1680-е годы. Молодой капитан королевского флота Её Величества Питер Блейк получает от крупной судоходной компании предложение совершить на корабле «Дублон» некую деликатную миссию за очень приличное вознаграждение. Однако едва таинственный груз оказывается на борту, Блейка арестовывают по обвинению в пособничестве пиратам и краже. В тюрьме Питер знакомится с пиратом Джоном Окороком, и вместе они совершают побег. И вот тогда у Блейка начинаются настоящие приключения!..
Люди делятся на живых, мёртвых
и тех, кто ушёл в море...
Майским утром 168... года на одной из пристаней Лондонского порта стоял не без щегольства одетый человек на вид лет двадцати пяти или чуть больше. Синеглазый и загорелый, с волосами цвета спелого льна и непослушной чёлкой из-под лихо заломленной треуголки, он с полным достоинства видом озирал гавань.
Кого тут только не было: и калабрийские шебеки с глазами по бокам форштевня, и мальтийские галеры, и огромные испанские галеоны, и марсельские ромберги; греческие трикандии, привёзшие товары Османской Порты, португальские баркалоны с большим косым парусом, и даже мощный французский трёхпалубный линкор, пришедший с визитом вежливости в столицу старого врага и недавнего союзника... Сотни кораблей у причала или на якорях в гавани: одни только что прибыли, другие уходили в открытое море, а те только поднимали паруса, готовясь отплыть. По заливу проворно сновали шлюпки и баркасы, на берегу толпились люди...
Но светловолосого человека они не занимали. Он внимательно изучал пришвартованный тут же кораблик дайной ярдов около двадцати. Над его украшенным резьбой тёмно-зелёным бортом возвышались ритмично чередующиеся сплетения вантов и фалов, унизанных юферсами потемневшего дуба.
Молодой человек прошёлся вдоль борта по старым доскам пристани, изучая корабль взыскательным взглядом знатока. Глаз его по-хозяйски отмечал позеленевшую медь клюза, забитые сором отверстия шпигатов... Дойдя до ахтерштевня, круто вздымавшегося вверх вместе с ахтеркастелем — надстройкой кормы, производившей внушительное впечатление, он некоторое время созерцал эту скошенную устремлённую вверх башню, украшенную затейливой резьбой — витые фестончики, дельфины, тритоны, рыбы и бог весть ещё что. По этому признаку даже менее искушённый, чем он, человек опознал бы судно, вышедшее из-под топоров и рубанков деловитых голландских бассов.
— Работа хорошая... Святая Мария, и что за фигура!
Над ним, на самом верху, возвышалось изображение солидных размеров дамы. Густо позолоченные косы её были толщиной в канат, алые уста раскрыты в вечной улыбке, искусно выточенные зрачки глаз загадочно устремились в сторону горизонта. Пышные деревянные складки платья вздымал неукротимый ветер странствий, а в правой руке мадам кокетливо держала веер размером с крышку от люка.
— Ну и ну! — пробормотал гость, отдавая должное мастерству резчиков, ибо изготовители корабельных украшений — цех совсем особый.
Этому искусству посвящают жизнь поколения, и мастер, даже если живот подведёт от голода, ни за что не снизойдёт до другого, например плотницкого, ремесла. Вспоминая свои плавания в Нижние Провинции он улыбнулся — суда по всему, фигура эта воплощала представления резчика о том, какой должна быть настоящая красавица.
Он ещё раз довольно окинул искушённым взглядом корабль: от кормы до носа, где перечёркивал синеву неба бушприт, со всем полагающимся такелажем. Была в этом корабле некая устремлённость вперёд, за которой чудились разорванные облака, убегающий горизонт и бесконечная линия курса, проведённая в океанском просторе. Чутьём и опытом молодой человек опознал в этом «старичке» хорошего ходока...
Приближающиеся шаги заставили его обернуться. Беспечно насвистывая «Лиллибульеро», с кормового трапа в его сторону направлялся малый его лет, в сдвинутой на затылок зюйдвестке и распахнутой на мощной шее рубахе.
— День добрый, сэр, — сказал он доброжелательно, хотя глаза смотрели с некоторой настороженностью. — Вижу, вам понравился наш «Дублон»? Я его боцман. Тёрнер. Билли Тёрнер.
— Как думаете, мистер Тёрнер, вага корабль не перевернётся, если пойдёт слишком круто к ветру порожний или с небольшим грузом? — осведомился гость.
— Нет, если груз положат правильно, корму не будет заносить при сильном ветре, — улыбнувшись, ответил боцман. — Сами видите, кораблик уже сколько времени ходит, — ему за двадцать лет! Других — и получше и побольше — сколько пошло на дно, а «Дублон» всё скрипит! Хороший корабль, у нас такие редко строят, голландцы обставляют.
— А как оно управляется?
— Вижу, вы сэр на морях не новичок! — одобрительно кивнул боцман. — И впрямь вид у него не очень, но руля слушается хорошо, не рыскает... — Тёрнер, видимо, готов был говорить о своём корабле часами даже с незнакомцем.
Гость даже ощутил лёгкое недовольство — уж больно этот Тёрнер хвалил старых соперников Англии на море. «Должно быть, чёрт срёт этими голландцами!» — вспомнил он брошенную в сердцах адмиралом Бэттеном фразу, которую нередко вспоминал его отец, служивший под началом сэра адмирала.
— А почему вы спрашиваете? — вдруг спохватился Тёрнер. — Никак зафрахтовать думаете?
— А что, фрахт свободен, мистер Уильям? — осведомился, прищурившись, незнакомец.
— Да в том-то и дело... — махнул тот рукой. — Старые хозяева — контора «Пенис и сыновья» вконец разорилась и запродала нас с потрохами какому-то мистеру Ройтону. А капитан наш, Джек Манфред, что-то с этим Дадли... В общем, не срослось у старика, ну он и ушёл — говорил ещё, что с таким хозяином только, извиняюсь, к Дэви Джонсу плыть... Так что сейчас мы без капитана. А вообще если что, то это к мистеру Дадли. Вот, без капитана мы... — повторил он.
— Считайте, что капитан у вас уже есть, — незнакомец вытянул из отворота камзола пакет, украшенный алой печатью. — Читать умеете, мистер Тёрнер? Я — Питер Блейк, назначен мистером Дадли капитаном на ваш корабль...
— Да, сэр... — растерянно кивнул Тёрнер.
— И давайте поднимемся на борт, ибо нам предстоит долгий и важный разговор.
Обход и осмотр корабля много времени не занял. Внутри кораблик понравился Питеру меньше, чем снаружи — тесноват, грязноват, и тухлой водой из трюмов припахивает больше чем надо. Однажды почти под ноги попалась крыса — большая и серая. Само собой корабля без крыс на всех морях, наверно, не сыскать, но уж больно вальяжно та шествовала, явно не боясь доброго удара матросского башмака.
По свистку Тёрнера у грот-мачты поприветствовать нового капитана собралась вся команда, бывшая на борту, — одиннадцать человек — от пожилого, седого как лунь плотника Джека Соммерса, до матроса Костейна, парнишки лет шестнадцати. Ещё шесть человек отдыхали на берегу. Как прикинул Питер, команда ему досталась, может, и не лучшая в Англии, но, во всяком случае, вполне на вид надёжная.
Придав лицу должный вид строгости и высокомерия, без которых никакой капитан не сможет командовать столь лихим и разномастным людом, каким являлись во все времена моряки, Блейк назвал себя и распустил команду по работам. Затем приглашающе поманил Тёрнера в капитанскую каюту.
Каюта была невелика, в ней помещались лишь стол под квадратным иллюминатором, койка в подобии алькова и пара табуретов. Обычная каюта не блещущих удобствами и большим количеством места небольших парусников. Над головой болталась позеленевшая медная лампа с неважно вычищенными стёклами.
Боцман отодвинул ящик стола, и Питер увидел аккуратно уложенные в коробку, изнутри обитую сукном, квадрант и ноктурлябию. Там же лежал толстый разбухший том судового журнала.
— Вот, — как-то виновато улыбнулся он. — Вся капитанская снасть, которая, извиняюсь, есть. Старый Джек, когда уходил, своё забрал с собой — то что на свои деньги куплено. А это было прежним хозяином выдано. Он так и сказал: «Мне чужого не надо». — И Тёрнер зачем-то добавил: — Вы уж не взыщите, мистер Блейк.
— Скажите, мистер Билл, вы — боцман. Хоть корабль и не сильно большой, а ведь годов вам не так много? — осведомился Питер, встав и измерив каюту шагами. Получилось от иллюминатора до двери восемь шагов, а от стены до стены — семь. — Как так вышло?
— Да вот так... — Тёрнер явно встревожился, видать, опасаясь, как бы новый капитан не решил поискать себе другого боцмана, посолиднее да постарше. — В позапрошлом году в Ла-Валетте от нас почти треть команды дезертировала: мальтийцы людей в поход на турок набирали, а там и добыча, и жалованье побольше обещали... Ну и ушёл народ. И прежний боцман с ними. Вот мистер Джек Манфред меня и назначил. С тех пор я состою боцманом, — с достоинством пояснил он. — Но вообще-то я в морях с двенадцати лет. В Новую Англию ходил, в Индию... Полтора года на королевском фрегате лямку тянул — на «Медузе». Тоже школа хорошая. Хоть и линьками учат, но кто захочет, тот и там не пропадёт. Ну а уж потом на «Дублон» попал...
— А с военного флота почему ушли? — осведомился с некоторым подозрением Питер.
Иметь дело с дезертирами, каких много плодил флот Её Величества, особого желания у него не имелось: закрыть глаза, если какой матрос когда-то сбежал из-под «Юнион Джека» — это одно, а вот столь важное лицо, как боцман — совсем другое.
— Так списали меня на берег, — пояснил Тёрнер. — Мы как раз в Кале пришли, а тут на борту тиф случился. Ну и меня скрутило. Встали мы под жёлтый флаг, всех болящих к монахам местным свезли, ну а потом остальные ушли в Англию. Из полутора десятков только один я и выжил... Так что ни в каких списках не числюсь, не извольте беспокоиться.
— Ну ладно, мистер Тёрнер, — буркнул Питер, почему-то задетый за живое этой историей. Хотя умом понимал, что, пожалуй, безвестный капитал «Медузы» был прав, ибо тиф и прочие лихорадки на борту иногда убивали экипажи целиком. — А, скажите-ка вы мне, жалованье команде выплачено полностью?
— Ну да, — кивнул боцман. — Мистер Джек, уходя, сполна рассчитался. Правда, в судовой казне денег немного, прямо скажем, осталось...
— Ну не беда, — бросил Питер, широко улыбнувшись, и вытащил кошель. — Вот тут почти два фунта мелкими деньгами. Сегодня, когда отсутствующие вернутся на борт, вы, мистер Тёрнер, соберёте всю — всю! — команду и поведёте её в какой-нибудь кабак, пить за моё здоровье. Понятно? На борту не должно остаться никого, потому как сегодня вечером у меня будет важный разговор с господами арматорами, и он совсем не для чужих ушей! Погуляйте хорошенько, ну а если пара-тройка шиллингов у вас останется, отчёт спрашивать не буду. Всё!
Когда этим утром Питер открыл глаза, за окном опять шёл дождь. Вздохнув, он сбросил с себя плотное шерстяное одеяло. Свежий весенний воздух подействовал на Блейка бодряще.
— Проклятие... — пробормотал Питер.
Он видел во сне прекрасную девушку, залитую серебристым лунным светом. Девушку с длинными золотыми волосами, с мечом на поясе и в так соблазнительно обтягивающей юную грудь батистовой рубахе навыпуск, поверх узких штанов, заправленных в ботфорты...
Устроившись в постели поудобнее, Блейк закрыл глаза и попытался снова уснуть. Однако это ему не удалось. Снизу доносился шум — обычное утро гостиницы «Слон». Вот раздался раскатистый смех хозяина, вот звякнули вёдра. Питер уловил запах жареной рыбы и горячего хлеба и почувствовал голод.
Он открыл глаза, встал, быстро оделся и, бросив взгляд на смятую постель, направился к узкой крутой лестнице.
Внизу была обширная комната, провонявшая табачным дымом и элем, да пышущая здоровьем девица — недавно принятая на работу служанка Глори. Она с улыбкой подошла к Блейку:
— Вам завтрак, капитан?
Питер уселся за столик рядом с камином и протянул к огню руки.
— Да. И большую кружку крепкого сидра, если есть.
Девица сначала принесла сидр. По укоренившейся морской привычке Питер залпом осушил кружку. Пламя камина согрело его тело, а сидр — пустой желудок. Но Блейк не оценил должным образом напиток и почти не притронулся к завтраку, состоявшему из солёной рыбы, варёных яиц, горячего хлеба и фасоли. Странный сон не давал покоя...
Поднявшись из-за стола, он решил прогуляться. Ему хотелось поскорее выбраться на свежий воздух. Уже стоя, он выпил вторую кружку сидра и заел хлебом. Затем, надев треуголку, с угрюмым видом направился к двери.
Служанка смотрела на него с восхищением, ибо капитан действительно был великолепен: под серым плащом тонкого сукна виднелся малиновый камзол, расшитый золотой нитью; бриджи и шёлковые чулки, а высокие ботинки с квадратными носами сверкали чистотой. Девице оставалось лишь надеяться, что капитан ещё задержится в «Слоне» и, возможно, обратит на неё внимание.
Но Питер не подал виду, что заметил взгляд девицы... Хотя, пожалуй, он вполне теперь имеет право на хорошенькую служаночку в постели — та наверняка ведь не откажет. Ещё пять дней назад он бы об этом даже не подумал, ибо у него была Джемма. Джемма Джеммиссон, старшая дочь почтенной вдовы Мэри Джеммиссон, торгующей тканями в Ист-Энде, и капитана Мартина Джеммиссона, погибшего в плену у алжирских корсаров, не дождавшись выкупа. Именно пять дней назад Блейк на очередном свидании в церкви сообщил Джемме, что намерен просить у матери её руки. И услышал в ответ, что матушка запрещает ей не только думать о браке с моряком, пусть тот был бы сам лорд-адмирал, но даже видеться с Питером.
— Но... почему? — только и смог спросить Блейк. — Только из-за того, что я моряк? Но ведь и муж твоей матушки, и твой отец...
— Именно поэтому, — сообщила Джемма, смахнув слезу. — Мой отец... они с мамой очень любили друг друга. Мама бывала так счастлива, когда отец возвращался из плавания! Но однажды он не вернулся... Я до сих пор помню, как она разозлилась, когда я сказала, что ты — тоже капитан...
