглядели незнакомцами, после недолгой пикировки сообща решили, что Иоахима (кто бы он ни был) убила бесформенная и бесстрастная женщина лет сорока, выглядящая так, словно ей уже изрядно надоело находиться среди живых. Что она тут делает, было не очень понятно – но явно за что-то попала, никто не будет играть в волка по собственному желанию.

Он заметил среди присутствующих относительно молодую девушку, попытался вспомнить, как ее зовут. Девушка улыбалась мелкими сероватыми зубами и будто извинялась, когда указывала пальцем в сторону бесформенной женщины.

После ужина у бесформенной женщины была защита. Она заранее подготовила фильм о своей жизни: оказалось, что она была неплохой журналисткой, писала искрометные социальные репортажи, помогала бездомным, делала пару проектов для детских приютов. Дома у нее три собаки, тоже из приюта, отдать некому. Фильм был снят потрясающе хорошо. В титрах появились бесчисленные списки благодарностей. «У меня много друзей», – призналась бесформенная женщина. Видимо, друзья помогли ей с фильмом.

– Почему тогда некому отдать собак, тут явно ложь! – зашумели в зале.

– Заранее сняла фильм, явно же она волк!

Бесформенная женщина растерянно сказала, что если бы она была волком, у нее не было бы дома собак, это же очевидно.

– Одолжила собак! – резюмировал зал. – И друзей одолжила. Чтобы все выглядело: ой, не надо меня убивать, смотрите, что у меня есть.

Возможно, ее и правда не стоило убивать, но все устали и хотели поскорей закончить день. К тому же никто не успел ни к кому привязаться, и было относительно неважно, кого убивать. Как правило, во время игры в волка в первых раундах убивали каких-нибудь неприметных людей, быстро и облегченно соглашаясь друг с другом, – в случае несогласия умирал следующий по алфавиту, обязательно кто-то должен был умереть.

Все пошли спать, а женщину увели медсестры ставить капельницу: убивали в игре гуманно, если, конечно, убивал не волк.

Ночью он проснулся от запаха сигарет и разорванной заживо семимесячной дикой индейки – будто бы птицу, еще кричащую, мгновенно начинили дымящимися окурками. Мчал на запах, действительно нашел полуживую индейку, фаршированную раскаленным пеплом и задиристо клокочущую. Измазала его всего кровью. Доел, закурил, привалился к стене.

Наутро оказалось, что волки убили Глицинию. Он не помнил, как выглядела Глициния, кто-то сказал, что это была та суховатая тетка, похожая на учительницу старших классов, не жалко. Тем более что именно Глициния, кажется, во время вчерашнего обсуждения больше всего нападала на молодую девушку с серыми зубами, утверждая, что волк именно она.

С другой стороны, а вдруг она и правда тоже волк, подумал он. Возможно, он всегда убивал первым, а она входила в комнату следом за ним. К тому же индейка была уже надорванная.

После обеда он нашел девушку в библиотеке и поинтересовался у нее, подозревает ли она, кто волк. Девушка выглядела испуганной:

– Мне кажется, что он – я. Что делать в такой ситуации?

– Как можно не знать?

– Мне говорили, что иногда волк не знает, что он волк. Это помогает: он тогда всегда почти отбивается как-то, убедительно у него все выходит. Ну и посмотри сам, Глициния вчера на меня наезжала, а сегодня ее убили.

– Первый раз? – спросил он.

– Да. Я знаю, что если выигрываешь, то в следующих играх уже знаешь, волк ты или не волк. Потом легче, наверное. В этой игре один волк или два, ты не в курсе?

– Я не думаю, что ты волк, – ответил он. – Ты красивая и добрая.

Она покачала головой.

– Мне не жалко Глицинию.

Он попробовал ее обнять.

– Ночью я к тебе приду, – зло сказала она.

Ей было страшно, это очевидно.

Впрочем, подумал он, вдруг их и правда два волка в игре. Это было бы замечательно. Возможно, она застенчивый волк и заходит уже потом, потому что боится убивать, особенно в первый раз. Потому и индейка была только начата. Заволновалась, не закончила, вышла покурить. Он, кажется, в первый раз тоже практически не убивал никого.

Девушка ему нравилось, от нее пахло дождливым, чуть грязноватым фарфором, который словно пролежал полдня в утренней мглистой луже.

Вечером голосовали и приговорили какого-то кастрюльного полковника, неприятного и немолодого. От него и правда пахло чем-то волчьим, какой-то звериной рвотой и сарайчиком. Не было сил, все устали и вели себя так, как будто никому не интересно, кто на самом деле волк. Игра выходила совершенно не азартной. Всем словно хотелось, чтобы она поскорей закончилась, не важно как.

Только какой-то модный бородач все зыркал на него, шикал: эй, а почему не обсуждаешь? Почему не участвуешь?

– Не хочу, – ответил он. – Я уже не первый раз тут.

Полковника явно удушили от безысходности.

Перед сном он произнес речь о своих воинских заслугах и показал слайд-шоу про своих внучек: одна жонглировала сахарницами, умудряясь не просыпать ни крупинки, другая чем-то болела и все время лежала в разукрашенной лентами цветочной кроватке. Полковник сидел у нее в изголовье и читал ей глянцевые, болезненно сверкающие пестрообложечные книги. Это выглядело впечатляюще, кто-то в темном зале расплакался, завсхлипывал.

– Ой, да ладно, – кто-то завозился, зло прошипел: – Бабушка-бабушка, почитай мне на ночь. А почему у тебя такие большие уши? А это чтобы вешать тебе на них лапшу, дорогая внученька.

Полковника не оправдали и проводили, а наутро волк убил молчаливую бабушку, которая все прошедшие три дня сидела в уголочке и вязала что-то квадратненькое, уже теперь не понять что, остановилось вязание, исчез вялотекущий, самосоздаваемый во времени объект, точка, моточек, все выбросили.

Убийство бабушки взволновало оставшихся, игра в волка как-то оживилась.

Сразу несколько человек указали на него.

– Вряд ли, – услышал он голос девушки, которая ему нравилась. – Если бы он был волком, он бы убил этого (тут она назвала имя смурного модного бородача). Не очень понятно, зачем он убивал бабушку.

Не очень понятно, все понятно: бабушке ночью снилось, что ей три годика и она купается в прохладном горном родничке; унюхал журчание свежести и помчал, чтобы впиться в ее собственный пульсирующий родничок вечной хрусткой спелости; и был он на вкус, как морозный персик и трескучий ломкий устричный шар, взрывающийся во рту мятным колким переливом сверкающих хрустальных брызг. Что же тут непонятного. Хотя лучше бы бабушке снилось, что она бабушка. По идее надо было замочить бородача.

Перед ужином он всерьез забеспокоился, что следующей ночью убьет девушку, которая ему нравится. Он подошел к ней, чтобы поблагодарить за защиту, спросил, не страшно ли ей.

– Я точно волк, – ответила она. – Меня же не убивают уже три ночи подряд. Что же делать? Я не хочу быть волк. Я что, убила бабушку? А я могу признаться: я волк, убейте меня? Давай я признаюсь.

Вечером объявили танцы – видимо, чтобы как-то всех развеселить, раскрепостить. Танцевали с девушкой, прижавшись друг ко другу, как ландыши в нитяном хрустящем букетике из подземного перехода. Когда входили в пятно тьмы, прижимался губами к ее вискам, она выворачивалась, вздыхала, потом жарко облизала его ухо.

– Зайди после ужина ко мне в номер? – сказал он. – Я в седьмом.

– Зачем номер? – возмутилась она. – Если я волк, я не должна знать, в каком ты номере. Вдруг я волк и я тебя убью.

– Давай в саду после ужина тогда, – попросил он. Там, где я с книгой сидел, помнишь?

– Меня вечером убьют, – сказала она. – Я не могу, я признаюсь им, что я волк. Ну или давай после игры увидимся где-нибудь в городе.

– Шансов мало, – он покачал головой. – Чисто статистически. Даже если мы в одной команде.

Он хотел сказать ей, что он волк, но в прошлый раз уже было такое: он признался одной симпатичной девушке, что он волк, а потом той же ночью зачем-то убил ее и съел всю целиком. Волк всегда так делает: волк спасает себя, волк знает, что делать, чтобы выжить. Человек глуп и влюбчив, человек слаб и сентиментален. Волк мудр и спокоен. Все знания, получаемые от человека в себе, волк использует на пользу волку, но не человеку, потому что когда волк – волк, он никому не человек, даже самому себе.

После ужина голосовали: бородач снова буравил его взглядом и настаивал на том, что он волк («Да я умею распознавать волка! Я уже второй раз играю! Наш прошлый волк точно так же себя вел! И тоже для отвода глаз бабку убивал!»), но они с девушкой мгновенно всех заболтали, указав на тихого, угрюмого мужика с лицом бандита; возможно, он и был бандит, рецидивист, ненадежная личность. Все оставшиеся, в том числе дедушка с фальшивыми бумажными орденами, с бездумной легкостью согласились избавиться от бандита: вероятно, в мирной своей жизни он убивал людей пачками, почему бы ему не заниматься этим и в игре. Тем более девушка вспомнила, что бандит недавно ворчал на бабушку за то, что та неаккуратно ела и наплескала супом ему на белую рубашку (спрашивается еще: зачем белых рубашек с собой забрал? Мол, нет ни намека на то, что запятнается кровяными точечками? Чист, как лист бумаги с ненаписанной историей собственной глупой жизни?). Бандита объявили волком, он неожиданно выступил с убедительной, сильной презентацией, раздав каждому копию собственноручно написанной книги о своей жизни, включающей несколько семей, тяжелое криминальное прошлое (в основном финансовые махинации, никого не убивал), раскаяние, расстояние между ним и Богом, неуклонно сокращавшееся вплоть до шага и жаркого объятья взаимного обретения, храм, ладан, монастырь, псалтырь, вот ему исповедуются тихие старички под укромный лязг стеклянных земляничных колокольчиков. Дядька с кирпичным угрюмым лицом оказался писателем, вот оно что.

Все молчали.

– В некоторых играх в волка бывает священник, – затараторила девушка. – Я слышала об этом. Но иногда волк притворяется священником, чтобы его не убили. Закономерно, что волк заранее подготовился к тому, что его раскусят, и напечатал тираж такой книжки. Кстати, посмотрите, какой тираж – тысяча экземпляров, а? Это зачем? Это он, видимо, к будущим играм тоже готовился? Не собирался же он это продавать в книжных магазинах, сколько там более достойных биографий.

Кирпичный бандит понуро забормотал: стыдно, жалко, грустно, самому неловко, что так на бабку прикрикнул, но заслужил, предстанет перед Богом как есть, пусть только все его простят сейчас, иначе мучиться потом, мыкаться.

Все закивали: прощаем. Было довольно поздно, всем хотелось спать.

Кирпичного священника увели улыбающиеся медсестры, все разбрелись по комнатам.

В коридоре он нагнал девушку, поинтересовавшись, не его ли она спасала этой жестокой своей убедительной болтливостью, не рассчитывает ли она все же спастись с ним вдвоем в неведомо каком даже качестве и не зайдет ли она к нему в номер, ведь возможно завтра кого-то из них убьют, возможно тоже кто-то из них, отчего нет, поэтому какая разница.

– Нет, я так не могу, – сказала девушка. – Давай просто поцелуемся.

– А я так не могу, – ответил он. – К тому же, если ты волк, ты почувствуешь меня на вкус совсем чуть-чуть и точно убьешь, чтобы дочувствовать остальное.

Он не врал: как-то на игре он поцеловал одну девушку за портьерой, дальше этого у них дело не пошло, и той же ночью он проснулся на терпкий, макрелевый запах лжи, дождя и велосипедного масла, по которому он скользил, будто заколдованная черепаха, до заветной тугой двери, которую взломал легко и весело, как консервную банку, выпив весь сок, весь рыбий жир, воловьи жилы, волосяной шар и жаркий пузырчатый плач, и он весь был чей-то мяч, который всю ночь прыгал и тонул в реке, – тогда он проснулся весь в крови (первый раз за всю игру), в веселом полудетском забытьи бормоча фразу «пусть утонет в речке мяч, пусть утонет в речке мяч», пока не подошел к зеркалу и не увидел, что он и есть речка и мяч в нее уже давно весь погрузился и целиком утонул, несмотря на то, что он в тысячи тысяч раз больше самой речки.

Нет, повторять это все не хотелось. Он смущенно потоптался рядом, попрощался, ушел спать.

Утром за завтраком объявили, что волки задрали дедушку с орденами. Ордена все оказались настоящие – его подташнивало, горло разрывало будто шипами (все настоящее щиплет, мучит, жжет, разрывает изнутри, лживое же пожирается проще, перемалывается чище), но приходилось жевать яичницу и с видом виноватой заинтересованности наваливать горы ревеневого джема на задиристый смуглый тост: иначе догадаются, поймут.

Да они и так догадаются, подумал он: их осталось не очень много. Помимо него с девушкой (бледная, испуганная, ничего не ест, давится кофе без молока: неужели она действительно тоже волк?), остались лишь неприятный бородач, сонная неухоженная тетя мотя неопределенного возраста в старомодных деревянных очках, очень некрасивый высокий человек в костюме и еще один мужик бандитского вида, вскоре признавшийся в том, что он наркодилер и это его третья игра, поэтому лучше бы всем ему поверить: волков в игре двое, и ими являются девушка и сонная тетя мотя. Этому выводу предшествовало описание некоего сверхсложного мотивационного алгоритма, из которого совершенно логически вытекало, что именно эти двое – волки.

Судя по тому, что его наверняка и точно тошнило дедушкиными орденами, во всем происходящем не было ровно никакой логики. Участвовать в обсуждении у него не было сил, но девушку хотелось отбить, защитить, вытащить. Хотя раньше у него не получалось вытащить ни одну. Как назло, во всякой игре попадалась какая-нибудь красивая девушка, с которой, как он сразу думал, он бы мог связать свою истинную, новую, будущую и настоящую жизнь – несмотря на то, как эта настоящая жизнь бы его мучила, жгла и разрывала изнутри.

Он сказал, что наркодилер определенно прав, и все его доводы работают – но только до уровня тети моти, а насчет девушки он не уверен, поэтому лучше бы убить тетю мотю. Но вдруг прежде молчаливая тетя встрепенулась и заявила, что она профессор и преподает высшую математику и статистику (попала на игру за взятки) и что из всех логических выкладок наркодилера следует буквально следующее: убив ее, тетю, ситуацию не исправишь (потому что, если наркодилер прав, девушка является вторым волком, и этой же ночью она кого-нибудь убьет, и волки вероятнее всего выиграют), поэтому будет намного логичнее убить наркодилера – потому что если волк только один и это он, то они выиграют этой же ночью. Все это звучало как полная чушь, но девушка подняла руку – и он тоже поднял руку – и тетя мотя подняла руку. Высокий человек посмотрел на бородача.

– Я не согласен, – сказал бородач. – Но их трое, а нас двое. Они в сговоре.

Бородач предложил голосовать за девушку – к нему присоединился наркодилер и высокий человек.

В воздухе повисла нехорошая гадкая ничья.

– Если вы никого не выберете, то умрет Алефьева, – зазвучало из репродуктора. – Она первая по алфавиту.

– Это я, – смутилась тетя мотя.

– Ой, все, я не могу, я волк, убейте меня, – сказала девушка и виновато посмотрела прямо ему в глаза. – Может быть, на этом игра закончится и вы все пойдете домой, мне уже это все прямо надоело.

Высокий некрасивый человек посмотрел на нее гортанным клокочущим взглядом и пропел журавлем:

– Я переголосовываю! Уберите мою руку, заберите, точнее, ее совсем, мою руку. Она больше не там, я теперь за другого.

Все указывало на то, что избавиться придется от наркодилера. Бородач хмыкнул.

Наркодилер не устраивал никаких презентаций, он пришел на игру совершенно неподготовленным. За ужином он выступил со сбивчивой, похожей на крайне плохой тост (из тех, что произносят самые стеснительные родственники: эй, Петр у нас же журфак заканчивал, давай, Петюн, скажи что-нибудь, ты же у нас журналист, ты же щас скажешь!) речью о том, что он поздравляет всех собравшихся с тем, какие они идиоты, и как они раскаются завтрашней же ночью в том, что не поверили в его логические выкладки, но уже ничего не поделать, пусть прольется кровь («Капельница, прольется капельница», – угрюмо сказала тетя мотя, потирая сосисочными пальцами мягкий свой кружевной живот), все разошлись, стараясь не смотреть друг на друга.

Девушку он видел в коридоре около библиотеки, она сидела на полу и плакала. Увидев его, она замахала руками и отвернулась: уходи, уходи, не хочу ничего!

Он заснул тяжелым, неприятным сном, и ему всю ночь снилось, что он змея, которая пытается проглотить камень, в три раза больший, чем ее собственный диаметр. Камень, к тому же, был раскаленный, и из него росли крошечные полупрозрачные бескостные ножки, которыми камень беспомощно перебирал, чтобы куда-нибудь убежать, хотя убегать ему было незачем, на него все равно не натягивался его пересохший, растрескавшийся морщинистый рот. В какой-то момент ему удалось раздуться и лопнуть, и это каким-то немыслимым образом раскололо камень на душную крошку, которую было не так уж и трудно собрать, слизать языком, задыхаясь от восторга, а потом обваляться в кашице из крошки и слюны целиком, перевернувшись на спину и болтая полнокостными, тугими лапами в звенящем ночном воздухе: ах, вышло, удача! заглотил! победил! сошлось!

Утром, когда спускался в столовую, в груди гремело, будто вынули сердце и обменяли на кулек раскаленных камней.

Девушка была на месте, бледная, испуганная. Господи, неужели. Не ее, не ее.

Рядом сидела тетя мотя – заулыбалась, помахала рукой.

– Иди-иди, садись. Видишь, поэта нашего забрали. Он же поэт был, Аркашенька наш. Вы с ним и не общались, не слушали его, а он читал мне из тетрадки своей по вечерам: талантливый, не то что студенты мои были, тупые все как камни. Камни. Кто же его убил? Как же нам теперь быть? Вы, дети, волки? Вы сговорились?

(он обнаружил, что держит девушку за руку – отдернул, как будто за змею случайно ухватился: выдал, предал, показал внутреннему волку сладкий пунктир и ориентир своей страсти)

В зал спустился неприятный бородач и захохотал:

– Я же говорил! Говорил! Все теперь! Все! Я же говорил, что он волк! Будет за него кто-нибудь голосовать?

Тетя мотя подняла руку и сказала, что будет, но это бессмысленно, потому что все равно эти двое явно сговорились и будут вдвоем голосовать против любого из них, и получается два на два, и, следовательно, она все равно умрет следующей, потому что она первая по алфавиту.

– Ужасно, – сказала девушка. – Я так не могу. Ну правда, выберите меня. Я точно уверена, что это я убиваю людей. Я не хочу так делать всю жизнь. Может, другие как-то так и живут, но я так не хочу, вот правда.

– За что ты вообще сюда попала? – спросила тетя мотя.

Оказалось, что девушка продала полицейскому полтора грамма марихуаны. Ей дали только одну игру.

– И в ходе этой единственной игры я оказываюсь убийцей, нормально. Лучше бы мне было сразу наброситься на того полицейского и перегрызть ему глотку, – сказала она. – Давайте уже выберем меня, и все закончится.

– Я не буду голосовать, – ответил он. – Я вообще руководствуюсь исключительно личными симпатиями, потому что разобраться в том, кто говорит правду, невозможно, все врут, даже наверное я, даже наверное сам себе.

– А я все равно умру, – весело сказала тетя мотя, – Потому что я первая по алфавиту. Давайте убьем бородатого, и у нас тогда еще один день будет. Потусуемся, вина выпьем. Я книгу хоть дочитаю, а то непонятно, чем там все закончится.

Бородач хмыкнул, поднял свою кофейную чашку и расколотил ее о стол. На всех и на всем повисли солоноватые коричневые капли, будто грязный дождь.

– Счастливо оставаться, – сообщил он. – Мне теперь до вечера вот так ходить и знать, что я утром не проснусь.

– Мы можем прямо сейчас поставить вам капельницу, – сказал громкоговоритель, – если все «за» и никто не против.

– Да, пожалуйста, сейчас, – нервно сказал бородач. – Спасибо. А вы (это он сообщил оставшимся троим) идите все на хуй и в пизду. До свидания.

Бородача увели, они остались втроем.

– Волк в этой игре был только один, – объявил громкоговоритель. – Поэтому в итоге получилась ничья, но поскольку остаться должно два человека, игра продолжается до завтрашнего утра.

Был полдень, было еще предостаточно времени. Девушка сидела на краю бассейна и рыдала, тетя мотя довольная сидела в столовой и спешно дочитывала какую-то свою книжку (кажется, ее и правда больше ничего не беспокоило, все равно умирать). Он подошел к девушке, сел рядом, обнял ее.

– Даже если ты волк, все хорошо, – сказал он. – Я тебя не брошу. Я тебя тут нашел, и я тебя уже не оставлю. Давай ты ночью убьешь тетю, а утром мы пойдем домой. Вместе пойдем домой. Ко мне домой пойдем вместе. Или к тебе?

– Я не хочу убивать тетю! – заплакала девушка. – И тебя убивать не хочу! Может быть, я тебя тоже тут нашла, откуда ты знаешь!

Он снова захотел признаться ей, что волк именно он, но изо всех сил переубедил себя (отвлекался, маялся, неловко хватал ее за пальцы, смотрел на небо и птиц, бормотал вязкое «тише же тише» и «ну хорошая же моя такая, что же ты что же»). Возможно, его искушала та же самая смертоносная и разрушительная эмоция, из-за которой Орфей в самый неподходящий в своей биографии момент обернулся. Вряд ли эту эмоцию, связанную с фатальной невозможностью вытащить нужного тебе человека оттуда, откуда невозможно вытащить нужного тебе человека, было бы справедливо называть «жалостью» либо «сочувствием», ей необходимо было отдельное, новое, гораздо более безжалостное и точное наименование; и тоска по отсутствию данного понятия в его личном и общечеловеческом коллективном словаре внезапно стала основополагающим, всепоглощающим чувством, захватившим его с головой. Возможно даже, это было первое истинное, настоящее, никак не связанное с ложью, чувство, испытанное им в ходе данной игры. Которая все-таки оказалась довольно азартной.

Девушка закрылась в комнате и отказалась с ним общаться, тетя мотя с веселым фатализмом готовилась к своему исчезновению, открывала вторую бутылку вина и общаться тоже не хотела, поэтому он решил не ложиться спать вообще, ушел ночью в сад, привалился к какому-то дереву.

Обнаружил себя утром в том же саду в канаве около розовых кустов – исцарапанным, обслюнявленным, грязным, словно его отхлестали мокрыми жеваными розами по всему телу в наказание за что-то. Все тело болело. Руки были покрыты царапинами и кровоподтеками.

Вошел в зал, там никого не было. Столы были накрыты белыми скатертями, пахло кофе и круассанами.

– Поздравляем, – сообщил громкоговоритель, – в этой игре ничья: остался один человек и один волк. Можете идти домой. Только вначале вы должны зайти в медпункт на втором этаже.

– А где второй, второй? – заволновался он. – Кто еще остался?

– Зайдите в медпункт, – угрожающе сказал громкоговоритель.

– Где человек, который остался? – спросил он.

– Это вы, – ответил громкоговоритель. – Поэтому вам и надо зайти в медпункт. Волку было плохо ночью, он не очень точно выбрал, не до конца, это вы виноваты, потому что не закрылись в комнате. Обычно волк выламывает только одну дверь, больше у него нет сил обычно, а тут он выломал, сделал что положено, а потом почуял вас в саду и помчался к вам, и немного вас пожевал, но остановился, потому что был уже сыт. Или не был сыт и просто остановился. Мы не знаем, это за пределами игры уже было, если подумать. Мы отпустили волка домой, он просил передать вам привет. А вас оставили досыпать в саду, если уж вам так хотелось закончить игру сном в саду.

– Больше ничего не передавал? Только привет? – спросил он, с ужасом вспоминая, что ему вроде бы снился колючий, кровавый запах кустарника и разжеванных ежом мокрых улиток, и в этом сне он сам был еж и глотал, неудержимо глотал тягучую, как резина, улитку снова и снова – но неужели, неужели, нет.

– Нет, больше ничего не передавал, – сообщил громкоговоритель. – Но вы покусаны и на вас слюна. Поэтому если вы не хотите заболеть бешенством или тоже стать волком, зайдите в медпункт, вам необходимо срочно ввести вакцину. Это не обязательно, потому что игра уже закончилась, но это настоятельная рекомендация. Потому что если вы станете волком, раз в год придется играть.

Не только привет, понял он.

Или все-таки только привет.

Но, кажется, когда-то давно он уже делал этот выбор между приветом и чем-то гораздо большим, чем просто привет.

Жизнь у меня теперь происходит в три смены, как и работа. Каждая смена – два дня. Понедельник и вторник я работаю в Орше в конце 90-х. Мне 17, я собираюсь поступать на журфак. Я работаю в коммерческом магазине маминых друзей в полуподвальчике на улице Кирова: упаковываю игрушки и сладости в полиэтиленовые пакеты, давлю на чугунную синюю клавишу кассового аппарата с шарманочной весенней рукоятью, отсчитываю поштучно сигареты подросткам. Мне платят 10 долларов в неделю.

Среду и четверг я работаю в Москве середины двухтысячных редактором мужского журнала «Эллипс». Про нас с Сашей шутят, что у мужского журнала два редактора, и обе женщины. Саша – самая прекрасная женщина в мире, и мы с ней все время ругаемся из-за разных подходов к редактуре: она самостоятельно переписывает все материалы, а я отправляю автору на доработку. Мне платят полторы тысячи долларов в месяц, тысяча уходит на оплату «однушки» в двенадцати минутах пешком от станции «Аэропорт», и все эти двенадцать минут идешь будто и правда через длинный бесконечный пустой аэродром – поля, стадионы, грязные взлетные полосы, усыпанные рыхлым снегом.

Пятницу и субботу я работаю в Нью-Йорке две тысячи десятых продавцом косметики из Бразилии – в смысле, не я из Бразилии, я из Орши (хотя я никогда не озвучиваю это в ответ на традиционный дружелюбный и ранящий меня вопрос о том, откуда я с таким смешным, умилительным акцентом), косметика якобы из Бразилии. Каждое утро я прикрепляю к маленькой стойке снаружи магазина манговый крем для рук с рожком-диффьюзором, и уже к полудню прохожие выдавливают его без остатка и без совести. Часто крем и вовсе сразу крадут, но я не должна из-за этого переживать, я наемный работник. На обед я хожу в мексиканский ларек «Кафе Хабана» через дорогу; крошечная пухлая пуэрториканка Лилианна спрашивает у меня: «Как обычно, куриная кесадийя с бобами и рисом?», и я, сглатывая скатавшуюся, сухую слюну – словно банановой корки нажевалась, – киваю. Я ненавижу есть одно и то же, но, чтобы не обидеть Лилианну, повторяю: «Да, мне как обычно»; дернул же меня черт когда-то два дня подряд заказывать кесадийю. После работы я могу зайти в бар выпить с подругой. Мне платят 15 долларов в час.

Выходные же я провожу в Будапеште. Точнее, выходной; он у меня только один, но мне хватает. Мне не нужно работать. Я останавливаюсь в гостинице, чаще незнакомой (и это странно). В Будапеште я потому, что приехала туда в надежде встретиться с Михаилом, точнее, случайно встретить его на одной из улиц – около Оперы, около легендарной надписи: «Катя, я люблю тебя. Петя» под Цепным Мостом, около центра современного искусства в том странном еврейском квартальчике, на безлюдном ночном острове Маргарет с поющей чужие гимны траурной беседкой, в которой я однажды вздумала провести душную летнюю ночь, пока не загремел помпезно гимн и я не запуталась в спальнике, как ночная мохнатая бабочка в коконе: не выбраться, не улететь. Я всегда и обязательно встречаю Михаила, и всегда случайно, где бы я его ни встретила. Вначале он злится, что его нашла. Говорит, что я его выслеживала, преследовала, что я сумасшедшая, одержимая, ненормальная. Потом он говорит, что все же скучал по мне, и я немного расслабляюсь, а ведь всю рабочую неделю я ужасно напряжена. Мы идем ужинать в суши-ресторан, потом катаемся на трамвае по горкам Буды, потом отправляемся ко мне в гостиницу и там занимаемся любовью, потом засыпаем, потом я просыпаюсь и мне пора на работу: понедельник, выходной закончился, впереди трудовая рабочая неделька.

Это длится достаточно давно, но мне трудно понять, как именно долго: я не могу считать недели, и мне ничего нельзя взять с собой. Даже если я буду записывать недели в блокнот, я потом не найду этот блокнот – как-то пыталась записывать недели в Орше в школьной тетрадке по химии, серой, с прожженными соляной кислотой клеточными листочками, но на следующий день обнаружила, что тетрадь пустая, поэтому записывать перестала: какой смысл, если следующий день будет таким же, с такими же изначальными условиями: пустая тетрадь, неприятные шуточки вокзальных дядек, мрачный ужин с родителями, не чавкай, говорю я отцу, встала и вышла из-за стола, нашлось тут говно меня учить, кто ты такая, со мной так говорить, встала и вышла, говорю. Встаю, выхожу. Когда я жила в Орше с родителями на самом деле (в том, что, вероятно, и было моей жизнью), после таких ситуаций я все записывала в дневник, который прятала среди басовых струн фортепиано, осторожно отогнув деревянный засов и отодвинув массивную лаковую и гулкую нижнюю крышку. Теперь нет никакого смысла – я знаю, что следующим утром проснусь в мире, где не было вчерашнего дня. Я быстро, если не мгновенно, поняла, что двухдневная смена состоит из двух не связанных друг с другом дней. И все эти дни как бы в случайном порядке: может быть, я так и живу на самом деле свою жизнь, в случайном порядке. Или все люди всегда так живут, в случайном порядке, а времени нет.

Поскольку ничего не получается записать, я пыталась все запомнить, но мне и так приходится слишком многое помнить, чтобы выживать на такого плана изнурительной работе. Три смены не шутка, особенно смены решительно всего.

Я не очень хорошо понимаю, что происходит. Возможно, это ад. В пользу ада говорит сразу несколько факторов: я отлично (даже слишком!) помню свою прошлую жизнь (якобы обычную, человеческую жизнь, где рабочие и нерабочие дни проходили не кластерно, а хронологически, и все записанное или сделанное влияло на последующие дни, то есть линейное время, линейное), а в аду, насколько я понимаю, все так или иначе завязано на памяти и ее колючей, невозможной обостренности. Вся боль ада этого мира – она от памяти, нет памяти – это уже рай, а когда памяти так невыносимо много, а жизнь уже не происходит и время остановилось, то это, несомненно, ад.

Потом я поняла, что это все-таки не ад – в пользу отсутствия ада говорило полнейшее мое одиночество (я быстро осознала, что близкого контакта с людьми, окружающими меня в мое рабочее время, установить не выходит). Некоторое время я думала, что происходящее – возможно, кома или синдром запертого человека. Или что-то вроде эзотерического лимба – может быть, мне нужно выбрать одну из этих трех жизней и остаться там, и прожить жизнь заново еще раз именно из этой точки? Но у меня нет возможности выбрать, потому что все эти три рабочих периода – самые рутинные, скучные периоды моей жизни. Выбирать можно там, где есть некое обещание счастья, где можно перепрыгнуть в лучшую версию себя; тут же даны наиболее унылые версии. К счастью, в Будапеште все иначе – я тревожно шатаюсь по весенним талым улицам, мочу ноги в неприлично растекшемся Дунае, подтапливающем трамваи так лихо и задиристо, будто бы у нас тут всюду Сен-Марко с голубями, а не постимперская псевдо-Восточная Европа, сжимаю кулаками виски от нахлынувших неоновых волн мигреневого приступа, покрываюсь змеиным чешуйчатым потом – встречу я Михаила или нет? Всегда есть вероятность его не встретить – и все равно я его встречаю, встречаю, встречаю. В этом есть какая-то справедливость (поэтому, возможно, все-таки ад).

Потом я поняла, что рабочие недели составлены исключительно из моих личных воспоминаний – ничего объективного в этом нет (поэтому, возможно, все-таки не ад). Родители, друзья, сотрудники и собутыльники, с которыми я имею дело до и после работы в рамках этих тягостных рутинных дней, не делают ничего из того, что бы я о них не помнила – ясно ли, смутно ли. Помимо этого, все остальное – то, что не задержалось в памяти, – выглядит каким-то тусклым.

Чтобы проверить теорию тусклости, как-то после работы я специально решила поехать куда-то, где никогда не была раньше (я решила сделать это в Нью-Йорке, потому что в Орше 90-х поехать куда-то, где никогда не был раньше, – это, извините, лучше просто пойти в ванную и повеситься, оно хоть будет быстро и почти не больно), но незнакомые места выглядели как проблемы со зрением – пелена, туман, пробелы, зарядил дождь, посыпал мелкий зернистый, как пленка, снег, зашуршали снегоуборочные машины, похожие на древних кожистых, как дирижабль, животных; из серой тьмы зовуще выглянул успокаивающий зеленый фонарик метро: заходи, езжай домой, цепеней. Если я пыталась намеренно избежать фонарика метро и углублялась дальше в неизвестность (допустим, Южный Бронкс), происходило и вовсе жуткое – туман мог рассеяться, и я вдруг обнаруживала, что знаю все об этих местах и бывала там раньше; видимо, в момент решения отправиться в неизведанные места моя память злонамеренно заретушировала, задрапировала Южный Бронкс и убедила меня, что я там никогда не была: давай езжай. Но нет, мы тут с подругой Юлей пили местное пиво, а вот здесь пытались запарковаться на брусчатке, она как будто даже устраивала мне экскурсию специально по Южному Бронксу. Всякий раз, когда я хочу поехать в незнакомое место, я выбираю что-то такое, где потом понимаю: черт, я же здесь уже была! Поскольку «память как вид умственной деятельности редко бывает верна, как собака», это, может быть, все-таки ад.

Пару раз я решала не идти на работу, вместо этого взяв на вокзале билет в какое-нибудь новое место – главное, чтобы туда можно было добраться до вечера. Не срабатывало: вот в Смоленске я с удивлением вспоминаю, что мы с Артемом и Сашей когда-то ездили в Смоленск просто потусоваться – почему-то забыла об этом напрочь. Вот в Вашингтоне я смотрю на цветущие магнолии и вдруг понимаю – я же ездила сюда с Дашей на концерт! Ничего не получалось, доверять памяти нельзя. К тому же, если это все-таки ад, тогда тем более лучше не доверять.

Потом я заметила, что несмотря на то, что память работает, как ей вздумается, воображение не включается и ничего не дорисовывает. Обычно окружающий нас мир – это смесь восприятия, памяти и воображения, где на долю восприятия приходится от силы десять процентов. Там, где я теперь работаю в три смены, восприятия и воображения нет – сознание функционирует исключительно в поле памяти. Следовательно, это все-таки не жизнь. В жизни воображение всегда, в любой ситуации приходит на помощь памяти.

Чтобы окончательно убедиться в том, что происходящее – не объективный мир, я пыталась говорить с окружающими меня людьми о том, что я по этому поводу думаю. Оказалось, что, если начинаешь это делать, все ломается. Потом приходится проводить остаток дня в сломанном мире. В сломанном мире все очень страшно. Я не буду это описывать, потому что у меня осталось не очень много времени (я потом объясню). Придется просто поверить мне на слово.

Я пыталась говорить об этом с родителями в Орше – смотри, сказала я маме, я из будущего, я оказалась тут откуда-то из своих предположительных тридцати трех, хочешь, я расскажу тебе, что будет дальше? Я, действительно, подумала, что вдруг я и правда заново проживаю уже прожитые дни, что мне зачем-то нужно прожить жизнь еще раз, но посменно, вперемешку; возможно, это даже и есть настоящее, подлинное течение времени, в котором я обязана снова пройти жизненный квест, чтобы его постфактум верифицировать, – на это намекала рандомная смена времен года, как будто я проживаю наугад выхваченные из прошлого рутинные дни: понедельничный шалый апрель со сверхскоростными чернильными тучами, вторничный губительный октябрь, обманчиво-медовый и безветренный, как смерть, ни в чем нет стабильности, все начинается сначала, и ни в чем на самом деле нет изначальности.

Мама взяла белую чашку с кофе, на которой было крупным черным шрифтом написано «Я люблю чай» через сердечко вместо «люблю» и задумчиво вылила содержимое прямо на пол; прибежала наша собака и легла в получившуюся деготную лужу, и я тут же подумала: мир ломается, мама никогда не пьет черный кофе без молока. Потом уже мыши прибежали и тоже начали валяться в луже, как пятикопеечные свиньи.

– Вот, – сказала мама, – вот тебе будущее, смотри. Черная лужа твое будущее. В ней все растворяется.

И правда, в луже вначале растворилась собака, потом мыши, потом пол и паркет, потом лужа постепенно поглотила кухню, потом маму, потом весь дом, к вечеру она растянулась где-то на треть города, я сидела на неохваченном еще лужей заболоченном пляже около речки, благо этот судьбоносный разговор выпал на относительно теплый август, и пыталась уже из научного интереса разговорить прохожих, и, как только я объявляла кому-то из них о том, что я знаю будущее, мир ломался еще сильнее – вот упала птица, вот упала еще одна, вот упало с мясным шлепком что-то очень большое и живое, но определенно не птица, пусть и с птичьей высоты, вот по реке прокатилось карманное кровавое цунами, вот асфальтовая дорога вдруг изогнулась и пошла-пошла змейкой вверх в небеса, будто ее кто-то стамеской подковырнул.

Да, у меня было подозрение, что на самом деле мир не ломается, а остается прежним, а ломаюсь именно я и мое восприятие. Это была одна из трактовок происходящего – что у меня расстройство вроде тяжелой формы аутизма: нарушенное восприятие времени (я проживаю жизнь не линейно, а рывками), а также лживая память о будущем. Есть вероятность, что аутизм – это объективно опасное для человечества психическое состояние, при котором индивид действительно живет нелинейно и имеет некоторую информацию о будущем, но поскольку человечество резонно ограждать от такой информации, индивиду дается картина ломающегося мира, как только он пытается поделиться наблюдениями с общественностью.

Я тут же вспомнила, как давным-давно, когда я была маленькой и путешествовала с родителями по Крыму, на набережной в Алуште к нам подошел сумасшедший дядечка, отягощенный некими сведениями о будущем, и попытался нам их сообщить – но буквально на первом предложении у него поломался мир – это было заметно – мы с мамой побежали искать милицию или вызывать «Скорую», а папа остался с этим человеком и следил за тем, чтобы он не расколотил голову о набережную. Но он расколотил.

В Будапеште, как мне казалось, сломанного мира быть не может – Будапешт был настоящим выходным, в нем я была действительно счастливой. Будапешт разбивал все мои догадки, все объяснения. Скорей всего, ключи к происходящему находились именно в Будапеште. Я пыталась объяснить ситуацию Михаилу – потому что Михаил, как я быстро поняла, существовал объективно, по-настоящему. Но все вокруг тоже ломалось – кроме Михаила. Так я постепенно осознала, что он объективен. Если я вдруг, выходя из душа, становилась серьезной и объявляла: «Михаил, мне нужно поговорить с тобой. Расскажи мне, пожалуйста, как мы общались до того, как ты меня здесь случайно встретил – если мы общались. Что ты обо мне знаешь? Как ты вообще живешь – это у тебя обычная жизнь? Не что-нибудь повторяющееся, похожее на лимб или ад или этот глупый фильм с Биллом Мюрреем, где вообще все не так, как на самом деле?» – и все это было чересчур длинно, дремотно и не похоже на правду так же, как бледный мост Эржебет не был похож на гремуче-ржавые золотые ворота Сан-Франциско. Почему мой выходной проходит не в Сан-Франциско, где я однажды встретила саму себя прямо под мостом? Почему именно встреча с Михаилом? Мне стыдно, стыдно, стыдно. У меня бездна времени думать о стыде, потому что еще на фразе «Что ты обо мне знаешь?» мир начинал ломаться так, что общаться с Михаилом, пусть он и не ломался, было невозможно: у меня заплеталась речь, лимб и ад превращались в «Лолиту» и «Аду» («К тебе тоже в сон приходил Набоков читать свои лекции?» – успевал пошутить Михаил ледяным безразличным голосом: как же ты можешь поломаться, мой дорогой, если ты похож на механизм больше, чем всякая идея механизма, и этим как бы побеждаешь механистичность и ее изначальную врожденную пагубную склонность к поломке, сколу, расслоению?), Мюррей становился девой Марией, тут же угрюмо принимавшейся кормить меня грудью (отчего я совсем уж мямлила, давилась, ни слова не выходило сквозь это брезжащее, брызжущее, молочное), отель переставал быть строением или подобием укрытия – он состоял из сложенных хвойными головками туда-сюда сосновых, крупно нарубленных лестниц, ведущих в неуютность и трепещущие ледяные паруса, руки мои продолжались занозчатым шершавым столом и текли по его поверхности лакирующими слезами, из сердца моего выходил мокрый бескостный кот, неторопливо взимался к потолку, и из него шла стрекочущая, как пишмашинка, гроза – били небольшие бронзовые молнии в паркет, прожигая дыры, и кот гремел, как реактивный самолет.

Михаил, судя по всему, что-то мне отвечал, но было сложно услышать сквозь это все, воздух тоже дробился на пирамидки и пыль, слух мой был кот и гроза, и я хрипло шептала: прости, прости, я не буду больше, пусть все станет, как раньше было, верни как было.

Иногда Михаил возвращал, как было. «Ну что, больше не будешь ерунду спрашивать?» – говорил он и трепал мне затылок, и я пищала: «Больно!», удовлетворенно отмечая, что язык снова работает, кот снова стал слух, но вот больно-то мне и правда больно, ох.

Так я поняла, что это не лимб, потому что в лимбе человек, как правило, один, и в лимбе, как правило, есть доступ к воображению и крайне ограничен доступ к памяти. Также в лимбе не больно. Я не знаю, откуда я это знаю, но в лимбе действительно не больно. Возможно, до этого всего я была в лимбе, но ничего не запомнила, потому что все, происходящее со мной там, придумала (воображение есть, памяти нет).

Несмотря на то, что памяти у меня предостаточно, момента перехода на недельную систему я не помню. Как будто недельная система была всегда, и вся цельная память о предыдущей, линейной жизни, тоже была всегда. Обе эти системы не пересекались. Точки, в которой прервалась линейная жизнь и началась посменная, не существовало, ее не могло быть, потому что линейная жизнь продолжалась сама по себе (просто у меня не было к ней доступа), а посменная продолжалась за счет существования линейной.

В целом можно было бы, наверное, приспособиться. Я ходила ужинать в разные кафе в Москве и Нью-Йорке (какой чудовищный был московский общепит тех дней! неужели мы не догадывались? как нам это могло нравиться?), пару раз встречалась со старыми друзьями, которых не видела годами. Быстро становилось скучно, все было тускло, одинаково, словно не со мной – к тому же я иногда срывалась и начинала рассказывать друзьям о том, в какую дурацкую схему я попала, и тут же все вокруг ломалось.

В Нью-Йорке у меня мало наличных обычно, хотя по субботам больше, чем по пятницам. Приходится выбирать дешевые бары. Пару раз пыталась одалживать деньги, но, что характерно, друзья отнекивались, отказывались, некоторые даже пугались, как будто я им с того света звоню (известно, что покойникам нельзя одалживать деньги, и дело даже не в том, что они их не вернут – как раз таки вернут, но не совсем деньги, поэтому и не стоит связываться). Видимо, важно, чтобы в каждый из этих дней у меня было ровно столько денег, сколько я зарабатываю в этот день, – так что некая логика в происходящем таки есть (и я снова начинаю надеяться, что это объективная история про справедливость или тибетская брошюра полумертвых, зависших в лимбе, попавших неведомо куда). А вот в Москве денег у меня просто горы – но это Москва середины нулевых, не забываем. Я трачу деньги на книги, но не успеваю прочитать ни одну – после работы я ужасно устаю. Лежу на диване, листаю наконец-то изданную Елену Гуро. Тоненькая коричневая книжица, «Небесные верблюжата», такая нежная, такая странная, неужели я не дочитаю – не дочитываю, засыпаю. Утром четверга Елены Гуро на моей книжной полке нет, там все тот же сто раз читанный набор, что и всегда. Я снова иду в «Фаланстер», но там Елены Гуро не обнаруживаю: кажется, она еще не издана. Видимо, это день из каких-то совсем ранних двухтысячных. В Орше у меня денег вообще нет, я прихожу домой утомленная бытием, как старуха, перед сном листаю учебники (чтобы родители видели, что я листаю учебники, и не цеплялись), совсем забросила ведение дневника (впрочем, иногда читала уже существующий – тем не менее, в нем не было ничего нового, это была точная копия моего школьного дневника, просто последняя дата всякий раз была разная), перечитываю любимые книги юности: книжная коллекция у родителей просто огромная.

Я все время ждала, что случится что-нибудь невероятное – например, телефонный звонок, – и мне наконец-то объяснят, в чем дело. Но ничего такого не происходит.

Я записываю это в один из своих выходных в Будапеште и должна успеть более-менее связно, лучше даже сюжетно, записать все целиком в течение дня. У меня есть ровно день.

Дело в том, что Будапешт идет вразрез с остальными днями (или просто в аду все выходные такие). Обычные, рабочие дни ничем не отличаются от тех, что были на самом деле, возможно даже, это и есть полные копии реально состоявшихся дней, просто расставленных в скорострельном, самопальном, наугадном порядке. Да, о каждом из этих дней у меня тоже сохраняется память, и я без труда отличу память о работе в редакции журнала «Эллипс» в моей линейной, объективной жизни, от памяти о ней же в жизни нынешней, посменной. Ничего не смешивается, но каждый день обнуляется – времени нет, оно одно и то же. Журналисты всегда приносят что-то разное, но я как-то разбираюсь, нас же два редактора, плюс я почти все эти тексты тут же вспоминаю – это я уже редактировала, это Саша уже переписывала, я даже знаю, что сделать, чтобы мы с ней не поссорились из-за лида к этому интервью, но вокруг такая чертовская скука, что лучше поссориться, какие-никакие эмоции, к тому же мы потом помиримся и пойдем в бар пить. Я редко, впрочем, беру больше трех коктейлей «Манхэттен» (а других в Москве тех времен как будто и не делают), потому что иначе я начинаю снова пробовать рассказать Саше вообще все, или даже пересказать ей последний выходной в Будапеште, и тут же – ну, сами понимаете. Снова все поломалось, и я еду голая домой в последнем трамвае, а у него даже нет водителя. Лучше бы это был троллейбус в Сан-Франциско двадцатых, я уверена, что в двадцатых там будут самоуправляющиеся троллейбусы Илона Маска. И я даже могу дожить до этих времен и поучаствовать в них, и даже кататься в троллейбусах голой, если захочу, только вот нужно найти выход из сложившейся ситуации (если это ситуация, если ад может быть ситуацией).

А вот в Будапеште все иначе. Все, там происходящее, никогда не происходило со мной в объективной жизни. Я, действительно, ездила туда два раза на выходные после того, как Михаил уехал. Мы плохо расходились; было понятно, что он не откажется от новой работы; было точно так же понятно, что в его планы не входит брать меня с собой – да и что я там делала бы? Я предложила пожениться, тогда я могла бы поехать с ним как жена, но Михаил захохотал: жена, гремел его бархатный бас (хотя это был не бас, просто я так спешу, что речь становится машинариумом, мешаниной), нашлась тут жена, клоп в желтой шапочке, и смотрите-ка, тоже из этих, ну какое жена, ты еще не встретила того самого человека, подожди еще, встретишь, это о-го-го какая встреча будет, ты еще мне спасибо скажешь. Я плакала, звонила ему по ночам и угрожала суицидом, но не в смысле ой-пойду-повешусь, как только твой самолет втянет шасси и мое надорванное сердце, запутавшееся в колесе, а завуалированно – мол, никогда не знаешь, где печаль твоя светла, где перекати-поле пустой высушенной головой мчит сквозь песочные замки, где проживешь три года, пока все твои самые главные люди спустятся в черную яму, заполненную талой водой, чтобы совершить свой последний вдох.

«Главных людей не бывает, – сказал как-то Михаил, – Ты такая умная, хорошая девочка, а главные люди – ну что такое главные люди? Путин – главные люди? Сталин – главные люди? Они и без нас в водяную яму спустятся, эти главные люди, для них уже давно эти ямы приготовлены, а ты живи и танцуй, у тебя три смены впереди» (нет, разве он это сказал? разве он это сказал? разве он это сказал?). Как-то приехала и топором ломала дверь, потому что он уже замки сменил, я его тогда преследовала немного. Именно тогда он меня ударил, но это не считается за эпизод рукоприкладства, потому что вот я, стою, с топором в руке, и не могу его поднять, потому что дверь открылась сама, без моего вмешательства – и пока он замахивался, я прожила целую отдельную жизнь, связанную исключительно с невозможностью взмахнуть топором и обстоятельным анализом этой невозможности (магистратура, PhD по сравнительному литературоведению, специализация исключительно на убийствах топором в мировой литературе, вела курсы в Бостонском университете, Принстоне и Йеле, написала три монографии), а потом эта жизнь закончилась глухим костным шлепком, и я очень спокойно, очень вслух сказала: «Все нормально, ты просто оборонялся, это не считается», хотя жизнь все равно закончилась. Это нормально, что он мне не писал совсем, не отвечал, забанил меня везде, и даже общие друзья молчали, не признавались, как будто и не было Михаила никогда.

И когда я приезжала в Будапешт, я так и представляла, как столкнусь с ним на ночной пустынной улочке около собора Святого Иштвана, и в ответ на его вскинутые, как руки вверх, брови выстрелю безразличным: «А помнишь, как ты говорил, что я обязательно встречу того самого человека?»

Но так и не встретила. Эти поездки в Будапешт были самыми идиотскими и бессмысленными выходными в моей жизни – имеется в виду та жизнь, которая линейная, объективная. Зато в нынешней, посменной жизни выходные у меня полны волшебства! Где я только не встречала Михаила! Оказывается, за все эти бесплотные дни я так основательно исходила город, что наши случайные встречи никогда не повторялись географически – моя память выводила наружу все новые и новые нити, пути, перекрестки, и даже пустой январский Обудайский остров, уставленный уставшими концертными площадками, превратившимися в заснеженные поля для будущего весеннего гольфа, непременно дрожал, туманился и выпускал из клубящихся дунайских вод знакомую фигуру в черном плаще, и вот я уже набираю в рот (воздуха? черной прибрежной воды?) – чтобы сказать: «Смотри-ка, какого человека я встретила!» (и уже знаю, что сейчас помчим в гостиницу).

Сегодня я решила изменить течение выходного и не разыскивать Михаила в Будапеште, а вместо этого сесть и записать это все. Лэптопа у меня нет, я оба раза приезжала, к сожалению, без лэптопа, но в холле гостиницы есть интернет-точка, несколько компьютеров, подключенных к сети (такое действительно в те годы существовало, кажется, это был то ли 2008, то ли 2009-й). Записывать происходящее в виде текста можно – от этого мир не ломается (видимо, дело в том, что текст все равно обнуляется с приходом следующего рабочего дня). Мне кажется, что если я успею дописать все целиком и отправить, скажем, на свой же собственный email-адрес, что-то может сработать либо поменяться.

Уже в три часа дня мне позвонил Михаил, хотя телефон мой был в выключенном роуминге, а номер мой он наверняка удалил и забанил.

– Я знаю, что ты в Будапеште, – сказал он ледяным, как тогда, голосом. – Мне сказали общие знакомые, что ты приперлась. Чего ты от меня хочешь?

– Ничего, – сказала я. – Они ошиблись. Ты меня не увидишь, честное слово.

И положила трубку – у меня не очень много времени; я должна записать сразу все, и на это есть ровно день.

Михаил звонил еще двадцать раз – я нашла 20 неотвеченных вызовов от него, пока писала все, расположенное выше. Еще мне от него пришло четыре смс-сообщения.

«Хорошо, мы можем встретиться, если ты так хочешь. Где ты остановилась? Я могу приехать».

«В каком ты отеле? Мне срочно надо тебя видеть».

«Ты снова думаешь, что ты самая умная? Я знаю, где ты».

«Я тебя найду, сука».

Оказалось, что Михаил не очень-то хочет, чтобы я все записывала.

Тут же пришло еще три сообщения:

«грязи, выход триста семьтесят, вытесать, нож взял уже, мы у нас на корабле концерт танцевали, вытекли грязи уже, вытекли ножи, концерты вытекли и корп»

«поперек Дуная налево»

«это навигация»

Оказалось, что, когда я все записываю, ломается не мир, а Михаил.

Я вышла во внутренний дворик-колодец, закурила. День почти заканчивался, а мне нужно успеть. Михаил тут же немного починился и написал мне: «Я тебя найду. Не спрячешься от меня».

Я ответила: «Давай встретимся через час на мосту Петефи, ровно посередине».

«Ты врешь», – ответил Михаил.

«Мне нужно доделать одну штуку по работе», – написала я.

«Ты снова врешь. У тебя выходной», – ответил Михаил.

Я не могу ответить ему правду, потому что, если я это сделаю, все будет ломаться, мир будет ломаться, и текст тоже будет ломаться. Я бегу в холл и смотрю на свой текст – он, действительно, уже немножко ломаный, но в целом разобрать можно, возможно, дело в том, что написан он поспешно и судорожно.

«Я уже выяснил, где ты, – пишет Михаил, и его сообщения высвечиваются на экране, как свежие ожоги. – Ты в полном порядке. Ближайшие минут тридцать, пока я до тебя не доеду. Я уже выехал».

Я могла бы убежать, но мне нужно дописать этот текст, и, если я успею это сделать до того, как он приедет, возможно, у меня получится как-то избежать того, чего в моей ситуации избежать невозможно: встречи, встречи, встречи.

Я не очень понимаю, в какой из жизней я получу письмо с этим текстом (если это история про разные жизни, в чем я не уверена) и как это письмо мне поможет, но уверена, что поможет. Впрочем, я не уверена, что поможет лично мне прямо сейчас, в этой ситуации, когда Михаил-на-колесиках уже знает мою улицу и номер дома и прямо ко мне в квартиру едет.

Wi-fi работает, я без труда вхожу в свой ящик (память по выходным работает так идеально, что я помню все свои пароли десятилетней давности), вижу там несколько входящих сообщений от Михаила. Все они без темы, поэтому их содержание как бы наползает на тему и вздувается пузырями поверх уже готовых, свеженапечатанных ожогов.

«Не делай этого, иначе ты больше никогда в жизни меня не увидишь. Тебе этого хочется? Тебе действительно этого хочется?»

«Ты сама этого хотела, и теперь ты готова от этого отказаться?»

«Хорошо, просто иди поднимись в свой номер. Жди меня там. Я угадаю цифру. Помнишь, я всегда угадывал. Это почти как случайно столкнуться на улице – помнишь, как мы об этом говорили? Помнишь, что было до этого? Я снова хочу все это с тобой сделать».

И потом: «Прости меня».

И еще одно: «Сука, я тебя убью, слышишь?»

И еще: «Можешь закрыться, у меня топор».

И еще: «На самом деле это ад».

И потом: «Прости, я просто умер, и мне тяжело. Я не знаю, зачем я тебя мучаю. Пожалуйста, поговори со мной. Нам надо поговорить. Я тебе все объясню. Просто иди в свой номер прямо сейчас и жди меня. Я все тебе объясню, ты наконец-то все узнаешь, ты наконец-то узнаешь все, что происходит, только иди в номер, иди, бля, в номер немедленно, иди в номер, бля».

Я не пошла в номер.

Я записала все его сообщения.

Я еще должна добавить одно уточнение: это, действительно, не ад и не лимб. Это не смерть, никто не умер. Если ты окажешься в такой же ситуации, запиши все происходящее в свой выходной, и не откладывай, потому что у тебя есть ровно один день для того, чтобы все записать, и чем дольше ты откладываешь этот день, тем неподъемнее и невыносимее – и, следовательно, дальше от осуществления и спасения – оказывается возможность его записать (уже отчасти невозможность, понимаешь?)

«Я уже практически здесь, не отправляй ничего», – написал он.

Ну-ну, конечно. Поздно. Я успела.

Она отдает мне распечатку текста на десяти листах, я отдаю ей чек на $5,800: в договоре прописано, что в случае удачного терапевтического эпизода с отделенной памятью-самописцем я оплачиваю услуги терапии в полном объеме.

– Спасибо, – говорю я. – Тут до фига текста.

– Он может быть довольно запутанным, – говорит она. – Она не сразу поняла, что нужно сделать, очень много времени прошло, а чтобы все записать, у нее был только один день, выходной, мы же такие параметры задавали, в вашей ситуации и с вашей проблемой только такие подходят.

– Да, спасибо, – повторяю я. – Я могу почитать дома? Там правда будет какое-то разрешение всего? Я наконец-то смогу понять? И мне не нужно это потом с вами разбирать?

– Конечно, если что-то непонятно будет, можете взять дополнительную консультацию, но я сейчас просмотрела текст, там все в порядке, это не обязательно. Там, кажется, уже все, все разрешилось. Всего хорошего, у меня уже сейчас следующий человек придет, вы звоните потом, если что-то непонятно. Но там все понятно уже, поверьте.

Я просматриваю текст, и мои глаза наполняются слезами.

– С ума сойти, – говорю я. – Вы уверены, что никто как бы не пострадал, ну? Что это все не – то есть это же просто текст, правда? Это же не – ну, понимаете?

– Конечно, конечно, – отвечает она. – Это просто текст. Ничего такого.

И закрывает за мной дверь. И очень жаль, жаль, жаль, что у меня нет топора.

…Потом расплакалась на заправке: изящно и ровно, как на тренировке по йоге, уселась на пол, закрыла бледными пальцами лицо и замерла на несколько секунд. Потом ее плечи вздрогнули, из-под пальцев что-то привычно брызнуло. Павлик поставил стаканчики с кофе на кафельный пол цвета влажной взрослой кожи, осторожно потрогал кончиками пальцев ее за костлявые гусиные плечи.

– Пойдем, не здесь. Ну что ты прямо здесь. Успокойся, пожалуйста. Тут же люди.

Саша вскочила и отпрыгнула от него резким, оленьим движением, как, должно быть, полумертвая лань отшатывается, как от ватного призрака собственного небытия, от внимательного человека с ножом, осторожно придерживающего ее за шею, чтобы освежевать, освободить от зарождающейся жмучести души, стесненности мышечного существа дрожащим кожистым жилетом.

– Не смей меня трогать! – закричала она. – Ты постоянно меня трогаешь, вот как сейчас, руками, обнимаешь, по голове гладишь, ну неужели не понятно, что нельзя, нельзя, что мне плохо, больно, что мне напоминает все, чего уже не будет, не будет!

– Тихо, – сказал Павлик, – Все будет, только тихо. Пожалуйста, Сашенька. Тут же люди.

Людей было немного: сонная ночная продавщица, утло и сладко заваливающаяся куда-то за штору, да пара промасленных дальнобойных мужиков, в дальних далях бледных полок задиристо выбирающих машинное масло и сосиски, по некоей странной причуде, вероятно, сознания этой дебелой спящей красавицы, расположенные в соседних отсеках, как товарищи-космонавты, готовые вот-вот вылететь на орбиту безбрежной дорожной дружбы, кто-то в желудке, кто-то в моторе, не важно.

– Не важно, – прошептал Павлик, – Сашенька, ну пожалуйста, успокойся, я же тут, с тобой.

– Ты вечно просишь меня успокоиться! – разрыдалась Саша уже громко, и дальнобойщики, похожие на космических пиратов в кепках, уже начали медленно разворачивать свои широкие, обветренные торсы в их сторону, держа масла и сосиски наперевес, будто галактическое оружие. – Ты и успокаиваешь-то меня не потому, что тебе меня жалко! Это не сочувствие! Это эгоизм! Ты хочешь меня лапать, трогать, обнимать, да? А когда тут, при людях – стыдно, да? Неловко, что я плачу? То есть я должна быть такой удобненькой? Я тебе нужна, когда я удобненькая, да?

Павлик отошел от Саши на пару шагов и беспомощно оглянулся, будто проверял, замечено ли внимательным окружением его предательство, – да и откуда вообще взялось это слово, предательство, неужели он его сам помыслил – или Саша уже отправила ему этот пылающий, мучительный взгляд, в котором плясали огни обвинения. Мужики, будто на войне, помахали ему – или Сашиному обвинительному пламени – сосисочным огнеметом: что-нибудь нужно?

– Ты специально отошел, чтобы я кричала? – завизжала Саша на весь магазин. Голос у нее был звонкий, как колокольчик. – Чтобы я, как бы, громче говорила? Да? Ты поэтому?!

– Нет, – тихо сказал Павлик, и его всего свело, как будто пламенная судорога пробежала по всему пространству, слегка опалив и его самого, – Саша, пожалуйста, пойдем в машину. Я тебя очень прошу. Саша, умоляю, не кричи. Пожалуйста, не ори, пожалуйста, Саша, Сашенька, не ори.

– Тебе за меня стыдно, – дрожащим и обвиняющим голосом резюмировала Саша. – Ему тоже было за меня стыдно. Всем за меня стыдно. Это нормально. Я приеду домой и покончу с собой. Я приняла решение. Здесь, на этой чертовой заправке, мое решение оформилось и вызрело. Спасибо тебе, Павел. Спасибо. Ты молодец. Ты супергерой. Ты клевый. Поздравляю.

И, пошатываясь, побрела к выходу. Павлика снова всего передернуло – будто пространство своей судорогой покатило за ней, за Сашей, но взял себя в руки, поднял с пола стаканчики с кофе и поплыл к красной кассовой портьере, в которую, как восточная принцесса, куталась продавщица снов, – сомнологическую часть ее статуса он осознал позже, когда выяснилось, что она совершенно не может посчитать два кофе, путаясь и яростно вытирая пальцем что-то невидимое и крупное в уголке черного, раскочегаренного шальной тушью глаза. Он, расслабленный очевидным неучастием восприятия сонной принцессы в происходящем вокруг, вложил в ее другую руку пару ровненьких, выглаженных купюр и вышел в ночь. Из стаканчиков шел теплый, лошадиный пар.

Саша сидела на корточках около машины и плакала.

– Я принес тебе кофе, – сказал Павлик. – Ну что ты. Выпей, нам еще триста километров ехать.

– А потом мне еще всю жизнь как-то жить! – пробормотала Саша сквозь слезы. – И не с тобой, даже не думай. Хищник, стервятник, дрянь. Налетел на меня, как на падаль. Как на падаль, да? А при людях трогать боишься, конечно же: это не мое, это не со мной. Отошел сразу! Я видела, сразу отошел.

– Мне неловко, когда при людях на меня кричат, – смутился Павлик. – Я от такого сразу зверею. Не знаю, отчего такое. Сразу хочется спрятаться и убежать.

Саша плакала вот уже десять минут подряд: осталось совсем немного.

Павлик с чудовищным стыдом осознал, что за эти три дня привык к ее всплескам отчаяния: Саша рыдала где-то раз в пару часов, всей душой отдаваясь этому занятию на десять-двенадцать минут. Потом вынимала трясущейся рукой из сумочки пузырек «Новопассита», делала широкий и жадный похмельный глоток, вытирала лицо уже насквозь мокрым платком и кивала Павлику: все, перерыв. Павлик, разумеется, подозревал, что Саша будет почти все время плакать, но все равно предложил ей съездить с ним в Ригу – рабочая поездка, резвый корпоративный автомобиль с кожаными сиденьями, номер в гостинице, сосны и море, я пойду на конференцию, а тебя отвезу к морю, будешь там целый день гулять и пить смородиновый бальзам из глиняной бутылочки, как ты любишь, ты же так любишь?

– Все ты помнишь, как я люблю, – зло сказала тогда Саша. – Хищный такой набросился. Но мне нечего терять, если тебе хочется, я могу съездить, почему нет, все равно никому уже не интересно, где я, что я, куда я поехала. Я буду все время плакать, это ничего?

Павлик ответил, что, конечно же, это ничего, но Саша мрачно пробормотала: да-да, ничего, он тоже говорил, что все ничего, а потом ты меня тоже бросишь, знаем.

Сашу бросил упырь Вадим. Упырь жил с Сашей и ел ее пять долгих мучительных для как минимум Павлика лет, а потом совершенно внезапно сообщил уже немеющей, уже дрожащей от вводных, мягких первых его серьезных слов Саше, что какая-то Инесса уже полгода как ждет от него малыша, и пора уже собирать вещички, жениться, знакомиться с будущими родственниками и вообще неудобно портить жизнь хорошему человеку Александре, и так последнее время был рядом исключительно из жалости. Саша не верила, смеялась, переспрашивала: точно? Это точно? Она была уверена, что они с Вадимом вот-вот поженятся: последние три года из пяти ходила тихая, пьяноватая от сжимающего челюсти мучительного предчувствия несчастья, идущего вразрез с ее яркой, царственной уверенностью в грядущей плодоносной семейности. Теперь цветущий поезд плодородия гремел по чьим-то чужим рельсам, а Саша оказалась ненужной, но принять это у нее не получалось: это правда, спрашивала она у всех, в том числе и у Павлика, это точно, ты думаешь, это действительно так? Может быть, он придумал это все про Инессу, потому что решил, что я недостаточно сильно его любила, и решил уйти вот так, чтобы не мучаться?

– Придумал, конечно, – поддакивал Павлик, прекрасно понимая, что упырь Вадим превратил Сашу – его смешливую, смелую Сашу! – в рыдающую скорбную тень, в получеловека, в пустую оленью шкуру, которую он, Павлик, теперь должен наполнить своей заботой и любовью, чтобы Саша ожила.

Саша не оживала. Несколько недель она просто пролежала в кровати: в застиранной домашней одежде, с жирными волосами, затянутыми в кокетливый злобный хвостик. Павлик приходил, приносил хрустящие картонные пакеты из супермаркета, шуршал целлофаном на кухне, уговаривал Сашу поесть.

– Откармливаешь, – улыбалась Саша сквозь слезы, размахивая вилочкой. – Пять лет ждал, да? Только и ждал, когда я освобожусь, – чтобы сразу же наброситься. Ничего не выйдет. Жизнь моя закончилась, больше ничего нет. Омлет плохой. Он меня научил отличать хороший от плохого. Вообще научил хорошее от плохого отличать. Я плохой, негодный материал. Я не знаю, зачем ты со мной возишься. Я никогда с тобой не буду. Ты мне весь противен совсем, ты чужое, ты не то. А то, что ТО, – оно тоже уже не то. Я все, все.

И Павлик уносил омлет на кухню, и долго думал, как поступить с увечным страдальцем: съесть самому, упрятать, как труп, в черный мусорный пакет или соскрести с тарелочки в унитаз, что правильнее? Он, действительно, никогда в жизни не готовил, все шарился по общепитам, да иногда наколдовывали ему противные жирные борщи с говяжьим пульсирующим сердцем какие-то давние длинноногие гостевые дамы.

– Чай горький! – отчаянно и беспомощно пищала Саша из спальни, и Павлик снова бежал к ней, выхватывал из ее рук зловредного чайного врага, безуспешно пытался гладить Сашу по жирной голове, отчего она дергалась, визжала и кричала что-то про хищную птицу Павла, уже кружащую над сладкой искушающей падалью.

То, что она согласилась в этом состоянии куда-то поехать, Павлик воспринял как закономерное улучшение: Саша, действительно, два дня гуляла где-то у моря (он высаживал ее поутру на полупустой ветреной набережной, аккуратно вешая ей на спину рюкзак с термосом, бутербродами и заветной крошечной глиняной бутылочкой, вечером забирал и вез в гостиницу, где она долго плакала перед сном, уткнувшись в стену), один раз искренне восхитилась какими-то маленькими зелеными пирожными в хипстерском экокафе (и съела одно, восторженно ковыряя его фарфоровой ложечкой, но потом скривилась, сказала: «Черт, я как будто на минуту забыла о том, что моя жизнь кончена» – и снова расплакалась, но был проблеск счастья, отметил Павлик, был!), казалось, чувствовала себя получше от этих многочасовых прогулок.

Хуже всего ей становилось в дороге. Она цепко, хищно вертела тонкими длинными пальцами напряженные костяные рукоятки радиоприемника, будто натягивая, вытягивая из космоса нитяную кровавую волну боли, и, триумфально расплетая пальцами уже сотканное полотно отчаяния, откидывалась на спинку сиденья, подвывая в потолок: это та самая песня! Она актуализирует мою личность, которую он убил и уничтожил! Все, что во мне болит, – это я сама! Потом слова оставляли ее, и она, наполняя все окружающее опасными, угрюмыми тектоническими вибрациями, начинала бубнить: останови машину, срочно останови, а то я выбью стекло или выпрыгну.

Обратно уже наученный опытом Павлик ехал тихими проселочными дорогами – на трассе останавливать машину было крайне неудобно, и приходилось блокировать двери, стараясь не замечать, как Саша явно назло ему, как птица, мстительно бьется лбом о кучно исписанное белесыми прощальными посланиями ночных насекомых стекло. Дело сразу пошло на лад: Саша благодарно и торжественно, как в театре, распахивала дверь и размашисто убегала с громкими рыданиями в ржаное поле, где кидалась ничком в колючие злачные объятья. Когда Павлик поднимал ее, невесомую и призрачную, она визжала: «Не прикасайся ко мне! Не смей!» – и Павлик инстинктивно оборачивался: не идет ли угрюмый мужик с острой косой краем поля, не примет ли бесхитростный пейзанский разум Сашино горе за призрак насилия, не сносить ли ему, Павлику, своей сочувственной головы.

– Это не сочувствие, – говорила Саша, поднимая откуда-то из гущи колосьев увесистый гранитный шар. – Это ты не головой мне сочувствуешь, Павел, а другим органом, а каким, я тебе этого не скажу. А камень я с собой беру на случай самообороны. Знаю я эти штуки: помочь, спасти, выручить, а сам все наблюдаешь, в какой момент удачно пристроиться бы, да?

Потом Саша начала выносить камни буквально с каждого поля, в которое она убегала поплакать. Это стало чем-то вроде ритуала. Павлик никак это не комментировал, рассудив, что это может быть неким защитным кульбитом изможденной Сашиной психики.

– Главное, чтобы тебе стало легче, Сашенька, – кивал он, когда растрепанная Саша тащила из гречишных зелененьких полей большой и тяжелый, как смерть, треугольный камень, похожий на наконечник древнего копья.

– Станет-станет, – зло говорила Саша. – Ты только потому и хочешь, чтобы мне стало легче, чтобы тут же сети свои расставить липкие. Кому нужна такая рева, и правда. А вот как полегче станет – буду веселая, радостная – тут-то, конечно, приятно будет к такой-то веселой, радостной яйца-то подкатить, да? Я понимаю.

Павел ужасно смущался таких разговоров, краснел, робел, резко жал на газ, и Саша начинала обиженно, сквозь слезы, хохотать: как ты, Павел, мощно жмешь! Это ты, наверное, представляешь меня уже готовенькой, излечившейся, да? Кружишь все надо мной, да? Когда дозреет мясцо, скорей бы. И будешь лечить, и заботиться, и ухаживать – только бы дозрело, только бы наконец-то вонзить все когти и огромный костяной клюв, да?

– Поспи, – отвечал Павлик. – Просто постарайся успокоиться и поспать.