— Разозлилась?! Но почему?
— Мама говорила, что не хочет мне такой судьбы, и ещё... прости, что у вас, мореходов, в каждом порту по женщине и вам невозможно доверять.
— Значит, — проговорил Блейк, — больше всего она боится, что тебя постигнет её участь?
— О, Питер, — всхлипнула Джемма, — но я боюсь того же...
Оставив невесёлые воспоминания, Блейк вышел в тесную, грязную переднюю, скудно освещённую дешёвой свечой. В конце виднелась шаткая лестница, исчезающая в темноте. Спустившись в холл, он надел треуголку и вышел в приветившее его дождиком лондонское утро.
Путь его лежал в Ньюгейтские доки — к хозяевам его нынешнего судна, решившим сделать его капитаном, к людям, которые будут решать, куда ему плыть. Когда-нибудь — может, довольно скоро — будет у него свой корабль, а то и не один, но пока — увы и увы...
Накрапывал дождь, но улица была полна народу. Питер осторожно перешагивал водосточные канавы посреди мощённой кривым булыжником улицы; грязная вода лениво текла среди мусора. Мимо со скрипом прокатила тележка старьёвщика, до отказа забитая старым хламом вроде ломаных табуретов, обтрёпанных кафтанов и мятой лужёной посуды. Точильщик острил ножи, принесённые переминающимися тут же с ноги на ногу и болтающими кумушками. Летели искры; работа не мешала точильщику сладко улыбаться ближайшей к нему молодухе в розовом чепце. Проезжали кареты, грохотали ломовые телеги. Время от времени, покачиваясь на руках дюжих ливрейных лакеев, проплывали носилки-портшезы с почтенными дамами или юными мисс внутри. Питеру этот способ передвижения не нравился — в плаваниях на Восток он часто видел, как тащат похожие носилки, тяжко сгибаясь, прикованные к ним за ошейники рабы.
По улицам катилась пёстрая толпа. Бедняки в обтрёпанной одежде соседствовали с солидными господами. Напудренные парики, роскошные шлейфы платьев, которые придерживали негритята в красных фесках, кружевные воротники. Из кофеен выскакивали озабоченные биржевые маклеры и клерки, стряпчие и адвокаты. Настежь открытые лавки предлагали товар со всего света — от русского соболя до кайенского перца.
Нахваливая товар, прошёл продавец сладостей с большим лотком, он прокладывал себе путь через толпу, как корабль среди яликов. На пороге распивочной сидел пьяный старый извозчик с мутным, лишённым и тени мысли взглядом, а над его головой, как топор в руках не менее пьяного палача, раскачивалась окованная железом вывеска питейного заведения.
Через несколько минут Блейк оказался Ньюгейтской улице и остановился возле того самого дома — двухэтажного, каменного, с узкими подслеповатыми окнами и почерневшей черепичной крышей, увенчанной коньком, являвшим собой голову дракона. Окна в доме были старинные, с ромбовидными стёклами, с частым свинцовым переплётом, а в каминных трубах свили гнезда ласточки. Тут и располагалась контора арматорской компании «Бриксвит и Ройтон», контракт на службу у которой он подписал несколько дней назад, причём не видя ни того, ни другого владельца, а при посредничестве стряпчего, мистера Рипли, на коего оные господа почему-то возложили поиск капитана.
Молчаливый привратник с невыразительным лицом, кивнув, что-то пробурчал под нос, когда Блейк назвал себя, и провёл в пахнущую кошками и кислой капустой полутьму. Внутри дома всё носило печать времени: источенные червями дубовые панели на стенах, древние балки и подпорки, которые держали стены и потолки ещё со времён Войны Алой и Белой Розы. Безжизненный и тусклый дневной свет просачивался сквозь матовые стёкла окон и световые люки в потолке, как будто сквозь толщу воды.
За дверью узкого тёмного кабинета Блейка уже ждали. Пожилой, невысокий, но бодрый человек с карими глазами, в синем полукафтане и бриджах цвета перца с солью сидел за старым дубовым столом. Тёмные волосы на голове незнакомца были только кое-где тронуты крапинками седины, а вот бакенбарды его уже почти совсем побелели.
— Мистер...
— ...Ройтон, — кивнул человек. — Добрый день, мистер Блейк! — Голос прозвучал в полумраке резко и насмешливо. — Рад вас видеть в добром здравии.
— Спасибо, сэр...
Гость и хозяин уселись в кресла.
— Я решил пригласить вас к себе, дорогой капитан Блейк, — начал Ройтон, — для того, чтобы прояснить кое-что важное. Вы, наверное, уже успели заметить, что наша торговая компания появилась совсем недавно, и вряд ли вы много слышали о нас...
Питер молча кивнул: в самом деле, ему не доводилось слышать о владельцах «Дублона» вообще ничего, кроме того, что им вдруг понадобился капитан.
— Впрочем, — словно спохватился мистер Ройтон, — вряд ли это важно. Вы бы хотели знать, для чего вы здесь?
Он пристально посмотрел на капитана.
— Ну что ж, дорогой Блейк, перейдём к делу. Нам нужны вы, ибо вы — человек молодой, не связанный семьёй, и главное — честный и опытный.
— В Англии, насколько я знаю, нет недостатка в честных людях, — с некоторой растерянностью сказал Питер. — Да и поопытнее меня найдутся...
— Верно, — кивнул собеседник. — Мы могли бы найти много людей и, уж извините, поопытнее вас и с большими заслугами. Но, как бы вам сказать, эти капитаны и корабли — они на виду, они заметны... За каждым из них тянется шлейф молвы, их имена на слуху...
— Признаться, не очень понимаю, — медленно выговорил Питер.
— Но ведь это просто! — воскликнул Ройтон. — Если, например, мистер Снаукс на своём «Божьем любимчике» или мистер Чарльз Хаксли на «Дромадере», а тем более старина Фицжеральд и его «Манчестерский щёголь», отплывут куда-то, то, уверяю, об этом будут судачить во всех кофейнях и пивных Лондона или Бристоля. Но кто вспомнит про старый «Дублон» и его капитана? Про маршрут и цели каждого знают задолго до отплытия, и за каждым из них вольно или невольно следят сотни глаз — и не все из них такие же честные, как у вас, мой капитан! А не надо забывать, что, особенно в морях Испанской Америки, немало пиратов, и ниточки от многих из них тянутся аж в добрую старую Англию... Да, — вздохнул Ройтон, — в своё время Корона оказалась слишком снисходительна к этим мерзким тварям, ибо они довольно-таки недурно пощипывали пёрышки Мадриду. И при этом мы забыли, что Испания сегодня враг, а завтра союзник, но вот торговля — торговля вечна! Да... Итак к делу, — вернулся Ройтон к действительности. — Оно вам предстоит важное и не очень опасное. Вы будете возить ценные грузы, о которых должно знать как можно меньше людей. В Новую Англию, на Ямайку, во французские владения, и даже на испанский Мэйн... Грузы, принадлежащие отнюдь не моей скромной конторе, а людям куда более богатым и солидным. Не всегда об этом грузе будут знать даже ваши моряки, но всегда оплата не заставит вас сожалеть.
Некоторое время Питер собирался с мыслями.
— Контрабанда? — наконец осторожно спросил он.
— Мистер Блейк, — с улыбкой взрослого дядюшки, объясняющего очевидные истины непутёвому юному племяннику ответил судовладелец. — Ну, сами подумайте, зачем бы, занимаясь контрабандой, мы стали искать честного человека?.. Напротив, на каждый груз вам будут предъявлены безупречные бумаги. И для начала... — Он вытащил из ящика стола лист плотной бумаги, украшенный солидной печатью.
Питер принялся читать выведенные идеальным почерком строчки.
«Не может быть!» — промелькнуло у него в мозгу. — Сам лорд Берли? — растерянно вымолвил он вслух.
— Да. Член совета директоров Британской Ост-Индской компании, — подтвердил Ройтон. — Ваша премия составит полсотни фунтов, которые вам выплатят сразу по прибытии в Порт-Ройал. Недурные деньги, не правда ли, мой юный друг? От вас потребуется немногое. Для начала... Итак, если наши условия подходят, — закончил Ройтон, подвигая Блейку лист бумага, — можете подписать договор.
— Но я уже подписал, у стряпчего Николсона...
— Да, но это особый договор. Обратите внимание на второй параграф, где сказано...
— ...что я обязан хранить в тайне наше соглашение, сэр? — догадался капитан.
— Разумеется. Но это и в ваших интересах — ибо пираты тоже любят золото, да и таможня иногда готова наложить лапу на ценный груз, пусть даже он ввезён законно.
Напутствуемый пожеланиями успеха и провожаемый молчаливым привратником, Блейк покинул старый дом. На душе было слегка беспокойно — ничего подобного он не ожидал.
Солнце уже почти зашло, когда команда «Дублона», пошатываясь и пьяно бормоча, возвратилась на корабль.
Вышагивавший позади всех Билл был, однако, трезв или почти трезв, что порадовало Блейка весьма и весьма. Ибо, во-первых, трезвый — ну или умеющий пить боцман — сам по себе ценное приобретение для всякого соображающего капитана. Во-вторых, суда по всему, несмотря на молодость, тот умеет держать подчинённых в руках — эвон как прилгал их с пирушки, ни дать ни взять пастух, загоняющий ввечеру овечек в хлев.
— Вы, вижу, не пьёте, мистер Тёрнер? — осведомился Питер.
— Стараюсь, сэр! — кивнул боцман. — Слишком много пострадал в жизни через это, так что предпочитаю быть умеренным...
— А со мной выпить не откажетесь, мистер Билл? — вдруг спросил Блейк.
— Как можно, — улыбнулся боцман. — Только вот... У нас на борту, конечно, есть пара бочонков вина да пиво, но они в провизионной кладовой закрыты, а кок будет только завтра. Он отпросился... Есть у него тут зазноба, — с виноватой улыбкой сообщил Тёрнер. — А ключи он с собой таскать повадился — вот оно как!
— Ничего страшного, боцман, — хлопнул его Питер по плечу. — Я думаю, нам надо отмстить моё назначение на «Дублон» с вами, раз уж офицеров на корабле, кроме нас, больше, можно сказать, и нету. Есть ли тут поблизости приличное заведение, где можно посидеть за чаркой и где виски не разбавляют?
— Так точно, есть! — довольно ответил Уильям. — Неподалёку, квартала два, «Весёлая русалка». Неплохое местечко!
— Ну, тогда пойдёмте! Посмотрим, что за русалка. Угощение за мой счёт!
— Сейчас, — почему-то просиял Билл, — только вахтенного назначу...
Через пять минут они уже шагали по улицам Ист-Энда, оставив порт позади. Окружающее погружалось в тьму надвигающейся ночи: скособоченные домики, шаткие мостки с прорастающим сквозь них чертополохом, сады с их глухими оградами, горы рассохшихся бочек возле пакгаузов.
Тёрнер и Блейк неторопливо прошли вперёд, потом, свернув в другой переулок, вышли на улицу Полумесяца и вошли в таверну.
Вход украшала вывеска: особа женского пола с пышными формами и рыбьим хвостом с пивной кружкой в руке. Обычное лондонское злачное местечко, где смазливая рыжая девка нальёт гостю полную кружку пива и подаст кусок жареной баранины.
Они заняли угловой столик справа от двери. Клубы табачного дыма, запах дешёвого вина и пива, беседы, трезвые и полупьяные, толчея, шум... Между крепкими столами сновали разносчики. Пиликанье скрипок, пьяный смех и завывания за столиками, женский визг, крепкие «морские» термины, чей-то залихватский свист — всё сливалось в ровный гул.
Посетителями таверны были большей частью матросы — жилистые, выносливые парни, загоревшие под тропическим солнцем и покрытые многочисленными шрамами. В таверне встречались и женщины в безвкусных кричащих нарядах. Подмастерья и мелкие фермеры, которые с раскрытыми ртами прислушивались к фантастическим рассказам бывалых людей. Время от времени посетители бросали взгляды туда, где расположились капитан и боцман, но ни один не стал нарушать их уединение.
Вдруг кто-то стукнул кулаком по столу и завопил:
— Пусть вползёт тебе в глотку гнилая жаба!
— Битая карта! — поддержал его другой. — До чего надоела мне эта морда. Вот морда!
За большим столом шла игра.
— Разрази меня гром, это была моя последняя надежда!
— Простись с ней весело, Рик: я-то не хныкал, когда ты меня стриг, как барашка...
Раздался грохот падающих стульев, шум борьбы, рычание: «Я вырву её у тебя из глотки, старая макака!» Но скандалистов успокоили.
В углу затянули старую балладу:
Позже Питер не раз вспоминал тот вечер и ту минуту, думая, что именно тогда всё и началось, тогда изменилась его судьба, судьба многих людей, а то, как знать, и судьба мира?..
...Дверь трактира распахнулась, и в таверну, сопровождаемый порывом ветра и брызгами дождя, вошёл высокий мужчина в зелёной бархатной накидке. Сдвинув шляпу на затылок, незнакомец сбил песок со своих украшенных серебряными пряжками ботинок и захлопнул дверь. Сразу стало понятно, что человек этот не беден: отложной кружевной воротник, дорогая шёлковая рубашка, расшитые лентами и золотым галуном штаны. Чулки из белого шёлка, туфли из чёрной лакированной кожи, такой же, как на поясе, с тяжёлыми пряжками. Его щегольской камзол фиолетового сукна был отделан серебряным кружевом, рукоять шпаги поблескивала золотом. Шляпу украшали страусовые перья... Лицо трудно было разглядеть, но во всём облике незнакомца чувствовалось нечто высокомерное, можно даже сказать, презрительное.
И вдруг Питеру стало так не по себе, как будто не неведомому Ричарду, а ему самому в глотку залезла «гнилая жаба».
Человек спустился в зал. Парика он не носил, а в ниспадавшей на плечи густой чёрной шевелюре не виднелось ни единого седого волоска. Подтянутый и худощавый, он был словно высечен из цельного куска железного дерева. Коротко подстриженные тонкие усики и бородка казались нарисованными на его оливково-смуглом лице. Гибкие, длинные пальцы унизаны более чем полудюжиной перстней с крупными рубинами и изумрудами. А на отвороте камзола болталось странное украшение-аграф: то ли застёжка, то ли большая брошь из зеленоватого золота с рубинами, каждый величиной с ноготь. Переливаясь на свету тысячью граней, камни походили на застывшие кровавые слёзы.