– Ну-ну, знаем, – бубнила Саша, и тут же засыпала, и Павлик ехал блаженные час-полтора в полной тишине, пока Саша не просыпалась кошачьим розовым комочком сладкого беспамятства, не потягивалась всей былой, гордой и веселой Сашей и не вспоминала вдруг целиком и разом – будто стальной занавес рухнул, подломив все ее сонно потрескивающие птичьи косточки, – что жизнь ее тоже рухнула вся целиком. И тут же принималась отчаянно, горько плакать: как же так, сколько еще лет так просыпаться, когда первые мгновения ты счастлива, будто в детстве, а потом вдруг вспоминаешь всю свою биографию разом и понимаешь, что все, счастья не будет никогда, вот бы все забыть сразу и целиком.

Пару раз Сашу даже тошнило от слез, и Павлик вытирал кожаные сиденья ароматизированными филигранными платочками «алоэ вера» и «майский ландыш», пока Саша убегала в цветущие июньские поля за очередной порцией терапевтических камней. Бросала куда-то на половички под задними сиденьями с кривой ухмылочкой (камни гремели, будто кукольный обвал и катастрофа), обиженно цедила: ну да, конечно, все вытер, все убрал, такой всепрощающий, только и ждет, когда же я наконец-то забуду этого упыря и повисну у тебя на шее, и все пять лет отирался где-то рядом, выжидал, горя моего ожидал, смерти моей ожидал – а, нет? Почему глаза отводишь? Ты разве не признаешь, что то, чего ты так ожидал, для меня – смерть, небытие? Теперь видишь, что так и есть? А, неловко тебе? Что, думал про пламенную страсть на вишневых одеялах в приморском отеле? Да вот, тяжело, конечно, что мы как-то посложнее вас устроены!

И камни согласным рокотом гремели, роптали где-то позади, как угрюмое воинство, готовое, чуть что, защитить и спасти безвозмездно и бескорыстно, а не с подленьким, гаденьким душком надежды, которую уставший от бесконечных Сашиных обвинений Павлик, казалось, уже и сам начал в себе подозревать: в самом деле, зачем он так мучительно возится с ее невыносимой мукой? Из приличествующей всякому человеку христианской жалости – или из мутного, как похмелье, непростительного желания впиться губами в ее изогнутый в страдальческой гримаске тоненький нитяной рот, изрыгающий проклятия пополам со стенаниями?

– Едем, – сказала Саша ровно через две минуты: всего двенадцать, как положено. – Едем, я хочу утром быть дома, я чудовищно устала.

Кофе остыл, Павлик тоже немного остыл. К заправке подъехал большой семейный автомобиль, из которого выбежали упругие, как сосиски, папа-мама и троица образцовых деток-пирожочков: Павлик вдруг с абсолютным, арктическим, марсианским ужасом, заковывающим все его тело в ледяной айсберг, понял, что мысленно ликует оттого, что цветущая сосисочная братия ленилась поднажать, мчала расслабленно и валко, не став свидетелем его позорной роли робкого мямли, услужливого рохли, на которого высокая, стройная и отчаянно красивая в своем разрушительном горе Саша звонко, как жаворонок, орет среди белых полок.

– Да, ты чудовище, – подтвердила Саша, уловив его взгляд, – чудовище, которое думает только о том, что кто о нем думает. Знаешь, что я о тебе думаю?

– Поехали, – вздохнул Павлик.

Перед рассветом дорогу окутало туманом: белым, скользким, непроницаемым, как тополиный пух. Машина тянулась сквозь туманное одеяло медленно, почти наощупь, Саша притихла и больше не плакала; убегать в туман ей очевидно не хотелось: она задумчиво фотографировала туманные поля на вечно находящийся в «режиме полета» айфон (он это выяснил, когда полчаса безуспешно разыскивал ее в очередном поле, названивая в пустоту и бездну, – ну как же не отключить, объяснила ему потом Саша, а вдруг он мне звонил, но это ладно, а вдруг он мне все-таки не звонил и не позвонит ни разу, уж лучше не знать, звонил он мне или не звонил, чем точно знать, что не звонил, так?), один раз приоткрыла окно, но, когда комковатые, слизистые клочья тумана бойко и кучно, как голодные щенята, поползли в теплую машину, она спешно начала стучать кулаком по кнопке: закрыть, срочно закрыть.

Павлик молчал, на него навалилась невыносимая, как туманная гора, усталость. Саша казалась чем-то далеким, как то серебристое озеро, над которым нависала жадная, кустистая дымка, словно лижущая огромным белесым языком рассветную колючую воду. Молоко, собачье молоко, вдруг подумал Павлик, мы плывем в собачьем молоке рекой, стоп.

– Слушай, – сказал он, – нам, кажется, не надо пока что ехать. Я засыпаю. Давай свернем куда-нибудь в лес, закроем машину и поспим часик. А потом поедем обратно.

Саша сонно кивнула.

В лесу туман, вопреки всем законам физики, был еще гуще; вдобавок темнота стала такой всеобъемлющей, что им пришлось считать повороты: один направо, один налево, два направо. Туман, казалось, проник в легкие и в горло: говорить было мучительно тяжело, язык тугим тестяным валиком теснился, как недолепленный вареник, в мясной нарезке зева.

– Вот тут, – сказал Павлик. – Я заблокирую двери, не беспокойся. И заведу будильник на полтора часа, хорошо? Это обычная практика, так всегда надо делать, если едешь всю ночь и понимаешь, что отрубаешься, – даже небольшой сон помогает. Хорошо? Как ты себя чувствуешь?

Саша что-то пробормотала и ящеркой моментально скользнула на заднее сиденье, где укуталась в его, Павлика, куртку и мгновенно заснула. Ее усыпило что-то намного большее, чем туман и усталость, вместе взятые.

Проснулась Саша от неприятного влажного холода – видимо, туман все же как-то проникал в машину, несмотря на закрытые окна – а еще от того, что ей было тяжело дышать, будто сверху навалился кто-то неподъемно огромный и душный, как мертвое лесное животное.

Действительно, навалился: Саша, так и не раскрывая зажмуренных глаз, ощутила, что с нее достаточно ловко стаскивают джинсы, торопливо, по-звериному, пыхтя ей в ощетинившийся ужасом затылок. Кое-как повернув голову, она вдруг почувствовала у себя во рту чужой язык – прохладный, невыносимо твердый и напряженный, по-змеиному узкий, он торопливо ощупывал, как цыган породистых лошадей, Сашины сведенные судорогой паники зубы. Как же так, подумала Саша, что же это такое, как же ты можешь так, как ты смеешь – но сказать вслух ничего не получилось, ее лицо тут же оказалось снова вдавленным в кожистый скрипучий мрак сиденья.

Сверху переваливалось, давило и выжимало Сашу из ее тихой птичьей жизни что-то чудовищное и недопустимое: предательство, обман, ложь и унижение. В поисках воздуха Саша извернулась, разжала рот, в который снова с готовностью впился тонкий, узкий твердый язык, и опустила высвободившуюся руку вниз, под сиденье, где в такт немыслимым вибрациям лжи и унижения громоздилось ее каменное воинство. Зажав в ладони тот самый ржаной наконечник невидимого копья, Саша изо всех сил, с размаху, припечатала им наугад и наотмашь что-то податливое и крепкое, как черепаший панцирь.

Это висок, с неприятным для себя ликованием поняла она, когда чудовищное и недопустимое вдруг перестало вжимать ее в сиденье и моментально стало весить в два раза больше. Чтобы освободиться, она еще несколько раз ударила камнем в то же самое место – и от каждого удара навалившийся ужас становился все тяжелее, пока не вплыл целой флотилией ясности и окончательности в свой финальный, прощальный вес – и от этого перестал быть ужасом, превратившись в неясную, размытую черную тяжесть кожаного тряпья.

Саша ничего не чувствовала, разве что отметила, каким простым и обыденным делом это оказалось: поднимать и опускать на голову человека тяжелый камень. Словно она уже делала что-то подобное в одной из прошлых жизней, словно все происходящее ранее как будто вело ее невидимой заботливой рукой к этому мгновению триумфа. Остановиться было трудно, но в какой-то момент – на седьмой, семнадцатый взмах гулкой и скрипучей, как тетива, руки – она обнаружила, что уже не может дышать под обвалившимся на нее тягучим, смертным весом невыразимого, скользнула гудящей кистью вдоль двери, нажала на рычаг – дверь распахнулась со звуком выстрела, и Саша, помогая себе бедрами и плечами, новорожденной крылатой гусеницей выползла, вывалилась из смрадного кокона жути на мягкий, влажный и слоистый лесной мох.

Было светло, туман почти рассеялся. Рассветная тишь уже слегка расслаивалась, нарезалась на ровные сияющие полосы робким птичьим перезвоном. Саша растерла руками уши, вздрогнула от попавшего в глаза солнечного всполоха и тут же деловито отползла от машины еще дальше: на всякий случай. Болела рука. Сквозь деревья машина переливалась в низких оранжевых лучах рассветного лесного солнца, как огненный диско-шар лживой нетанцевальной формы.

Саша помнила все повороты: два правых, один левый, один правый, только наоборот, повороты наоборот, навыворот. Посмотрела с тоской на машину: там были ее рюкзак и телефон. Потом по дороге выйти на трассу, нормально, подберут. Объяснит как-нибудь, все потом объяснит.

Встала, натягивая и застегивая сползшие джинсы, выдохнула облачко рассветного пара и побрела к машине.

– Саша! – окрикнул, налетел на нее откуда-то сбоку, и она от ужаса тут же свалилась в мох и листья: ноги стали кукольно-ватными, как во сне. – Саша, ты что, ты куда уходила, что с тобой, Саша!

Павлик тормошил Сашу, тряс за плечи, обнимал, кутал в куртку: что же ты, куда же ты пошла, я вышел буквально на несколько минут проветриться, вот собрал тебе черники горсть, смотри, там такое черничное поле, закачаешься, я хотел тебе показать, ну вот куртку накинул, я думал, что тебе там жарко, в машине, а ты замерзла там, да? Замерзла? (Саша дробно-дробно, как на барабанном мастер-классе, стучала зубами)

– Так, – вдруг понял он, осознав, что Саша, вопреки обыкновению, не плачет, но смотрит на него цепким, утопающим взглядом неясной еще, плавающей, зыбкой категории (ни одно живое существо еще не смотрело на Павлика подобным образом).

– А там в машине, – жалобно спросила Саша, – там не ты? Там разве не ты?

Из машины вдруг зазвенели тоненькие переливы будильника: прошло полтора часа.

Павлик поднял брови и побежал в сторону машины.

Вернулся он через пять минут очень задумчивый.

– Как так вышло? – спросил он очень спокойным голосом.

Саша пожала плечами. Ей снова невыносимо захотелось спать.

– Я думала, это ты, – будто пытаясь оправдаться, пробормотала она.

Павлик закурил, но после двух затяжек торопливо потушил сигарету о дерево.

– Значит, так, – сказал он. – Это достаточно глухое место, нас тут никто не видел, и я, когда ходил, тоже никого не видел. Это, может, вообще какой-то уголовник был, из тюрьмы убежал. Не думай даже об этом. Сейчас быстренько справимся и поедем. Все нормально будет.

Крови в машине почти не обнаружилось: Сашин камень оказался на редкость удачным и даже в какой-то степени гуманным для безоговорочно всех участников предприятия орудием. Саша и Павлик быстро, за каких-то минут сорок, выкопали неглубокую длинную канавку саперной лопаткой (была в машине) и ломиком (тоже был, Павлик не без колебаний вручил ломик Саше, и она, тоже немного поколебавшись, уверенно ткнула им в рассветный лесной покров), после чего, взявшись за деревенеющие уже ноги, оттащили, уложили и деловито присыпали, впоследствии еще один медлительный, кропотливый час потратив на тщательное, молчаливое уничтожение предательской лесной дорожки, ведущей аккурат к ямке: не сговариваясь, таскали из бурелома охапки душистых сосновых игл и прошлогодних листьев, щедро посыпали поверх, будто специями, там же разбросали-разложили камни (Саша вдруг поняла, что они ей больше не понадобятся: больше нет никакой угрозы, противник повержен).

Лес окончательно проснулся: все шумело и щебетало, звенели насекомые, вдали шумело водопадом шоссе.

– Ну, теперь поехали, – сказал Павлик, – быстро справились.

Саша впрыгнула на отчаянно уехавшее вперед, как шальной конь, пассажирское кресло (видимо, Павлик подвинул, чтобы ей было удобнее спать), еще раз брезгливо обтерла зашершавленные от леса руки влажной салфеточкой «вечерняя фиалка» и принялась вертеть ручки радиоприемника, щелкая пальцами и цокая языком: не то, не то, плохая песня, плохая, не та.

– Два направо? – спросил Павлик.

– Да, теперь только два налево, – бросила Саша с той же интонаций хлопотливого кудахтанья. – И тут не то, и тут не та, а тут ловится плохо, что же у тебя за антенна такая! Что же за связь тут такая!

Радио прокашлялось, как астматик, и красиво залилось, будто тошнотой, мажорной, но надсадной, поп-песней с драматично звякающими гитарами и сбивчивым, задыхающимся вокалом, выплевывающим строчки практически без пауз.

– О, вот это хорошая песня, – обрадовалась Саша. – Я даже ее текст знаю. Вот каких песен ты тексты помнишь наизусть? А? Coming out of my cage, ла-ла-ла doing just fine, ла-ла-ла, ла-ла-ла, because I want it all, it started out with a kiss, how did it end up like this, it was only a kiss, it was only a kiss!

– Я наизусть только какую-то дрянь из детства помню. Группу «Агата Кристи». Будем опиум курить, такое, – ответил Павлик.

– Ты, Павел, другое поколение, – сказала Саша, – Не те ты песни наизусть помнишь. И это уже не изменить.

– Да ничего уже не изменить, – задумчиво сказал Павлик. Они выехали на шоссе, до города оставалось всего-то двести километров, все вокруг цвело и просыпалось, мимо весело проносились развесистые, как покрывала, плодородные поля будущего. Спать больше не хотелось, вообще во всем была удивительная, облегчающая и спортивная бодрость.

Припарковался около Сашиного дома, провел ее до самой двери, и только там, в звенящих сводах зеленостенного подъезда, Саша осмелилась спросить:

– А как ты думаешь, кто это был? В смысле – кого я убила?

– Это был он, – ответил Павлик. – Это ты его убила. И ты больше никогда не будешь плакать, и никто тебя больше никогда не будет обижать и превращать в этот воющий комок паники, и ты никогда больше не будешь просыпаться в кошмар. В нормальную жизнь будешь просыпаться. И с тобой теперь все будет хорошо. Ты в порядке. И моя миссия, кажется, выполнена – поэтому я возьму небольшой перерывчик, хорошо?

– Хорошо, – улыбнулась Саша. – Спасибо. Ты молодец. Ты клевый.

И, вдруг схватив его распухшей, отяжелевшей рукой за затылок, поцеловала его первый раз в жизни. У него был холодный и узкий язык, и он неторопливо ощупывал этим языком ее зубы, как цыган осматривает породистых лошадей.

Где-то через полгода после того, как они купили новый дом, наконец-то приехал Володя. Приехал показать им свою Лидочку.

Они не виделись пять лет, но приехать он решился лишь для триумфального показа Лидочки: эхо тектонически мерцающих на задворках памяти давних студенческих посиделок, когда кто-нибудь тащил с собой непременную неприметную Анечку («Это та самая Анечка, ребята!»), спичечную трепещущую Машеньку (а дали гитару – и ничего, заперебирала что-то ловко-ловко обкусанными пальцами, как паучок), лошадиной выси Оксану («О, та самая Оксана» – а про нее раньше никто ни-ни, ни словом!). Недели три писал: нашел, встретил, вырвала сердце как клещами, вцепилась, улыбнулась и рванула резко и точно, как хирург – теперь ходит с зияющей, как роза ветров, грудной клеткой и ребрами вразлет, а королева грез Лидочка облизывает чугунный леденец его сердца, хохочет и хочет, в Барселону на майские хочет, в Берлин в апреле хочет тоже, в театр и учиться на сноуборде еще как хочет, и даже сплавляться на байдарках по крошечной речке Пустке тоже хочет.

И это так прекрасно – снова чего-то хотеть.

У Володи раньше была семья: жена Катя Жук и две дочери с именами Ева (тогда это было очень популярное имя; они с Катей долго не могли решить, как назвать вторую – так отчаянно нравилось им звонкое, точное имя первой – поэтому решили, что и вторая будет Евой, всегда можно как-то разобраться, тем более что дочери не близнецы, четыре года разницы). Когда появилась Лидочка, Володя набил лыжную сумку случайной одеждой (потом жаловался в письмах: в полыхающем любовном чаду, словно заколдовавшем мир простых домашних вещей, захватил пару мерцающих в вечерней тьме прощальных шкафов платьишек Евочки, не Евушки, а возвращать не понимает как) – и ушел прямо так, как был, в офисном костюме, гладкой черной жилетке.

Понять и простить Володю было сложно, но необходимо: он был друг, а друзей необходимо принимать со всеми их разрушительными решениями касательно собственной жизни, а также жизни раздавленными этими решениями других друзей. Недели три Володя все писал им про Лидочку, а потом вдруг сообщил: приедем 14-го, вы же давно звали в гости нас всех, вот приеду покажу вам звезду моего заката, огонь моих тлеющих углей, пять шагов моего распадающегося, распухшего языка к той самой финальной фразе.

Звали-то они, конечно, всю семью – у самих двое детей, мальчик-девочка, и смешной приютский пес Вадик, весь будто из грязных щеток составленный; каким образом их вежливые эпистолярные райские кущи с играющей на заднем дворе крепкой четверкой разлученных океанами и материками малышей – древесные феи, купание в синем надувном бассейне, который с притворным гневом рвется прокусить растрепанный пес Вадик, – каким немыслимым образом это прекратилось в обещание Лидочки и визит счастья?

Володя действительно рвался показать, приоткрыть им свое счастье. Обыденную свою рутину Володя показывать опасался, словно стеснялся: нет денег на билеты, работаем пока, на лето на озера поедем на дачу к Катиной маме, ну вы что, какая распродажа, а сборы аэропортов видели сколько, а Евушка болеет сейчас, у нее же сады эти, сады.

Теперь все сады Володи – это юная Лидочка: он мечтает объездить весь мир, у него откуда-то куча денег, они ходят на сквош и скалолазание.

– Людочка! – волочит он ее имя заплетающимся, шатким языком, от счастья разбухшем в его рту до мясной, салатной, застольной запредельности, – Подойди сюда, Людочка, оставь чемодан, вот они, вот те самые К. и А., совершенно не изменились, дай сюда, ты такая же рыжая, ну обнять-то ее можно теперь, можно? Людочка!

Вот и Людочка: топ-топ вверх по лестнице, смущенно улыбается, потом лежит на диване в гостиной, вытянув свои неправдоподобно тонкие, как паутинчатая вермишель, ноги – гудят после перелета, да, можно вина, можно. Володя массирует Людочке пальчики ног, пес Вадик чихает Людочке прямо в золотистую макушку. Дети спят. Можно до утра пить вино и вспоминать сияющее прошлое.

Володя, впрочем, почти ничего не помнил: то ли ослепительное сияние Лидочки, которую он упрямо называл Людочкой, лишило его возможности золотого и точного, как скальпель, забрасывания коммуникационного щупа в хранилище воспоминаний (Людочка вся была про настоящее и будущее – текучая, пластичная и громкая, как гремучая жестянка подтаявших малиновых леденцов, она стучала босыми сухими пятками по веранде, пробегая туда-сюда с бокалом, скучала от рассказов К. про типичное студенчество в маленьком угрюмом городке: Кортасар, хоум-мэйд абсент полынный, самодельное таро с изображениями всех преподавателей – уныло, уныло, все так уныло), то ли счастье его было настолько полным, что вытеснило все прочее, что счастьем все-таки не являлось целиком и навсегда.

«Еще я помню замечательную историю, как я выключила попсу! – пьяными торжественными интонациями начала А. заученную свою, наверняка многократно эксгумируемую историю, беллетризированную до полного неправдоподобия. – Тогда на оппозиционном митинге, помните, на площади Якуба Коласа? Мы тогда ходили на все митинги. Вам, Лидочка, конечно, это сложно понять – вы другое поколение. Но тогда и милиция была другая! Они нас знаете как разгоняли? Мы же все были интеллигенция, чувствительные такие, музыку такую слушали, про свободу, перемены – а они привозили динамики огромные, подключали их к машине-трансформатору и врубали на всю площадь, например, «Ветер с моря дул» или «Поцелуй меня везде, восемнадцать мне уже» или там «Кукла Маша, кукла Даша», вы такое даже не знаете. Эстетический терроризм самый настоящий! Обычно после такого весь митинг сразу разбегался. Так вот я однажды подошла к этой машине-трансформатору, повисла всем своим весом – я килограмм сорок весила тогда, кажется, не больше! – на главном проводе и оборвала его. Искры, замыкание, красота! Фейерверк! И побежала в толпу счастливая, бегу и кричу: я выключила попсу, я выключила попсу! Я потом, когда уже тут прожила много лет, всегда думала: я все-таки сделала что-то для свободы в своей стране, я один раз выключила попсу. Думаю, если бы каждый из нас тогда хотя бы один раз выключил попсу, нам бы и уезжать не пришлось».

Володя рассматривает Лидочкину руку, будто это драгоценный бледный коралл, вложенный в его сухие трудовые ладони благосклонными ангелами. Попса в жизни Володи выключена давно и навсегда. Он начинает посасывать Лидочкины пальцы, словно измазанные в липкой патоке его выдранного сердца.

– Странное дело, – отмечает А. – Вот я только что рассказала эту историю и подумала: а было ли это на самом деле? Кажется, я столько раз рассказывала ее, что уже не помню, что там правда. Ой, я про это тоже уже говорила? Или нет, я про это писала когда-то? В каком-то своем рассказе? Помните, я писала рассказы?

Володя продолжает сосать Лидочкину руку.

К. замечает, что Володя чуть-чуть поседел – на его черных волосах седина сияет, как паутинка вечности и недоверия: раньше Володя выглядел самым юным из них, несмотря на то, что на четыре года был всех старше, пришел учиться уже после армии. Вторая Лидочкина рука шарит где-то меж свежих этих седин, целенаправленно, бойко, будто Лидочкино сонненькое, пьяное альтер-эго – маленькая торговка рыбой, запустившая прозрачную лапку в бочку верткой, тоненькой весенней тюльки, подернутой хрустким ветреным ледком.

– Не помню никаких рассказов, – полтора ведра трепещущей тюльки складываются в дрожащее от нежности, жмуристое лицо Володи, – но точно были, они точно были. Людочка, вот А. у нас писала такие истории когда-то, такие вообще. Я тебе рассказывал, когда ты стихи мне свои присылала, лодочка моя, лодочка.

Все события своей и чужой жизни Володя трансформирует, ужимает, проталкивает через томную, тонкую Людочку, лодочку, узкую как дождевой желоб, и тугую, как артерия.

Ну, может, и правда лодочка, думает А., подливая себе еще вина. Почему бы Володе не приплыть к ним в лодочке, мы уже немолодые люди, каждого из нас где-то ожидает своя лодочка.

Тут А. вспоминает, что только что думала что-то про артерию, но забыла, что именно (вина оказалось много).

Артерия, понимает она, да я сама чувствую себя как. То есть как. Ничего не ощущаю, ничего не могу вспомнить, никакой радости и никакого страха, а ведь пять лет не виделись. Я его обняла при встрече? Нет? У меня внутренний зажим, понимает А., это что-то вроде перекрытого канала, но в режиме поспешно и наскоро зажатой пальцем разрубленной артерии. Держать до последнего, держаться изо всех сил, иначе фонтан, полный фонтан.

Вдруг гулко забило, зашипело над столом шампанское, будто гейзер. Это К. решил, что раз Лидочка не пьет крепкие напитки, ей нужно шампанское, она же девочка.

А. вспоминает, что ей в 6 утра вставать на работу, это через три часа. Прощается и уходит спать под нежный лепет Володи: «Лодочка моя, Лолочка, ну почему ты не будешь шампанское, попробуй немножечко, тебе же вот специально открыли, посмотри».

Может, и правда Лолочка, думает А., проваливаясь в поспешный винный сон, она же лет на пятнадцать его младше, или сколько? Сколько там нам? Почему мы двадцатипятилетних теперь видим, как подростков? Стареньких таких водростков с морщинками вокруг глаз, почему водростков, это как отросток водяного свойства? Водросток колыхался над потолком, как бледный молочный пузырь луны, А. так и заснула с этой шагающей по простыне тугой глупой бледностью как последней мыслью этого дурацкого вечера. Лолочка, плыви.

Всю неделю Лидочка и правда будто уплывает, тает, морочит. Готовит детям морковные котлетки, дети ее обожают. Рассказывает своим тихим, вежливым, мягким голоском про Володю в детстве: словно они друг другу поведали каждый свое детство и все на этом, юности нет, молодость запрещена, оба совершили прустовский прыжок из детства в неизбежность забвения.

– Тоже не любил морковные котлеты вначале, – лепечет она, будто перебирает нежным язычком своим горный хрусталь. – За цвет не любил, оранжевое звучало у него тяжело, грубо, грузно, тяжелым аккордом. У маленького была синестезия, сейчас почти не осталось, но помнит ощущение оранжевого, морковного как отвратительный звук. Я в детстве тоже слышала цвета. Мы с ним сошлись в том числе и поэтому. Разговаривали много про это, с кем еще про такое поговоришь, правда? Это же так странно: оранжевый режет уши, серый противно пищит, синий глупый и зевает, как ваша собака. Такое бывает у некоторых, но не всем синий зевает, а тут у нас все совпадало.

К. в такие моменты, когда Лидочка возилась у плиты и играла с малышами, пытался расспрашивать Володю о Кате и девочках, но Володя смущался, отмахивался, теребил отсутствующую петлю галстука:

– Забыл все, забыл. Не жил тогда. Просто не жил. Приходил откуда-то, что-то ел, ложился куда-то, потом смотрел что-то, телевизор. Не помню, что именно смотрел, просто телевизор.

– А теперь живешь?

– А теперь не важно уже, живу или нет. Но смотрю теперь не вещи – телевизор, спектакль – теперь смотрю фильм или режиссера, или на людей смотрю. Вот, на тебя смотрю, на нее смотрю, и все это жизнь, все живое. А я почти пропустил это, пока лежал и смотрел на предметы. Она мне как очки надела. Как на мертвого очки надеваешь, и он все тут же видит, как есть – живым, красивым.

– Как она вообще, держится? Вы общаетесь?

Володя машет рукой и жмурится:

– Я жить хотел, я всегда жить хотел. Надо делать что хочешь, хоть раз в жизни сделать что хочешь. Вот вы захотели – уехали, так? Вот и я наконец-то позволил себе чего-то захотеть.

– А девочек ты видишь?

Из кухни выходит Лидочка, и пораженный ее тихим домашним сиянием Володя опадает снегом к ее ногам, и снова нежно посасывает ее красновато-ватные кончики пальцев.

Человек встретил любовь своей жизни, что поделать.

В таком режиме проходит около недели: Володя с Лидочкой, сплетшись в некое коллективное земляничное метадерево, идут на мюзикл, в музей, в театр, катаются на байдарках и на вертолете, посещают модный скалодром и водный театр, откуда привозят малышам сувенирных древесных жаб, подозрительно правдоподобно поскрипывающих болотистыми недовольными интонациями, если потереть их специальной палочкой («Ярко-розовый, алый почти, как сердце мое», – вполголоса пробормотал Володя, когда Лидочка тестировала подарочную смолистую жабу при завороженно притихших малышах, и Лидочка заморгала часто-часто от нежности, ресницы ее разбухли медовой росой, ноздри затрепетали), пробуют устриц, лобстеров и акулу, целуются в океанариуме и исследовательском центре современного искусства, Лидочкин Фейсбук разбух от ее счастливого, слезливого туристического лица, но всякий раз, когда А. деликатно предлагает Лидочке и Володе сфотографироваться вдвоем (скорей, следуя неким принятым в их стране пустым приличиям, нежели из искреннего восхищения тошнотворной гармоничностью этой пары, то ли это слово «пара», все превращается в пар, в прах и пепел, понимает А., поднимая глаза на экран), Володя смущенно отмахивается, жестикулярно образовывая в напряженном пространстве вязких опадающих в лужи слонов и тюленей:

– Да как это, не надо, пусть она одна лучше. Я рядом с ней как медведь, как тюлень, стыдно даже.

– Так у вас даже ни одной общей фотографии не останется! – бойко говорит А., но вдруг осекается: почему не останется? Почему она так уверена, что союз Володи с леденцовой жестяной Людочкой, Лидочкой, лодочкой так недолговечен? Ей становится неловко, но Володя ничего не замечает, к счастью – уже поставил Лидочку на какой-то гранитный забор и фотографирует художественно, пока над ней реют задумчивые тяжелые перелетные канадские гуси где-то в недосягаемой выси.

Потом не выдерживает и прижимается щекой к ее голеньким коленкам, жара, Лидочка утянута платьем куда-то в заоблачное, стихотворное, неподдельное.

На исходе этой шумной туристической недели К. и А. начинают тихо советоваться – в основном, закрываясь в спальне, чтобы их милый Володя, попавший в паучьи лапы сладкой Лидочки, Людочки, Лолочки, ничего не слышал. Это было совершенно зря – Володя и так ничего не слышал.

Но Лидочка слышала все, Лидочка вообще оказалась умная девочка, что и насторожило памятливую А.

Мы же подписывались, шептала она К. в полутьме, я тебе точно говорю, это она, лодочка. Это лодочку он привез к нам, слышал же. Это его лодочка. Мы подписывались на такое, ты забыл? Когда уезжали, у нас был один только из вариантов, и каждый выбрал главный страх, и мы выбрали один и тот же на двоих, внезапный уход, защита от внезапности, обязательное прощание, никто никогда не уйдет внезапно, поэтому вот, лодочка, он не случайно заплетается, заговаривается. Попрощаться приехал, попрощаться.

У него инсульт, видимо, был легкий несколько лет назад, оттого и лодочка, возражает К., так бывает, у мужчин нашего возраста такое случается после первого микроинфаркта, дебютного микроинсульта, смерть робко вступает в свои права, становится невыносимо жалко жизни, и все бросает, куда-то бежит, обрастает этими лодочками, ивушками, березоньками, бросается путешествовать, спорт, счастье, новые интересы, обычное дело, у нас у всех так.

А. строго смотрит на К., и он понимает, что здесь необходимо вставить вежливую, спасительную ремарку о том, что далеко не у всех. Но когда К. видит это строгое лицо А., он не может солгать, и ремарка повисает на его губах бледной пенкой, будто паутиной мазнули по лицу.

– Не было, не у нас, не было у нас такого, то есть, – неловко исправляется К., – какое подписывались, ты что?

– Я сейчас документы найду наши, которые делали при переезде, и все тебе покажу, – шипит А. – Тебе всякий раз заново надо все рассказывать. Я вот у Лидочки сама спрошу, что она за Лидочка, обычно если человек просто билетик, он всегда сам говорит, что он билетик, только нужно правильно спросить.

К. пожимает плечами. Может быть, и подписывались. Может быть, и лодочка. Катя Жук была ужас какой красивой в студенчестве, К. однажды с ней целовался пьяный в крематории, когда хоронили (если это правильное слово – хоронили – отмечает А., продолжая строго смотреть ему в глаза) прабабушку Володи, все ужасно напились, Володя и Катя тогда только-только начали встречаться и не до конца понимали, что друг с другом делать, и во всем сквозила такая растерянность, что этот поцелуй был меньше всего похож на поцелуй, измену, что угодно – возможно, он был просто чем-то про память, попыткой сконструировать отчаянную открытку в неясность будущего.

– Что нам с ней делать? – шепчет А.

К. выключает свет.

Утром А. будто бы невзначай спрашивает у Лидочки, налепившей на прощание нарядных авокадовых сырников:

– Лиза, а ты к нам по контракту приехала?

Лидочка улыбается.

– Я когда-то тут няней работала, в студенчестве.

А. берет сливки, откручивает крышечку, наливает их в кофе. Пусть у кого-то другого дрожат руки, думает она, наши руки не дрожат (зажимают эту чертову артерию, допустим, потому и не дрожат).

– Вот и я думаю, Ланочка, может, вы по контракту все-таки?

– Не у вас, кстати? – улыбается Лидочка. – Малыш, правда, другой совсем был. Совсем другой малыш. Не было, кстати, малыша? Другого малыша у вас не было?

А. думает, что сахар в кофе, например, можно не класть, у нее и так было преддиабетное состояние, с сегодняшнего дня никакого сахара.

– Если был другой малыш, то тогда точно контракт, это конечно, – задумывается Лидочка. – Ну, если был.

На кухню выходит Володя с расчерченным подушечными швами на потусторонний морской бой утренним лицом, выглядит он пустым и стареньким, но при виде Лидочки резко молодеет и расплывается в улыбке.

– Что это мы тут приготовили? – спрашивает он.

К. и А. делают страшные глаза и выходят из кухни. Допустим, им нужно на работу. Ты собралась? Ты уже собралась? А. бежит в ванную, чтобы найти крем для рук, почему-то нет смысла никуда выходить без крема для рук.

Через день Володя и Лидочка наконец-то уезжают. К. и А. почему-то не могут толком ни поговорить с Володей, ни приблизиться к нему, ни попрощаться по-человечески, слишком уж он счастливый и отстраненный.

– Неправильное какое-то прощание, – резюмирует А., когда они возвращаются из аэропорта, где источающая любовь ко всему живому Лидочка висела у нее на шее и обещала непременно вернуться, непременно, только вот они с Володенькой вначале заведут ребеночка, а вот когда ребеночек, тогда сразу и прилетят с маленьким, чего тут возиться, упаковал его, прижал к себе и лети куда хочешь. – Столько всего хотелось сказать, вспомнить. А он ничего не помнит уже. Реально, как поминки какие-то. Истории какие-то вспоминаешь про человека, и все вокруг пьяные. А самого человека уже нет, но это как-то и не заметно. Зря мы на такое подписывались, надо было другое выбирать.

Из дома К. звонит Кате, чтобы убедиться в том, что А. права и это была лодочка.

– Володя умер, – говорит Катя. – Я не могла вам написать, сил не было. На прошлой неделе 40 дней. Я собиралась. Все так быстро случилось, после работы, ушел прямо так как был, в костюме этом офисном. Я потом еще думала, пусть бы и хоронили в нем, в жилетке этой, ненавижу ее, ненавижу. Мы к вам так и не приехали, все собирались. Поэтому и не позвонила, не сказала. Все равно что уже. Умер, сволочь, и все теперь.

А. показала знаками: спроси, нужна ли какая-то помощь, давай мы переведем денег, например.

К. покачал головой, положил трубку.

– Она еще толком не понимает ничего, через неделю, может, перезвоним еще.

Посидели, открыли вино, А. в первый раз за год закурила. Пытались вспоминать Володю, но ничего не вспоминалось.

– Он так еще противно эти ее пальцы сосал, – передернула плечами А. – Все, больше ничего не помню. Ужасно как-то вышло. Как будто чужой человек приезжал и уплыл в этой лодочке. Ничего не чувствую, ничего не помню.

– По контракту, – бесцветным голосом повторил К.

В прошлый раз тоже по контракту к ним приезжал отец А. со своими новыми детьми, их у него оказалось аж четверо, двое взрослых дородных теток чуть помладше А., парень лет тридцати, и четвертому ребенку, девочке, лет восемь, что безумно разозлило А., как же так, восемь лет, неужели он до самой старости это вот все. Дети были жутко неприятными, невоспитанные смешливые провинциальные женщины, девочка их украла наклейки с супергероями у малышей и карманный метеорит на ниточке, но лень было мараться, разбираться, перетерпели как-то. А. вспомнила, как кричала на отца: зачем ты их привез? Где их мать вообще? Потом маму набрала, та заплакала: в коме лежит, инсульт, как ты догадалась вообще? Отец недолго тогда гостил, обиделся на что-то, быстро уехал, и дети его тоже разъехались, как не было. Только брат остался, даже в Фейсбуке ее добавил со слезным каким-то донельзя мерзким сообщением, мол, я же твой брат все-таки, добавь меня, как ни крути, я же брат, все-таки важно, родственник же, и А. не возражала, молча и брезгливо нажала на воображаемую кнопочку «у меня никогда не было братьев, поэтому да».

И еще к ним в сад приходила их домашняя мамина кошка с красной птичкой-кардиналом в зубах. Значит, птичку себе там нашла и пришла показать. Хотя там не водятся кардиналы, но это не важно. А. звала кошку на порог, но та не шла, только потом, когда А. спряталась на кухне, тихо подкралась и оставила на ступеньке мертвого ярко-красного кардинала. Володя бы сказал: густое мягкое «но-но-но» контрабаса, а Лидочка бы торопливо поцеловала его в сухую жесткую ладонь. Ничего не осталось, только эта бессмысленная память о том, чего не было, Лидочка, лодочка. Какие подарки они дали этой лодочке на прощание?

А. упаковала Лидочке пару своих винтажных платьев: больше не налазили после родов, может быть, ты наденешь, моя девочка. Плыви, моя лодочка. Забери уже свое сердце.

Через пару недель им перезвонила Катя, попросила прощения.

– Не знаю, наговорила вам, мучаюсь теперь, сама себе решила, что умер, все, нет его. Он как чужой был, как мертвый, как заколдованный, ведьма эта, сволочь. Вообще не узнавала его, собрался и ушел, как не было. Она с ним что-то странное сделала, не удивлюсь, если и правда приворожила или что. Это вы ее еще не видели! Вот если бы вы видели, поняли бы, она же липкая, как мушища, лепечет что-то, мямлит, заколдовывает.

Оказалось, что Володю через некоторое время отпустило и он бросил Лидочку. Вернулся к Кате и маленьким Евам, сказал, что это было какое-то наваждение, безумие, ничего не помнит, никуда не ездил, все забыл.

– Не прощу, но что делать, – сказала Катя. – Может, я и сама что-то не так делала. Надо к вам летом в гости приехать, как там малыши ваши?

– Нормально, – бесцветным голосом ответила А., вдруг осознав, что Катя ей почему-то никогда не нравилась.

Через некоторое время Лидочка написала ей в Фейсбуке.

«Вам нужна няня? – спрашивала Лидочка. – У меня виза действительна еще полгода, я могу приехать. Ты же говорила, что вам нужна няня, вы не справляетесь. Вы не доверяете мне? Можем заключить контракт, если что».

А. героически молчала. Именно в этот момент, как она вспоминала много лет спустя в многословных, запутанных и закономерно неправдоподобных от четкой своей повторяющейся монотонности беседах с самой собой, она почувствовала непреодолимое желание разжать пальцы и взорваться торжественным фонтаном крови, но сдержалась. Выбирая между смертью и полным, окончательным непониманием того, что это все вообще было, всю жизнь нужно выбирать только непонимание, сказала себе А. в этих последующих воспоминаниях. Думала ли она об этом в тот самый момент – вряд ли. Возможно, просто закрыла окошечко чата и поняла, что у нее достаточно сил не думать, достаточно.

Некая нуклеарная семья из четырех человек за месяц до Рождества выясняет, что в наступающем черновом году у них будет потеря, она же «горе», «неожиданность», «случайность».

Потеря в семье в описываемые времена – непредсказуемое событие, ставшее административно предсказуемым вследствие оптимизации процессов, связанных со случайностями. Все трагические случайности, зафиксированные на протяжении чернового года, сообщаются во времени назад за пару месяцев до наступления налогового, белого года, чтобы удобнее было подсчитывать налоги и вести статистику. Всему лучше обнуляться в один и тот же момент.

Все равно, разумеется, необходимо праздновать, выготавливать, подыскивать подарки, ведь никогда не узнаешь, кто именно и в какую секунду, обычно как раз повод собраться на последний ужин, провести вместе время; напутствия какие-то, прощания. (Элиминация потерянного также происходит в рождественскую ночь: знание о случайности не помогает ее предотвратить; нарушить этот закон невозможно, и некая семья это прекрасно понимает.)

Но тут такое дело: папа, мама, Ребенок 1 младшего школьного и Ребенок 2 промежуточного школьного – это полный и симметричный вариант нуклеарной семьи; потеря любого из кормильцев может оказаться невыгодной и разрушительной, потеря ребенка же может оказаться невыносимой. Поэтому семья в лице двоих кормильцев, посовещавшись, подает на благотворительный грант, попутно вложив в это дело все свои сбережения. В итоге они почти даром выигрывают резервную нуклеарную копию в качестве потери.

Нуклеарные копии выдаются далеко не всем – это экспериментальная версия балансировки между черновым и налоговым годом. Создание нуклеарной копии – длительный и трудоемкий процесс, но некоторые семьи с высоким налоговым и кредитным индексом имеют право попробовать.

Копия обычно приходит за месяц до Рождества, не позже, чтобы успеть за это время стать членом семьи. Но и не раньше, потому что предел чернового времени для человечества только год – возможно, через пару десятилетий этот предел расширится, но сейчас никак. Семья должна постараться, семья должна очень постараться, чтобы все получилось, напоминает Мама остальным за ужином, потому что иначе все разрушится, и мы больше не будем вместе, вы же помните, близость и эмпатия, и понимание, и любовь. (Ребенок 1 обычно приносит из школы низкие баллы за близость и эмпатию, и понимание, и любовь, но что поделать).

Сходили всей семьей сдали кровь, буквально через неделю все было готово.

Когда приходит Копия, Ребенок 1, заваливавший в школе близость и эмпатию, и понимание, и любовь, выбежав в коридор, выдыхает и спрашивает у Мамы и Папы будто бы через нос, сжав сведенные судорогой восторга челюсти: это ангел, да, правда, это нам, это мне? Копия приходит бледный и красивый, у него будто бы крылья, но на самом деле не крылья, а некое защитное облако чистоты, новизны и прозрачности словно следует за ним; может быть, это и есть крылья на самом деле, возможно, крылья сейчас такие, или эту вещь раньше изображали как крылья, чтобы мозгу было проще обрабатывать информацию через знакомые образы.

Копия совсем белый-белый, как бумага, потому что на него все будет записываться. Он стоит в коридоре с дымящей чем-то осенним и прозрачным спортивной сумкой в руках, и коридор как будто наполняется дождевой водой и луговым, сенным запахом случайного догорающего костра за поворотом на черный влажный лес.

– Как вас правильно называть? – смущенно спрашивает Папа.

– Ну дайте имя какое-нибудь, – говорит Копия, – Михаил, Рафаил, Варахиил, что-нибудь бытовое такое. Иофиил. Как у вас в семье обычно называют.

– Дай сюда паспорт свой, – говорит Папа. – Все равно документы у нас должны храниться.

Копия протягивает техпаспорт, хотя не очень понятно, как он может держать его крыльями или что там у него.

По паспорту Копия называется сложной комбинацией из цифр и букв, Папа звонит в налоговую, ему объясняют, что Копии лучше дать имя кого-нибудь из прадедушек, бабушек каких-то любимых, обычно все так и поступают, так проще сблизиться. Копию решают назвать Снежком в честь кота Снежка, который был у Папы в детстве. Это Папа не сориентировался, а потом было уже поздно, Снежок и Снежок, дети его так и называли.

Копия вроде как изначально понимает, в чем дело, но с ним не говорят ни о чем прямо; поначалу между всеми участниками проекта возникает некоторая неловкость. Копии выделяют комнату, одну из детских спален, хотя не очень понятно, ребенок он или взрослый: по виду взрослый, по поведению, скорей, ребенок, не разобрать. В документации и паспорте Копии написано, что Копии проходят что-то вроде обучения на протяжении чернового налогового года, а потом их отправляют во времени назад в приблизительно за месяц до Рождества (резервный, черновой год используется для моделирования и планирования года актуального), и вроде они должны что-то понимать, но прямо спрашивать, что они там понимают, страшно.

Копия улыбается и послушно, как на казнь, идет в ванную со стопками выданных паровых розовых полотенец. Утром является к завтраку – свежий, смущенный, улыбчивый, похожий на них всех, но такой новый, новее не бывает. Мама вспоминает, что даже Ребенок 2 женского пола не был таким новым, когда родился (Ребенок 1 мужского пола почему-то с самого начала был какой-то поживший, видавший виды, будто немного потасканный, Мама тогда решила, что все мальчики, видимо, изначально такие).

– Мы хотим, чтобы ты чувствовал себя как один из нас, – говорит Мама, скривившись и накладывая Копии побольше омлета.

– Я один, – говорит Копия. (Это, видимо, просто сокращенный ответ.)

Не очень ясно, насколько Копия заинтересован в том, чтобы стать одним из них, но он в каком-то смысле действительно совсем один. Выяснить, как себя вести с Копией, фактически негде, не у каждой семьи такое было, потери происходят у всех время от времени, но получить копию удавалось единицам, это большая удача. В Сети о правилах поведения с Копиями ничего толкового не написано, только слухи. Все обычно подписывают молчание, поэтому если где-то и есть тексты про жизнь с Копией, там явная ложь: подписание молчания делает любое обнародование информации структурно невозможным. По идее, думает Папа за завтраком, с тех пор, как потери стали предварительно индексировать так же, как прочие расходы, прикрепив их для удобства к налоговому году, у некоторых его знакомых явно что-то такое случалось – но как узнать, как посоветоваться, как вести себя с этим белым, странным, неясным, чужим?

– Снежок, – говорит Ребенок 2, – ты будешь мне помогать уроки делать, да?

Снежок послушно бредет в комнату Ребенка 2: длинные, тонкие цапельные ноги, низкая жужжащая облачность журавлиных плеч, идеальная жертва, думает Папа, даже бесит. Копия их семьи должна была выглядеть более витально, бойко, задиристо, не настолько нескладно.

«Щавлик какой-то», – брезгливо думает Папа. Как-то странно сыграл кровяной коктейль.

Тем не менее, кровь работает кровью. Ребенок 2 играет с Копией в какие-то развивающие интеллектуальные игры. Маленький Ребенок 1 тоже что-то такое с ним делает: разучивают стихи, что ли. Детям как-то проще сближаться с кровными незнакомцами. В какой-то момент оказывается, что Копия может восстанавливать мелких живых существ по сохранившемуся биоматериалу, поэтому Ребенок 2 с восторгом воссоединяется с черепахой Маркизой (сохранился панцирь; Маркиза ушла на чердак умирать и высохла там, фактически один лишь панцирь и нашли) и ахатиной Винни (понятно, чтó сохранилось) и проделывает с ними какие-то гуманные скоростные эксперименты для школьных проектов. Копия великолепно справляется с услугами няни: подай-принеси, со школы забери, на балет и на баян отведи. Его лучезарная услужливость слегка бесит Маму и Папу, но им неловко друг другу в этом признаваться.

Иногда по вечерам Мама и Папа предлагают Копии выпить, чтобы сблизиться с ним. Копия пьет немного («Ну какая же это наша кровь», – думает Мама), все время за это извиняется, отодвигая стакан белой дождевой ладонью. Мама и Папа рассказывают Копии свою молодость, как познакомились в студенчестве, как Папа ради Мамы вышел на карниз восьмого этажа и прошел все общежитие снаружи вдоль целиком справа налево, и как Мама после этого считала его полным отморозком и даже целоваться с ним не хотела, встречалась с кем попало, и только через десять лет, где-то встретив на конференции, вспомнила ту историю и вдруг подумала: рисковый какой был! любил, видимо! надо на кофе позвать! Копии не очень интересно (что удивляет Маму и Папу), но он вежливо улыбается мелкими жемчужными зубами, будто молочными, и Маму неприятно передергивает, почему, думает она, зачем заданы эти молочные зубы из той детской книги, они мне заданы будто нарочно, как условие, как домашнее задание, неужели они всегда вырастают с молочными, которые никогда не сменятся, сколько там у них времени. Мама вдруг с болью и отчаянием чувствует, что у нее полон рот каменных постоянных зубов, которые тихо искрят и потрескивают в ее челюсти, как электрические столбы ночью в черном мартовском поле.

Копии любые биографические нюансы не очень интересны, скорей, его интересуют совместные активности: он рвется помогать Маме пересаживать авокадовые деревья в оранжерее, помогает ей с мытьем посуды, и Маму это тоже бесит. Папа просит ее отстать от Копии, хотя бы не выговаривать ему, ведь Копия просто хочет им понравиться, хочет любви, их так учат – чтобы получить любовь, нужно стать незаменимыми, вот они и помогают.

Мама выпивает вечером коктейль с виски, предлагает Копии потанцевать, они танцуют под какой-то старый нелепый джаз, лицо у Копии безучастное, но вежливое и неизменно нежное, полное внимания, любви и абсолютной незаинтересованности в происходящем. Как любовь может сочетаться со вниманием и отсутствием интереса, думает Папа, пусть они хоть поцелуются сейчас, ну. Внезапно он начинает чувствовать что-то лихое, гарцующее, молодцеватое, что-то вроде ревности и возмущения, и от удивления и восторга чуть-чуть даже приподнимется всем телом над поверхностью кресла, но потом вспоминает, что Копия им верна генетически практически целиком, и списывает эту маленькую победу над гравитацией на всеобщее ощущение глобальной эйфории и победы над смертью, все-таки именно для этого нам Копия дана (и будет век нам всем генетически верна, повторяет мысленно Папа, доливая себе виски, чтобы больше не думать про инцест).

– Прекрати на него раздражаться. Если он не станет одним из нас, кто-то из нас умрет, – говорит Папа Маме перед сном, обнимая ее. При этом Папа вдруг чувствует страсть, потому что неожиданно понимает, что во всем их нынешнем варианте нуклеарной семьи только два человека имеют целиком и полностью различную комплектацию ДНК – это он и Мама. Все остальное это инцест. И только он с Мамой не инцест. Папу это захватывает всего целиком, как волной.

– Чего это ты, эй! – удивляется Мама. Не очень понятно, рада она или возмущена.

Через пару недель оба отмечают в негромких тайных разговорах в ванной, что Копия все же становится им близкой. Тем не менее, все еще не понятно, удается ли им ее полюбить. Без любви, возможно, потеря будет не настоящей потерей, а если потеря будет не настоящей, случится потеря настоящая. Мама постоянно спрашивает себя: уже получилось его полюбить, или все-таки нет? Это превращается во что-то вроде невроза. Однажды она видит, как Копия играет с папой в шахматы, и умиляется: это просто копия Папы, вот как он коника осторожно перенес, будто с берега на берег реки, через которую нет ни перехода, ни возврата.

– Где же вас таких делают, – удивляется Папа, когда Копия выигрывает у него в третий раз подряд.

– А нас не делают, – внезапно становится откровенным Копия, по-прежнему вежливо улыбаясь. – Мы программа. Причем мы одна и та же программа всегда, поэтому нас не делают, мы просто есть. Нас как бы задали этому всему, как задачу. То есть мы задача, а вы ее решаете разными способами сейчас, все вчетвером. Но если спросить у задачи, как именно она решается, что она вам сможет ответить? Это же самоубийство получится, а как задача может совершить самоубийство?

– Вылитый ты в студенчестве, – позже говорит мама. – Ты такую же херню говорил. Именно поэтому я к тебе даже подходить не хотела, такой противный был, напыщенный, думал, что это кого-то привлечет, фу.

Ближе к Рождеству становится понятно, что к Копии все действительно привязались и он, похоже, стал членом семьи. Всем от этого тяжело, даже младшему Ребенку 1. Оказалось, что в испуганном стремлении как можно скорей полюбить и принять Копию был такой отчаянный и невыносимый страх случайной потери, что окончательное принятие Копии перевело этот страх в категорию, находящуюся за пределами невыносимости.

За пределами невыносимости обычно располагается поле абсурда. Ребенок 1 искренне интересуется, можно ли оставить Копию себе. Ребенок 2 резонно интересуется тем, что случается с семьями, таки оставившими Копию, и как это оформляется документально. Мама объясняет: так сделать можно и это прописано в протоколе, но тогда потерей окажется кто-то из нас четырех, и мы даже не знаем, кто именно, поэтому даже подготовиться сложно – обычно в ситуациях, когда Копии не положено, семьи месяц готовятся: банковские счета, доверенности, пароли на всякий случай. А тут уже нет времени готовиться, на днях Рождество.

– К тому же вдруг речь о потере ребенка, – назидательно говорит Мама. – Представь, мы его оставляем, и ты так рада и счастлива, а наутро выясняется, что потеря – это ты. То есть у нас выясняется. У тебя уже ничего не выясняется, ясное дело. Что ты на это скажешь? Не дури.

– По-моему, он должен был быть с нами изначально, – говорит Папа. – Нас должно было быть пятеро. Почему при создании семьи сразу не выдают такого? Все намного быстрее и проще было бы. И всей этой херни не было бы (Папа знал, какой именно).

– Мы очень хотели бы тебя оставить, – объявляет Мама Копии за ужином за день до Рождества (до этого весь день вместе наряжали елку, упаковывали тайком какие-то подарки каждый в своей комнате, составляли список продуктов, обычные праздничные хлопоты). – Но оставить нельзя. Если оставляешь, это будет кто-то из нас.

– Это совсем не обязательно мне даже говорить, – улыбается Копия. – Я же специально пришел, чтобы быть вашей запланированной потерей. И нас учили отвечать так, как я сейчас отвечаю, поэтому это даже не совсем то, что я думаю.

– Мы просто знаем, что есть опция, при которой можно оставить, – смущается Мама. – И не хотим, чтобы ты подумал, что мы не думали о том, чтобы воспользоваться ей. Мы не хотим, чтобы ты думал о нас плохо.

– Как я могу думать о вас плохо, – улыбается Копия. – Я же вы, я же один из вас.

При этом Мама отчетливо понимает, что Копии даже не очень интересно оставаться. Глубокой заинтересованности в нем так и не появилось.

Интересно, любит ли он нас, думает Мама. Хотя, наверное, если любовь определяется через уровень жертвенности, все-таки любит. Но если через заинтересованность – тогда вообще непонятно. Какой-то совсем себе на уме.

В некий момент Мама ловит себя на том, что думает ужасное. Если потерей будет Папа, думает она, Копия поможет справиться с горем и вообще как-то наладить быт. А вот если потерей будет она сама – тогда, конечно, у детей никакого будущего. Эти будут только сидеть вдвоем и в шахматы играть одинаковыми жестами.

Мама интересуется у Копии, как оно там у них обычно происходит. Выясняется, что Копия просто выключается: они все работают ровно до Рождества, а потом прекращаются, когда наступает отсчет актуального налогового года, и на следующий день приезжают специальные службы и все делают, что положено.

Правда, выключается Копия в случайный, неожиданный момент – поскольку концепция случайной потери оказалась важнейшим и неотменимым элементом существования времени-пространства в его актуальной версии, происходить все должно все равно случайно (это Мама заглянула в техпаспорт Копии; но есть вероятность, что она трактовала все неверно, – возможно, это важнейший и неотменимый элемент чего-то другого, о чем нам прямо не сообщают, думает она).

Неотменимо, неотменимо. Мама долго думает это слово перед сном, и ей снится синее, гудящее неотменимо, похожее на раздутый до предела воздушный шар наизнанку, где вместо внешнего и внутреннего воздуха синяя тугая бескрайняя резина с запахом ветра и дождя, а между запахом ветра и запахом дождя – тончайшая пленка воздуха в форме шара, и вот она-то и есть неотменимо, и куда-то плывет сквозь резиновую синюю бесконечность, движение внутри которой затруднено и невозможно, но при этом – неотменимо.

Рождество было тревожным. Все боялись, что это случится прямо сейчас, в этот момент, но все не случалось; как-то дошло даже до торжественного стола и пламенного, огненного выноса шипящей индейки из духового оркестра кухонных печей, и тут уже все расслабились. Папа открыл шампанское. Пили, праздновали, даже пели какие-то песни все вместе, Папа все подливал себе и подливал. Ребенок 2 сидела на коленях у Копии и украдкой тоже пила шампанское. Мама подумала: вдруг это тот самый момент, тот самый момент, какая будет травма для Ребенка 2. Но это был все еще не тот момент.

Мама налила себе еще шампанского, собственноручно открыв третью бутылку, – у нее были крепкие пальцы, Мама в юности играла на аккордеоне – и комната закружилась, как бумажные бабочки в окне на мартовском ветру, когда разбивают форточку камнем с улицы. Оказалось, это Ребенок 2 уронила бокал. Но это был все еще не тот момент.

Когда собирались спать, Копия все еще был в порядке, улыбался, как обычно. Уложив детей, Мама и Папа провожают его до комнаты, целуют на прощание по очереди. Маму немножко шатает от шампанского и разбитой где-то внутри сердца форточки. Оказалось, что ее сердце и было тем самым камнем снаружи.

– Я боялась, что это случится в момент поцелуя, – потом признается она Папе.

– Я тоже, – признается Папа в ответ.

Мама снова не может уснуть, все кружится. Папа храпит. Маму немного тошнит. Она тихо встает, держась за стену, крадется к спальне Копии, заглядывает туда, осторожно приоткрыв дверь. Одеяло вздымается: дышит. Это все еще не тот момент.

Наверное, это случится ночью, думает мама, в самое неожиданное время. Она идет на кухню, садится за стол, щедро усыпанный терпко пахнущим мандариновым ковром. Идет дождь: редкое Рождество, когда дождь. Бывает белое Рождество, бывает водяное, думает мама, и ей тут же становится неловко, как всегда бывает, когда думаешь что-то неловкое. Можно ли полюбить кого-то за месяц, рассуждает Мама, было ли это так неизбежно, связано ли это вообще с любовью, а если бы в нем не было нашей крови, было ли бы это так же неизбежно? Как бы оно было, если бы оно было иначе? Но Мама не может понять, как все могло бы быть иначе, поэтому она выпивает еще один бокал шампанского, потом еще один, и где-то в шесть утра идет спать, прислушиваясь к неслышным шорохам внутри камина, не идет ли кто (она была готова уже дать отпор).

По дороге снова заглядывает в спальню: спит, дышит. Все дома, думает мама, как хорошо, теперь наконец-то можно заснуть, это все еще не тот самый момент, или даже уже не тот самый момент, и теперь сколько бы ни было нас, мы все проснемся в полном составе.

Утром Мама просыпается от тошноты, головной боли и непривычных, оглушающих спазмов в животе. Она долго-долго лежит с закрытыми глазами, слушая обычные утренние звуки в гостиной: кажется, там все разворачивают подарки. Все получилось, думает она. Интереса к тому, каким образом все получилось, у Мамы почему-то совершенно нет, но теперь она наконец-то понимает, что крови и любви – действительно достаточно.

Пожилой профессор ехал на важную встречу и потерял по дороге портфель, или дело было так – вышел из автобуса, а портфеля нет.

Автобус – саранчово-зеленый, увитый праздничными летними лентами городской маршрут номер сто – плавно уплывал за поворот, будто медленный и торжественный свадебный торт, вносимый невидимыми подземными официантами в светлый рай проспекта Победы. Профессор было решил побежать за автобусом, таким непривычно тягучим казался его душный, дурманящий реверанс, но остановил себя в нелепом полупрыжке, вздумав размахнуть для инерции всей тяжестью кожаного, книжного, привычного: потерял!

Он никогда ничего не терял еще, и тут впервые потеря, да еще такого важного – там лежала вычитанная и вся вдоль-поперек исчерканная, выправленная, как полк солдат, диссертация его свежего, вероятно последнего, аспиранта, как с грустью и чувством упоительной ответственности иногда думал он сам, – последнего, выдали последнего, дальше тишь. Может, действительно последнего, мысленно ахнул он, началось. Портфель забыл, потом что забудет, плащ? Кошелек? Имя забудет вначале, потом возраст (вот тогда и побежит за автобусом резвым пятнадцатилетним хулиганом с ломкими, пористыми костями и одеждой, пахнущей книжной полочкой и чемоданчиком), потом адрес, безымянного старичка нашли на кольцевом маршруте, лежит в отделении безымянных старичков и слушает внутреннее радио, внешнее не понимает уже.

Нет, просто случайность. Вернулся на остановку, крутился там, заглянул под скамейки, потом позвонил в автобусный парк. Там попросили перезвонить вечером. Волновался, скорей, не из-за того, что все потеряно, а из-за встречи: признаться в своей несостоятельности, отменить, расстроить все было для него окончательным признанием в том, что портфель действительно ушел, исчез, не перешел временно в некое иное, лиминальное состояние, став несущественным, невидимым, неважным. В итоге пошел на встречу так, без портфеля, не смог признаться, что потерял где-то: забыл, выбежал из дома и понял, что и портфель забыл, и ключ забыл, а дверь захлопнулась. Пусть последний аспирант (молча подливает чай, бледнеет, уже соображает что-то такое околосмертное) понимает, что он не только предположительно последний, но и подарочно первый в этом ряду свежих, как земля, неудач, а не только прежних головокружительных успехов. Пункты диссертации профессор помнил наизусть, теория запутанности, вообще сплошь теория, не страшно и потерять (успокаивал себя). Оба держались молодцом, никаких лишних вопросов, профессор попросил аспиранта показать ему диссертацию на экране компьютера и укоризненно постучал аспирантским карандашом по стеклу – вот, тут у вас непонятное, тут! – но стука не получилось, мониторы уже давно не стеклянные, и профессор осекся, но потом подумал, что и карандаши, скорей всего, уже давно не деревянные, стучи не стучи.

По дороге домой снова позвонил в автобусный парк, там сказали, что портфель нашелся, забирайте, водитель со смены пришел и отдал, все люди же, устал дико, но понимает, каждый же человек, все люди (намек то есть: не с пустыми руками приходить? Но руки ведь пустые именно потому, что потерял?)

Шел в автобусный парк пешком, все документы и проездные тоже были в портфеле. Около парка на закатной, укрытой длинными, вязкими, как кисель, вечерними тенями, увидел молодого человека с портфелем в руках – его портфелем! Это совершенно точно был тот портфель – такой же потрепанный, черный, с протершимися тканевыми сетчатыми уголками.

– Это я потерял, это мой, вот я за ним пришел, – сказал профессор и потянулся за портфелем. Видимо, это был шальной поздний работник автопарка – не дождался его и вышел встречать на скамейку, но выпил немного, бывает, все мы люди, каждый человек.

Молодой человек всхлипнул и прижал к себе портфель отчаянным, безнадежным жестом.

– Нет, нет, это мой, не отдам, – сказал он пьяным, заплетающимся голосом. Оказалось, что этот молодой человек совсем ветхий, сам похожий на шаткую тень, буквально еле сидит. Лицо у него было бледное, уставшее, полупрозрачное, как папиросная бумага.

– Вы что-то перепутали, наверное, – сказал профессор и мягко схватился за портфель, потянул на себя жестче, сильнее. – Это мой, вы что, отдайте, мне нужно.

– Это мне нужно, это мой, – завсхлипывал, как припадочный, молодой человек, хватаясь за скользкую от то ли слез, то ли разлитого пива (или что он там пил, не очень было понятно, позвякивало что-то под ногами) кожу портфеля, – я без этого нет, я не отдам. Там важнее, чем я.

Профессор подумал, что молодой человек (водитель? Просто работник автопарка, возможно, уборщик?) впал в особого рода драматический делирий, осознав сверхценность случайно обретенного. Дернул портфель несколько раз с силой и даже злобой; молодой человек что-то бормотал, всхлипывал, крючковато и вяло цеплялся неловкими, медленными пальцами, тянулся, всхлипывал, потом и вовсе начал рыдать, сползая со скамейки в черноватую ночную грязь:

– Пожалуйста, не забирайте. Я все как надо сделаю, я больше не буду это все, я понял уже, не надо только забирать, – и вдруг застонал и опал, как груда осенних листьев. От него несло ветошью, тряпьем и перегаром, совсем опустился, может, и не работник вовсе, а сутками просто тут сидит, собирает чужие вещички. Обнаружив, что его руки пусты, молодой человек беззвучно завыл и начал цепляться пальцами за скользкую от слез скамейку.

Профессор встряхнул портфель – тот, точно тот.

– Это мой, это же мой, вы знаете же, что мой, верните, умоляю, – рыдал молодой человек откуда-то уже издалека (профессор развернулся и зашагал прочь, зажав портфель под мышкой, рассчитывая, что он немного очистится, пообтершись о плащ), – пожалуйста, верните, это мой, не забирайте. Не надо, не забирайте, я все сделаю, как вы скажете, все как нужно сделаю, не будет как в прошлый раз, я обещаю, не забирайте. Как же так, я не понимаю, как же так.

Профессор даже не обернулся.

Уже дома положил портфель на стол, включил настольную лампу и задумался: а его ли это портфель? Очень уж неподдельно рыдал несчастный молодой человек – как будто с этой минуты в его жизни все теперь пойдет не так.

Вдруг ему стало очень не по себе.

Расстегнул, заглянул вовнутрь.

В портфеле лежали его обычные, повседневные вещи: футляр от очков, чужая плохая диссертация, еще какие-то мелочи, коробочка скрепок, яблоко все в хлебных крошках, носовой платок.

Правильно, выходит, забрал.

Ему уже не надо, вдруг сердито подумал профессор, уже все, зачем ему этот портфель.

Еще он подумал, что у него в молодости кто-то тоже вот так забрал портфель с его диссертацией, и, действительно, в жизни потом все пошло не так. Но выбрался как-то – и этот тоже выберется.

– Выберется! – вслух, строго и назидательно сказал он и выключил настольную лампу.

Потом позвонил жене, которая была на даче со внуками, – просто убедиться, что не случилось ничего чудовищного, что это не какая-нибудь временная петля.

Жена, сонная и недовольная, перечислила по его просьбе всех их внуков – все на месте, все совпало. Поинтересовалась, все ли с ним в порядке, не началось ли. Нет, не началось, ответил профессор, просто интересно было кое-что проверить, а собака у нас есть, есть собака? Нет, собаки у нас нет, ответила жена, что еще? Может, ты не тот телефон набрал и я не твоя жена? Может быть, у тебя никогда не было жены вообще, а с этого вечера она вдруг у тебя есть вся целиком всю жизнь, и трое детей и пятеро внуков появились ровно в это же мгновение, ты это имел в виду, да?

– Нет, не это, – испуганно сказал профессор, потому что, кажется, имел в виду именно это, как будто бы во время звонка жене на дачу вдруг выяснится, что у него никогда не было жены или никогда не было дачи, или, наоборот, внезапно есть жена и дача, хотя до этого фортеля с портфелем он был трагически и безвозвратно одинок.

Убедившись, что жизнь осталась такой же, как была, и ничего не изменилось – и, следовательно, эпизод с портфелем не означает ровным счетом ничего, кроме трагичного, кромешного совпадения нежелательного с невозможным, профессор заснул.

Утром он проснулся, позавтракал, почитал утреннюю прессу (мир остался ровно таким же, как был) и поехал на очередную встречу с аспирантом, но по дороге снова забыл портфель в автобусе – как так получилось, он толком не понял, потому что точно помнил, что выходил, крепко прижимая чертов портфель к груди. Это было похоже на неприятные, травматичные попытки вынести некий сверхценный, переливающийся всеми гранями неона и немыслимой сини объект из плавающего, звенящего пространства сна. Несешь, несешь, и потом, уже прорывая насквозь этот липкий лимб натянутой, как пузырь, яви, обнаруживаешь между ладонями тугую обманную пустоту, лишенную даже памяти о том, что ее наполняло.

Дальше все тоже было немного как во сне, что сильно обеспокоило профессора: он объяснил аспиранту, что специально не брал с собой исправленную копию диссертации, потому что должен внести еще кое-какие правки, часа три разбирал очень приблизительные ошибки (возможно, и не ошибки вовсе) в его громоздких выкладках (увидев в тексте чересчур буквально воспринятый пассаж про множество возможных миров, жестко вычеркнул, воскликнув: это же литература у вас, а у нас научная работа, научная!), после снова позвонил в автобусный парк: действительно, забыл, и снова водитель выручил, спас, не забрал себе, вот есть же хорошие люди, укоризненно прошипела в трубку старуха-диспетчер. Есть, конечно, не чета тебе, ведьма.

Подходя к автобусному парку, профессор снова увидел сидящего на скамейке молодого человека – пьяного, сонного, обнимающего черный портфель и уже заранее как будто плачущего. Он выглядел еще более опустившимся, измотанным. Профессор подошел к нему и сказал:

– Ну что, сами отдадите на этот раз или помочь?

Молодой человек зарыдал, обнял портфель так, как будто это была урна с прахом всех его нерожденных детей, умерших в прошлой жизни тихими вредными старичками, благополучно сожженными в подготовке к важнейшему переходу и внезапно лишенными прав на реинкарнацию в последнее мгновение, – только прах, только невозможность будущего – и снова начал бормотать и всхлипывать: не забирайте, не забирайте, пожалуйста, я не понимаю, что я сделал не так, но не убивайте, пожалуйста, не забирайте, я не справлюсь, не смогу.

– Справишься! – уверенно сказал профессор, выдергивая залитый горем портфель из трясущихся объятий молодого человека. – И без этого получится!

– Не получится, – завыл молодой человек. – Ничего не получится теперь, все. Это мой, это мое, это же мне было, мне. Оставьте мне. Пожалуйста, я что хотите сделаю.

– Ничего не надо делать, – строго, но неуверенно сказал профессор, пряча портфель под мышку. – Все нормально будет.

Молодой человек попытался встать, упал, заплакал, начал размазывать по лицу грязь.

Профессор на это все уже не смотрел, а быстро шагал прочь, чтобы не видеть и забыть.

Придя домой, он первым делом снова проверил, действительно ли все осталось таким, как было. Позвонил жене (та мрачно поинтересовалась: снова перечислить внуков?), заглянул в холодильник, в зеркало, в шкаф. Сел в кресло, подумал: вдруг из кухни сейчас выйдет огромная собака, или весь дом сложится, как игрушечный? Никто не вышел, ничего не сложилось.

Тем не менее, он спал спокойно, почти без снов, как если бы не происходило ничего особенного. На следующий день профессор решил поехать на встречу иначе, не в этом праздничном ленточном автобусе номер сто – дошел пешком километр до трамвая, прижимая портфель к груди, ехал в трамвае, но трамвай почему-то сломался.

– Сломался! – со значением повторил профессор вслед за нервной, взвинченной вагоновожатой, выгоняющей людей из трамвая резво и недовольно, как будто это непрошеные гости. Вот оно что! Профессору показалось, что он наконец-то разгадал происходящее.

Он сел в такси, приехал на встречу, но когда уже позвонил в дверь, понял, что забыл портфель в машине. Ситуация понемногу превращалась в чудовищную, но профессор взял себя в руки, объявил аспиранту, что забыл портфель в такси, и прямо от него позвонил диспетчеру, а из нее – таксисту, услышав сбивчивую брань: занят, слишком много заказов. Профессор попросил таксиста привезти портфель прямо сейчас, он заплатит (аспирант начал нервно показывать знаками: я заплачу, не переживайте), но таксист выругался: если каждому привозить, работы не будет, подождете! Профессор диктовал адрес, встревоженный аспирант наливал чай медленно-медленно прямо на стол: тоже волновался.

Через неcколько часов бесконечного перечеркивания строчек профессор перезвонил в службу такси, чтобы узнать, закончилась ли смена у таксиста, но мрачный диспетчер, немного задумчивый, будто сам удивлен происходящим, сообщил, что таксист, его друг, поехал отдавать портфель вечером после работы, чтобы, так сказать, лично, из рук в руки (вероятно, рассчитывал на какое-то вознаграждение), но ехал со смены уже пьяный, выпил с этим самым другом прямо в диспетчерской после работы, бывает, поэтому был не за рулем, а сел в автобус, чего там, всего пять остановок, но вот незадача: заснул там, в автобусе, и забыл портфель.

– Автобус номер сто? – неуверенно спросил профессор.