Гость шёл, обводя собравшихся своими угольно-чёрными глазами — такими тёмными, что не было видно зрачков. Его сопровождал слуга или телохранитель, а может, просто приятель: смуглый, крепко сбитый бородач с коротким кривым клинком у пояса, в грязном бархатном кафтане, таких же бархатных штанах и измазанных дёгтем морских сапогах.
Оба огляделись — лучшие места были уже заняты. Приличия и обычаи морского люда предписывали в таком случае либо тихо уйти, либо вежливо попросить разрешения сесть за чей-нибудь стол.
Но странная парочка поступила по-другому. Направившись прямо к Питеру, человек в шляпе развязно осведомился:
— Сударь, вы не пересядете?
— Простите, сэр, не имею чести вас знать, — пробормотал Блейк, подавляя в себе непонятную робость, смешанную с каким-то ещё более непонятным испугом, ведь голос чужака не был угрожающим и на вид тот не походил на грабителя или убийцу. — Простите, — повторил он, — но я пришёл сюда первым. Соблаговолите поискать другое место. — И на всякий случай Блейк придвинул правую ладонь поближе к эфесу шпаги.
Дальнейшее выглядело если не странным, то, во всяком случае, непонятным. Чуть усмехнувшись неприятным смешком, пришелец отступил на пару шагов. Зато засаленный бородатый головорез подошёл, шатаясь, к столу и свирепо взглянул на сидящего перед ним боцмана:
— Поднимайся, ты, драный петух! Уступи место джентльмену, который в сто раз важней тебя!
Все сидящие за соседними столами повернулись к камину. Питер сжал эфес шпаги, а боцман продолжал также молча, неподвижно сидеть, только бросил пристальный взгляд на задиру. Затем спокойно опустил руку в карман, достал набитую трубку и приготовился закурить. Сунув трубку в рот, Тёрнер словно вспомнил о чём-то и внимательно посмотрел на побагровевшего от ярости неряху.
— Странно, — промолвил он, — вроде бы тебе, приятель, солнцем голову напекло, но сейчас осень? Да и солнца нет — ночь. Хотя... говорят, на безумцев луна тоже действует. Как раз полнолуние сегодня!
— Насчёт луны ты не беспокойся, — процедил тот в. замешательстве. — Про всё говорить не будем! Ты луну не трогай, а я не трону тебя.
— Ну и славно! Ступай-ка, братец. — Билл был сама доброжелательность.
Для напарника щёголя такое поведение явно оказалось большим сюрпризом. В первый момент он изумился, затем, изрыгая брань, вырвал трубку изо рта Тёрнера и вдребезги разбил её об пол.
Боцман неторопливо поднялся на ноги. Ростом он был немногим больше шести футов, так что его темноволосая голова слегка задела почерневшие от дыма балки потолка, а ширина плеч под фиолетовым камзолом могла вызвать у задиры тревогу, если бы тот имел время подумать. Мозолистая смуглая рука потянулась, и как будто тиски сомкнулись на шее буяна, так что он покачнулся. Другая рука крепко схватила его за штаны. Тёрнер приподнял нападавшего и с грохотом швырнул в угол, на шаткий столик, сломавшийся от удара, как лучинка.
В наступившей тишине Уильям спокойно уселся на место и подозвал служанку, которая смотрела на эту сцену разинув рот.
— Вот! — сказал боцман и бросил ей пару шиллингов. — Это плата за беспорядок, который мне пришлось тут учинить...
Ворочаясь среди черепков, здоровяк пытался подняться. Наконец он встал, потряхивая головой, оглянулся на своего хозяина и, угрюмо взрыкнув, снова двинулся на Тёрнера.
— Сударь, — бросил Питер щёголю, поднимаясь, вытаскивая шпагу и решив, что пришло время вмешаться, — уймите вашего дружка, или мне придётся поучить его хорошим манерам, после чего он вряд ли вам пригодится...
Блейк запоздало сообразил, что брошенная в сердцах фраза звучит двусмысленно. Собравшиеся напряжённо захихикали. Он, само собой, ничего такого в виду не имел, хотя содомия не была для него чем-то невиданным — среди моряков такое бывает — так же, как, впрочем, и среди монахов или там адвокатов с актёрами. Отец Питера старался не брать на борт уж слишком явных «голубков», но когда в команде вечно не хватает людей, не до законов и приличий...
Некоторое время громила переводил взгляд с Питера на Тёрнера, а потом, выбрав наконец цель, вновь двинулся — уже на капитана.
— Стой, Урфин! — прозвучал насмешливый высокий голос. — Оскорбление нанесено в конце концов не тебе, а мне, как твоему командиру. Но сейчас не время и не место решать этот вопрос, — незнакомец как-то странно держался в тени, так что шляпа закрывала ему лицо, от чего вся картина выглядела слегка зловеще. — Мы сейчас уйдём, оставив этих добрых джентльменов...
— Сударь, — сухо произнёс Питер, — если вы считаете...
— Нет нужды, молодой человек, — насмешливо сообщила ему тень под полями шляпы, — давайте полагать, что вы закончили дела с Урфином, а со мной ещё не начинали.
Урфин, за мной! — И оба исчезли за дверью, словно их тут и не было.
Засобирался и Питер через какое то время.
— Мистер Блейк, — наклонившись к уху, осведомился Тёрнер, — я думаю, нам надо выйти через кухню. Не считайте меня трусом, но эта парочка мне не нравится. Бог знает, чего от них можно ожидать!
Питер хотел было усмехнуться в ответ, но сдержался.
— Хорошо... — просто сказал он.
Сунутые кухарю шесть пенсов открыли им заднюю дверь, и оба вышли в грязный вонючий проулок.
Дождь прекратился, и луна выглядывала из-за рваных облаков. Капитан махнул рукой Тёрнеру, поправляя треуголку, и пошёл быстрым шагом, не подозревая, что движется навстречу своей судьбе.
Они прошли шагов двести, когда дорогу им преградили двое. Даже не видя ещё лид, Питер внезапно всё понял и взялся за эфес.
— Сударь, — тихо, почти по-змеиному прошелестел чужой голос. — Вы, видимо, этого не знали, но Альфредо д’Аялла всегда привык получать свои долги! — С негромким скрежетом клинок покинул ножны. — Если ваше оружие слишком коротко, Урфин подаст вам своё. И не пробуйте сбежать! От Урфина ещё никто не убегал... Да и я не старик!
Почуяв, как напрягся Тёрнер, Нигер спокойно обнажил шпагу:
— Нет, благодарю, — он сам поразился спокойствию своего голоса. — Моё оружие меня вполне устраивает. Эта шпата принадлежала Чарльзу Блейку, моему прапрадеду. Полтора века назад сам адмирал Дрейк наградил его этой шпагой за участие в сражении с Великой Армадой при Гравелинс[1]. Её отдал сэру Дрейку испанский генерал морской службы дон Аугусто де Пиночет.
Он взмахнул шпагой, на эфесе которой были изображены короны, дельфины и морские духи, собравшиеся вокруг сидящее на фоне Нептуна. Навершие эфеса украшала большая сапфировая звезда. Толедская сталь с золотой инкрустацией блеснула при луне, Питер не мог не восхититься лишний раз её упругостью и закалкой.
— Хороший клинок, — понимающе кивнул Альфредо. — Им можно бриться.
— Это испанский клинок, и, думаю, не зазорно будет окропить его вашей испанской кровью, — сообщил Питер.
— Испанской? — высокомерно хохотнул д’Аялла. — Ошибаешься, английский петушок! Я люблю испанцев лишь чуть больше, чем вас, англичан.
— То есть? — несколько опешил Блейк.
— Я наваррец, — презрительно сообщил противник. — Слышал про такой край? Ну, готов?.. Тогда — en garde![2] — И он плавно перетёк из одной позиции в другую, а его шпага зазмеилась в полумраке серебряным зигзагом.
Но и Питер был не так прост. Он обрушил на клинок врага удар, которому его обучал один из наставников, явно не на торговом корабле служивший. Хотя обычное оружие моряков — сабля и палаш, капитан предпочитал более изящную и смертоносную шпагу и достиг немалого мастерства во владении этим оружием.
Тем временем Урфин с пронзительным криком тоже бросился на Питера. В руке его блеснул клинок. Пожалуй, плохо бы пришлось Блейку, если бы не Тёрнер, с кортиком заступивший путь телохранителю наваррца. Ловко отведя его кривой тесак, боцман упёр в горло оторопевшего громилы остриё.
— Ловок, шельмец! — весело воскликнул Альфредо. — И вправду, Урфин, это наше дело. Мистер капитан сегодня должен доказать, что он настоящий мужчина, а не сопливый мальчишка, только что выпорхнувший из-под юбки матери.
— Полегче, мистер француз, — бросил Питер, загораясь, хотя и понимая, что его хотят вывести из себя. — Моя матушка давно умерла, но мне не очень нравится, когда её поминают не к месту.
— Резонно...
Нехотя Урфин отступил к стене.
— Ты будешь плохо умирать, сынок, — с ненавистью процедил он, глядя на Тёрнера. — Обещаю это тебе!
Оглянувшись назад, Альфредо взмахнул шпагой, затем отступил и сделал резкий, глубокий, на всю длину клинка выпад. Блейк в подробностях разглядел его оружие — тяжёлую основательную шпагу немецкой ковки, с фигурной чашкой-гардой, которой ловкий фехтовальщик мог захватить клинок противника и сломать его или вырвать из рук. Глядя на противника, д’Аялла улыбался.
Питер ещё раз вздохнул поглубже. Гнев покинул его. «Хорошо, наглая французская свинья, сейчас ты у меня перестанешь ухмыляться, чёрт бы тебя побрал!» — подумал он и перекинул шпагу из правой руки в левую. Блейк не владел обеими руками одинаково хорошо, но драться левой вполне мог, а удары с левой руки отражать не так просто.
Он сделал первый выпад. Француз прижал его шпагу сверху и атаковал вдоль клинка, метя зацепить руку. Чуть заметным движением эфеса Питер отклонил удар, оружие противника только скользнуло по камзолу, зато остриё его шпаги коснулось плаща врага чуть ниже ключицы. Что-то, кроваво блеснув в лунном свете — Блейк даже подумал: что? — зацепило д’Аяллу и отлетело прочь.
— Derche![3] — выругался француз, отскакивая.
Улыбаться он перестал. Возможно, успел понять, что победа над молодым «наглецом» ему не гарантирована и что он ввязался в дело, которое может скверно закончиться для него.
Шпаги вновь скрестились, чуть позвякивая друг о друга. Наваррец резко отбил клинок Питера вверх каким-то хитрым итальянским финтом и кинулся вперёд. Но за миг до того Блейк нырнул под удар, присев так низко, что пришлось опереться левой рукой о грязный булыжник мостовой. Он ударил снизу, мстя в руку. И попал!
— Дьябло! — прохрипел Альфредо. — А ты ведь меня зацепил, англичанин...
Отступив на шаг, француз смотрел на него сверху вниз, как бы удивляясь, что этот тип никак не хочет сдаваться.
Схватка возобновилась. На этот раз д’Аялла сражался осторожнее, стараясь особо не нападать. Питер следил за соперником, выбирая момент, однако тот двигался несколько иначе, чем это обычно делают фехтовальщики. Так, помнится, двигался наставник его учителя фехтования Георга Хейза — старенький, восьмидесятилетний маэстро Джованни Адальберта — иногда, когда, навещая своего ученика и друга, решал кое-что показать его подопечным. Неужто и Альфредо учил кто-то из дряхлых знатоков почти вымершей ныне сложной и старой итальянской школы?!
Питер понимал, что судьба свела его с опасным противником, который вряд ли пощадит его. И хорошо осознавал — как учили, — что с таким бесполезно пытаться уходить в глухую оборону, рассчитывая, что настанет момент, когда противник откроется и даст ему шанс. Обычно те, кто ждал этого, так и умирали, ибо противник шанса не давал. Спасение было лишь одно: вперёд, атаковать самому, не боятся лезвия, пляшущего в воздухе, как кобра, заставить врага делать ошибки...
Блейк снова отвёл шпагу Альфредо вниз во время одного из выпадов противника и направил остриё своего клинка прямо ему в грудь. Он не понял, что произошло. Наваррец сделал стремительное движение по-хитрому изогнутой рукой: та двинулась вперёд, ударив предплечьем и ладонью снизу по шпаге Питера. Кажется, перчатка д’Аяллы оказалась распорота, но удар был отведён. Что за чёрт?!
— И так бывает, мой юный друг! — бросил француз, глядя на Блейка. — Вижу, вы удивлены? Парировать рукой? Да, на такое мало кто способен. Но вам не повезло: я обучен этому!
И в этот момент в их схватку вмешалась судьба, на этот раз приняв облик четырёх лондонских стражников, с алебардами наперевес появившихся из-за угла. Несколько секунд подчинённые лорда-мэра молча взирали на нарушителей королевских указов и законов. Видимо, соотношение сил — четверо против четверых — их не очень вдохновляло. Но потом, поудобнее перехватив древки оружия, они размеренным шагом двинулись к дуэлянтам.
Не сговариваясь и не издавая ни звука, Альфредо, а за ним и Урфин ринулись в ближайший переулок. Мгновение спустя место действия покинули и Тёрнер с Питером — правда, в другой переулок, идущий в противоположном направлении.
Остановились они, пробежав квартала два, промчавшись не помня себя по убогим улочкам Ист-Энда, не забывая благословить Бога, что у здешних жителей нет денег на ночную стражу и рогатки. Тяжело дыша, моряки привалились к стене полуразрушенного дома.
— А вы его почти сделали, мистер Блейк, — усмехаясь, бросил вдруг Тёрнер. — Зверь-то матёрый, битый. Видал я таких... Но всё равно, если бы не стража, посмотрели бы мы, какого цвета у него кровь!
— Спасибо, Билли, — ответил Питер, хотя был не особо уверен в правоте слов подчинённого. — Но и ты меня выручил!
— Ну а какой же я был бы боцман, если б своему капитану не помог! Возьмите, — Тёрнер что-то протянул Питеру. — Ваш трофей!
С недоумением тот некоторое время разглядывал в свете луны вещицу с мутным жёлтым блеском и кровавыми искрами.
— Это его застёжка. Ну, с плаща. Вы её сорвали, когда первый раз чуть не проткнули хмыря.
Пожав плечами, Блейк сунул увесистую побрякушку в карман.
— Пойдёмте, мистер Тёрнер, — бросил он. — Ночь — не время для прогулок, да и отплытие не сегодня-завтра.
Несколько раз капитан и боцман вздрагивали при появлении навстречу патрулей стражи, но в порт вернулись благополучно. Короткая стычка не привлекла внимания, так как подобные происшествия бывали передки в Лондоне.
...Под утро Питер вышел на палубу, и его разгорячённое лицо скользким шёлком покрыла морская сумеречная прохлада.
На расстоянии полукабельтова покачивался на волнах фрегат, и отблеск его фонаря кровавой струёй тёк под корму. На баке и юте было безлюдно и тихо; на шкафуте темнела фигура вахтенного матроса. Он горланил старую шанти[4]:
Блейк вдруг подумал, что если сейчас броситься в воду с борта и проплыть до берега, то можно ещё что-то изменить, переиграть в судьбе, неизбежно подступающей к нему. Но он тут же отбросил эту мысль как нелепую и дикую! Тысяча чертей, он же капитан, и это его первый корабль! Но почему же он не радуется, что тревожит его? Или это из-за идиотской дуэли с французом?
Питер огляделся. Паруса были спущены — «Дублон» стоял меж двух противолежащих якорей, или, как говорят моряки, на фертоинге. Корпус шлюпа тихо поворачивался до натяжения одной из якорных цепей, потом вздрагивал и начинал движение в обратную сторону.
Питер подозвал вахтенного и велел ему с рассветом собрать всех на палубе. Завтра, как можно раньше, они отплывут.
Уже спустившись в каюту, Блейк нашарил в кармане брошь, сорванную с д’Аяллы. «В сущности, — вдруг подумал он, — если представится случай, верну украшение и попробую помириться с этим заносчивым бретёром».
С этой мыслью он и лёг досыпать на узкой койке, даже не раздеваясь, лишь стащив камзол и сапоги...
С мостика капитану Блейку был хорошо виден Порт-Ройял, в гавань которого они медленно входили. Город — столица владений английской короны в Карибском море — стоял на оконечности узкой косы, вдающейся далеко в морс, подобно вытянутой руке. Рейд представлял собой довольно глубокую бухту с прозрачной, как горный хрусталь, водой.
Якорь устремился ко дну, распугивая многочисленные стайки рыб самой пёстрой окраски. Они так и прыскали от него в разные стороны, будто осколки разлетевшегося вдребезги зеркала. Но вот наконец проскрежетало в клюзах последнее звено якорной цепи, и зазубренные чёрные лапы прочно впились в песчаное дно лагуны.
С некоторым разочарованием взирал Питер на открывшийся вид, вспоминая восторги Тёрнера и рассказы других бывалых людей. Обычный портовый город, каких он повидал немало, — щетина мачт, окаймляющих причал, гул прибоя, который скоро перестаёшь слышать, как тиканье стенных часов. По большому счёту, мало чем отличается от Гамбурга или Бильбао.
Доки и причалы выглядели со стороны ничуть не менее внушительными, чем портовые сооружения в Лондоне. На сотни футов вдоль берега тянулись пакгаузы и штабеля разнообразных товаров. Знакомая с раннего детства картина, с той лишь разницей, что здесь погрузкой и разгрузкой пришвартованных у пирса судов занимались по большей части рабы. Женщины трудились наравне с мужчинами. Они точно так же таскали на плечах тяжёлые мешки и ящики, перекатывали бочки или несли на головах огромные корзины.
Сразу за портом раскинулся большой город, поднимавшийся уступами по склонам пологого холма вплоть до самой вершины. Убогие деревянные хижины сплошь и рядом соседствовали с добротными белокаменными зданиями под черепичными крышами. При этом все ленились друг к другу почти так же тесно, как пчелиные соты.
Лучшего места для стоянки кораблей не вообразить. «Дублон» бросил якорь чуть дальше, чем обычно, сразу за двумя фрегатами и бригом.
С кормы брига донеслась знакомая песня. У Питера всегда перехватывало горло, когда она доходила вот до этого места:
Вздохнув, Блейк спустился в каюту. Да, впервые в жизни у него на борту корабля была своя каюта. Должность штурмана шлюпа, бывшая до того не такая уж высокая, чтобы ему полагалось отдельное жилище. Так что хотя каюта невелика и низковата, но для него стала домом родным. Со временем, как надеялся Питер, ещё появятся у него обширные апартаменты, в каких обитают капитаны больших кораблей в тысячу или даже полторы тонн водоизмещением. Ну а пока поживём в этой, темноватой и сыроватой, что греха таить...
Над его головой висела масляная лампа, дававшая довольно света, чтобы заполнять судовой журнал. Глаза у Блейка горели от усталости, он с трудом сдерживал зевки, окуная гусиное перо в чернила и глядя на лист пергамента.
У каждого морехода — собственная лоция, бесценный журнал, куда записываются особенности океанов и морей, течений и побережий, гаваней и удобных мест для высадки; а также таблицы загадочных отклонений компаса, когда корабль углубляется в чуждые воды, и карты ночного неба, которое меняется с широтой. Эти знания всякий судоводитель ценой тяжкого труда и опасностей накапливает всю жизнь и по собственным наблюдениям, и по чужим рассказам, ибо кораблевождение — это не просто ремесло, как у сапожника или трубочиста, это искусство сродни игре на арфе или скрипке, разве что вместо струн — полторы сотни тросов и снастей...
Но всё же — чёрт возьми! — плавание окончилось удачей. Он пересёк океан, не попав в шторм или штиль, не потеряв ни одного человека из команды, и доставил ценный груз по адресу. Осталось лишь дождаться, пока люди Компании заберут своё добро, получить от них коносаменты[5] на груз, принять на борт ром или индиго и отплыть обратно. А года через два, когда «Дублону» и впрямь придёт время отправляться на корабельное кладбище... Впрочем, может, Блейк ещё выкупит его и подремонтирует — кораблик-то не так плох! И из капитанов станет судовладельцем.
Питер вернулся мыслями ко дням долгого, трёхнедельного плавания через Атлантику...
Хотя всё время дул попутный ветер, пришлось всё же немало потрудиться. Из-за того, что штурмана на борту не имелось, почти всё дневное время и изрядную часть ночного Блейк проводил на палубе, чаще всего в сопровождении боцмана.
В конце плавания между ними состоялся довольно занятный разговор. На траверсе Бермуд боцман предупредил, что они приближаются к водам, где сильно возрастает риск столкнуться с пиратским кораблём.
— И что же будет, мистер Тёрнер, если они нас обнаружат? — спросил Питер, больше побуждаемый любопытством, нежели страхом.
— Если на горизонте появится чёрный флаг, мы незамедлительно спустим свой, — невозмутимо ответил Уильям. — Они вышлют абордажную команду, поднимутся на борт и заберут всё, что пожелают.
— И мы просто так сдадимся? Не сопротивляясь?
— Бесполезно. Нас всех тут же перебьют и вышвырнут за борт.
— А потом? Я слышал, пираты убивают всех пленников...
— Бывает и так, — вздохнул боцман. — Но обычно всё обходится без липшей крови. Пираты ведь не чокнутые головорезы, а если подумать, деловые люди навроде всяких джентльменов из Ост-Индской компании, к примеру... Даже больше — немало наших парней присоединяется к пиратам. Сам я не видел, но старые моряки рассказывали, что, бывало, от всей команды оставалось два-три человека во главе с капитаном. Бывало даже, что и капитаны соблазнялись... Ну, вы — человек честный и справедливый, — словно спохватился Тёрнер, — так что, само собой, это не про вас... Ну, вот бывает, что даже отпустят вместе с кораблём. Наш «Дублон», тем более, старый и сшит недорого. А если нет, то просто посадят в шлюпку вместе с пассажирами и отправят на все четыре стороны. Но это как команда решит: в «береговом братстве» у капитана не много власти над простым матросом.
Билл вздохнул, и Блейк некстати вспомнил о шрамах, увиденных им на спине боцмана, когда тот работал на палубе полуголый.
— «Береговое братство»? — переспросил Питер, чтобы отвлечься от неподходящих мыслей.
— Это как бы сказать поточнее... Так называют всех флибустьеров скопом, — пояснил Билл. — Желающие присоединиться к нему подписывают что-то вроде договора...
— Как с чёртом? — усмехнулся Питер.
— Скорее уж, как водится между торговцами, когда они собираются проворачивать дела вместе...
Да, мысль о возможной встрече с пиратами тогда не на шутку обеспокоила Блейка. «Дублон» — корабль не новый, но вряд ли пираты, узнав, что они идут с грузом, отпустили бы их восвояси. Так что уж если случится такое — не знаешь что и делать.
Питер невольно вернулся мыслями в тот вечер — накануне дурацкой дуэли, когда он, как и было приказано, в одиноком ожидании мерил шагами палубу мирно покачивающегося «Дублона».
Он не сразу заметил, как на причал выехала телега, груженная мешками и запряжённая парой тяжеловозов ирландской породы. Правил ею ничем не примечательный мужичок вполне деревенского вида. Позади на телеге пристроились ещё четверо — три здоровяка, на вид подёнщики или крючники, и немолодой лысоватый человек, одетый как приказчик средней руки — в полукафтан серого сукна и жёлтые сапоги.
Питер даже удивился, что столь ценный груз везут под такой слабой охраной, но тут же вспомнил о необходимости соблюдать тайну и мысленно согласился с мистером Ройтоном. Ибо приставить к телеге охрану означало оповестить весь лихой народ, крутящийся вокруг Лондонского порта: «Люди добрые! “Дублон”-то прощупать надо бы!».
Повозка остановилась напротив шхуны, и спрыгнувший с неё приказчик по-хозяйски поднялся по сходням навстречу Питеру.
— Капитан Блейк? — сухо осведомился он, не подавая руки.
— Да, мистер...
— Джек Джексон, — сообщил приказчик. — Вы один на судне?
— Да. Как и распорядился мистер Ройтон, — под непроницаемым взглядом этого мрачного типа Питер ощутил непонятно откуда взявшуюся мимолётную робость.
— Отлично. В каком трюме у вас железо? — так же сухо и деловито задал вопрос Джексон.
Повинуясь негромким отрывистым приказам мистера Джексона, его спутники без труда растащили мешки на телеге (судя по всему, в них была какая-то ветошь для виду) и выволокли два не очень больших, но увесистых бочонка. Затем по заботливо подставленным доскам — тоже привезённым с собой, их по очереди спустили на камни пирса и с натугой закатили по сходням на палубу — сперва один, потом второй.
Тем временем мужик привёл в готовность корабельную лебёдку и сдвинул крышку трюмного шока, словно занимался он им всю жизнь. «Вот странно — а на моряка не похож!» — удивился про себя Питер. Потом, ловко орудуя стропами и лебёдкой, бочки спустили вниз, как убедился Питер, аккуратно воткнув среда упакованных в дубовые клети железных чушек. После этого люк был вновь закрыт и крышка закреплена.
Напоследок Джексон протянул Питеру запечатанный конверт.
— Тут указано, кому передать груз в Порт-Ройале, — сообщил он. — За ним придут, скорее всего, в первый же день...
Распрощавшись с неулыбчивым мистером Джексоном, Питер спустился в каюту и тут же вскрыл конверт.
Самое обычное письмо на самой обычной бумаге, написанное чётким писарским почерком, с бледным почти неразличимым оттиском печати конторы «Ройтон и Бриксвит». В нём капитану Блейку предписывалось отдать «указанный груз» поверенному в делах «Ройтон и Бриксвит» на Ямайке Николасу Грэму по предъявлении распорядительного письма от фирмы «Ройтон и Бриксвит». И больше ничего...
От мыслей и воспоминаний его отвлёк шум на палубе. Выбравшись из каюты, Питер с тревогой, непривычно сжавшей сердце, увидел, как у борта, на дощатом пирсе, столпилась компания солдат в истрёпанных красных мундирах. Главный — немолодой лейтенант — уже стоял на трапе, отодвинув оробевшего вахтенного. И вот тут...
Вот тут Питер почуял второй раз в жизни непонятный холодок в затылке — почти такой же, как перед той дуэлью с чёртовым Альфредо. Или это прибыли за грузом? Но ни о чём таком его не предупреждали — золото должны были забрать люди Компании... Да и лица у солдат злые и напряжённые.
— Нас, кажется, берут на абордаж! — пробормотал он.
Кто-то тронул его за рукав.
— Погодите паниковать, мистер Блейк, — прошептал неслышно подошедший Билл. — Возможно, это всего лишь вербовочная команда.
У Блейка слегка отлегло от сердца. И в самом деле, случалось, что испытывая нехватку в людях, военные — что пехота, что моряки, — не церемонясь, ловили матросов — и своих, и иноземных — и силком загоняли в рекруты. Но обычно это делалось на суше, в кабаках и прочих злачных местах, а жертвами были пьяницы, не вяжущие лыка. Неужто местных офицеров и джентльменов так подпёрло, что они не могут подождать, пока его команда сойдёт на берег?
— Давайте я поговорю с ними, попробую заморочить им мозги?.. Добрый вечер, господин лейтенант. Проходите, не стесняйтесь. Эй, Фред! — окликнул Билл кока. — Рому джентльменам, да поживее!
— Прошу прощения, мистер, — сухо прервал его офицер, — но нас интересует отнюдь не выпивка. Мы разыскиваем пиратов, и мы их, похоже, нашли, клянусь Богом! Кто здесь капитан Питер Блейк? Вы? — обнажённая шпага чуть поднялась, указывая на боцмана.
— Я капитан! — вышел вперёд Блейк. — Чем обязан, джентльмены?
— Вы обвиняетесь в сообщничестве морскому разбою, обмане судовладельцев и краже вверенного вам груза, — грубо произнёс лейтенант, поправляя сбившийся засаленный парик. Джойс, Меллори — заковать!
Вперёд выступили двое солдат, позванивающих уже приготовленными кандалами. Питер в растерянности позволил надеть на себя цени, равнодушно глядя, как бельмастый сержант навесил на них солидный кованый замок, запиравшийся хитрым медным ключом.
— В тюрьму его! — бросил лейтенант рассыпавшимся по кораблю солдатам. — И держите крепче! Помните, как Лейдер Полноги сиганул прямо в цепях за борт, так ведь и не нашли.
— Это просто дьявольщина какая-то! — только и смог вымолвить полушёпотом Питер, пока угрюмые солдаты, подталкивая прикладами в спину, вели его по грязной улочке.