– А какой еще, – нехорошим голосом ответил диспетчер.

Профессор замолчал. Было понятно, что молчать он намеревается долго.

– Мы сейчас поедем в автобусный парк, – сообщил диспетчер, – Я его подвезу, не беспокойтесь. Пятница, вечер, бывает. Сами будто портфелей не теряли. То есть вы же его и потеряли изначально, нет? Все в лучшем виде будет, не беспокойтесь.

Профессор положил трубку, в самом деле, одолжил у тревожного аспиранта некоторую сумму денег, которой тот размахивал, как несуществующей распечаткой исчерканной, исковерканной диссертации, и уже на другом такси примчался в автопарк.

Скамейку с плачущим, раскачивающимся туда-сюда, как на похоронах, молодым человеком он увидел сразу, издалека – особым, новым, но уже привычным за эти три дня, чутьем гигантской хищной птицы, протяжно, как боль, кружащей над неясной, неопределенной, зато целехонькой, не изорванной еще когтями в клочья крошечной душой мышонка в траве.

Профессор потянулся к молодому человеку, который в ужасе, рыдая, отшатнулся от него, как от призрака, прикрывая лицо портфелем.

– Берите, – пьяным запинающимся голосом забормотал он, – берите, забирайте, простите ради бога, берите все, меня уже нет, мне не важно, забирайте, мне не надо, не надо, просто не приходите больше.

Профессор взял портфель обеими руками, вцепившись в него, как в кожаный руль невидимого автомобиля (а вот был бы автомобиль, мрачно подумал он, возможно, всего этого бы и не случилось, автобус виноват, транспорт всегда предает человека, всякая вещь, работающая по расписанию, изначально лжет), но вдруг свернул не туда, резко крутанул, забрал влево, подумав: ладно, оставлю ему, раз так. Наверное, надо оставить. Невыносимо смотреть.

Всунул портфель в дрожащие пьяные руки, шарящие в воздухе, попытавшись сомкнуть их поверх блестящего в свете луны влажного замка.

– Держи, держи уж, – зачем-то по-отцовски примирительно сказал профессор. – Если совсем не можешь, чего тут. Бери.

Молодой человек обнял портфель и завыл, не веря своему счастью. И так воет, и иначе воет, подумал профессор, нет никакого покоя несчастной душе.

– Все, все, – он похлопал молодого человека по плечу, – не бойся. Больше не встретимся никогда, слышишь?

И почувствовал себя лживым зеленым автобусом.

Молодой человек тихо плакал, елозя ногами по грязи. Было очевидно, что это слезы облегчения.

Профессор приехал домой, позвонил аспиранту и извинился, сказав, что портфель, кажется, пропал безвозвратно, так что правки придется внести снова. После этого снова позвонил жене на дачу, послушал ее велеречиво истеричные рассуждения о том, стоит ли в такую слякоть сажать японскую грушу, про внуков уже не спрашивал, какая разница, сколько внуков и как их зовут, сколько ни есть, все счастье и боевое продолжение этой родовитой, шумящей бессмыслицы, сколько ни было ее, этой жизни, все в ней сложилось, прожил – передай другому, или не передавай, можно не передавать, как выяснилось, все можно, когда больше нечего терять.

Действительно, это была его первая и последняя потеря. Уже потом, на защите, что-то дернуло, полыхнуло фейерверком в груди, какая-то фраза царапнула огнем узнавания, но мысленно сказал себе: литература, так и не вычеркнул.

Говорят, увидеть своего двойника – к смерти. Но смерть уже случилась, она была всюду здесь, всюду свойский и тонкий гость, и, когда его двойник взял в руку с запредельно знакомыми часами сыпучую рыжую горсть, к горлу подкатила огромная и скользкая глыба сырой рыбы – словно не мог удержать эту мнимую рыбу, распадающуюся на детали, внутри себя, да и что такое – себя?

Он прилетел на похороны отца издалека, пять часов самолетом, старика он не видел, пожалуй, несколько лет – тот так давно и привычно болел, что перестало необходимым, казалось, летать туда-сюда только для того, чтобы убедиться, что никогда уже не узнает, не почувствует ничего, не поймет, кто и что ему на ухо кричит: уходил по этой тропе так долго и медленно, что казалось, не уйдет никогда, и, когда по-настоящему ушел, будто свернув за поворот, это показалось обманом и немыслимой детской обидой – жить вечно никогда не обещал, сколько помнил его, но умирать вечно пообещал этой своей постоянной бледной гримасой неузнавания, долгим и спокойным угасанием, спокойным медленным спуском вниз по лестнице с бесконечным количеством ступенек – но нет, конечным. Все конечно, все кончено.

Двойник был одет точно так же, как он: белая клетчатая рубашка (он тоже не смог себя заставить надеть черное; смерть – это игра в честное, в белое, в чистое и новое, и так кругом чернота), джинсы и белые же кроссовки (не переодевался даже после самолета). Лицо, возможно, было другим, подумал он – двойник небритый, уставший, весь серый, как пепел, как осиное гнездо.

Рядом с двойником стояли девочки-подростки в синих платьицах, две штуки: оглядывались испуганно, огромные глаза, торчащие птичьи лопатки, такие родные, такие странные, воробьиные, непонятные: это чьи?

Тут же сказал себе: это не двойник, все в порядке. Просто брат-близнец. Наверное, у него был брат-близнец, которого отец с мамой давным-давно сдали в детский дом, и так детей куча-мала, он младший был и еще четверо старших, предыдущих, куда там чертову шестерку прокормить, вот и отдали того, который послабее. Этот и правда послабее – оценивая впалое, осиное лицо двойника, испещренное мучительными морщинами неверия и боли, удовлетворенно отметил он. Потом, наверное, больной отец как-то все-таки сообщил про это братьям, покаяться, может, хотел – и братья его разыскали, этого брошенного сына, привезли к нему. Наверное, они виделись, общались как-то, и отец умер успокоенным, мирным, разрешившим все свои проблемы. Кроме него, кроме него. Тут же отмахнулся: он не проблема, приезжать все эти годы было действительно сложно, почти невозможно, бизнес, семья, дети.

Действительно, дети – вот у него, двойника, явно дочки-близнецы, наверное, это наследственное. У него самого тоже были дочки-близнецы, но эта информация вдруг показалась ему какой-то ложной, туманной, неточной. Дочки ли? Блезницы ли? Что такое – блезницы? Тут он понял, что мышление его путается, блезнится, блажит, будто бы уходит в сторону, обессмысливает слова – видимо, стресс.

Настала его очередь участвовать в этом мутном, странном земляном ритуале (немного расстроился, что в числе последних – и тут братья вытеснили, подвинули, будто не замечали его, не поняли, не простили отсутствия, невозможности сопровождать их всех в этом бесконечно долгом пути по лестнице вниз), он подошел, запустил руку в песочную ржавую горку и вдруг с невозможностью, неверием увидел – будто в злом неостановимом широкоэкранном кино – как застучали, зашуршали жесткие, мучительно ржавые лопаты прямо около его пальцев.

– Стойте, – сказал он, пытаясь оттолкнуть костяшками ладони деловитые занозливые черенки, снующие, как деревянные мыши, между сыпучими, исчезающими песочными стенами, – стойте, я же не успел.

Но его никто не услышал – лопатой чуть не саданули по запястью. Отпрыгнул в сторону, стоял и, успокаивая себя, слушал, как падает на дерево земля. Двойник, напряженный и скрюченный, как контрабас с перенатянутыми струнами, стоял по другую сторону ямы: слева от него теснились дерганые девчонки-близнецы, упрямо отводящие глаза вообще от всего, справа – двое из его четырех братьев, он почему-то не совсем понял, каких именно, но точно знал, что это половина его братьев, и где-то еще была другая половина, поровну, все должно быть поровну.

Поровну! Точно, подумал он, пропавший брат-близнец, и вот они уже, сволочи, с ним контакт наладили, стоят, поддерживают, Вовка вот его уже под руку поддерживает, а ведь чужие же люди. Все принцип, все этот их принцип идиотский – скорей, чужого и потерянного поддержим, чем своего, с которым бегали босоногие тридцать три года назад по этому кладбищу, срывая c нереальной высоты забора будто слитую с ним нитяную, маслянистую алычу, вваливаясь пяткой в раскаленный мшистый муравейник, распихивая по карманам скользкие от дождя конфеты и тугие бордовые пасхальные яички: брат не сдаст, брат не подведет, пока брат такой же, как и ты, подзаборный ветер с полными карманами дождевых карамелек, а не взрослый, осевший, как холм, мужчина с лицом председателя Хиросимы, предателя общего дела, будущего хозяина маленького домика, желтой хатки, где все вместе выросли, а теперь поделят ее наверняка с этим чужим близнецом, фальшивым двойником, явно и завещание подделали, вложили ручку в трясущиеся пальцы, вот и подпись, вот и воссоединение семьи.

Двойник-близнец дернулся и закрыл лицо руками. Было не очень понятно, почему ему плохо, – где бы и как бы он ни вырос, воспоминаний об отце у него не должно было быть, разве нет? Жест двойника его разозлил. Тут же он подумал, что нужно после всего подойти к родственникам и расспросить их – кто такой, откуда приехал, как его вообще нашли, почему все ведут себя с ним так, как будто член семьи? Двойник его ужасно раздражал – и этой белой рубашкой, и тем, как вздрагивали у него плечи, и мнимой, пародийной похожестью: такую же ненависть вызывал у него разве что собственный голос в записи.

Пока думал, к какому родственнику подойти, вдруг понял, что не очень хорошо помнит, кто из них кто – то ли долго не был в этих местах, то ли от нервного напряжения позабыл, то ли (этого он даже испугался) та мягкая, медлительная, как сапер, болезнь, что так долго гуляла с отцом по глупым лживым лестничным пролетам, пришла и к нему, лишившись привычного компаньона и оставленная у гроба, безутешная и одинокая, как бесплотная вдова. Братья – все четверо – стояли в толпе у наросшего уже холмика, забрасываемого пластмассовыми венками, как во время медленной игры в подземный баскетбол, и поправляли бордовый, как шероховатое пасхальное яичко, шаткий крест. Действия их были неловкие и не очень слаженные – как будто бы четверо дошкольников пытаются играть в сложную компьютерную игру, происходящую на невидимом, сложном уровне где-то в толще почвы, шатким и огромным крестообразным джойстиком. Как их звали, он не очень хорошо помнил, но точно знал, что все они – его, все его.

Остальные родственники практически все тоже были его – и, справедливо решив, что братья в этой ситуации кромешной обиды на его неучастие в последних, предсмертных, как оказалось, делах отца, вряд ли объяснят ему неожиданное появление двойника-близнеца, он решил поговорить с теткой Василиной, удаляющейся вместе со всеми, – оказалось, что все важные слова уже отзвучали, отзвенели пустым, как шепот лопаты, земляным монотонным шорохом, пока он стоял в стороне от всех и рассеянно всматривался в их знакомые и запредельно уже чужие лица – пока вокруг шуршало, звенело и каталось в пространстве это важное, чуждое и непонятное («семейственно бесконечный уходит и нисходит», «путь светится среди планет, как колчан с молочными стрелами, и мы поразимся этим стрелам, будто и были разящий лук, что рос на грядке правосудия», «он открывает и закрывает двери, и мы, все, кто шел за ним сквозь эти двери, просто остановились в нужный момент, который для него был самым ненужным, он и не заметил, не остановился, и до сих пор идет и придерживает эту дверь, чтобы не ранить нам рук», «мы подняли стаканы и залп, мама наша залп дала, конь смола земля, перину выпьем и тоже пена как он», «мшистая дорога, мшистая дорога, мшистая дорога – белая; а чистая дорога, чистая дорога, чистая дорога – черная»), и кто-то запел песню прямо на узкой каменной дорожке, и какие-то старухи подхватили эту песню, как подол свадебного платья, и побежали с ней по-детски весело и отчаянно куда-то вдаль – и тут он сам вспомнил детство с такой режущей, неощутимо пустой светлой болью в отсутствующем сердце, что спрашивать было неудобно и страшно, – тетка Василина вдруг стала одной из этих девочек, размахивающей огромным мокрым куском прозрачного свадебного целлофана размером со все небо; он ринулся за ними, крича: «Стойте, стойте, пожалуйста, поговорите со мной!», но споткнулся, упал на чью-то чужую, завтрашнюю уже землю, чертыхнулся – не хватало еще на похоронах собственного отца упасть в чужую могилу – отдышался, наблюдая уходящую процессию, мельтешащую чем-то уже совсем нечеловеческим, неотличимым от серого предгрозового неба, и понял неясным, новым и чистым, как отсутствие чувств, чувством: нет ему среди них места теперь.

Он вернулся к могиле – ему показалось нечестным, что ее оставили совершенно одну со всем этим неясным содержимым. Попытался вспомнить про отца что-нибудь, не связанное с долгой пыткой его лежачим беспамятством, – но вспоминалось всякое странное, мутное: вот отец ночью куда-то ведет задумчивую черную корову прямо за рога; вот родился брат Мирик и они с отцом тихо-тихо разворачивают его из промасленной серебристой пеленки, взявшейся неведомо откуда, чтобы мать не заметила этого свечения, сияния. И тут же остановил себя – он не мог видеть, как рождался Мирик, он младший, откуда эта ложная память, откуда вообще вся эта лживость?

Он раздвинул венки и еловые веточки, чтобы посмотреть на фотографию отца и вспомнить его – но венков и веточек с каждым его движением становилось все больше, и он понял, что никакой фотографии нет и не было. Да и могила показалась ему чужой и странной – как будто это даже не могила, а дурацкая детская горка из песка и пластика, что-то вроде торта для ветра, площадки для игры в ландшафт. Привалился к холмику, зажмурился. Подумал, что надо было сразу подойти к двойнику и спросить – но что спросить?

Кажется, он заснул, или просто отключился. Когда проснулся, уже вечерело. Вокруг расстилалось пустое, растянутое до горизонта песочное поле с развевающимися на беззвучном ветру тихими распадающимися искусственными тортами-флагами. Все вокруг было беззвучным и искусственным, неопределимым и тусклым. Он вроде бы знал, что совсем недавно тут было что-то другое, тут были люди, которые что-то о нем помнили, но это было не совсем важно.

Что-то было важно, но он не очень понимал что. Он поднялся и пошел прочь в сторону синеющей сбоку сплошной линии леса. Оглянувшись, он увидел свои следы в зыбком неплотном песке и подумал: это не мои следы. Как должны были выглядеть его собственные следы, он не очень хорошо понимал.

Через несколько часов, дойдя до леса, он вдруг понял, что заблудился и совершенно не понимает, что делать дальше. Лес был плотным и досягаемым, но при этом плыл в сторону от него, как суровый корабль неприятеля покидает другое, тонущее судно, не подразумевая возможности напасть, но исключая шансы спасти. Вскочить в этот лес можно было будто бы на ходу – это было как впрыгнуть в движущийся на полном ходу дом, или корабль, или разрезанное на части такси, и он тут же спросил себя: откуда эта ассоциация? Как именно разрезано на части такси? Буквой Y? И где пассажир, а где водитель? Может ли лес быть водителем? Эти слова – «лес», «пассажир», «водитель», особенно слово «такси» наполняли его наполнением, как и слова «наполнение» и «слова», перекатывающиеся внутри него, точнее, внутри чего-то отсутствующего уже, образованного памятью о понятиях наполнения и внутреннести. Все это было для него так сложно и невыносимо, как будто он пытается сплести клетку для птицы, вмещающей в себе весь мир, все прошлое, настоящее и будущее, из тончайших и раскаленных вертких пылающих прутьев, из которых состоит он сам и все его прошлое, настоящее и будущее, ни в одном измерении не совместимые с этой глобальной птицей мира, вспучивающей реальность до невыносимых пределов.

Впрыгнув в лес, он словно оказался внутри застывшей карусели, крутящейся с огромной скоростью. Снаружи леса вертелись желтые, как огненная алыча, огни городов, слышались далекие детские крики, кто-то пел хором что-то невыносимо грустное, все эти слова «алыча», «детские», «невыносимо» снова начали складываться в огненную клетку, которую невозможно сплести, и он замотал головой, пытаясь выбросить из нее все, что притягивало эти пылающие прутья слов и понятий.

Когда ему это наконец-то удалось и на некоторое время наступила благословенная беспонятийная тишина, фоном для которой служило бледное гудение куда-то на полных парах катящего леса, голова запылала лезвиями ясности – затрещали сучья, сквозь мрак проступили шероховатые деревья с листьями и паутинками, из темноты с хрипом и фырканьем выкатила пегая лошадь с мягкими ночными ушами, к ней был как бы прикреплен старик на старомодной телеге, и вся эта конструкция немного замедляла лес и охлаждала жар словесных прутьев, все пытающихся охватить раздутый шар поглотившей все птицы.

– Еб твою мать! – вскрикнул старик. – Пьяный, что ли? Ты с города? Сдохнуть тут хочешь?

Замахал руками, сел на мох – под ним вдруг обнаружился мох. Вот она какая, подумал он, мшистая дорога, значит, белая.

– Не-не, милый, не-не, ни хуя, – забормотал старик, спрыгивая с повозки. – Хули ты забрался сюда, милый человек городской, сдохнуть, что ли, пришел, а мне потом отвечай, собирай, отчитывайся за вас, на хуй?

Старик подошел к нему и начал пинать ногой:

– Подымайся, подымайся, мать твою, ты к кому сюда приехал, к кому, ты чей, чей?

– Я ничей, – честно ответил он, потому что не особо уже помнил ничего, да и слов у него было ровно столько, сколько он услышал от старика, собственные куда-то делись.

– Это хуйня, вот это, блять, ничей, это не нужна мне такая хуйня, – испуганно забормотал старик, поднимая его и волоком волоча в сторону телеги. – Ты к кому сюда приезжал? Отвечай, блять, к кому приехал? К Иноземцевым? Они тут все собирались недавно. К Иноземцевым? К Пересветовым? У них деда черти прибрали, у Пересветовых. Еще у Косинских дядька утонул недавно – это ты из них, из городских? Это ты у них, сука, тонул? Ты тонул, отвечай?

Старик вдруг ужасно разозлился, начал брызгать слюной.

– Нет, – выдохнул. – Я ни у кого не тонул. Я там, где много людей еще было. И мшистая дорога белая.

Старик задумался.

– Это ты из Кульцов, стало быть, Кульцов Малых, прямо за кладбищем, хули ты сюда вообще шел?

Пожал плечами:

– Лес увидел, вот и пошел.

– Сидеть! – рявкнул старик, усаживая его на телегу и карабкаясь на нее сам. – Сейчас тебя на место вернем. Посмей еще хоть раз, сука, сюда сунуться.

– А вы кто? – спросил, когда лошадь куда-то потащила его сквозь ночь, скрипя и фыркая, как некая общая мебельная конструкция из лошади, телеги и мха.

– Я кто, я лесник, – мрачно ответил старик и всю обратную дорогу уже не разговаривал.

Довез его до кладбища, высадил, указал – вон ворота главные, вон там деревня и дом твой, тебе куда, сам решай.

– Мне домой, – ответил, постепенно вспоминая события уже такого далекого сегодняшнего дня, – домой, в дом.

В практически нежилой деревне горели ночные окошки старенького дома, где он вырос.

– Ну, твое дело, – пожал плечами старик. – Хошь, иди домой, я вмешиваться не буду, но в лес, мать твою, чтобы больше не совался, понял?

– Понял, – закивал он, – не буду.

И пошел домой.

Пустой ночной двор казался нестерпимо, невыносимо маленьким: крошечный колодец, ветхий сарайчик, в котором больше никого живого; а ведь было сено, двор, курочки, все в каком-то неясном, невозможном сиянии прошлого, промчавшемся мимо, как такси. Что-то звякнуло, когда заходил в дом, хотя изо всех сил стараясь не греметь щеколдой, заворочались девочки.

– Слышала? – зашептала одна из них. – Кто-то прошел только что, я видела, дверь открылась.

– Дура, тебе мало ужасов, спи давай, – зашипела на нее вторая.

Прошел в соседнюю комнату, лег на кровать, подумал: наконец-то я дома.

Проснулся на рассвете, вышел на крохотную кухоньку, снова удивившись тому, какое все маленькое, запущенное, жалконькое.

Девочки сидели за столом и раскладывали по липкой клеенке стаканы и блюдца.

– Папа, может, давай билеты поменяем и пораньше домой полетим? – зло спросила Катя. – Я чо-то после вчерашнего отойти не могу.

– Тебе, наверное, тут не надо оставаться, пап, – кивнула Жанна. – Ты говорил, братья твои, типа, ненормальные, устроят тут концерт, а сам что вчера устроил?

– Я всю ночь не спала, – пробормотала Катя, наливая себе какую-то густую черную жидкость – не кофе! – из старенького фарфорового чайника, и он тут же понял – это мамин чайник, мама когда-то давно принесла с работы сервиз, и все разбилось со временем, а чайничек остался.

– Это мамин чайник, – сказал он. – Я тут так давно не был. Полетим через три дня, ну что вы, три дня не потерпите.

– Что ты вчера вообще нес? – строго спросила Жанна. – Ты это потому что пьяный был, что ли? Я думала, поседею, блин. Вот говорила нам мама, что не надо ехать. Мы все равно деда почти не знали и не помнили. Ну, хотя нет, теперь вот уж не знаю, до вчерашнего дня, наверное – а, ты это хотел услышать? Это?

– Так, что такое вчера было? – спросил он.

Катя дернула Жанну за рукав. Жанна начала испуганно тараторить:

– Ничего, пап, ничего. Может, ты выпей водички и поспи еще? Еще рано. У тебя вид такой, ну, непроснувшийся. Ну и когда дядьки проснутся, тоже неприятный разговор может быть. Ты им вчера наговорил такого, что они тебя чуть не убили. Про наследство, еще про разговоры какие-то с тетей Леной, если бы не мы, они бы точно убили тебя, вот правда.

– Не, Жанк, это не мы. – Катя уже дергала Жанну за руку судорожно и резко. – Не мы, стой, перестань. Они от него отстали, когда он начал их разговоры в больнице пересказывать слово в слово. Дядя Мирик так вообще заплакал и сразу ушел.

– В какой, мать вашу, больнице? – начал было уже возмущаться он. Воспоминания о вчерашнем дне, действительно, были нечеткими: вроде бы там был какой-то двойник, но чей? К чему вообще двойник? К смерти в семье? Но у них и так были похороны.

– Пап, ни в какой, ну ты же сам не помнишь, и слава богу, – всхлипнула Жанна. – Иди спать, пожалуйста. Тебе проспаться надо после вчерашнего. Вот, вот твой стакан воды, ты просил в старости подать.

И начала совать ему в руки граненый стакан, до краев наполненный водой. Сами девочки, кажется, пили этот непонятный кофейный напиток.

Выпил воду, вздохнул, вышел из кухоньки. Девочки провожали его мрачными недоверчивыми взглядами. Лег на кровать и снова отключился – и именно в этом быстром, похмельном, суетливом утреннем сне ему в первый и в последний раз после этого дня приснился отец: живой, строгий и немного торжественный.

– Спасибо тебе, – сказал отец. – Я так хотел со всеми нормально попрощаться, думал, не выйдет. А благодаря тебе вчера вот со всеми попрощался, всем все сказал, что хотел. Доволен я. Ой как доволен. Хорошо попрощался со всеми, ой хорошо.

– А со мной? – спросил он, но у него не открылся рот, и из него не донеслось ни звука. – Со мной попрощался?

– А с тобой – нет, – радостно и мстительно ответил отец и растаял в душном утреннем осеннем воздухе.

Когда он снова вышел на уже заполненную, хлопотливую полуденную кухню, братья и их жены старательно отводили глаза, а девочки уже начисто забыли обо всем: нашли где-то огромного рыжего кота, разложили его на дощатом полу, чесали в четыре руки ему молочное полосатое брюхо, хохотали и кричали: «Блоха, вот тут блоха пробежала!» По полу туда-сюда плясало прорывающееся сквозь занавесочный ветер солнце, кот щурился и встряхивал усами, а во дворе колокольчиком в тон смеху звенела насаженная на ветхую щепу покосившегося забора стеклянная баночка из-под майонеза.

Случилась беда: Черишев начал слышать голоса.

В юности он увлекался тем, что сейчас называют «электронный голосовой феномен»: они с друзьями терзали пыльную, перетянутую тугой желтой тканью, бабушкину радиолу в поисках голосов мертвых летчиков, потерявшихся в надломах мягких миров. Щебечущий урюком и баклажаном восточный шум надувался, как шар, сахарной воздушной песней, после чего обмякал гвоздевым дождем и скрежетом, из которого складывались, как фанерные блоки ровно-ровно друг на друга, гладкие и бесстрастные help me, или i need help, или help me out, или help me get out of here. Расшифровывать эти ровные, пустые, лишенные всяческой человечности послания, редко обходившиеся без просьб о помощи, было невероятно интересно: чему тут можно помочь? Как небытие может ожидать помощи, в чем? Вообще, в рамках их студенческой микро-группы исследователей размягченного пограничья происходило много всего интересного, но все закончилось после того, как Ветинеев, самый восприимчивый из них, завалил сессию, потом начал слышать голоса, приказывающие ему срочно начать строить дом в доме (сколотил шаткий шалаш в родительской квартире, переехал туда с радиоприемником), потом повесился в этом же доме на портативной батарее-обогревателе с колесиками, высотой буквально в полметра – на шнуре, полулежа. Батарею ему в дом прикатили испуганные родители, потому что Ветинеев, пока слышал голоса, сильно мерз от ужаса.

После этого юность Черишева закончилась. В зрелость он вступал человеком злым и опытным, навсегда завязавшим с радиоэкспериментами, мистикой, потерявшимися летчиками и очарованием суицидальности. Поэтому когда он услышал свой первый голос – случилось это через пару недель после его 35-летия – он понял: беда.

– Сделай это в воскресенье, – сказал голос утреннему размягченному Черишеву, чистящему зубы. Голос звучал в голове Черишева так, как будто бы прямо в ванной комнате, но все же внутри сознания – как голос из сна или воспоминания, отличающийся от сонного физической, мясной материальностью: будто складки мозга прочавкали, артерия шумно набубнила, выскрипел страдалец-позвонок. Это был объективный голос, он существовал, Черишев его слышал. «Вот и все», – подумал Черишев.

– В воскресенье. В любое воскресенье. Можно не в ближайшее, – успокоил его голос. – Просто ты должен сделать это в воскресенье.

«Покончить с собой», – подумал Черишев. Он еще давно пообещал себе, что покончит с собой, если с ним случится что-то вроде этого, любой первый проблеск фатальной утраты личности; неудивительно, что голос, который наверняка шел из его же подсознания, закономерно посоветовал сделать именно это. Удивительно, что если бы голос сообщил Черишеву что-нибудь другое, он бы все равно задумался о суициде; поэтому рассуждения голоса о воскресенье приятным образом уменьшали энтропию.

«Вот и все», – снова подумал Черишев. Что-то похожее в последний раз он думал в детстве, лет в десять, когда выпал из тугой оранжевой отцовской лодки в волшебный рыбный мир и всем сердцем втянул лучистую его подводность, счастливо и мучительно взбивая тяжелую пластмассовую воду теряющимися вдалеке ладонями, ненужными уже (потом втянули и мучали, давили, вдавливали в ладони мучнистую эту отдаленную нужность, и все было как-то уже не так, безвозвратно и бессмысленно).

Тем не менее, голос замолчал на несколько дней, вероятно, чтобы дать Черишеву возможность отдышаться и принять его за гипнопедическую галлюцинацию или что-то в этом роде – а потом вернулся в компании других голосов. Черишев ужинал, на ужин было что-то волокнистое, волнистое, как попугайчик, и вдруг он понял, что эта шершавость, неопределенность, перистость, вьющаяся в тарелке, звучит в его голове чужим голосом, перебивающим зрение, аппетит и все остальное, – есть не получалось, все вокруг колыхалось перьями и бликами, Черишев отодвинул тарелку и сказал:

– Мне что-то плохо. Я пойду спать.

Он не слышал, что звучало в ответ. Пока он шел в спальню, голос сообщил ему:

– Правильно, вначале выспись, сонному никто не поверит.

Потом он услышал второй голос.

– Поезд, поезд. Не то слово. Не то. Поезд? Опет? Оэпевт? Теопевт? Топев. Тоэпев. Тлепев.

Как будто бы второй голос учился разговаривать, получив доступ к речевому центру в мозгу Черишева.

Третий голос перебил второй:

– Оставь человека в покое. Дай человеку поспать. Человек напуган, человеку страшно. Человек слышит нехорошее. Ты пугаешь человека. Плохо ему делаешь.

Черишев накрылся одеялом с головой, почему-то надеясь, что утром голосов больше не будет никогда, всего этого не будет никогда. Бывают ведь какие-то сбои, случайности. Переутомление, усталость. Мигрень.

Утром Черишев пришел в банк к восьми, чтобы, если вдруг голоса, он успел уйти до того, как начнется важное, но голоса не приходили. Они вернулись в обеденный перерыв, когда Черишев вышел в парк съесть холодный салат с тунцом.

– Еще будет тунец сегодня, – сказал голос. – Будет в ответ есть тебя. Съест тебя тунец, если услышишь его. Всего съест.

Это было похоже на то, как если бы Черишев думал вслух, но голос был не его.

– Не пугайте человека, – сказал третий голос, полуженский-полумужской. – Я же прошу вас, я же русским языком говорю. Напуган, волнуется. В аффекте думает бросить работу, но карьера же, деньги же, пять лет коту под хвост. Должен остаться, должен выбраться. Голоса не страшно.

– Состарение, устл, – сказал второй голос со странным акцентом.

– Если вы не замолчите, вас просто выключат, – угрожающе сказал полуженский голос. – Что за бред, конечно же. Если вы замолчите, значит, вас выключили. А если вы не замолчите, будут санкции. Я наложу на вас санкции.

– Асан? – испуганно переспросил второй голос.

– Да, это санкция, – удовлетворенно сказал полуженский голос. – Посредственный доступ к речевым структурам, минимальный доступ к воспоминаниям, афазия во всей красе, непроявленность. Скоро одни стоны пойдут, междометия. Прикрутим краник-то всем. Замолчите как миленькие. Мозг вам тут не боевое поле.

– Закончился обеденный перерыв, – сказал первый, шершавый голос. – Я буду молчать, иди работай, кому сейчас нужны санкции, никому.

Черишев вернулся в офис. Прибежал разъяренный начальник, оказалось, что их прессует какая-то страшная женщина из налоговой. Фамилия женщины была Тунец: Ирина Игнатовна Тунец.

– Ничего не присылайте ей, – приказал Черишев. – Никаких отчетов, молчим. Иначе сожрет. Вначале проконсультироваться надо.

Действительно, оказалось, что женщина-тунец уже на третьем раунде ожесточенной переписки выдала в себе что-то огнеопасное, ФСБ-шное, заангажированное; общение с ней быстро свернули, как пылающий ковер, Черишева поблагодарили за бдительность.

– Нормально все, – сообщил Шершавый внутри головы Черишева. – Я просто заметил: тунец, и увидел, что скоро снова придет тунец. Приходит один за другим, рыба зовет рыбу. Так все и устроено.

– Каменные рыбы, – обрадовался второй голос, видимо, оттого, что у него получилось что-то внятное. – Камерные рыбы плыут, плыуны.

– Вы оставите когда-нибудь человека в покое? – спросил третий голос. – Он же так до вечера не доживет у вас. Может он домой поехать нормально?

– Нормально не надо, – сказал первый голос. – Бери такси, мой тебе совет.

Черишев взял такси и правильно сделал: в дороге его голову сжало таким спазмом, что в глазах потемнело от боли. Черишев понял, что жизнь фактически закончилась. Почему-то он ужасно хотел жить. Про голоса он все еще думал, что они пройдут сами и что это переутомление, и даже эта мигреневая каска, сдавившая череп, есть сигнал и свидетельство нервной усталости, а не прощания с разумом. Вероятно, подумал он, так обнаружившие у себя в животе твердую, раздутую опухоль самые упрямые канцерофобы вдруг начинают судорожно убеждать себя: ничего страшного, завтра пройдет, может быть, просто спазм, судорога в форме камня, разойдется, уплывет, как кораблик. Оказывается, если с тобой случается то, чего ты больше всего в жизни боялся, ты будешь отрицать это до последнего.

Через неделю Черишеву пришлось признаться себе в том, что он, вероятно, болен: голоса не исчезли, стали звучать чаще и обильнее, ими заполнялись все мыслительные безмолвные лакуны душевной жизни Черишева, отчего у него почти не было возможности дописывать статьи по экономике (голоса не разбирались), смотреть сериалы по вечерам и сидеть в Интернете. Голосов было трое. Первый, шершавый, напрямую коммуницировал с Черишевым, со вторым все было сложно, а третий коммуницировал с двумя другими и изредка с самим Черишевым, при этом будто специально не отделяя его от других – как будто Черишев наравне с прочими занимает пространство собственного сознания. Этого, несмотря на полуженский голос, Черишев называл Сталиным, не очень понятно почему: всякий раз, когда голос журил своих неосторожных сожителей, Черишеву представлялся меловой, крошечный бюст Сталина, лишенный рук, ног и, без сомнения, сердца. Сталин имел доступ к эмоциональным состояниям Черишева, но о его мыслях мог лишь догадываться. Шершавый – самый первый голос – имел доступ ко всем мыслям Черишева, но в эмоциональном смысле был натуральный Аспергер, и без Сталина разобраться в том, что пугало или смущало Черишева в его нынешнем положении, совершенно не мог. Второй голос был Пауль, потому что Шершавый и Сталин так его называли. Пауль плохо интегрировался с речевым центром и поэтому говорил редко, неохотно и как-то неправильно, со временем он просто начал посылать Черишеву изображения различных земноводных: пятнистых ящериц, кожистых жаб, разрубленных на части зеленых змеек. Изображения воспринимались почти так же, как голоса, – это были образы, взявшиеся как будто извне, повисающие в восприятии неприятным послевкусием.

Шершавый обладал необъяснимым даром предвидения: все, на что он обращал внимание Черишева, прорастало и проявлялось в дальнейшей его, Черишева, тягостной и мучительной жизни. На работе это чаще всего помогало. Перед каждым телефонным звонком Черишев слышал голос Шершавого, объявляющий: «это важный», «это неважный», «будет лгать», «отвечай только «да», «первые три минуты молчи». Когда в дверь стучали, Шершавый, как правило, предупреждал его: «голову дурить идет», «завистники, трое человек», «влюблена, но истеричка», «на твое место метит» – а потом смиренно молчал, опасаясь гнева Сталина, явно обладающего некими полномочиями (больше всего доставалось Паулю: за каждую не вовремя показанную ящерицу его на несколько дней отключали от речи вообще, отчего Пауль стонал, как инсультный дед, по ночам, даже снотворные не особенно помогали). Жить с этим всем было невыносимо, но можно. Оказывается, с чем только люди не живут, когда хотят жить, а не лежать перетянутые ремнями на черной скамье. Черишеву было страшно, но идти в клинику было страшнее: он знал, что потеряет жизнь, себя и все вокруг. Через знакомых он достал несколько упаковок антидепрессантов и от души надеялся, что голоса рано или поздно пройдут сами. Его критичное отношение к голосам (он прекрасно понимал, что они – это его собственное расщепленное подсознание) давало надежду на то, что недуг не так уж и тяжел. Голоса его отчасти даже поддерживали.

– Занакс три перед сном прими, – заботливо говорил Шершавый. – Пауль снова стонать будет, не выспишься. Только ровно за два часа до сна, иначе не поможет, будут доноситься стоны и медленная автокатастрофа приснится.

– Что ты его пугаешь? – возмущался Сталин. – Тебя просили его пугать? Это тебе медленная автокатастрофа приснится и экзамен по вышке в Политехе! Человек уже о суициде думает, а ты ему такое говоришь. Тебе надо, чтобы он откуда-нибудь с крыши спрыгнул? Чем ты тогда жить будешь, спрашивается?

Черишев обещал себе: если через неделю не станет лучше, он попробует анонимно сходить к психиатру, объяснить, что у него голоса, но прочих симптомов нет (Черишев ужасно боялся шизофрении, поэтому прочитал про нее все). Бреда величия нет. Про голоса понимает, что ненастоящие (да и сами голоса, кстати, понимают). Работоспособность почти не нарушена, апатии нет, просто устал.

Но прошло еще несколько недель, а лучше не становилось. Шершавый по утрам заикался о кровавом воскресенье (особенно тревожным он становился по субботам, интересуясь у Черишева, не завтра ли он собирается это сделать), Сталин зверел от ярости и выключал Шершавого на сутки, поэтому три воскресенья подряд Черишев сидел за деревянным столом, пытаясь написать статью под тихое бормотание смущенного Пауля, явно старающегося прийти на помощь (Пауль был явно интеллектуал, просто ему не удалось проявиться до конца – если бы он был чьей-то душой, можно было бы предположить, что она не до конца вошла в тело, неловко застряла в рукавчиках, частично зависла в пограничье, по-птичьи трепыхаясь в тугих воротцах, сетчатых сенях подсознания).

– Позвони своей бывшей, – однажды сказал Шершавый.

«Вот и все», – в очередной раз подумал Черишев.

Бывшая была смущена и напугана (это сразу же отметил Сталин, необычайно чуткий эмпат), было понятно, что она до сих пор любит Черишева, хотя после той ужасной истории прошло целых два года.

– Собери вещи и вернись к ней, – приказал Шершавый. Сказал он это и на следующий день, и на следующий.

Черишев в конце концов собрал всю свою библиотеку, обувь, взял даже совершенно нелепую вешалку для носков, и приехал к бывшей, специально выбрав воскресенье – по доброй традиции Сталин уже как бы превентивно налагал на Шершавого воскресные санкции, и это давало возможность побыть некоторое время в ментальной тишине.

– Как это понимать? – спросила бывшая, выглянув из-за двери.

– Я не могу больше, – сказал Черишев. – Я должен был это сделать еще раньше, мне кажется. Я все-таки весь твой. Я чувствую, что это правильно.

(все это ему подсказал Шершавый в качестве безошибочной тактики, сам Черишев не до конца понимал, зачем ему возвращаться к бывшей, он подозревал в этом некое предательство. Шершавому же он безоговорочно доверял с тех пор, как тот предотвратил аварию, приказав Черишеву срочно затормозить на зеленый свет ровно-ровно за секунду до того, как сквозь перекресток промчал мотоциклист-смертник на пылающем огненном шаре)

Бывшая захлопнула дверь.

– Оставайся ночевать в подъезде, – сказал Сталин. – Она тебя любит до сих пор. Утром она тебя впустит. Утром женщина слабее. Всякая тварь с утра слабее, кроме тебя.

Действительно, под утро бывшая выглянула в подъезд, лицо ее исказилось от жалости и испуга: сонный Черишев сидел на коврике и читал крупную ночную, как гигантский мохеровый мотылек, книгу серого мглистого содержания. Бывшая втащила Черишева в квартиру.

– Не чужой, – резюмировала она через пару часов. – Но как так вышло? Где же тебя шатало все это время, как? Почему ты все же вернулся? Она тебя бросила? Все случилось, как я говорила?

Черишев посмотрел в белый-белый потолок. Сталин молчал, Пауль не стонал. Не происходило ничего, в его голове пусто и монотонно текла бесконечная бледная река.

Вечером ему позвонила нынешняя и сообщила, что беременна, почти два месяца. Не знала, как ему сообщить, раздумывала, волновалась, и тут как раз отличный повод: собрал вещи и исчез, как будто чувствовал.

Черишев разозлился на голоса: нынешнюю, очевидно, они вообще не считали за человека, не распространяя на нее свою проницательность. Голоса предательски молчали – точнее, их будто и не было никогда, будто и некому было молчать. В голове Черишева было пусто, как в чужой могиле или черном бархатном ящике от навсегда неопределимого музыкального инструмента.

В понедельник утром в голове по-прежнему было пусто. Голоса исчезли. Черишев излечился.

– Тебя что-то беспокоит, – сказала бывшая. – Я же знаю, что она тебе звонила вчера.

Черишев за эти два месяца привык, что его состояния и мысли безошибочно формулирует его внутренний товарищ Сталин, поэтому первое время не знал, что ответить. Сообщать бывшей о том, что нынешняя беременна, ему не хотелось. Почему-то он чувствовал стыд, но не очень понятно, перед кем из них.

Сообщив нынешней, что ему необходимо подумать и решить, что делать дальше с их отношениями (рыдала в трубку, угрожала прыгнуть с крыши, уехать корреспондентом на войну, принести с улицы всех котов мира), Черишев неуверенно уведомил бывшую, что все время любил только ее одну, недавно пережил в новых отношениях чудовищный нервный срыв и выбрался, кажется, только благодаря тому, что принял правильное решение вернуться. Бывшая не верила, в голове Черишева перекатывалась пустота непонимания, ничто ни с чем не совпадало: назавтра купил не то молоко, замесил в хлебопечке неправильный хлеб, встретил после работы не на той остановке. Не было чудес, не искрило электричество, не выгибалось под пальцами стрекочущее конфетное пространство тягучего счастья, и не из чего было лепить водяную фигуру покоя. Шли безмолвные дни, бывшая молчала и недоверчиво улыбалась, когда Черишеву звонила взволнованная нынешняя, и в целом неприятных голосов вокруг стало намного больше, чем в те благословенные времена, когда не до конца одушевленный, очеловеченный Пауль страдальчески мычал песчаного дракона и стонал коричневую влажную жабу.

– Типичная ситуация, – ухмылялась бывшая, обнаруживая Черишева в прихожей, только-только захлопнув дверь. – Одновременно пришли домой, припарковали машины во дворе наверняка где-нибудь рядом, как-то умудрились подняться на обоих лифтах, а друг друга не заметили, даже в подъезде не столкнулись, все линейно, все ровно друг за другом. Зачем было возвращаться? Потом она снова тебя позовет, позвонит, и начнется: там совпало, тут сошлось, случайно столкнулись на радиорынке, нашли в одно и то же время в разных частях города по совершенно одинаковой золотой сережке (действительно, было – вспомнил Черишев), одновременно вдруг кинулись перечитывать «Братьев Карамазовых» – помнишь же, как все было? Что там было не так?

Черишев, прислонясь к гудящей, как трансформаторная будка, стене коридора, снимал с собственных онемевших ног ботинки – медленно и торжественно, как с мертвого человека.

Голосов больше не было, здоровье вернулось, и вместе с ним вернулись живые, полнокровные человеческие проблемы. Нынешняя продолжала звонить и неуверенно спрашивать, что ей теперь делать с генетическим материалом Черишева, прорастающим в ней бамбуковой жердью, бывшая не могла понять и принять возвращение Черишева (к тому же она как-то прознала о том, что нынешняя ждет ребенка, и непонимание ее разрослось до полнейшего священного ужаса – выходит, Черишев сбежал от ребенка, от своего полноформатного будущего сбежал, ворвавшись с разбегу в мутное, болезненное прошлое?), на работе все тоже как-то догадались о возмутительном поступке Черишева, и пару раз подходили самые бдительные «просто побеседовать» – вероятно, нынешняя приходила на работу или просто списывалась с девочками-рекламщицами, с которыми она успела подружиться-перефрендиться всего-то за пару корпоративов.

Через пару недель Черишев собрал часть вещей (книжки оставил, словно подозревал) и все-таки вернулся к нынешней, объяснив бывшей, что нынешняя без него пропадет, покончит с собой и таким образом с ребенком его тоже покончит, а ведь хочется продолжить себя, дать будущему свою воющую, исчезающую фамилию. Бывшая холодно заметила, что в прошлый раз у Черишева были более веские причины уходить – во всяком случае, сформулированы они были более смертным, отчаянным, загробным образом.

Голоса вернулись практически сразу – как только Черишев лег в постель рядом с угрюмой, холодной нынешней, пахнущей чем-то черным и чужим: терпкий гормональный коктейль будущего.

– Обними ее, дурак, – сказал Шершавый. – Придвинься. Вот, правильно. Обними, не обращай внимания, конечно, будет драться, еще бы, как ты с ней поступил. Не слушай ее, рот ей закрой. Терпи, всем противно, мне тоже, например, наверное, противно все это, что с тобой сейчас происходит. Обнимай давай.

– Ты можешь заткнуться? Человек же человека обнимает, личная вещь происходит между ними, тяжелая, безрадостная! – возмутился Сталин. Черишев с ужасом осознал, что немного соскучился по сталинской амбигендерной взвинченности, он давно ни от кого не слышал подобной интонации: его несчастные женщины по какой-то необъяснимой причине не могли изобразить ничего подобного.

Нынешняя полночи ругалась, плакала, потом ее стошнило Черишеву в подмышку: токсикоз. Помирились.

Голоса вернулись в полном комплекте, но к ним добавился четвертый, собачий. Собака радостно, возбужденно лаяла, подвывая и всхлипывая, ровно четыре раза в сутки. Видимо, собаку выгуливали внутрь его головы, понял Черишев. Или наоборот – выгуливали из головы вон, а все остальное время она лежала и молчала. Собака была никудышно воспитана – приученная к четырехразовому барскому выгулу, она страшно выла от возбуждения всякий раз, когда на нее, очевидно, накидывали поводок.

Собака гуляла слишком часто и нерегулярно, Сталин ничего не мог с ней поделать и только прикрикивал, когда она принималась противно выть. Поработать над статьями Черишеву не удавалось – после работы он, понукаемый указаниями Шершавого и восторженным воем собаки, мчал забирать нынешнюю с каких-то курсов или тренингов, потом вез ее в магазин непонятно зачем: таскал в руках красную праздничную корзинку, куда она с мрачным, отчаявшимся лицом швыряла переливающиеся кулечки.

Когда он понял, что статьи не допишет никогда, он вернулся к бывшей, благоразумно забрав лишь часть вещей, которые и без того были частью вещей, собранных в первый раз.

– Я не могу выбрать, – сказал он, припоминая субботние рекомендации Шершавого. – Люблю обеих. Перед ней ответственность, она без меня никуда, ей плохо, жуткий токсикоз. Наверное, придется жениться, но она не хочет, не верит мне. Я мудак. А люблю я тебя и всегда любил. Показалось, что больше ничего волшебного не будет, ничего странного, ничего страшного, как в самом начале, когда всегда было страшно – а с ней всегда было страшно, как во сне. А теперь постоянно страшно, но уже по-настоящему. Я без тебя умру, наверное. Просто шагну в уличную лужу, и окажется, что в ней нет дна, только бесконечный бетон.

Все сработало, бывшая поплакала и приняла его обратно. Шершавый никак это не прокомментировал, голоса пропали, собака не выла. Это было похоже на рай, несмотря на то, что Черишев, к ужасу своему, обнаружил, что привык к голосам – так, как человек привыкает к внезапно отросшей у него дополнительной ловкой мускулистой руке или хвосту, резко вырвавшемуся из-под диктатуры эволюции. По какой причине человек склонен привыкать к новым неожиданным конечностям, Черишев не знал, но подозревал, что эту мысль внушил ему Пауль, показывающий бесконечные эволюционного свойства картинки, схемы и комиксы.

Побыв с бывшей около месяца, Черишев снова ушел от нее после звонка возмущенной мамы нынешней о том, что ее, нынешнюю, положили в больницу на сохранение и у нее угроза самого кровавого выкидыша во Вселенной, потому что она связалась с самым кровавым мудаком этой же Вселенной, вот и совпало, нашли друг друга.

К голосам после этого всего добавилась тихая ящерица, видимо, ее подселил скучающий Пауль. Вопрос с собакой, впрочем, был не решен, она продолжала выть и скандалить. Сталин ругался на нее по-грузински, словно он и в самом деле был немножечко Сталин. Ящерица молчала, но иногда сообщала Черишеву настолько жуткие эпилептические видения (к счастью, длящиеся не больше пары секунд), что он был согласен, скорей, еще на парочку невоспитанных ретриверов, нежели на этот пятнистый ледяной церебральный холод цепкой, как велосипед, внутривидовой памяти.

– Сунь голову в петлю – и пройдет, – советовал Шершавый. – Я тебе говорю, точно пройдет. У всех проходило. Еще ни одна ящерица не выжила в такой ситуации.

– Он нервничает, – укорял его Сталин. – Пусть потерпит уже. Вот родится маленький – и будет легче. Одним голосом меньше станет.

Черишев напрягся. У Сталина было сложно что-либо переспрашивать, потому что с ним не было обратной связи.

– Останься с ней, – гадким голосом сказал Шершавый. – Роди троих. Вот мы все и исчезнем. Ты же хочешь, чтобы мы замолчали? Вот увидишь – один из голосов исчезнет сразу после родов. Второго родишь – еще один пропадет. Так все и уйдем в мир.

– Снова пугаешь, да что же это такое, – возмутился Сталин. – Не так ему нужно все это сообщать! Не так! Найди слова, в конце концов!

– Она твоя судьба, – сказал Шершавый. – Скажи ей, что хочешь еще двоих, и она перестанет на тебя орать. Ты же знаешь, я всегда дело говорю.

– Он вообще в ужасе, – кричал на него Сталин. – Объясни ему как-нибудь иначе все! Скажи: там твой генетический материал, и поэтому он тоже ты. Скажи: душа человека вместительна, но тело всегда больше души, а разум вообще безграничен.

– Гау-гау-гау-гау! – захлебывалась счастливая собака. Видимо, пришло время прогулки.

Черишев понял, что рожать нужно в воскресенье, и придется делать кесарево, чтобы собака не пробралась. С другой стороны, у собаки тоже должно быть право и шанс стать человеком. Тем более что от собаки избавиться Черишев хотел больше всего. Поймав себя на том, что он мысленно прикидывает абсолютно обратное – то, как синхронизировать роды со временем выгула собаки – Черишев оцепенел от ужаса и бросился звонить бывшей, которая наговорила ему неприятного и бросила трубку, успев сообщить, что уехала на дачу в лес и жжет там в печи всю его чертову библиотеку.

Через пять месяцев у Черишева родилась девочка, и Сталин замолчал. Вот почему у него был полуженский голос! Теперь Сталин изворачивался, как чертова креветка, и жалобно скрипел сутки напролет. Без него Черишеву стало совсем ужасно, потому что заткнуть Шершавого теперь стало невозможно: без Сталина он уже ничего не боялся.

– Сталин бессловесный теперь, видишь? – радовался он, когда Черишев, морщась, менял красной, выгнувшейся, скрипучей девочке подгузник. – Пищит чего-то – а не разобрать. Со всеми так будет! Со всеми!

Насмехался, но жалел. Однажды предупредил, когда девочка заболела скарлатиной, хотя у грудных ее почти не бывает, – сказал, что нужно паниковать, срочно везти в больницу, не ждать «Скорую», потому что через пять минут начнет задыхаться, а «Скорая» еще только-только сворачивает на Углицкого, а потом и вовсе вернется, потому что Мякишев бумажник на вахте забыл, – и все так и было, Черишеву потом возмущенно звонил тот самый Мякишев, приехавший под пустой подъезд, и тот, весь трясясь от возмущения, прокричал ему в трубку про бумажник, который дороже ребенка, и между ними натянулся тяжелый, стальной трос тишины.

Зато без санкций Сталина Пауль наконец-то заговорил по-человечески, и стало понятно, что животные ему были нужны просто для компании, без них он чувствовал себя одиноко.

Пауль оказался неплохим собеседником, интеллигентным и понимающим – оказалось, что он вполне полноформатно вживлен в разум Черишева, коммуникация с ним осуществляется в обе стороны. Видимо, во всем был виноват этот чертов Сталин, провалявшийся почти месяц в инфекционке, и поделом.

Пауль сообщил Черишеву, что, если он вернется к бывшей, никаких голосов, действительно, больше не будет никогда.

– А вы объективно существуете? – поинтересовался Черишев.

– Не совсем, – сказал Пауль. – Не то чтобы существуем. Меня, например, сослали за суицид. За это чаще всего так наказывают. Но я, кажется, уже оттрубил свое – чувствую, что недолго осталось мучаться. Сталина тоже за что-то похожее вроде сослали, но видишь, переродился, нормально, значит. Шершавого – не знаю, за что. По-моему, за что-то ужасное. Ты вроде тюрьмы, понимаешь? Казенный дом.

– А почему вы замолкаете, когда я возвращаюсь к Н.? – спросил он про бывшую. – Вам в это время нельзя разговаривать?

– Когда ты с ней, ты не тюрьма уже, – объяснил Пауль. – Другое состояние. Вот смотри: это как если бы ты сидел в одиночной камере за убийство или там изнасилование, а после того, как ты оттуда вышел, тюрьму бы закрыли, реорганизовали и сделали бы там, например, центр современного искусства, и в твоей камере была бы просто выставка, видеопроекция. Так вот представь, что камера живет в другом измерении, по другим правилам времени. Например, при желании она может пойти в условное завтра и побыть местом с выставкой и видеопроекцией, а может вернуться в прошлое свое состояние тюрьмы с человеком внутри. Но ты-то об этом не знаешь, потому что живешь ровно подряд и вперед – вот и сидишь ровненько свой срок. Просто камера иногда прыгает туда-сюда. Представь, как будет странно, если она у тебя спросит – послушай, человек, почему, когда я оказываюсь в будущем, где вокруг ни боли, ни горя, а лишь современное искусство и счастливые посетители, а внутри меня выставка, там не сидишь ты? Куда ты деваешься? Что бы ты ей ответил?

– Ответил бы, что все изменилось. Что я отбыл наказание и вышел.

– Именно! – обрадовался Пауль. – Вот ты для нас такое же место, камера. Хорошо, что Сталина нет, он бы меня за это вообще в рефлексы чистые отправил, я бы мог только фантомной ногой дергать, как Ликаста. (Ликаста – это имя ящерицы, как выяснилось.)

– Покончи с собой, – встрял в беседу Шершавый. – Спрыгни с крыши. Сходи под поезд. Задуши девочку. Задуши девочку. Задуши девочку.

Видимо, он хотел, чтобы Сталин вернулся, с Паулем ему было совсем плохо.

– А когда отсидишь, что будет? – спросил Черишев.

– По-разному, – ответил Пауль. – Иногда реинкарнируешься, но обычно получается только в биоматериал тюрьмы, как со Сталиным вышло. Иногда в живого взрослого человека получается, но там тоже нужны всякие условия. Иногда пожизненное: у Шершавого пожизненное, уйдет, когда ты умрешь. Поэтому он тебя и уговаривал вернуться к Н. – ему без разницы, с пожизненным-то. Думал, что ты совсем с катушек слетишь и в голову себе выстрелишь – ему только это и нужно.

– Я так никогда не сделаю, – отвечал Черишев. – У меня ответственность. Я не могу их бросить. Они умрут без меня.

– Убей их, – говорил Шершавый. – Просто убей, и они не умрут без тебя. Их, а потом себя.

– Я ничего не могу с ним сделать, – извинялся Пауль. – Мы с ним в соседних как бы камерах, нет возможности. Сталин мог как-то еще. Если ты убьешь девочку, то тогда, конечно, Сталин вернется и его как-то утихомирит.

После нескольких недель этих мучительных разговоров Черишев написал проникновенное письмо Н., где честно ей все рассказал (сошел с ума, начал слышать голоса, приказывают убить ребенка и жену, не хочу причинять им вред, любил всю жизнь только тебя, прости), взял с собой все необходимое и поехал в лес. Вот так оно и происходит обычно, думал он по дороге, все было в порядке у человека, отличная работа, семья, красавица-жена, любимая дочка, а он вдруг взял все необходимое, ушел в лес и пропал, и потом неделями ищут его в социальных сетях и не находят до весны, до первых грибов, до первых навсегда перепуганных грибников.

Не смог найти ни одного подходящего дерева, увидел совсем невысокую крепенькую березку. Затянул, сел на листья, зажмурился. Закурил, принялся кашлять. Подумал: выроню сигарету и листья загорятся, нельзя курить, найдут с вертолетами, если пожар.

Пришел в себя в полной темноте. Казалось, что лежит в невидимой кровати, не чувствуя ни тела, ни пространства вокруг, словно отсутствие тела и было теперь новой категорией пространства. Возможно, это кровать для ожоговых больных, подумал он – неужели все-таки случился пожар и теперь он обезображен и обездвижен? Попробовал пошевелить пальцами ног, но не понял, как это делается, – сама идея шевеления, пальцев и попытки казалась невнятной и парадоксальной, как бесконечность Вселенной и распад атома. Кома, подумал он, ввели в искусственную кому.

Вдруг все это новое, лишенное материальности безграничное пространство будто бы изогнулось, разбившись на крошечные стеклянные призмочки, начавшие быстро-быстро вращаться в одинаковом направлении, – и это было направление невыносимой, непостижимой любви, похожей на занимающийся едкий дым и мгновенное, схлопывающееся втягивание бесконечного пространства в резко замерцавшие контуры если не тела, то памяти о нем. Безграничность заполнила память, как взрыв, – новое, невозможное прежде тепло заливало его с ног до головы, разве что ноги отсутствовали как идея, а голова была свободна, полностью свободна от всего, кроме речи.

Речь, вот оно что.

– Обними дочку, пожалуйста, – попросил он. – Пожалуйста, обними девочку. Только очень аккуратно. Прямо сейчас, умоляю, подойди и обними девочку, возьми ее на руки и не отпускай больше никогда.

И добавил: help me, help me out.

– Все сделаю, как ты хочешь, – услышал он в ответ свой собственный голос. – Все сделаю, как скажешь, не переживай. Все нормально будет теперь, успокойся, все нормально.

Пассажир номер 2 прилетел, и вдруг оказалось, что его не было на этом рейсе.

Возможно, каким-то диким образом он не прошел регистрацию; либо его регистрация не менее необъяснимым образом аннулировалась. Так или иначе, трансконтинентальный рейс из Парижа не содержал в себе такого человека, как он, сообщил ему эмиграционный офицер, хмуро рассматривавший его бумаги: командировка, бизнес-карточки, паспорт, права, все в наличии, и все не то. Ни малейшего намека на такого человека, как вы, покажите посадочный талон – и уставился на него с недоумением и брезгливостью, как если бы где-то в Марокко только что рассекретили банду преступников, производящих с залихватской постколониальной бойкостью рулоны и ленты поддельных посадочных талонов, и он об этом уже прочитал в ленте новостей, а этот несчастный неловкий пассажир – нет. Да и зачем производить поддельные посадочные талоны, если еще не освоена механика подбрасывания сомнительных пассажиров на необходимые рейсы синеватыми землистыми кукушечными яичками – да и это, в принципе, зачем?

– Вот сейчас будем выяснять зачем, – недружелюбно сообщил офицер.

Пассажир номер 2 ушел вместе с парочкой неизвестно откуда взявшихся, будто кто-то выхватил из-под елки две подарочные костюмированные фигурки, полицейских в красивых костюмах. Его привели в комнату для «проверки безопасности», так было написано на двери. В комнате, помимо Пассажира номер 2, было еще много других пассажиров – все такие же растерянные.

– Почему так много народу задержали? – спросил у плачущей женщины в черном платке.

– Пока летели, ввели новый иммиграционный закон – там список стран, которым аннулировали визы, – ответил кто-то другой (женщина так плакала, что даже, кажется, не расслышала вопроса, вся черная, как облако). – Но у меня вообще грин-карта, и все равно не пускают, безумие какое-то. И звонить адвокату не дают. Хотя, наверное, лучше если для нас всех найдут какого-то одного общего адвоката. А вы из какой страны?

– Из Франции, – сказал Пассажир номер 2 и понял, что зачем-то обманывает: это рейс был из Франции. Ему не хотелось признаваться, что у него американский паспорт и что его задержали из-за какой-то беды с регистрацией, тут у людей, похоже, настоящие проблемы, а у него просто сбой. Просто сбой.

За ним зашли те же (или другие) подарочные рождественские полицейские: его допрашивали в отдельной комнатке. Пассажир номер 2 рассказал, откуда летел (бизнес-поездка, тестирование нового продукта, пять лет как гражданин, женат четыре из этих пяти), вкратце пересказал свою скучнейшую, ненавистную, ненавистную, скучнейшую биографию, изобилующую повторами и монотонностями, снова показал посадочный талон и кое-какие личные вещи из рюкзака – ноутбук, бледный чек из франкфуртского аэропорта, где пересаживался и перекусил пивом с венской колбаской, книгу Франзена «Поправки», которую семь раз начинал читать во время предыдущих командировок и, кажется, брал ее с собой скорей по привычке, как трансатлантический талисман, который все же не сработал на этот раз.

Проверяя его документы, сотрудники иммиграционной полиции не без смущения выяснили, что данных о Пассажире номер 2 нет ни в одной доступной им государственной базе. Номер социального страхования, права, паспорт – все это зависало в тугой, вязкой цифровой пустоте безответности, словно Пассажир номер 2 вылетел откуда-то из небытия, как пушечное ядро мести неведомо кого за неизвестно что. Отпечатки пальцев Пассажира номер 2, многократно и натужно стекающие с его потеющих, начавших подрагивать, ладоней, не совпадали ни с одним человеком, пересекавшим границу либо получавшим визу. Документы, как и посадочный талон, как и многократно отпечатанные ненужные пальцы, были признаны фальшивыми; бытовая банальность бессмысленного багажа (Пассажир номер 2 начал от волнения думать, будто бы заикаясь) навевала дополнительные опасения: следов взрывчатых веществ не нашлось ни на итальянском костюме (собака, понюхав, чихнула, и на мгновение показалось, что все хорошо и все сейчас, хохоча и перемигиваясь, побегут гулять, перебрасываясь желтым теннисным мячиком), ни на семи парах немного разношенных носков; цель мистификации не определялась, не очень понятно, зачем снабжать кого-то документами несуществующего человека, чтобы транспортировать его через Атлантику, ведь намного проще воспользоваться идентификаторами реально существующих личностей.

Пассажир номер 2 попросил разрешения позвонить супруге и адвокату; какое-то время колебался перед звонком жене, но пересилил себя.

– Тут какой-то новый эмиграционный закон, – сказал он ей еще до того, как она попробовала что-то спросить. – Задержали много людей, и, кажется, еще сбились настройки в базах данных, и меня не могут идентифицировать. Давай ты приедешь и привезешь свидетельство о браке и свидетельство о рождении, или слушай, вообще всю папку с документами, можешь даже взять документы на дом, хотя он твой, но мало ли.

– Ты где? – спросила жена.

– В аэропорту же, – повторил он. – Прилетел сегодня, я же говорил, что сегодня прилечу. Задержали, уже два часа тут. Документы не совпадают, ничего ни с чем не совпадает, ошибка какая-то. Давай, ты знаешь, где пластмассовый ящик, возьми оттуда только папку с документами, больше ничего брать не надо.

– Хорошо, я привезу документы, – холодно сказала жена. – Но это ничего не значит. Ну, как ты любил говорить раньше: но это ничего не значит. Хорошо?

Повисло неприятное молчание.

– Терминал 4, – сказал он.

Жена положила трубку. Офицеры попросили ее контакты, переписали, перезвонили. Трубку никто не взял. Она никогда не снимала трубку, когда звонили с незнакомых номеров.

Прошел еще час, в течение которого его вещи проверили еще несколько раз, как будто в одежду была завернута невидимая бомба. В комнату несколько раз приводили людей, чьи визы были аннулированы, и искали невидимые бомбы у них в вещах; некоторые из страдальцев громко звонили адвокатам, у кого-то на руках рыдал, вероятно, невидимый ребенок, у Пассажира номер 2 начали слипаться глаза.

Когда жена приехала в аэропорт и перезвонила, он вскочил и понял, что как будто задремал. Показалось странным, что проснулся не дома, где тысячи раз засыпал прямо за столом посреди ночи, – достаточно было тряхнуть свинцовой ночной головой, чтобы она рассыпалась в стеклянное невесомое облако нежных осколков сна, выключить ночник, тихо переползти на диван, по пути несколько раз попытавшись сбросить, как мелкую полураздавленную ночную бабочку, прилипшую к экрану, ее долгий и нестерпимо мучительный, как позыв в туалет, звонок.

– Ты уже тут? – спросил он.

– Да, терминал 4, зона прибытия.

– Тут, говорят, люди митингуют, – он вспомнил, о чем переговаривались другие задержанные. – Против этого нового эмиграционного указа. Там огромная толпа, осторожно, пожалуйста.

– Никакой толпы нет и не было, – холодно ответила жена. – Я стою около эмиграционного этого твоего пункта, пусть меня встретят, или ты выйди, мне завтра на работу.

– Там толпа, – повторил он. – Я видел в окно, так здорово, все с разноцветными табличками. Протестуют против указа президента.

Офицеры вышли, чтобы встретить жену, но ее нигде не было – видимо, затерялась в толпах чужих паникующих родственников. Пассажир номер 2 даже пожалел, что ему не аннулировали визу, – тогда бы все эти шумящие, возмущенные, кипящие, как река, люди каким-то образом имели отношение к его личной трагедии; но, к сожалению, его личная трагедия продолжала оставаться его личной.

– Ну так меня кто-нибудь встретит тут? – закричала жена, позвонив в очередной раз. – Я стою в пустом коридоре! Да, терминал 4, да! Мне сказали, что тебя нет, и в списках прилетевших тебя тоже нет.

– Может, ты не в тот терминал зашла?

– Это ты не в тот терминал зашел, – зло сказала жена. – Причем с самого начала. Я тут полчаса еще побуду и поеду домой, я вообще не понимаю, зачем я должна вестись на такие штуки.

– Если там нет толпы, ты не в том терминале! – терпеливо объяснял он. – Там толпа, протесты, полиция, таблички. Скажи, что ты не по этому делу, что ты к человеку, который не зафиксирован на рейсе.

– Повторяю: нет толпы, нет протестов, я тебя отлично слышу, не ори, – сказала жена. – Я сейчас тебе пришлю локацию, сравнишь со своей, я там где надо стою, понял ты? Почему тебя не отпускают? На каком основании? Выйди в коридор!

После получаса подобных разговоров, в течение которых телефон Пассажира номер 2 почти разрядился, он понял, что жена, вероятно, просто не приехала. Он попросил телефон у одного из праздничных статуэточных полицейских, набрал номер жены. Трубку взял неизвестно кто и в ответ на имя жены пробурчал:

– Это неправильный человек.

Неправильный человек, неправильный человек. Пассажир номер 2 посмотрел в окно, там толпились, бойко скандируя речовки, правильные люди. Жена, кажется, тоже говорила ему, что он неправильный человек, с чего бы удивляться тому, что он теперь не с ними, не с этим лавинообразным возмущенным восторгом.

Интерес к нему быстро пропал вследствие суматохи, связанной с десятками задержанных безвизовых граждан ряда арабских стран: там-сям проносили уже начавшего проявляться призрачного заплаканного мальчика, все напропалую звонили различным адвокатам, в комнату ломились наряженные, как на похороны, правозащитники в белом, кого-то сквозь окна и стены хищно терзала мглистая птица прессы.

Ближе к ночи ему отдали вещи и телефон, сказав, что помещение переполнено и его временно переводят в локальный полицейский участок с камерой предварительного заключения. Жене он все это время звонить боялся – и только когда полицейская машина проезжала через толпу, он вдруг понял, что все это время мутного заторможенного полусна не замечал, отказывался замечать очевидное: на большинстве плакатиков, которыми отчаянно размахивала розовощекая протестующая молодежь, фигурировало имя Дональда Трампа.

– Ну да, это указ Трампа, – подтвердил полицейский. – Нам самим вообще ничего не понятно с этим гребаным указом. Я сам, если что, из эмигрантов, точнее, мама моя – из Пуэрто-Рико. То ли не пускать по визам беженцев, то ли вообще по любым визам не пускать, ничего не понятно. Полная путаница, ни фига не разобрать. Даже странно, что тут только один такой, как ты, идеальный террорист, человек, которого не существует. Может, это русские хакеры? Как думаешь, могли тебя русские хакеры стереть из базы?

Он помотал головой, схватился за виски, которые показались ему слишком мягкими и чужими – как у раненой, чуть сдавленной собаки.

– А жена почему не приехала?

– Да ей не до меня сейчас, – вдруг сказал Пассажир номер 2, даже не подозревая, что прямо сейчас говорит то, что говорит. – Я узнал перед самым отъездом, что у нее отношения с одним хреном с работы. Пытался поговорить, она скандал, говорит, если не нравится что-то, расходимся, нефиг чужую почту читать, ничего там нет, в этой почте, а что видел, то не считается, что бы ты там ни видел, это альтернативная реальность, пока не увидел – ее не существовало. Как вам это?

– Дерьмово, – сказал полицейский, выезжая на хайвэй, – но у всех бывает такое, где сейчас счастливые пары найдешь. А этот парень – не русский хакер? Может быть, он тебя специально отовсюду стер? Это же не сложно – убрать все данные о человеке из всех государственных баз? Отличное дельце было бы. Как думаешь?

Пассажир номер 2 задремал. Когда он проснулся, задумчивый полицейский уже выводил его из автомобиля, похлопывая по плечу.

– Я уже все про тебя объяснил им, – успокоил он Пассажира номер 2. – Не бойся, ничего личного. Я ж понимаю, мы как друзья говорили, туда-сюда, я про друзей никому не выдам. Может, найдут тебя где-нибудь. Свидетельство о рождении найдем, сверим, родителей твоих вызовем – родители живы-то у тебя? Родственники-то есть? Ну вот и опознаем. Мы бы и в аэропорту это сделали, но этот хренов Трамп со своей альтернативной реальностью, видишь, все карты спутал, там теперь другие проблемы, а будет еще хуже, вот посмотришь.

Пассажир номер 2 старался смотреть себе под ноги и никуда больше. В глаза полицейскому он не смотрел, словно полицейский был как минимум горгоной в погонах.

– Ну давай, – полицейский даже приобнял его. – Точно говорю, тебя эта гнида стерла. Чтобы лишнюю ночь с женой твоей побыть. Ну или чтобы она вещи собрала, так тоже бывает, поверь, я был во всем этом дерьме, и даже не в таком был. Найдешься. Только не поубивай их всех, сдержись, я вот не поубивал никого, а тоже всякое было.

Пассажир номер 2 сдержанно кивнул, на дрожащих ногах (под которые он продолжал смотреть) прошел по коридору, волоча за собой чемоданчик с багажом, рюкзаком и недочитанными «Поправками» (теперь будет, что почитать в камере). Полицейское отделение (вероятно, располагавшееся на одной из окраин города) было полупустым: там скучало несколько дежурных, один из которых, высокий и бледный, будто бы сложенный из мясных околочеловеческих кубов некоего высшей пробы биоконструктора, посмотрел на него с благоговейным ужасом. К его сверхгармоничной, идеальной груди была приколота блестящая табличка со словом «Кристоферсон Д.»

– Ну что будем делать? – загрохотал сотрясающимся биоконструктором Кристоферсон Д. – Почему документы фальшивые? Как тебя на самом деле зовут-то?

Пассажир номер 2, кое-как уняв дрожь в руках и ногах, заговорщицким детективным голосом предложил Кристоферсону Д. поискать его аккаунт на Фейсбуке в своем офисном компьютере – под предлогом того, что, вероятно, его личные данные и правда кто-нибудь стер из чувства неясной, но эффективной мести. Никого, у кого было бы такое же имя, как у Пассажира номер 2, и такое же лицо, как у Пассажира номер 2, на Фейсбуке не было.

– Идеальное киберпреступление! – обрадовался Кристоферсон Д. – В будущем так будут «заказывать» людей хакерам, даже не убивая их. Раз – и стерли тебя отовсюду. И на работу не устроиться, и авиабилет не купить, и в банке тебя не узнают, потому что у них нет клиента с твоим именем. Удобно. Можно не убивать, тут сам убьешься. А может, ты все-таки террорист? Тебя точно хорошо обыскали? Может быть, у тебя в неучтенном чемодане бомба была?