Тюрьма оказалась недалеко — шли они всего минут десять. У ворот они ненадолго остановились, пока лейтенант что-то зло выговаривал часовым у ворот. Взгляд всё ещё растерянно озиравшегося Блейка привлекло высокое дерево, росшее в тюремном дворе — раскидистая сейба. Он и не сразу понял, что на ней...
Уродливое громоздкое сооружение, подвешенное к нижним ветвям, жалобно поскрипывало, едва заметно раскачиваясь на ветру. Это была железная клетка с человеком внутри, которую сплошь облепили большие чёрные птицы. При приближении солдат они взмыли в воздух, шумно хлопая крыльями, но далеко не улетели, рассевшись по соседним ветвям.
Ему случалось и раньше видеть повешенных подобным образом. С детства помнились вываливающиеся сквозь решётку побелевшие кости скелетов в таких клетках на стенах Плимутской цитадели. Не забыл Питер и обмазанное дёгтем тело матроса в кандалах на входе в Бристольский залив.
Но в Англии всё было по-другому. Там преступника сначала казнили, тогда как здесь помещённый в клетку был ещё жив. Своими крючковатыми клювами стервятники успели выклевать ему глаза и ободрать до костей мясо. Полчища навозных мух жужжали вокруг. Кровь капала с истерзанных щёк, застывая тёмными лужицами в пыли, и смрад от преступника исходил, как от уже разложившегося трупа.
Конвоиры задержались здесь на несколько секунд, прежде чем тронуться дальше, видно, для того чтобы задержанный проникся ужасом. И хотя Питер был не из пугливых — трусу в море вообще не место, — но своей цели они вполне достигли.
Блейк плохо помнил, как его приволокли в кордегардию, где лейтенант что-то вполголоса доложил другому офицеру, которого, как смог понять Питер, звали майор Кортни. Затем сдали с рук на руки тюремщику — здоровенному детине, воняющему псиной.
У подножия первого лестничного пролёта Блейка втолкнули в довольно просторную камеру, в ряду десяти или дюжины таких же.
— Апартаменты как раз для вас, сэр пират, — сказал тюремщик, захлопывая за ним решётку и запирая её на ключ, один из многих висевших у него на поясе.
Сил Блейка едва хватило, чтобы лечь на влажную солому, покрывавшую каменный пол.
В углу стояло зловонное ведро, свет пробивался в крохотное незастеклённое окошко где-то под самым потолком. Массивная кованая решётка отделила Питера от мрачного коридора подобно границе между миром живых и миром мёртвых.
...Блейка провели в кабинет начальника тюрьмы. Там его встретили два хорошо одетых человека, представившихся как судья Харрис и вице-губернатор Модифорд.
Они восседали за столом, крытым красным сукном, а сбоку пристроился лысоватый стряпчий с чернильницей и бумагами. Питер поймал его сочувственный взгляд. За другим столом расположились офицеры — два лейтенанта и майор Кортни. Комната была ярко освещена, пламя дюжины восковых свечей плясало на сквозняке из открытой двери.
— Кто вы такой и откуда? — деревянным голосом спросил Харрис, не поднимая глаз от бумаг.
— Ваше имя? — повторил вице-губернатор вопрос. Лицо его при этом оставалось неподвижным.
— Я ещё не менял его...
— Потрудитесь говорить мне «сэр». Ваше имя?
— Питер Блейк.
— С какой целью вы завербовались на судно «Дублон» компании «Ройтон и Бриксвит»? — продолжил допрос судья.
— Им требовался капитан, сэр Харрис.
— Почему вам было оказано такое доверие? Вы раньше сталкивались с кем-то из упомянутых джентльменов-арматоров?
— Нет, сэр. Просто им требовался капитан, и мои рекомендательные письма их устроили.
— Кого из пиратов вы знаете лично? — снова вступил в разговор Модифорд.
— Никого, сэр! Бог уберёг меня от знакомства с морскими разбойниками, — нервно сжал пальцы Питер.
— Когда вы первый раз встретились с капитаном Гудли? — казалось, не расслышав ответа, продолжил Модифорд.
— Не имею чести знать этого человека...
— Сэр!
— Не имею чести знать этого человека, сэр.
— Кто вас свёл с Инглэндом? — вновь вмешался Харрис.
Про Инглэнда Блейк кое-что слышал, поэтому возмущённо вскочил:
— Это какая-то ошибка!
— Кстати, сколько там было золота?
— Пятьдесят тысяч фунтов стерлингов в соверенах. Два бочонка.
— А откуда вы знаете точную цифру, если не крали его?! — довольно воскликнул Харрис.
— Сэр, сумма указана в письме адмирала Берли!
Модифорд снова усмехнулся:
— Допустим. Но как вы объясните пропажу вверенного вам золота?
Блейк самым подробным образом изложил историю со злополучным грузом.
— То есть вы действовали по поручению судовладельца? — гудел рассерженным шмелём Харрис.
— Да...
— Сэр!
— Да, сэр!
— Это было в Лондоне?
— Именно так, сэр. Возле Ньюгейтских доков.
— Вы не могли бы поподробнее описать людей, участвовавших в сделке? — напомнил о себе Модифорд.
— Ну, я знал только мистера Ройтона... — Блейк сморщился, тщетно пытаясь припомнить невыразительное лицо. — Бакенбарды седые... А! Там ещё был привратник, у него бородавка вроде, на правой щеке. Или на левой?..
Судья поглядел на Модифорда. Тот плотоядно улыбнулся.
— Мистер Ройтон, войдите!
На пороге кабинета появился лысый низкорослый толстячок в кургузом камзоле и узких обтягивающих жирный зад штанах. На пряжках красных башмаков поблескивали аметисты.
— Мистер Ройтон, — осведомился Модифорд, — вы встречались когда-нибудь с этим человеком?
— Это и есть тот самый капитан? — осведомился толстяк. — Ну что ж! Впредь мне наука: не доверяй наём капитанов посторонним. Обязательно найдут какого-нибудь сопляка, да к тому же проходимца!
Питер похолодел.
— Я его не знаю! Это не Ройтон!
— Ну что можно сказать? — с обречённой печалью усмехнулся новоявленный судовладелец. — После того как стараниями этого молодого джентльмена пропали пятьдесят тысяч золотых, я не удивлюсь, если у него и второй Джереми Ройтон припасён. В ужасные времена мы живём, джентльмены... Разрешите, я откланяюсь, господа? Мне нужно писать отчёт для Компании, да и партнёру тоже письмо послать необходимо.
— Ну, так что вы можете сказать нам по этому поводу, мистер Блейк? Или не Блейк и уж точно не мистер?.. — продолжил Модифорд. — Как вы объясните, что хозяин от вас отказывается? О, да! Вы, конечно, можете заявить, что вас самого обманули! Но вот какая штука: вы ведь знаете, как положено оформлять судовые документы?.. Тогда где коносамент на груз? Где поручительное письмо? Где разрешение на вывоз золота? Или вы не знали, капитан, как карается контрабанда в нашем королевстве?
— Но, сэр, ведь мистер Ройтон... то есть тот человек... показал мне бумагу с подписью самого лорда Берли!
— Так где же эта бумага? — рявкнул судья. — Ваши вещи сейчас осматривают. Она там не завалялась, случаем?
В это время вошёл солдат и объявил, что в каюте Питера ничего не нашли.
— Ничего?
— Да, сэр, ничего, кроме грязного белья, книг и карт.
— А золото? — с идиотским видом спросил судья.
— Так точно, сэр! Нашли три гинеи и соверен...
Судья покраснел, но быстро с собой справился.
— Впрочем, я думаю, этого достаточно, джентльмены, — пробормотал он, расстёгивая ворот камзола. — Отведите мистера... мистера пирата в камеру. Думаю, для суда у нас есть всё, что нужно.
Дни в ожидании суда тянулись на редкость однообразно. Каждое утро Блейку приносили ведро воды и другое ведро — для испражнений. Раз в неделю в тюрьму привозили свежую солому, и обитатели камер меняли кишевшую паразитами старую подстилку на полу. Каждый вечер из кухни приносили буханку грубого чёрного хлеба размером с тележное колесо и большой железный котёл. Котёл был полон очистков и обрезков овощей, сваренных с мясом волов, околевших, видно, от старости. Тюремщик оделял всех куском хлеба и миской бурды — на этом трапеза заканчивалась.
После обеда Питера таскали на допросы. Они были похожи один на другой как две капли воды или скорее как два пропойцы в канаве у затрапезного трактира.
— Вопрос первый. Знает ли Питер Блейк, где находится груз, каковой ему поручили доставить согласно приказу мистера Ройтона?
— Нет, — отвечал Питер, глядя в жёлтые глаза судьи. — Капитан Блейк ничего не знает о грузе, о котором вы говорите, кроме того, что уже сказал. И по-моему, вам следует разобраться, с какой стати мистер Ройтон такое важное дело поручил неизвестно кому?
— Вам уже объяснили, что дела, согласно договору, вы должны были вести через стряпчего, нанявшего вас на службу! — рявкнул судья. — Не вам обсуждать резоны уважаемого негоцианта! А вот почему вы, вопреки договору, по вашим словам, связались неизвестно с кем — непонятно? Я вот подозреваю, что ничего такого не было, а вы эту историю выдумали, когда оказались в руках правосудия! Хорошо, продолжим. Вопрос второй. Не скажет ли обвиняемый Питер Блейк, где скрываются его сообщники пираты, которым он передал похищенный груз?
— Мне ничего не известно ни о грузе, ни о каких-то пиратах!
— Повторяю вопрос...
Похоже, судья и присоединявшиеся к нему иногда заседатели колониального суда полковник Керри и Модифорд, допрашивавшие Блейка, не испытывали никаких чувств да и вообще как будто отрабатывали номер в бродячем театрике. Иногда, правда, что-то начинал говорить его защитник — барристер[6] Чарльз Роу.
Всё происходило почти так же, как в первый день. Вот и сейчас...
— Невиновен?! — хохотал судья. — Но ведь золото исчезло!
— Я не несу за это никакой ответственности, сэр, — повторял, как заведённый, Блейк. — Как капитан, я отвечаю только за доставку груза. Я не виноват, что люди, с которыми я заключал договор, оказались гнусными мошенниками и подсунули вместо золота булыжники.
— Вы ошибаетесь, и я вам это докажу! — вновь расхохотался Керри. — Согласно закону любая взятая в море добыча принимается на учёт для отчисления её стоимости в пользу короны. Если золото, по-вашему, было краденым, стало быть, его можно приравнять к пиратской добыче. То есть вы отвечаете, если не как вор, то как сообщник воров — укрыватель краденого! А то, что вас обманули сообщники, не имеет касательства к закону. Но я уверен, что вы были посвящены во всё! Это доказывается, во-первых, тем, что вы отправили команду с судна, во-вторых...
— Я вижу, английское судопроизводство в вашем лице приобрело весьма смелого реформатора, сэр, — позволил себе с юмором висельника сострить Блейк. — Но имейте в виду: ваши действия я считаю незаконными, нарушающими Хартию вольностей, «Хабсас Корпус»[7] и мои права английского подданного!
— Можете жаловаться лорд-канцлеру или архиепископу Кентерберийскому, — рассмеялся заседатель, — но золото украли, и вы за это ответите!
— Почему же я сам-то с этим золотом не исчез?
На невыразительном лице Харриса проступило ехидное выражение.
— Не прикидывайтесь младенцем, мистер Блейк! Сообщники могут вас вознаградить впоследствии или уже сделали это.
— Прекратите эту никчёмную и оскорбительную игру, сэр! — сказал Блейк, потеряв терпение.
— Молчать! — заревел судья, грохнув по столу кулаком так, что стряпчий испуганно отшатнулся. — Запереть эту шельму, и пусть в камере помечтает о крепкой пеньковой верёвке!
За криками он скрывал досаду, как юрист понимая полную бездоказательность обвинения. Но ему важно было оправдаться перед Лондоном хоть каким-то подобием расследования после исчезновения золота.
Растянувшись в камере на охапке соломы, Питер предавался невесёлым размышлениям о своей будущей судьбе. Шансы на то, что с ним поступят по закону и по справедливости, он оценивал невысоко — раз уж ему суждено стать жертвой столь подлого замысла... Потому поневоле в голову лезли разные печальные мысли.
Сейчас вот Блейку вспомнилась история, что приключилась в Плимуте в годы его детства...
Там перед судом предстала шайка Грязного Гарри, грабившего путников на окрестных дорогах. Он и не особо зверствовал, но уж то ли попался местному лорду на зуб, то ли ограбил не того, кого надо, — в общем, и он и его люди были выловлены и предстали перед присяжными.
Суд приговорил всех семерых к виселице, а что до главаря, тот был наказан, так сказать, посмертно. Особым пунктом приговора тело Грязного Гарри, закованное в цепи, было воспрещено погребать. Его выставили на всеобщее обозрение на виселице, специально установленной в квартале, где он жил раньше, — в назидание всему городу.
Выслушав приговор, Грязный Гарри рассмеялся судье в лицо и философски пожал плечами.
— Ну что ж, стало быть, побуду ещё немножко на свежем воздухе, когда мои «шестёрки» уже будут гнить в земле.
И он действительно долго качался на ветру, пока вороньё клевало ему глаза. Не раз и не два ребята прибегали посмотреть на ужасного висельника, давясь от страха и отвращения, но тем не менее подзуживая друг друга и побившись об заклад, кто ближе подойдёт к зловонному трупу...
Питер отвлёкся от воспоминаний — его кто-то окликал:
— Эй, капитан с «Дублона»! Ты там жив ещё? Не подойдёшь? Поговорить бы!
Питер подошёл к решётке. За решётчатой дверью соседней камеры сидел крепкий коренастый широкоплечий человек, по виду — моряк, хотя, судя по всему, пропившийся до дыр.
— Эй, джентльмен, ты кто будешь?
— Можешь звать меня мистер Питер, мистер... не знаю как тебя, — буркнул Блейк.
— Ну а меня можно называть Джон, просто Джон. Хотя некоторые зовут Окороком. Я в юности, было дело, на коптильне работал, окорока коптил — оттого и прозвище.
— Ты пират? — зачем-то спросил Питер.
— Я оклеветанный честный моряк, — ответил с достоинством Джон. — Как и ты, скоро буду приговорён к смерти. Думаю, на день-два нас оставят в покое, пока не соберут трибунал. Придётся подождать.
— Говоришь, тебя Джоном зовут?.. — продолжил беседу Питер.
Незнакомец его не очень интересовал, но разговор позволял провести время и отвлекал от мыслей о тяжёлой доле и печальном будущем.