– Теперь смотрите, – волнуясь, практически почти полностью заметно заикаясь, завел чугунный локомотивчик детективного отчаяния, Пассажир номер 2, копошась в рюкзаке, полном разбухших, будто от невыразимых подводных вод, «Поправок». – Я сейчас, кажется – если не ошибаюсь – покажу вам очень интересную, занимательную штуку. Вот мой собственный ноутбук. Так? Видите? Теперь смотрите, что я вам покажу. Вот я его открываю. Какой у вас пароль wi-fi? Вот, смотрите. Вот моя страничка на Фейсбуке – видите? Вот имя. Вот фото. Вот жена. Вот собака, но это соседская, мы свою еще не завели, но уже не заведем. Вот мой чекин в аэропорту, видите?

– Да, – сказал Кристоферсон Д.

– А вот еще фото меня и жены.

– Угу, – сказал Кристоферсон Д.

– А сейчас я позвоню ей скайпом, если она онлайн, и вы ее увидите. Видите?

Кристоферсон Д. рассматривал жену Пассажира номер 2 с недоумением.

– Да, я еще в аэропорту! – кричала жена. – Ты почему трубку не брал! Ты где? Ты это специально подстроил? Там сказали, что ты не долетел, зачекинился и пропал, в списках пассажиров есть, а в самолете тебя уже не было и в списках тех, кто прилетел, тоже, и багаж твой не прибыл – ты вышел, что ли, во Франкфурте? Ты во Франкфурте, да? Ты специально это? Это ты назло, что ли? Тут еще сказали, что ты, возможно, прилетел, но пропал в аэропорту, и багаж твой пропал, и ты где-то прячешься, и, возможно, ты террорист. Как это тебе? Может быть, ты и правда террорист?

Пассажир номер 2 открыл рот, чтобы сказать жене то, что и намеревался, но его компьютер разрядился, и кричащее, возмущенное лицо жены пропало, как будто выключили чью-то галлюцинацию.

Когда Пассажир номер 2 снова подключил ноутбук и попытался перезвонить, оказалось, что его Скайп не включался – не опознавался то ли пароль, то ли логин, непонятно. В Фейсбук тоже было не зайти. Заинтересованный феноменом Кристоферсон Д. залогинился в Фейсбук со своего аккаунта, видимо, привлеченный обещанием некоего таинственного фокуса, который Пассажир номер 2 вот-вот осуществит, – но никаких следов Пассажира номер 2 уже не было.

– Вот и отсюда, выходит, тебя вытерли, – умиротворенно сказал Кристоферон Д.

– Электричество, – понял Пассажир номер 2.

Взял телефон, включил его – осталось 10 процентов зарядки. Написал жене сообщение с адресом полицейского участка и требованием срочно приехать (он знал, что если ничего не объяснять, то она приедет). Согласился выпить чашку ночного кофе с Кристоферсоном Д. – остальные дежурные, видимо, уехали дежурить домой, к семьям. Пока жена ехала, Кристоферсон Д. поддерживал крайне медленную беседу с Пассажиром номер 2 о литературе, устанавливая поудобнее чашечку кофе на «Поправках», выползших из его вещей (Кристоферсон Д. все же проверил багаж Пассажира).

– Читал? Говорят, хорошая.

– Важная, говорят. Пытаюсь прочитать. Обычно беру с собой в дорогу – думаю, что в дороге так скучно, что обязательно прочитаю, пока лечу. Но не выходит.

– О чем она?

– Не знаю.

– Не представляю, зачем читать такую толстую книгу.

– Ну, чтобы долететь. Не знаю. Тоже не знаю. Я же не долетел.

Жена перезвонила Пассажиру номер 2 достаточно быстро, затараторила в трубку: уже около входа в участок, вот я, стою, и что, и как, открывает, да, Кристоферсон Д., открывает, ну, говорит, что тебя тут нет. Тебя тут нет. Сбылась твоя мечта, тебя нигде нет. Он хочет поговорить с тобой, дать ему трубку? Даю ему трубку.

Пассажир номер 2 подошел к Кристоферсону Д. и знаками показал ему, что с ним хотят поговорить. Передал трубку, знаками же попросив говорить недолго.

– Кристоферсон, чем могу помочь? – спросил Кристоферсон Д.

Спустя 10 секунд он вышел на улицу и там, долго расхаживая туда-сюда по залитой лунным гравием дорожке, поддерживал с собеседником некий, судя по изменчивой тени его лица, мучительный разговор.

Пассажир номер 2 выглянул наружу, показал Кристоферсону Д. знаками: время, время! Кристоферсон Д. замахал руками: хорошо, хорошо, дай мне еще пару минут!

Через пару минут подошел к Пассажиру 2, отдал телефон. Лицо его было красным и круглым, как Луна, попавшая в солнечную тень.

– Ну что? – спросил Пассажир номер 2, делая несколько шагов по направлению к улице.

– Как теперь с тобой связаться? – мрачно спросила жена.

– Ты где стоишь? – спросил Пассажир номер 2.

– Под фонарем. Над ним еще бабочки. И он трещит, слышишь?

– Я тоже под фонарем. Фонари, получается, пересекаются – как улицы. Ты можешь взяться за фонарь рукой?

– Я уже.

– Тут президент – Трамп. Прикинь. И все эти указы идиотские – от него, оказывается.

– За что тебя туда?

– Да я знаю, за что.

– Ну, может, меня там нет? Может, тебе там хорошо будет?

Потом жена заплакала, затряслась, как обычно. Он почувствовал, что фонарь как будто ходит ходуном – хотя на самом деле это у него задрожали руки.

– Зачем ты это сделала? Ты сама виновата.

Жена начала перечислять зачем. Фонарь трясся. Телефон умирал.

– Как мне теперь тут жить? – спросил он. – Мы не встретимся все равно. Ты ладно, ты должна будешь какую-то компенсацию получить, видимо. Я же пропал. А мне тут как? Без документов. Меня теперь, наверное, депортируют, если Трамп президент.

– У меня ощущение, что ты себя сам депортировал! – закричала жена.

Фонарь щелкнул и загудел, как трансформатор. Пассажир номер 2 вспомнил, что видел это в каком-то сериале на Netflix.

– Скоро телефон сядет, – сказал он. – От местного электричества он становится местным телефоном, таковы законы местности. Короче, повторяю: тебе дадут какую-то компенсацию. Меня депортируют, потому что у меня нет документов. И это пока минимум, что я знаю про эти места. Всего тебе хорошего в новой жизни. Включи Скайп с видео.

Он увидел сияющее в электрическом гудении фонаря лицо жены. Она стояла и смотрела на него – почему-то уже не плакала, с досадой заметил он.

– Удивительно, – сказал он. – Бывает же так.

Телефон разрядился. Фонарь помигал и продолжил гудеть. Где-то выла сирена и в такт вою кричала собака.

Пассажир номер 2 вернулся в здание полиции и поставил телефон на зарядку – теперь уже можно, все равно связи больше нет и никогда не будет.

– Думаю, дело в том, что она меня разлюбила, – сообщил номер 2 Кристоферсону Д., который сидел за столом и смотрел в одну точку.

– Мне так жаль, – сказал Кристоферсон Д. Ему не было жаль.

Но и номер 2 тоже немного кривил душой.

Точка, в которую смотрел Кристоферсон Д., вдруг стала объемной – будто Кристоферсон высиживал пространство, как гигантское бесформенное яйцо.

– Уходи, – сказал он. – Я придумаю, что сказать. Но лучше уходи.

– Электричество, – повторил Пассажир номер 2.

Кристоферсон Д. смотрел в набухшую, как гигантская вязь спагетти, дождливую, переливающуюся точку.

– Я в жизни только две такие же толстые книжки прочитал, – объяснил Пассажир номер 2. – Обе – любимые книги жены. Тогда я еще хотел как-то ей понравиться, слушал ее рекомендации, поэтому и прочитал. Обе, кстати, про параллельную реальность, где все – почти в точности, как у нас, но немножко не так. Одна – «Земля под ее ногами» Салмана Рушди. Там, в общем, все почти то же самое, но история музыки – другая. Элвис не умер, например. Джона Леннона не застрелили. Ну и так далее, по мелочам. Например, наши писатели там – литературные герои, и наоборот. Персонажи Набокова пишут стихи – Джон Шейд, например, из «Бледного Пламени», настоящий и существующий человек там, а сам Набоков – персонаж его стихотворения. Килгор Траутт – известный писатель-фантаст. В общем, не важно. Вторая книга – собственно, Набоков, «Ада». Там все то же самое, тоже параллельная реальность, немного смещенная. Я думаю, что Рушди стопроцентно вдохновлялся Набоковым, когда писал свой роман, – слишком уж похоже; и литературная игра в персонажи-книги у него похожая. Так вот, в той реальности, которую описывает Набоков, электричество запрещено. Большинство бытовых приборов работает на воде. А электричество после какого-то страшного неназываемого инцидента – под запретом. Так вот, я понял, почему оно под запретом.

Кристоферсон Д. посмотрел на него боковым зрением.

– От него все портится. Все дело в электричестве. Я даже думаю, что если я вдруг свалюсь с инфарктом, а ты воскресишь меня этой штукой – Пассажир номер 2 показал на висящий на стене портативный дефибриллятор за стеклом – я, возможно, попаду домой.

Кристоферсон Д. покачал головой.

– Это нет, это без меня. Мне тут теперь и так хватает проблем.

– Ты там счастливее? – спросил Пассажир номер 2, чтобы создать видимость small talk.

– Не в этом дело, – ответил Кристоферсон Д. – Я там в принципе есть, и тут я тоже есть. Мне нужно это обдумать. Ты лучше уходи. Я скажу, что ты сбежал.

Пассажир номер 2 взял рюкзак и чемодан, помахал Кристоферсону Д., который и правда выглядел так, словно поговорил с кем-то важным и необратимым (впрочем, вероятно, так оно и было), забрал зарядившиеся местным чужим электричеством ненужные теперь телефон и ноутбук и выкатился со всем этим в медовую новую ночь незнакомого мира.

Заселиться в гостиницу было не очень сложно: все же при Пассажире номер 2 были хоть недействительные, но существующие документы и некоторое количество наличных денег. Пассажир проспал весь остаток ночи и большую часть дня. Проснулся он под вечер. Спустился в лобби, взял кофе и пару шоколадных батончиков, сел на диван, открыл ноутбук.

Вначале он создал себе аккаунт на gmail. Потом – профиль на Фейсбуке. Потом нашел там жену. Она не очень изменилась и, вроде бы, даже была не замужем – возможно, она и правда одна, и у нее никого нет до сих пор, и есть какой-то шанс, что здесь, в этом новом мире, полном чужих трагедий и лжи, у них все получится. Он открыл окошко сообщений и написал ей:

– Привет. Я тебе никого не напоминаю?

Жена тут же перезвонила ему прямо из чата Фейсбука:

– Ты с ума сошел? Возвращайся немедленно. Ты реально сошел с ума. Пожалуйста, вернись. Мы сможем про все поговорить, если ты хочешь. Я совершенно – слышишь? – готова к разговорам. Я могу все проговорить, если надо, мы можем все проговорить, ты слышишь меня? Ты где? Приезжай немедленно, немедленно.

Она жила по тому же адресу. Дом был таким же.

– Что ты такое устроил? – заорала она, открыв дверь.

– Кто у нас президент? Трамп президент? – спросил он.

– Мертвая корова тебе президент! Резиновый хрен тебе президент! Собачья вошь твой президент! – продолжала орать жена. – Заходи давай!

– А как же твой номер 1? – спросил он. – Отлично вы потусовались в мое отсутствие?

– Какой номер 1, это ты номер 1 и всегда им был! – продолжала орать жена.

– Ты собиралась к нему уходить!

– Ничего не было! – продолжала орать жена. – Тебе показалось!

– Но ты сказала!

– Ничего не было, ты все придумал, у тебя был стресс! – орала жена.

Ему нестерпимо захотелось ее задушить.

Спустя некоторое время они легли спать, Пассажир номер 1 лежал и смотрел на свои руки. Всякий раз, когда он закрывал глаза, руки, будто отдельные, бежали-бежали вниз по подушке, чтобы найти тонкую голубиную шею жены и сомкнуться на ней замочком любви и верности.

Из-за этого смертного сладкого зуда в руках Пассажир номер 1 не мог уснуть, потому что немного боялся проснуться рядом с мертвым человеком. Он вышел во двор, там под янтарным мерцанием приземистого садового фонаря летала тяжелая и медленная ночная бабочка. Поймал, положил на землю, раздавил. Ночь – его вторая ночь на земле – гудела, как самолет.

Лора все время хотела записать эту историю для своей будущей книги, очень уж это был подходящий случай; потом ей казалось, что одна лишь эта история смогла бы стать книгой; а потом многое изменилось, и в том числе сама Лора.

Клиент сразу же попросила ее не задавать лишних вопросов, не касающихся непосредственно здоровья ребенка, но прислала целый пакет отсканированных снимков и диагнозов. Девочка, шесть лет. Перенесла тяжелую ЧМТ (автокатастрофа), три недели в глубокой коме, еле-еле выжила, серьезно нарушена речь, еще кое-какие функциональные изменения (все заметно и наглядно – полоса, мерцание, затемнение), нужен детский психолог-дефектолог-логопед и няня в едином лице на полный рабочий день, на самом деле там двое детей, мальчик тоже пострадал, но мальчик в порядке, мальчик вообще умница и молодец и мамина радость, а вот девочка совсем плоха.

Клиент предложила невероятно хорошие деньги; по сути, это рассматривалось как постоянная работа (клиент немного свысока отметила, что владеет несколькими крупными бизнесами, наверняка известными ей, Лоре, но не будет вдаваться в подробности, и мы же договаривались насчет вопросов), и Лора подумала, что можно без труда и стыда отказаться от нескольких случайных подработок с неохотно разбалтывающимися малышами, имена которых уже начали сливаться в ее воображении в афатическую и комковатую первородную алфавитную кашу.

Навстречу ей выбежал маленький мальчик с волосами почти до плеч, похожий на ангела и на Джонни Деппа в молодости.

– Меня зовут Марк, – сказал он. – Ты будешь со мной играть? Я знаю кучу игр, ты с ума сойдешь просто.

Лора пообещала, что будет играть, и спросила, будет ли играть с ними его сестричка. Марк нахмурился.

Клиент (Лора мысленно так и называла ее – Клиент – потому что мысленно уже писала как минимум рассказ) отозвала ее в сторону (мальчик тут же шумно убежал куда-то по громкому марокканскому бело-синему кафелю, роняя на него, как ягоды, гроздья ломких человечков из «Лего») и тихо напомнила:

– У меня двое детей.

– Ну да, конечно, мальчик и девочка, как вы и сказали, – смутилась Лора, – а с ним разве нельзя говорить про сестру?

– У него нет сестры, – холодно сообщила Клиент.

Лора смутилась еще сильнее.

– Так девочка, получается… не выжила?

– У меня двое детей, мальчик и девочка, – поджала губы Клиент. – Давайте вы не будете задавать вопросов и сами разберетесь, вы же специалист, я вас позвала именно для того, чтобы вы им помогли, моим детям.

Лора подумала, что дети, вероятно, у нее от разных мужей – хотя мальчик тоже выглядел лет на шесть. Ну что ж, или приемный ребенок, бывает.

После того, как Клиент показала Лоре, как пользоваться бытовыми приборами и отдельно вручила ей ключ от шкафа в детской («Там кое-какие вещи Магды плюс ее лекарства с подробными инструкциями, что и когда давать, потом разберетесь», – сказала она тем самым голосом, которым приказывала не задавать лишних вопросов), мальчик Марк с плохо скрываемым восторгом впился взглядом в то, как Лора проворачивает засовы в двери, – Клиент была обеспокоена безопасностью – а потом вцепился в Лору и потащил ее в свою комнату, бормоча:

– Все, мама ушла, теперь можем уже начинать играть, скоро уже играть будем теперь давай! Ты любишь игры про волшебство, где школа и все учат заклинания, или где люди, например, изучают экзотических животных и параллельно их эти животные убивают и едят? Вот еще я сам себе сделал коллекцию ящериц из бумаги, потому что нигде нельзя было достать нормальный научный набор ящериц, и я сделал сам, тут представлены вообще все ящерицы мира, земного шара то есть, и даже есть те, которые вымерли, ты сможешь угадать какие? Ты умеешь отличать животных, которые вымерли, от тех, которых можно сейчас прямо встретить?

Марк тараторил и тараторил, было невозможно его остановить. Лора поиграла с ним в бои ящерицами (он, в самом деле, отлично разбирался в рептилиях), в школу волшебников, которые превращают добрых животных в злых (чтобы использовать, например, слонов на войне, если вдруг Третья мировая), в гравитационные мотогонки на Марсе в эпоху второй волны колонизации и в Выдуманные Города – это была такая же игра, как в города, только если не получалось, скажем, вспомнить город на «А», можно было его выдумать, и если удавалось в течение 30 секунд назвать не меньше пяти фактов про выдуманный город, то тогда засчитывалось (эту игру тоже придумал Марк).

Лора не говорила с ним про сестру – в детской была только одна кроватка, да и вообще, мало что говорило о том, что в доме двое детей. Видимо, Клиент тоже нуждалась в помощи, но Лора решила подумать об этом позже – деятельный Марк не давал ей никаких шансов на размышления, постоянно выдумывая новые игры. Когда он заметил, что Лора устала, он сам сделал ей чаю (ему не терпелось похвастаться тем, как он научился заваривать лавандовый чай из пакетика) и предложил сесть на диван и посмотреть какой-нибудь его любимый мультик. Лора сидела на диване и пила чай, Марк молчал и ерзал на месте – было заметно, что его буквально распирает.

– А ты знаешь, как делались старые мультфильмы еще до того, как появились компьютеры и планшеты? – триумфально выпалил он.

У Лоры не было никаких шансов понять, что на самом деле случилось.

– А куклы у тебя есть? – спросила она Марка.

– Есть всякое, – радостно ответил Марк. – Игрушек вообще завались, мама очень хорошо зарабатывает и покупает в принципе все, поэтому и куклы есть немного, но я не играю в них, я же мальчик, мальчики не должны играть в куклы.

– Все отлично, – позже сообщила по телефону Клиент. – Вы очень понравились Марку, я так рада. Приходите завтра.

– Я хотела спросить про девочку, что с ней случилось?

– Можете не спрашивать про девочку пока что? Я потом объясню, пока просто делайте свою работу.

С Марком работа Лоры состояла только в одном – успевать за тем, на каких сверхбыстрых, ирреальных оборотах работает его мозг.

Где-то дня через три Марк признался Лоре, указывая на запертый шкаф в детской, что там «живет злая мертвая девочка, ну или она зомби, поэтому шкаф закрыт».

– Как интересно, – заинтересовалась Лора, кажется, догадавшись, в чем тут дело и почему на роль няни позвали именно ее, специалиста по немного другим делам, – а откуда ты знаешь?

– Она приходит ко мне во сне, – сказал Марк. – Что-то мычит, толкается. Страшная, злая, лицо перекошено вот так, ууу! И ходит как зомби. Ну или мертвая, я не знаю. Может ущипнуть или толкнуть, один раз толкнула так, что я с кровати упал и проснулся на полу. Она хочет убить меня, но она маленькая, как я, поэтому у нее не получается.

Лора спросила, боится ли Марк мертвую девочку. Он закивал.

– Это твоя сестричка? – снова попробовала Лора как-то прояснить ситуацию.

– Нет! – закричал Марк. – У меня никогда не было никакой сестрички, как ты не понимаешь!

Марк продолжал рассказывать Лоре про мертвую злую девочку, которая выходит, хромая, из шкафа, тянется к нему двумя руками (одна вроде бы немного парализована, как поняла Лора – потому что не выпрямляется целиком) и что-то мычит или просто стонет разные буквы: а, э, оэ. Иногда говорит несложные слова: отдай, вынь, стай, стай (Марка больше всего пугало и возмущало слово «стай», что это такое, бормотал он, «стой» или просто «стань кем-нибудь», или это от слова «стая», например, она увидела несколько волчьих стай, или, скажем, воспитывалась среди волчьих стай, что неудивительно, учитывая, какая она злюка и разговаривать не умеет).

В какой-то момент Лора выцыганила у него семейное фото, сделанное до аварии, Марк нашел его в семейном фотоальбоме и притащил ей, лучась от удовольствия:

– Вот я, мама и папа. Это мне четыре года было. Теперь шесть. Я тогда еще совсем маленький был и не помню вообще ничего, что было до аварии, только после аварии помню. Даже больницу помню, кстати, и что у меня трубочка была в голове. У тебя была трубочка в голове когда-нибудь? Или ты что-нибудь ломала себе? У меня нога была сломана и голова в двух местах, но я вылечился.

На вопрос о том, где папа, Марк ответил, что папа вскоре после аварии решил переехать и теперь живет в большом и красивом частном доме с большой и красивой тетей Элиной, и он иногда ездит к ним в гости на выходные, и Элина его целует и водит в кино на всякие фильмы, которые даже не совсем детские, фантастика, например про космос, потому что Элина считает, что он очень умный и взрослый, а папа иногда ходит с ними тоже, но не всегда.

Тем же вечером Марк во время прогулки поскользнулся и упал в лужу, поэтому Лора решила, что до прихода мамы ему лучше бы помыться и переодеться.

– Я уже большой мальчик, – сказал Марк. – И буду мыться сам.

– Давай я тебе хотя бы голову помою, ну, – смущенно сказала Лора. – Я прекрасно понимаю, что ты уже взрослый.

Когда Марк разделся, Лора вскрикнула.

– Ну черт побери, я же говорил! – запричитал Марк, прикрываясь ладошками. – Почему ты ТУДА посмотрела, я же взрослый уже, никто не должен мне ТУДА смотреть!

– Марк, ты… – совсем растерялась Лора, – Ты же девочка, Марк. Ты знаешь, что ты девочка?

Марк натянул трусики и расплакался:

– Никакая я не девочка! Это после аварии так случилось! Мне потом операцию сделают, и все будет, как было! Это просто временно и это не значит, что я девочка!

Тут Лора впервые подумала о том, что ей нужно написать об этом случае большую книгу. И, кажется, в целом это была вовсе не такая легкая работа, как ей казалось вначале.

– Нет, скажи честно, ты думаешь, что я девочка? – тараторил Марк потом. – Ты же видишь, что я не девочка. Слушай, ну вот я читал, что иногда делают женщинам операции, если они болеют, например, отрезают им грудь, и они что, становятся от этого мальчиками? Не становятся. Ну и если я там сейчас как девочка, разве это значит, что я девочка?

Лора не очень хорошо понимала, как работать именно с этой проблемой.

Она уложила Марка спать, ушла. На следующий день Клиент встретила ее немного испуганно:

– Осторожно, тут Магда.

– Кто? – не поняла Лора.

Она зашла в детскую. Марк лежал на кровати. Лора спросила у него, в порядке ли он, но Клиент зашипела: это не Марк, это Магда. Лора заметила, что у Марка немного перекошено лицо, как будто бы он чуть-чуть сердится на нее за что-то. Марк посмотрел на нее и заплакал.

– Она хочет поздороваться, но не понимает как, – объяснила Клиент. – И она мало что понимает. Но в туалет ходит сама, кушает сама, все сама, ножку левую только подволакивает немного, но вначале совсем плохо все было, после реабилитации стало немного получше. Она у нас борец, сражается, старается, сильная девочка. Борется.

– Девочка, лалала, борется! – с обидой произнес Марк странной, чеканной интонацией, словно радиодиктор. – Лалала, девочка, лалала, борется.

– Вот с речью все плохо, – сказала Клиент. – Тут я на вас и рассчитываю, на вашу методику.

– Лоло охо, – подтвердил Марк.

– Вещи в шкафу, – напомнила Клиент.

Лора уставилась на Марка. Действительно, это был не совсем Марк. Возможно, Марк мог бы стать таким после инсульта – но неужели вчера от волнения в ванной с ним мог приключиться инсульт, и если так, то почему Клиент продолжала быть такой холодной?

– Тевочка, – сказала Магда. – Ая, ая, ая. Тевочка.

– Да, Магда, ты девочка, – подтвердила Лора. Ей почему-то ужасно захотелось выпить стакан мятного лимонада, хотя она не помнила, пила ли она вообще в жизни когда-либо чертов мятный лимонад и существует ли такая категория или явление в жизни вообще.

Магда, кажется, улыбнулась, уголок ее рта немножко дрогнул.

Весь день Лора, словно отключившись (в принципе, она умела это делать – годы работы с детьми разработали в ней отдельное, самодостаточное существо-помощника, включающегося именно в моменты общения с самыми сложными малышами и начисто исключающего саму Лору как сложную и эмоциональную белковую конструкцию с биографией и предпочтениями), возилась с Магдой – показывала ей картинки с текстом и изображениями животных и людей, разминала ей пальчики, рассказывала истории – оказалось, что Магда почти все понимает, но с трудом может связать понимаемое логически, поэтому с ней было проще объясняться простыми предложениями. Она то лепетала, то плакала от обиды и невозможности самовыражения, то повторяла какое-нибудь слово, сказанное Лорой, показывала на картинки, но быстро уставала, швырялась игрушками, пару раз толкнула Лору изо всех своих птичьих несчастных сил. Это был тяжелый день.

На следующий день, когда Лора, замирая от ужаса и уже заранее понимая, что она, кажется, так и не выключила в себе эту деятельную, неэмоциональную, нацеленную лишь на восприятие и коррекцию, но только не на рефлексию и анализ, Лору-профессионала, дверь ей открыл Марк – в том, что это был Марк, Лора не сомневалась.

– Я так скучал, так скучал! – забормотал он, – Идем же скорей, я придумал новую игру!

Лора послушно, как лошадь, потащилась за Марком. Она уже не хотела никаких игр. Она позволила себе только одну крошечную рефлексию, сообщив своему воющему от ужаса и непонимания эго, что с завтрашнего дня начнет записывать происходящее в дневник и потом издаст книгу, и критики назовут ее нашим местным новым Оливером Саксом в юбке, но тут же ее покоробила мысль о юбке – показалась невыносимо, травматично, навсегда оскорбительной, как будто лезвием кто-то провел по ногам ровно-ровно по воображаемой юбочной линии, и Лору буквально перекосило от боли.

Со временем она быстро поняла, что к чему. Детей, действительно, было двое, и они не были друг другу братом и сестрой. Более того, они были мало похожи. Магда была капризная, эгоистичная и требовательная – судя по всему, ее такой сделала авария и мучительная недееспособность. Заниматься с ней нужно было где-то раз в неделю, больше она не проявлялась, но через пару месяцев Магда встречала Лору уже дважды в неделю, а несколько раз случалось так, что и три, и Клиента это пугало и радовало одновременно – это обозначало, что методики Лоры работают (они и правда работали – речь Магды медленно, но верно восстанавливалась, к тому же по опыту общения с Марком Лора понимала, что восстановление возможно и отчасти неизбежно).

– Вы знаете, Магда у вас делает успехи, – сказала она с ледяной интонацией и лексикой пожилых воспитательниц из викторианских романов. – До вас она была с нами максимум раз в неделю, не больше.

Тем не менее, было заметно, что ее раздражает эта медлительная, неловкая девочка, постоянно цеплявшая своей костяной ногой какие-то неповоротливые, агрессивные вещи, будто бы кидающиеся на нее, чтобы убить, сбить с ног, напасть, – и она, Магда, была готова в любое мгновение превентивно напасть в ответ и тянула свою чугунную и одновременно легчайшего алюминия карательную ногу, как автомат, из которого вот-вот расстреляет всех своих недоброжелателей хрустальными конфетти и розоватыми леденцами из мяты и крови.

Марк тоже начал понемногу раздражаться и тревожиться, все чаще рассказывая Лоре, что злая девочка стала еще злее и непримиримее и – более того – стала четче формулировать свои желания. Впрочем, это его и напугало. Я тебя убью, говорила девочка Марку, потому что мама тебя больше любит.

– Какая мама? – беспокоился Марк. – Почему? О какой маме она может говорить, разве бывает мама у мертвых девочек? И если она мертвая, почему она вначале просто мычала, а теперь уже заговорила, она мертвая в обратную сторону, что ли? Или она живая, но просто в другом направлении во времени живет, как в той старинной книжке? (Марк недавно прочитал «Понедельник начинается в субботу», он вообще читал книги в каких-то промышленных количествах, и только Лора, как с умилением отмечала Клиент, могла вывести его из кромешного книгочейного транса – с ней он обожал играть, выдумывая сложнейшие многоярусные ролевые игры по мотивам прочитанного.)

Лора чувствовала себя виноватой перед Марком. В том, что малютка Магда делала успехи, была ее персональная, тяжелая вина и своего рода педагогический успех. Магда училась по повторяющимся картинкам с буквами и словами, у Лоры была для нее целая огромная касса слов, слогов и изображений. Что-то у Магды выходило, что-то нет, например, собака совершенно не шла к Магде, выходило либо тягучее залипающее «сооооо», переходящее в гневные слезы, либо лепечущее детское «ака-ака, ав-ав-ав», и потом Магда будто бы забывала, о чем речь, и просила кушать, хотя ела буквально час назад (она иногда могла забывать события последней пары часов – очень пострадал мозг, объясняла Клиент, это еще повезло, могла вообще не очнуться). Пару раз из вины перед Марком Лора немножко приостанавливала учебу, заботясь о Магде так, будто бы это была ее любимая больная внучка, а она, Лора, была добрая деревенская бабушка, способная лишь на пышные сырнички с ежевичным вареньем и декламативное чтение сказок Сутеева уставшим и торжественным левитанским голосом, будто бы объявляя из радиоточки великую народную войну. После этого Магда затихала на несколько дней, и Лора тихо радовалась возможности общения с назойливым, но дружелюбным и необычайно образованным Марком, который прекрасно понимал, что его гиперактивность может смущать Лору, и иногда, будто бы желая как-то скрасить ее жизнь, бесхитростно заявляя что-то вроде: «Ты можешь посидеть полистать свой Фейсбук, например, потому что я вдруг понял, что мне нужно срочно дочитать главу книжки» – и счастливая Лора добрый час тупила в ленту Фейсбука, пока Марк, тревожно шелестя страницами, погружался в тонкие миры.

Если Марк встречал Лору несколько дней подряд, запертая внутри него, как в шкафу, Магда, принималась мучить его во сне, однажды даже душила его подушкой.

– Почему она меня так не любит? – верещал Марк. – За что? Я же никогда никому не делал ничего плохого!

– Ей трудно, – в какой-то момент объяснила ему Лора. – Она плохо говорит, она болеет. Из-за этого ее мама очень переживает и злится. А девочка не понимает, что мама злится вовсе не на нее. Давай мы с тобой поможем ей научиться говорить хорошо, так же хорошо, как мы с тобой. Я думаю, у тебя получится, ты же очень умный! Давай мы нарисуем ей букварь в картинках, где под каждым словом будет картинка, – ей так легче всего учиться. Например, девочке трудно выучить слово «собака» – потому что ее мозг работает так, что, пока она произнесет «со», она забывает, что хотела сказать, – и «бака» просто исчезает где-то в глубине ее разума, и она ощущает себя в полной пустоте. Представляешь, как ей сложно? А на картинке нарисована собака, и она понимает, что это такой зверь, который говорит «ав-ав», но для этого зверя у нее в мозгу нету слова – точнее, оно есть, но путь к нему закрыт. Это как если бы картинка с собакой была Берлин, а слово «собака» была Прага, и, чтобы увидеть картинку и сказать слово, нужно сесть в поезд и приехать из Берлина в Прагу – только мозг делает это за микро-микро-микро-секунду, понимаешь? И вот представь себе, что поезд отменили. Как же быть, когда ты хочешь попасть из одного города в другой?

– А, ну это понятно, – сказал Марк. – Можно было и не так долго объяснять. Смотри, – он взял блокнот. – Вот я рисую будку – это домик, где живет собака. И косточку рядом, она ест косточку. Собака сидит на цепи – так? Допустим, если это деревенская собака. Вот ей цепь, но я рисую ее отдельно – это важно. Еще у собаки что? Она лает! У нее есть голос! Лает собака почему? Потому что охраняет дом. Ну и ей, допустим, хозяин за это приносит вкусную колбасу, колбасу я тоже рисую тут, смотри!

Марк нарисовал какую-то иероглифическую чушь и протянул ее Лоре.

– Она не умеет читать, – сказала Лора. – Немножко умела раньше, а потом перестала.

– Научится! – уверенно сказал Марк. – Тут вообще все легко. Смотри. «Са» – легко, потому что тут колбаса! Потом «ба!» – будка это «ба», а цепь связывает «са» и «ба», поэтому она сразу перепрыгнет с «са» на «ба», и что остается – остается у нас «ка!», потому что это косточка! Са-ба-ка!

– Звучит немного бредово, Марк. – замялась Лора. – Почему это сработает?

– Я не знаю, но мне так кажется, что должно сработать, – объяснил Марк. – Она иногда во сне путается и смешно говорит, и я, кажется, представляю, какой именно поезд там не ходит и как именно его отменили. Вместо «убью» говорит «бюба», смешная такая! Но я-то понимаю, что речь идет про убийство, про преступление, пускай там и бюба! Потому что я отлично вижу, как и почему у нее из преступления выходит бюба! Потому что «у» пропало, осталось только «бю», а это как в «люблю», потому что когда любишь и не хочешь никого убивать, там то же самое.

Никакого смысла и логики в этих рассуждениях, как показалось Лоре, не было (тем не менее, она прилежно перенесла их в свой дневник), но Марк подобным образом нарисовал «люблю», «рыбу» и «лошадь», объяснив, что рыбу предпочтительнее и яснее изображать через дыры в бумаге (рырыры, понимаешь? рычал он), лошадь нужно рисовать через лягушку («потому что одно животное вместо другого – это ложь, и как бы эта вся ложь у нас превращается в лошадку, но лягушка тоже, как и лошадка, прыгает, и иногда можно перепутать лягушка или лошадка, когда в голове все тоже скачет, но я перечеркну здесь озеро, которое я нарисовал, и будет понятно, что среда обитания животного не жидкая»), а «люблю» через, естественно, наглядное моральное отрицание убийства, для чего он с убедительной яростью нарисовал раздавленного ботинком жука и перечеркнул смерть и мрак жирным зеленым маркером.

Лора показала эти диковатые рисунки Магде. Как ни странно, они сработали.

Таким образом за пару недель они разучили множество животных. Потом пошли дальше: продукты, профессии, города. Архитектура, музыкальные инструменты, мебель, посуда. Блокнот постепенно превращался в каталог в духе нью-йоркского музея Метрополитен, где Лора в студенчестве просиживала все выходные во время летних поездок Work & Travel: мебель, оружие, музыкальные инструменты. Религия, птицы, средневековье. Пейзажи, Египет, Греция.

– Девочка уже не сердится, – как-то порадовал ее Марк, которого она видела все реже. – Наоборот, даже предлагала поиграть с ней вместе, но все равно говорит еще плохо, или слишком медленно, часто устает.

Магда и правда часто уставала. Ей с трудом давались логические синтаксические конструкции, и Лора часами билась с ней над простейшими категориями вроде «больше» или «меньше».

– Лора больше Магды.

– Магда больше Лоры?

– Нет, есть разница. Смотри, мишка больше крокодила Семена, так?

– Больше как?

– Смотри, они разные. Мишка у нас какой? Мишка большой.

– Мишка большой.

– Крокодил Семен какой?

– Крокодил Семен маленький.

– Ну и кто больше кого?

Смотрит с ужасом. Потом начинает рыдать.

– Я не знаю! Они большой и маленький оба! Я маленькая, ты большая, а больше кто, ты больше, и я больше, что такое больше!

После таких истерик на следующий день Лору почти всегда встречал именно Марк. Но теперь и Марк работал в каком-то смысле на Лору, выполняя функции ее личного ассистента – почти все их игры со временем сменились на кропотливое составление реабилитационного букваря для девочки. Марк рисовал все более сложные и невообразимые картинки, и Магда постепенно стала вновь разбираться в не поддающемся классификации опасном и агрессивном мире – все, что было ей названо, тут же становилось домашним и дружелюбным, как составляющие ее обеденные меню мирные мертвые корова и курочка.

Было хорошо заметно, что Клиент одновременно и счастлива, и фрустрирована. Вот Магда – опрокинула на себя кастрюлю с супом (ладошка еще не до конца восстановилась, все роняет, рохля, размазня), регулярно устраивает истерики, плачет, дерется, если что-то не получается. Вчитывается в рукописные учебники Марка со страстью исследователя, отказывается ложиться спать, выкрикивает непотребные слова с видом победителя: она болеет, ей можно, она якобы не понимает ничего, хотя все понимает.

Вот Марк: рисует, хохочет, безостановочно цитирует Брэма – что-то о повадках рептилий – придумывает город Аффидавит, где каждый житель платит ежемесячный налог на взаимную любовь или ее отсутствие (один), где запрещено держать бабочек диаметром больше 8 сантиметров в качестве домашних животных, и наказание за это – высшая мера (два), где каждый обязан иметь на запястье столько пар часов, сколько у него ближайших кровных родственников, и на это есть определенные юридические причины (три), где никогда не бывает ветра и поэтому будто бы другой текстуры гравитация (четыре), и где течет сразу две реки, но в одном русле, поэтому не всегда получается угадать, по какой именно реке ты плывешь, но ошибка всегда стоит тебе жизни (пять, я победил).

Клиент при виде Марка улыбается и расцветает. От Магды Клиент в основном ходит осунувшаяся, бледная, заплаканная. Марк был ужасным манипулятором – но Клиент его обожала. Ревнивая обезьяна Магда будто бы назло била посуду, набивала синяки о мебель и ревела страшным голосом, если промахивалась ложкой с борщом мимо все еще неловкого, кривоватого ротика.

В какой-то момент случилось то, чего Лора и боялась, и подозревала: Марк сообщил, что девочка рассказала ему страшное – как только он допишет для нее учебник и она окончательно вылечится и снова научится разговаривать и быть, скажем так, нормальной девочкой, Марка больше не будет, он исчезнет.

– Это значит, я умру? – поинтересовался Марк. – Но как? Девочка больше не хочет меня убивать. И, мне кажется, она даже не хочет, чтобы я умирал. Это какое-то волшебство, да? Но прости, я не очень верю в волшебство, если это не игра. И папа мне достаточно давно объяснил, что деда Мороза нет и волшебства тоже нет, но это папа мог и не объяснять, потому что, естественно, деда Мороза нет, если папа решил переехать!

Лоре пришлось поговорить о происходящем с Клиентом, хотя Клиент, кажется, изо всех сил избегала этой неизбежной и мучительной для нее беседы.

– Наблюдается перекос, как мы видим, – призналась Лора. – Когда он допишет для Магды этот учебник, скорей всего, Магда и правда полностью восстановится. Получилось так, что Марк – как бы ключ к восстановлению Магды. Та часть ее психики, где речевые функции адаптивно перешли в другие зоны ее мозга, и только он знает, как эти функции активизировать и сохранить. Но вы должны понимать, что как только Магда получит от Марка знания об этих механизмах и станет как все – как бы это вам сказать – необходимости в Марке не будет.

– Нет! – зачем-то умоляющим тоном взмолилась Клиент. – У меня двое детей.

Было заметно, что Клиент сейчас разрыдается.

– Тогда я могу перестать с ней работать. И постепенно она исчезнет.

– Я не понимаю, – забормотала Клиент. – Я не понимаю, что делать и кто тогда? Кто?

– Ну, тогда у вас будет Марк, ваш любимый мальчик. Марк и правда замечательный. Может, вы ему потом, когда он станет подростком, объясните, кто он на самом деле и почему он, скажем так, появился.

– Это исключено, вы же сами понимаете. Он мальчик, для него это очень важно. Я пыталась вначале – ничего не выходит. Если в него вбивать, что он не мальчик, а девочка, он просто становится Магдой – беспомощной, немой, злобной, я не могу так.

– Ну тогда и не нужно, – пожала плечами Лора. – Будет Марк. Сделает операцию в 18 лет, сменит пол. Уверена, что все нормально будет, он пройдет все психологические освидетельствования без проблем, он совершенно психически здоровый мальчик, развитый, с отчетливой самоидентификацией, с ним все в порядке, несмотря на – скажем так – довольно странно функционирующее воображение – но опять же, это адаптивная штука, которая направлена именно на Магду, и я думаю, что это все отпадет, как атавизм.

– Нет-нет-нет, – запричитала Клиент. – Это я тоже не хочу, это я и без вашей помощи могла бы, я не хочу так, у него будут проблемы в жизни потом.

– Ну, с такого уровня афазией и ее последствиями тоже будут проблемы, – сказала Лора. – Я не могу дать вам гарантий. И не знаю, кто из них будет более счастлив. Но понимаете, Марк был сконструирован ее психикой только для того, чтобы продемонстрировать, что Магда может полностью восстановиться. И, по сути, он тоже в каком-то смысле Магда. Вы никого не потеряете.

– Я не знаю, – расплакалась наконец-то Клиент, и у Лоры отчего-то потеплело внутри. – Я не могу с ней, мне так сложно.

Но Клиенту необходимо было делать какой-то выбор: после того, как Магда съездила в гости к отцу, Марк не появлялся целую неделю, и Магда даже принялась читать кое-какие его книжки, которые попроще. Почему-то Клиента это возмутило до глубины души – как если бы Магда прикоснулась к святыне – и она отобрала у Магды какую-то очередную книжку с криком «это не для детей! это не детское!», после чего Магда начала заикаться, пропала на несколько дней, и к Клиенту вернулся Марк, и Клиент позвонила Лоре и сказала, что дает ей оплачиваемый отпуск, потому что хочет съездить с Марком на несколько дней на море, очень соскучилась, мальчику нужны новые впечатления.

После поездки Марку снова начали сниться кошмары: девочка обвиняла его в том, что он забирает у нее жизнь. После всякой серии подобных кошмаров возвращалась Магда, и тогда возникала необходимость в Лоре – она приезжала злая и смущенная, потому что и сама немного скучала по Марку.

– Мама меня не любит, – жаловалась Магда.

– Мама ее не любит, – объяснял Марк. – Почему я не могу с ней подружиться? Она из мира теней? Я ее выдумал? У меня какие-то проблемы с психикой?

– У тебя все прекрасно с психикой, – улыбалась Лора.

Как ему это сказать? Марк, тебя и не было толком никогда? Марк, тебя не существует? Марк, ты адаптивная герметичная функция психики? Марк, ты появился только потому, что тебя было легко и приятно любить, а ей хотелось любви? Марк, ты в каком-то смысле и есть эта девочка, но ты, безусловно, отдельный?

Но Марк и сам начал что-то понимать. В какой-то момент Магда с грустью сообщила Лоре, что мальчик, который рисует для нее картинки и который иногда снится ей, говорит, что, когда она совсем поправится, его больше не будет.

– Это правда? Мне его жалко. Марк хороший.

У Лоры внезапно появилось ощущение собственной педагогической и профессиональной победы, но она не поняла почему.

Через несколько дней после этого Марк сказал Лоре, что хорошо подумал и решил, что он мальчик, и поэтому должен уступить девочке – потому что она сидит, бедненькая, в шкафу, а если он допишет для нее учебник – осталось пару страниц с самой важной информацией – она выйдет из шкафа окончательно и будет жить тут, вместо него, с его мамой, и мама будет ее очень любить. Но сам Марк, кажется, уйдет вместо нее в шкаф, но он мальчик, он потерпит, к тому же это будет вполне героический поступок, а он всегда мечтал быть супергероем и попасть в какое-нибудь странное место, так что почему бы не шкаф, вдруг там будут рыцари, сумасшедшие ученые, Никола Тесла, драконы, меч короля Артура и гигантская бабочка Мотра из внешнего Космоса. Марка немножко смущало, что мама будет плакать, но он взял себя в руки и в течение пары дней дописал недостающие, по его мнению, главы (его письменность стала до такой степени иероглифической, что Лора с какого-то момента уже давно перестала пытаться разобраться в том, как дети общались друг с другом, – Марк жадно изображал странное, Магда страстно вчитывалась в нечитаемое и преображалась буквально на глазах).

С Клиентом Лора тоже как-то договорилась, и Клиент приняла решение – после того, как Марк закончил, как бы между делом сообщила ему: «Марк, прости, пожалуйста. Я люблю Магду, девочку. И хочу, чтобы она жила со мной. И, кажется, я люблю ее немножко больше, чем тебя».

Это была, конечно, чудовищная ложь. Клиент любила Марка больше всего на свете. Но, видимо, разум и эмпатия в ней некоторым образом победили эгоизм, как записала позже в своих заметках Лора, уже давно и прочно претендующая на лавры Оливера Сакса. «Вначале я потеряла дочь, а теперь я теряю сына. Но вы правы, я должна была поступить именно так», – немного приукрасив, выписывала Лора цитату из Клиента. На самом деле Клиент выразилась немного по-другому, но Лоре это показалось неприятным и немного рассогласовывающимся с концепцией книги.

– Полночи рисовал, писал что-то, потом принес и сказал: вот, отдай ей, там последнее письмо, потом лег спать, я села рядом, целовала его, обнимала. – тараторила Клиент в телефон. – Потом проснулась Магда, взяла альбом, сидела с ним целый день, а потом сказала, что Марк ей оставил важное сообщение, но какое именно, она мне скажет потом, через много лет – там инструкция о том, как позвать его на помощь, если вдруг будет очень трудно. А трудно наверняка будет.

– Держитесь, – сказала Лора. – Я буду еще приходить к вам. Все наладится. Ей очень нужна ваша любовь. И давайте ей читать все эти книжки, пожалуйста, потому что в один прекрасный момент вы поймете, что это было не чтение, это было перечитывание. А Марк обязательно когда-нибудь вернется, если будет нужно.

Но Марк не вернулся никогда. Лора еще несколько месяцев ходила к Магде, это было непросто, она была сложная, нарциссичная, немножко недолюбливала Лору, жарко и непримиримо спорила с матерью буквально на любую, даже самую мирную тему, и регулярно – все чаще и чаще – оставалась на несколько дней у отца, который души в ней не чаял. Она все еще чуть-чуть хромала, но было понятно, что все скоро пройдет, все наладится. Еще через несколько месяцев они уехали в Канаду – Клиент открывала там новый бизнес и решила использовать возможность для эмиграции. Вероятно, переезд отчасти был вдохновлен обостренной, болезненной душевной связью между Магдой и ее отцом – Клиент впервые в жизни ощутила что-то вроде ревности нечеловеческой силы.

Лора несколько лет пыталась вернуться к тому, чтобы упорядочить свои записи в книгу, но все как-то не находилось достаточно времени: она училась в докторантуре, потом преподавала, потом тоже переехала. И когда она наконец-то выиграла грант-резиденцию с заявкой про этот занятнейший кейс – чтобы на целых четыре месяца уехать в домик в горах и спокойно заняться проектом – ей пришел e-mail от Марка, намного более краткий, чем она надеялась:

«Здравствуйте, Лора. Не волнуйтесь, найти ваш адрес было просто, потому что я помню ваше имя и фамилию. Я даже успел прочитать несколько ваших статей, пока Магда спала. Хочу сказать вам спасибо за все, что вы сделали для нашей семьи. У меня все хорошо. От одиночества спасаюсь тем, что иногда, когда Магда спит, выхожу в Интернет и что-нибудь читаю, но стараюсь делать это час-два в день, чтобы Магда высыпалась, – регулярный и качественный сон для нее крайне важен. Думаю завести себе аккаунт в Фейсбуке, но боюсь, что найдут мама или Магда, а расстраивать их мне не хочется. Если хотите, мы можем вступить с вами в переписку. Если бы я был, мне было бы интересно заниматься в жизни тем же, что и вы».

После получения этого письма Лора отказалась от резиденции и в дальнейшем делала все возможное, чтобы у нее не оказалось ни минуты, ни секунды, ни мгновения этого чреватого свободного времени – некоторые книги, рассудила она, существуют лишь до того мгновения, пока их кто-нибудь не напишет, и брать на себя такую неподъемную роль она не будет, наотрез, нет.

Любовь моя, я пишу тебе из сумасшедшей старухи, в которую я пришла поработать, как в cтарбакс. И там ровно такая же очередь: такая же долгая, как в cтарбакс, и такая же сумасшедшая, как старуха. Она часами сидит на скамейке на Абингдон-сквер в самом маленьком парке в городе и крошит голубей. Вокруг нее на подминающихся ножках скачет влажный хлеб, напитанный кровью и утробным воркованием. Это знание разрывает меня на липкие перья, будто я трепещущий голубь в ее пальцах, но без необязательного понимания данной пищевой инверсии или перверсии пребывание мое в старухе неполное, невозможное и ложное – лишь дрожь в правой ноге или похолодание хребта, а хребтом с моей задачей не справишься. Каждое утро я хожу в старуху, будто в писчий храм, и сегодня она у меня сделала успех, нараспев исчертив рекламную газетную рябь марокканской вязью, – еще не почерк, но уже не одержимость неясностью, ненавижу быть неясностью, неясытью, ненастьем. Тут бы и остановиться: слабость, глоссолалия, аллитерация как тень иллитерации самой старухи (поверь, она сама удивлена открывшимся способностям; умение же рвать голубя на переливающиеся фрагменты сверхталантом она почему-то не считает). Но это уже которая по счету попытка. До этого я пыталась писать тебе из собаки, будто из подводной лодки, но во всякой собаке я затопленный подводник, наощупь пытающийся нацарапать успокоительное мироточение прощания, прощения, отмщения не на стене скорей, а не преграде или перегородке. Собака плохой сосуд, пишу я тебе из сумасшедшей старухи невозможностью артикуляции плавсредства и ненавижу ее за эти лопнувшие сосуды в старческой ее голове, за эту мою таблеточную подъязыкость, безъязычие, vessel, lesser. Тут стоп.

Ненастье, случившееся со мною пару недель назад. Счастье прочь. Тут разорвано. Точность: ровно четырнадцать дней, кому я лгу своей небрежной парой, если тот день теперь как татуировка поверх всего – тринадцатое сентября, день, которого нет в календарях.

Меня ударило дверью вагона, когда я вбегала в поезд метро, разобранная на части / взвинченная / хрупко-остроконечная, как очиненный архитекторский грифель/ – точка, слом. Случилось то, что раньше снилось мне как невероятное, страшное и возможное – я поехала дальше в вагоне, а тело мое осталось лежать на платформе, ударившись о нее головой. Я успела подумать: желтые шары. Не знаю, почему я подумала про желтые шары. Да, это плохой жанр. Между собой и собой мы со мной его, этот жанр, называли «Я умер, и всем теперь стыдно про это читать». По ту сторону этого жанра, выходит, желтые шары – последнее, с чем соприкоснулась моя голова до того, как отпустить меня посещать старбакс старухи с ее голубиным крошевом. А читатель у меня только один, и стыд ему неведом.

Дальше все было как было, я ничего не пропускаю, все помню. Вышла на ближайшей станции, побежала обратно. «Скорая», все как положено: айфон прикладывают к большому пальцу правой руки, и я кричу им, не надо, прошу, не надо, там ложные контакты, но кто меня услышит? Лучше бы я сгорела. Тем более что человек, как правило, сгорает вместе с айфоном. Или таким, как мы со мной, некурящим параноикам, необходимо носить с собой зажигалку, чтобы на случай, когда есть свободная минута до неминуемой смерти, потратить ее всю целиком на большой палец правой руки.

Потом тоже честно все: в больнице пришла в себя, но ничего не помнит, сидит в белом, как муляж прибрежной птицы. Ест, пьет, задает вопросы. Я сижу рядом. Как в нее вернуться, не понимаю. Рассказываю схематично. Важна точность. Тут будет четко, как камни выплевывать: вот уже выросла целая горка леденцовых мшистых гладышей.

Я навещаю ее регулярно, но сил никаких нет, и как ей стать, не представляю. Манеры вроде бы те, интонации узнаю, но как туда попасть, неясно: она отдельно. Гуляю много последнее время, тренируюсь, вот стала к бабке ходить, бабка отлично получается, как видишь, покорна мне, как внутриутробный стилус, которым я себя в некоторые моменты представляю, задумываясь о том, что и кто теперь я. Опять же, дети до двух лет получаются отлично, особенно бессловесные. Болтливые билингвы – обычно запертый гараж, за которым что-то надрывно пыхтит и вот-вот выломает стальную дверь, но тихие, молчаливые – это мой дом и прибежище; но какие же ватные, валкие у них лапки, эти пухлые булочные валики, липкие пышечки. Зато попадаешь туда моментально – это как учиться кататься на лонгборде. Запрыгнуть, пока он движется, и сразу же продолжить отталкиваться. Падаешь. Падаешь. Падаешь. Тридцать раз падаешь, спрыгиваешь, срыгиваешь собой в эту одуванчиковую пыль, потом едешь. С бабкой тяжелее, потому что она не движущийся, а как бы стоящий на песчаной равнине лонгборд, но все равно необходимо разбегаться, запрыгивать и толкать. И дальше тоже едет, только колес у нее как будто нет, поэтому тяжело.

Любовь моя, хочу написать тебе через бабку, чтобы ты приехал и забрал меня из больницы, я обязуюсь тебя узнать, хотя кого она может узнать, она же никого не помнит, и все время пытается позвонить тому, другому, но я будто хватаю ее за руку, и этот приступ ложной памяти выпускает ее из объятий. Я не хочу, чтобы ее забирал тот, другой. Имени его я не помню, но ты вряд ли бы его забыл, ты вряд ли это забыл бы, поэтому приезжай и забирай обратно, я самый крошечный парк в этом городе, меня меньше квадратного километра пространства, и оно все твое за вычетом раскрошенных размокших голубей, которые схлынут, как коллоидный кровяной отлив, как только ты ступишь на эту священную территорию. Если ты боишься, что не отдадут, не выпишут, не поверят, уверяю тебя, все возможно – если подумать, я пишу это тебе фактически не только из бабки уже, но в некотором смысле и из главврача, и из парочки медсестер, самых немногословных. Протиснуться в кого-нибудь из них, как в заклинившую анисовой ржавью дверцу домашнего бара, на пару спасительных минут мне не составит труда, хотя более кровавого, отвратно составленного труда видеть и испытывать мне еще не доводилось. Хлеб, которому нас скоро наспех нарвут этими черными уличными руками, еще не испекли, поэтому ничего не бойся.

Ну и вот, короче, смотри. Я подхожу к этой бабке. Маленький сквер в самом начале Бликер-стрит, не знал даже, что он там есть, три дерева, вот и весь парк. Действительно, облеплена голубями, как известковая статуя. Сразу говорит: я ясновидящая, медиум, я всем такие письма рассылаю, знаешь сколько у меня таких, как вы, сотку гони. Я ей даю сотку, вдруг еще что скажет. Говорит, она в больнице сидит ждет. Адрес дает, я поехал.

Да, забрал, как-то удалось договориться, все почему-то мне поверили, но сама будто не узнала. Но пошла со мной, сразу пошла. На себя не похожа. Говорит так, как будто не до конца ожила. Все там не до конца, не знаю. Онемело все, говорит, как будто рука отнялась, только не рука, а другое. Тело чувствую, говорит, душу нет, надо помассировать, может, вернется кровь, ушла вся кровь. Плачет, пытается вспомнить, повторяет, что где-то меня видела. Спим в обнимку, но во сне не плачет, улыбается.

К бабке ходил, но она, сука, все время сотку требует. Голуби эти еще пристают, клюются, лезут на голову, свисают с шеи, как больные родственники.

Да нет, часто домой просится, плачет, пару раз с моего телефона звонила этому и говорила, что сбежала из больницы, но не понимает, куда, просит приехать и забрать. Да нет, какая полиция, зачем, он наверное даже рад, что так вышло. Не понимаю, никогда не любила меня раньше, да и теперь не любит, я ее перед сном обнимаю, а она отталкивает и плачет. Спрашиваю, помнит ли что-нибудь, но говорит, что этого помнит, а меня нет, и от этого ей еще хуже. Ест все, что я приготовлю. Хотя я раньше никогда не готовил, но подумал, что раз она не помнит меня, то и не помнит, что я не умею готовить. Этот перезвонил потом, узнал меня, говорит: все ясно. Надо будет к нему потом за вещами заехать, или бабку послать, за сотку, да.

Нет, не врет. Но так не бывает. Бабка потом еще письмо мне отдала, говорит, давай еще сотку, тут тебе записка на упаковочной бумаге из помойки шведского магазина за углом. Письмо душераздирающее, но да, это точно от нее. И тошно от нее, ну. Мучается, конечно. Мозг, пишет, бабкин, старый, никудышный, все там по накатанной, все эти колеи, борозды, повороты – тяжело внятно выражаться поэтому.

Любовь моя, спасибо тебе за все, что я до сих пор не могу ни принять, ни осознать; и снова я пишу тебе из этой бездонной, как водоворот, перенаселенной бабки. А ведь после всего, что так и не случилось здесь между нашими влажными душами, так мечталось написать резвое и скачущее по гулким чугунным улицам, как мяч, из собаки, из ручья, из воробья, ведь воробей здесь иной как категория, как пятеро, семеро воробьев, вся микропопуляция воробьев самого крошечного парка в городе. Воробья не нарвать, не накрошить, как ни пытайся, он ведь сам как кровь течет сквозь пальцы. Этими пальцами и пишу тебе внеочередное, и прости, что такое разорительное, мой старбакс преступен и отвратителен, и было бы проще написать тебе из пистолета, но слухи о вседоступности спонтанных пулевых ранений здесь сильно преувеличены. Я мечтала написать из напуганных иностранных студенток Новой Школы, испытывающих что-то вроде лингвистического шока, языкового заикания, вирусного грассирования – но дальше пары строк дело не дошло. Студентка моя безмозгла, как весло, которым хочется огреть ее по бархатному загривку, кормовой голубь мой безрук и пуглив, а податливая подлодка веселой белой собаки ловка лишь в поимке чугунного мяча из давно забытого мной зачина этого письма; крыса моя на удивление удачно оснащена ловкими, будто сувенирными пергаментными ладошками, но вложить в них резвое лезвие грифеля мне все же не под силу. Что до енота моего, то енот нынешних широт не мой: разумом он нынче значительно превосходит пороговое двухлетнее дитя, а внутренний тезаурус его так шокирующе развит, что проникновение в енота невозможно, как в большинство иных невидимых городских школьников. Как жаль, что мы с тобой, любовь моя, наконец-то встретились навсегда именно там, где меня во мне почти не осталось, но лишь выжатая, выкорчеванная из собственного сознания, я осознаю, насколько счастлива быть здесь с тобой, пусть и не здесь, пусть и не быть. Печально, но совсем не страшно. Вчера ночью, чтобы сэкономить тебе сотню, я пыталась написать тебе из тебя, но ты – как всегда! – тут же нежно выдавил меня из себя, как капсулу. Твое упрямство меня восхищает, пускай я вижу это лишь из собаки, из крысы, из дерева, из кричащего страшным воем китайского младенца. Ты так и будешь выдавливать меня из себя по капсуле, как отвагу, как осторожность, и мне в тебя не войти, но вдруг когда-нибудь выйдет наоборот, и я буду сидеть рядом? К тому другому, имени чьего я не помню – видимо, оно не передается с фатальным ударом двери и чугуна по голове, – прошу, не отпускай ее; будет биться, но ты держи, ведь я всей своей широковокзальной, многонациональной бабкой люблю тебя, всем голубем, всей собакой, и даже та коричневая крыса, что шла к тебе вчера по проводам, искрясь в электрических переливах закатного света, тоже была я. Оставайся, мы будем любить тебя всем городом, все равно у меня пока что больше не получается никуда проникнуть. Хотя все это временно, поверь – и ее, наш беспамятный полупрозрачный пакетик, мы непременно вскроем, как квартиру, вскроем и обчистим. Она будет наша, мы ее завоюем в конце концов – как ты мне сам однажды сказал, это всего лишь туловище. Мы с тобой ключ, и мы же оковы. Не давай больше денег этой старухе, я хочу перейти на парки побольше, этот треугольник из куста и чугуна мне жмет, и я уже подыскала себе неплохого голубиного деда, похожего на благополучно состарившегося, не умершего Фрэнка Заппу. Он сидит на Вашингтон-сквер, и его легко узнать по резкому отсутствию толпы вокруг. Помни, ты здесь не для того, чтобы меня спасти, меня все равно не спасти. Считай, что мы с тобой проводим мысленный эксперимент, но формулировать его мне нечем.

Ну что, снял пока квартиру, вывожу ее в парки гулять. Улыбается, крошит булку. К ней, знаешь, белочки всякие сползаются, собаки подходят, птицы слетаются всякие. Как Белоснежка, блять. Я тому другому позвонил потом сам, но он говорит, что не нужно, не хочет видеть, но может подвезти документы, потому что страховку можно получить или что-то такое, в суд подать, это важно, говорит, огромные деньги в перспективе, ну или он даже сам подаст, так удобнее. Иногда что-то вспоминает, да, но нечасто. Однажды сказала: шолтые шары, шол-ты-е, и я вспомнил, что это из письма, поцеловал ее, но она сразу строго так: кто ты? – забыла сразу. Когда вспоминает, лучше не прикасаться. Еще как-то стащила у меня зажигалку и подпалила себе подушечки пальцев, до пузырей, а я не успел переписать контакты с ее телефона, теперь все. Код не помнит, конечно, ты что. Да, получше. Говорит, пусто внутри, но хорошо, что я рядом. Если назовешь свое имя, назовет тебя по имени. Я хочу собаку купить или что-нибудь такое вроде собаки, пусть у нее будет, она к животным тянется, и они к ней идут отовсюду, как на почту, в очередь становятся и ждут. Иногда у меня в голове что-то щелкает, и тогда она тянется ко мне, будто я сам животное на бесконечном поводке – но это на секунд десять, не больше. На Абингдон-сквер я больше не ходил, я так понял, что не нужно. Письма я выброшу в реку, когда буду уезжать из этого города, но пока что у меня хватает денег и я немного здесь поживу, пока она не наладится, не раскроется, пока не сработает этот засов; я всегда мечтал уехать хотя бы временно, просто сбежать куда-нибудь и потратить там все свои сбережения, чтобы не искушаться, не задумываться, не жить ожиданием жизни, от успешного стартапа с инвесторами господь сбереги, от бизнес-плана сбереги, от креативной индустрии подальше к пропасти безвластия над собой отведи. К бабке не ходи, к бабке не ходи, к бабке не ходи.

В то чертово утро вы с Бонни поехали на пляж. Ты ее любил, ты ее кружил, ты ей пел. Ты копал с толпой собак для нее песок, ты поднимал ее дрожащей от страсти рукой, как стеклянная кукла сна поднимает самолет со всеми пассажирами и пилотом. Ты крошил ей сладкое, подливал ей прозрачное, волновал ей морское. Лизал ее соленое плечо. Любил ее, как десять тысяч подводных братьев. А потом, после обеда, вы сели в электричку уставшие и счастливые, и вы заснули, и после этого ты больше никогда не видел Бонни, потому что ее заколдовали контролеры. Когда ты проснулся, вместо Бонни рядом с тобой и розовой корзинкой для пикника сидела кошка, и ты принес эту кошку домой, и я сказала тебе: эта драная кошка не будет жить с нами, а ты сказал, что будет.

Я прилежно кормила твою кошку, нежно полировала твой шерстяной пляжный бриллиант, как будто вся она твои часы, твои звенящие минуты, которые должна запускать я, пока ты все не можешь совладать с их тонкокостным, трескучим пружинным нутром. Я заказывала ей новозеландские консервы с горошком. Я разрешала ей спать принцессой всех консервов вселенной на нашей кровати и оборачиваться вокруг твоей головы, как сотня тысяч ядовитых змей, по одной на брата. Ты гладил ее по спине, по голове, по ушам, по бедрам, по прыгающему раненым воробьем хвосту, и я не была против, и я не была против. Ты целовал ее в переносицу, а меня туда никогда. Возможно, она пахла морем. Я не нюхаю чужих кошек. Возможно, я все-таки была против.

Когда кошка игриво валилась на спинку и я машинально запускала пальцы в ее длинную, немного свалявшуюся бело-серебристую шерсть, она с удивительной, немыслимой для такого маленького существа яростью вцеплялась всеми своими зубами и когтями мне в ладонь. Теперь все мои высоковольтные линии жизни, разума и мысли, все мои бугры Марса и Венеры – это кровавые рукопожатия твоей морской подружки, распухшие последствия твоей пляжной интрижки. Стоит ли удивляться бесконечности способов моей невозможности указать тебе на твою ошибку? В моем горле шерстяной шар. Это аллергия. Не надо было вам туда ехать.

Мы жили вместе с кошкой очень долго. Кошки вообще долго живут. Люди, которые ведут себя, как ты, живут не так долго. Когда у тебя был лейкоз, кошка лежала у тебя на спине, длинная-длинная, вдоль всего позвоночника. Кошки многое понимают. Когда лейкоза и всего остального у тебя уже не было, кошка сидела на подоконнике и страшно кричала. Кошки многого не понимают.

Я повезла твою кошку на море, чтобы утопить ее, но ровно через сорок дней, как положено. Я усадила ее в розовую корзинку, оставшуюся от того вашего пикника. Кошка была покорная, не кричала. Мы сели в электричку, я заснула. Когда проснулась, везде были эти контролеры: черные, быстрые, как огромные кладбищенские птицы, с огромными костяными компостерами. Я хотела сказать, что у меня есть билет, но не вышло уже ничего. Бонни плакала, тормошила меня и спрашивала, где ты. Я молчала. Она притащила меня к себе домой, и ее мама сказала ей: эта драная кошка не будет жить с нами, а Бонни ответила: это не кошка, мама, это кот.

Ее мама кормит меня и часами расчесывает мне эти свалявшиеся шерстяные комочки, которые заплетают по ночам бледные серебристые шары, влетающие в форточку откуда-то слева, со стороны луны, со стороны сердца. По ночам я лежу у Бонни на голове, я прижимаюсь к ней рокочущим боком, я стараюсь отплатить ей за все годы аналогичной заботы о тебе, и, когда ее начнет съедать еще неведомая, неуловимая, прозрачнейшая и мгновенная из хворей, я стану первой, кто будет нежно и настойчиво топтаться своими крохотными мягкими скальпелями по ее тонкому белому животу. Буду лежать на рубцах, растекаться по шрамам. Лизать ее соленое от пота дрожащее плечо. Она будет плакать мне в мокрый мех и спрашивать, почему ты выбрал стать ей котом, вместо того, чтобы стать ей всем.

В такие моменты мне всегда было что ответить ей насчет причин, по которым ты не смог стать ей всем, но ответить мне было нечем, пусть я и честно отвечала ей собой; и я терпела ее жаркие прощальные слезы, отзывалась на твое холодное, как ветер, имя, послушно выла в окно ночами, когда все закончилось и вы каким-то обманным, страшным путем все-таки воссоединились то ли в раю, то ли в этой чертовой электричке этим чертовым утром. Вы оба такие хорошие люди, вы так друг другу подходите. Ты любил ее, возможно, она тебя тоже любила. Лучше бы вы не ехали на пляж в то чертово утро. Не надо, не надо было тебе с ней туда ехать, не надо было.

Но на случай, если вы все-таки в раю, хочу сообщить, что твоя несостоявшаяся небесная свекровь уже совсем скоро повезет меня на пляж топить, и я отлично знаю, чем все это дело закончится.

Начал сниться ей с третьего мая, с понедельника: вначале приснился весь синий, как слон, с отрубленной головой тигра под мышкой. Маршировал по крохотной узкой, как горло, комнате, туда-сюда, победно подбрасывая зажмуренное тигриное лицо к тошнотворно высокому потолку, потом сел на краешек кровати, которая тут же поплыла утлым плотиком куда-то прочь, и сказал:

– Это мой тигр. Видишь, ему плохо, моему тигру. Тела нет нигде. Ходил, искал, весь мир обошел и не нашел. К тебе пришел, ты ему тела не дашь, но зато и голову заберешь – смотри, как она мучается.

Голова тигра, действительно, мучилась, из глазных щелей маслянисто текло что-то мироточивое и печальное. В этом сне она все пыталась его обнять, но синеватые шея его и плечи выскальзывали из рук, будто их и не было, а голова просто болталась в воздухе жгучим солнечным шаром, и губы обдавало жаром, и проснулась потная и замотанная шарфами, которые, видимо, во сне пошла и взяла из шкафа зачем-то.

Действительно, зачем-то.

Четвертого приснился под водой в скафандре из свиной шкуры, и из теплого свиного глаза текли, будто слезы, маленькие воздушные пузыри, и она испугалась, что когда из подводной свиньи выйдет весь воздух, он задохнется, умрет, и прижалась ртом к гладко выбритой глазнице, и начала выдыхать туда вообще все, всю свою жизнь, все свое сердце, ей даже показалось, что ее тошнит кровью в эту свиную подводную глазницу, но не удалось ни накачать его живой своей грудной кровью, ни воздухом, потому что свинью тут же, привлеченные запахом плоти, начали глодать прозрачные акулы: выглядело это как некое мучительное отнятие от скафандра рваных, жилистых фрагментов, резво проталкивающихся пульсирующими движениями внутри дрожащей воды куда-то вдаль. Рвут, уничтожают, стойте, прекратите же! – и проснулась с онемевшими руками, не так легла, остеохондроз.

Пятого приснился сделанный из железа, но уши живые, просто без кожи и поэтому высыхают на ветру, это был один из тех снов, где во всех пространствах одинаково сильный ветер: ей нужно было постоянно поливать эти воспаленные голые уши оливковым маслом, чтобы не обветрились и не было больно, но параллельно надо было, чтобы железное прочее не заржавело, но ржавело оно буквально от каждого прикосновения и даже от дыхания, ну вот, я дышу, а ты ржавеешь, сказала она, и проснулась от собственного храпа, а ведь никогда не храпела во сне – да и храп ли это был или хрип. Какая, впрочем, разница. Важно, что шестого снился уже как швейный лес – он сам и был швейный лес, и она шла по лесу, как синее полотно материи, прорезаемое стальными его иглами, и некоторые иглы были тупые, и, пока она рвалась и плавилась, было понятно, что больно именно ему, а не ей, ведь так тяжело, когда тупое и рвет, кромсает, и не сходится ничего, и весь швейный лес был как ломота и невозможность дошить платье, дожить этот вечер выпускников, который она должна была принять в себя весь целиком в этом лавандовом платьице из мятого льна, но лен с треском рвался, земля гудела, лес вспучивался над чернотой тканевых разрывов, как мертвый рыбий живот, в итоге, когда она проснулась, ее вырвало какими-то комковатыми тенями с длинными паучьими лапами. Тени быстро умчались по стене за штору.

Гипнопомпические галлюцинации, прочитала позже: бывает, не страшно, даже не симптом. Седьмого ей приснился его собственный давний сон о том, как он обнаруживает на балконе собачью шкуру с живой, болящей головой и влажными глазами и спрашивает ее участливо: больно? Моргни один раз, если да. Совсем больно? Усыпить?

Проснулась и какое-то время думала: как ее усыпить, если ей больно, а она уже мертвая? Пока пила кофе, поняла – сон, не существует. Но какое не существует, если уже перешла из сна в явь.

Они не виделись девять лет, и, видимо, сейчас тот самый момент, о котором.

Заглянула в социальные сети, пальцы сами набрали нужную страничку (часто заглядывала раньше, потом как-то заставила себя успокоиться, перетерпеть, не следить) – да, действительно. Долго рассматривала фотографии, думала о том, как странно, что все фото – квадратные, с острыми углами – вообще, почему у фотографий острые углы, это же так больно, как нож. Четыре угла, четыре стороны смерти.