— Угу. Батюшка с матушкой именно так нарекли... Ну, за что ты тут сидишь, можешь не говорить: уже вся тюрьма ставки делает, повесят тебя или нет. Да ещё спорит: то ли никакого золота вообще не было, то ли его стибрили сами здешние господа!
— А какая разница? — пожал плечами Блейк. — Для меня, по крайней мере?
— Большая! — Окорок наставительно поднял кривой, сломанный когда-то и неровно сросшийся палец. — Если золотишко ещё в Лондоне схомячили, тогда тебя пошлют на каторгу. Им лишь бы дело закрыть. И если доживёшь и выйдешь, то доказывай, что ты тут ни при чём хоть до второго пришествия! А вот если местные начальники к этому лапу приложили, табак твоё дело: вздёрнут. Как пить дать вздёрнут! А с трупа, известное дело, взятки гладки!.. Ох, ма! — вдруг выпучил глаза Окорок. — А что это у тебя за наколочка?!
Блейк взглянул на обнажившееся из-под закатанного рукава сорочки предплечье. На нём пять лет назад в далёком Кадисе меднокожий мастер из Нового Света выколол девиз, который Питер мечтал поместить на свой будущий родовой герб. Теперь же... Интересно, как будет выглядеть эта надпись на его гниющем трупе?
— Это? Молодой был, глупый... — ограничился он коротким комментарием.
— Да нет, не про то спрашиваю! Написано-то что? Я-то разбираю плохо — темновато тут...
Скорее всего, пройдоха вообще не умел читать, ну разве что трактирные вывески, и Питер невольно улыбнулся.
— «Обручённый с удачей»!
Окорок только что не подпрыгнул.
— «Обручённый с удачей», говоришь?.. — с непонятным удивлением протянул он. — Ну, ладно... А расскажи-ка, братец, как всё там было с этим золотом?
Питер был не расположен особо много говорить на столь неприятную тему, но всё же беседовать с живым человеком лучше, чем молча смотреть в потолок, поневоле представляя перед внутренним взором виселицу или плаху. И, усевшись на корточки напротив выглядывавшего из-за решётки Джона, он принялся рассказывать о том, что произошло пять дней назад.
...В тот день Блейк спустился, звеня цепями кандалов, в сопровождении двух судейских в засаленных мантиях и майора Кортни в трюм «Дублона». С ними было несколько портовых крыс-чиновников в обтрёпанных кафтанах. Кроме того, майор Кортни также приказал собрать весь экипаж «Дублона» — и не только как свидетелей вскрытия ценного груза.
Экипаж толпился у открытого люка, пока восемь матросов во главе с осунувшимся Тёрнером не растащили вымбовками и талями ящики с ядрами. Стоявшие с зажжёнными лампами солдаты и чиновники бдительно взирали на происходящее.
Вот и те самые бочонки. Кортни внимательно осмотрел их.
— Вроде закрыты плотно, смолу никто не обдирал, — сообщил он, о чём барристер Роу тут же сделал запись.
— Ладно. Давай, ломай! — скомандовал комендант Тёрнеру.
Боцман охотно принялся за работу. Трещало дерево клёпок, скрежетали медные обручи, но тяжёлый лом в руках Билла в минуты справился с дубом и металлом. Зрители в молчании изучили содержимое.
— Ну и кого ты хотел обмануть, мерзкий пират?! — грубо толкнул Питера майор.
С остановившимся сердцем Питер взирал на высыпавшееся содержимое. Ржавый чугун, рыжий от времени, свинцовые бесформенные куски — видимо, от старых кровель и водосточных труб, булыжники...
— Эй, как тебя там, Питер? — донеслось из соседней камеры.
Приподнявшись на локте, Блейк посмотрел на едва различимую в полутьме фигуру Джона.
— Чего?
— Слух вот прошёл, что суд будет завтра... Так что крепись, брат. В конце концов, если подумать, все мы умрём!
— Эй там, — пробасил тюремщик. — Пора уже спать, смертнички! И не вздумайте вешаться! Ублюдка, который попробует убить себя, я всё равно откачаю и потом, перед казнью, изобью до смерти. — Он расхохотался собственной шутке. — И тихо чтоб! Или я поднимусь и познакомлю вас со своей Мэгги-семихвосткой. — И тюремщик громко щёлкнул по камню стен кожаной плёткой с узлами.
Суд и в самом деле состоялся на следующий день. Был он скорым, судейские задавали вопросы с явным намерением быстрее покончить с этим неприятным делом и отправиться пить вино и играть в бридж. Питер односложно отвечал, но спрашивали его не часто.
Лишь однажды произошла заминка, когда слово взял барристер Роу. Было упомянуто, что-де Питер не имел никакой «каперской грамоты» и капером быть не мог. Тут Роу, явно от безделья, встал и спросил у судьи Харриса:
— Милорд, прошу вас объяснить разницу между пиратом и капером.
— Капер располагает свидетельством, выданным правительством его страны на время войны, и поэтому по закону является военнослужащим. Пират — грабитель и преступник, он грабит с разрешения одного Повелителя Тьмы, — важно пояснил судья.
— Что ж. Прошу высокий суд извинить меня за задержку. Защита закончила.
— Отлично! Тогда можно и нам заканчивать. — Лицо Харриса приобрело довольное выражение, и он радостно осклабился. — Мы удаляемся на обед и обдумывание приговора. Заседание возобновится сегодня в четыре часа дня. Отведите подсудимого.
Чтобы не возиться лишний раз с кандалами, тюремщик отправил Питера в маленькую камеру наверху. В ней его продержали пару часов, не дав даже воды, а потом вновь увели по тёмной лестнице в зал, наполовину заполненный скучающей публикой.
— ...Встать, суд идёт!
Не дожидаясь, пока охранник пнёт его, Питер поднялся.
— Обвиняемый, — торжественным голосом начал судья, — сегодня, мм-м... апреля, одна тысяча шестьсот... бу-бу-бу года, колониальный суд Ямайки под председательством сэра... бу-бу-бу, эсквайра, рассмотрев доказательства... бу-бу-бу ... неопровержимо установил, что вы составили подлый заговор с целью грабежа, воровства и пиратства. Во исполнение сего адского плана вы, по гнусному наущению Врага рода людского, украли вверенный вам груз и отдали его неведомым нам сообщникам. Тем самым...
Голос старого сморчка Харриса доносился до Питера как из-под земли. «Достоин смертной казни...»
— Но вот что я скажу, — скрипучий баритон судьи вдруг зазвучал в ушах капитана явственно, словно из ушей вытащили вагу. — Виселица — ваш дом родной, но она слишком хороша для вас. Я заменяю смертный приговор вечными каторжными работами. Вы будете проданы, как последний негр, ибо сами вычеркнули себя из числа благородной расы цивилизованных людей!
Под утро Блейку приснился родной Портленд. Небогатый дом, в котором рос Питер, почти не видя отца, месяцами пропадавшего в море. Мать, постаревшая прежде времени от волнений и тревог жены моряка. Брат и две сестры... Где они теперь? Блейк покинул этот дом в двенадцать лет, поступив юнгой на корабль друга отца — Эрвина Джоли, а потом — и на отцовскую «Чайку»...
Питер не был на похоронах матери, не был на свадьбе сестры, брат тоже выбрал судьбу без него. Семьи, можно сказать, нет. Брат — невесть где. Сестра, слава богу, сейчас замужем за голландским купцом, живёт если не припеваючи, то вполне безбедно. Наверное, хорошо, что они не узнают... Ну а он... Что ж, ему тоже выпала не худшая доля. Сколько раз он мог бы потонуть в пучине? Сколько народу вообще не доживает до его лет!
Хотя, конечно, горько будет честному человеку страдать без вины и умереть под кнутом как последнему рабу. Если подумать, рабу даже легче. На него, бедолагу, ошейник надел такой же дикарь, как он, — варварский злобный царёк. А его, Питера Блейка, осудили почтенные люди в париках и мантиях, причём зная, что он не виновен...
Блейк не был слабаком. Но в каждом, даже самом крепком и храбром, мужчине живёт маленький мальчик, и теперь этот малыш готов был разрыдаться. Но малыши могут пожаловаться маме или отцу, а тут, в этом сером склепе, пустить слезу можно лишь на глазах скотов-надсмотрщиков, да ещё крыс — вон одна из них, по-хозяйски усевшись на полу, как раз вытянула в его сторону дрожащий нос...
По коридору время от времени топотали шаги охранников, иногда кто-то из них заглядывал в камеру. Потом до погрузившегося в мутный полусон Питера донёсся негромкий разговор:
— Разве я против службы? Посидишь в кордегардии, посмотришь... Должен же кто-то смотреть, не идёт ли кто? А я покараулю пока тут, потом тебя разбужу. Я тебя выручу, и ты меня выручишь в своё время.
— Уф, спасибо, приятель! Плётку, если хочешь, возьми.
— Да не надо. Не надолго же...
Потеряв интерес к разговору, Блейк опять задремал, и вернул его в реальный мир скрежет петель — какую-то камеру по соседству отперли. Послышалась быстрая перебранка шёпотом, а потом, лязгнув, повернулся ключ в замке и капитанского узилища.
Привстав, Нигер с удивлением обнаружил, что загораживая собой проход, стоит и смотрит на него не кто иной, как сосед Джон. За его спиной маячил ещё кто-то — и Блейк с удивлением узнал в нём одного из тюремщиков, виденного мельком.
— Тише! — предупреждая изумлённые возгласы Блейка, прошипел Джон. — Вставай и пошли. Или оставайся. Но только быстро!
Понимая, что каким-то непонятным чудом он спасён, и одновременно — что время для вопросов сейчас неподходящее, Питер вскочил и покинул камеру, последовав за надсмотрщиком и Джоном.
В конце коридора оказалась старая дверь, за которой обнаружилась тёмная лестница, спускавшаяся вниз. Надсмотрщик отпер её одним из висевших на поясе ключей, и они спустились при свете свечи в его фонаре.
Вышли беглецы на заднем дворе тюрьмы между старых телег и ящиков. Старясь ступать бесшумно, все трое двинулись к ограде, где у ворот в сторожке мерцал огонёк масляного светильника.
На цыпочках надсмотрщик подкрался к окошку, забранному мутноватым стеклом в деревянных переплётах.
— Всё в порядке, — сообщил он, поворачиваясь к узникам. — Старый Борн храпит, как сурок зимой. Джин с белладонной — самое хорошее снотворное, уж поверьте мне, парни! Трижды на моей памяти таким пойлом глушили охрану, ну а сейчас я постарался.
«Quis custodict custodes?»[8] — вспомнил Питер застрявшее в голове со времён школьной латыни.
Отодвинув засов, они выскользнули через боковую калитку, не забыв плотно прикрыть за собой створку, чтобы распахнутый вход в тюрьму не вызвал подозрение у случайных прохожих, — и углубились в лабиринт окраинных лачуг Порт-Ройяла.
Недолго проблуждав, беглецы вышли на окраину города.
Навстречу им из зарослей, старясь не шуметь, выбрался человек. И, не успев толком испугаться, Питер с изумлением узнал в нём своего боцмана.
— Билл?! — только и выдохнул он. — Ты?..
— Да, капитан, — кивнул Тёрнер. — Куда же мне ещё деваться?
— Тут, джентльмены, наши пути расходятся, — сообщил надсмотрщик. — Вам чуда,— он махнул рукой в сторону затянутых ночной дымкой гор, — а мне — в порт. Скорлупка моего свояка выходит в море с часу на час... — И повернувшись, он скрылся за заброшенной полуразвалившейся хижиной.
Питер подумал, что так и не узнал его имени...
— Прежде чем ты решишь, какой толщины свечу поставить во здравие старого Эдди Мёрфи, который нас сюда привёл, имей в виду, что ему за мою свободу было заплачено двести фунтов, — это была первая фраза, сказанная Окороком за время их бегства. — Тюремная крыса просто сообразила, что таких денег ей и в пятнадцать лет не заработать со всеми взятками и поборами, и решила, что служить королю дальше смысла нет. Кстати, за твою свободу, между прочим, я доплатил пятьдесят фунтов сверху — так что, можно сказать, я тебя купил, не хуже, чем если бы тебя вывели на рынок и продали плантаторам!
— Но зачем? — Питер по-прежнему ничего не понимал.
— Зачем я удрал из тюрьмы? — пошутил спутник. — Будто сам не понимаешь?
— Нет. Зачем я вам нужен?
— Уж не за твои красивые глазки, парень, — вновь ухмыльнулся в бороду Джон. — Просто у меня тут неподалёку в бухточке стоит, как и у чёртова сына Мерфи, маленькое судёнышко. И на нём был бы нелишним штурман, чтобы доплыть в одно весёлое местечко...
— И куда же? — брякнул всё ещё пребывающий в растерянности Блейк.
Сумма, заплаченная Джоном, поражала воображение: четверть тысячи фунтов! Такие деньги не всякий адмирал получает![9] Не у всех помещиков такой доход! Его отец за всю жизнь не накопил столько!
— Неужто не понимаешь? На Тортугу!
— Так вы всё-таки пират? — зачем-то спросил Блейк.
— Дружище, — тихо рассмеялся Окорок. — Пират тут один уже есть — это ты. Насчёт чего и приговор Королевского суда со всеми печатями и подписями имеется! Меня-то только на той неделе должны были судить!
Блейк не нашёл, что ответить. К нему подошёл боцман, протянул узелок.
— Возьмите, капитан. Это ваши вещи, какие я смог взять. Жаль, шпагу вашу себе забрал тот майор...
— Ты-то зачем здесь? — поднял на него глаза всё ещё не верящий до конца в происходящее Блейк.
— Ну как же — я ж тоже на подозрении! Да и, честно говоря, противно стало... Если уж с таким достойным человеком, как вы, так поступили, то мне самая дорога в пираты...
Блейк вздохнул, пожалев товарища, его подчинённый, выходит, сам сунул голову в петлю.
— Давайте парни, пошли, — подтолкнул Питера в поясницу кутком Джон. — Торопитесь, скоро уже рассветёт!..
— Да, мистер Питер, — спохватился Тёрнер, — вот, возьмите. Эту вещицу я тоже спрятал.
В руке его в лунном свете что-то блеснуло жёлто-багряным. Питер протянул руку, и в ладони его оказалось украшение д’Аяллы...
К восходу солнца они оставили город далеко позади и поднялись довольно высоко в горы, откуда открывалась великолепная панорама раскинувшейся внизу равнины. Не желая рисковать при свете дня, Джон свернул в лес, и дальнейший путь они продолжали под сенью корявых и изломанных горных сосен, обильно украшавших склоны гряды.