Вышла на кухню, взяла чашку, спасительный круг: быстро провела пальцами по ободку. Уронила, разбила, ойкнула. Стала подбирать фарфоровые крошечки липкими пальцами.

Ее муж, большой, лысый и красноголовый, сидел за столом и все это время что-то ел из пластиковой банки, стараясь не чавкать. Издавал тихие, скорбные монастырские звуки, аккуратно, чтобы не повредить ее психику, разжимая челюсти, – и каждое разжатие, освобождающее вязко и глухо чавкающие за плотно сомкнутыми губами лужицы измельченной яичницы, отзывалось в голове звенящей болью. Возможно, еще в ту минуту, когда она поняла, что не может находиться с ним, принимающим пищу, в одном пространстве, надо было бежать. А теперь бежать уже некуда, и прозрачные сущности с паучьими тонкими ногами растворяются за лестницей – они успели и добежали, а она нет.

Нет, не умер, шепотом сообщила она крупинкам навсегда разбитой чашки, шепчущим, вопрошающим ее про смерть. Не умер, но все намного хуже.

Оказалось, что в него, сонного и возвращающегося из очередной своей командировки, въехал некий анемичный полуполяк из-под Жешува, на рассвете решивший превратить свою утомленную десятичасовым погранпереходом транспортную капсулу в космический челнок. Пока первые медово-прохладные линии солнца хаотично, как струны, нахлестывались на колючую июньскую землю, всю в топком тумане, молочный внутренний брат Збышека, его утренний астральный близнец, зажмурился и нажал на тормоз там, где туман и вышедшее из берегов висячее в метре над землей маленькое озеро командовали и требовали жать газ, мчать вперед, не останавливаться.

Она очень хорошо и ярко это все себе представила: утро, туман, белая громада неподъемно, как во сне, несоизмеримо огромного космического шаттла, развязно вываливающегося на него прямо с неба.

Его жена с месяц как выкладывала номера счетов в банке – своих, семейных, дедушкиных (чужой дедушка с лихим счетом в Швейцарии – умри, а деньги-то собери), скорбные фотографии – весь разбит, переломан, но жив, держится, справляется, спасем, вытянем.

Жив, но позвоночник в двух местах сломан, а в одном просто треснул, и дыра в голове, но дыру как-то заделали, а позвоночник не срастается – полностью парализован, не может ни есть, ни пить, ни говорить, только дышать кое-как.

Фото с детьми: пятилетняя дочка испуганно косится на восковую фигуру незнамо кого, семилетний сын уже лживо улыбается, помогите нам. Лживость от матери, этой тонкогубой страдалицы, наконец-то заполучившей свой сладкий трофей – но надолго ли? Теперь куковать на чужих швейцарских часах, посторонних счетах с этим получеловеком, полутенью – это все читалось в ее испуганных глазах, никакой любви, только страх.

Пишет, что верит в чудо, надеется на лучшее, всегда будет рядом. Конечно, будешь рядом, дрянь. Обтирать его губкой, морщась от ужаса. Уводить детей в соседнюю комнату смотреть соседние мультики. Все, вообще все станет немного соседним, соседским, соседствующим с самим собой прошлым, невозможным и сдвинутым в сторону, как шальная штора. Уж я-то знаю.

Выбросила осколки, вылила на ладонь немного одеколона, растерла. Заживет. Вот поэтому и снился: пора.

– Мне нужно съездить домой, – сказала она мужу.

Он перестал жевать макароны (раньше вроде бы жевал яичницу, все преобразовывалось, рассыпалось) и внимательно на нее посмотрел.

– В смысле, домой.

– Ну, – она замахала тонкими запястьями, по которым стекали струйки крови и одеколона, – домой надо срочно. Есть дело.

Муж посмотрел на нее еще внимательнее и отодвинул пластиковую банку.

– Тебе нужно сегодня после трех забрать Сабрину из школы, – укоризненно сказал он. – И какое домой, к кому домой?

– Глобально домой, обратно, – объяснила она, стараясь говорить как можно более небрежно. – Такое дело, что я не могу откладывать, я обещала.

Потом поняла, что надо как-то соврать – но мама умерла несколько лет назад (и на похороны она не поехала, не было визы, не было статуса, еще какие-то бумаги не вышло получить, а потом уже было поздно и бумаги, и похороны), бабушка Катя умерла через год после мамы (хоронил брат, но с братом с тех пор она не общалась), больше некому было умирать, только брату. Прости, брат, умри временно на минуту, подойди к пропасти и постой там, посторожи меня, чтобы голос не дрожал.

– С братом плохо, – сообщила она легким, неискренним голосом. – Умирает вот-вот. Рак простаты, из брата уже полбрата фактически вырезали, оставшееся мучительно ждет, чтобы проститься и помириться. Не разговаривали пять лет. Знаешь же.

Муж отодвинул от себя буханку хлеба (все это время, оказывается, он просто ел итальянский хлеб, пышный, серый и невесомый, как простынка) и спросил:

– А обратно ты как поедешь? Подожди уже год, получим гражданство – поедешь тогда. Не впустят же назад. И вообще, к маме не поехала – а к брату поедешь? Ну что за бред, я понимаю – тяжело, сложно. Всем сложно. Все сидят и не едут. Ты же знала, куда уезжала, подожди, потерпи.

Она кивнула.

– Да позвони ты ему просто! – развел руками муж и вернулся к своей огромной пластиковой тарелке с овсянкой, и когда только успел приготовить.

Действительно, почему бы просто не позвонить ему.

Рассматривала тайно фотографии на его страничке: вот тут был жив, бежал, хохотал. Вот с сыном играет в теннис, бледный, высокий, как ракетка. Тут обнимает коротконогую бородатую собаку – чью, чужую? Был же аллергик на всякую собаку, а тут обнял и не плывут черты лица – или поплыли уже за кадром? Куда ты там плыл за кадром, пока меня навсегда не было? Помнили ли мы про то, что обещали друг другу?

Я – нет, а ты помнил, мысленно сказала она сама себе. А если не поехать, свиным скафандром стану именно я – он будет мучиться, бездыханный в моей жесткой и чужой свиной коже, оставлять это так преступление, вообще вся моя жизнь теперь преступление.

Спустилась в гараж, посидела за рулем минут пять, подумала. Обещания, данные нами десять лет назад, вряд ли являются поводом изменить или разрушить устоявшееся, наращенное упругим свиным мясом вокруг ломких невесомых птичьих костей нагромождение будущей жизни, сомкнувшейся над прошлым тугим и удушливым мышечным кольцом. Но все будущее давно осуществилось – и даже если из этого мускулистого биения жизни истинной, настоящей, той самой, которую ее мама когда-то и называла, собственно, «жизнь» (когда-то давно, на старенькой картонной дачке, сидя на скамеечке, все причитала: у людей жизнь, все живут, а ты не живешь, жизни у тебя еще нет, жизни нет – имея в виду именно эти незыблемые приметы случившейся жизни, знаки заземления: свой дом, персональное счастье, мужа, ребенка или двух), можно куда-то отойти в сторону, выбраться и сбежать – то исключительно через таможенную катастрофу и зыбкую визовую жуть, но если так можно жить, то зачем бежать?

Обнаружив, что мыслит полурифмами, рассудила, что психика не справляется, – подумала, что вечером лучше бы сходить снова к терапевту. Заехала за дочерью, та прыгала по заднему сиденью и рассказывала что-то о том, как Тео стошнило к ней в портфель, но не по-настоящему стошнило, а всякой кукольной одеждой стошнило, как собаку.

– Показать одежду? Показать? – верещала она, запуская руки по локоть в бездонный розовый чемоданчик.

Довезла, высадила, разогрела.

– Сабриночка, – вдохнула и выдохнула, – мне надо заехать к доктору, ты посидишь же одна? Папа скоро приедет.

Сабриночка взяла обеими руками огромную банку с хлопьями и вывалила их в утреннее недопитое отцом молоко.

– Приедет скоро, – сообщила она. – А разгребут последствия технологической катастрофы, которая случилась со вверенными ему морскими владениями, не скоро. Видишь, сошла каменная лавина. Все люди погибли. Остались только разумные экскаваторы, безуспешно пытающиеся разгрести последствия трагедии.

И погрузила ложку опять же по локоть в это слякотное безумие.

Поднялась в свою спальню, нашла в старой коробке с документами старый паспорт – еще действителен, в их родной стране паспорта действительны до сорока пяти лет, как удобно.

Купила в интернете билет своей старой кредиткой, почему-то сработала.

Вещей никаких не брала – как будто ехала на пару дней. На самом деле и ехала же на пару дней, рассудила она, сколько там это все занимает. Кинула в сумку свитер, планшет, журнал «Экономист» почитать в самолете, сколько там лететь, каких-то восемь часов, я ненадолго, подожди, продержись еще чуть-чуть, не сдавайся, я не предам, что бы ты там ни думал.

– Скоро вернусь! – сказала дочери, даже не глянув на нее (мысленно убедила сама себя, что скоро вернется, взяла же и паспорт, и кое-какие документы).

В аэропорту все прошло на удивление быстро: ее попросили снять ремень, она зазвенела внутри стеклянной рамки, тогда ее попросили снять обувь, но и после этого она звенела. Ощупали каким-то резиновым щупом и посмотрели на пальцы ног – но звенела неизменно, и потом, видимо, поняли, отчего звенит, – и пропустили. Никто не задержал, не остановил – оказалось, что все так просто, пройти через этот портал, которого так боялась эти девять мясных лет настоящей, истинной жизни, а не всего того, что жизнью не было и быть не могло, о чем так причитала тихая дачная мама, «люди живут, живут люди, а когда ты поживешь, может, и не поживешь уже». Пожила, как видишь. Пожила, а теперь пора временно домой выполнять обещания, которые давала еще до того, как началась жизнь.

Первое, что ее по-настоящему испугало, – воздух. Паспортный и таможенный контроль как-то не запомнились, ей и не пришло бы в голову, что кто-то будет интересоваться тем, где она была девять лет, – но воздух напугал ее до головокружения: она пробежала сквозь шероховатую толпу чужих летних плащей, толкнула стеклянные двери и почти задохнулась. То, что ей показалось пластиковой аэропортовой душностью, неким перекатыванием в легких пузырчатой карманной невозможности, теперь взорвалось прямо у нее в горле – это было похоже на попытку вдохнуть серебряный дирижабль или пресловутый космический шаттл; что-то сродни забытым детским снам о бесконечно малых и одновременно необъятно огромных геометрических фигурах, властно и бессмысленно проходящих друг сквозь друга, изредка повисая на тонких нитяных веревочках.

Почему дома такой странный, тугой, тренировочный воздух, она так и не поняла. Воздух был похож на жидкий, разлитый в пространстве тренажер дыхания – приходилось напрягать диафрагму, чтобы прокачивать его туда-сюда.

Видимо, подумала она, специально тут сделали такой воздух, чтобы люди дышали осознанно, понимали, что это большая работа, привыкали к тому, что жизнь в принципе – большая и серьезная работа, не скатывались в депрессию, не кончали с собой. Дыши, дыши. Расправь плечи.

Дома все было как-то совсем не так: широкие улицы, пустые дома, как будто ядерная катастрофа и жизнь ушла, превратилась в тени на стенах из странного серого кирпича. В целом все было похоже на ее повторяющийся сон о том, как она возвращается домой лишь для того, чтобы не обнаружить в выцветшем, монотонно гудящем мертвом городе ни малейшего отпечатка жизни. Вот оно что, подумала она, глядя из окна такси на нескончаемую вереницу серых башен, чередующихся с серыми, картонными деревьями, так тут я не жила только потому, что здесь и не живут! Не живут здесь!

Что же он тогда здесь делал все эти годы, подумала она – а тоже, наверное, не жил. Верная тонкогубая страдалица, родившая ему легион белокурых лживых наследников, не в счет. Попробовала пожить на чужой территории, влететь бледным мотыльком в чужое, мучительное, неловкое вспышечное пламя исчезновения навсегда, жадный и мгновенный пожар нежизни, чтобы застыть в этом пламени на десятилетие воображаемого существования – получилось, но, как видим, ненадолго. Что такое эти десять лет, подумала она, ничего же не изменилось, все такой же город.

Хотя город был совсем не такой. Больше всего он был похож на серый мешок с тьмой, которым ее хорошенько огрели по затылку. И отправной точкой этой метафоры был не добротный, ядреный поэтический мешок тьмы, а само намерение и усилие этого мстительного тяжелого удара – месть, подлость, предательство.

Позвонила брату, брат немного удивился – но, быстро взяв себя в руки, встретился с ней около ее бывшего дома, немного смущенно передал ключи (оказалось, что квартира так и осталась пустой – не было нужных документов, не получилось сдать или продать), неловко обнял птичьей, высохшей своей крошечной рукой – нет, показалось, нормальная рука, просто все предметы и объекты здесь казались ей несоразмерно большими или маленькими, видимо, шок.

– Ты уже получила все документы, поэтому приехала продать квартиру? – холодно спросил брат, вкладывая дрожащими пальцами в ее огромную ладонь такие же гигантские, перемотанные колючей проволокой ключи, похожие на стаю стальных акул.

Она кивнула. Подумаешь, ложь.

Я приехала, потому что обещала быть рядом, когда.

Ну, или надо было просто зайти к терапевту, но это теперь какая-то другая реальность: терапевт? Нет, не помню.

Адрес его можно было не выяснять, она помнила его, как пятью пять и семью девять. Да он такой и был: пятьдесят пять, семьдесят девять, все перерыто, перекопано, такси дальше не идет.

Сидела до глубокой ночи на лавочке у подъезда, пытаясь определить, кто из выходящих – та самая супруга-страдалица, верный лев, отважный почтовый голубь, готовый десятилетиями оплакивать и умасливать слезами родные изломы прежде такого гибкого позвоночника. Выбегала, как оказалось, дважды, приводила откуда-то задумчивых, скользких, как играющие рыбы, тонкозапястных медовых деток, кому-то звонила, потом провожала сиделку, вот оно что, сиделка, сбор денег, сколько кинуть на счет, да сколько угодно, ребята, соберем, спасем.

Уйти не было сил – так и заснула на лавочке. В шесть утра проснулась от мучительного воя птиц, вскочила и зажала себе рот, чтобы не заорать, – кошмар сбылся, вдоль одуванчиковых сияющих тропинок двора помчались серые комковатые тени, и тяжелый жизненный мешок невозможности с размаху, как гильотина, лупит ее по плечам.

Боже, что я здесь делаю. Кому позвонить, чтобы. Кто, как.

Порылась в сумке, нашла авиабилеты. Все хорошо. Предательство, помноженное на выполненное обещание, обозначает отмену предательства и отмену фактически всего – и если этой душной скамеечной ночью он не снился ей беспомощный, страдающий, превращенный в коллективную надежду на чудо, это не значит, что не было коммуникации – мозг слаб и неверен, у него нет сил помнить все эти судорожные телеграммы, когда под ребра впивается сухая морщинистая доска скамейки, на которой мы когда-то давно взахлеб целовались, как будто заранее прогоняя этот тяжелый, болезненный сон.

Увидела около сорока неотвеченных звонков от мужа, перезвонила, строго сказала: говорила же, уехала домой на день-два, срочное дело, скоро вернусь.

Дура идиотская, выл в трубку муж, как ты вернешься, куда ты вернешься, у тебя же визы нет, ненормальная ты.

– Ты же мой муж, сделаю визу как-то, – неуверенно сказала она. – Скажу, к мужу еду.

Господи, заорал муж, да ты совсем тупая, это так не делается там, там вообще ничего с этим не делается, ты шутишь? Ты, может, шутишь просто? Иди в посольство срочно, объясняй, что там у тебя, эй, слышишь? Срочно иди, может, получится как-то объяснить еще, даже суток ведь не прошло, может, еще можно вернуться?

– Ой, ну что, ладно, что ты, – замялась она, – Не бывает же так, чтобы не впустили. Ну в крайнем случае приедете сюда вы с Сабриночкой, квартира же вот есть.

Какое приедете, куда приедете, в эту грязь, в этот кошмар, в этот дикий сон, из которого я еле выбрался, орал муж, ты меня разыгрываешь, этого не может быть, это просто какая-то шутка, это тебе психолог твой сволочной посоветовал меня разыграть, да? Ты же не можешь вот так взять и все разрушить, это же безумие то есть, он тебе просто посоветовал притвориться, симулировать безумие, да?

– Да, посоветовал, – смущенно сказала она и положила телефон обратно в сумочку.

Мысленно задала себе вопрос: что чувствует человек, который способен полностью раз и навсегда разрушить свою жизнь, чтобы выполнить обещание, данное так давно, что, возможно, оно уже никому не нужно? Точнее, что он чувствует в той точке, когда он это уже сделал и находится прямо внутри этого надлома, разрыва, отрыва от всего?

Мысленно ответила себе: а ничего он не чувствует. Вообще ничего.

Прогулялась по двору, попросила у каких-то утренних прохожих сигарету, выкурила, вернулась на скамеечку. Оказывается, это так просто – разрушить все. Знала бы, каждый день бы разрушала. Хотя, наверное, она и так каждый день разрушала.

Дальше все было очень просто: его жена уехала куда-то с детьми, видимо, отвезла их по каким-то специальным детским заведениям перед работой; до этого сдала пост сиделке, смешливой пухлой девушке с серьезными глазами, никак не гармонирующими с ее пляшущим, кривящимся в милой птичьей ухмылке шаловливым ртом. Она позвонила в дверь, что-то очень точно и цепко объяснила (даже не расслышала при этом саму себя: сердце колотилось так, что гремело в ушах), поднялась наверх, девушка – пухлая запутанная птичка – открыла и начала извиняться: сейчас-сейчас, я просто посмотрю проверю, а вы, конечно же, потом можете зайти, вы же с Мариной договаривались, да, ну конечно, я понимаю, да, спасибо вам, огромное спасибо вам.

– Нет-нет, Марине вы передадите то, что в конверте, – пробормотала она смущенной птичке, неловко запихивающей деньги под старомодное стекло на маленьком телефонном столике. – А это берите себе, я понимаю, как это тяжело, весь этот уход, я же знаю, сколько это на самом деле стоит, у нас, например, за это совсем другие расценки.

Птичка серьезно кивала, запиналась и путалась, ее рот кривился в клоунской, нелепой ухмылке некоего невозможного счастья, ну что ж, иногда бывает и так.

Через четверть часа птичка, улыбаясь уже немного даже глазами, вышла из спальни и помахала ей рукой: уже можно, можно!

Воздух вокруг вдруг оказался непригодным к дыханию, как утюг или содержимое мебельного магазина: вдохнув пару разорванных в клочья табуреток с торчащими во все стороны щепистыми ногами, она зашла в спальню и тут же узнала его – все ее тело полностью откликнулось мгновенным импульсом отзыва, узнавания, совпадающего кода – и несмотря на то, что, вероятно, в лежащем на этой специальной кровати человеческом мучительном призраке хранилось мало признаков того прошлого, хохочущего и одновременно плачущего человека, упрашивающего ее вернуться, не дурить, не изворачиваться, ее мозг с достойным высшей похвалы царственным спокойствием транслировал ей некую усредненную картинку всех его изображений разных лет. Поэтому человек, лишенный, казалось бы, не только позвоночника, но и примет лица, самых банальных мимических возможностей и еще чего-то важного и человеческого, выглядел роднее всех – на его лице даже переливались, как на дне блюдечка, какие-то радужные жидкие цвета, видимо, таким образом мозг пытался сообщить ей, что в окружающей серости и двухмерности все же есть нечто болезненно контрастирующее.

– Я приехала, – сказала она, вытолкнув из горла эти табуреточные лошадиные ноги, колюче и по-армейски браво гарцующие вокруг ее раскаленного, замедленного языка. – Прости. Я обещала и я приехала. Я помню, что я обещала – где бы ты ни был, где бы мы ни были, я приеду, если. И вот.

К горлу подступила пара неподъемных стеклянных буфетов, доверху набитых фамильным фарфором, и она расплакалась.

Он посмотрел ей прямо в глаза, опустил веки и снова поднял.

– Я помню, – сказала она, вытирая лицо простынкой, на которой он лежал. – Один раз это «да», два раза это «нет», но вначале надо проверить, точно ли ты все понимаешь, и задать пару наводящих вопросов, да?

Да (или нет).

– Хорошо, – и снова высморкалась в простыню. – Хорошо. Ты помнишь, как мы виделись с тобой в последний раз?

Да (или нет).

– В парке, на каруселях. Мы катались на огромной скрипучей дуре, и я страшно орала, но притворялась, что мне страшно, а ты сидел такой серьезный и грозный, вцепившись в поручень, а потом оказалось, что поручень погнулся, так тебе было страшно?

Да (или нет).

– А помнишь, как у нас на улице отобрали вещи и все-все деньги? Ну, тогда, после концерта, мы возвращались пешком через дачный лес, и там подошли такие: бу-бу-бу, срочно нужна сотня на билетик, электричка горит, трубы пылают!

Нет (или да).

– Правильно, у нас ничего не отобрали тогда – ты задвинул им какую-то дикую теорию про горение электрических труб, что они даже предложили нам какую-то таблетку, да, таблеточку?

Нет (или да).

– Ну правильно, не совсем таблетку, они пили лекарство от кашля или от сердца из аптечных пузырьков.

Непонятно вообще, нет или да.

– Ты рад меня видеть? Для тебя вообще важно, что я наконец-то здесь?

Да (или нет?)

– Ты понимаешь, почему я приехала?

Да (или нет).

– Понимаешь ли ты, как это все работает, как это все устроено? Потому что я не очень понимаю – как все это могло сломаться, как оно могло разрушиться вот так, разве бывает, что с человеком случается вообще все, чего он боится?

Нет (или да).

Один раз – да, два раза – нет. Повторила это вслух, но что теперь уже сделаешь, ничего. Погладила его по животу – такому странному, впалому, сухому, как у собаки. Очень-очень осторожно лизнула его в исколотое плечо – оно оказалось таким же родным, как забытое чувство воздуха, лишенного этих гибельных мебельных ассоциаций.

– Слушай, – сказала она, – я просто расскажу тебе все, что происходило со мной все эти годы, – допустим, это была жизнь, хотя, кажется, это не очень было похоже на жизнь, особенно если смотреть на это все сейчас. Это кажется каким-то мороком, сном, наваждением. Я прекрасно все понимаю, поверь. Я прекрасно все помню, и эти твои свиные подводные сны, и собаку на балконе я поймала, как преданный во всех смыслах еще живой, скачущий и ловкий пес хватает всей пастью пластиковый вертлявый диск, режущий пространство на «да» и «после». Возможно, я променяла все, что могло бы быть, на иллюзию жизни, но я не могла не пожить, я не могла не попытаться понять, что находится там, в той точке, где у всех людей – даже у тебя – жизнь, кромешная правда жизни, ее живое и ясное течение. Но видишь – все это кажется несущественным в свете наших с тобой давних обещаний, правда же?

– Да (или нет, неправда, не согласен – и как понять?)

В сбивчивые пять неловких минут уложив стройную версию увязывания друг с другом цельной змеиной цепью медицинского колледжа, обаятельного увальня Валентина с отличной работой и никудышным паспортом (женился на ней, а только потом узнала, что нет статуса, нет гражданства – а потом уже все, любовь и тошнота, беременность и сизый парус жизни надувается все сильнее, чтобы увезти ее из этой юной сладкой пустоты на месте всевозможного будущего в рай осуществленности чужих надежд), готической принцессы Сабриночки с острым умом и полной птичьей желчи чрезмерно развитой речью, открытого пару лет назад собственного йога-центра и белого дощатого домика где-то в двадцати милях от города, она заметила, что он все время закрывает и открывает глаза как будто дважды.

Нет, нет, нет (или да, да, да, продолжай, режь, убивай).

– То есть этого не было, ты хочешь сказать?

Ни да, ни нет.

– Но не все было так плохо, то есть это не было ужасно, это была вполне неплохая жизнь, видишь, я тоже говорю о ней в прошедшем времени. Она могла бы, конечно, длиться подольше. Я бы еще хотя бы лет семь-восемь в ней побыла. Если честно. Но раз уж я только отчасти человек, а отчасти – тот, кто должен прийти за тобой, – вот, пришла.

Да (или нет – уходи, уходи, я против, я тебя не помню вообще, кто ты такая).

– Вот, например, помнишь, как мы ездили с тобой в Клайпеду в мае и видели там семейство бобров в парке?

Да (или нет, не напоминай, пожалуйста, мне очень больно это все слышать, особенно сейчас, зачем ты вернулась, пожалуйста, не мучай меня).

– Вот, бобры в парке. Короче, представь себе, я несколько лет назад ездила с дочкой в один маленький заповедник, и мы тоже увидели там бобров, такую дикую хатку из щепы и досок, и, в общем, знаешь что? Она увидела это и говорит: тут квадрат во все это вписан, смотри, они это построили, чтобы в это был вписан квадрат, видишь? И я такая: ну блин, как? Откуда ей это знать? Помнишь, как мы с тобой обсуждали геометрию бобровой хатки и ты рисовал в воздухе идеальной формы квадрат? Ты вообще постоянно шутил геометрическими фигурами – и тут она выдает мне этот квадрат, вписанный фактически в последнее, что мы с тобой помнили обо всем, что с нами случилось и не случилось, – ну вот как такое может быть?

Нет (или да, представь себе, такое запросто может быть, ты не представляешь, что со мной самим все это время происходило).

– Или вот еще, помнишь ту песню, под которую мы в первый раз поцеловались? Прикинь, ее автор уронил на меня тыкву!

Да (точно да).

– Именно! Он живет, как выяснилось, прямо в моем районе! Он участвовал в какой-то благотворительной хеллоуинской вечеринке, ну, понимаешь же, там все песни у них про мистику, про смерть, про научную фантастику, как раз вот Хеллоуин. Да. Еще песня про Годзиллу у них была, мы ее тоже слушали, в общем, он там должен был спеть пару песен, вечеринка на районе, кругом свечи, дети, ведьмы, надувная Годзилла, я там помогала с декорациями, ты же помнишь, я занималась интерьерами первое время, как уехала, и вот когда я проползала под столом, чтобы закрепить шнур от Годзиллы, Эрик уронил на меня тыкву! Вот кто мог представить, что все сойдется в этой точке – вот мы, прикинь, красивые, живые, двадцатипятилетние, слышим это по радио в машине, и я говорю: боже, это самая важная песня моего детства, она про смерть, это что-то вроде американской «Gloomy Sunday», от нее потом дети десятками прыгали с крыши, потому что она вся такая про «не бойся, дай мне руку, пойдем» – и ты киваешь, киваешь, и потом целуешь меня, как будто выталкивая мне в легкие весь воздух, из которого ты на тот момент состоял почти целиком, – да, помнишь же? И вот – я, через пятнадцать лет после этого – сижу под столом, надуваю Годзиллу и мне на голову падает тыква из рук того самого человека, который это все придумал! Не бойся, мол.

Да (тут тоже точно да).

– Вообще, конечно, мне стоило пообещать тебе что-нибудь другое. Например, прожить с тобой всю жизнь. Или родить тебе детей. Я не очень понимаю, почему ты выбрал меня именно для этого. Кажется, я пообещала, что сделаю это только потому, что была уверена, что с тобой такого не случится. У всех есть свои дурацкие страхи. Я вот боюсь, что меня похоронят заживо в гробу, как Эдгара По. Тьфу, точнее, как он писал, Эдгар По. Но я же не брала у тебя обещание в любом случае приехать и раскопать мою могилу, чтобы уж наверняка! Вообще, пообещать любимому человеку совершить, если нужно, преступление для того, чтобы избавить его от главного своего страха – это страшнее, чем все эти мелочи: жизнь, дети.

Нет (тут просто упрямый, не соглашается, мол, есть вещи и пострашнее, дрянь ты, я же тебе писал, я же тебе звонил, почему ты не вернулась).

Когда где-то через час этого тягостного диалога она интересуется у него, как у собаки из сна: «Больно?», он опускает веки и долгое время не поднимает – да, очень.

– Как это можно сделать?

Он ювелирно указал ей глазами на некие блестящие серебряные ампулы, потом на капельницу, закрыв и открыв глаза семь долгих раз, которые вряд ли интерпретируешь как судорожное «нет-нет-нет» или маниакальное сбивчивое да-да. Она легла рядом, обняла его, полежала так какое-то время – оказалось, что полностью разрушенная жизнь вообще ничего не значит, когда тебе предстоит разрушить что-то по-настоящему, и это не жизнь, а нечто совершенно иного свойства.

Набрала в один большой шприц все эти серебряные ампулы, спросила взглядом: точно хватит? Да, спасибо, хватит.

Обещая ему тогда, десять лет назад, в любом случае, что бы ни случилось, где бы они ни были, разрешить с детства мучающий его страх – остаться на всю жизнь парализованным и беспомощным – она вряд ли отдавала себе отчет в том, как это обещание может изменить вообще все; тем не менее, в этом своем новом, странном, сновидческом состоянии она точно понимала, что назад дороги нет и все рушится стремительно, странно и весело, как в щекотном кино про безвыходную, удушающую ситуацию.

– Сам так и сказал же, – пожала плечами она, усиленно пытаясь смотреть на себя как бы со стороны, несмотря на то, что наблюдала себя уже, кажется, со всех сторон одновременно, – сам попросил пообещать. Я прекрасно понимаю, что ты имел в виду, – если человек обещает тебе последнюю смертную услугу, подразумевается, что и жизнь он проведет тоже с тобой, рука к руке, легкие к легким, печень к печени. Но, видишь, так бывает не всегда. Надо тогда было точнее формулировать. Мне тоже было не очень легко.

Да (в смысле «да ладно! Знаем мы, как тебе было нелегко!»).

Дальше, как во сне, она аккуратно запустила все необходимое в капельницу и пару раз зачем-то сказала: «Не бойся, не бойся», хотя он, в принципе, не боялся – и где-то там, в безмятежной пустоте, страдающая тигриная голова медленно, по капельке, по волоконцу, навсегда и окончательно прирастала к прежнему, животному и разноцветному, в мучительную резкую полоску, телу.

Убив человека, очень тяжело уехать назад, в свою жизнь.

– Ты удивительная, – сказал он вслух.

Нет, показалось. Интересно, есть ли здесь в тюрьмах психоаналитики.

Вышла из комнаты, закрыла за собой дверь. И поняла, что все прошло: и этот мучительный зуд внутри головы, и невыносимое разбегание по пространству серых паучков-галлюцинаций, и – что еще? Что еще может быть важнее того, что случилось и чего уже никогда не вернуть?

Обхватила себя руками, вдохнула – воздух был мягкий и странный, как кошачье молоко – подошла к сиделке-птичке.

– Катя, все.

Катя обняла ее и начала мелко-мелко гладить по спине:

– Мариночка, пожалуйста, будь сильной, ты же знала, ты же все знала, тебе же сразу все сказали, ты молодец, молодец. Хорошо, что ты деток с утра увезла, может, так и лучше. Ты молодец, ты сильная, ты самая лучшая, ты удивительная, все нормально будет, ты справишься, ничего никуда не исчезнет, ну, ты же знаешь, ты же знаешь, что никто никуда не исчезнет.

Марина села на диван, ее всю трясло. На секунду ей показалось, что прямо перед ней сидит огромный огненный тигр – опасный и роскошный, как пламя. Тигр смотрел ей прямо в глаза. Возможно, это была боль. Возможно, это был просто тигр, заменяющий боль и вытесняющий ее тигром.

– Он всегда будет рядом, не бойся, не бойся, – щебетала грустная птичка Катя. – Ты сделала все, что могла, ты молодец, сколько ты тянула его, спасала, была до последнего, ну что же ты, что же, ты же знала, знала, что уже все, – просто думай о том, что у вас было столько счастья, столько всего, у некоторых вообще ничего нет, а у вас было все, вам все завидовали, и эта любовь никуда не исчезнет теперь, ты же знаешь.

Марина вздохнула, зажмурилась и сказала себе: не надо вот только плакать, сейчас слишком много всего впереди, хлопоты, похороны, все эти дела, а разобраться с тем, как теперь жить дальше в этой большой пустой жизни без него, можно будет позже.

Хотя почему-то ей было очень спокойно и легко – как будто за нее во всех этих невыносимых вопросах разобрался кто-то другой, гораздо более сильный, бесстрашный и мудрый, чем она сама.

Он был самым лучшим. Лучшим из всех. И Мира его потеряла.

Случилось это так. Мира брела после работы к метро случайным дымным парком, мимо плыли тряпичными тенями платаны, где-то за плечами неразборчивыми вскриками на чужом языке переговаривались дети или некие зияющие ржавые мелкие и щуплые щели в дрожащей стене воздуха, закат укутывал все в запотевшую розово-серую пленку, и парк потому казался несущественным, как выпавший из сумочки вчерашний билет на автобус: деталь, элемент, зуд пространства – раньше всегда шумел сплошной серой массой, лиственной автострадой где-то сбоку, а тут свернула и решила пройтись. Отметила про себя: видимо, обычно ей казалось, что парк как бы ремонтируется, реконструируется, перестраивается – на входе развалились, как стражи, пыльные груды шифера. Но когда подошла ближе и рассмотрела, оказалось, что вся эта строительная параферналия – чья-то инсталляция, современное искусство: переливалась медью табличка с именем автора, мимикрия, тайна, фальшивая закрытая дверь, парк для внимательных!

Внимательность вот-вот должна была получить смутное, сладкое вознаграждение: вдалеке лучился масляными огнями маленький, немыслимо четкий, будто нарисованный медленными, отчетливыми мазками золота и сияния, стадион, с которого лилась, как карманный горный водопадик – с прозрачным звериным треском – вечерняя и деловитая спортивная музыка. От бледно-серого шахматного столика отделилась пара фигур – подбежали подростки-девочки, две штуки, и затараторили: не будет сдачи, у вас не будет сдачи?

– Сдачи? – переспросила она. – Но я ничего не покупала здесь.

Все это время она, как обычно, мысленно держала его за руку, но, когда произнесла фразу про покупку, ее пальцы сомкнулись липкими от жары подушечками.

Все. Его больше не было.

Он был самым лучшим, лучшим из всех, и Мира его потеряла.

– Давай еще вслух все будем об этом говорить, кто что тут покупал, – хмыкнула одна из девчонок. – Мы вот ничего не покупали тоже, не хватает немного – поможешь?

Другая ткнула ее кулаком в бок: мол, помолчи – и, почти напрыгнув на остолбеневшую, застывшую от горя Миру, в ужасе щупающую пальцами горячий летний воздух, полезла к ней в сумку, приговаривая:

– Хотя бы копеечку, монеточку, ну, хоть немножечко, не хватает на булочку, хлебушек, молочко, да, молочко. На билет домой, всю жизнь без дома тут сидим, да хоть что-то же дай, черт тебя дери, дура!

Мира выпустила сумку – она упала на залитую серебристо-лиловым, мерцающим сиянием гранитную дорожку (все вокруг стало гранитным, как надгробие, – и пальцы все шарили в воздухе, пытаясь вспомнить, какой она была, его рука, – и не вспоминая ничего, кроме холодного прикосновения этого будущего неживого камня), из нее разноцветным мини-парадом триумфально выкатилась какая-то чушь: пудреница, библиотечная карточка, гигиеническая помада.

– Все не то, все не то, – забормотали девчонки, присев на корточки, – наличные, есть наличные?

Мира села на корточки рядом с ними, посмотрела на свои руки и ахнула: потеряла!

Все сорок три дня, которые прошли с момента их последней встречи, она мысленно держала его за руку, когда гуляла по городу, – эта мысленная рука, живая и теплая, ведущая в мир возможного будущего, была ее продолжением, ее частью, ее надеждой на очередную встречу, и теперь пустота, зияние, потеря. Это было похоже на потерю протеза, костыля, стеклянного глаза – исчезла не принадлежащая организму часть тела, не выполняющая никаких функций, кроме эстетических и примиряющих человека с крушением его цельности, но при этом важная как мост, память и след.

Мира выдохнула, стерла пробежавшие по щекам ручейки слез. Все. Что-то безвозвратное случилось. Потеряла.

Девочки смотрели на нее мрачно и строго, как обманутые животные. Мира начала шарить новыми пустыми руками в карманах, одна из девочек вся дернулась, подскочила, вторая ударила ее кулаком между лопаток и неожиданно взрослым тоном сказала:

– Все, поздно. Пойдем, она уже здесь, не видишь, что ли.

– Стойте, – сказала Мира, – Подождите, если вам нужны деньги, я…

– Теперь они тебе тоже нужны! – осклабилась одна из девчонок. – Все, не надо ничего, клуша дурацкая, дура идиотская! – и расплакалась, и убежала, и вторая, маленькая и злая, побежала за ней.

Мира побежала за ними, но вдруг опомнилась: сумка! Вернувшись, ничего не нашла – сумка будто исчезла. Мира предположила, что это какой-то наркоманский парк, и девочки просили на дозу, и сумку стащили другие наркоманы, и ее саму сейчас украдут и разберут на органы, и это ощущение вечной и верной руки твоей вот-вот вернется, как только я выбегу из этого чертового парка и найду полицию, чуть-чуть подожди.

Но выхода из парка не было – он длился и длился, квартал за кварталом. Местами он был огорожен черной сеткой, местами вместо сетки стеной высились платаны или бездверные стены с сальными мутными окнами. Мира бродила по парку несколько часов, но в итоге пришла к тем же самым шахматным столикам, за которыми уже сидели какие-то бойкие старички. Старички уставились на нее с нескрываемым интересом.

– Мелочь есть? – быстро спросил один из них.

Остальные старички захохотали противными голосами.

Да тут все наркоманы, поняла Мира, даже старики, чертов город.

– Я сумку потеряла, вы не видели? – спросила она. – Зеленая, прямоугольная, с коротким ремнем. Такой медицинский зеленый, медный.

– Сумку! – заржали старики. – Это ты не потеряла еще! Ты тут еще не теряла! Ты где тут у кого сумку видела, покажи! Сумку ей! Еще скажи: кошелек! А? Ха-ха-ха, кошелек тоже, может, потеряла? Нет, не было кошелька?

Мира чуть не набросилась на стариков от обиды: ветхие, противные, исчезающие, а ведут себя, как дети, как девки эти уличные.

– Я поняла, – сказала она. – Молодцы, вы молодцы. Я к вам с полицией еще вернусь, вы мне это повторите, про сумку, про кошелек. Выход отсюда где, в какой стороне?

– Га-га-га-га! – старики чуть ли ни начали биться лысенькими круглыми головами о здоровенные бетонные шахматные поверхности. – В какой стороне выход! Ни в какой стороне!

Мира развернулась и рванула в сторону стадиона, который переливался огнями где-то слева, в какую бы сторону она ни шла. Чтобы успокоиться, она начала пытаться вспомнить лицо – чье лицо, она вдруг не смогла толком сформулировать, забыла имя – лицо, сказала она себе, человека, чью руку я до конца дней своих обещала себе не выпускать из своей, и вдруг выпустила, и все. Лицо не вспоминалось. «Какие у него были пальцы? – спросила Мира сама у себя. – Толстые, как сосиски? Прозрачные и тонкие, как вермишелины? Узловатые, как у артритного пианиста? Такие же, как мои, с короткими широкими ногтями? Было ли у него что-то еще – короткая мясная шея, как из магазина? Острый боевой кадык? Нос, был ли нос?» Не вспоминалось ровным счетом ничего. Мира потеряла его и память о нем – случилось все, чего она больше всего боялась: потерять сумку с документами плюс потерять память и понимание того, почему он был лучше всех. Был. Что-то случилось, но Мира не понимала, что именно. Рука сжалась в потный тревожный кулак. Закат, как и общее ощущение ужаса, все не заканчивался, сиреневая гарь превращалась в ванильно-зефирную подкопченную поволоку, разбавленную густой чернильной синевой, пробивающейся через платаны.

На стадионе было светло и празднично: играла музыка, люди – человек сто или чуть больше – поднимали разноцветные небольшие гантели размером с ее украденную сумку и выполняли несложные упражнения: присесть, поднять, опустить, присесть, поднять, наклониться. Вид у всех был деловитый и радостный – видимо, это были жильцы ближайших домов. Судя по всему, это какая-то социальная инициатива: спортивные мероприятия для жителей этих жутких высоток для малоимущих. С гантелями приплясывали подростки (подростков было больше всего – неблагополучный райончик, но все-таки молодежь активная, интересуется чем-то, помимо наркоты, и на том спасибо), кое-какие старики, несколько молодых людей ее возраста. Кажется, звучал какой-то из последних альбомов Мадонны. Все это успокаивало: мир не рухнул, деловитые вечерние люди выполняют упражнения.

Мира снова попыталась его вспомнить, но родное лицо превратилось в бледный фасад разрушенного дома – помнилась только нелепая ерунда. Например, тот вечер, когда она пыталась намеренно запомнить, как он улыбается, и глупо смотрела в его мелкие круглые зубы, как бы плотно насыпанные широким броском игральных костей поперек лица. Боялась забыть и все забыла.

Это потому, что его больше нет, подумала Мира. Я его потеряла. Значит, и меня нет.

Действительно, от всего пережитого она уже не очень хорошо помнила, откуда она и кто она. Шла с работы, сказала она себе, и что. Все шли с работы. Она и есть эти все. Украли сумку – у многих крадут сумку, это большой опасный город. Она – эти многие. Вот они – многие: весело приплясывают с маленькими разноцветными гантелями-гирями.

Мира зашла на территорию стадиончика, подняла парочку гантелей и присоединилась к остальным. Все присутствующие ее заметили, но – Мира мгновенно это осознала – старались на нее не смотреть.

Мира решила, что проблема в ее потере, – утратив любимую руку, она явно смотрелась как свеженький ампутант, несмотря на мнимую цельность.

Или в чем-то другом. Мира вопросительно уставилась на подростков, качающих маленькие упругие розовые штанги, те отвели глаза.

Мира позанималась несколько часов подряд – от спорта ей всегда становилось легче и спокойнее (раньше она лечила маленькие сердечные разочарования абонементами в спортзал). Огляделась – что-то получилось: солнце поднялось. Оказалось, что уже практически полдень. Люди, довольные и отдохнувшие, швыряли гантели на траву и уходили.

Мира легла на траву и сжала руку – ничего. Ничего нет. Но как будто ухватила один палец: крепкий, сухой, шершавый, как дерево. Неужели?

На аллее старики по-прежнему играли в шахматы. Мира подсела к ним – старики поняли как-то, что она уже позанималась, не смеялись больше. Мира никогда не умела играть в шахматы (друзья пытались научить, но ничего не вышло) – удивительно, но старики научили ее почти мгновенно. Мира тут же обрадовалась и одним махом проиграла пятерым. Старики смеялись, но уже беззлобно, хлопали себя сухонькими ладошками по колену, один даже ущипнул Миру за плечо: поддаешься, приятное хочешь нам сделать! Еще наделаешь нам приятного, птенчик!

Миру вдруг передернуло: что я здесь делаю?

Надо было как-то выйти из парка. Солнце было в зените. По гранитной дорожке медленно шла сонная утренняя белка с крекером в зубах, за ней плотоядно ковылял пестрый полулысый голубь с липовой ногой. Мира посидела на скамейке, наблюдая за странными играми подростков вдалеке, потом вернулась на стадион, подняла две гантели: желтую и оранжевую. Гантели выглядели странно – в середине они были узкие, а ближе к концам каплеобразно расширялись. Почти значок вечности. Мира легла на траву и подняла руки с гантелями над собой.

– Думаешь, получится? – Мира увидела лицо одного из подростков. – Все думают. Не получится ничего, достаточно раз в день заниматься, отдохни лучше.

Мира опустила руки. Гантели глухо стукнулись о землю, как головы.

– Я понимаю, что это тяжело, когда теряешь близкого человека, – каким-то непривычно взрослым тоном сказал подросток. – Пытаешься что-то делать. Стараешься, суетишься. Но достаточно один раз в день – два-три часа – и все. Лучше не перенапрягаться.

Мира закрыла глаза.

– Газет тут нет никаких? – спросила она.

– Иногда на скамейке есть газеты, – ответил подросток, – но там кроссворды, всякое. Ничего серьезного.

– Ну зачем ты обманываешь человека? – подошел другой подросток, такой же рассудительный. – Марк же кроссвордом ушел. Разгадал и остановился сразу же. Кроссворды – это дело хорошее. Надо разгадывать. Сканворды, шарады. Все надо разгадывать. Зачем-то же они тут лежат.

– Глупость твои кроссворды. Там не в них дело.

– Газеты есть, барышня, не переживайте. Только вместо статей там – пустота. А где кроссворды – там все нормально, потому что все равно пустота, клеточки, понимаете?

Мира перекатилась на живот, открыла глаза и поняла, что этот утренний городской свет ни с чем невозможно спутать.

– Парни, – сказала она, – я все понимаю. А как долго мне тут нужно пробыть?

– Ты ничего не понимаешь, – ответили парни. – И мы не парни тебе, нет-нет-нет.

– Я из две тысячи сорок шестого, – объяснил подросток номер один. – И выхода отсюда все это время нет никакого, уж поверь. Почему нас тут много? Это же бомба упала тогда. Думали, сюда-то не долетят, не посмеют по городу жахнуть – жили, как живется. Это же немыслимо, сюда – и бомбу? И вот сбросили, суки, в апреле – все, что за мостом, смело начисто. Успели увидеть отсюда, из парка, было отлично, дорогая моя, все видно, как падает, как горит, как становится огненной стеной, не дай боже такое увидеть. Тут ведь куча народу была в парке, выходной, воскресенье, с детьми пришли на площадку играть, мороженое, лимонад, жили же, как в мирное время, мы же всегда тут так живем, вы знаете – ну и больше половины тут осталось, конечно, полгорода разрушило, у каждого кто-то погиб из близких.

– Сорок шестые все дети сейчас, почти все, – кивнул подросток номер два. – Нам тогда под пятьдесят было.

Мира все не могла спросить, что произошло с теми, кто был намного младше, мялась, водила пальцами по залитой утренним белым сиянием скамейке с мемориальной табличкой периода светлых восьмидесятых (которые, как поняла она, теперь вовсе не позади).

– Дети тут которые, – это тоже сорок шестые, – сказал подросток номер один. Те, кто тогда молодые были, я тебе скажу, что с ними происходит, когда они уже не могут все эти гири поднимать, они тогда ложатся и лежат и сами уже гири. Нормально.

– То есть вот этот стадион? – спросила Мира, кивая в сторону стадиона, где на зелени ровными рядами лежали разноцветные гантельки.

– Это кладбище, – закивали подростки.

– А почему поднимаете это все?

– А помогаем.

Мире кое-как объяснили, что нужно делать: ежедневные занятия как минимум несколько часов, гантельки можно всякий раз выбирать новые, это не важно, все равно уже не люди. Спать необязательно, но если все вокруг становится немыслимо странным – лучше посидеть на скамеечке несколько часов, потому что это значит, что ты в это время спишь, фаза быстрого сна. Если что-то болит – потерпеть: наверное, в этот день болело что-то. Есть тоже не обязательно – в каждый отрезок времени ты чувствуешь себя точно так же, как в соответствующий день в той, настоящей и прошедшей жизни: если по телу разливается гудящее, как электричество, ощущение сытости, нужно насладиться им по полной, потому что непременно придет ощущение голода. Никаких настоящих, объективных физиологических ощущений здесь получить нельзя – все, что происходит с телом, является отражением того, что с ним происходило в соответствующий день и час (Мира тут же с досадой вспомнила, что два года назад ей вырезали желчный пузырь, – получается, ей с год придется мучиться желчной коликой, хотя все это, казалось, после операции прошло безвозвратно!). Все подростки и дети – это сорок шестые, с ними интереснее всего, они больше знают. Могут, если в настроении, рассказать про войну. Старики с шахматами – это свежие, они каждый год появляются. В обычном, нормальном мире сидят тут в парке, и у них всегда умирают заброшенные ими в угаре игры бабушки. Часто случается, что несчастная бабушка азартного старичка отправляется на небеса именно в тот момент, когда супруг вцепляется в резную жаркую ладью в вечернем парке, ну и вот, старичок с ладьей остается здесь, и через некоторое время, глядишь, станет не старичок уже.

Однажды, когда все парковые старички района немыслимо сдружились и стали как братья, неожиданно умер от обширного инсульта самый любимый ими старичок, старичок-заводила, душа компании – и как только это произошло, почти все старички остались здесь, в парке, так они его любили и так, как оказалось, были духовно с ним связаны. Только пара человек не осталась с ними, продолжив жить вперед, в направлении бессмысленности недосягаемого сорок шестого – лживый, плешивый старик Рон, бывший таксидермист, и глуховатый экс-полковник Бобби с пластиковой ногой, которого все обожали и одновременно ненавидели за его, как оказалось, патологическую, психопатичную неспособность привязываться к людям. Ну ничего, гадко хихикали старики, сидят теперь вдвоем с Роном и ненавидят друг друга, а мы-то все здесь! Нам-то всем здесь хорошо, весело! Пляшем, танцуем, весело живем, развиваемся! Скоро помолодеем и за девками начнем ухлестывать!

Девок, кстати, в парке было не очень много, все тоже из сорок шестого. Те две, которых Мира встретила накануне вечером, пару раз пробегали мимо, пока Мира беседовала с подростками, но зыркали на нее злобно, как будто Мира им что-то пообещала и обманула.

– Дети тут не рождаются, – смущенно пробормотали подростки, отводя глаза от загорелых, тонких шей убегающих злобных, резвых девчонок. – Забеременеть невозможно, это плюс. Но и новых людей не очень много, это минус. Раз в год, может, бывает такое, что кто-то тут гулял и в эту секунду потерял кого-то очень близкого, кого-то дорогого. Город большой, сами понимаете, вечно кто-то кого-то теряет, вечно кто-то где-то гуляет и в это мгновение теряет и сам не понимает, что потерял. Бывают такие годы, когда два-три человека, а бывает и пустой год. Лучше всего, когда массовые катастрофы – больше всего шансов. Мы собираемся иногда и вспоминаем, в каком году что случилось. Даты-то мы знаем, всегда на скамейках свежие газеты с датами, просто статей нет, белота одна.

– Так, а что с кроссвордами? – поинтересовалась Мира. – Если разгадаешь, можно выбраться?

Тут подростки снова затихли.

– Вообще человек пять остановились, вернулись, было такое, – сказал номер первый, – но не то, чтобы прямо вот кроссворд.

– Марк разгадал кроссворд, – злобно сказал номер второй. – И Лина что-то разгадала. Не надо тут.

Мира сжала руку и вдруг почувствовала ответное, упругое сжатие всех его пяти пальцев: теплых, твердых, как оленья спина и летняя столешница в утреннем кафе. И поняла: живой. Сегодня он живой. Что бы с ним ни случилось в этом кошмарном, навсегда оставившем ее завтрашнем дне – она не желает знать, подозревать или догадываться о том, что произошло и почему – этот день никогда не наступит. Она больше ни минуты, ни секунды не будет жить в мире, где его нет. Он будет всегда. Пусть хотя бы в виде этого невидимого дурацкого протеза. Мира зажмурилась и вспомнила его твердый, как грецкий орех, суховатый нос лопаточкой и белки глаз цвета миндального молока. Он жив, мы оба живы, закричала она внутри себя так, что захотелось отхлестать себя по щекам.

Будто услышав этот крик, подросток номер один погладил ее по плечу:

– Милая, тут ни у кого ни вещей, ни сумочек, ни телефонов. Но если связь была, ты ее всегда будешь чувствовать. Потому что если бы этой связи не было, ты бы не оказалась здесь. Есть еще вопросы?

У Миры больше не было никаких вопросов. По ее телу разлились, будто новая свежая кровь, миндальные реки тепла. Она поблагодарила подростков и отправилась гулять по ночному (наступила ночь) парку. Пообщалась со старичками, познакомилась еще с парочкой сорок шестых. Все относились к ней настороженно, отводили глаза, но, как только она сама подходила и, робко улыбаясь, заводила свое тихое «как дела», оттаивали и порой даже сами интересовались, все ли ей понятно. Мира отметила, что всем было как будто немного стыдно за свое присутствие здесь, и появление нового человека тут воспринималось как нежелательный и грубый прорыв живого свидетеля в мягкую ткань неподвластной пониманию жизни в реальности, где нет будущего, но нет и той потери, без которой будущее не имеет смысла. Посидела в одиночестве на скамейке, когда вдруг начала видеть светящиеся рыбным пузырем бромистые цифры, выкатывающиеся из-под прорех в асфальте и составляющие цепкую желейную клетку из рельс и пьющих взахлеб желтую снежную воду птичьих костей с лицами и паспортами Югославии-1 и Югославии-2 – это был быстрый сон, и его надо было переждать. Мира подумала, что впереди – гормональная буря их первой встречи и первой ночи, взрывающаяся млечная катастрофа всех этих быстрых, сумасшедших поцелуев в метро – и прочее, тайное и стыдное мелкое множество сияющих химических восторгов – и ее пальцы скользнули по его руке вверх, к идеально круглому запястью: смерть отменили, чувствуешь ли ты меня?

Где-то в полночь поняла, что уже не спит, поэтому пошла к фонтанчику с питьевой водой, около которого тоже роились, как плодовые мушки вокруг арбузной плошки-шапочки, шахматные старички. Отвела в сторонку одного из тех пятерых, кому проиграла, и мстительно просвистела ему в ухо:

– Как вы думаете, разыскивают ли вас ваши близкие? Вы же в какой-то момент пошли в парк и пропали. Что они чувствуют, неужели вас это не волнует?

Старичок задумался.

– А они ничего не чувствуют, – радостно ответил он. – Потому что я пошел в парк в семнадцатом! В семнадцатом году! Два года назад! А сейчас – пятнадцатый! И все хорошо, ни у кого я не пропадал никогда.

– Ну, потом пропадете, – строго сказала Мира. – Неужели вас не беспокоит, что случилось там, откуда вы пришли?

– Это мне не важно, – сказал старичок. – Я там не был и не буду никогда, что мне. Ой, Борзовский сейчас вместо меня воду пьет, это моя очередь была, кыш, Борзовский, падла, кыш!

И умчался прямо в роящуюся, звенящую водяную толпу.

К вечеру Мира выяснила, что самые первые жители парка были именно те самые, сорок шестые – до них (точнее, после них) не было никого. Но ничего толкового сорок шестые рассказать ей не могли – или не хотели: война как война, бормотали они, зачем тебе это знать, мы замучались объяснять, ты не поймешь, как там все это работало, куча побочек, вот с этим парком тоже побочка наверняка.

С Мирой никто особо не хотел общаться на эти темы, а она, как назло, пыталась выведать все: подскакивала, улыбалась, щебетала, тянула за рукав, оттаскивала от шахматной доски.

– Интересно, – тоном боевой отличницы звенела она, – какое оно, это место, будет в средневековье!

– Никакое! – гадкими и скрипучими вечерними голосами орали старики. – На этом континенте не было средневековья! Га-га-га-га!

Мира запрокинула голову и вдохнула летний – пока еще летний – воздух. Над стрекочущей сетью платанных листьев тек, как Млечный Путь, зефирно-розовый закат с густо-сливовыми мазками истаивающей полуночи. Она чувствовала в своей руке его руку, крепкую и вечную – но вообще-то гулять здесь с ним ей не очень-то хотелось. Да и своей руки она почти не чувствовала. Давнее и, как оказалось, неотменимое решение не жить в мире, в котором его нет, превращалось в потенциальную смертную муку и огненный смерч – зачем держать за руку человека, который через некоторое время станет просто хорошим знакомым, а потом превратится в кромешно и безвозвратно чужого? Так же бесперспективно, как держать за руку того, кто через пару дней превратится в горстку пепла.

Вечер постепенно светлел, Мира направилась к стадиону, где все уже похватали гантельки – кто какую – и начали быстро и радостно выделывать с ними всевозможные па. Мира подняла красную и оранжевую, обратив внимание на незадействованную никем зеленую, – надо будет позаниматься с этими и потом взять зеленую, подумала она. Позанималась хорошо, легко, все было в радость – подскочило настроение, заулыбалась, почувствовала эту странную летучую летнюю эйфорию, которая случается с человеком, вдруг случайно и крайне удачно обманувшим смерть или что там это было, какая уже разница.

Выходя со стадиона, заметила двух мрачных девчонок, помахала им рукой. Девчонки отвернулись.

– Стойте, – побежала следом, – я не злюсь на вас, вы что.

– Это, может, мы злимся, – прошипела девчонка номер один.

– Молчи, – ударила ее между худеньких лопаток девчонка номер два.

– Чего я буду молчать? – разозлилась номер один. – Нет уж, давай я скажу.

– Ага, давай говори! – дернулась номер два. – Она потом вместо тебя уйдет, и все!

– Да не уйдет она, не надо ей, – сказала номер один. – Я скажу, мне обидно, трындец. Все равно до девять один один ждать, ну.

– Я тогда сама скажу, – прошипела номер два. – Короче, вот. У нас подводный город тут, считай. Сейчас объясню. Если хочешь уйти, надо взять деньги – сколько угодно, пусть даже монетку, мелочь какую-то, у того, кто сюда только-только зашел, но еще не окончательно. Пока он еще не полностью к нам и живет все еще вперед. Обычно это не в момент происходит – клиническая смерть сколько там: минута, три, пять. Бывает, что и вообще обратимо – человека откачали, а его мама уже дала Марку копеечку на хлебушек и Марк уже там, не здесь! Подводный город, короче.

– И ты, дура, могла нам помочь обеим, – сказала номер один. – Нам надо обратно, срочно причем. Пока не стали совсем дети. Нам уже по чертовых семнадцать сейчас, и вот что делать? Да, девять один один, его все ждут, кому больше двадцати – тогда точно придут новенькие, в тот день в городе у каждого кто-то погиб, а нам тогда по три года будет, то есть деньги нам точно дадут, маленькие, жалкие, копеечку просят. Но как мы потом все вспомним? Что трехлетний человек помнит?

– Ничего он не помнит, – затараторила номер два. – И ничего у нас не выйдет, ничего мы не изменим, и в сорок шестом все это снова будет как будет. Ну, разве что мы в этот чертов парк не пойдем, а дома с родными останемся, как положено. Или наоборот – всех родных с собой в парк заберем, а внуков оставим дома, все равно им год-два было, смысла никакого нет, это ужас, когда сюда с таким маленьким попадаешь, он с каждым днем все меньше и потом гантеля эта, уже и не поймешь, какая, они же все одинаковые, а выносить с кладбища нельзя.

– Лин вынесла своего! – перебила ее номер один. – Узнала как-то! Хотя белых было штук десять. Оказалась на девятом месяце. Плакала страшно, каждый день живот все меньше, потом кровь пошла и как не было ничего. Ходила семь лет вся черная. А потом, когда появился, Борис, это шахматный, у него бабка скопытилась, так Лин к нему подскочила и майку задрала, грудь у нее о-го-го была, ей тогда девятнадцать было, и кричит: гони трешку, еще кое-что покажу. И все, ушла. Борис ей двадцатку дал, до сих пор вспоминает, как это его угораздило, любовь с первого взгляда – не дал бы, так остался бы тут с ней, глядишь, как-то и успокоил бы ее. Тоже тоскует.

В общем, девчонки оказались не такими злюками. Еще немного посплетничав с ними про старичков, Мира обняла обеих, улыбнулась и поскакала, будто обычный вечерний бегун, по дорожке к навсегда отсутствующему выходу из парка – тому, где должны были валяться те глупые фальшивые скульптуры из стройматериалов. В ее ладони гремело, как тысяча гроз, неиссякаемое прикосновение теперь уже неведомого и навсегда далекого, но зато никогда не мертвого, мышцы приятно гудели и становились моложе, яснее и жестче, голову жгло августовское солнце, рокотали бензопилами цикады, в маленькой луже плескались пыльные и ловкие, как обезьяны, голуби.

Стоп, поняла Мира, тут какая-то ошибка. Чертовы голуби никого не теряли. Что вообще может потерять голубь – другого голубя, белку, крысу, орешек, крохотную свою пустую жизнь? Голубь вообще не знает, в каком направлении он живет, возможно, вечно в обратном, – Мира вспомнила, что никогда в жизни не видела птенцов голубя. Бежала все медленнее, притормозила, присела, медленно проползла на четвереньках пару метров вперед, к луже. Никто никогда не видел птенцов голубя, шептала она сама себе, смутно понимая, что ошибается, но кто из нас не ошибается, все ошибаются, вся жизнь это, по сути, парад ошибочных решений, у вас не бывает детства, дорогие мои, вы с нами заодно, вы и здесь, и там, правда? Правда же? Что является вашей разменной монеткой, дорогие друзья? Это солнечное мгновение? Мглистое утробное воркование? Вся ваша крошечная пустая водянистая жизнь?

Голуби лениво, как грузные карлики-фламинго, переставляли в воде глянцевые шероховатые ноги, кое-кто просто валялся в луже, как свинья, на влажном растрепанном черном боку, некоторые агрессивно чистили перья костяными, как первобытные швейные иглы, неприятными носами. Мира подползала все ближе – вот она протянула руку и вцепилась в самого неповоротливого и любопытного, подползшего поближе, чтобы подслеповато ткнуться головой в ее взмокшую от волнения ладонь. Сжала кулак изо всех сил, до хруста – и в ту же секунду оказалась около беспорядочно наваленного грузного шифера, вспотевшая и растрепанная, с сумкой за плечом и дохлым голубем, больно врезающимся ей в ладонь клювом, в оцепеневшей, будто сведенной судорогой руке. Она разжала руку, и голубь грузно шлепнулся об асфальт. Миру начали рассматривать люди. Мелкий розовощекий китайский мальчик подошел к ней, показал пухлым пальчиком на голубя и начал что-то обиженно выговаривать. Мира извиняющимся жестом помахала рукой – на ладонь налипли перья, кровь и что-то еще. Это была совершенно новая рука – не такая, как прежде. Парк тоже был каким-то новым – не таким, как прежде. И Мира не была полностью уверена, что не придет туда, в этот парк, послезавтра ровно в семь – то ли для того, чтобы передать благую голубиную весть своим новым отсутствующим подружкам, то ли для того, чтобы еще раз окончательно убедиться в правильности своего решения.

Она сжала кулак – и не почувствовала ничего и никого, кроме перьев и крови. Да, он по-прежнему был самым лучшим. Просто теперь Мира точно знала, что не потеряет его – не важно уже, каким именно образом ей удастся предотвратить эту потерю, – поэтому у нее больше не было необходимости постоянно чувствовать это назойливое, отвлекающее от прочих важных дел, прикосновение. Кто бы ни держал ее за руку все это время, он получил свою жертву и наконец-то отвязался, подумала она. Потом подумала: какую чушь я подумала, срочно все надо забыть! – и зашагала к метро.

Мы давно не вспоминали Катьку – железного зайчика, но даже не потому, что забыли о ней, как ее можно забыть, скорей, мы просто давно не собирались нашей вечнозеленой, пряной, тугой, как рождественский венок из прутьев и костей, компанией – у Ленки дачу закрыли хозяева на ремонт, у Сашки проблемы с младшим ребенком и не до этого, у Юльки такая работа, что и себя-то саму нигде не собрать, и мы как-то выживали все эти годы без святочных необязательных историй про железного зайчика Катьку. И зря – они повыветривались, как скалы, стали невспоминаемыми в более узких составах, словно Катька стала нам жать в суставах, торча из нашей коллективной рождественской плетеной кости неловким шарниром, неверным побегом, предчувствием ломоты, хромоты, фатального шага не туда. Когда с месяц назад мы с Юлькой встретились в городе на кофе и попробовали – как обычно! – вспомнить что-нибудь о том, как в те грохочущие разрушением и стройкой всего сущего дни Катька-зайчик устроилась работать билетером в какой-то единственный в городе трамвай и регулярно снабжала нас дикими историями о трамвайных изнасилованиях, рельсовой войне и встрече с царем ее снов ровно в то самое мгновение передачи талончика из ее влажных от утреннего мороза пальцев в его грубое перчаточное сжатие – сжалось, сошлось, и вот они вдвоем пылко сходят с трамвая в промзону прямо в снег и лежат там, как два огромных хвостатых мотылька под увеличительным стеклом господа нашего, беспомощно шевеля мохнатыми крылами. Но воспоминание стопорилось, не шло. Обычно подобные беседы структурировались просто и смешно – как магнитные игрушечные вагончики друг к другу приложить, чтобы получился звонкий легкий поезд памяти – вначале кто-нибудь вспоминал дикую Катькину историю, во всех неправдоподобных ее, алогичных деталях, потом кто-нибудь другой вспоминал, как неловко и случайно выяснилось, что Катька все, как всегда, наврала – потом третий обязательно вспоминал, как реагировал наш непримиримый железный зайчик на разоблачение, со страстью опытного шпагоглотателя настаивая на аутентичности и глубине проникновения воображаемого лезвия в свой натруженный, запекшийся от порезов пищевод – дальше кто-нибудь обязательно выступал в роли свидетеля нелепых, железобетонных, неукоснительных – каких еще? – попыток Катьки реорганизовать реальность согласно собственным же рассказам о ней – и пока клокотало и лилось и звенела вилочка о краешек хрустальной бездны, мы все хохотали и над своей юношеской жестокостью, и над Катькиной бессмысленной боевитой напористостью (да, отмечали мы, она фактически тратила лучшие годы жизни на то, чтобы доказывать нам правдивость своих несуразных, ни с чем не сходящихся историй, и как мы сможем ее отблагодарить за это ненужное подношение?). В тот раз у нас не сложилось, Юлька не могла вспомнить, как же Катька оправдала этот гигантский грохочущий трамвай, откуда она его выкопала, как именно он оказался тем утром около нашего общежития? Король ли Катькиных снов ее выдал, однажды после третьего ящика вина удивленно округлив глаза: какой талончик, мы на курсах по керамике познакомились! (И мы сразу все поняли – та полная неясности и противоречий душераздирающая история с погибшим в автокатастрофе горшечным мальчиком тут же обрела дополнительные очертания и объяснения: вот откуда Катька взяла ту амфору со стихами вдоль и поперек! она специально пошла на курсы, когда мы в очередной раз подловили ее на несовпадении!) Возможно, она специально договорилась с музеем городского транспорта и сняла у них на сутки винтажный трамвай? Но где она взяла деньги? Могла ли она заработать их в ночном клубе? У нее была история о том, как она подменяла подружку, сломавшую ногу, в ночном клубе, впервые в жизни в режиме неподъемного подвига дружбы жалобно извиваясь своим угловатым, мебельным, неловким набором веснушчатых рук и ног вокруг шеста, и вдруг какой-то сердобольный иностранец выдал ей заоблачную, невообразимую сумму денег, из жалости, что ли, – половиной Катька оплатила себе учебу, а еще на половину, допустим, арендовала тот трамвай, чтобы в очередной раз посрамить нас и доказать, что мы в очередной раз предали ее, не верили ей совершенно зря. История про подружку со сломанной ногой у нас тоже не клеилась – вроде бы потом Катька специально повела свою школьную подругу Аделину, неловкую пухлую коровоньку, которая даже на велосипеде не умела кататься, на каток и как-то так все подстроила, чтобы Аделина и правда сломала ногу – не специально, конечно, просто понадеялась, что именно Аделину подведет этот тоненький ледок, беленький снежок, у Катьки была отличная интуиция, и вся эта затея с катком и последующей поездкой в больницу была лишь ради того, чтобы как-то притащить к нам взрезанный будто бензопилой гипсовый корсет Аделины и радостно закричать, что сняли, наконец-то сняли, теперь не придется больше подменять (какой бред! кому была нужна та корова на шесте!). Но могла ли она подстроить это все специально для того, чтобы мы поверили в ту заоблачную сумму, свалившуюся на нее неведомо откуда? Возможно, отправить одинокую, бездетную, но совершенно в Катькином духе упрямую двоюродную тетку Алевтину на бизнес-курсы, а через год устроить ей, уже выигравшей какими-то биржевыми махинациями полвселенной, идеальную катастрофу и черный гроб с завещанием на колесиках было слишком сложным или даже жестоким занятием для оправдания каких-то пяти-восьми тысяч? Ничего не складывалось. После пятого кофе в висках пульсировало. Мы с Юлькой неловко прощались – возраст, память, все нас обмануло-подвело – и разбегались. Точно так же получилось и с Вадиком, с которым мы с год назад сидели в баре «Старый замок», и кто-то из нас сказал – как мы обычно делали, когда привычные темы для разговоров превращались в мелкое, пресноводное безрыбье с просвечивающими сквозь мутную взвесь белыми камушками дна, – а помнишь, как Катька сфотографировала НЛО около больницы, и что она тогда устроила, когда мы случайно нашли пленки и поняли, что она тогда с ними на самом деле сделала? Оказалось, что никто из нас толком не помнит, что именно Катька сделала с пленками. Вадик вспоминал, что ей пришлось специально знакомиться с персоналом той больницы и что она вроде бы даже посидела где-то полночи на снегу, чтобы заработать кровавый цистит, это была вроде бы особенная почечная больница, или именно из нефрологических окон был такой вид. Мне казалось, что все было не так – что Катькины пленки специально испортил какой-то отвергнутый поклонник, который хотел всем доказать, что она постоянно врет, но на пленках и правда был НЛО, и тогда он виртуозно закапал их кислотой из какой-то микропипетки, так называемый «эффект подделки», в прошлом используемый в ученом сообществе для того, чтобы довести коллег до суицида. Но когда Вадик вспомнил про цистит, я тут же вспомнила, что тот цистит Катька придумала для того, чтобы мы поверили, что она и правда была девушкой Артемия и они с ним не спали в привычном нам всем понимании только потому, что у нее все эти три месяца, пока они встречались, был жуткий, невозможный, кровавый цистит, а когда возмущенный до глубины души Артемий сказал нам, как все было на самом деле, не менее возмущенная нашим недоверием Катька подделала этот цистит, провалявшись полночи в снегу, хотя как подделала, по сути, ничего не подделала, мы ее и правда навещали в больнице и, действительно, видели эти бледные шары над болотом за окном, помнишь? Но Вадик ничего такого не помнил, кроме того, что он и надувал те шары, сидя по жопу в ледяной воде: Катька умоляла его об этом так жарко, что он был ради нее готов буквально на все.

Ничего не сходилось. Впрочем, и мы тоже сходились крайне редко. И совсем недавно впервые за много лет мы наконец-то начали снова много и обильно говорить про Катьку – так жарко и насыщенно, как будто это снова наш основной интерес, любимое занятие, магический костер воссоединения, вокруг которого можно, как в лучшие наши годы, расслабленно и спокойно расставить канистры с бензином, аккумуляторы всех сортов и баллончики с краской, ванильным дезодорантом и взбитыми сливками.

Вначале мне позвонила Ленка: оказывается, к ней на работу тоже приходила Катька и просила ее хоть куда-нибудь устроить, потому что все совсем плохо, совсем беда, денег нет, жить практически негде, все плохо.

– Я ее не видела лет десять, – испуганно сказала Ленка. – Ты же вроде с ней раньше где-то пересекалась? Она всегда такая была? Или только последние пару лет? Что у нее происходит?

Я не знала, что ответить. Катька и правда выглядела ужасно – я ее даже не узнала. От нее разило ветхой неустроенностью, окончательной и безнадежной: одежда ее была чистой, но какой-то чрезмерно, болезненно чистой – я вспомнила, как иногда в благожелательном тоне говорят о каких-нибудь старушках, «опрятная бабушка». Опрятная, нескрываемая, звенящая чистота бедности, отчаяния, бездны. Катька-зайчик была вестником той реальности, где чистые бледные тряпочки долго-долго полощут в мыльной водичке небытия.

Она пришла к нам в обеденный перерыв, даже не удивившись тому, что я постаралась всем своим видом продемонстрировать неудивление, – села напротив меня ровно в то же мгновение, когда я приподнялась над креслом, чтобы рвануть прочь, в оранжерейный сад и приветливое молчание столовой, и затараторила:

– Олька, привет, слушай, тут совсем беда, может, в вашем агентстве какие-нибудь вакансии есть, ты же помнишь, я же раньше креативила много, да ты, конечно же, помнишь, может, вам копирайтер нужен или еще кто, я много чего могу, ты точно сможешь меня порекомендовать, сможешь же? Тут просто такая ситуация, я даже рассказать не могу, совсем труба, у меня просто слов нету, да и я не хочу тебя грузить, но ты же всегда мне верила, ты мне и сейчас поверишь, поэтому нет смысла даже рассказывать и тратить твое время, ты просто верь, и все, очень нужно, вот прямо очень нужна работа, вообще любая, может быть, вам нужна секретарша куда или вот девочка кофе делать, или на ресепшн девочка.

Я сфокусировалась и заставила свою зрительную кору, отказывающуюся обрабатывать визуальный облик Катьки, отрефлексировать происходящее и помочь мне подумать о том, что Катька меньше всего похожа на девочку на ресепшен – на девочку вообще – больше всего она напоминала именно что опрятную суетливую старушку-богомолку, от которой инстинктивно хотелось отодвинуться подальше.

– Ты, главное, не стесняйся говорить вообще что есть, правда, не бойся меня обидеть, – продолжала Катька. – Если вам уборщица нужна – я согласна тоже. Мне хоть какую работу. Важно работу, просто получить работу, проблемы с документами.

Обеденного перерыва в итоге у меня так и не случилось, я что-то мямлила, Катька тем временем поспешно съела целую коробку офисного печенья, торопливо и будто между делом запуская в нее суховатую, обветренную руку с обкусанными ногтями. Было заметно, что она старается скрыть, что голодна, я же изо всех сил старалась скрыть, что я это заметила, и из неловкости даже взяла из коробки пару печеньиц, потому что и сама почувствовала голод, – столовая меня не дождется, поняла я, без шансов.

У Ленки было что-то похожее – из жалости, сочувствия или даже высокомерия, не очень понятно, она потратила больше часа на собеседование с Катькой, хотя ей было очень страшно, что к ней в кабинет кто-то зайдет и увидит, что у нее сидит такое странное, непрезентабельное существо, как будто кто-то пришел на благотворительность деньги собирать, раковые дети, хоспис отчаяния.

– Ну как ее куда возьмешь? – сказала Ленка. – Она, наверное, уже много лет нигде не работала. Ты видела, у нее лицо старушечки? Как печеная картошечка! Где она живет вообще? Она тебе сказала? Она была замужем вообще? Дети у нее есть? Куда она пропала тогда? Кто с ней последний раз общался в те годы?

Было бы хорошо, если бы Катька, как обычно, начала сыпать нестыкующимися друг с другом фактами вроде «случился выкидыш по моей персональной вине, за это выгнал из дому муж, потом умер дядька Антоний, на чьей даче я жила потом, но потом оказалось, что дача была не его, а его племянника по другой линии, первой его жены линии до моей тети, он даже не родной дядька мне был, а теткин муж, и он, этот побочный племянник, меня тоже выгнал, к тому же у меня было семеро кошек и они портили там все в доме, и теперь я живу у одной знакомой бабки, которой я в награду за диван готовлю и стираю, а одна из моих случайных кошек оказалась абиссинской, породистой, я ее продала в питомник и год как-то с этого жила» – обычная, привычная нам, старая Катька сделала бы потом все возможное, чтобы мы ей поверили: нашла бы себе бабку, начала бы ее прилежно обстирывать, устроилась бы в кошачий питомник подстраивать неликвидный для размножения живой товар, подыскала бы тетке мужа-вдовца, да что угодно, она могла что угодно! Но нет: теперь она суетится, мямлит, сгорает от неловкости – откуда в ней эта неуверенность, шаткость, откуда эти провалы, зияния?

С Вадиком потом списались, оказалось, что и ему звонила и приходила в студию устраиваться дизайнером или хотя бы полы мыть, хоть какая нужна работа, просто чтобы выжить, тяжело выживать, тяжело.

– Она ужасно изменилась, – написал Вадик. – Я слушал ее, конечно, а сам поймал себя на том, что не знаю, как ребятам потом объясню, кто это приходил, и начал тоже продумывать аркады вранья – мол, скажу, что это моя однокурсница, это же правда, вранье лучше городить всегда на какой-то правдивой основе, фундаменте; художница, блаженная, которая много лет жила в монастыре, и монастырь потом продали какому-то застройщику, который делает там отель хилтон, а всех разогнали, и она теперь ищет работу. Но было ужасно неловко, когда поймал себя на этой мысли, откуда во мне такое высокомерие, надменность, почему я ее стыжусь? Разве я стыдился ее раньше?

Вадик, в отличие от нас, девочек, оказался более искренним – действительно, мы ее стыдились, стыдились нашего железного зайчика, который посвятил всю свою юную, отважную, огненную жизнь тому, чтобы мы ему всегда и безоговорочно верили, – и теперь, когда нам нужно было поверить в нее, поверить в то, что ей нужно дать шанс, чтобы она смогла впрыгнуть, вскочить в улепетывающий от нее в ужасе поезд общества, в этот общий вагон социальной успешности, чего нам стоило поверить в то, что суетливое, сморщенное, коричневатое старушачье личико разгладится, посветлеет, порозовеет и напротив нас снова будет сидеть хохочущая, циничная, изобретательная и вечно сердитая на нашу аморфность и недоверчивость Катька! Человек приспосабливается ко всему, и если приспособившаяся к чему-то невыразимо чудовищному, привыкшая к тайной своей катастрофе Катька смогла так разительно измениться, то ей – точно по такой же схеме – ничего не будет стоить вернуться в прежнюю форму буквально за месяц работы с молодыми профессионалами, креативным народцем, старыми приятелями. Я изо всех сил пыталась представить Катьку, поедающую это крошащееся, рассыпающееся в ее сведенных артритом узловатых пальцах офисное печенье, в уютном сером шерстяном пиджачке и блестящей, как крышка рояля, кожаной юбке – но воображение отказывалось дорисовывать ярко-алые «Мартенсы», которые превращали бы мою надежду на преображение Катьки в факт и данность, – и картина почему-то рушилась.

Никто из нас не мог взвалить на себя эту обязанность, и всем было чудовищно стыдно. Катька как будто превратилась в прокаженную, навещая нас на рабочих местах все в том же своем гиперчистеньком застиранном жилетике, будто с чужих ног бежевых брюках из уже неясно какой ткани, может, и не ткани вовсе, и надсадно-белой рубашечке, надетой явно из невротичного, панического, искаженного уже соображения о том, что в белой рубашечке скорей возьмут работать в офис, приличный должен быть вид, не должна выглядеть неудачником.

– Я ее подкармливаю иногда, – призналась Сашка, когда мы собрались с ней, Ленкой и Вадиком вместе – в кои-то веки! – чтобы обсудить, что делать с опустившейся, несчастной Катькой, которой объективно нужна помощь, но как ее оказать – непонятно, невероятно, невозможно. – Заметила, что ребенку готовлю, когда ухожу – и всегда две порции – вторую беру Катьке, и точно знаю, что она зайдет в этот день. И заходит. Девочки, мне ужасно стыдно, как же так, она же была такая, такая. Девочки, что мне делать, давайте мы, может быть, скинемся деньгами, чтобы ей помочь как-то на первое время, а может быть, вы знаете, где нужна какая-то простая работа – уборщицей, почтальоном, с ребенком посидеть?

Мы перебрасывали Катьку друг другу, как пылающую картофелину стыда – никто так и не смог взять на себя ответственность ни за нее, ни за то, что с ней случилось. Хотя о катастрофе – а мы точно понимали, что случилась какая-то катастрофа – она никому не рассказывала. Отмахивалась, отшучивалась: ай, слушай, лучше не буду тебя грузить, ты все равно не поверишь, ты же никогда мне не верила. Или наоборот: да ты же всему, что я несу, верила, так что и тут, что бы я ни рассказала, ты это примешь, поэтому какая разница, что я расскажу, придумай себе там что-нибудь.

И мы придумывали – собирались, как раньше, и придумывали. Решили найти Катькину маму, вроде бы она жила где-то в Новосибирске – но дальше нашей решительности дело не пошло. Потом Юлька, которой было сложнее всего – к ней Катька приходила прямо в редакцию, мрачно, как привидение, проходила по всем коридорам, каким-то сверхъестественным образом минуя охрану (что больше всего потрясло Юльку, так это то, что Катька в своей безразличной, текучей, речной стремительности прошла мимо Дэвида Бирна, который как раз был тогда у них в редакции на интервью – приезжал с гастролями в город, – а ведь когда-то она была фанаткой Talking Heads, буквально наизусть знала каждую их песню! А тут просто взглянула рассеянно ему в лицо – медленно, отстраненно, будто призрак, или будто он сам был редакционным призраком – и это еще до момента, когда оцепеневшая от неправдоподобности этой сцены Юлька почувствовала, что происходит что-то непоправимое, что нужно помчать, побежать, уберечь гостя редакции от сумасшедшей полупрозрачной полустарушки-поклонницы!), нашла для Катьки подработку в больнице на ресепшене, ничего сложного, улыбаться, встречать, заполнять карточки, выдавать талоны. Договаривалась, приносила коньяк, шоколадки. И тут новость – Катька устроила скандал, обиделась, возмутилась.

– Стоит вся красная, всю ее трясет, я впервые вообще у нее хоть какие-то эмоции заметила, не потерянный еще человек, видимо, – рассказывала Юлька в фейсбук-чате группы «Как помочь железному зайчику», созданной нашим коллективным неловким чудовищем вины и стыда. – И говорит: как ты можешь, как ты так можешь со мной, я же должна работать тут, в журнале, почему ты не можешь устроить меня в журнал, чего ты боишься, мне нужно к тебе, в журнал, понимаешь?

Потом началась вообще полная неразбериха; но, как мы были вынуждены признать – намного больше в духе Катьки-зайчика, чем это старушачье шоу немощи и поглотившей человеческую живую волю бездны бесприютности и отчаяния.

– У меня нет документов, – мрачно сказала Катька Вадику, когда он согласился принять ее в студию якобы неоплачиваемым интерном, но платить ей из своего кармана какие-то триста в неделю, причем эти триста мы решили собирать сами коллективно. – В том-то и дело. Я умерла в 2011-м, и у меня поэтому нет документов. Ни паспорта, ничего. Свидетельство о смерти где-то было, но его кто-то взял, может, кто-то из родственников, но я не знаю кто. Да и потом, если бы и не взял, ну вот как бы ты меня устроил интерном по свидетельству о смерти, ты вообще думаешь головой?

– Да, я сказала Вадику, что умерла в 2011-м, – сказала мне Катька, когда пришла пожаловаться на Вадика. – А что мне было еще делать, если он не хочет меня брать на работу без документов, а я действительно, допустим, умерла? Что мне ему нести? Да и если бы я сохранила каким-то образом паспорт, все равно не было бы смысла, я уже давно не на учете в налоговой, все эти индивидуальные номера. Лучше бы, блин, подумал, что делать. Можно же как-то восстановить учетные записи, наверное. Хотя я читала когда-то статью о том, как люди, которых ошибочно признали мертвыми в бюрократическом смысле, потом годами отстаивали свое право функционировать как живые, система вообще не заточена на то, чтобы возвращать мертвых в общество, даже если они умерли по ошибке. А если не по ошибке? Что тогда?

Катька уже не пожирала это ужасное печенье (наверное, я больше никогда не смогу есть именно это печенье – оно казалось мне теперь каким-то навсегда зараженным), я с неделю назад именно ради нее позаботилась о том, чтобы в офисе всегда были питательные закуски – хумус с крекерами, нарезанные дольками органические яблоки в порционных пакетиках, чипсы из сладкого картофеля, еще какая-то дрянь. Она пила кофе и заедала его моцарелловыми палочками из мешочка на десять палочек – одна, вторая, третья. Видимо, у Катьки была моцарелловая диета или моцарелловая же недостаточность.

– Я узнаю у знакомых, кто может сделать документы, – наигранно-бодрым голосом сказала я и возненавидела себя тут же за эту интонацию. – Наверняка кто-то поможет. Не волнуйся. Я тебе верю.

Я знала, что прежняя Катька – если ей не поверить – может специально убить себя, чтобы мы поняли, что зря, ох зря, мы выкатили ей этот неподъемный, предательский мысленный вотум (она читала подобные вещи по интонации, по взгляду, и паническая мнительность в ней сочеталась с болезненной, безошибочной и безжалостной, как нож, интуицией). Более того, если она особенно упрется, то запросто убьет себя в 2011-м году, она такая.

– Мне не нужно, чтобы другие, – ответила Катька. – Мне нужно, чтобы ты взяла меня на работу, неужели не понятно? Почему вы все такие? Какие-то, сука, беспамятные, ну.

– Катенька, – сказала я. – Я очень плохо помню все наше совместное прошлое, и мне от этого так же больно, как и остальным ребятам, поверь. Наверное, мы стали уже взрослые, старые, разочаровали тебя, ты нас явно не такими представляла. Но давай ты и правда сделаешь документы и мы подумаем, как тебе помочь. И вот, например, хоть я плохо помню – но ты когда-то нам рассказывала про Авдотью – я запомнила именно благодаря имени, редкое имя же – которая работала в паспортном столе и могла подделать из мертвого паспорта любой живой паспорт. Помнишь? Это было тогда, когда у тебя нашлась сестра-близнец в Канаде, а потом оказалось, что просто паспортная ошибка, но потом все же выяснилось, что не ошибка. Авдотья, помнишь?

Катька расплакалась. Видимо, это была последняя капля.

– Как так, как же так! Вы все оказались вообще не такими! – всхлипывала она, закрывая свое пергаментное, желтоватое лицо сведенными кулачками. – Как мне вообще выбраться из этого теперь?

– Катенька, – начала я фразу, которую даже не думала заканчивать.

– Я не вру, понимаешь? Все так и есть, – бормотала она. – Я просто не знаю уже, что говорить, и подумала, что, может быть, надо сказать вам, как есть, и тогда сработает. Я умерла в 2011-м, очень нехорошо умерла, и там выяснилось, что ничего не отработано, вообще все плохо, очень много работы осталось, все нужно отработать, я отрабатываю, но не выходит все равно, ты не понимаешь даже, как это тяжело, ты не была в этой ситуации. Если не отработаю – все. А чтобы отработать, обязательно надо на кого-то из вас отработать, понимаешь? Неужели не понимаешь? Иначе всё. Всё, Олька! Вот вообще – всё! Мне еще повезло, что можно отработать, другие в моей ситуации сразу – всё – а мне разрешили, разрешили попробовать! Потому что вы – вот вы! Понимаешь – вы все! Потому что ни у кого такого не было, а у меня вот были – вы! И мне говорят: ну попробуй, может быть, они помогут, раз они у тебя есть. И теперь вы мне такие – ах, приходи потом, поищем что-нибудь! Вы вообще понимаете?

– Катенька, – снова начала я ту же фразу, но поняла, что никогда ее не закончу. – То есть нет, Катя, зайчик. Я тебе верю, это раз. Два – нам всем ужасно стыдно и страшно, что мы не можем тебе помочь. Просто понимаешь – мы все работаем в таких компаниях – ну, серьезных – то есть нет, не то. К нам очень сложно устроиться с улицы. Может, попробуй других друзей? Помнишь, у тебя еще была какая-то другая компания? Мы, твои дурацкие однокурсники, из-за своей дурацкий взрослости оказались какие-то не те друзья, Катя. Мы плохие друзья, понимаешь? И теперь мы видим это так отчетливо, что, возможно, как минимум из чувства ужаса и стыда ничем не можем тебе помочь – наверное, чтобы вечно помнить о том, как чудовищно мы с тобой поступаем. Но, черт возьми, были же другие друзья, Катя! Ты же рассказывала нам про них постоянно! Неужели ты у них ничего не спрашивала, не интересовалась? Давай подумаем вместе. Я даже помню некоторых из них, хотя многое позабывала. А этих помню. И неудивительно. Аделина. Артемий. Авдотья. Отличная фантазия, правда?

– Ну, – мрачно сказала Катька. – Давай дальше. Давай. Может быть, сообразишь кое-что.

– Еще был какой-то Амфибрахий, но ты его точно придумала, мне кажется.

– Угу, придумала. Еще Апраксия, – напомнила Катька. – А также тетка Алевтина. И одноклассники Афанасий и Аввакум. Ну?

Я молчала.

– Еще? Авессалом? Или хватит? – сквозь слезы закричала Катька. – Эта компания не подходит! Одноклассников я отрабатываю иначе! Они мне рекомендации пишут. Нужны рекомендации от той компании, предыдущей. А вы – именно вы! – должны меня взять на работу! Ты, Олька. Ленка. Сашка. Юлька. Вадик. Понимаешь?

И тут я поняла, что вообще ничего не понимаю.

– Нет, Олька, ты понимаешь. Ты у меня, Олька, директор лучшего креативного агентства в городе. Ты все понимаешь. А Юлька у меня главный редактор местного – местного! – Vice, между прочим! А Вадик – директор и основатель лучшей в городе фотостудии! Сашка владеет собственным издательством, она у меня вообще круче всех. Ленкой тоже можно гордиться, половина всех сериалов, что тут делается, через ее продюсерскую компанию, между прочим, проходят, разве нет? И после этого всего – после всего, какими вы вышли успешными, красивыми, идеальными – вы не можете меня взять хотя бы полы мыть – чтобы я могла это все отработать? Нет, не можете? Конечно, не можете. Лучше бы подумали, почему все так гладенько, почему у вас имена, как в этих советских книжках дурацких: Ленка, Олька, Юлька, Сашка. Так что, бывает в жизни? Вы думали про это вообще хоть раз? Но нет, так далеко мы думать не можем. Мы только можем думать о том, как они все отреагируют, все эти ваши коллеги, подчиненные, все эти важные для вас фигуры, если вы меня в этом моем состоянии возьмете на работу! Хотя думать вам надо было вообще в другую сторону! Важные фигуры, с ума сойти.

Я извинилась перед Катькой и сказала, что у меня важный митинг через пять минут – пришло сообщение вот только что.

– Врешь, – сказала Катька. – Хотя, с другой стороны, как я могу обвинять тебя или кого-либо из вас, дорогие мои, в том, что вы врете. Все, не справилась. Не вышло. Не получилось. Теперь сами меня ищите, когда поймете, что во всем этом не так. Больше я к вам не пойду унижаться, надоело, пусть все оно горит на хрен, не отработаю так не отработаю, есть в мире и более страшные вещи, чем самые страшные в мире вещи. До свидания, Олька-Олька.

И ушла, хлопнув дверью.

Хотя никогда до этого не хлопала дверью.

Почему-то мне показалось очень важным не соврать ей – пусть она бы вряд ли как-либо об этом узнала – и я решила организовать важный митинг, устроив скайп-конференцию с Вадиком и девчонками, чтобы обсудить с ними одну крайне неприятную штуку, которая пришла мне в голову. Или была ловко вложена в мою голову Катькой.

Но когда я собрала их всех в один костяной веночек – Ленку, Юльку, Сашку и Вадика – поняла, что от того, сообщу ли я им эту штуку – ничего не изменится ни в мире, ни в том, что миром считает наша Катька, ни даже в том, что этим миром по какой-то причине до настоящего момента считали мы. По сути, тот факт, что ничего не изменится от моего сообщения, и был той самой информацией, которую я собиралась им сообщить. И если об этом знаю я – видимо, об этом знают и остальные.

Как и о том, что нам всем придется теперь хорошо поработать, чтобы остаться существовать в этом новом, довольно неуютном с учетом всей этой информации, мире железного зайчика.

Мне удобнее рассказывать об этом, как о воспоминании, и пусть лучше это будет чужое воспоминание, как бы пересказ. Допустим, подруга юности, предположим, Даша. Что может быть лживого в вездесущести, вездеходности дружественной Даши, бойко бегущей самой узнаваемой, почти заглавной буквой сквозь биографию всякого из нас? Была у вас Даша? Вот и у нас тоже была. Даша-Даша.

Садись, Даша. Терапия не помогает. Мы, предположим, разливаем пьяный грушево-клюквенный компот на скамеечке парка и болтаем; давно не виделись, кому еще расскажешь. Дождя не будет, Даша, автобус не придет.

Дашу беспокоит неприятное воспоминание юности, как бы всю юность ей и отравившее: буквально все, что она может или не может вспомнить, пропитано этим ядом. Даша около полутора лет встречалась с Невицким, допустим, я даже помню этого Невицкого, все-таки одна компания, но дело тут не во мне, я забываю о себе, стоп, меня нет.

Даша ходит к терапевтам и рассказывает каждому про свои отношения с Невицким и, в частности, про Майю. Да, да, разумеется, у каждой молодежной компании есть своя история про девочку, которая закончила как-то особенно плохо (у вас есть такая, правда?), оступилась, сорвалась, попала под стеклянный поезд, уносящий ветер как субстанцию и ценный груз из одного мира в другой, отравилась жидкостью для прочистки канализации, съела иные грибы, упала с лестницы, ступеньки которой уже сотню лет не видели крови (лестницы, как и землетрясения в городах, имеют что-то вроде столетнего индекса крови: если бабушка с третьего этажа не припомнит ни одной случайной смерти в своем подъезде, есть резон осторожнее спускаться, взвалив на спину чугунное коромысло велосипеда, тихо, тихо, тут нет ступеньки – это страшнее всего, смертельный лживый шаг вниз там, где нет спуска, нет пространства, только эта преждевременная, преднамеренная, убивающая твердь). Но с Майей все было не так – она расставалась со своими жертвами молниеносно и навсегда, поэтому, когда все случилось, вокруг нее не было большого количества друзей и знакомых – дружба, как потом выяснилось, Майю не интересовала, пусть и выглядела именно как дружба, чем бы она ни была на самом деле.

Майя досталась Даше в роли приданого, она была приложением к Невицкому – да, разумеется, у каждой молодежной компании бывает такой герой с приложением, идеальной красоты мнимо высокий мальчик с будто намеренно асимметричным, искаженным от некоей вселенской тоски лицом и прилагающейся к нему девочкой-другом, «а это просто моя лучшая подруга», и такие красивые эти его картонные, как будто ножом вырезанные в ящике, полном фиников и клинков, глаза, что потерпим подругу, кто бы она ни была.

Майя была жестоким довесочком – после того, как Даша целовалась с Невицким на открытии выставки С. и М. прямо там в коридоре, на подоконнике, к ней подошли и С., и М., пусть и плоховато ее знавшие, и сразу сказали: расставание с Невицким ты еще хоть как-то переживаешь, но терять Майю тебе будет невыносимо больно, не поддавайся ее обаянию, чем бы оно тебе ни казалось – но это обаяние.

Майя была ужасно необаятельной: сутулая, рыжая, с крашеными в неопрятный вороновый цвет жиденькими волосами до плеч (и уже выбивается асимметричный едкий кошачий пробор, пробел, провал где-то в районе проекции речевого центра Вернике). При ее аномальной, кисейной, водяной худобе она, тем не менее, выглядела немного полной, распухшей, разбухшей, как русалка, – была в ней какая-то водянистая дымная мягкость, словно кости ее были заполнены болотным молоком, а не твердыми текстурами, в ней вообще не было ничего твердого – но вот локти, вот острый крошечный носик, вот безмозглая и жесткая медность звенящих, как полные карманы мелочи, веснушек – все не так, все не складывается в цельный образ. Майя будто состояла из несочетаемых фрагментов – для кого-то она была слишком тощей, кто-то вспоминал ее как «эту мечтательную жирную корову», ее тело плыло и таяло, как облако. Границы соприкосновения Майи с миром были размыты, она во все втекала и вытекала, и не было в этом ни органичности, ни текучести – течение Майи было бурным, неловким, переломанным, как кладбище парикмахерских ножниц, и более несуразного человека представить себе нельзя было, что они в ней находят, нахмурилась Даша, но вот уже все, Майя подошла к Даше и протянула руку, и Даша задохнулась и ничего не нашла. Правда, пространство, в котором она ничего не нашла, оказалось неправдоподобно огромным – словно с Майиным рукопожатием приоткрылась дверь в гигантский, гулкий и исполненный дышащей тягучей пустоты каменный зал: словно находишься в пещере и чреве бесконечного кита одновременно. Кит где-то плещется и резвится, и доступа к этим чертогам радости нет и не будет никогда: ты внутри. Но это была какая-то чертовски приятная внутренность.

Даша отдернула руку, будто из пасти собаки вынула, и скривилась:

– Меня уже предупредили, что ты придешь знакомиться. Ты так уверена, что мы станем друзьями?

(что значило: ты сразу поняла, что он в меня так сильно влюблен?)

– Да, это надолго, я вижу, – расхохоталась Майя. – Обниматься не будем, еще наобнимаемся!

(что значило: хер поймешь)

– Я ненавижу обниматься с девушками, – сказала Даша.

– Я тоже, – ответила Майя. – Все больше общего у нас. Ты еще не то возненавидишь.

Репутация Майи: стремление отчаянно, глубоко и интенсивно дружить со всеми девушками Невицкого. Невицкий: не против (почему?). Говорят, когда-то давно, когда им было лет по 18, что ли, Невицкий и Майя встречались некоторое время, но потом он ее бросил, разлюбил, то ли он у нее был первый, то ли она у него, не очень понятно, но Майя отказалась принимать, что они не вместе, решила остаться друзьями, и вот теперь ее цель: девушки Невицкого. Она становилась лучшей подружкой буквально каждой: давала правильные советы по завоеванию Невицкого, поддерживала и утешала, когда все шло не так (и всегда принимала сторону подруги, вот что важно, этот козел вообще охренел, я тебе сейчас объясню, что делать, чтобы он сейчас примчался под твой подъезд и бился башкой о домофон), доводила каждую почти до венца, становилась всем почти ближе самого Невицкого (умудрялась пролезть даже в область секса, какие-то открывала тонкости организма Невицкого). Избавиться от нее не было возможности, потому что, если какая-нибудь из девушек Невицкого и начинала это вот свое «зачем она за нами таскается, почему она ко мне липнет, мне она ужасно противна», Невицкий тут же терял к ней интерес – причем по-настоящему глубоко, истинно терял, не в режиме обиды – а после него интерес теряла и привязчивая, липкая Майя, и вдруг оказывалось, что именно ее-то – вертлявой, текучей, покрашенной в пепельный скользкий черный – и не хватало больше всего. Как-то она опутывала их, будто паук, своей простодушной заботой. Еще ни одной не удавалось встречаться с Невицким и при этом намеренно игнорировать Майю. Комплект. Оплата. И расплачиваться приходилось только при расставании – и совсем не той валютой.

Некоторые бывшие девушки Невицкого даже устраивали Майе – не Невицкому – настоящие истерики, столкнувшись с ее парадоксальной, паранормальной холодностью после этой липкой биологической дружбы. Майя теряла к ним интерес на совершено животном уровне. Белый каменный кит исторгал их из своей гулкой утробы и уплывал резвиться на другие берега, к другим пляжам и пляскам. Таких, как Невицкий, было достаточно много – да и к нему все-таки оставался кое-какой доступ – а вот Майя в своей мгновенной животной холодности была только одна.

И вот в эту историю ввязалась Даша, которая уже наслушалась всякого, – но почему бы ей не оказаться той самой избранницей Невицкого, который был, по слухам, ужасающе разборчив, поэтому и расставался сразу же, вот-вот почуяв, что человек не тот, не совсем тот самый, – не любил тратить свое и чужое время. Хороший мальчик, хороший.

Майя оказалась, действительно, прекрасным довеском – вместе с внимательным, воспитанным и приятным молодым человеком у Даши появилась лучшая подруга. Майя тактично не лезла в их отношения с Невицким (никогда не рвалась с ними третьей в кино или в поездки – даже если им порой требовалась компания, и Даша требовала и умоляла: вдвоем скучно, ну давай же, почему ты не хочешь), постоянно была на подхвате, выслушивала Дашины страхи, обнимала, молча все понимала, прибегала в ночи с бутылкой коньяка и слезным пузырьком валокордина.

Когда Даша – где-то спустя полгода отношений с Невицким – сообщила Майе, что у нее задержка и она не знает, что делать, страшно проверять – Майя серьезно спросила, согласилась ли бы Даша, если что, начать с Невицким семейную жизнь, съехаться (Даша жила с родителями, Невицкий жил один в роскошной студии, вырубленной насквозь и наискось из, допустим, трехкомнатной бабушкиной квартиры), родить. Даше нравился Невицкий, она кивнула, сглотнув манный комок ужаса, пробежавший под горлом, словно безопасное напуганное подкожное животное.

– Хорошо, тогда я тебе все расскажу, – сказала Майя. – На самом деле я его дочь.

Майя выглядела немножко младше Невицкого. Они были одного возраста. Но Даша была так напугана, что тут же в это поверила.

– Это когда же он успел? – спросила она.

– Блин, нет, ты не понимаешь, и это нормально, – сказала Майя. – Но начинать нужно именно так: я его дочь. Но не так, как ты думаешь. По-другому дочь. Но именно его, и именно дочь. Понимаешь, я была его дочерью в прошлой жизни.

Тут Даше, конечно, понадобилось некоторое время, чтобы понять, о чем речь.

– Мы реинкарнируем в обратном истории направлении, – объяснила Майя. – Нас не очень много. Мы начались одновременно с концом человечества, мы как бы его наблюдатели, исследователи, и мы закончимся там, где оно начнется. Поэтому реинкарнировать мы можем только обратно во времени. Помним мы немного – какие-то основные вещи, мелочи, никаких деталей. Иногда получается запомнить одно или два имени, пару локаций, совсем редко – нескольких людей, еще реже – даты. Но даты мы почти не помним, потому что из-за движения обратно у нас иное понимание времени, и понятие даты в него не встроено, поэтому и запомнить дату нельзя – скажем, я не знаю точно, в каком году я умру и в каком году я рожусь, но точно знаю, что Невицкий – мой отец.

Оказалось, что в прошлой жизни Майя воспитывалась Невицким как отцом-одиночкой: ее мама умерла от рака совсем молодой; этой новой, будущей (прошлой, мрачно поправила она, прошлой) Майе было от трех до восьми лет, она не помнит, помнить годы трудно или невозможно. К отцу в этой прошлой (будущей, поправила сама себя Даша, потому что ей было тяжело все это в себя вместить) жизни Майя относилась с почтительным благоговением и некоторой влюбленностью. В итоге она стала писателем-сценаристом и писала в основном сложные инцестуальные вещи и чуть-чуть детскую литературу – так как она помнила свою прошлую жизнь (обычно помнишь 2–3 предыдущие, но каждую чуть более смутно, чем совсем свежую) и даже свое имя в той, прошлой жизни, она писала книги для этой девочки из будущего, которой она была до нынешнего перерождения: сказки для Эммы, как-то так они назывались.

– Интересно, что меня в позапрошлой жизни звали Эммой именно потому, что моя мама читала эти «Сказки для Эммы», когда была беременная, и ей очень понравилась идея о перерождении в обратную сторону, – уточнила Майя. – В книжках я очень точно воспроизводила все детали, которые помнила о предыдущей жизни – родителей, их дом, свое детство, – поэтому, кажется, мама узнала там себя и осознанно назвала дочку Эммой. Мне нравилось это ощущение – писать книги для себя в прошлой жизни, зная, что для всех эта жизнь находится в будущем. В этот раз так не получится – я, кажется, проживу слишком мало. Чертов Невицкий не предохраняется совсем. Заметно, что ему хочется жениться по залету в 25. Прямо как будто специально смерти моей хочет.

Когда-то давно Майе казалось, что Невицкий – это навсегда и что она будет своей собственной матерью. Она уже представляла, как они поженятся, как она родит маленькую хорошенькую девочку и умрет спустя пару лет от невыразимых мук. Некоторое несовпадение в таймлайне ее не смущало: по ее словам, душа в некоторых ситуациях может вселиться в тело в любом возрасте, от месяца до трех-четырех лет, речь же не идет о сознании или психике, душа немного другая вещь, даже слово «душа» не очень подходит для того, чем я являюсь и что от меня остается, когда оно переходит с уровня на уровень – но ты можешь считать, что это душа, потому что иначе я тебе это не объясню никак (Даша выдыхает).

К счастью, ей это все казалось очень недолго – как только она вспомнила все детали своей прошлой жизни («мы не сразу все вспоминаем, обычно оно в подростковом возрасте начинает выплывать огромными блоками»), она рассудила, что им с Невицким будет правильнее расстаться: тем более он уже начал к ней ощутимо остывать. Видимо, ее мечта из прошлой жизни – как-то сблизиться с отцом в той части его биографии, где еще не было ни семьи, ни ребенка – так и осуществилась.

– Я даже помню, как подростком писала в своем Твиттере: я мечтаю познакомиться со своим отцом, когда ему было 18 лет! – призналась Майя. – Вот получила подарочек – в следующей жизни оказываюсь его ровесницей, рождаюсь с ним в одном городе, как-то умудряюсь в него влюбиться, потому что сразу же вижу, что мы с ним смертно связаны, узнаю его моментально, понимаешь? И только после первой нашей ночи вдруг вспоминаю: так вот откуда я его узнала! Я же в прошлой жизни была его дочерью, которая у него родится через несколько лет!

– Что такое «твиттер»? – спросила Даша.

Майя пожала плечами: не помнит, все было давно.

Оказалось, что она рассказала обо всем Невицкому сразу же, и он ужасно рассердился, резонно решив, что Майя выдумала какую-то эзотерическую дичь, чтобы удержать его рядом с собой. Но спустя некоторое время, когда у него уже появилась новая девушка, Майя снова появилась в его жизни.

– Познакомь меня с ней, – сказала она. – Я росла, не зная свою маму. Она умерла, и я ее не помнила. Я разобралась, зачем я родилась именно здесь и именно сейчас: это даже не из-за тебя. Просто мне нужно получить опыт общения с мамой. Я хочу подружиться с ней до моего рождения. Я хочу провести с ней столько времени, сколько могу. Когда я была совсем маленькой, она была со мной столько, сколько могла. Теперь моя очередь.

Новая девушка Невицкого очень понравилась Майе, но когда Невицкий ее бросил, Майя вдруг почувствовала жуткую брезгливость: оказывается, это не ее будущая (бывшая, если по летоисчислению Майи) мама, а посторонний человек.

Точно так же вышло и со следующей девушкой: пока Майя подозревала в ней, по уши влюбленной в Невицкого и готовой выносить от него корову, дом и кузницу с кузнецом, не говоря уже о тоненькой молочной девочке, она была ей лучшим другом и боевым товарищем. Как только все начало разваливаться, Майя ощутила ужасную тоску и печаль: это не мама, понимала она, я все это время дружила с ничем, с пустотой.

Все, что не касалось непосредственно перерождений Майи, было для нее пустотой, фоном, ненастоящестью.

– Не печалься, – обняла она Дашу. – На самом деле вполне возможно, что по-настоящему живем только мы: те, кто направлены назад, в начало. А вы все, которые как бы двигаются по течению, и есть фон и пустота. Я даже не уверена, что вы перерождаетесь в будущее. Как правило, душ вообще не так уж и много. И с приростом населения их больше не становится, понимаешь?

Даша не понимала. Ее тошнило от ужаса, но она надеялась, что ее тошнит от того, что она беременна ребенком Невицкого и, следовательно, не является этой фоновой пустотой Майиной декорации, плывущей по течению вверх.

Майя объяснила: большинство живущих обычных людей, как правило, перерождается кластерами. Кластер-душа включает в себя от сотни до нескольких тысяч человек, рожденных в один и тот же период времени в одном и том же месте: в одном городе или даже, например, в одном роддоме – все это сильно привязано к территории. После смерти такой человек перерождается в том же году, в котором родился в прошлой жизни, – но уже другим человеком.

– Так называемый феномен одноклассников, например – знаешь откуда? – уточнила Майя. – В 90 процентах случаев все одноклассники – одна кластерная душа, особенно если школы привязаны по районам. И вот проживаешь ты жизнь Светой Сахарцевой с первой парты, а потом рождаешься своим соседом по парте Петром Рассоловым. А потом двоечником Силицким. И так 36 раз, сколько там одноклассников у тебя. Пока всеми не побудешь, дальше не переродишься, вперед не продвинешься. Иногда кластер – это целый класс. Иногда – целый поток. Но бывают и совсем жуткие кластеры – например, все дети, рожденные в Торжке в 1984-м. Это нужно очень сильно провиниться, чтобы родиться всеми детьми Торжка 1984-го. И пока душа не проживет жизнь каждого из них, дальше не продвинешься. Теперь понимаешь, почему одноклассников так тянет друг к другу? Почему им так важно встречаться даже после окончания школы? Почему вообще эта сеть возникла, «Одноклассники»?

– Какая сеть? – спросила Даша.

– Ай ладно, не важно, – спохватилась Майя. – В общем, я все такие штуки про людей могу объяснить, если тебе интересно.

Даше уже не было интересно, ей было страшно.

Она попробовала поговорить об этом с Невицким, но он ответил буквально следующее: Майя девочка эксцентричная и странная, была дико в него влюблена, пару раз предпринимала попытки суицида, резала вены, угрожала ему, что спрыгнет с крыши, умоляла остаться ему хотя бы другом, и он поддался, потому что мягкий человек и всех жалеет. Ну и в целом она неплохой друг – ничего не требует, на нее можно положиться, дружит с его девушками и как бы бдит, следит, наблюдает. Если вдруг девушка изменит – тут же сообщит, например: не твое, беги от нее. Выдумала себе эту историю с мамой, чтобы держаться ко мне поближе. Можно только пожалеть, пожалей ее, Дашенька.

– А если я окажусь беременна, ты на мне женишься? – спросила Даша.

Невицкий кивнул. Оказалось, что он пообещал себе, что женится всегда и в любом возрасте, если вдруг девочка залетит. И будет верен всю жизнь, так воспитан.

– И что будет с Майей? Вот представь, я беременна, я рожаю. И за мной что, ходит Майя с этим своим русалочьим взглядом, и гладит мой живот, и говорит: оооо, это я там внутри! Ужас, трындец. Стивен, блин, Кинг, ребенок Розмари – что? это не он написал, нет? А когда родится ребенок – что? Майя помрет? Нет, стоп. Потом еще и я помру. От рака, значит, помру. Пипец ваще, ну нет. Короче, я буду аборт делать, чуть что.

– Не надо ничего делать, чуть что, я тебя не брошу, – сказал Невицкий. – А Майя – бедная девочка. Ей эта история с перерождениями помогает не умереть. Не приближает ее к смерти – а наоборот. Она долго лечилась от депрессии, пила таблетки. Потом придумала себе эту историю – и стала такая счастливая. Посмотри, как к ней люди тянутся. Мне иногда кажется, что мои прошлые девушки больше любили ее, чем меня. Да и про тебя я не уверен – ну ты же ее любишь, скажи?

Даша кивнула. Она ужасно любила Майю. С того самого первого китового рукопожатия внимательной зовущей пустоты. Кто бы мог подумать, что эта любовь превратится в неприятное, отравляющее воспоминание юности. Казалось бы: что там любить? Рыжая, рыхлая, мягкая, глаза текучие, как у хамелеона, немного разбросанные по лицу: вот-вот и сползут на виски. Заторможенная, но как размораживающееся мясо, из ледяного превращающееся в текучее, скользкое – никакой промежуточности, из колючей глыбы сразу в чвякающее болото плоти: бормочет уже что-то, рассказывает, выдумывает. Девочка-пудинг, девочка-молоко, на вечеринках играет на варгане жесткими, немного щербатыми, шаткими своими зубами – откуда эта жесткая шаткость? Откуда это чувство пустых китовых чертогов там, где подразумевается гигантская пищеварительная система, нарезающая планктон светящимися лентами? Когда я в последний раз произносила слово «щербатый», когда?

Невицкий как-то, конечно, обмолвился Даше, что иногда он верит в эту историю с будущей (бывшей) дочерью. Но не верит в эту ее страстную дружбу с возможными бывшими матерями (будущими) – Майя вспоминала, что в прошлой жизни всех любовниц отца страстно ненавидела, вообще ненавидела всех женщин. Поэтому, наверное, решила побыть его женщиной в следующей жизни – в отместку за такую ненависть к ним в предыдущей. Отыграться.

Нет, конечно, у Даши просто была задержка, стресс, тяжелый проект на работе.

– Не стоит путать память с предчувствием, – как-то сказала она Майе, когда попробовала вывести этот молочный пудинг на чистую, так сказать, воду.

– А ты только подумай, который подряд раз ты рождаешься собственным ровесником в этом чертовом городе, – зло сказала Майя. – Некоторые живут по течению, некоторые против. И, повторяю, есть резон предполагать, что по-настоящему живем только мы. Некоторые туда, некоторые обратно.

Пару раз, когда Даша с Майей ездили на пляж, к морю, к большой чистой воде, Даша снова заводила эти разговоры: неужели это возможно, неужели это получается, ведь как-то, выходит, можно менять будущее, скажем, сейчас Майя может что-то такое сказать Невицкому про его будущее, чтобы он смог его изменить, получается, есть такая парадоксальная возможность влияния.

Нет, объяснила Майя, вовсе нет. Я не могу повлиять на ваше будущее, потому что для меня это прошлое. Не могу объяснить.

К тому же Майя не так много и помнила: у нее почти не осталось воспоминаний о политических или социальных катастрофах прошлой (будущей) жизни, были некоторые скудные проблески познания о развитии цифровых технологий – но, по сути, это развитие можно было бы спрогнозировать даже сейчас. Майя понимала это так: запомнить на будущие жизни выходило только те вещи, которые можно безбоязненно всем рассказывать, – скажем, если в ее прошлой жизни инопланетяне высадились на Луну, это бы она вряд ли запомнила (ситуация непредсказуемая). Но какие-то воспоминания, связанные с лечением от тяжелых болезней, вакцинами, компьютерами и искусственным интеллектом, – это оставалось. Впрочем, футуристические воспоминания Майи легко моделировались и были предсказуемыми – вероятно, это была какая-то защитная штука: запоминать только то, что выглядит правдоподобно и что можно в принципе предугадать.

Интуицию тоже не стоит путать с воспоминаниями, думала Даша. Но молчала. Меньше всего ей хотелось бы оказаться молодой матерью девочки, в которую перетечет, как молочное озерцо, эта вертлявая обезьяна. Нет, не перетечет. Вытекла, она уже давно вытекла из этой девочки. Backwards, everything backwards.

Дорогая Майя, репетировала Даша самую страшную речь в своей жизни, я должна сказать тебе что-то важное. Я не твоя мать.

Нет, не так. Майя, я хочу сказать тебе очень страшную вещь. Все-таки я тебе не мать.

Нет.

Невицкий уже начал скучать – они встречались больше года, и было понятно, что нужно что-то делать: или съезжаться-жениться, или расставаться. Даша боялась у него что-либо спрашивать – на ее тихие признания в любви он вежливо и согласно, как будто отвечая на экзамене заведомо правильный, золотой билет, отвечал «я тоже, милая». Пусто, пусто внутри и снаружи. Жаловалась Майе, та ее обнимала, утешала, приезжала среди ночи – и пока длились эти птичьи водяные объятья, Даша понимала, что все еще в игре, все еще в невидимой китовой икре, разбухшей до размеров галактики, – а, что? Кит – млекопитающее? Я это вслух сказала, да?

– Спи, спи, – утешает ее Майя. – Мы все млекопитающие. Все друг друга в собственном молоке варим, чтобы друг друга же и накормить. А вот прикинь, что у тебя впереди нейросети и кольца Сатурна – а у меня, дружочек мой, холокост, ленинградская блокада и голодомор. И не вырваться из этого никак. Утешает только одно – через холокост два раза не проходят. Это не как с вашими одноклассниками.

Конечно, этому было суждено случиться – в какой-то момент Невицкий смущенно признался Даше, что, кажется, встречается с ней только ради того, чтобы ее не бросила жестокая и бессердечная к своим бывшим матерям Майя. Даша кивнула. Она и сама, кажется, терпела эти еженедельные, схожие теперь с работой и рутиной, походы в кино, в бар и в постель, исключительно ради того, чтобы в оставшееся время болтать с Майей о чем попало, – к тому же они уже почти договорились снимать вместе квартиру.

Не снимут уже, не снимут.

Расставание с Майей Даша пережила закономерно тяжело – никакие прочие расставания не доставляли ей столько боли: растущей, распирающей, растягивающий весь мир, как разбухший белый пузырь, до максимальной перед невозможным разрывом точки, сияющей тысячами светил.

Даша ходила к терапевту, бросила работу, Невицкий даже помогал ей деньгами. Классическая ситуация, у него уже было такое: расстаешься с девушкой и в результате помогаешь ей справиться с разрывом с Майей, хотя по идее в обычной жизни все наоборот, девочка страдает, подружка ее поддерживает. Но что-то здесь у нас не такая уж и обычная жизнь вокруг.

Когда Даша более-менее выкарабкалась, она разом прекратила эту изнуряющую поддерживающую постдружбу с Невицким – всякий раз, когда они виделись, ей не терпелось начать расспрашивать его про Майю.

– У тебя уже появился кто-то? – заглядывала она в картонные глаза Невицкого. – Тебе кто-то нравится? Ты еще выбираешь?

Невицкий отводил глаза, как летчик в падающем самолете отводит пылающую машину от жилых домов. Дашу не интересовали его новые отношения. Ей хотелось узнать, кому теперь дарит пустоты своих молочных китов жестокая безразличная Майя.

Да, конечно же, Даша пыталась ей звонить, выслеживала ее даже где-то – но как только они с Невицким разошлись, Майя превратилась в абсолютного чужака, вела себя с Дашей как с едва-едва знакомым человеком, вежливо отстранялась, чеканно отвечала в телефон: «Ее тут нет, она съехала, сняла квартиру с подружкой, это ее мама на проводе, да, да, просто голоса похожие».

Через лет пять после того, как Даша более-менее справилась с происходящим и запретила себе даже думать о Невицком (не думать про Майю она не могла; во времена обострений она даже пыталась связаться с другими его бывшими девушками, но те, видимо, уже выбрались как-то сами, отказывались общаться: видимо, считали, что каждая должна справляться с катастрофой самостоятельно), она наткнулась на семейную пару художников из той, старой компании. Все эти годы ей удавалось их избегать, людей из той компании (если случайно встречала, просто здоровалась, старалась не выдавать свой болезненный интерес), но теперь она расслабилась и начала иногда ходить на концерты и на выставки – нет, конечно же, не одна. С молодым человеком, допустим. Предположим, с молодым человеком. Красивая интересная девушка, почему бы ей, предположим, не быть в паре.

Спросила, как дела у Невицкого и этой. Ну, этой. Вы понимаете.

Художники уставились на нее в ужасе: вот серьезно не знаешь? Все про это говорили три года назад, а ты, типа, не знаешь, да?

Невицкий в какой-то момент все-таки женился. Быстро и прозаично: познакомились на курсах бизнес-английского, сразу словно узнал, вот она, тот самый человек. Они не провстречались и пары месяцев – он тут же сделал ей предложение (явно испугался, что она привяжется к Майе больше, чем к нему, подумала Даша, вот и решил сразу же ее отвлечь, отобрать, отнять), Майя была свидетельницей на свадьбе, выглядела счастливой – а спустя год, когда у Невицкого родилась дочь, ровно-ровно в тот самый день выпала из окна. Как бы случайно: мыла окна дома, девятый этаж, но всем понятно, что не случайно. Якобы не вынесла, не выдержала. Хотя поддерживала эту его жену очень, круглосуточно дежурила в роддоме, даже сам Невицкий так о ней не заботился. Жалко, такая интересная, талантливая была девочка, но вот любовь такая, не вынесла.

Даша все спрашивала себя: сможет, не сможет? Но вдруг почувствовала, что ничего не чувствует – или ей так показалось, – и позвонила Невицкому. Не так уж тяжело позвонить человеку, который жив-здоров.

Они сидели на крошечной осенней детской площадке, у Даши мерзли руки, Невицкий сутулился и почему-то прятал шею. Жена его была в больнице, уже третью неделю.

– Нет, ничего серьезного, – грустно сказал Невицкий. – Не то, что ты думаешь, нет. Другое.

Маленькая трехлетняя или около того Майя увлеченно копалась в песке. У нее были золотистые кудри и совершенно невыразительное лицо, не напоминающее ровным счетом ничего – абсолютная пустота.

– Ее мама сказала, что у нее была шизофрения, – сказал Невицкий. – И что она еще в детстве несколько раз пыталась покончить с собой и рано или поздно это сделала бы.

Оказалось, что тяжелее всего в этой ситуации пришлось жене Невицкого. Майя успела стать ей лучшим другом и как-то умудрилась заставить ее, грузную, опухшую и плохо соображающую от гормонов (беременность протекала тяжело) целиком и полностью принять ее, Майину, картину двухполосного мира. Жена Невицкого была уверена, что вынашивает будущее тело Майи – точнее, бывшее, – относилась ко всему ответственно и как бы с легким оттенком фатализма: умрет молодой, что поделать. Хоть так с дочерью пообщаюсь. Они с Майей были неразлучны. Такое ощущение, что они вынашивали, высиживали эту новую Майю фактически вдвоем – эдипов Невицкий оказался не при делах. Они никогда не обсуждали, что же будет после родов – что случится с Майей, – поэтому когда Майя выпала из окна (считай: выпрыгнула), это оказалось страшной трагедией для бедной жены Невицкого – потерянная взрослая дочь волновала ее намного больше, чем свежеобретенная крошечная, в каком-то смысле предыдущая, еще не получившая всего того опыта перебежек между мирами, которым хвасталась текучая мягкая Майя.

Конечно же, девочку назвали Майя. Невицкий беспокоился, объяснял жене: шизофрения, болезнь, несчастная любовь, тысяча попыток суицида, придумала это все. Не помогает.

Поэтому жена постоянно подозревает у себя рак и где-то все лечится и лечится, вот снова нашелся узел на щитовидке, лежит на обследовании, не хочет возвращаться, чувствует, что вот-вот. Нет никаких сил, одна радость – дочка. Совсем не похожа, нет, конечно.

Даша подошла к Майе, роющей слабенькими розовыми пальчиками яму в песке. Майя серьезно уставилась на нее огромными голубыми глазами. Возможно, такими же глазами жена Новицкого рассматривает свои бесконечные перфоленты анализов.

Даша взяла маленькую Майю за тонкое и одновременно пухлое, как сердцевинка сметанника, запястье.

– Предательница, – сказала она.

И легонько сжала пальцы.

И тут же поняла: это же их первая встреча.

А вторая была слишком давно, в таком давнем прошлом, что не стоит и вспоминать, можно отпустить, нечего об этом теперь думать.

Про некоторых людей, недолго разделявших с тобой то ли быт, то ли биографию, помнишь всю жизнь зачем-то единственный эпизод, словно вся ваша история взаимоотношений ужалась до этого спасительного, жестокого, объясняющего все момента. И с Лией, которая за исключением этого момента всегда была чужой, навсегда чужой, все случилось именно так – все, что было до и после того вечера, стерлось и практически не запомнилось. Да и нечему там было запоминаться, ничего светлого, приятного или имеющего потенциал развернуться во что-либо поучительное, биографическое или судьбоносное, но тот вечер я точно не забуду, пусть я и до конца не поняла механизмов, его запустивших и сконструировавших. Объяснить я это не могу, возвращаться туда я не хочу, и, наверное, это все, что я хотела бы о ней помнить.

В тот вечер Лии удалось затащить меня к своей бабушке. Она уже с месяц назойливо, почти агрессивно настаивала на этом знакомстве; ты не представляешь даже, повторяла она, все, что ты читала про все это, – ложь, бабушка до сих пор все отлично помнит, ты просто не поверишь, в это невозможно поверить, всех помнит и про каждого тебе расскажет. Бабушке было что-то около 80, и в 60-х она, по уверениям Лии, общалась с Энди Уорхолом, еще какими-то поп-арт-художниками и группой Fluxus – да она с Йоко Оно выпивала чаще, чем мы друг с другом, тараторила Лия, ей Ла Монте Янг оперу посвятил (я не была уверена, писал ли Ла Монте Янг оперы), да у нее висят повсюду ее портреты авторства этого – ну, этого – ну, который как Лихтенштейн, но не Лихтенштейн – ты в этой чуши лучше разбираешься, я таким старьем не интересуюсь – ну, помнишь? Фамилия еще такая, как Кунц, но не Кунц? Катц? Нет? Ну тогда не знаю, наверное, не так уж ты в этом и разбираешься.

Я кивала, кивала, не так уж в этом я и разбираюсь. Лии очень хотелось поделиться со мной всем миром, как мне казалось в тот момент, она прямо-таки навязывала мне этот мир. Сама Лия работала в интердисциплинарном жанре и регулярно выставляла в лучших галереях города свои смутные, рябящие инсталляции на стыке скульптуры и видеоарта с зыбкими, фрагментарными, текучими поверхностями, поверх которых текли, как слезы, какие-то видеоизображения; я в этом не разбиралась, я вообще толком ни в чем не разбиралась, но у Лии в семье оказалась династия художников по женской линии, и она так напористо хвасталась бабушкиной юностью, что мне пришлось прийти с ней в гости к старушке, знакомиться – и демонстрировать, что это знакомство для меня критически необходимо. Это было даже важнее знакомства с родителями. Возможно, Лия таскала всех друзей и подруг к бабушке – и если бабушка, скажем, не одобряла гостя, то Лия тут же отбраковывала эту ненужную, суетную дружбу.

Бабушка выглядела озадаченно и благородно – кажется, она не могла до конца понять, зачем Лия меня к ней притащила. Я, в свою очередь, не могла понять, на какой из стульев можно садиться – некоторые выглядели как элементы интерьера и безмолвно наблюдающие за нами вещи без назначения – но бабушка кивком головы обвела все предметы в доме, приказывая располагаться, – ее жест распространялся даже на угольчатые, дымные серебряные рамы картин, так что если бы я физически имела возможность взлететь и присесть на край рамы, это было бы целиком нормально. Бабушка была статная, тонкая и вертикальная, как медный старый светильник, – горизонтальных линий в ней не было вовсе. Разве что тонкая, шифоновая повязочка на голове давала необходимый маркер горизонта. Лия тоже любила носить такие повязочки – это в каком-то смысле роднило ее с бабушкой. Бабушка оказалась неожиданно неразговорчивой, но очень вежливой и простой – провела быструю, лаконичную экскурсию по квартире (это были не ее портреты), оказалось, что часть работ она и правда приобрела в 60-х за бесценок (Мэн Рэй, оригиналы) и вроде бы она и правда смутно приятельствовала (возможно, так же, как я приятельствовала с Лией) с какими-то культовыми художниками, но рассказывать ей об этом не хотелось или не хотелось рассказывать именно мне – возможно, я проваливала миссию и не понравилась ей с первого взгляда. Заинтересовалась мной бабушка только тогда, когда я в ужасе указала на полочку, где стояла страшная, деготного цвета бутылка. Это был бальзам «Чорны бусел», который никак не мог появиться дома у бабушки, вроде бы лично знакомой с Энди Уорхолом, – никакая, даже самая искусная фабрика чего угодно не могла бы произвести подобной смертной крепости бальзам, робко заметила я, не желая углубляться в воспоминания.

Мне показалось, что реальность издевается надо мной самым банальным и грубым способом – последнее, с чем я могла столкнуться в этой заставленной музейными вещами нью-йоркской квартире, в которую никогда не попала бы, если бы не снисходительная, покровительственная дружба Лии, – это подобный привет из смутного белорусского прошлого. Словно мокрым паспортом хлестнули по щеке.

Бабушка улыбнулась как-то более приветливо и объяснила, что бутылочку бальзама привезла ей одна из ее бывших учениц, родом откуда-то из Восточной Европы, кажется, Болгарии или Польши, вы ведь оттуда? Из какой-то полу-Польши? Да, я оттуда, ответила я, и у нас уже несколько лет не производят такой бальзам, кажется, поэтому бутылочка вызвала у меня мощнейший прилив ностальгии по родине, ну, вы понимаете, как это работает, ностальгия (я не очень понимала, как говорить с бабушкой такого уровня).

– Давайте тогда ее и откроем, – сказала бабушка. – Я держала ее только ради формы бутылки и из уважения к ученице. Вдруг она бы снова когда-нибудь зашла, а пить бальзамы я не люблю, они забивают мне горло. Лия, возьми бутылку. Это что-то вроде абсента или аперола, да? Он у меня стоит уже лет пять, кажется. Весь в пыли, извините. Вы как его пьете обычно?

Она протянула Лии бутылку. Точно так же, я подумала, она когда-нибудь протянет Лии всю эту квартиру и все эти картины. Лия демонстрировала мне не столько бабушку, сколько степень благородства своего происхождения (ее франко-грузинская прабабка, по ее словам, эмигрировала совсем крошкой на «Титанике», но скрывала это всю жизнь из гордости, чтобы не спекулировать) – мне было нечего предложить ей в ответ, кроме ряда унизительных провинциальных воспоминаний, связанных хотя бы и с этой деготной, угрюмой жидкостью, в гомеопатических пропорциях текущей, я уверена, по венам каждого из нас, каждого из тех, кем была в том числе и я. Уорхол и мой поверхностный, застенчивый интерес к в любом случае непостижимой чужой культуре показался мне совершенно неестественным, натянутым, как стальная струна, – именно такой же натянутой была бабушкина улыбка до момента обнаружения мной бутылки бальзама.

Я уточнила, что «Чорны бусел» правильнее пить с черным же сладким чаем (лучше с медом) и наливать его лучше в отдельную маленькую холодную рюмочку. Бабушка принялась заваривать невозможно редкий грузинский чай, тоже привезенный бывшим учеником, каким-то очень известным и равноценно редким художником. Я мало что поняла, потому что вид бутылки с бальзамом «Чорны бусел» вызывал у меня трепет. У меня немного дрожали руки. Я потрогала бутылку – на ней выступила пыль, как пот.

– Я боюсь его пить, – сказала я Лии, пока бабушка бегала туда-сюда с фарфоровым чайничком в супрематические оранжевые кресты. – Знаешь, обнаружить такую бутылку дома у твоей бабушки для меня намного страшнее и страннее, чем если бы у нее там сидел на полочке крошечный Йозеф Бойс в обнимку с серым волчком. Ты мне хотела показать это, а я увидела – то. Вот эта бутылка – натуральное ТО.

– Так-так, очень интересно, – сказала Лия. – Давай рассказывай. Это вызывает у тебя воспоминания? Это флешбэк? Выкладывай все. Что-то у тебя с ним связано? Ты считаешь, что это невозможное совпадение – что дома у моей бабушки оказался какой-то знаковый напиток с твоей родины? Но ты же понимаешь, что учениц у моей бабушки были тысячи, если не больше, – и все к ней едут, все что-то несут, бивни мамонта, рога марала, домашнее варенье из инжира в банке с золотой фольгой. И не волчок, а койот.

Я замялась. Объяснить ей хоть что-нибудь об этой странной субстанции было бы невозможно. Как и про серого волчка.

– Когда я жила в Минске, это был один из самых дешевых, но и самых страшных напитков, – объяснила я. – Понимаешь, он основан на травах, так вот, там какие-то жуткие, болотные травы. У нас в стране много болот. Вообще считается, что Беларусь – легкие Европы, но это не из-за лесов, хотя леса там тоже завались – а из-за болот. Они дышат. Так вот, эти болотные бальзамы обладают очень жутким действием. Одно время я даже думала, что они вызывают суицидальные эффекты, но это неправда.

– Ты выглядишь как человек, который одержим суицидальными мыслями, – заметила Лия. – Но с демонстративной целью одержим. У меня была такая подруга когда-то давно. Но ладно, продолжай.

Бабушка медленно, с триумфом поставила мерцающий оранжевостью чайник на середину стола. Я вопросительно глянула на нее и продолжила:

– В общем, я пила его буквально несколько раз – и каждый раз это вызывало очень так себе ощущения, вплоть до измененного состояния сознания. Особенно в последний раз. У меня даже были провалы в памяти. Так вот что я подумала. Мне показалось, что в этот бальзам добавляют некую особенную болотную травку забвения. Такую очень местную травку. Может быть, даже не в каждую бутылку попадает эта травка. Отлично помню, как в юности выпила стакан этого – чуть сдержалась, чтобы с балкона не прыгнуть, так страшно было.

«Чорный бусел» в моей памяти всегда был связан со смертью. Сургучный деготь смерти, жидкий и жуткий. Бутылки от этой разрушающей память субстанции нашли на даче, где один влиятельный оппозиционный журналист якобы покончил с собой, повесившись, – все прекрасно понимали, что ни черная грохочущая слякоть, исчезнувшая из бутылок прямиком в небытие, ни навык вязания петель никак не связаны с этой смертью, и что за этим стоит нечто намного более страшное, необъяснимое и ясное одновременно. Уже спустя много лет, когда в русскоязычных медиа появились новости о двух красивых и несчастных подростках, весело расстреливавших в прямом эфире из лубяного окошка дачной избушки воображаемых собак, а после якобы застрелившихся в процессе штурма, я заметила, что подростки, испуганно и бойко всматривающиеся в глазок камеры, пьют тот самый «Чорны бусел». Каким-то образом субстанция странной смерти попала и в этот дачный домик – конечно, на самом деле, как мы обсуждали с приятелями, подростки вовсе не покончили с собой, мы же все прекрасно понимаем, но почему здесь тоже этот «Чорны бусел»? Как так вышло, что эти две неподъемные, тяжелые для понимания, истории ухода связаны со скрытой от посторонних глаз видимостью суицида – и почему в обеих фигурировал этот чертов «Чорны бусел»? Словно соединение бальзама и дачного домика наверняка уже гарантирует жуть, смерть, несправедливость, отчаяние, штурм.

От бальзама «Чорны бусел» мне действительно всякий раз было плохо. Мы изредка пили его с друзьями в Минске – он был дешевле вина, но благороднее и абсентнее водки – но быстро завязали с этим делом. Последний раз вызвал у меня что-то вроде смутной, вязкой галлюцинации и панической атаки около кинотеатра «Молодость» – может быть, и не было такого кинотеатра в Минске моей памяти, но атака с провалами в памяти точно была; не исключено, что она была связана и с той жуткой, растиражированной в СМИ смертью, и тут даже не важно, что случилось раньше или позже, – моя память безошибочно шепнула: страшно, не приближайся.

– Снова твои мрачные воспоминания как жанр, – хмыкнула Лия. – Бальзам как бальзам, просто, видимо, ты пила его в какие-то черные дни.

– Тогда за них и выпьем – за черные и недосягаемые дни нашей цветущей юности! – улыбнулась бабушка и сделала маленький глоточек. Я взяла рюмочку и выпила ее залпом, потянувшись ледяными пальцами за чаем, – хотя, конечно, по правилам следовало вылить рюмочку не в себя, а в теплый чаек; так, наверное, черные дни нашей цветущей юности, разбавленные монотонной субстанцией взрослой будущей жизни, делают ее то ли немного ярче, то ли просто добавляют полынной горечи.

В ту же секунду я оказалась около кинотеатра «Молодость» с маленькой бутылочкой бальзама «Чорный бусел» в руках. Около меня стояли мои верные боевые подруги Маша и Ядя: юные, курносые и воинственные, как язвенная болезнь.

– Глотни еще, – сказала Ядя. – Сразу все забудешь. Он уже ушел, все, точно. Я видела, на остановку пошел троллейбусную. Как увидел тебя, так развернулся и ушел.

– Да не ее он увидел, все она правильно говорит, – сказала Маша. – Он увидел там у кассы Ясю с Сережей. и сразу же ушел. Он из-за Яси убежал.

– Он из-за обеих убежал, обеим было стыдно в глаза смотреть, он просто не знал, что вы обе тут будете, причем Яся даже не одна, а с мужиком. Пусть дома теперь сидит и никогда не увидит живьем Киру Георгиевну.

– Увидит, – сказала я. – Мы случайно ее на Привозе встретим через четыре года. Но все равно никто никого не узнает, хотя как бы и прецедента не будет.

Ядя покачала головой и забрала у меня бутылочку. У меня закружилась голова, я показала знаками: дай еще, мне плохо, у меня трясутся руки. Ядя показала знаками, пародирующими мои: отстань, ты должна успокоиться, перестань так нервничать из-за этого мудака. Мне хотелось сказать себе: не нервничай, все пройдет, и ты даже не представляешь, как именно оно пройдет, – но никакого доступа ко мне у меня не было. Все было ужасающе реальным: и асфальтовая снежная течь под ногами, и морозный гомон на белом крыльце, и погасшее обшарпанное некогда неоновое слово «Молодость» над нашими головами, и ощущение дрожи в кончиках пальцев.

Мы зашли вовнутрь – я на подкашивающихся ногах; Маша и Ядя поддерживали меня с двух сторон. Я увидела Ясю и Сережу, смущенно кивнула им. Яся улыбнулась и отвернулась. Действие морозного глотка бальзама понемногу отступало, как и этот мучительный флешбэк: я зажмурилась и перебирала ногами, как медленное конвейерное животное, ожидая, когда все наконец-то закончится. Я совершенно забыла, как нужно себя вести, чтобы вести себя правильно. Меня все время тормошили, я чувствовала себя отвратительно, мне хотелось повторять себе: эй, все закончится хорошо, но меня во мне не было, а все, что во мне было, являлось лишь этим намерением хоть как-то сообщить себе, что все закончится хорошо.

– Когда мне станет получше, – наказала я Маше и Яде, – обязательно скажите мне, что я просила себе передать, что все закончится хорошо. Я видела будущее. Его было много. Райские сады, вся брынза Привоза, все собаки Бугаза. Нью-Йорк, Бродвей, апокалипсис. Мы все умрем, но всё увидим.

– Как ты нас уже с этим достала, – сказала Ядя. – Почему бы тебе просто не сделать из этого всего сценарий и не прислать его Кире Георгиевне?

– Потому что она сделает еще один фильм по собственному сценарию, а потом принципиально откажется снимать, вот почему, – ответила я.

– И мы все умрем, – подытожила Ядя и запела. – Мы все умрем, мы все умреееем! Человек смертен, поэтому он умреееет! Биологическая смерть неизбееежна! Мы этот сценарий не будем снимаааать! За нас его снимет зеленая смеееерть!

Я хотела сказать Яде, что ей не стоит выпендриваться, потому что за нее никакая зеленая смерть ничего не снимет, и она уже через пару лет удачно выскочит замуж и родит двойню, но тут я поняла, что я сижу за антикварным круглым столом мореного южного дуба в квартире арт-бабушки моей подруги Лии, и Лия смотрит на меня так, словно меня уже сняла зеленая смерть – причем сняла не как сценарий, а как котика, от ужаса забравшегося повыше на шаткое древо.

– Ты прямо как-то травматизирована этим бальзамом, – сказала она. – Успокойся, это всего лишь алкоголь. Не нужно все так связывать друг с другом. Как ты это называла? Апофения? Так вот, у тебя апофения не творческий метод, а диагноз.

– Любой творческий метод – это диагноз, девочка моя, – назидательно сказала бабушка. – Я вас оставлю на 15 минут, мне нужно срочно позвонить моему страховому агенту, потому что мы тут как раз пытаемся разобраться со всеми этими картинами.

Когда бабушка вышла из гостиной, я сказала Лии, что у меня случилось что-то вроде флешбэка невероятной мощи: то ли воспоминание, то ли путешествие, то ли – предположим – перезапись.

– Я поражаюсь тому, как ты вообще функционируешь с такой впечатлительностью, – вздохнула Лия. – Ну что там такого было? Мужик какой-то бросил? Мне вообще кажется, что ты все придумываешь. Ты не похожа на человека, которому нравятся мужики. Может, тебе просто выгодно так считать про себя?

– А что, если, скажем, у этого бальзама вышла какая-нибудь, предположим, бракованная партия? Ты только представь. И вот эта бутылка – из той самой партии. С той самой травкой. И когда ты выпиваешь рюмочку – твое сознание оказывается внутри тебя ровно-ровно в тот момент, когда ты выпивала ровно-ровно предыдущую рюмочку. Представила? И вот представь, что это длится буквально несколько минут – ровно столько травка действует на нейронные связи. И у тебя есть только эти несколько минут – но что можно сделать за несколько минут? Скажем, спасти мир за несколько минут – вот что бы ты сделала? Вот выпей свой бальзам – посмотрим, что будет.

– Ничего не будет, даже если и так, – ответила Лия. – Потому что я никогда раньше не пила эту дрянь. Даже в те несколько лет, когда я жила в Риге – хотя я была подросток тогда и должна была что-то пить, – не пила. Мама приносила какой-то бальзам, который ей дарили на работе в посольстве, но не такой, в глиняном горшке.

– Ну или, предположим, это не путешествие в предыдущую рюмочку, а просто перезапись, – продолжила я. – Скажем, бракованная партия бальзама позволяет тебе перезаписывать собственные воспоминания – но только те, которые относятся к предыдущей рюмочке.

– Может, у тебя просто эпилепсия? – предположила Лия. – Иногда приступы так и происходят, в виде флешбэков ретравматизирующих воспоминаний. Ты как будто переносишься в прошлое и видишь все с пугающей отчетливостью.

– И перезаписываешь, – подтвердила я.

– Нет, это фигня, – сказала Лия. – Мне кажется, что про это уже много кто писал. Придумай что-нибудь другое, это не катит.

И выпила залпом свою рюмочку.

– Офигеть, – сказала Лия. – Это работает. С ума сойти. Это работает. О боже мой, боже.

И посмотрела на меня так, как на меня никто никогда не смотрел.

– Ты жива, ты жива, с тобой все в порядке, – зачарованно бормотала Лия. – Офигеть, не может быть, не может такого быть.

– В смысле? – спросила я.

– Это не воспоминание, это не эпилепсия, прости, пожалуйста, я всегда думала, что ты ненормальная и придумываешь какой-то бред, чтобы меня впечатлить, прости, – затараторила Лия и тут же залилась слезами. – Господи, так не бывает. Так не бывает.

И кинулась ко мне обниматься, счастливая и верная, как собака. По моему лицу текли ее слезы, и это был первый раз, когда мое лицо касалось ее лица, для меня, и, вероятно, последний – для нее.

– Быстро, быстро, слушай внимательно, – сквозь всхлипывания рыдала неожиданно теплая, податливая, нежная Лия мне прямо в ухо. – Это правда, я не знаю, как тебе удалось это сразу понять, это и правда какая-то бракованная партия, чертова травка. Когда ты умерла, а ты умерла, не перебивай, я сразу вспомнила эту твою штуку про бальзам, потому что меня жутко мучила вина перед тобой, я так над тобой издевалась, я не знаю почему, просто мне казалось, что мы с тобой ужасно похожи, и в то же время это меня так бесило, просто слов нет, прости, прости, короче, когда ты умерла, я поехала к бабушке, и у нее все еще стояла эта бутылочка – год назад, год назад это было, когда мы к ней заходили – и я выпила маленький стаканчик – и я ровно тут! ровно в год назад, понимаешь? Это невероятно! И ты живая, живая!

Лия принялась покрывать меня мокрыми, рыдающими поцелуями – лицо, шею, руки.