Чем дальше они углублялись в горы, петляя по едва заметной тропинке, тем глуше становилась окружающая местность. Часто попадались большие осыпи красного глинозёма, перемешанного с валунами и обломками скал. В таких местах следовало соблюдать осторожность: рыхлая, ещё не успевшая слежаться почва легко начинала скользить и уходила из-под ног.
Наконец добрались до вершины, и открылась цепь глубоких ущелий, заполненных серым волокнистым туманом. Его рваные клочья время от времени вырывались из глубины, тяжело взлетая над теснинами, подобно сухим листьям под лёгким ветерком. Спускаясь сквозь густые, перевитые лианами заросли, приходилось низко опускать головы. Незнакомые жестколистные кустарники с остроконечными верхушками и терпко пахнущими цветами покрывали скалы. Перейдя протекающий по дну каньона стремительный ручей, надо было вновь подниматься к следующему перевалу, за которым ждало очередное ущелье.
К полудню Питер потерял счёт подъёмам и спускам, с унылой регулярностью сменяющим друг друга, и смертельно устал. Поэтому он очень обрадовался, когда Джон объявил привал.
Беглецы остановились на отдых на берегу широкой реки. Окорок отправился на разведку, а Питер с Тёрнером присели на гладкий камень и вздохнули. Только сейчас капитан понял, что спасён...
Сразу за очередной излучиной петляющей реки они наткнулись на преградившую путь отвесную стену.
Питер смотрел во все глаза, но не находил и намёка на проход в сплошных зарослях у подножия, куда ныряла уходящая под землю река. Джон, однако, придерживался на сей счёт иного мнения. Уверенно подойдя к скале, он раздвинул руками зелёный полог из растений, за которым обнаружилось тёмное зияющее отверстие.
В пещере было темно и сыро, сквозь невидимые амбразуры под потолком пробивался дневной свет. Вскоре впереди замаячил конец туннеля и выход наружу, опять к реке. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву нависающих над поверхностью деревьев, волшебным образом преображали воду, придавая ей нефритовый оттенок.
Через некоторое время деревья поредели, и река привела беглецов к окружённому лесом живописному полукруглому озеру, упиравшемуся в гранитную стену. Из широкого отверстия в центре скалы мощный поток воды в пене и брызгах низвергался в озеро. Оно было глубоким, но таким чистым и прозрачным, что просматривалось до самого дна. По берегу над водой нависали ажурные ярко-зелёные зонтики гигантских папоротников. Стайки рыбёшек сновали в разные стороны. Их чешуя отражала солнечные лучи, подобно серебряным монетам.
Спустившись вдоль вытекающей из озера речки, беглецы оказались на берегу маленькой уютной бухточки, которую почти со всех сторон обступили отвесные скалы. Отражённые морской гладью и белым песком пляжа солнечные лучи слепили глаза, и пришлось щуриться, чтобы разглядеть, что творится на берегу полумесяцем вдающейся в сушу бухты.
Питер с удивлением и некоторой растерянностью увидел покачивающийся на волнах двухмачтовый бриг. Массивный корпус корабля возвышался над копошащимися вокруг него людьми, подобно какому-нибудь морскому чудищу вроде библейского Левиафана.
— Это и есть твоё судёнышко? — с некоторой растерянностью осведомился Блейк у спутника.
— Ага, — добродушно усмехнулся Джон, жуя травинку. — Именно так! Моё маленькое судёнышко, где как раз был бы нелишним штурман! Пошли, братец Питер.
Навстречу уже спешили люди, и вскоре их уже окружила пара дюжин загорелых, бородатых мужчин, с ног до головы обвешанных оружием и одетых кто во что горазд.
Одни по пояс голые и в каких-то невообразимых обносках. Другие в обычных матросских рубахах и парусиновых штанах; на головах пёстрые шейные платки или вязаные шерстяные шапочки. Третьи в дорогих, хотя и потрёпанных рваных костюмах из шёлка и атласа, отделанных кружевами и золотым шитьём, в щёгольских широкополых шляпах, украшенных павлиньими и страусиными перьями. Но все, без исключения, — с ножами, тесаками, пистолетами и тяжёлыми патронташами через плечо, набитыми картечью и пулями.
Возглавляли толпу двое. Первым был остроносый метис лет двадцати пяти с кожей цвета меди, пышной шевелюрой длинных вьющихся волос, перевязанных алой лентой. Его открытое лицо немного портил длинный нос, однако большие чёрные, слегка навыкате глаза смотрели на мир с весёлым задором, вызывавшим невольную симпатию. Отлично сложенный, в великолепном тёмно-синем камзоле с отделкой из алого шёлка и молочно-белых штанах, он выглядел почти таким же франтом, как какой-нибудь лондонский щёголь.
Второй являл собой полную противоположность спутнику. Босоногий, в расстёгнутой до пупа рубахе и грязных парусиновых штанах, он едва доходил метису до плеча, зато обладал отменной мускулатурой, словно свитой из крепчайших канатов.
Невысокий, настороженно державший руку на рукояти засунутого за пояс мушкетона, несколько секунд взирал на троицу гостей, как на выходцев из преисподней, а потом, громко взревев, кинулся обнимать Джона.
— Джонни! Боже мой! Тысяча чертей и грота-рей мне в... Признаюсь, никак не рассчитывал вновь встретить тебя! Ну, слава богу, теперь-то дела пойдут на лад! А то мы уж думали, пора команде разбегаться, удачи-то нет... Ты пропал. Вот третьего дня старина Линг откинулся...
— Как? — Джон замер. — Капитан умер?
— Ага, — как показалось Питеру, без липшей скорби ответил пират. — А что тут такого? Он и раньше пил как конь, а в последнее-то время вообще с якоря сорвался... А это кто с тобой?
Глаза собравшихся уставились на Питера и Билла.
— Это — пополнение команды. Билли, — ткнул Джон в Тёрнера, — бывший боцман. Ну а это Питер Блейк, бывший капитан.
— Тот самый, которого подставила Компания? — кивнул коротышка. — Ну, привет Билл, — пожал он руку Тёрнеру. — Ты, стало быть, бывший боцман, а я теперешний. Звать меня Кристофер Харвуд... А это, — указал он на метиса, — мистер Джаспер Даффи, старпом... Ты, мистер Блейк, будешь под его командой, потому как штурманами заведует он.
Джон добавил:
— Впрочем, может, вы и не покажетесь парням, так что сперва будет сходка. А пока скажу тебе ещё одну причину, по которой я потратил на тебя полсотни честно добытых вольным морским промыслом гиней. Подойди-ка поближе и прочти, как называется корабль, где тебе, видимо, предстоит служить...
Чуть не с открытым ртом Питер взирал на надпись медными буквами, выложенную на корме. Простую и лаконичную: «Обручённый с удачей».
— Ну, — хлопнул его по плечу Джон, — я, как увидел твою наколочку, так и подумал: «Парень как раз для моей лоханки...»
В расстроенных чувствах Питер присел под пальмой. Тот индеец, выколовший разными цветами у него на руке три слова, говорил, что она должна принести ему счастье. Выходит, он таки был прав: надпись эта по крайней мере спасла Блейка от смерти в каторжном бараке. А там уж — как повезёт.
Питера и Билла на собрание не допустили, и они расположились немного поодаль, у костра, усевшись прямо на тёплый песок и привалившись спинами к стволу поваленного дерева.
Солнечный диск погружался в пучину, окрашивая морскую гладь от горизонта до линии прибоя в густо-оранжевые гона с кровавым оттенком. Последний отблеск угасающего светила отразился на миг базовым оком в несущихся к западу облаках, и тут же, без всякого перехода, вспыхнули звёзды. Ночь вступила в свои права.
Тёрнер подбросил дров в огонь, и загудевшее пламя взметнулось ввысь, с громким треском разбрасывая во все стороны фейерверк искр.
До них доносился лишь неразборчивый гул голосов. Издали Джон напоминал выступающего в зале суда адвоката — куда там барристеру Роу. Противники вели себя потише и поскромнее, но приводили, видимо, столь веские аргументы, что после каждого их выступления многие согласно кивали или разражались протестующими возгласами.
Затем все дружно встали, а к Питеру и Уильяму подошёл Джаспер Даффи, объявил, что отныне они полноправные члены команды, и пригласил присоединиться к участникам сходки. Смущаясь и немного робея, оба вошли в круг и подошли к столу, на котором лежали Библия и абордажный топор с крюком, заточенный до того, что им можно было и побриться.
Капитан Джон вслух зачитал статьи корабельного устава, под которым Билл с Питером и ещё несколько новичков должны будут поставить свои подписи, как уже сделали это все остальные.
— Так есть желающие сказать что-то? — осведомился Джон, как бы невзначай положив руку на эфес своей сабли. — Знает ли кто, что мешает этим ребятам вступить в нашу славную компанию? Нет?.. Вот и прекрасно. Тогда позвольте мне завершить церемонию. Готовы? — повернулся он Питеру и Тёрнеру. — Так, теперь правую руку на Библию, левую на топор. Клянётесь ли вы перед лицом Господа не нарушать статьи сего устава даже под страхом смерти?
Они встали лицом к лицу, скрестив руки, рука Тёрнера поверх руки Билла.
— Клянёмся! — ответили в унисон.
— Тогда подписывайте.
Вытащив из-за пояса нож, Кристофер рассёк кожу на запястье у обоих и подал гусиное перо. Они поставили свои подписи среди крестиков и грубых, кое-как выведенных букв так близко одна под другой, что кровь их смешалась.
Толпа восторженно взревела, хотя было не совсем понятно, чему она радуется: их посвящению в пираты или появлению кока с огромной двуручной серебряной посудиной, в которой Питер узнал католическую чашу для причастия, до краёв наполненную ромом.
Джон пригубил первым и передал сосуд им. Тёрнер без видимых усилий поднёс чашу к губам и отпил добрый глоток, умудрившись не пролить ни капли.
Потом пришёл черёд Питера. Огненная жидкость обожгла ему нёбо, язык и горло, но он не закашлялся, не желая ударить в грязь лицом перед командой. Подскочивший Джаспер с улыбкой избавил его от непосильной ноши, тут же приложился сам, за ним Харвуд, и дальше чаша пошла вкруговую.
— А сейчас, когда с болтовнёй покончено, давайте приступим к делу. Сначала надо выбрать офицеров.
Пираты приступили к выборам, и на это ушёл час. Всем было ясно, кто на судне капитан. Старшего рулевого, штурмана, боцмана и лекаря тоже выбрали без затруднений. Не хватало канонира, и его должность возложили на боцмана. Тот отнекивался, ибо не отличался умением, но взять офицера было неоткуда. Со смехом капитан пообещал, что как только они возьмут на абордаж первый же испанский галеон, он снимет с него артиллериста и поставит на место Кристофера.
А потом началось пиршество. Повсюду горели костры, пираты медленно вращали над раскаченными углями насаженные на огромные вертела цельные свиные и козьи туши. Они прикатили несколько бочонков рома, и дух хмельной бурды смешивался со сладковато-пряным ароматом специй и аппетитным запахом жареного.
Трубный сигнал рога, сделанного из большой морской раковины, возвестил о начале ужина. Самодельные барабаны из обтянутых сыромятной кожей котлов и бочонков с успехом заменяли оркестр, а сломанный тростник с помощью ножа легко превращался во флейты.
Но хотя музыка была громкой и назойливой, Питер настолько вымотался, что постелив кафтан на песок, провалился в глубокий мрак сна без сновидений.
Утром он пробудился, изрядно продрогнув: рыхлый песок под открытым небом охлаждается за ночь сильнее. Пираты уснули прямо там, где свалились после ночной попойки. Пляж напоминал поле битвы после сражения, с той лишь разницей, что полёгших в ней бойцов скосили отнюдь не картечь, сталь или пули.
Оглядевшись по сторонам, Блейк обрадовался, увидев неподалёку разведённые костры, на которых готовился завтрак, и побежал греться. Кок накормил его горячей кашей и напоил крепким чаем. Казалось, он рад ему, как старому другу, хотя увидел лишь вчера впервые в жизни.
— Нравится тебе пиратская жизнь? — вдруг спросил Питер кока.
Тот широко улыбнулся, выставив напоказ свои выдающиеся клыки:
— Я лучшей жизни и не знал, масса. Ты поймёшь сам.
Питер сидел на деревянной колоде и с аппетитом поглощал сытное варево. Вокруг поднимались ото сна члены команды, его товарищи. Начинался новый день и с ним — новая жизнь.
Со следующего дня Питер наравне со всеми приступил к работам на «Обручённом с удачей».
Кренгование — дело важное и ошибок не терпящее, так что пираты работали старательно и от души, как муравьи, обгладывающие половинку кокоса. Одни обдирали скребками ракушки и водоросли, наросшие толстым слоем на днище, другое конопатили и промазывали смолой швы, третьи отрывали и заменяли подгнившие и изъеденные древоточцами доски.
Склоняясь над верстаком и по колено утопая в опилках, плотник — седой, горбоносый усач — ловко орудовал рубанком, распространяя вокруг неповторимый смолистый аромат свежеструганого дерева. Он перенёс на берег целую груду инструментов и устроил мастерскую под парусиновым тентом.
— Старина Родриго — отличный мастер, — ухмыльнулся Джон, проследив за направлением взгляда Блейка. — Хороший корабельный плотник ценится на вес золота.
Капитан приблизился к вытащенному на берег кораблю и прошёлся вдоль обоих бортов, критическим взором оценивая проделанную работу.
— Неплохая посудина, но кое-что нужно поправить. Например, дополнительно выпилить с дюжину орудийных портов и разобрать часть надстройки на верхней палубе. Тогда она станет намного легче и манёвреннее. Кроме того, Родриго обещал нарастить мачты, чтобы увеличить количество парусов. — Джон теперь и рассуждал, как настоящий пират, не пренебрегающий ни одной мелочью, позволяющей добиться превосходства над противником в скорости и боевой мощи. — Если получится, как задумано, все призы — наши! Кроме королевского флота, разумеется. Но с синими мундирами мы связываться не станем, просто удерём или на мелководье укроемся — благо осадка позволяет.
Невольно усмехнувшись, Питер почувствовал, как отступают и улетучиваются тревожные страхи и тягостные сомнения. Кто бы мог подумать, что простая уверенность в завтрашнем дне так поднимает настроение!
Корпус очистили от водорослей и ракушек, и экипаж взялся за тросы. Корабль медленно выпрямился, сопротивляясь напору наступающего прилива.