– Твоя смерть была ужасной, – сказала она. – Пожалуйста, не умри, когда доживешь до нее. Это случилось 9 марта, ты подавилась зеленой булочкой, именно зелененькой, с зеленым чаем. У меня на глазах. В кондитерской. Напротив библиотеки. Я пробовала сделать этот захват, мы все там что-то пробовали, растерялись ужасно, ничего не помогло, ты умерла, пожалуйста, прости меня, если можешь, если бы я знала, что так будет, я бы никогда не вела себя с тобой так ужасно, ты меня простишь? Простишь?

Это была какая-то совершенно другая, незнакомая мне Лия. Та, которую я знала, никогда не вела бы себя так.

– Конечно, прощу, – сказала я. – Ничего же ужасного еще не случилось.

– Получается, я спасла тебе жизнь, спасла же? – затараторила Лия, хватая меня за плечи всеми своими мягкими, как ночь, бледными руками. – Ты же запомнишь это, правда? Ты не будешь есть эту булочку? Ты не пойдешь со мной в кондитерскую 9 марта? Просто скажи мне: нет, нет, я не пойду с тобой никуда – хорошо? Скажешь? Обещаешь?

– Обещаю, – сказала я. – Все хорошо.

– И еще, – сказала Лия, – пожалуйста, не говори мне о том, что я тебе сейчас рассказывала. Ну или просто попроси быть с тобой подобрее. Потому что нехорошо обращаться с подходящим человеком таким неподходящим образом. Но про остальное не говори. Я боюсь, что буду над тобой смеяться. Я больше не хочу над тобой смеяться. Если бы я знала, как оно будет, я бы никогда. Просто прости меня заранее за все, за все просто прости, что я тебе сделала, и не ешь эту булочку, и в кафе со мной не иди.

– Хорошо, – сказала я. Меня уже не беспокоила та глупая история про кинотеатр. В ней вообще не было ничего настоящего.

– Ох, – сказала Лия, отталкивая меня. – Мутная какая штука. Мы с тобой сейчас обнимались? Господи, как пьяные. Ну и пойло.

– Ты плакала, – сказала я. – Помнишь почему?

– Бред какой, – сказала Лия. – Аллергия, наверное. Из чего вы это делаете? У вас люди тоже из этого сделаны?

– Да, – сказала я. – И люди тоже. Мы сделаны из воспоминаний. А когда нам нужны новые люди, мы собираемся вместе и что-нибудь коллективно вспоминаем.

Лия вытерла слезы и брезгливо поморщилась.

После этого вечера мы практически полгода не расставались, а потом практически полгода расставались. Вспоминать осень и зиму мне не хотелось. Несколько раз я пыталась рассказать Лии, что «Чорны бусел» все-таки умудрился пролететь сквозь стальные стены ее скептицизма, и она явилась из неких темных будущих с просьбой передать себе быть со мной подобрее, но Лию вся эта паранормальная чушь чудовищно злила, и она обрушивала на меня все больше подробных описаний того, насколько неприятным человеком я стала и всегда, кажется, была, но первое время удачно маскировалась под скромную девочку, приехавшую в большой город поучиться рисовать книжки с картинками и без. Я соглашалась, потому что с какого-то момента было проще соглашаться со всем, что она мне обо мне рассказывает.

А потом она просто перестала мне звонить, а когда звонила я, так холодно спрашивала, что именно я хочу ей сказать, что я застывала, как янтарная невысказанная вещь внутри сверхзвуковой мухи, – и невозможность, нелепость этой метафоры и меня в ней рождали некие сверхновые разновидности неловкого молчания. Ничего, мямлила я, как будто и ничего.

Но потом и это прошло. Все проходит.

Через пару месяцев после последнего моего янтарного «ничего» мы случайно столкнулись в библиотеке. В ее руках была стопка широких белых книг по дизайну. В моих – узкие черные книжечки о причудливой лживости памяти при попытках рассказать значимым незнакомцам о травматичном биографическом опыте.

– Ну как ты? – спросила Лия. – Получше?

Ее глаза насмешливо метались туда-сюда под челкой, рассматривая меня в движении, хотя я почти не двигалась, как кролик в свете этих обнажающих, унижающих фар нелюбви. Лия выглядела уставшей и от этого особенно дерзкой и красивой, но я ничего этого не чувствовала – ни себя, ни ее усталости, ни дерзости, ни красоты, причем красоты я не чувствовала вообще в этом мире целиком как категории – буквально отключилось целое понятие или светофильтр.

– Нормально, – сказала я. – Видно же, что получше.

– Не видно, – сказала Лия. – Пошли поболтаем. В библиотеке говорить нельзя, все шикать будут. Тут хорошая кондитерская через дорогу, м? Расскажешь наконец-то то, что хотела. Я же помню, ты все хотела поболтать, так вот у меня как раз есть полчаса времени, поболтаем.

Тут, конечно, мне нужно было сказать «нет», но я вдруг поняла, что мое твердое, мучнистое «нет» липнет к горлу, как зеленая булочка смерти – липкая, тестяная, удушающая. Я кивнула: да, пойдем. Вот и смерть моя пришла, подумала я в этот момент. Усталая, красивая, с фарами, сияет и освещает мой путь – куда? Сама знаешь куда.

– Вот эти булочки особенно хорошие тут, – испытующе сказала Лия. – Я возьму тебе и себе, хорошо?

Я устало кивнула. Лия отвалилась от прилавка – насмешливая, довольная, шаткая, как журавль. У нее в руках был пластиковый подносик с двумя симпатичными зелеными булочками на тарелочках. Зелеными булочки были из-за пудры из зеленого японского чая матча. Я вдруг поняла, что не хочу ее больше видеть никогда. Еще я поняла, что сегодня – девятое марта. Мне всегда почему-то хотелось верить, что Лия целиком инсценировала ту сцену со слезами – то ли для того, чтобы меня подразнить, то ли для того, чтобы подыграть мне – или, вероятно, она пыталась найти легкий легальный способ наброситься на меня с поцелуями (где еще это делать, если не в бабушкиной гостиной среди картин, пока старушка беседует с агентом о том, как бы повыгоднее их продать). Но теперь у меня почему-то не получалось в это верить.

Лия поставила поднос на пластмассовый столик. Поднос грохнул, у меня задрожали руки. Не слишком ли часто у меня дрожат руки, спросила я себя и ответила: слишком. На стенах в кафе висели маленькие, будто детские рисунки Уорхола с собачками, репродукции. Я вспомнила, что Лия хвасталась, что у ее бабушки дома висят оригиналы этих рисунков – но я там никаких собачек не видела. Возможно, они скромно ютились в бабушкиной спальне, и именно их продажу она обсуждала с агентом.

– Помнишь историю с бальзамом? – спросила я, указывая на булочки предательски дрожащим пальцем.

– Да, помню, – сказала Лия. – Ты очень впечатлительная. Ты всегда такой была. Тебе выгодно такой быть.

Я снова подумала о том, что почему-то не хочу ее больше видеть никогда.

– Ты тогда все придумала? – спросила я, трогая булочку пальцем.

– Я? Мне казалось, что это ты у нас такая, придумщица, – улыбнулась Лия. – Я не придумываю ничего. Работаю. Куча проектов, выставки, резиденции. Нет времени на придумывание, понимаешь?

Я посмотрела на ее руки, они не дрожали, как мои. Я ощущала себя такой же глупой и никчемной, как раньше. Возможно, я и оставалась такой же – глупой и никчемной. Но мне было страшно и я не могла это скрыть.

– Мне страшно, – сказала я. – Что происходит?

Лия пожала плечами:

– У меня была одна подруга – вот как ты. В смысле, была подруга – мы не общаемся уже. Так вот она всегда тоже… преувеличивала все.

– И что?

– И ничего, – растерянно сказала Лия. – Ну, рассказывай давай. Ты же постоянно звонила и хотела что-то рассказать мне про себя, как там ты живешь или что. Рассказывай! Я тут, я слушаю тебя наконец-то, как ты хотела.

– Да ничего такого и не происходит, – замялась я, уже ненавидя себя за очередной приступ этого удушливого жуткого теста во рту. – Дописываю магистерскую работу. Немножко преподаю, но так, ничего серьезного.

– Все? – прищурилась Лия. – Вот прямо это все, что ты хотела сказать?

Это была очень странная встреча. И я точно знала, что я вряд ли ее запомню, потому что все, что я выбрала запомнить, я запомнила тогда, когда она заливала слезами мое лицо и просила прощения за все, что мне пришлось пережить потом и, вероятно, за то, что я переживаю прямо сейчас. Я засобиралась, чтобы не переживать, но вспомнила, что на подносе угрожающе, как пистолет, лежит пышная зеленая булочка, заряженная тестяными шарами удушья.

– Ешь, ешь, – пододвинула мне ее Лия. – Давай.

И широко заулыбалась своей щербатой, дощатой, фортепианной улыбкой.

В этот момент я поняла, что почти ненавижу ее. Я взяла булочку в руку. Лия наблюдала за мной с плохо скрываемым триумфом, рука моя дрожала.

– Я чо-то не понимаю, что с тобой происходит, – сказала она. – Давай кусай.

Я поднесла булочку к лицу, она нависла надо мной, как Чужой из фильма. Я не могла от нее откусить, было страшно. Я вздохнула и закашлялась – в нос попала невесомая сахарная зеленая пыль. Я кашляла и кашляла, и белый пластиковый подносик покрылся зелеными капельками слюны.

– Тебе принести воды? – с легкой досадой спросила Лия. – Ты же даже не откусила.

– Это порошок, – знаками показала я. – Я не могу говорить, потому что я случайно вдохнула этот порошок.

– Так ты, я так понимаю, ничего мне не расскажешь даже толком, – вздохнула Лия, когда я более-менее откашлялась. – Ты же хотела. Ну. Ты же звонила. И что? И что теперь?

– Да ладно, – сдавленно прохрипела я. – Ничего. Не могу говорить. От кашля голос сел, подавилась, чертова эта звездная зеленая пыль.

– Ладно, я пошла, у меня было только полчаса, – вздохнула Лия. Было заметно, что ей со мной скучно и что она сделала все, что могла, чтобы меня растормошить, но я не тормошилась. – Ты мне так и не рассказала ничего интересного.

Я ответила максимально ненатуральным из всех своих фальшивых голосов:

– А я просто, знаешь, подавилась этим порошком и вдруг сразу подумала про все, про жизнь и смерть, вот я живая, вот я мертвая, вот я сейчас оденусь и выйду на улицу – и там будет звенящий, полный жизни март, и самое красивое во вселенной здание библиотеки, и весь этот тихий и правильный порядок невидимых и видимых вещей – и вот перед лицом этой тихой тени, пройдя несколько неслышных шагов долиной смерти, я вдруг поняла, насколько глупо и бессмысленно и, по сути, несущественно все то, что я когда-то хотела тебе сказать.

Лия посмотрела на меня с некоторой долей отвращения. Я и сама почувствовала что-то вроде самоотрицания – более неестественных, книжно-пафосных, ненатуральных фраз, кажется, я не произносила никогда. Каждое слово в этой тираде было ложью. Я просто страшно боялась кусать эту сволочную булочку. И да, я действительно чувствовала себя чуть-чуть умершей и чуть-чуть спасенной. И мысленно повторяла: ни-ку-да я с тобой не пойду.

– Все, я побежала. Жизнь так быстротечна и прекрасна, ничего не имеет значения, рада была тебя видеть, – прощебетала я. – Дай я тебя хоть обниму.

Я обняла Лию, она отшатнулась. Я пошла к метро и подумала: как хорошо, что я больше не увижу ее, мою прекрасную смерть. В каком-то смысле мне теперь даже льстит, что бабушка моей смерти, например, приходила за Энди Уорхолом – пускай эта трактовка и не выдерживает вообще никакой верификации.

Еще я подумала, что помню, где живет ее бабушка. Мне на мгновение показалось неплохой идеей приехать к ней, наговорить чего-нибудь с три короба о своей ностальгии, выпросить бутылку – из которой, как мне все еще верилось, в другом, более нежном и драматичном девятом марта, своим распухшим от рыданий ртом отпивает сама Лия, – быстро хлопнуть рюмочку травы болотной и оказаться там, за тем столом, в том единственном моменте из нашего прошлого, который я предпочла запомнить навсегда. И я скажу ей – Лия, это и правда работает, давай ты не будешь делать всего, что будешь делать? Может быть, что-то все-таки получится? Не у нас с тобой как друзей или кого угодно еще – а вообще, с миром и реальностью в целом – может быть, что-то получится? Может быть, если тебе придет в голову соврать эту чушь про булочку просто так, чтобы произвести на меня впечатление, ты не будешь этого делать?

Или наоборот – выпить рюмочку, вернуться в те 15 минут круглого стола рыцарем холодной мести и объявить рыдающей Лии, даже не подозревающей, что мы с ней одновременно отхлебнули из бутылки в навсегда разных мирах: нет, милая моя, я тебя не прощаю, хотя за предупреждение спасибо, а теперь иди назад и мучайся всю жизнь, потому что я сама только что оттуда, и нет тебе прощения.

Но я почему-то поняла, что это не сработает. Я немного завидовала Лии – я тоже хотела бы быть человеком, который спасает жизнь тому, кто его когда-то любил. Спасенному нечего делать в мире, где история пишется спасателями.

Я не чувствовала ни триумфа, ни подъема энергии, только безграничную усталость, безразличие и спокойствие. Вот моя спасенная жизнь, сказала я себе, никому не нужная – видимо, в этом и был смысл твоей рюмочки прощения? Я стояла на перекрестке желтой и оранжевой линий метро, понимая, что такого перекрестка, вероятнее всего, не существует (но я все равно забуду практически все, поэтому почему бы и не перекресток) и мысленно повторяла: вот я, вот моя жизнь, вот гулкие алюминиевые вагоны ездят туда-сюда, все это временно и важно. Я была живее всех, кем я была когда-то, и если единственное место, куда я могу попасть этой бракованной партией, – это лишь тот момент разлома, то, видимо, мне туда лучше не попадать.

После того вечера я окончательно успокоилась. Потом, спустя годы, я иногда встречала имя Лии в прессе – как я (впрочем, не без ее воздействия) и предполагала, она действительно добилась признания, но я не ощущала ни радости, ни зависти по поводу ее успехов. Видимо, пара минут залитых слезами объятий целиком и полностью уравновесились этой липкой экскурсией по булочной долине смерти – и в итоге не осталось ровным счетом ничего. Собственно, я действительно всегда все преувеличивала – и когда я наконец-то вернусь домой, я, наверное, лягу в ту самую траву и прорасту сквозь нее уже иной травой более точного, более правдивого свойства.

Они приходят к нам, потому что иначе им некуда больше идти.

Чтобы получилось прийти, им необходимо не только мучительное ожидание чуда и батареи бутылочных детских слез – но и свинцовая, как черное сияние Вселенной, уверенность ждущего в том, что дождался именно того самого, дождался именно того, кого и ждал, в тот самый день, в тот самый час. С этим у всех обычно плохо. У нас с этим обычно неплохо. Это дорогого стоит.

Но потом умер Принс и пришел Уильям Блейк, и все посыпалось, и все посыпалось.

Мы продавали свою уверенность в собственных ожиданиях и совсем немножечко невинной паутинчатой лунной магии, все это было легко и пусто, иногда стоило копейки и даже не могло покрыть аренды жилья, но некоторые полнолуния получались полновесными, как тяжелые дождевые облака.

Все идеально работало до того самого дня, когда умер Принс, светила самая крошечная полная луна года, и к нам пришел Уильям Блейк – наш камень, наши ножницы и наша бумага.

Мы, как обычно, ехали самым утренним рассветным поездом (иначе некуда девать велосипеды, все засижено сонными рабочими людьми в потном общем костюме «семь седьмого утра»), над рекой поднимался розоватый апрельский туман, тоннель пах тиной и сиренью. Анна-Мария листала Фейсбук и вдруг сказала: «Умер Принс». Мы захотели послушать какую-нибудь его песню, пока в поезде все спят. Как назло, Анна-Мария помнила только Purple Rain, а я – Nothing Compares To You, которую мы в школе пели как «На фиг компресс, на фиг компресс».

Послезавтра мы поймем, на фиг компресс.

В итоге мы вспомнили песню про сливки, в связи с чем тут же начали слушать песню про сливки. Поезд наконец-то проснулся, недовольно зашевелилось пестрое где-то в начале вагона. Мы сказали: «Умер Принс». Когда умер Боуи, мы тоже ехали в утреннем поезде.

– Кто умрет следующим? – спросила я у проснувшегося поезда. – В этом году все ваши кумиры должны умереть. Йоко Оно? Она будет жить вечно. Игги Поп? У него день рождения. Мадонна? Не умирало еще великих женщин в этом году, может быть, она.

– Пол Маккартни, – сказала Анна-Мария. – Вот эта великая женщина. Мы тоже будем ехать в утреннем поезде и слушать, наверное, естердей, фу. Все мои печали казались так далеко, а теперь как будто и не уходили.

Дальше все шло как обычно: мы высадились в тихом сонном городке, дошли до дома, нашли под ковриком ключи. Обычно мы снимали дом или квартиру, но в этот раз не получилось: это был один из тех крошечных богатых городков, где живут пожилые рок-звезды, молодые адвокатские семьи, ввязавшиеся в межпоколенческую ипотеку, и великие писатели-отшельники. В таких городах мы ищем объявления о поиске профессиональных сиделок для животных – всем нужна звериная няня, собачий друг, кошачья бабка-шептуха, кроличий укротитель, крысиный король. Мы профессионалы, нам доверяют всех: аквариум с пестрой кирпичной змеей, стенной шкаф с белочками, больного котенка (Анна-Мария умеет делать уколы котятам), расстроенного, как старое пианино, и такого же пошарпанного пожилого бультерьера (я умею укладывать их на спинку колесиками вверх), карликового серебристого пуделя (мы знаем, на что направлять их злобу, – все наши враги просыпаются по утрам с кровоточащими, опухшими пальцами, будто изъеденными то ли москитами, то ли муравьями), радиоактивных котов после безумно дорогой и опасной для окружающих операции на щитовидной железе (мы родом из страны, где каждый четвертый фактически спал с подобным невидимым котом на груди с 1986 года), манерных, как девицы с филфака, немецких овчарок с будто намеренно фашистскими именами Грета, Герда и Хельга, попугаев жако (мы знаем, на что направлять их мизантропию, – все наши будущие враги проснутся с нашими именами на своих разбухших от тревожных ночных челюстных судорог языках) и морских свинок безмолвия.

У нас есть сайт, страничка на Фейсбуке, нас все рекомендуют. Мы профессионалы, у нас есть пароль.

Но тут все посыпалось. Вначале все шло как обычно: худенькая, немного взвинченная немецкая овчарка Клара, приученная гулять четыре раза в сутки, двое немолодых котов, один гопник и уголовник, второй – робкий старичок в тельняшке, деньги в конвертике в гос-тиной.

Но мы приехали не за этими деньгами, нас интересует другое.

Мы гуляем с Кларой в парке. Играем с котами в веревочку. Чистим кошачий туалет совочком. А потом садимся на велосипеды и едем.

Вначале – в центр, на почту. Там берем все местные газеты и выписываем объявления.

Потом три-четыре часа ездим по окрестностям и внимательно смотрим на все столбы и стены.

Как правило, за один такой рейд мы собираем от трех до десяти объявлений.

В этих маленьких городках все очень любят животных. Иногда им вообще некого любить в этом каменном, застывшем, как вулканическая лава, мире, поэтому они любят животных так сильно, что они уходят или умирают, не в силах вместить в свои маленькие ловкие тела эту громоздкую, отчаянную любовь. Любовь им жмет. Они уходят прочь. Попугайчики улетают. Коты просачиваются через каминную трубу. Собаки уплывают по реке с дикими гусями, как заколдованные мальчики. Морские свинки едят своих собственных дочерей, друг друга и самих себя.

Мы делаем так, чтобы они к нам приходили, и возвращаем их хозяевам. Это наш маленький передвижной бизнес, путешествующий цирк, потустороннее велосипедное братство имени Альберта Хоффмана и святого Франциска.

Анна-Мария умеет разговаривать с котами – я умею разговаривать с собаками. Я знаю имя любого животного – Анна-Мария умеет делать так, чтобы им не было страшно. Я отвечаю за физику (синхронистичность как принцип, зависимость результата от наблюдателя, появление объекта в релевантном пространстве и изъятие его в этот самый момент из иных, нерелевантных пространств), Анна-Мария отвечает за любовь.

И мы обе знаем, что делать с этой любовью, которая жмет и от которой хочется уйти, уплыть и съесть собственных дочерей. Делается это так: голову животного нужно осторожно обмотать полотенцем и сжать руками, чтобы оно не боялось. Потом нужно сказать пароль, и любовь уйдет через твои руки в землю. Главное, не быть в кедах или резиновых сапогах, может долбануть. Лучше стоять вообще босиком. Животное отдает любовь спокойно, с готовностью, как корова. Выдоенное в землю, избавленное от неподъемной любви животное становится чистым, пустым, счастливым и освобожденным, забывшим свою сущностную неполноценность и временно вернувшимся в счастливое бытие без человека и его любви и всех его прочих гадких чувств.

Потом мы звоним хозяину и возвращаем ему чистое, выдоенное животное. Оно потом уже не убегает, потому что мы выдаиваем его без остатка, забирая и возвращая земле ту часть души, которая принадлежит его хозяину, – любви больше не в чем содержаться, некуда вливаться золотой волной невыносимости. Животное идет пустое, как шкаф без стенок, чистые ровные полки, висящие в сияющем пространстве без тросов и гвоздей. Прозрачный продукт, любовь его обтекает, не задерживается, не замещает, не заполняет.

За пропавших животных обычно назначают хорошие деньги. В этих маленьких городках за возвращенного зверя могут дать в районе 500 долларов. На то, чтобы выдоить любовь из всех актуальных ушедших животных маленького городка, обычно уходит около недели. Мы редко остаемся на подольше.

Иногда приходят животные, которые уже умерли. Сбила машина, утонул, замерз, убили и съели другие животные. Тут важно не перепутать, не возвращать такое животное, не звонить хозяевам, умершее животное трудно забрать, хозяева иногда их не видят. Иногда, если мы сильно пьяные или если Анна-Мария просто чем-то взвинчена, например, поругалась по телефону с мамой, – видят. Но тогда еще хуже. Потому что забрать все равно не могут.

Но с Уильямом Блейком вышло хуже, чем с Песочком. У нас уже была история с Песочком, Сэнди. Хозяева звали его Пятнышком, Спотти, но когда мы увидели его тогда в лесу, я поняла, что это Песочек, потому что он сыпался золотистым ручейком сквозь пальцы сосен и ручья, и я позвала его, и Песочек пришел (Анна-Мария никогда не зовет собак, потому что не умеет). Но мы не догадались, что Песочек давно утонул. Ту историю не очень-то хочется вспоминать, потому что хозяйка приехала за ним и даже умудрилась усадить его, чуть просвечивающего в магнитно-янтарном сиянии луны, в машину, но потом оказалось, что мы с Анной-Марией можем держать Песочка буквально сотню метров, потом связь пропадает. Но про это не хочется вспоминать. Потом уже мы поняли, что мертвое животное нужно освобождать более тщательно, лучше делать это вдвоем и в полнолуние (так однажды у нас целую неделю жил карликовый шпиц Евгений), и тогда обычно оно само превращается в любовь и уходит в землю, и нечего и некого уже возвращать. Но и хозяин, где бы он ни был и как бы ни грустил, тоже успокаивается. Просто эта услуга не оплачивается, но на самом деле как-то она все-таки оплачивается.

Объявления про Уильяма Блейка висели почти на каждом столбе: заламинированные, тщательно вколоченные в тугую дубленую древесину строительными скрепками. Уильяма Блейка очень любили, предлагали за него целую тысячу. Поэтому мы решили начать с него. Тем более, как раз было полнолуние, а, судя по объявлению, Уильям Блейк пропал ровно 40 дней назад – так что он вполне мог оказаться уже мертвым, и это было бы лучшее время, чтобы спасти его от всей этой мучительной, беспокойной, отяжеляющей любви, оградителями всего живого от негативного воздействия которой мы, по сути, и работали.

Мы покормили хозяйских котов (Масика звали Том Трейси, Шарфика – Полковник Белый III), сфотографировали их, выслали хозяевам фото. Выгуляли собаку Клару, которую звали Ева-Лотта. Потом взяли бутылку вина и вышли на крыльцо слушать Принса, который умер, и ждать Уильяма Блейка, про которого еще не было до конца понятно, умер ли. Я сказала Анне-Марии, что подростком любила стихи Уильяма Блейка, потому что я пару недель жила в Лондоне в то время и увлекалась стремным визионерством.

– Я все детство провела в Лондоне, – сказала Анна-Мария. – Но Уильяма Блейка я не знаю, хотя слышала, что он хороший поэт. Но я не очень увлекаюсь поэзией, это больше твое, ты же сама знаешь.

Чтобы блеснуть, я процитировала ей свое любимое стихотворение Уильяма Блейка про животных: «A robin redbreast in a cage puts all heaven in a rage! A dove house filled with doves and pigeons shrudders hell through all its regions!» – и добавила, что Маршак его перевел очень странно, вроде бы там и разверзаются врата ада, но немножко не на вход, а на выход, и что таких переводов быть не должно, потому что у Блейка ад работал на вход, как пылесос или как черная дыра – затягивая все внутрь, но ничего не выпуская наружу.

В этот момент к нам пришел Уильям Блейк. В темноте было не очень понятно, как он выглядит: просто метнулась в свете крошечной апрельской луны сгорбленная тень.

– Это он, – сказала я. – Я точно знаю, что это он. Идем ловить.

Блейк сверкнул лунным глазом и скрылся под хозяйской машиной, стоящей на гравийной дорожке.

Мы подползли к машине с двух сторон. Гравий неудобно резал коленки. Я посветила фонариком: разумеется, нет сомнений, это тот самый кот. Белая полосочка на носу, будто молоком капнули. Белый средневековый воротник. Не очень понятно, как он выглядел, пока крался мимо нас, – я ждала именно его, и поэтому это был он.

– Ну? – я увидела глаза Анны-Марии под капотом с другой стороны машины. – Как его зовут?

Я посмотрела на кота, и мне стало не по себе.

– Это Уильям Блейк, – сказала я Анне-Марии.

– В смысле?

– Это Уильям Блейк, – повторила я упавшим голосом. – Что за чертовщина?

– Окей, – сказала Анна-Мария одними губами. – Принеси мне баночку кошачьей еды на всякий случай и полотенце и не шуми, он тебя боится.

– Ау, – сказал Уильям Блейк. – Ау. Ау. Иии.

Я поползла по крыльцу вверх, сбрасывая на ходу резиновые тапки. Мы, черт подери, велосипедное братство имени Альберта Хоффмана и святого Франциска, заклинатели черных дыр и трансляторы невыносимой любви из зверя в землю и никогда наоборот. Мы справимся, сказала я себе, пусть это и его настоящее имя, всякое бывает.

Но на самом деле ничего всякого не бывает.

Дальше все вроде бы было как обычно: Анна-Мария ловко умотала Уильяма Блейка серым хозяйским полотенцем, зажала его вертлявое худенькое тельце коленями и аккуратно зажала его маленькую голову ладонями.

– Кроссовки сними с меня, – зашипела она. – И давай тоже его держи, он очень сложный, там много всего, плохо будет.

У Уильяма Блейка внутри было столько любви, что, наверное, хватило бы воскресить Принса и Дэвида Боуи заодно.

Сразу после того, как все ушло, меня вырвало прямо в какие-то синие колокольчики, которые хозяева дома любовно высадили вокруг гравийной дорожки.

– Мне тоже плоховато, – сказала Анна-Мария. – Тащим его в дом и звоним хозяевам, живой. Но странный какой-то.

– Это невозможно, – сказала хозяйка Уильяма Блейка. – Он пропал 40 дней назад. Он, верно, умер уже давно. Да, скорей всего. Мои коллеги видели на шоссе совершенно такого же раздавленного кота. Я приезжала смотреть, но все уже было разметано в клочья. Да, я уверена, что это был он. Как, вы тоже уверены? Как вы могли его поймать? Где вы живете? То есть не живете? За кем присматриваете, где? Это в десяти минутах, он не мог 40 дней где-то гулять и потом оказаться рядом. Когда вы его нашли? Он у вас дома жил этот месяц?

– Мы прибыли в город сегодня на рассвете, – улыбалась в телефон Анна-Мария, сидя на кафельном полу запасной ванной на первом этаже, куда мы изолировали Уильяма Блейка, забившегося под унитаз и выедающего кошачью еду рукой из банки, будто голодная обезьянка. – И мы не у себя дома. Мы заботимся о чужих животных, и сегодня к нам пришел Уильям Блейк. Заберите его, пожалуйста, потому что у нас тут другие звери, они беспокоятся.

Хозяйка все не могла поверить, что Уильям Блейк нашелся, но когда Анна-Мария выслала ей фото Уильяма Блейка, фактически надевшего себе на голову пустую банку с кормом и от этого смотревшегося очень по-наполеоновски лихо, тихо сказала: «Выезжаю» и уже через десять минут, втиснувшись в ванную, кричала оттуда гулким нечеловеческим голосом:

– Блейки! Блейки! Не может быть, это правда ты?! Блейки!

– Уау! Уау! – орал Блейки, мгновенно взлетевший на шею хозяйке.

В такие моменты мы любим свою работу. К горлу подкатил ком тошноты, как будто я неделю лежала, вся обложенная радиоактивными котами, как ангинное горло бледными слизистыми пробками. В такие моменты мы ее не любим.

Хозяйка Уильяма Блейка сидела, вся трясясь, на полу, пытаясь упихнуть рыдающего Уильяма Блейка в переноску. Снаружи ее ждал водитель на неправдоподобно дорогой, по-киношному пафосной черной машине. Закрыв кое-как переноску, хозяйка Уильяма Блейка начала крючковато рыться в собственных карманах, будто в чужих – на пол выпрыгнули скомканные в шарики, будто для кошачьих игр, купюры, ключ весь в хлебных крошках, комочек марихуаны в целлофановом пакетике, конфетка-ириска. Следом выплыл такой же скомканный бледно-розовый чек.

– Возьмите, – сказала хозяйка Уильяма Блейка, протянув Анне-Марии чек.

Лицо Анны-Марии стало очень странным.

– Вы уверены? – спросила она.

– Я недавно подумала, что это слишком хороший кот и, если его кто-то держит у себя, то вряд ли отдаст, поэтому я решила увеличить цену, – стройно, как заготовку, сказала хозяйка Уильяма Блейка. – Все нормально. Если не верите, вот еще одно объявление, – она снова полезла в бездонный карман и оттуда, как бледный флаг, выползло объявление с уже знакомым лицом Уильяма Блейка. – Я такие тоже на днях расклеила. Все правильно.

Хозяйка Уильяма Блейка села в машину, одарила нас полным слез взглядом и сообщила:

– Я никогда вас не забуду. Я всю жизнь буду вас помнить.

Когда машина уехала, Анна-Мария посмотрела на чек при свете луны.

– Пять тысяч чертовых баксов, – сказала она. – Вообще невероятно. Пять чертовых штук. Такого просто не может быть. Сбегай срочно в холодильник за вином.

– Меня тошнит, – сказала я. – Столько любви на одного маленького странного кота, это невыносимо.

– Пять чертовых тыщ, – помотала головой Анна-Мария. – Это, наверное, какой-то левый чек, такого не может быть, посмотри на него, он словно из жопы вынут. Ничего нам по такому чеку завтра не дадут.

– Tiger, tiger burning bright! – сказала я, и меня вырвало чем-то лунным и сияющим.

Наутро оказалось, что Анне-Марии тоже плохо, ее постоянно тошнило, но мы решили, что дело в вине – его действительно было многовато. Мы кое-как погуляли с Евой-Лоттой, после чего отправились в банк, ни на что особенно не надеясь.

– То есть вы хотите сказать, – нахмурилась строгая японка, заведшая нас в свой кабинет после безуспешной, но достаточно залихватской попытки обналичить мятый чек, где вместо имени получателя было написано «Cash», – что вы спасли кота для этой леди. И она дала вам чек. На пять чертовых тысяч долларов. За кота. Так?

Мы кивали, стараясь сдержаться и не натошнить прямо на красивый лакированный дубовый столик.

– Оставьте ваши удостоверения личности и выйдите в коридор, – сказала японка. – И подождите. Я позвоню клиенту и выясню, что происходит.

Мы вышли в коридор.

– Я сейчас умру, – сказала я. – Я чувствую себя героем фильма «Страх и отвращение в Лас-Вегасе», где Джонни Депп, выбритый под Хантера Томпсона, с пристегнутым гигантским хвостом ящера ходил по колено в черной воде по этому трехмерному гостиничному номеру с кроватью в виде выжженной обугленной дыры, а его адвокат все время блевал крупным планом, и вот я – Хантер Томпсон как первоисточник, Джонни Депп как мой плохой имперсонатор, а также собственный блюющий адвокат, и все эти три личности во мне идеально уживаются.

– Они сейчас вызовут полицию, – сказала Анна-Мария. – Что-то не то было с этим котом.

Японская злюка выплыла из-за двери медленно и незаметно, как рыба. В ее руках были наши удостоверения личности.

– Пройдите в кассу, и вам выдадут наличные, – безразличным голосом сказала она. – Извините за ожидание.

Мы выходили из банка бледные, испуганные, шатающиеся, с белым пакетом-конвертом, в котором лежали пять тысяч.

– Мне кажется, я сейчас буду блевать прямо в пакет с деньгами, – сообщила я, чтобы запомнить этот момент как нечто кинематографическое. – Мы делаем отличную работу. Еще мы должны сейчас угнать вот эту машину, например, швырнуть деньги на заднее сиденье и поехать в Мексику, преследуемые вертолетами, слушая по дороге песни Принса. Все, как в кино. Всю жизнь мечтала, что взрослая буду заниматься всякой странной хренью, и все получилось.

Но все получилось немного не так. Все посыпалось этим же вечером, когда мы, решившие взять небольшой отдых и не отрабатывать пока другие объявления, сидели на крыльце и пили пиво (к вину решили не притрагиваться хотя бы пару дней).

К нам снова пришел Уильям Блейк.

Он безразличным взглядом скользнул по нашим лунным теням, скользнул к машине и исчез под ней.

– Я думаю, что это какая-то другая кошка из пропавших тут, – неуверенно сказала я. – Сейчас глянем объявления. Это точно кто-то из них.

Анна-Мария заглянула под машину.

– Не, – сказала она. – Ты что-то ошиблась вдруг, это Уильям Блейк же, судя по расцветке. Как такое может быть? Снова сбежал? Да что ж это за баба ему попалась?

Я заглянула под машину.

Там сидел Уильям Блейк и смотрел на меня текучим лунным взглядом.

Дальше все было, как во сне. Мы кое-как поймали Уильяма Блейка, используя вчерашние же технологии. Нам было не так-то легко, нас тошнило, гравий ранил колени, накрапывал мерзкий дождь.

– Нет-нет, вы ошиблись, мой кот нашелся еще вчера, – кричала хозяйка Уильяма Блейка в телефон Анны-Марии, в изнеможении привалившейся к кафельной стене ванной. – Нет, я не знаю ничего, какое вчера, кто нашел? Просто нашли, отстаньте, мой кот со мной, перестаньте мне звонить.

Уильям Блейк ел кошачью еду руками из банки и выглядел таким же голодным, как вчера. Сравнили со вчерашними фотографиями – все бесполезно. Любви в Уильяме Блейке было столько, что хватило бы на весь этот чертов крошечный город и соседние города впридачу. У нас дрожали руки, Анна-Мария попросила просунуть ей через щель в ванной двери пачку сигарет и зажигалку и жадно курила в крошечную форточку. Ева-Лотта бегала по дому и выла. Мы бы вышвырнули Уильяма Блейка вместе с окурками через глазок форточки, но в тот момент почему-то оптимистично верили в то, что он снова сбежал от нерадивой хозяйки и направился прямиком к нам.

«Нам не нужны деньги, нам ничего не нужно, просто заберите кота», – писала Анна-Мария сообщения хозяйке Уильяма Блейка.

«Мой кот со мной, пожалуйста, больше никогда мне не пишите», – отвечала хозяйка Уильяма Блейка.

На следующий день все повторилось: поздним вечером, возвращаясь из магазина, куда мы ездили купить минеральной водички, мы наткнулись на кота, подозрительно похожего на Уильяма Блейка. Он сидел на крыльце и смотрел на нас вязким, как лунный мед, янтарным глазом. Поскольку мы продолжали себя плоховато чувствовать, мы решили, что Уильям Блейк убежал, просочившись ниточкой из крошечной курительной форточки – это был очень небольшой котик – и, надеясь на то, что его безумная хозяйка все-таки поверит в то, что за повторно пойманного котика, сбежавшего буквально в день возвращения домой, мы не будем брать никаких денег, с полчаса ловили его вокруг дома при помощи хозяйской трехцветной рубахи поло.

Когда мы отнесли пойманного и пустого Уильяма Блейка в ванную комнату, оказалось, что там уже сидит вчерашний Уильям Блейк. Уильямы Блейки были полностью идентичны, друг с другом держались подчеркнуто холодно и безразлично, каждый уединился со своей баночкой кошачьего корма.

– Я знала, что нам за это что-то будет, – сказала Анна-Мария. – Все это не могло так идеально работать. Я была уверена, что придется платить.

Уильяма Блейка следующего вечера мы не ловили, тогда он подошел совсем близко, сел в полуметре от нас и буравил нас немигающими желтыми глазами: было заметно, что ему страшно и вселенская любовь, обрушившаяся на него вся целиком, его немыслимо тяготит. Испытывающая пагубную сентиментальность к котам Анна-Мария попробовала помочь Уильяму Блейку Третьему (на тот момент мы еще не разработали эту роялистскую систему наименования наших мучителей) избавиться от накопившейся в ней любви, и в землю ушло столько всего, что, кажется, уже назавтра она обязана была родить тугой плотный венок резиновых плотных тюльпанчиков с человеческими эмбрионами внутри напрягшихся росяных бутонов.

– Еще два Уильяма Блейка, и мне смерть, – объявила Анна-Мария. – Я очень люблю котов, и мне их жалко. Но у меня уже нет сил. Это точно был Уильям Блейк? Как его зовут?

Я кивнула. Мне было неловко за то, что я не участвовала в избавлении Уильяма Блейка Третьего.

Зачем мы заперли и его в ванной, я точно не знаю. Возможно, нам было интересно, чем это закончится и что именно происходит.

На пятом Уильяме Блейке стало понятно, что живыми мы отсюда не выйдем. Добрый десяток объявлений о малютке бостонском терьере, застенчивой длинношерстной таксе Флаффи, паре обычных котов и других зверей висели над нами, как пылающий велосипед, готовый вот-вот обрушиться на наши головы грудой раскаленного металла. Метафизическое братство имени Святого Франциска рисковало слечь с коллективным микроинсультом, коты наши зачахли и в минуты прилива психических сил профессионально, как боксеры, избивали друг друга на втором этаже дома, сотрясая стены, хозяева назавтра обещали прибыть из своего межпланетного путешествия, собака Ева-Лотта надумала сменить имя (пару раз я идентифицировала ее как Григория, а я редко ошибаюсь) и неоднократно клянчила у нас пиво, которое пила, захлебываясь, прямо из бутылки, быстро-быстро, словно муравьед, перебирая переливчатое горлышко длинным стальным языком. А в запасной ванной комнате сидело пятеро Уильямов Блейков, и их чертова хозяйка уже не отвечала ни на одно из наших сообщений, и все они висели в пространстве непрочитанными, как расстрелянные в полете голуби, зачем-то зависшие в застывшем воздухе кровяными каплями.

Мы оставили им там песочек, приносили еду. Уильям Блейк во всех своих воплощениях был достаточно робок, застенчив и депрессивен.

Мы решили, что выпустим их, когда будем уезжать: разобраться в том, какая ошибка в этом отлаженном механизме допустила чудовищную дыру в ткани пространства и времени, нам так и не удалось, приумножение Уильямов Блейков отнимало все силы, а оставлять бедных животных неосвобожденными мы не могли, потому что это бесплатная часть нашей работы – не сделай мы ее хоть раз, у нас бы наверняка отняли наши шальные дары, стальные шары судьбы, закатившиеся в какое-то черное болото. Песни Принса становились все темнее, последние его гигантские, разбухшие альбомы, которыми мы сентиментально спасались, казались разросшимися и приумноженными, как свинское нагромождение Уильяма Блейка в, казалось, раздувшейся с бассейн ванной комнате первого этажа.

По утрам наши головы похожи на накачанные раскаленным воздухом шары для боулинга.

Анна-Мария говорит, что ощущает себя насосом, качающим жидкий бетон. Я отвечаю, что ощущаю себя таким же насосом, только качающим застывший бетон – причем качающим довольно успешно.

Анна-Мария спрашивает, зачем мы насобирали их столько. Я отвечаю, что мы, вероятно, настолько не могли поверить в необъяснимое, что интуитивно действовали по привычной схеме – мы еще ни разу не отпускали освобожденное животное, а обязательно возвращали его хозяину. Кто хозяин этой оравы зверей, суммарно тянущих на 25 тысяч? И необходимо ли нам будет встречаться с этим хозяином? Все сыпалось, все шло не так, не туда. Мы были внутренне готовы к тому, чтобы развесить по окрестностям объявление о потерянном коте и вернуть нашедшему все наши шальные деньги, – мы представляли, как будем рыдать от счастья, обнаружив, что нашего котика нашли какие-то другие страдальцы, выписывать пьяными трясущимися руками чек («какие-то упоротые» – явно решат наши спасители), бежать домой с котом в переноске, чтобы поскорей выпустить его вместе с остальными Уильямами Блейками, – не к нам, не к нам они придут следующей ночью, снова отягощенные этой неисчезающей, невыпиваемой жестокой любовью!

Но увы, только наша велосипедная кармическая дивизия способна на то, чтобы поймать тихого сгорбленного кота, крадущегося чужими садами в магическую апрельскую пустоту. Ни к кому, кроме нас, не придет Уильям Блейк, никто не назовет его по имени – возможно, та женщина смогла назвать (вот почему имя на объявлении и то тайное имя, которое могла знать лишь я, совпадали) – здесь наша благодетельница, наша замученная злая фея и ошиблась, и мы могли разгадать эту ошибку еще до того, как заматывали голову Уильяма Блейка в полотенце избавления, но не предусмотрели, не поняли предупреждения, и все пошло не так. Мы заканчиваемся, нам смерть. Завтра приедут хозяева дома. Анна-Мария открывает дрожащими ладонями крышку лэптопа и верстает красивые объявления о пропаже самого любимого кота во Вселенной. Красивый жест отчаяния.

– Надо валить, – говорю я. – Это дыра в программном обеспечении, допустим. Мы ее обнаружили и использовали для работы, а потом она нас поглотила. Берем деньги и сваливаем из этого проклятого городка, и пусть Уильям Блейк приумножается не нам, а этим чужим людям.

За дверью кто-то пищал и стучался маленькой твердой головой в дверь. Это пришел Шестой, фактически седьмой, если считать самого первого Уильяма Блейка. Оказалось, что, если Уильяма Блейка не освобождать от любви, он перестает быть робким, требуя положенного, обещанного ему необъяснимым зовом, счастливого опустошения.

– Я должна помогать, – глухим голосом сказала Анна-Мария и выскользнула за дверь. – Но это последний. Меня сейчас вырвет прямо на кота, а потом я лягу там в тюльпаны и сама уйду в почву водой, как размороженная лягушка, которая испортилась за зиму. Слишком долгая зима, нет сил удерживаться в теле. Крадем машину, бежим в Мексику, и за нами костяной змейкой будут струиться эти веселые ребята, шоссейный мираж, кошачий суп. В следующий раз приду сюда коровой, и меня будут доить три чертовых раза в день до самой до смерти (все это она говорила, расходясь предсмертными водяными кругами вокруг вертлявого, задумчивого Уильяма Блейка).

– Some were born to sweet delight, some were born to endless night, – отвечала я, как положено ситуации.

– Шоссейный суп, – повторила Анна-Мария. – Слушай, а помнишь, хозяйка его говорила, что видели там на дороге похожего кота раздавленного, может быть, к нам снова мертвое животное пришло, а мы не разобрались и отдали?

– Тогда бы вышло, как с Песочком. Мы бы не могли его удерживать столько времени. Было бы то же самое. Ты помнишь, что вышло с Песочком?

– Не вышло бы. Она знала, как его зовут. Если она знала, как его зовут, значит, она тоже из наших. И, видимо, жутко его любила. Поэтому и вышло так.

Это было бы похоже на озарение, если бы нам не было так плохо: весь мир вокруг был затемнение и помехи.

Мы вернули Блейка! Мы по-настоящему его вернули!

– Короче, это седьмой, последний, все ясно, ясно, – затараторила я. – Выдержим. Домучаем как-то, если начали. Он должен целиком вернуться, он пока у нее частично только, мы почти все части собрали, эта последняя, и потом будет целый кот у нее там. Сейчас не очень целый, воет ночами явно, дерет стену, жует сумку, пугается вареного яйца и огурцов, что там еще делает неполное, неокругленное, не до конца вернувшееся животное.

Уильям Блейк крутился вокруг Анны-Марии, Анна-Мария крутилась вокруг Уильяма Блейка.

– Ладно, давай попробуем, – сказала она.

И открыла вначале дверь ванной комнаты, а потом входную дверь.

– Идите домой, – сказала она. – К самому первому. Вы в полной комплектации теперь.

Утром мы вычистили ванную комнату, кое-как набили сумки нашими вещами, поулыбались хозяевам квартиры, попрощались с Евой-Лоттой и остальными свидетелями чуда и отправились прямиком в банк узнавать адрес нашей дарительницы – нам было что ей предложить. Возможно, ей захотелось бы завести еще пару личных автомобилей с водителями? Работа по возвращению хозяевам умерших животных – не самая легкая, как мы уже поняли, но перспективы перед нами открывались просто заоблачные. Вдвоем мы можем только находить, освобождать и возвращать тех, кто живой. Втроем мы, оказывается, возвращаем даже неживого в семь этапов. Это огромные деньги в перспективе. Огромные. Только бы уговорить ее, только бы уговорить.

На стене банка мы увидели знакомое объявление.

– Это старое, – сказала Анна-Мария.

Но объявление выглядело новым. Возможно, мы все-таки смогли избавиться от постоянного пришествия Уильяма Блейка, освободив его ровно семь раз, и проклятие перешло обратно его несчастной вечной хозяйке? Или великий поэт-визионер просто улизнул от любвеобильной и лживой хозяйки в триумфальную ночь своего сияющего возвращения, после чего каждый вечер приходил к нам на крыльцо, чтобы мы его поймали, после чего аккуратно, будто хомячок, просачивался прочь в ванную форточку, и это нагромождение котов в крошечной комнатке было нашей с Анной-Марией коллективной галлюцинацией?

Нет, полная чушь, решили мы. Все посыпалось не зря, Принс умер не зря. Просто теперь у нас всех будет новая работа и все наконец-то окончательно наладится. Ведь слишком всюду до сих пор слишком много любви.

В доме напротив были золотые окна, чужие годы напротив были тоже золотые и сияющие, как все окна мира; когда-то она просто вышла в это окно и тут же вернулась обратно, и ничего не менялось и не изменилось, и это страннее всего.

Капа помнила и про окна, и про все остальное, но в глубине того, что она не осмеливалась теперь называть душой, понимала, что существуют вещи и явления, которые теперь невозможно ни назвать, ни вернуть, ни обратить во что-то другое.

Воспоминание о болезни, впрочем, превратилось в плавучий хлам, колокольный храм за холмом, полусон и морок.

Капа лежала и смотрела в золотые окна новой ее зари, и не понимала, случилось ли все или не случилось ровным счетом ничего. Одеяло на ее груди мерно вздымалось и опускалось, как снежная вершина в невозможной ледяной ветреной дали сквозь слезящиеся дрожащие веки; воздух входил в легкие властно и почти агрессивно, словно он весь был огромная небесная воздушная невидимая машина для проталкивания целебности себя сквозь огромную, целую и спокойную Капу.

Спокойно, сказала себе Капа, видишь же, все спокойно, я все помню.

На соседней кушетке никого не было. Капа была совершенно одна, и у нее не было ощущения, что помимо болезни из нее вычистили что-то еще, что-то не менее яростное, всеобъемлющее и целиком захватившее ее тело и когда-то делившее его на двоих с болезнью с отчаянным инстинктивным сладострастием слепых щенков, борющихся за рыхлый розовый молочный живот жизни.

– Я же все помню, – сказала Капа вслух.

Голос ее совершенно не изменился. И точно так же не нравился ей, как раньше: детский, немного надтреснутый, ломкий и тошнотворно тонкий, как большое ходячее травяное насекомое.

– Мне не нравится мой голос, – еще один ломкий богомол с размашистым суховатым шлепком звонко врезался в стену.

Посмотрела на свои руки. Гадкие, гадкие, гадкие. Бесят, бесят, бесят.

Ничего не изменилось.

Капа помнила, как все началось полгода назад, когда ее постоянный кашель, который все принимали за предастматический, вдруг стал словно ее составляющей частью – такой же, как гадкие руки или веснушчатый кончик носа в поле зрения. Она постепенно научилась говорить сквозь текучий вдоль ее шеи, как бесконечная река, кашель, отпускать милые едкие ремарки во время школьных обедов ровно-ровно между спазматическими, не совсем удобными вдохами колючей злой глубины, вовремя выплевывать хлопьевидную нутряную чушь в отцовский клетчатый платочек (у него много, мстительно думала она, поутру потроша шифоньеры, вот как их маниакально мама отгладила) и раскатисто грызть крепкими, гремучими своими зубами лакричные леденцы, которые в изобилии хранились в кухонной конфетной жестянке.

Только когда у нее начала неметь левая рука и стало невыносимо болеть ровно посередине груди (в школе на тренировках это мешало, как и начинающаяся одышка), Капа попросила родителей отвести ее к врачу.

– Йога твоя чертова. Мы тебя водили в восьмом классе, когда ты ногу потянула, – недовольно сказала мама. – Отец до сих пор выплачивает.

Но в клинике оказалось, что дело не в йоге.

Капа помнила, как чувствовала себя, когда доктор смущенно выдал ей в запечатанном конверте полный тайминг; точно такой же тайминг пять лет назад распечатали ее бабушке за пару месяцев до того, как бабушка впала в окончательную свою кому, и они долго не могли выбрать, кто именно сделает ей укол. В тайминге с точностью до недели было расписано, как именно Капа будет умирать и с какой скоростью и в какие стороны растут эти огненные, пылающие сгустки неведомо чего (Капа видела их на своей томограмме, которая выглядела как гипнотичный видеоклип какой-то из ее любимых групп), захватывая все больше и больше живой активной Капы, которая так любила полуночную горячую йогу, зеленый чай с приторной лживой стевией, Уильяма Берроуза, научную фантастику и какую-то лучшую в мире музыку.

Тайминг давал Капе еще три-четыре месяца, не больше, – она слишком поздно обратилась в клинику; но обычно все ее карманные простуды проходили сами без лишних расходов: лакрица, ромашка, кипяток с куркумой.

Страховки у Капы не было, у ее родителей тоже не было страховки. Точнее, страховка у Капы была только на зубы, но, как назло, зубы у нее были чугунные и непробиваемые, как религиозные фанатики: Капа на спор открывала с пол-укуса бутылки пива, раскалывала подружкам жгучие йодистые грецкие орехи прямо с дерева, растертые об асфальт в ржавую кровь; во время рисования грызла раритетные эвкалиптовые и секвойные карандаши с такой разрушительной страстью, что одноклассницы, перекатывая в пальцах колкую щепу, нежно называли ее принцессой-бобром, после чего она окончательно притворилась, что ее странное, капающее на кафель, как кровь, имя взялось из традиционных святок индейцев сиу и обозначает именно что бобриную принцессу: проще объяснять, чем эту нелепую мамину легенду, которую она тоже помнила, которую она тоже помнила.

Мама и правда повела себя нелепо; она несколько дней плакала и обвиняла Капу в том, что та, вероятно, тайком курила по нескольку пачек сигарет в день, вот и довела себя до такого состояния. Капа никогда не курила (пару раз в режиме развития силы воли пыталась начать курить, чтобы потом привязаться и триумфально бросить, – ее одноклассницы вечно бросали то пить, то курить, то мальчиков, и только Капа не была ни к чему привязана в той степени, чтобы накачать мускул воли на энергии осознанного отказа); она открывала в ноутбуке десятки вкладок и кричала, чтобы мама срочно прекратила жевать сопли и посмотрела статистику, – экология, шипела она, всхлипывая, как зимняя батарея, запредельно грязный воздух, смотри, что тут с возрастом вырисовывается по раку легких, это неизбежно, кому-то не повезло, и не повезло именно мне, это все чертово производство, чертовы города, мы же могли уехать все вместе в деревню, когда папа в прошлый раз потерял работу, и что?

– И то, что тебе в школу надо было ходить в хорошую, чтобы потом работу получить нормальную! – возмутилась мама.

– Ну и что в итоге, вот где твоя работа! – Капа выдернула из ноутбука и швырнула в маму и ее возмущение флэшку с пылающими картами своих смертных костров, скопированных с компьютера в клинике. – Тут вся работа твоя! Дебилы вы оба, столько денег в школу вбухали, вам же ничего не вернут теперь, вы всегда все не так делали!

Флешка почему-то упала маме в карман халата, и все время, пока Капа кричала, она надеялась услышать ее разрушительный, прощальный стук о кафель. Но это был еще не кафель. До кафеля было еще далеко. Капа понимала, что придется со всем прощаться, пока не настало это зимнее вечное мгновение кафеля, но мама отказывалась прощаться, она, кажется, вообще отказывалась понимать, что Капа все, а Капа была все.

Мама кричала каждый день. Отец сказал, что переедет пожить к брату, потому что выдерживать это нет сил, мама тут же подала на отца в суд (в ней обнаружилось удивительно много энергии, но не той, что нужно), но суд назначили только через полгода, и мама подумала, что, если судебный процесс не совпадает с Капиным таймингом, в нем нет смысла, поэтому отозвала заявление, потеряв на этом всем ползарплаты.

Отцу было словно стыдно, будто не у Капы, а у него самого нашли болезнь – причем болезнь самую неловкую, самую позорную в мире. Он часами сидел в Капиной комнатке на ее желтом медвежьем диванчике и, будто не замечая, что та принципиально восседает за столом в огромных наушниках, многословно и смущенно просил прощения за то, что не смог наладить свой бизнес десять лет назад, что продал пакет акций этому мудаку Штильмеру; за то, что купил на эти деньги магазин с протекающими стенами, даже не крышей, как ни странно, а именно стенами, которые текли черно-красной тягучей, как вишневое гнилое желе, болезненной плесенью; что так и не смог купить Капе хорошую страховку, хотя прекрасно знал, что экология ни к черту и все болеют, но вот на что-то надеялся, ведь у него здоровье крепкое, и у мамы ничего, и бабушка вот держалась, и вот купил же зубы, исправно выплачивал зубы все 16 лет, даже когда зубов еще не было и все они прятались внутри мягкой, трепетной Капиной улыбчивой десны (отец начал пересматривать детские фото веселой беззаботной Капы, видимо, переживал). Капа молча слушала музыку, пока слова отца текли по проводам наушников вниз в ледяную землю, и у нее от обиды болели, словно полон рот хрустящего снега, все ее идеальные зубы, в которых за все годы ее до невозможного короткой жизни ни разу не возникло хоть какого-то завалящего кариеса. Капа даже не знала, как этот кариес лечат. Отец отдавал на страховку больше денег, чем уходило у всей семьи на еду, и она ни разу ей не воспользовалась. Зубы заломило еще сильнее: отец Капы был неудачник, и ей было невыносимо больно понимать, что она, видимо, унаследовала все эти его черты и ей, вероятно, и не стоит жить дальше. Природа отлично нас отфильтровала, подумала Капа. Как все мудро устроено.

Если бы отец Капы смог зарабатывать хотя бы на самую основную страховку (такие были у трети ее одноклассников – получается, как-то выкручивались их родители?), Капа могла бы получать лечение и химиотерапию целый год – обычно этого хватало на почти пятилетнюю ремиссию, которой Капе хватило бы – она уверена! – на то, чтобы найти отличную работу (не то, что у этих неудачников!) и заработать на еще один курс терапии. Ее двоюродная тетка Роза таким образом протянула добрых 15 лет после смертельного диагноза, теперь очень хорошая химиотерапия, всегда на пять лет хватает, а за пять лет и образование можно нормальное получить, и работу найти нормальную, и может быть даже на хорошую страховку заработать. Все нормально было бы.

Хорошая страховка (такой не было ни у кого в их классе и, пожалуй, во всей школе) давала возможность полностью вылечиться какой-то особенной технологией облучения, где были задействованы те неясные еще (не еще, а уже навсегда, поправила себя холодно и мрачно) законы физики, которые они будут проходить только в выпускном, ненужном теперь ей даже в качестве мысли и подозрения, пустом чужом классе.

– Вообще не надо было детей заводить, – сказала Капа в ответ на неслышную ей очередную папину фразу (он продолжал что-то шамански бубнить, раскачиваясь на желтом диванчике с фотоальбомом в бледных руках) и сделала музыку погромче, потому что звук ее собственного голоса ее неожиданно разозлил. Экран ноутбука был весь забрызган мелкой звездной пылью из ненавистных теперь Капе легких. Капа хотела его протереть, но потом капризно подумала, ну и ладно, все равно умирать.

Смерть ее не пугала, возможно, оттого, что в 16 лет человек к ней намного ближе с того конца (именно так она сама себе объяснила свою надменную холодность в отношении расписанного в клинике сценария, включающего в себя непременную смертную муку распада, подразумевающую как минимум месяц жизни на сомнительных, разрушающих восприятие таблетках) – пугала, скорей, необходимость оставлять еще не до конца осмысленное и осознанное; тело ее будто не понимало до конца, с чем и как именно оно связано, чтобы направить текучие импульсы паники по поводу грядущей драмы разрыва в нужные нежные нервы. Или это стадия отрицания, подумала Капа. Смерть – это как уйти в ту же дверь, из которой ты пришел, только вперед, а не назад; весь этот ритуал представлялся ей хитроумным способом пересечь комнату с единственной дверью насквозь и вдоль – так, чтобы выйти именно из той двери, через которую когда-то пришлось войти. Страшного в этом не было ровным счетом ничего; обидного – да, обидного было много.

Капа вела дневники с 12 лет. Ей стало невыносимо обидно, что мама их потом, наверное, прочитает.

Еще обиднее ей стало, когда выяснилось, что мама, оказывается, читала их регулярно: все это она вывалила ей, как неукротимую кровавую тошноту (у Капы пару раз случалась такая), прямо за завтраком, и Капа почувствовала, что сейчас ее солнечная яичница прямиком окажется в кофейной чашке, смешиваясь со звездной пылью и кокаином, который она мысленно нюхала, захлебываясь мечтами о недоступном, вот уже третьи сутки, размышляя о том, чего из прочитанного в любимых книгах в своей крошечной жизни она так и не попробовала.

– Кокаин, как можно было такое писать, что за бред? – кричала мама. – Секс, ну какой секс, господи, у тебя уже даже там теперь метастазы поразбухали всюду, никакого секса, ты хочешь нас просто добить под конец совсем, что ли, ничего в этом сексе нет, боль одна, страдание одно, вот он, наш секс семнадцатилетней давности душу всю разрывает, и кому это надо? Кому?

Капу мутило. Она никогда не говорила с родителями о сексе, и именно в данной ситуации такой разговор показался ей максимально невозможным.

– Зачем ты читала мой дневник? – хотела сказать она, но слова выталкивались у нее из горла лающим и таким привычным, что почти беззвучным кашлем, заглушающим, к счастью, мамины стенания.

– И вот про такой бред пишет, а о сигаретах ни слова же, и поэтому понятно, что знала, что я это читаю, и почему это я виновата, ну что значит личное (это, кажется, уже отцу), что ты такое говоришь, где личное, она скрывала там, что курит по пачке в день, это она назло мне такой дневник писала, ясно же, все специально, все всегда нам назло делала, и вот получила.

– Я все-таки, наверное, уеду, – пробормотал отец, но эти слова утонули в очередном возмущенном раскате Капиного кашля о том, что мама совсем стыд потеряла.

– И даже невозможно серьезно с вами поговорить, этот уезжает, та умирает, упрямые как сволочи, одинаковые оба совершенно, что ты, что отец твой, – бормотала мама. – Как это все можно оставлять, сама подумай, неужели тебе этого всего не жалко? Ты же писала про алмазную траву утром на даче, помнишь, как вы с Катей утром ловили сонных уток в пруду и несли их потом в дом кормить вчерашними рыбками, и стихи у тебя там были такие хорошие, это невозможно тяжело оставлять же, ты же такой человек, у тебя же дар, у тебя талант, может быть, вдруг ты писателем станешь, а мы все это упустим и похороним, ты нас в гроб загнать хочешь? В гроб?

На слове «гроб» Капа перестала мешать кофе ложечкой и подняла глаза. Все-таки оказалось, что такие актуальные вопросы, как гроб, ее интересуют даже в пылу возмущения маминой бесцеремонностью.

Мама продолжала говорить. Выяснилось, что с самого утра она пытается сказать что-то важное.

Оказалось, что какие-то мамины знакомые на службе умудрились дать ей контакты людей, занимающихся пересадкой, и мама каким-то образом передала им документы Капы, и маме написали, что Капа вполне подходит и ей можно сделать пересадку.

Капа не сразу поняла, что речь о пересадке, так она была возмущена тем, как ловко, словно запуская когтистые свои ацетоновые руки в капины разросшиеся младенческой новой тканью смерти легкие и царапая там все, что боролось и втаскивало в себя дурацкий этот помойный воздух, мама влезла в ее текстовое святилище, ее тщательно приклеенные к изнанке столешницы синие тетради.

Про пересадку она, конечно, читала и что-то слышала. В их школе был мальчик, которому ее делали. Одноклассники, общавшиеся с ним, утверждали, что мальчик почти не изменился, только девочку свою забыл полностью – вообще не узнавал ее никогда, даже после того, как заново знакомился.

– Вы не подумали, как я после этого буду жить? – заорала она, представив, что ей придется каждый раз заново знакомиться с Максом.

– А про нас ты подумала? Как нам жить дальше?

Оказалось, что родители положили на нее всю жизнь, те же зубы, например, а она хочет все это вышвырнуть и бодрым шагом спуститься в муниципальный могильник.

Мама бегом внесла в столовую ее детские фотографии, показывала, махала руками: вот тут, тут и тут. Давай, ну давай же, пока есть возможность, это работает только до 17 лет, даже повезло, что ты именно сейчас заболела.

Капа знала, что пересадку иногда делают богатые и очень старые люди, у которых есть деньги на это непонятное облучение из недоступной физики, но нет времени, чтобы воспользоваться результатом. Тогда они оплачивают операцию смертельно заболевшему ребенку или подростку – и могут жить дальше, и ребенок тоже живет дальше. Считалось, что лучше, если это совсем маленький ребенок – тогда обычно все соглашаются без вопросов, особенно если ребенок еще не разговаривает и толком не понятно, кто он и кем станет. Но здесь же целая жизнь, разве 16 лет не жизнь?

Капа понимала, что ребенок после такой операции окончательно излечивается, живет долго-долго и не болеет, только душа там не его собственная, а того человека, который оплатил пересадку, какой-нибудь богатой вздорной старухи дряхлая опытная душа. Можно получить возможность не умереть физически – но куда девать ее личный духовный опыт? Капа была уверена, что у нее все-таки был какой-никакой опыт. Кроме секса и кокаина, разумеется. Было бы неприятно забыть обо всем навсегда. Из груди, как поезд, наружу со свистом покатил многовагонный кипучий кашель отрицания и отказа.

– Память остается, – настаивала мама. – Я читала, мне рассказывали. Все остается, как было. Только душа другая. Но ты даже не заметишь, может, что она другая, душа вообще еще недостаточно изучена, просто известно, что она есть и ее можно пересаживать, но что именно в ней содержится, какая разница, может быть, ничего важного. Обычно никто не замечает! Ты же учишься, ты же читаешь всякое, ты писала в дневнике про единство сознания и души, помнишь? Да это фикция вообще, это разные вещи, это туда, то сюда, главное – человек, вот ты наш человек и ты нам важнее всего как человек, ты наша дочь, ты наша кровь, ты эгоисткой, вот ты всегда была эгоисткой и не понимала нас!

(Капу наконец-то тихо стошнило розовой мокротой в кофейную чашечку, от фарфоровой кромки которой захотелось с бодрым хрустом откусить ломоть единственной идеально здоровой частью ее тела: какого хрена она цитирует ее дневник? Это же личное, личное, личное, вот дура же, дура, дура, ненавижу, ненавижу, умру.)

– Может, и нет ничего, это все придумали, чтобы как-то оправданно все было, какая душа, где душа, нет ничего, ты сама не чувствуешь разве, – с угрюмой нежностью посмотрела на нее мама. – Все говорят, что этим богатым старухам нужна иллюзия, что они не умирают на самом деле, им так проще, ну и если душа все-таки есть, у нее потом, может, все отлично, благотворительность, перед смертью ценой всего своего состояния ребеночка спасли.

Капа знала, что те, кто заказывает пересадку, добровольно отказываются от всего, что у них есть, – такая цена, всегда фиксированная и неопределенная. Потом они полностью проживают жизнь того человека, в которого была пересадка, – но не имеют доступа к своей прошлой жизни: связям, работе, фондам – да и не помнят о ней ничего. Проживают еще одну жизнь совершенно никчемную, со злостью подумала она, полунищую, с этой зубной страховкой, зачем им это нужно.

– Ты все будешь помнить, – сказала мама. – Я читала буклеты, там гарантируют.

Капа снова вспомнила мальчика из школы, которому делали пересадку.

– Не все, – сказала она. – Вот у нас один мальчик свою девушку забыл.

– Это он выпендривается, – сказала мама. – Я знаю его родителей, я на собрание родительское ходила. Просто девушка противная, змея липучая, достала его, вот он и придумал, что забыл.

Капа заметила, что отец где-то посередине разговора вышел из комнаты.

– Я подумаю, – сказала она, осторожно относя фарфоровую чашку в мойку.

– Ты не должна думать, – сказала мама. – Ты вообще не в том возрасте, чтобы думать. Ты должна о нас подумать: мы родили тебя, растили, мы все отдавали только тебе, ни минуты не жили для себя, и ты хочешь это все выбросить, швырнуть нам в лицо, мол, не надо, заберите? Хочешь, чтобы мы тебя хоронили? Ты думаешь вообще, как мы будем жить? Ты понимаешь, что все, что наша жизнь кончится? У тебя есть хоть какое-то к нам, не знаю, сочувствие, уважение там, не знаю, я понимаю, что ты нас ненавидишь, но какое-то человеческое сочувствие должно быть? Благодарность должна быть за все, что мы ради тебя оставили, чтобы ты нормально жила?

– Спасибо, – сказала Капа и вышла в свою комнату. – Было очень вкусно, спасибо.

Всю ближайшую неделю мама врывалась в Капину комнату, как черный ворон (именно такой ее представляла Капа – огромный, зубастый черный и лживый ворон, сражающийся с таким же огромным беззубым белым бескостным вороном ее смерти, отвратительной, но честной и ее личной – а у нее, как она понимала, ничего личного нет и быть не может), и вещала невермором угроз и причитаний о том, что это, конечно, Капино личное право умереть, но она обязана при этом подумать и о родителях и не разрушать свое тело, которое они ей в муках и страданиях подарили, и если оно ей так не нужно и не важно, пусть кто-то другой в нем поживет, какая ей будет разница, ее все равно не будет, это как донорство, но даже благороднее. Заметив, что Капа все-таки задумывается о перерождении и прочих вещах, связанных с зыбкой текучестью неопределимого и тревожащего ее сияющего вещества души, мама лебезила и жалко улыбалась, объясняя Капе, как ей дальше будет легко и хорошо, если она предоставит свое ненужное ей тело человеку, которому действительно надо – который готов быть 16-летней девочкой, уважать своих родителей и никогда им не перечить, учиться, думать о своем будущем и не писать эти гадости про зубы и кокаин.

– Что зубы?! – задохнулась Капа. – Что, вашу мать, про зубы, что?

– Ну ты писала в дневнике про зубы, писала же про зубы, прости, я же помню, как я могу скрывать, что я помню про зубы, что ты…

– Господи, мама! – завыла Капа, зажимая уши жуткими своими пальцами. – Ты можешь больше не говорить про это, я сейчас взорвусь, как можно это цитировать, это личное, личное, личное!

– Почему ты хотела их испортить? Или что, как – сломать? Надломить? Я не поняла, что сделать?

– Перестань! Перестань! – Капа старалась не расплакаться. – Это я папе! Чтобы у него не было ощущения, что он все зря. И еще я хотела попробовать. Как это, лечить зубы. Сверлить. Не узнаю даже, как это. Ну это как секс и кокаин.

– Ты перестанешь когда-нибудь? – взвизгнула мама. – Вот пойдешь на операцию, и будет тебе потом, когда вырастешь, и секс, и кокаин! Боже, сама себе не верю, зачем я такое говорю, ты же мой ребенок, моя часть, моя жизнь?!

– Будет, – ответила Капа. – Но не мне же, понимаешь? А мне хочется, чтобы это со мной все случилось.

Ситуация накалялась. Капе становилось все хуже. В какой-то момент она, посоветовавшись с отцом, приняла решение согласиться на пересадку. Отец сказал, что побаивается этого и не может гарантировать, что будет любить ее по-прежнему, но, с другой стороны, он точно знает, что его отношения с мамой в противном случае будут безнадежно испорчены навсегда.

– Ты ее любишь? – спросила Капа.

Отец тихо кивнул.

Капе было жалко отца. После этого разговора она безропотно согласилась делать все, что скажет мама. Перечитала свои дневники: совершенно пустые, беспомощные тексты обычного подростка. Никакой мудрости, никакого просветления, нечего и жалеть. Капа решила сжечь их перед операцией. Вдруг ее новая, мудрая душа богатой старухи будет смеяться, все это перечитывая. Этого ее несчастное юное тело не переживет, точно свалится с гипертонией или депрессией, а денег на лечение нет и не будет. Нет уж, сжечь, все сжечь.

Макс, главный и навязчивый герой Капиных дневников, ничего о серьезности ее мнимой предастмы не подозревал. Прежде холодновато-насмешливая и робкая Капа вдруг стала к нему удивительно агрессивно нежна; когда они возвращались из школы, она часто забирала у него сумку с учебниками и, надрываясь от кашля и хохоча, объявляла, что врачи прописали ей бессмысленную изнуряющую заботу о тех, кто может сам о себе позаботиться, Макса это пугало и смущало, но он исправно позволял Капе провожать себя до самой двери, где она огненно и искристо целовала его в нос и, хохоча, убегала вверх по улице, словно и не было этой одышки. Ну, прописали и прописали. Сейчас что только не прописывают, вот Маркусу из параллельного на полном серьезе прописали дышать котами и пришлось арендовать гипераллергенных котов в специальной клинике – чтобы Маркус что-то там из себя через бронхоспазм вытолкнул и освободился от всего, что мешает ему улыбаться (никто никогда не видел его улыбающимся). Капа улыбалась почти все время, особенно последнее время, особенно свое последнее время, которым она решила распорядиться по максимуму, кроме кокаина, зачем подставлять полную надежды старушку. Тем более что перед пересадкой делали обязательный тест на всякие вещества.

– Вот видишь, какая ты молодец, – улыбалась мама, замечая, какой спокойной вдруг стала Капа. – И правда ведь, что тут страшного? Ты просто заснешь и проснешься здоровой. И будешь знать, что твоя душа родилась каким-то хорошим новым человеком. Это же как две жизни вместо одной. Такой подарок.

Капа уже знала, что вся ее жизнь – это какое-то бесконечное тягостное Рождество, где всюду сияют и маячат кровавыми разрывами подарки, которыми она является со всех сторон и поэтому сама ни на какие подарки рассчитывать не может, словно ее не существует. Нечего жалеть, нечего.

Когда Капа первый раз увидела эти золотые окна, она подумала: ну вот, начинается наконец-то что-то интересное, наконец-то что-то, похожее на жизнь и судьбу.

Когда у нее взяли все анализы и подробно объяснили, как будет проходить пересадка, выяснилось, что вначале необходимо познакомиться, установить контакт. Иначе не работает, когда нет близости – важно, чтобы была.

– А как после операции-то жить, когда помнишь эту свою, гм, бабку-благодетеля? – спросила она у доктора.

– Нормально, – ответила доктор. – Мы ставим что-то вроде защиты на воспоминания о доноре – доступ есть, а страдания нет. Потому что никто не должен страдать.

– А разве я не донор?! – удивилась Капа.

– Нет, ты реципиент, – объяснила доктор. – Тело пересаживать наука еще не научилась.

Ну что ж, рассудила Капа, придется пару недель пересказывать всю свою никчемную жизнь выжившей из ума старухе в сияющем платиной парике, в котором, как вши, копошатся мелкие бриллианты. Тоже своего рода событие.

Капу прямо из больничного офиса, где с ней подписали увесистый кирпичный домик договоров, привели в угрюмое бесконечное строение с библиотекой на первом этаже, прошли с ней через лабиринт пестрых стеллажей, потом долго везли вверх и куда-то вбок, будто во сне, в стеклянном непрозрачном лифте.

Провели через несколько комнат, указали на дверь – там, иди теперь сама.

Капа толкнула дверь, вошла и остолбенела.

– Здравствуйте, – сказала она. – А кто тут должен меня – то есть не меня, а с кем мы будем – ну, это.

– Это я, очень приятно, – сказал старик и протянул Капе морщинистую желтоватую руку. – Привет. Как тебя зовут?

Капа молчала. Ей вдруг резко захотелось то ли спать, то ли заплакать.

Старик представился и снова спросил, как ее зовут.

– Капа, – в ужасе ответила она, понимая, что ей придется вынашивать в себе, так и не ощутившей счастья сияющей женской тяжести, этого морщинистого худого старика в серебряной пижаме.

– Это индейское имя, – сказал старик, взял со стола электронную трубку и закурил. – Оно обозначает что-то, связанное с бобрами. Царь-бобер, что-то такое. Твои предки – североамериканские индейцы?

Капу как током ударило.

– Да нет, – мрачно сказала она, облегченно усаживаясь на диван. – Вообще фигня на самом деле, это я одноклассникам про индейцев рассказывала. На самом деле позор какой-то. Короче, когда мама приезжала сюда в студенчестве работать на рыболовном трейлере на островах, она по дороге обратно заблудилась, они с друзьями там были, однокурсниками. Приехали почему-то к Капитолию, случайно. И мама начала прикалываться и кричать: о Капитолий, я хочу жить здесь, о подари мне паспорт и вид на жительство, я никогда не вернусь! Дочку назову в честь тебя Капитолиной, клянусь!

– И что? Подарил? – удивился старик.

– Да, мама потом в лотерею выиграла, а потом я родилась. И с папой она тогда же познакомилась, он тоже там работал, на островах. Но я про это никому не рассказываю. Идиотская история. И имя дурацкое. Может, следующее будет лучше.

– Следующего не будет, – сказал старик. – Вообще никогда не надо думать про следующее, это вредно. Что тебе нравится читать?

Капа задумалась. Никто никогда не спрашивал у нее, что ей нравится.

Капа хорошо помнила все визиты к старику. На протяжении месяца они виделись практически каждый день – оказалось, к старику нужно ходить, как на работу, минимум двадцать часов в неделю, чтобы все хорошо прошло. Беседы со стариком ей нравились – он что-то рассказывал про свою жизнь, что-то рассказывал про творчество и про какие-то прекрасные занятия, все это было безумно интересно, и Капа вначале комплексовала, что ее собственная крошечная птичья жизнь, полная глупых рефлексий о сотнях умных книжек и цитат из каких-то песен, старику покажется никчемной и стыдной. Но он внимательно слушал, напряженно приподнимаясь над подушками (он был совсем болен и иногда не мог говорить – просто судорожно кивал и писал Капе вопросы на клочках салфеток, «как Хантер Томпсон» – это он тоже написал на салфетке, чтобы сделать ей приятно) – оказалось, что он читал в юности все книжки, которые нравились Капе и о которых ей было фактически не с кем поговорить, – она пыталась, конечно, говорить о них с Максом, но ему нравилось только то, где было про бокс и мотоциклы, а не про нейрофизиологию и расставания, хотя большинство Капиных любимых книг были именно что про бокс, мотоциклы, нейрофизиологию и расставания одновременно. Дурацкий вкус, дурацкий.

– Ничего не дурацкий, – говорил старик. – Я в твоем возрасте вообще какой-то ерундой занимался.

– Секс и кокаин? – хохотала Капа, захлебываясь от кашля.

– И это тоже, – улыбался старик и тоже захлебывался от кашля, и это было невыносимо смешно, и Капа откидывалась на подушки, чувствуя, как внутри ее головы что-то взрывается, и думала: вот она, вот она, жизнь, неужели получилось наконец-то войти в эту дверь и попробовать это все на вкус, даже не прикасаясь толком ни к чему.

– Еще я читал Рея Бредбери и Клиффорда Саймака, – сказал старик. – В промежутках между сексом и кокаином, конечно. Ну, образно говоря. Ты их читала? Или это совсем не то?

Капа читала Бредбери, когда ей было двенадцать, но ей он показался чересчур сентиментальным – читая его, она чувствовала что-то вроде стыда и неловкости. Ей показалось, что рассказать об этом старику все-таки можно.

– Почитай обязательно, – сказал старик. – У тебя же есть еще несколько недель, тебе ведь не надо ходить в школу пока что, я знаю, что тебя освободили. Там ничего стыдного сейчас. Это в двенадцать лет стыдно. Когда умираешь, ничего не стыдно.

– Мы вообще-то в разном возрасте умираем, дядя, – хмыкнула Капа.

– Умирают все всегда в одном возрасте: это возраст умирания, он неизменен и равен абсолютному нулю, только с обратной, возвратной стороны.

– Угу, только мы потом в разные стороны, – огрызнулась Капа.

Старик покачал головой.

– Я почему-то так не думаю.

Он составил для Капы список книг, и в промежутках между встречами, приведением в порядок своих дневников (Капа решила их переписать заново – начиная с тех самых двенадцати своих пустых, как тростник, стыдных лет) и по-прежнему огненными встречами с недоумевающим и словно замедленным (особенно по сравнению с цепким, остроумным и быстро, пусть и порой невидимо реагирующим стариком) Максом, которому Капа объяснила, что ходит в больницу на астматические ингаляции и поэтому ей пока можно прогуливать школу, но тусоваться и ходить в кино она не против. Капа читала яростно и глубоко (таблетки, которые она пила, удивительно активизировали мозг – сознание ее было ухватистым и ясным, спать ей почти не хотелось), по пять-шесть часов в день. Возвращаясь от старика, она задерживалась в библиотеке, блуждая затерянным бледным космонавтом меж зажатых скрепками стремянок стеллажей, вцепившись глазами в длинный свиток списка. Старалась много гулять пешком, несмотря на проблемы с дыханием (впрочем, после подписания контракта ей торжественно выдали пузырек таблеток и флакончик ингалятора – чтобы не было мучений, потому что никто не должен страдать), однажды притащила старику блокнот со своими дневниками четырнадцатилетней трагической первой любви, и они вдвоем его неожиданно лихо переписали за каких-то пять часов – Капе очень понравилось; ей удалось боевое, как война роботов, и нежное, как выводок мышат, описание лесбийских постельных сцен (в реальности та девочка с крысиным блондинистым хвостиком даже за руку ее ни разу не взяла, да и так ли уж нравилась она Капе?), старик помог с парочкой подростковых бурных запоев (Капа ничего об этом не знала), которые получились абсолютно в стилистике Буковски, и отчаянными прыжками с крепчайшей чайной резинкой на тонкой исколотой ноге с небоскреба – тайком от родителей («Стоп, стоп, сцену, где мама на меня орет, потому что вычитала это в дневнике, я напишу сама!» – торжествующе захохотала Капа). Пару раз они играли в какие-то странные компьютерные игры, где надо было выйти из темного леса, в котором ничего не происходило и не нужно было ни убивать, ни скрываться, ни даже думать – просто идти, чтобы выйти. Однажды старик пригласил ее на ужин в свой любимый ресторан – они ездили туда ночью на белом, как беззубый ворон, лимузине, и официанту старик сказал, что Капа – его внучка из Восточной Европы, хотя Капа никогда не была в Восточной Европе.

Однажды старик спросил:

– Ты можешь спеть что-нибудь?

Капа покачала головой.

– У меня отвратительный голос. Я его ненавижу. Я не буду петь, и не надо меня об этом просить. Я тогда сразу начинаю про свой голос думать и потом говорить даже не могу.

Старик помолчал.

– У меня вначале тоже такое было. Я до сих пор, кстати, свой голос ненавижу.

– А я могу что-нибудь взять с собой домой? – в ответ спросила Капа. – Перед операцией, на память.

Он покачал головой.

– После смерти ничего нельзя забрать с собой, такие правила, ты же знаешь.

– Все ужасно глупо устроено, – сказала Капа.

– Я с тобой полностью согласен, – сказал старик.

– Зато зубы у меня идеальные, – вздохнула Капа.

– Никогда не мог этим похвастаться, – сказал старик. – Ты круче меня во многом, и у тебя столько прекрасного впереди.

– У меня, ха-ха, – сказала Капа, – очень смешно.

Капа почти не общалась с родителями и только огрызалась, когда мама расспрашивала ее, о чем она там со своей бабкой беседует.

– Не положено рассказывать, – выкрикивала она, убегая из дома ни свет ни заря. – И вообще, ты сама меня на это подписала! Терпи теперь!

– Стой, стой, – кричала мама вслед в синюю густоту подъезда. – Там я у тебя прочитала – ты что? – ты как это вообще? Что значит – Катя? Какая Катя, ты что? У тебя было что-то с Катей тогда? Стой!

– Иди в жопу! – кричала Капа, прыгая по ступенькам. – Лучше Пруста, блин, почитай, больше пользы будет! У него было с Катей, у Пруста было с Катей!

Жизнь налаживалась. В какой-то момент Капа поняла, что если бы ее существование с самого начала было таким, как сейчас, она бы, наверное, даже не заболела. Иногда она задумывалась о том, как воспринимает ее старик – нравится ли она ему, насколько он искренний в своем глубоком мортальном интересе ко всему, что наполняет ее тревожную первородную пустоту, – но тут же понимала, что дальше этого вопроса у нее думать не получается. Все, что было между ними, несомненно, было искренним, от души. От души, сказала Капа вслух своим насекомым кафельным голосом, чтобы понять, что некоторые слова существуют только затем, чтобы мы их никогда в жизни не произносили, чтобы случайно не выпустить из себя все, что эти слова обозначают.

За неделю до операции Капе выдали еще пару флаконов таблеток с подробным расписанием, во сколько выпивать лазурно-синие и когда глотать гигантские розово-неоновые (буду разгрызать, это же великаны какие-то, подумала Капа).

Потом доктор, которая выдавала таблетки и регулярно снимала скачущие показания с браслета, который Капа больше месяца носила на истончающемся запястье, сказала ей, что с собой можно забрать только три воспоминания.

– Куда «с собой»? – удивилась Капа.

– Тут мы ни за что не отвечаем, как повезет. Куда-нибудь.

– А какой тогда в них смысл, если даже не очень ясно куда?

– Такие правила. Тебе разве не жалко всего? Вот родишься в следующий раз, а эти три вещи будешь помнить. Это же хорошо. И сама решишь что. Все соглашаются, все благодарят. Обычно же как – люди помнят какие-то хаотичные, случайные вещи. У тебя ведь было такое – что ты видишь что-то красивое, или слышишь музыку и узнаешь ее чем-то таким, что никак не связано с твоим жизненным опытом? Когда словно током бьет – ну? И вот ты можешь выбрать себе эти разряды на потом – подумай, как здорово.

– Что угодно можно?

– Ну не совсем что угодно, – смутилась доктор. – Нельзя свой адрес, свое имя, вообще любые анкетные данные; нельзя ближайших родственников или друзей – были пару раз жуткие истории, с тех пор нельзя. Тем более что все, что забираешь с собой, отсюда стирается. Представь, ты забираешь имя, а потом живешь и не помнишь свое имя. А где-то другой человек растет и всю жизнь требует, чтобы его называли другим именем. А если он мальчик, то требует, чтобы это было женское имя. Трагедия! Два несчастных человека получается, а страдать никто не должен. Поэтому нельзя имена. Мелочь какую-то. Что-то красивое. Что-то такое, ну, часть души, понимаешь? Любимую книжку, любимый фильм. Воспоминание, как гуляла с папой в осеннем парке. Собаку любимую или кошку. У тебя была собака?

Капа покачала головой.

– У меня зубы, – сказала она. – А событие можно? Например, как я первый раз поцеловалась с мальчиком?

– Только без имени. А так можно. Когда в следующий раз будешь жить, во время первого поцелуя, например, испытаешь что-то вроде дежавю. Это хорошая вещь, девочки твоего возраста часто такое выбирают. Еще у нас одна девочка выбрала воспоминание о том, как написала первое стихотворение. Она его потом с нуля напишет, понимаешь? А один мальчик, который песни сочинял, выбрал песни – но потом приходил к нам и жаловался, что талант пропал, ни петь не может, ни играть, не помнит даже, как аккорды на гитаре брать, его учат, а он забывает. Я ему говорю: э, милый, так ты же сам это выбрал перед операцией, а он мне: я не помню. Так потому-то и не помнишь! Короче, теперь мы подписываем договор, где никаких жалоб, если потом что-то не можешь вспомнить. Выбор есть выбор.

– Получается, я могу забрать у того человека, который получит мое тело, какие-то собственные воспоминания и унести их с собой? – переспросила Капа. – Это нечестно по отношению к нему.

– Так трогательно, что ты об этом думаешь, – заморгала доктор, – Ну вот и выбери что-то такое… безболезненное. Новый год в детском саду, костюм снежинки. Книжку, которую тебе читала мама перед сном. Любимую песню группы «Абба».

Капа три дня думала и что-то выбрала.

До этого она сходила к зубному врачу и объявила, что зуб болит просто чудовищно. Врач сделал снимок, зуб был здоров.

– Боль невыносимая, – призналась Капа. – Она как электрический разряд выстреливает вот сюда, в глазницу. Я не могу. У меня страховка!

Капу усадили в кресло, сделали ей укол и удалили нерв в крепкой ее костяной семерочке.

– Такой хороший зуб, непонятно, почему там что-то не так, – удивлялся врач.

Капе в целом понравилось, но ничего экстраординарного. После того, как ей запломбировали каналы, зуб потерял чувствительность – оказалось, что во всех остальных зубах она, чувствительность, все же была; и воздушное волнение, которое она испытывала, разгрызая грецкие солоноватые орехи, было именно – чувствительность, чувствительность.

Потом она увиделась со стариком в последний раз.

– Я уже на днях должен буду лечь на вычитку, – сказал он. – Очень страшно.

– Да ладно, тебе-то чего бояться, – хмыкнула Капа. – Ничего страшного.

– Это тебе нечего бояться, – возразил старик. – А я буду лежать десять дней на вычитке. Это вместо сорока девяти, как надо в книге – в ускоренном режиме. Причем я эту книгу в твоем возрасте много раз читал, но это была, как бы тебе сказать. Литература. Я не думал, что это – ну, как поваренная книга, что ли. Рецепт. Ингредиенты. Правила. Щепотку не того кинешь, дернешься, кастрюльку уронишь – все, будет провал.

– А что за книга? – спросила Капа. – Я ее читала?

– Тебе уже не надо, ты ее уже фактически написала, – улыбнулся старик. – Мы когда весну твоего пятнадцатилетия переписывали, помнишь? Белый ворон без костей, собака с девятнадцатью зубами мудрости, первый твой опыт с ЛСД.

– Помню, – сказала Капа. – Мама прочитала и за ночь бутылку виски выдоила, хи-хи. Иногда мне кажется, что мы с тобой – великий писатель, и у нас только один великий читатель, и мы его гениально обманули.

– Мы еще и не так всех гениально обманем, – сказал старик. – Я тебе обещаю, друг.

– Я тебе не друг, – сказала Капа. – У меня нет друзей. Нам надо как-то прощаться?

Тут она поняла, что если обнимет старика или хотя бы возьмет его за руку, то впервые за эти несколько месяцев разрыдается, и тогда все, точно смерть всему.

– Да зачем прощаться, – сказал старик. – Мы ж только встретились. Списки только все сожги, что я тебе давал. Иначе у меня проблемы будут на вычитке. Все рукописное мое, что у тебя, – все жги. Дневники ты своей рукой писала, это нормально, это можно.

– Вас понял, – отрапортовала Капа, швырнула в старика подушку (он мгновенно ее поймал, только слегка дернув сухой своей полупрозрачной рукой, – какая отменная реакция, в очередной раз поразилась Капа) и выбежала за дверь. Запомнила только золотые окна в доме напротив, стеклянный непрозрачный лифт вниз и вправо, как во сне, и эту библиотеку, в которую, наверное, еще не раз придет, но наверх уже никогда, больше никогда.

Слишком много никогда, угрюмо подумала Капа, как только взрослые с этим вообще выживают.

Потом она пришла домой к Максу поздно вечером с бутылкой вина и объявила, что ей необходимо лишиться девственности, потому что она боится, что скоро умрет с этим бесперспективным лечением от астмы, а умирать без такого опыта нечестно.

Макс смутился, что-то бормотал, тихо-тихо провел ее в свою комнату, чтобы не слышали родители. Они легли рядом в одежде, Капа запустила холодные руки под его зеленую даже в темноте рубашку, Макс ойкнул, словно его ударили в солнечное сплетение ледяной боксерской грушей без части человека внутри. Капа закрыла глаза и почему-то открыла их уже утром – они с Максом лежали под цветочным совершенно детским одеялом, Капа была в одних трусах.

– Черт, – сказала она. – Что за фигня. Это что-то новенькое. Что это было?

– Ты ненормальная, – сказал Макс. – Срочно уходи. Или нет, стой.

Капа быстро и браво, как солдат, оделась, спустилась вниз (к счастью, родители Макса уже уехали на работу) и побежала домой.

– Ты где была? – спросила мама, которая все это время сидела, видимо, на кухне и сверлила взглядом дверь (Капа заметила, что дверь выглядела как-то очень насверленно).

– Нам нельзя говорить, где мы были, что мы делали, о чем беседовали, кого куда пересаживают, – огрызнулась Капа. – Хватит, может, уже спрашивать? Это же я все по твоему приказу делаю. Терпи, блин. Сама подписалась.

Мама уронила голову на стол и заплакала.

Капе стало стыдно. Она подошла к маме, обняла ее за плечи.

– Мама, – сказала она, – черт, не надо этого вот, пожалуйста. Я тебя все равно люблю, ты же понимаешь. И если бы ты умирала, мне было бы еще хуже, чем тебе, ведь у меня бы даже никакой надежды не было.

– Опять ты ерунду говоришь, – сказала мама гадким голосом.

Тем не менее, Капа с ней попрощалась. О том, что это было именно прощание, ей подсказало ее полнейшее хладнокровие – ей не хотелось показательно грызть фарфоровую чашку, кровохаркать в яичницу, хлопать дверью и слушать какую-нибудь музыку на полной громкости, когда мама тихо пищит из-за двери свое мышиное открой, я тут прочитала. Пруст, поняла Капа, это будет ее новый любимый писатель после меня. После меня, после меня. Лучше не думать об этом, что у кого там будет после меня.

Чтобы попрощаться с отцом, она поехала к нему на работу – отец все эти месяцы работал допоздна и возвращался домой, виновато щелкая дверью, когда Капа уже спала или читала, запершись в своей комнате.

– Давай я хотя бы тебя обниму, ну, – смущенно предложила она.

– Не надо, мне тяжело, – сказал отец. – Ты меня простишь когда-нибудь? Можно не сейчас. Потом. Когда вообще забудешь, что я существовал.

– А я зуб на днях вылечила, – сказала Капа. – Воспалился нерв, представляешь? Теперь все тип-топ. Очень классно.

– Когда у тебя? – безразличным голосом спросил отец.

– Послезавтра, – ответила Капа. – Ты меня потом встретишь?

– Не знаю, мне тяжело, – сказал отец. – Ты меня точно простишь?

Капа пожала плечами.

– Да мне и не за что особо. Все хорошо.

Вышла из кабинета, закрыла дверь. Ближайшие двое суток отец не ночевал дома.

Капа тоже эти двое суток кое-что делала. Точно помнила, что сделала дома генеральную уборку, пересортировала дневники, а старые – ненужные – вместе со списками сожгла в мусорном баке через два квартала посреди ночи, высиживая в засаде за кустами на случай, если примчит полиция.

Через два дня Капа, собрав себе в путь-дорожку (она старалась относиться ко всему цинично) молочно-белый пакет с чистым бельем и недочитанной книжкой Сэмюэла Дилэни, поехала в клинику (провожать ее было нельзя, все держалось в строгой тайне). Там с нее сняли уже ставший родным черный браслет с датчиками, заставили подписать еще пару бледных, уплывающих уже куда-то вдаль, как прозрачные лодки, бумаг и провели в палату с золотым сияющим кафелем и двумя кушетками, одна из которых была отгорожена ширмой.

– Он там? – спросила Капа, пока к ней подсоединяли полуневидимые паутинки проводов.

Из-за ширмы что-то утробно гудело, будто бы там отчаянно настраивают испорченный инопланетный радиоприемник.

– Еще с пятницы, – ответила доктор. – А ты тут будешь три дня еще. У него вычитка, у тебя чистка. Когда проснешься, будешь абсолютно здорова – ни кашля, ничего, совершенно новые легкие, все ткани в идеальном состоянии. Это единственное, что может напугать, – ты уже забыла, наверное, как дышать нормально. Остальное будет, как обычно. Воспоминания, которые забираешь, – вычистятся, но ты будешь помнить, где именно вычищено. Никаких похорон, ничего не будет – его просто утилизируют. Подходить нельзя, трогать нельзя, вставать нельзя. Будешь слушать, пока не заснешь.

На голову Капы вдруг надели огромные черные карбоновые наушники, теплые и холодные одновременно. В наушниках что-то клокотало, как будто радиоприемник наконец-то настроили, но на ту волну, по которой передают исключительно эмоции по поводу предшествующей настройке панической невозможности эту волну поймать. Капа закрыла глаза и подумала: ну, вот и все.

Открыв глаза, она удивилась, что, действительно, все помнит. Ничего не менялось и не изменилось, чужие годы, напротив, пустые, золотые и сияющие, и книжку Дилэни надо дочитать с одиннадцатой главы – откуда она это знает, если бы она не была она? Впрочем, это не было похоже на пробуждение от сна – наоборот, Капа чувствовала себя так, словно до этого момента не спала никогда. Ширмы уже не было, соседняя кушетка была пустой, из окон напротив лилось жидкое солнечное золото.

– Я все помню, – снова сказала она вслух, и ей показалось, что по кафелю чиркнул мерзким коленом очередной богомол и ничего не изменилось.

Неужели не сработало, подумала она. Капа не чувствовала изменений – кроме странного и непривычного нового состояния воздуха, который яростно продолжал проталкиваться внутрь ее просторных, как еще не заполненная книгами библиотека, новых легких.

Скрипнула дверь.

– Проснулась? – спросила доктор.

– Я и не спала вообще.

– О, все получилось, – обрадовалась доктор. – Если это не похоже на то, как просыпаешься – значит, все хорошо. Как ты себя чувствуешь?

– Отлично, – сказала Капа. – Долго мне тут еще лежать?

– Можно уже домой, – сказала доктор. – Мы все анализы уже сделали. Ты помнишь, как тебя зовут, где живешь, как зовут родителей?

Капа кивнула.

– А старик? – спросила она.

– В смысле – старик? – удивилась доктор.

Капа поднялась, попросила проводить ее в туалет. Уставилась в зеркало и остолбенела.

– Это еще что? – заорала она.

Доктор ворвалась в ванную комнату, посмотрела на Капу удивленно.

– В смысле – что?

Дома все было на удивление нормально. Родители слегка побаивались Капу – вероятно, ожидали неких значительных изменений, которых не последовало; впрочем, именно об этом всех изначально предупреждали. Мама стала относиться к Капе намного теплее и больше ни словом не вспоминала ее дневники – кажется, окончательно уверовала в то, что это некий сложный литературный проект имени ее самой, и эта вера наполнила ее тихой благодарностью: выходит, Капа ее и правда по-своему любила. Отец сторонился Капы, почти не смотрел ей в глаза, но домой возвращался вовремя и часами сидел с мамой в гостиной, послушно и преданно разделяя с ней просмотр ее глупых детективных сериалов. Капа смотрела на них, по вечерам прокрадываясь в свою комнату с пачкой книг из библиотеки, и думала: бесит, бесит, бесит. Ужас, ужас, ужас. Ничего не изменилось, все та же подростковая злоба.

Макс Капу немного побаивался. В какой-то момент Капа не выдержала и зажала его около шкафчиков в школьном коридоре.

– Давай выкладывай, что не так, – потребовала она. – Чем я тебя обидела? Я тебе не нравлюсь уже?

– Нравишься, – замялся Макс. – Просто то, что ты тогда ночью устроила, – мне, короче, слегка неловко после этого.

– Что я устроила? – удивилась Капа.

– Но мы можем повторить, – сказал Макс.

– Дебил, – сказала Капа.

Ей стало обидно и невыносимо жаль – но почему жаль, она не понимала.

– Еще я не понимаю, зачем ты сделала это со своим лицом, – сказал Макс. – Что это значит?

– Я не знаю, – сказала Капа.

– Тебя, пока лечили, таблетками закормили, да?

– Да, – сказала Капа. – Но я вспомню, не проблема. И вообще, красиво же. Подумаешь, лицо. Не на жопе было же это делать.

– Ненормальная, – сказал Макс.

Капа старалась не вспоминать про старика и про болезнь – воспоминания об этом пусть и находились в полной боеготовности (она опасалась, что с ними – такими ценными и самыми важными в ее жизни – случится непоправимость исчезновения, и периодически проверяла их, как, должно быть, старушки проверяют вечный и незыблемый фамильный сервиз своей идентичности в невидимом хрустальном серванте грядущего небытия), но быстро поблекли и перестали быть фоновыми и определяющими – что, безусловно, ее радовало, потому что потенциальная травма сосуществования с памятью об этих вещах тревожила ее больше всего. Она перечитывала свои дневники и хохотала. Она попробовала переспать с Максом – и ей не понравилось («В первый раз ты говорила совсем другое!» – возмутился он, а она подумала: да ладно, это же и был первый раз, разве нет?). Она попросила отца купить ей мотоцикл к 17-летию, перестав оплачивать эту бесполезную зубную страховку, – и у них как-то наладилось общение, пока они смущенно болтали о мотоциклах, – отец в юности объехал на «Харлее» весь континент, а Капа читала много книжек про дзен, мотоциклы, нейрофизиологию и что-то еще.

Через две недели после этого золотого утра, когда Капа кралась мимо гостиной с ночной порцией очередных книг, она услышала какую-то очень знакомую, но совершенно не знакомую песню.

– Что это? – остолбенела она.

– Это фильм, – сказала мама.

– Что это звучит? – закричала Капа. – Саундтрек, блин, это что, блин?

– Ты в порядке? – спросила мама.

Капа помчалась в свою комнату, рухнула на пол и ощутила, как из ее глаз, горла и носа хлынула какая-то космическая соленая жидкость, заполняющая ее защитный золотой скафандр мгновенно и целиком – отчаянно и неостановимо, как землетрясение.

Капа рыдала до утра, пока ее не нашел, привлеченный необычными звуками, отец и не притащил ей стакан виски с накапанным туда полпузырька валерианы.

– Я ничего не помню, – глухо сказала Капа, выпив стакан залпом.

Это было второе воспоминание.

И именно тогда она поняла, что делать с третьим. Это напоминало ей дурацкий мамин детективный сериал, на разгадку которого у нее – и у кого-то другого – была теперь целая жизнь. Эта странная, необъяснимая татуировка на лице, на которую все реагировали с примерно одинаковым ледяным ужасом, была третьим воспоминанием – все обстоятельства того, когда и в связи с чем Капа ее сделала накануне операции, были ей недоступны – но не так, как, допустим, недоступны книги в закрытой наглухо комнате, а, скорей, как недоступны вырванные из прочно зажатой в руках книги самые важные страницы.

– Папа, принеси еще виски, – попросила она. Отец вышел и пришел с целой бутылкой и стаканом для себя.

– Мне кажется, что он меня обманул, – пожаловалась Капа. – Что все это неправда, что не было никакой пересадки. Что он просто забрал три моих воспоминания и ушел с ними. Мне ужасно его не хватает теперь.

– Кого? – растерянно спросил отец.

– Я не помню имени, – сказала Капа. – Поэтому и думаю, что он ускользнул именно с ним, как вор. Но это несправедливо. Мне больно. А ведь никто не должен страдать.

– Всем больно, – сказал отец и наполнил оба стакана до краев. – Это жизнь. Нормально. И не такая уж и страшная эта штука со стрелками, я уже почти привык. Хотя она совершенно ни на что не похожа – поэтому страшная, как смерть.

Ничего, подумала Капа, рано или поздно все выяснится. Тот, кто узнает эту татуировку через много лет, – он ей и объяснит, что произошло на самом деле, почему она ее сделала, кто куда ушел, кто куда пришел и кто она теперь. Почему она не догадалась сразу? Сама бы она, конечно, не додумалась до такого; во всем этом зияла провалом и пустотой грядущая неведомая ясность.

Отец допил виски и, немного пошатываясь, ушел на работу: было семь утра.

Капа доползла до кровати и залезла под одеяло прямо в одежде. Стены слабо качались, будто пели ей тектоническую вибрирующую колыбельную. В ее животе перекатывалась, как колбочка с водой, какая-то тихая музыка. Ничего не болело, жизнь разворачивалась впереди гладкой влажной ледяной полосой, как свежезалитый каток. Мир казался огромным и непостижимым, и кто-то новенький из семи миллиардов человечества в режиме хаоса и случайности хранил главную ее тайну. Капа подумала, что если в ближайшие десять-пятнадцать лет она не станет известной на весь мир и ее лицо не будет улыбаться этими крепкими чувствительными (всеми, кроме одного) зубами со всех билбордов планеты – она ничего не выяснит про третье воспоминание – и ей, к сожалению, больше ничего не остается. Что ж, теперь у нее появилась цель в жизни, и в этой цели не было ровно никакого тщеславия – человек имеет право на абсолютно любой сценарий своей судьбы во имя того, чтобы рано или поздно его узнал кто-то тот самый. «Именно с рассказа про эту историю с татуировкой я и буду начинать свои интервью», – удовлетворенно подумала она перед тем, как наконец-то по-настоящему заснуть.

Каждое утро мы заливаем их воском. Воспоминания, фигурки, восковое мороженое. Воска много, даже слишком: пчелы приносят его отовсюду и лепят куда угодно. Позавчера, допустим, они тщательно и при этом мгновенно создали точные копии всей кухонной утвари – каждая ровно в 10 сантиметрах южнее оригинала (если 10 сантиметров южнее – это стена, то лепят внутри стены, осторожно разбирая ее при помощи термитов, хотя, конечно, термиты не помогают осознанно, а становятся частью единства пчел в этой ситуации). Вчера с утра слепили бюсты всех писателей, чьи книги мы читали последними (Данута читала Элену Ферранте, представьте, как повезло той части человечества, которую все еще интересовали книги), вечером снова восковой Наполеон. Они всегда лепят Наполеона по вечерам, потому что это чье-то из нас воспоминание, которому проще всего существовать в восковом виде; по ряду причин ничье другое воспоминание не содержит в себе столько воска, а когда лишний воск, необходимо это воспоминание и его повторение. Впрочем, откуда столько воска в пчелах, тоже вопрос. Откуда в мире столько воска, если отвлечься от пчел. Но что-то не получается отвлечься от пчел.

По утрам Наполеон тает, как снеговик, и мы макаем в мгновенно затвердевающий воск стаканчики для молока: так у него больше шансов остаться молоком, воск все останавливает.

Потом Наталия варит кофе на всех, и тут важно следить за процессом. Молоко вырывается из рук, принимая форму рук, с кофе тоже не все просто, он из Колумбии, и в нем что-то уже живет – но пока его мало, твердая молочная рука вдруг сама хватает кофейный комочек, с силой вжимая его в рожок кофемашины, чтобы сразу же после рассыпаться в теплые пенные брызги. Я ассистирую: стою с кастрюлькой. Кастрюльки сейчас нужны. Теперь всюду необходимо стоять с кастрюлькой.

Вирус пошел с прошлого года: живые организмы начали организовываться в паттерны и воссоздавать вещи, мысли, иногда состояния или предположения, часто страхи, сны, подозрения, беспочвенные обвинения. Пчелы лепят скульптуры. Зайцы сложились в тайный военный чертеж. Кошениль стала Викиликс (ярко-красным поверх всех белых поверхностей – читай, не читай, теперь все открыто миру, тайн больше нет). Бабочки садятся на живот сопернику, если влюблен. Хотя никто уже не влюблен. Когда влюблен, вообще на улицу не выйти. Олени выстраиваются на поле в точности как игроки в футбол во время финального евроматча – просто словили картинку, трансляцию. Опоссум-мать развешала на себе, как прищепки, микроскопических детенышей в форме свежего твита одного из актуальных президентов – или это еще не написанный твит. Птицы с утра, дробясь и разлетаясь, мурмурируют в мерцающие заголовки, отвергнутые редакторами (хотя никто уже не редактор).

Мысль теперь по-настоящему материальна: ты думаешь о том, что неплохо было бы прыгнуть под поезд метро, и видишь эту мысль, выложенную смирными, глянцевыми божьими коровками на собственном потолке, и ты ли тот самый человек, которому когда-то померещилось, как шероховатыми шерстяными ночными бабочками на этом же потолке было выложено вечное «коммуникация невозможна» (если поджечь их, понимал ты тогда, станет возможна, но от силы минуты на две или три) – и если да, то связана ли эта вспышка прозрения с тем, что случилось позже? А если нет, то не превратился ли ты, цитируя собственный же текст, в то же самое, что происходит вокруг? Все превратилось в цитату, повтор, биотекст. И ты тоже. И я тоже.

Началось все с муравьиных лупов: вначале об этом писали с характерным для разудалых мемов юмором. Муравьи будто теряли направление – судорожно, поспешно бегали вслед за другими муравьями, вся эта математическая завораживающая схема вдруг сбивалась, закольцовывалась в бесконечный дрожащий чернотой тошнотворный круг, по которому насекомые колесили, пока не умирали от голода. Считалось, что они делают так, если около муравейника положить смартфон или планшет (второй планшет был необходим для создания завораживающего видео для youtube). Потом выяснилось, что телефоны муравьям уже не нужны для того, чтобы образовать петлю смерти. Иногда достаточно просто поговорить по телефону недалеко от муравейника. Потом оказалось достаточным просто пройти мимо и что-нибудь помыслить. Или просто помыслить. Мышления достаточно.

Потом начали закольцовываться вокруг мертвых животных североамериканские индейки – все помнят, как это началось: тогда пара десятков торжественных, мрачных, как чумные доктора, индеек где-то в Массачусетсе закольцевались в хоровод вокруг мертвого кота; спустя несколько суток индейки умерли от голода и усталости, а прежде комковатый размякший и слякотный кот – восстановленный, яркий, как свеженапечатанная книга, – поднялся на тонких упругих ногах и начал бродить, как по цепи кругом, вдоль хоровода, размышляя, с кого бы начать – все слишком тощие, кожа да перья, а кости будто растворились, это уже бактерии начали хороводить. Потом и другие птицы принялись водить хороводы вокруг мертвых млекопитающих – как правило, нескольких десятков птиц хватало для того, чтобы оживить любое, даже корову (для коровы достаточно стаи голубей голов в двести). После того, как обновленное, выхоженное новое млекопитающее, двигаясь вдоль кольцевидной траншеи, съедало образовывающиеся после птиц субстанции, оно отправлялось на поиски себе подобных. Такие животные иногда складывались в команды и занимались в основном спасательными работами (мы это все поняли уже позже), но слишком нелепыми, диснеевскими, как в мультфильмах. Такие команды «спасателей», состоявшие, например, из кота, пары бурундуков, двух-трех бельчат и коровы либо лошади (крупное животное в команде спасателей обычно было только одно), врывались в дома за час-полтора до пожара и выгоняли людей на улицу – после чего с чувством исполненного долга шли в пожар. В России медведи удивительным образом начали чувствовать неисправность автомобилей, которые могут в любой момент воспламениться, – за пять-шесть минут до воспламенения медведь уже был на месте, готовый забраться в автомобиль и принять мученическую смерть. Если две машины где-нибудь сталкивались на шоссе и из леса на треск и тектонический гул катастрофы тут же мчался ревущий медведь, было понятно – загорится именно та, в которую он с ревом протискивается, разрезая себе шкуру тугими осколками окна. Быстрей тащите, ребята. Автоген давай.

Вначале заболели не все животные, но потом – все, тотально; постепенно вирус перекинулся на насекомых (эти больше работали – если это можно назвать работой – с индивидуальными мыслями, страхами и тревогами; в то время как млекопитающие чаще обращались – если это можно назвать обращением – к литературе, анекдотам, мемам, коллективному бессознательному), потом вирус изменился так, что им заразились бактерии, – и это страшнее всего. Мы теперь в основном на антибиотиках нового поколения, но и эти скоро перестанут действовать. Каждую неделю человечеству меняют антибиотик, но все равно часто получается так, что бактерии принимают форму человека, которого населяют, и тогда уже все, человек идет в Национальный Архив и никогда оттуда не выходит, только читает и читает, его можно кормить через зонд, конечно, но смысла никакого нет, он уже не очнется, говорят. Но все равно кормят, теперь весь Национальный Архив переполнен, некоторые считают, что, когда бактерии все прочитают, они примут форму прочитанного и как бы экстернализируются в архив, а люди вылечатся и куда-нибудь пойдут, но мне кажется, что люди уже в другом качестве куда-нибудь пойдут, и лучше бы им не идти туда, где буду я и мои близкие.

Мы волонтеры и живем отдельно, потому что к нам приезжает М. Каждую неделю (а М. приезжает еженедельно) мы должны отправлять отчеты в Управление, потому что мы дали обещание, все добровольно. Скрывать ничего нельзя, за сокрытие могут лишить антибиотиков, и тогда пойдем пешком, по обочинам в Нацархив: мы видели таких, бредущих вдоль горных дорог, похожих на зомби, тихих и странных.

Нас 14 человек, мы в разное время встречались с М. и разделяли с ним ДНК. Детей у М. нет, поэтому он приезжает к нам. Иногда некоторые люди тоже возвращаются – но не все. Но М. вернулся. Мы так поняли, что вернулись только те, которые в момент смерти оказались не под присмотром несколько дней: речь о тихих, незаметных смертях на природе. Этого времени достаточно, чтобы хоровод птиц умер от голода: птицы без пищи умирают быстро. Теперь уже следят за всеми, никто не умрет нигде один, но М. в тот момент, когда начался вирус, путешествовал в одиночку по Индии, его обычный зимний трип; новостей он не читал, и, когда упал с горы и разбился, вокруг него, как нам объяснили, тут же начали кружить стервятники, потом стервятники закольцевались и через несколько суток умерли, а новый М. поднялся на своих новых крепких ногах, съел стервятников (как обычно, они были без костей, все птицы после этого обычно бескостные, мы это помним, помним) и начал периодически навещать нас, по очереди. Из чего точно он восстановился, неизвестно, возможно, это какая-то наружная колония микроорганизмов или грибков – либо, как мы позже поняли, намерение любой колонии чего угодно сложиться именно в М., возможно, от всех нас остается в итоге только жизнеобразующее намерение, но только сейчас это стало окончательно понятно. Что бы ни было этим намерением, мы с ним имели дело, и никакая другая форма вируса иметь дело конкретно с нами не хотела. Нам повезло: вирус не со всеми вступает в контакт. Особенно через что-то, связанное с любовью. Хотя какая там любовь. Стоило мне что-то такое снова почувствовать, как огромная пыльная стая лимонниц, посыпая все вокруг желтой трухой, обрушилась на живот Насте, безвозвратно испортив ее белый фартук.

В общем, возвращаются не все, но М. вернулся, поэтому Управление нашло всех, с кем М. раньше имел дело (разовые свидания тоже считаются – таких было четверо), и нас отвезли в исследовательский лагерь.

Лагерь за городом, на природе. Мы в нем одни, потому что иначе эксперимент и исследование зайдут не туда: М. не может, когда посторонние, хотя многие из нас ему тоже в определенные моменты посторонние. Мы по очереди встречаемся с М. и выясняем у него все детали взбесившегося мира природы, хотя напрямую он никогда ничего не говорит. Нам объяснили, как наблюдать, считывать информацию, потому что все стало информацией и тяжело фильтровать: вот на болотистом поле за окном черепахи выстроили свастику (информация), вот воробушки сложились в инстаграм чьей-то лучшей подруги (скучает, это понятно), вот все змеи района приползли к нам на крыльцо, чтобы сформировать собой точную модель автозака, переливчатого, непроницаемого, бронированного (народные волнения на родине одной из нас, 700 человек арестовано). Нам говорят, что таких лагерей посещения, как наш, пока что не больше 50, но мы подозреваем, что их могло бы быть больше – проблема в том, что вернулось огромное количество бабушек с кошками, ну, вы понимаете. Но из бабушки ничего толком не выжать, бабушка не дает информацию, и вернувшиеся бабушки, как правило, не могут съесть кошек в итоге, не позволяет им что-то рассудочное, сердечное, как валокордин; и тогда такая валокординовая бабушка возвращается собой и кошками сразу, и, распределенная на несколько живых существ, отчасти теряет рассудок (если был), поэтому без толку. Бабушек, которые стали собой и своими кошками, тоже изучают, но в комплексе, всех в отдельный лагерь. Я точно знаю, что во всех лагерях, и в нашем тоже, за всеми наблюдают и следят, но мы не видели ни одного постороннего человека – только М. и все, из чего он иногда состоит.

В лагере важно вовремя убирать вещи, иначе придут животные или насекомые и сложатся в эту вещь, а подмену не всегда можно заметить: как-то Наталия почистила зубы зубной щеткой из лесных клопов (лесной щеткой из зубных клопов, шутили мы). Жуки-пожарники обожают склеиваться в вещь, они и до вируса извечно стремились к овеществлению в неприродном объекте. Все обожает склеиваться в вещь. Вещи перестали иметь смысл: они стали образами, тенями, идеальными вещами, стать которыми может все, что угодно. Я бы назвала этот вирус плотью мира, как у Мерло-Понти. В прессе его выгодно определяют через природную шизофрению – теперь действительно все вокруг за нами следит, все о нас знает и читает наши мысли, но от этого наши мысли перестали иметь значение. Оказывается, когда мысли снаружи, понимаешь, что все мысли по сути одинаковые. Никому не нужны ничьи мысли, особенно теперь. Вот муравьи снова сложились в так называемые мысли Алены на кухонном столе – никому не нужны мысли Алены на кухонном столе, несмотря на то, что они в основном про нас всех, и часто нелицеприятные. Что там про нас думает толстая глупая Алена (первая школьная любовь М., вышла замуж, родила четверых, даже не помнила, кто у нее был первым, и дико удивилась, когда приехали и сказали, что М.) – никого не волнует. Волнует, как сварить кофе с молоком, чтобы молочнокислые бактерии (достаточно двух!) не превратили молоко в молочный куб, молочный кофейник, молочную цитату из Фуко, молочный штырь в когда-то распоротой ноге Лизы-Марии, молочный фетус последнего, свежайшего ребенка Алены, которого она мрачно носит в себе, как наиболее тяжелую мысль, наиболее замкнутую на себе вещь. Молоко нужно греть до того, как бактерии успеют закольцеваться. Продукты лгут, текстуры обманывают, биоматерия предает. Не лгут только вещи, но с тех пор, как все живое стало беспорядочно имитировать собой вещи, искренность вещей перестала иметь значение. Вообще все перестало иметь значение – с тех пор, как все вокруг стало значением.

Сегодня М. должен был приехать именно ко мне. Мы сели на крыльце и стали ждать, пока приедет М. Кофе получился отличным, совершенно мертвым на вкус – Наталия делает его лучше всех. У Даши, например, молоко всегда убегает (я не буду объяснять). Сварить мертвый кофе – настоящее искусство в мире, где искусства больше нет.

Приехала машина, привезла ящики с продуктами и антибиотиками, как обычно. За рулем были еноты – пятеро енотов образовывают невысокого человека, возможно, мексиканского подростка. Внутри кузова тоже были еноты: разгружали ящики, что-то хрипели друг другу. Нас они не замечали, потому что у них было что-то смыслообразующее с машиной и ящиками – они и были машиной и ящиками. Ласточки, мечущиеся над крышей, сложились в сообщение: это продукты на неделю. Мы поняли: Управление научилось немного контролировать происходящее. Возможно, скоро у нас всех будет биоинтернет, и в иной природы технологиях не будет необходимости. Возможно, к этому все и идет. Возможно, это никого не интересует, кроме меня, – на крыльцо подсаживается дородная Алена и начинает мрачно интересоваться, когда эксперимент закончится и нас наконец-то отвезут домой, а то ее тошнит. Мы уходим на другое крыльцо – утренняя тошнота беременной бледной Алены часто принимает форму маленьких бело-розовых котят и носится за нами до вечера, изящно подтекая под захлопнутые двери (обычно мы заманиваем тошнотных котят в ванну и смываем их душем, наловчились уже).

Я рада, что мне есть с кем обсудить мои предположения про биоинтернет – я тут с Настей. К ней тоже приезжает М. Когда-то, когда я училась на пятом курсе, М. встречался со мной сразу после Насти, но через полгода, после того, как мы с ним разошлись, он вернулся к Насте, но достаточно быстро разошелся и с ней, а вот мы с Настей подружились, потому что тогда у М. был хороший вкус, ему нравились умные и красивые девушки, и почему бы не использовать это. Мы с Настей тоже были как чередующийся биовирус. Когда М. приезжает к ней, он обычно состоит из комаров, поэтому она его приездов не ждет – потом ходит в волдырях, как аллергик, отхлестанный по щекам крапивным букетом. Хотя он иногда говорит ей комплименты. Пищит что-то, точнее.

Ко мне М. приезжает разный, редко из насекомых, только один раз был из саранчи. Этот строгий акридовый М. говорил стрекотом, передал новости от мамы почему-то. В тот раз он захотел остаться на ночь, но я уложила его на соседнюю кровать на случай, если ночью что-то пойдет не так и вся саранча разбежится (вирус проявляет разную степень плотности в связи с геомагнитными полями, солнечной активностью и чем-то еще, чем-то еще). К Лизе-Марии приезжал М. из богомолов и лез обниматься все время, она неделю в себя приходила. Ко мне приезжал и обычный микробактериальный М., молочно-кислый тоже приезжал: по виду вообще обычный М., только запах псиный и бесприютный. Рассказывает в основном про свои путешествия и про себя как некий мелкий генетический проект, один из нескольких миллиардов, но сбивчиво. Как будто книгу, которой раньше был М., разрезали на мелкие листочки и сложили в хаотичном порядке, не подозревая, что и изначального-то порядка никогда не было.

Мы все уверены, что М. классный. В других лагерях все намного хуже, мы знаем. Многие из нас были в свое время крепко влюблены в М., Даша даже резала руки из-за него (теперь Даше лучше ничего не резать – мы уже знаем, что происходит с кровью). Мы не знаем, кто это на самом деле, но иногда он может рассказать нам что-нибудь о животных, потому что это его выбор – предоставить голос животным. Поскольку у него есть выбор, он – живое существо. Поскольку он многое о нас помнит, это М. Иначе мы мыслить не можем – а если бы мыслили, все бы это сразу увидели: вот уже хор вечерних лягушек затягивает свою закатную песню «Он – живое существо».

В своей комнате я обнаруживаю енотов, роющихся в шкафу. Оказывается, это визит М., на который разложилась доставка продуктов: биокванты, образовывающие реальность, часто в зависимости от ситуации складываются в различные ее составляющие, чтобы было проще. Заметив меня, еноты запрыгивают друг на друга, образовывая что-то вроде смутной тени с пластикой настоящего, живого 23-летнего М., которым я его помню. Умершего 31-летнего я представить себе не могу, мы с тех пор почти не общались, только изредка «лайкали» фото друг друга в соцсетях. О своей смерти М. почти ничего не может рассказать, потому что со мной ему вечно 23. Навещает меня он, потому что влюблен (в 23 он был в меня влюблен). Я слышала, что, когда он навещает тех, с которыми случайно один раз, это так и оформлено всякий раз – он неожиданно стучится в их комнату среди ночи и говорит, что заблудился, интересуясь, нет ли у них свободной кровати переночевать, интернет не работает, airbnb предал, гостиницы отказали, суровая ночь вступает в свои права и надо бы что-то придумать, привет. Все честно, никаких сюрпризов. Один раз он был пятьюстами улитками – самый жуткий вариант для one night stand.

Когда к одной из нас приезжает М., он не замечает остальных – видит только ту, к которой приехал, и существует только в той реальности, которую они когда-то вдвоем разделяли – день ли, год ли, на всю жизнь и в общий гроб ли. Остальные обычно готовят что-то на кухне, слушают музыку, ведут записи для Управления и читают их, хохоча, друг другу. Мясо, обвалянное в бледной, как покойничья пудра, муке и оставленное без присмотра, тихо пошлепывая, как в фильмах Яна Шванкмайера, слепляется в скульптуру Лаокоона и его сыновей (на сыновей не хватает мяса, поэтому сыновьями становится кефир, который Оля легкомысленно забыла закрутить – хотя нас за легкомысленность штрафуют). Кто-то из нас, видимо, вчера шутил про Лаокоона, но уже не вспомнить кто. На крыльце крольчата складываются в букву Х. – Ксения, это Ксения. Если бы у нового мира было имя, он был бы Ксения.

Каждой из нас М. что-нибудь рассказывает – в основном истории о своей жизни, размытые, как у всех, воспоминания о детстве. Мы все записываем, потом из Управления иногда приезжает машина без людей, управляемая чем попало (как-то водительская кабинка грузовичка оказалась целиком заполнена устрицами без панциря), и мы отдаем им записи. Раньше приезжали люди, но не сейчас. Видимо, им удалось подчинить себе хотя бы часть вируса. Видимо, это сотрудничество. Скоро все наладится.

Кормят нас хорошо, но с кофе беда. Пора бы уже придумать что-то с неживыми продуктами. Живые продукты – это катастрофа. Никакого живого йогурта, просим мы. Мы против живого кефира. Мы ненавидим молочнокислые бактерии. Чайный гриб, который стоит у нас на окне, – для коммуникации с семьями.

Мы почти никогда не обсуждаем между собой М. У некоторых из нас есть мужья и дети, поэтому тем более неудобно. Мужья не ревнуют, им все объяснили, к тому же М. бесплотен, хотя лебедем однажды прилетал, впрочем, к Лизе-Марии, которая была его последней девушкой (она единственная, которая прорыдала несколько ночей подряд, узнав о его гибели, – и еще больше ночей, когда узнала о том, что случилось с ним уже после), – она не сказала нам, что там было, но запястья у нее были так исцарапаны, словно лебедь прилетал с наручниками из репейника и за что-то ее наказывал. Лебедь всегда найдет, за что наказать человека.

Каждая из нас знает своего, отдельного М. – все приходящие к нам по очереди М. беспамятны на все, что находится вне поля их личной истории отношений с визитируемой. Это дает нам возможность не делиться информацией и не ревновать (некоторые из нас до сих пор тайно влюблены в М.).

Только я одна знаю и помню про М. важное и скрываю от Управления некоторые вещи, которые он мне сообщает (возможно, это потому, что мы были достаточно близки в те пылкие 6 месяцев: поездки в Питер и Будапешт, концерт The Cure в Мюнхене, те шестидневные выходные на даче под Смолевичами). Я знаю с его слов, что они приедут и убьют нас всех, как только это закончится – эксперимент? исследование? визиты М. и ничего более? У нас слишком много информации. Мы сами теперь информация и намерение ее распространить. Мы вместе с беспамятными сгустками эпизодического М. – лучшая информация о том, что может случиться с нами в ближайшем будущем. И если мы хотим выжить, нам нужно перестать быть этой информацией.

Нынешняя ночь оказывается богатой на информацию, которой нужно перестать быть. В те моменты, когда вирус в нем желает поговорить о вирусе, М. сообщает, что подчиняться вирус может не только Управлению и я могу организовать с ним что-то вроде коалиции. Вирус может складываться в разумные и неразумные колонии, теперь все может складываться, даже не имеющее разума, главное – намерение, сообщил М. еще во время первого визита, и его блестящие глаза (в тот раз М. принесли мне мелкие водные микроорганизмы, полупрозрачный серебряный планктон) искрили заговорщическим электричеством, от которого я немного тоже загорелась, скажем честно.

М. предлагает мне сбежать, но я не знаю, куда бежать, потому что теперь многие живые организмы складываются в системы слежки и передачи информации, я так понимаю, что все больше из них сотрудничает с Управлением, если даже молочные бактерии теперь с ним иногда сотрудничают. Именно поэтому Управление продолжает упрямо присылать нам живой йогурт – вероятнее всего, наблюдение за нами ведется именно посредством йогурта. Йогурт не очень умен – часто формует собой подзорную трубу, перископ, бабушкины очки или винтажную видеокамеру. Лучше бы он просто лежал в банке и подслушивал. Видеокамеру не всегда просто смешать с гранолой и бананом.

С другой стороны, не очень понятно, как выходить в мир, если мы не можем уяснить, как теперь в нем живут люди, – все очень быстро меняется.

Наутро, после изнурительной беседы с М. о том, что невозможно передать в Управление, я собралась с духом и вышла на кухню. Там была Лиза-Мария, последняя девушка М., и я спросила у нее, сказал ли ей М. во время своего визита то же самое, что и мне. Лиза-Мария неприветливо ответила, что она общается с 31-летним М., который намного более образован и осторожен, поэтому выслушивать предупреждения от 23-летнего юного идиота она не хочет, а о чем она говорит со своим персональным М., по сути, не мое дело. За окном зашумело – это на москитную сетку липко наклеилась мошкара, сообщающая, что М. сказал Лизе-Марии ждать его в некий полдень, он ее заберет сам, и они сбегут вдвоем, только вдвоем, она и он, и, возможно, им удастся основать новую мыслящую биоколонию где-нибудь в горах, они ведь давно об этом мечтали, когда только-только начали путешествовать по миру вдвоем. Лиза-Мария хмурится, ей неприятно это ежеминутное предательство природы.

Постепенно выяснилось, что каждой из нас М. обещал в один-единственный, общий для нас всех, день, приехать и забрать, чтобы спасти, – жди меня на кухне в некий полдень, говорил он, можешь сварить мне кофе, но лучше живой, с йогуртом, мне понадобится много сил (не каждая из нас сообщила М. о том, что это йогурт наблюдения и слежки, не все мы одинаково умны, и не с каждой из нас М. одинаково опытный и взрослый, к Алене, например, и вовсе приходит 16-летний прыщавый дурак).

В итоге в тот самый день сложилось так, что к нам приехало четырнадцать разных М. разного возраста – и каждой достался свой. Оказывается, их может быть бесконечное число. А может, они просто специально сделали для нас четырнадцать разных, непонятно – и каждый из них убедил каждую сбежать. Как же так, подумала я, когда мы с криками запирали ванную комнату, куда только что слили в унитаз все остатки йогурта и молока, как же так. Разве можно уйти из своей жизни ради того, чего в ней нет, у нас же у всех есть дом, биография, какое-то будущее и прошлое, злой наш бессердечный М., зачем ты так, чем ты нас обольстил? Биоколония? Любовь? Две из четырех одноразовых были теперь влюблены по уши – тихая застенчивая Маша (у которой вроде бы где-то был муж, уже второй по счету) и неприятная, будто из мглистого перестроечного бара вывалившаяся всей своей тестяной массой, немолодая уже Ира (что же там такое было?) – и это при том, что с одноразовыми он при каждом визите заново знакомился впервые. Непонятно, чем он их так очаровал. Некоторым пообещал просто привезти их домой и доставить их с семьями в безопасное место – где-то, как он утверждал, все же были безопасные места, в Арктике, на Аляске, среди растений и льдов (самое время основывать колонию на Марсе, шутили мы).

Свою неожиданную доброту он объяснял тем, что, пусть и сконструирован из материала противника (хотя он не был до конца уверен в том, что происходящее может называться войной – сотрудничества было больше, чем уничтожения), к нам он испытывает самые теплые, человеческие чувства – как оригинал, как оригинал. Впрочем, он никогда не был копией – понятие копии в этом новом мире вообще исчезло как бессмысленное. И ни один из этих четырнадцати М. копией не был – все были уникальны. Мой утверждает, что мы с ним поедем в Калифорнию на первой попавшейся биопопутке, изгнав из нее управляющие первоэлементы, а потом отправимся подобным образом на какой-нибудь остров в Тихом океане – и просто станем этим островом на то время, которое нам понадобится для окончательного понимания нового миропорядка и управления им. Кто-то из нас умчит с ним на Север – на оленях – или уплывет на китах или морских слонах, которые наверняка не откажутся посотрудничать. Но я не верю в морских слонов – мой М. самый лучший, у остальных чушь и ложь.

Когда мы все – четырнадцать нас и четырнадцать разных, не замечающих никого, кроме своей спутницы, версий М. (как назло, некоторым достались насекомые – термитный М. был у Ксении, Дашу вел под руку шелкопрядовый, тошнотворный; мой был восковой с влипшими в него там-сям молчаливыми покорными пчелами – как Наполеон, мысленно сказала я ему, как Наполеон, король мой, твой необитаемый еще нами остров ждет нас) вышли из дома в обещанный и главный (безусловно) полдень, облака и поля расстилались вокруг, как белая и готовая к коммуникации бумага, – это плохо, подумали мы, белая бумага – и тут же бумага покрылась текстовой россыпью скворцов, полевок, сусликов, ящерок и зеленых перламутровых мух: мы окружены и в нас будут стрелять, нас видят, за нами давно наблюдают, план наш раскрыт, чертов йогурт как-то вошел в сговор с канализацией или же все происходящее и было единым глобальным планом Управления, в который входили мы уже изначально.

Скворцы уступают место стае пылающих, как наши сердца, малиновок: мы выберемся, мы будем стрелять в ответ, сейчас что угодно может быть оружием, пушечным ядром, отравленной стрелой, и вот уже твердеет, заостряется, как копье, чей-то хитиновый ракушечный М.

Мы спускаемся с крыльца, как хористы во время финальной арии, торжественно и тяжеловесно – нас много, и как минимум половина из нас уверена, что мы лишь вдвоем против всего мира (но я помню, что М. не считает происходящее войной) – и все мы в эту секунду совершаем не побег, но подвиг во имя любви и информации, информации и любви. Наверное, просто мир сейчас такой, думаем мы все, и видим отражение этого думания в мельтешащей, полной жизни и подозрения ряби новых наших небес – просто сейчас такой мир, думаем мы, и мы его часть, и, наверное, это просто правильный порядок вещей, которому мы помогаем осуществляться. Мы обязательно выберемся, и обязательно встретимся через несколько лет, и обязательно распределим наши новые обязанности и будем руководить этим новым, расстилающимся у наших ног, миром, потому что у нас уже есть все ключи. Точнее, мы и есть ключи, и кроме нас самих, у нас больше ничего нет. И этот отчет мы можем с чистой совестью отправить самим себе, а также в Национальный Архив – теперь Управление и мы тоже, а невыполнение обещания теперь технически невозможно.

Мария и Иосиф шли в Ц. через горы, в то время/на тот момент так делали многие (что еще оставалось, когда тебя не остается), и в то время/на тот момент это был единственный правдоподобный способ пройти, все остальные способы пройти уже были закрыты/отменены или взорваны/разрушены. Проводник сказал, что на все уйдет почти трое суток/потребуется три дня. Слышали раньше, что проводник опытный, хороший. Брал дешево. Платили причинами перехода; в то время/на тот момент так часто делали, это была естественная оплата, уже потом стала использоваться и неестественная, но разговор сейчас не об этом/но давайте просто не будем больше об этом говорить.

Почему нет, мы будем. Мы не боимся об этом говорить, правда? У Иосифа в руке – огромный портфель из чугунной жесткой кожи, кожи тяжелее жизни, и он впился в эту кожу костями, будто бы внутри – сжатая судорогой судьба человечества, а не его собственная разжиженная жизнь. Он так и говорит: там внутри моя собственная жизнь, что-то даже более важное, чем жизнь. Гудят пчелы. Постукивают каменными колокольцами невидимые овечки. Почти что альпийский луг. Мария поднимается с травы, взбивая ее тонкими пальцами, как примятую перину, щурится и кивает растрепанной солнечной головой: мы отдохнули, можем идти дальше. Проводник улыбается ей в ответ. Мария поднимает спортивную сумку, неплотно набитую какой-то одеждой, возможно, документами (угадывается торчащий, локтевой уголок ученической папки, неловко расправившейся под холщовой тканью), осторожно толкает кончиком кроссовки лежащего Иосифа, задумчиво скроллящего что-то в телефоне, не связанном ни с одним из оставшихся вокруг планеты спутников.

– Ты уже отдохнул, – говорит Мария. – Я уже отдохнула, а ты тем более. Вставай, уже день скоро закончится, мы скоро есть захотим, а времени мало.

Еду с собой брать было запрещено – в горах проводила рейды санитарная полиция, которая реагировала именно на еду, а не на людей: там, где пройдет человек, вряд ли проберется человек с пищей, необходимой ему для выживания там, где он может пройти/пробраться.

– Человек с пиццей тоже вряд ли проберется, – шутит Иосиф, когда спустя несколько изнурительных часов медленного, тягучего, скучного подъема они наконец-то укладываются спать: проводник умело, будто фокусник, развернул три быстрых невесомых палаточных кораблика и принялся крепить их чем-то текучим, как скотч, прямо к сыроватой мшистой земле – луга закончились, началась основная, мрачная, хвоистая часть гор. Хорошо, что три палатки, а не две, недовольно думает Мария. Еще хорошо, думает Мария, что проводник сам раскладывает палатки своими сильными, хвойными руками, потому что у нее, Марии, совершенно нет на это сил – а у проводника сил полно, потому что сила Марии – это также была одна из причин ее желания выбраться, вырваться оттуда, откуда, казалось, она уже никогда не выберется. Каким жалким выглядит Иосиф, думает Мария, с этими шутками про еду, неужели нельзя трое суток потерпеть, у проводника же есть вода всех вод мира – взял с собой резервуары для накопления прозрачного, хрусткого утреннего росяного конденсата. Видимо, сила ее любви к Иосифу тоже была одной из причин того, что она решилась на этот переход вместе с ним, и теперь эта любовь ослабела. Мария старается не смотреть на Иосифа. На нее с интересом посматривает проводник, потому что одной из причин перехода Иосифа оказалась его извечная, неиссякаемая, отчасти убивающая его неприятная страсть к Марии, и теперь вся эта неприятная страсть в режиме оплаты перетекла к проводнику. Посматривая на Иосифа с нежностью (в любви Марии было много тихой, жертвенной нежности), проводник залезает в палатку, прекрасно понимая, что, как только Иосиф уснет, к нему тотчас же вползет тихая теплая Мария, которая не сможет противостоять этой смертной, первокаменной, красноземельной страсти. От живота Марии пахнет жесткой табачной звериной кожей – вероятно, проснувшись от плеска страсти в ушах (горная болезнь, качающийся шепот высоты), она разогнулась, как лук, и перелезла тихим влажным слизняком через портфель Иосифа, который больше чем жизнь, больше чем индивидуальная судьба каждого из них, и тем не менее попытался словно закрыть им выход, как будто есть хоть какой-то способ спасти то, чем ты оплачиваешь спасение того, что ты хочешь спасти на самом деле.

Мария этой ночью переспала с проводником. Иосиф не переспал с проводником: возможно, на самом деле он не любил Марию. Тем не менее, проснувшись, он стал смотреть на Марию с явной неприязнью/возненавидел ее за ночь с проводником. Возможно, все же он ее любил, просто эта любовь не была причиной перехода/он хотел покинуть место, которое оставил, не из-за любви к ней.

Но если не из-за любви, то из-за чего же еще предпринимать такие опасные, отчаянные шаги, думает Мария, наблюдая за тем, как Иосиф втаскивает на холмистый, поросший морозистыми неприветливыми валунами, холм, как бы вначале портфель, наглухо, как утонувшая подлодка, наполненный чем-то более важным, чем его жизнь, а потом лишь себя – невесомого, ненавидящего и являющегося будто довеском к чему-то более важному, чем жизнь. Проводник протягивает ей бутылку с колючей дикобразьей водой, Мария пьет на ходу, обливая себе подбородок и шарф, потом натягивает шарф на подбородок и сосет его сквозь свистящий кристалл воздуха. Иосиф вдруг спрашивает, можно ли это есть, и проводник, смеясь, отвечает:

– Да-да, это можно, но ловить ты должен сам, я расскажу как.

Оказывается, речь шла о дикой индюшке, которую Иосиф углядел в низком ельнике: еду запрещено брать с собой, но добывать ее самостоятельно не возбраняется/превращение живого существа в еду не является возникновением еды. Проводник дал Иосифу моток жестких ниток, объяснил, как приготовить силки. Сам проводник помогать Иосифу не мог, ему было плохо, его с самого утра рвало. Судя по всему, одна из главных причин перехода была в том, что там, откуда Иосиф шел, ему всегда было плохо/проводнику почти всегда было нехорошо, потому что Иосиф ушел оттуда, где ему было нехорошо. Пока Мария отдыхала, положив легкую, как воздушный шарик, голову на спортивную сумку, Иосиф, выполняя все указания проводника, добыл сильную, голенастую индюшку с перламутровым, неприветливым и сморщенным лицом/ее клюв переливался, как морская раковина, но глаза смотрели с холодным отвращением.

Иосиф сворачивает индюшке шею, ощипывает и разделывает ее, просто с размаху засунув ладонь внутрь птицы, как в боксерскую перчатку. Проводника рвет при одном взгляде на это. Мария смотрит на них обоих с изумлением: получается, отвращение и стыд также были причинами, по которым Иосиф решился. Иосиф готовит индюшку на быстром газовом огне походной горелки, Мария впивается зубами в сочащуюся янтарным подкожным бульоном ножку и чувствует что-то вроде эйфории, с удовлетворением отмечая, что ни одна из ее сегодняшних эмоций не является причинами ее перехода – у проводника никакой эйфории, он астматически кашляет, но старается улыбаться.

На вторую ночь Мария снова попробовала прийти в палатку к проводнику, чтобы лечь с ним/чтобы он ей овладел, но на этот раз проводник ее испугался. Видимо, Иосиф на самом деле боялся Марию, и отчасти из-за этого страха перед ней решил уйти/принял решение оставить все позади.

– Ну чего ты, – шепчет Мария. – Давай. Ты же тоже хочешь.

– Уйди, – стонет проводник. – У тебя глаза тут вот на руках, видишь? Видишь глаза? Моргают, ужас, сил моих нет. Ты когда касаешься и водишь там, они перекатываются и видят меня всего, всю кожу мою видят, как книгу, не могу я, это больно.

Мария плачет в подушку; откуда-то у проводника нашлась подушка.

– Я все равно останусь спать тут, – говорит она. – Хоть на подушке посплю. Достало уже, то сумку под голову, то портфель этот поганый.

Мария засыпает вся в слезах, но во сне улыбается.

В шесть утра начали спуск. Горы будто бы стали мягче, приветливее – вероятно, та сторона была более благосклонной к путешественникам/там, куда они направлялись, природа относилась к человеку снисходительней. Иосиф почти не разговаривал с Марией, но резво и с автоматической покорностью подхватил ее сумку, когда она поскользнулась/начала скользить по болотистому прохладному склону. Портфель он так и не выпустил из правой руки, помогая Марии одной левой/оставшейся свободной рукой.

– Ты молодец, – сказал проводник. – Мужик. Я бы так не смог после такого. Я тобой восхищаюсь.

Это было восхищение Марии, поэтому на нее эти слова не произвели никакого впечатления/ее не впечатлил этот сомнительный комплимент, потому что данное чувство принадлежало ей.

Может ли она отплатить проводнику чем-то еще, думает Мария, и ее глаза набухают слезами. Все, что она чувствует после той ночи, целиком и полностью принадлежит лишь ей, поэтому Мария не до конца понимает, зачем она ввязалась в это опасное и, безусловно, замечательное путешествие, подарившее ей столько бессмысленных, неразделенных мгновений страсти и боли.

Ближе к ночи они спустились вниз: с горы уже были видны мельтешащие, переливающиеся обещанием нового дома желтые огоньки Ц. Судя по всему, переход удался: проводник точно знал все тропинки/он великолепно знал путь. Когда дошли до первой высокогорной улочки города, Иосиф отдал кожаный невозможной тяжести портфель проводнику: оказалось, что целью перехода было спасение находившейся внутри портфеля рукописи, а не спасение жизни Марии и Иосифа. Это была большая удача, потому что, если бы целью перехода было спасение жизни, проводник бы их убил/если бы целью перехода было сохранение их жизней, проводнику пришлось бы убить их в конце. Проводник облегченно вздохнул – возможно, ему и самому не очень хотелось убивать/ему часто приходилось убивать в подобных ситуациях, и он был счастлив как-то разнообразить свои рабочие будни.

– Ну что, давайте теперь свои паспорта, – говорит проводник, облегченно улыбаясь. – Нормально все прошли, сейчас только штампы поставлю разрешительные – и в добрый путь, ребята.

Иосиф и Мария протягивают проводнику паспорта, проводник торопливо пролистывает оба и с приятным стальным стрекотом штампует каждый.

Иосифа зовут: [имя] [фамилия]

Марию зовут: [имя] [фамилия]

После этого мне нужно было выбрать, кто я, потому что теперь из проводника мне необходимо было стать Марией или Иосифом. Дело в том, что самой горькой из основных причин перехода (не слишком ли много основных причин, запоздало понимаю я) была самость и суть кого-то из нас: кто-то из нас двоих так решил, а кто-то другой на своих двоих за ним пошел. Но кто из нас я, а кто ты? Видимо, один из нас письмо, а второй из нас человек, и тот из нас, кто человек, все время бережно и испуганно нес того из нас, кто письмо, в этом невозможном кожаном ящике тяжелее жизни, чтобы не забыть себя, чтобы ни в коем случае не забыть себя.

So I took your hand and we entered the town; as you can observe, sometimes you are literally forced to switch the language to salvage your ambiguous self till the very end of text, whichever text you are; at least this is exactly what this letter says, and by the way in my before-the-switch language the letter sounds like least, so I could say at least this is what the least says; and whatever you did for the least of these brothers and sisters of mine, you did for me, you did it all for me.