Пока судно лежало на берегу, плотники закончили подготовку новой мачты, и она ждала установки. Потребовалось общее участие, чтобы протащить длинный ствол поближе и поднять его на поручень. Снасти привязали к двум стоящим мачтам и подготовились к подъёму. Несколько команд взялись за верёвки, Харвуд и Джаспер руководили ими. Длинный блестящий ствол сосны установили вертикально.
Окорок уважительно назывался здесь Джон Серебряный и никому не доверил важнейшее дело — установить основание мачты в отверстие главной палубы, постепенно опуская её так, чтобы она встала на кильсон корабля. Эта тонкая операция потребовала усилий пятидесяти человек и заняла почти весь день.
— Отличная работа, парни! — сказал Джон наконец. — Трави помалу!
Больше не поддерживаемая тросами мачта прочно стояла сама по себе. Харвуд, по пояс в воде лагуны, крикнул на палубу:
— Горе купчишкам! Попомните мои слова: через три дня мы выйдем в море.
Джон улыбнулся ему сверху вниз, стоя у поручня.
— Только сначала поднимем на мачту снасти. А этот не произойдёт, если ты будешь стоять, разинув рот. Где клинья для закрепления мачты? Мистер Блейк, не зевать!
Питер вздрогнул, сильно покраснел под тёмным загаром и схватил тяжёлый деревянный молот.
— А ну, — напустился Джон на трёх негров. — Помогайте, что стоите! Вы, видать, забыли, как торчали на помосте вместо баранов на продажу? Хотите снова попасть в плен и быть проданными? А ну — работать! А то я пожалею, что освободил вас! Слышали?
— Да, капитан! Мы вас слышали, не сердитесь, вы нам как отец, — за всех ответил старший из них, Рибби.
— Отец?! — в притворном гневе вытаращил глаза капитан Джон. — Да я скорее отрубил бы свой отросток тупым топором, чем стал отцом таких, как вы! А ну, натягивать снасти!
Утерев нот со лба, Тёрнер присел на кучу коротких брёвен, сложенных штабелем под пальмой.
— Эй, парень! Чего уселся на нашу артиллерию? — над ним стоял, посмеиваясь, рулевой Набс. — Хотя, чего уж там, сиди...
— Какие такие пушки? — недоумённо пожал плечами Тёрнер, хотя на всякий случай встал со штабеля.
— Да наш капитан придумал одну хитрую штуку! — Набс указал на кучу брёвен, лежавших на песке: — Видишь их? Ты думаешь, это что? Эти и есть наши пушки, говорю тебе.
— Пушки?! Ты так налёг на ром, что уже не можешь отличить брёвна от пушек, приятель!
— Но тот, кто увидит эти брёвна с палубы своего корабля, не сумеет отличить их от пушек, — неожиданно раздался резкий голос.
Тёрнер обернулся и увидел Кристофера.
— Неужели вы действительно собираетесь использовать брёвна в качестве пушек?
— Разве я не говорил тебе, что наш новый капитан — великий хитрец? — усмехнулся гот. — Это ведь не моя затея, а его.
— Только последний дурак может принять брёвна за пушки, — заявил Тёрнер.
— Ты служил в «смоляных куртках»[10], потому тебе так и кажется. А я скажу, что эти брёвна будут очень похожи на пушки после того, как мы их обстругаем, покрасим хорошенько и вставим в амбразуры. Издалека они будут выглядеть весьма устрашающе. А устрашение, — боцман улыбнулся, — это основное правило игры. Если пушек мало, какой к чёрту промысел?!
— Да, пушек у нас немного, — кивнул Тёрнер. И добавил: — Настоящих, само собой.
— Немного. Что сеть, то есть. Только пирату пушек всегда не хватает, не так ли? Чем больше пушек, тем быстрее сдаётся противник. Если сдастся без боя, тем лучше. Потому что мне не хочется рисковать жизнью людей. И не хочется потерять свою. Поверь, дружище, старому головорезу, — проникновенно понизив голос, сообщил квартирмейстер, — твоя жизнь дороже всех сокровищ, ибо за гробом ты за всё своё золото не купишь даже кружечки пива, чтобы напиться в аду.
— Но не лучше ли тогда никого не грабить? — осведомился Тёрнер.
— Хороший вопрос, — хлопнул его по плечу Кристофер. — Знаешь, Билли, меня столько раз пытались убить, что и не упомнишь. Испанцы и французы, турки и мавры. Я сам католик, за что был бит соплеменниками англичанами. А католики-французы однажды сбросили меня в море по подозрению, что я гугенот, думая этим умилостивить бурю. Но вышла ошибка: буря не унялась, и они утонули. А меня, представь, спасли нечестивцы турки. Во мне четыре дырки, после которых я был недалёк от того, чтобы покинуть этот грешный мир. И всякий раз я давал себе слово, что встав на ноги, уберусь с палубы и вообще не выйду в море. Но всякий раз возвращался... Может, это судьба, сынок?
Погода стояла прекрасная, ветер дул попутный, и шли они на запад, огибая Эспаньолу. Новоиспечённый старпом Даффи пока не очень доверял Питеру, хотя принял помощника довольно приветливо. Правда, откровенно высказался, что пока тот не наберёт опыта плавания в этих обманчиво ласковых водах, быть ему лишь на подхвате. Тем более что зима приближалась, а с ней — и начало сезона штормов.
Даже самые отчаянные головы не рискуют в это время года пускаться в длительное плавание. О свирепости ветров в здешних краях ходят легенды. Они налетают внезапно, зарождаясь где-то на океанских просторах, набирая силу по мере приближения к островам и всей своей мощью обрушиваясь на беззащитные берега. Жестокие шторма и ураганы валят лес на протяжении многих миль, сносят крыши вместе с домами, нагоняют чудовищной высоты волны и несут ужасающей силы ливни, способные в одночасье смыть множество селений и посевов. Они оставляют за собой лишь трупы, развалины и запустение, проносясь над городами и весями смертоносным дыханием разгневанного бога.
Питер не являлся новичком и от бывалых людей слышал, как это бывает. Яркий солнечный день в мгновение ока сменяется непроглядной ночью, вокруг корабля горами расплавленного зелёного стекла вздымаются гигантские волны, а море от горизонта до горизонта становится белым от пены, подобно заснеженной равнине. Старые моряки описывали циклопические размеры водоворотов и смерчей, способных в считанные секунды засосать в воронку или вознести в облака судно с полным грузом и со всем экипажем, вспоминали, как у них на глазах разносило в щепки трёхпалубные линейные корабли с сотнями моряков на борту и как пропадали без вести и следа целые эскадры и конвои, застигнутые штормом вдали от берегов.
Питера это не очень пугало. Ясные сине-зелёные воды Карибского моря, белые коралловые рифы, пёстрые тропические рыбы и пышная растительность произвели на молодого моряка гораздо более сильное впечатление, чем берега Старого Света. Детство, походы на отцовском корабле в Средиземное море, «Дублон», суд и тюрьма остались, казалось, далеко в прошлом. Он открыл для себя новый мир, мир, полный опасностей и жестокости, но таивший в себе нечто привлекательное и неуловимое, имя чему — надежда.
Он неё утреннюю вахту на баке, искоса наблюдая за странным поведением старпома. Безоблачный рассвет обещал ясный, солнечный день, но Джаспер упорно продолжал торчать на носу, переходя от левого борта к правому и обратно и озабоченно вглядываясь в разрезаемую форштевнем морскую воду.
— Эй, новичок, а ну подойди! Глянь, что ты видишь? Ну, посмотри на воду?
Питер посмотрел:
— Вода как вода, ничего особенного.
— Ещё раз и внимательнее! — насупился Даффи.
Питер посмотрел, напрягая зрение. Вода. Морская. Прозрачная. Солёная.
Однако, присмотревшись повнимательнее, Питер тоже заметил кое-что... Движение волн утратило размеренную упорядоченность и направленность и сделалось хаотичным и непредсказуемым. Они то накатывались на корпус корабля одновременно с двух сторон, то устремлялись прочь, то опадали вдруг и тут же снова начинали медленно набухать огромными маслянистыми пузырями. Корабль реагировал на эту свистопляску нервной дрожью и время от времени взбрыкивал, как норовистая лошадь.
— Чёрт, до чего же мне всё это не нравится! — в сердцах стукнул кулаком по балюстраде Джаспер и перевёл взгляд на паруса, чтобы определить направление ветра.
Тот постепенно усиливался, но пока оставался умеренным. И тут Питер подметил ещё одну странность: направление ветра не совпадало с направлением движения волн!
— Взгляни-ка туда, — Даффи протянул Питеру свою подзорную трубу и помог сфокусировать объектив на стае птиц, забравшихся так высоко в небо, что до людей не долетали их крики. Пернатые беспорядочно крутились и метались из стороны в сторону, издали напоминая вьющихся над свечой ночных бабочек. — Что скажешь?
— Скажу, что земля где-то рядом, — пожал плечами Питер.
Джаспер нетерпеливо тряхнул головой.
— Ты что, не понимаешь? А ещё капитанил! Это не чайки и не бакланы, это перелётные птицы. Они всегда летяг строго по прямой, не отклоняясь, но сейчас их что-то встревожило или напугало, заставив потерять голову и сбиться с курса. — Сложив трубу и сунув её в карман, он гаркнул: — Боцман! Свистать всех наверх! Убрать фок и грот, зарифить топселя!
Загнусавили дудки помощников боцмана, и высыпавшие на палубу матросы ринулись выполнять приказ, взбираясь по вантам и скатывая кверху тяжёлые полотнища.
Шум и суматоха разбудили Джона. Он выскочил из своей каюты в одном нижнем белье, злой как чёрт, и потребовал объяснений.
— Какого дьявола ты приказал убавить ход?! — набросился он на Питера.
— Надвигается шторм, капитан, — спокойно ответил штурман.
Окорок недоверчиво хмыкнул, но возразить не успел: ветер внезапно изменил направление и заметно посвежел.
— Клянусь осьминогом, ты прав, парень!
— Посмотрите туда, сэр! — закричал один из марсовых на грота-рее, махнув рукой в южном направлении.
С головы у него сорвало шляпу и отнесло далеко в море, где она ещё долго прыгала с гребня на гребень, пока не затонула. Он попытался добавить что-то ещё, но слова его подхватило налетевшим шквалом и разметало на отдельные звуки. С каждым мгновением ветер усиливался, заунывно завывая в снастях сонмищем злобных духов. Чтобы не сорваться, марсовый уцепится одной рукой за ванты, другой же продолжал указывать на юг, где через весь горизонт пролегла чёрная полоса, схожая с береговой линией, которой там не могло быть.
— Эй, наверху! — рявкнул капитан во всю глотку, стараясь перекричать шум ветра. — Взять все рифы и приготовиться к оверштагу. — Боцман! Живее! — Джон наклонился над поручнями и крикнул рулевому у штурвала: — Держись крепче на развороте! А вы, парни, молитесь всем своим богам, у кого какие имеются, — повернулся он в сторону налегающих на брасы матросов. — Сейчас мы попробуем от него оторваться. Заодно и посмотрим, на что годится наш красавец!
В тот день Джон доказал всем, что по праву считается одним из лучших пиратских капитанов. Как и у любого человека, у него были свои недостатки, но в умении управлять кораблём в критической ситуации ему не было равных. Люди ворчали и ругались, стонали и плакали, надрываясь из последних сил, но никто ни на миг не усомнился в своём капитане. Все его команды и распоряжения исполнялись немедленно и беспрекословно.
Будь это обычный шторм, Джон и вся команда встретили бы его лицом к лицу и потягались на равных со свойственной корсарам бесшабашностью и слепой верой в удачу. Но то, что надвигалось на них, вынудив развернуться в обратном направлении и улепётывать во все лопатки, принадлежало к категории таких природных явлений, к которым неприменимы привычные человеческие мерки. Их нельзя предвидеть или предотвратить, а противостоять им простому смертному так же бессмысленно и бесполезно, как пытаться вычерпать море ложкой.
Ветер то и дело менял направление, и обессилевшим матросам снова и снова приходилось наваливаться на брасы, чтобы положить корабль на другой галс.
— Кэп держит курс на Багамы! — крикнул Питеру в ухо Джаспер. — Хочет укрыться за островами с подветренной стороны.
Блейк кивнул, не имея особого желания надрывать глотку понапрасну. Рёв ветра заглушал и перекрывал все остальные звуки. Сгустившаяся в небе тьма окутала «Обручённого с удачей» мшистым саваном. Видимость сократилась до двух шагов. Море сплошь покрылось белыми барашками пены. Порывами ветра её клочья срывало с гребней и швыряло в лица матросам вперемешку с солёными брызгами. Перечёркивая змеевидными зигзагами клубящиеся над головами чёрные тучи, вспышки молний выхватывали из мрака перевёрнутый вверх тормашками мир.
Палуба то и дело уходила из-под ног, вертикально кренясь с носа на корму и обратно, когда корабль переваливался с волны на волну, сначала натужно взбираясь наверх и зависая горизонтально в неустойчивом равновесии, а затем стремительно, как на салазках с горы, скатываясь вниз по противоположному склону. С высоты гребня зияющая под днищем пропасть казалась бездонным провалом, ведущим прямиком в преисподнюю. Волны окружали корабль со всех сторон, возвышаясь стеной за кормой, нависая хищным клювом над бушпритом и смыкаясь справа и слева исполинскими клещами. Достигнув нижней точки провала, шхуна глубоко зарывалась носом, и всех, кто находился на палубе, окатывало с ног до головы бурным потоком, подхватывающим и уносящим в пучину всё, что осталось незакреплённым: полные и пустые бочки, короба и ящики, инструменты и свёрнутую рулонами парусину. Мачты гнулись под натиском ветра, угрожая переломиться или вырваться из степсов.
Питер старался не думать, каково сейчас приходится Уильяму, оставшемуся наверху с марсовыми, чтобы маневрировать парусами. Он сам прошёл всю школу от юнги до шкипера и знал, каково это — передвигаться по скользким реям, управляться с отяжелевшими от воды парусами и удерживать равновесие в противостоянии с качкой, то и дело меняющим угол креном и порывами ветра, ежесекундно угрожающими сбросить человека вниз, как жалкую мошку...
Но не было времени бояться — ибо сейчас требовалось отдавать команды.
— Взять два рифа у марселей! — крикнул Блейк появившемуся боцману. — Трави булиня, брасопить к ветру, марселя долой, подтянуть тали на реях!
— Не хочу сомневаться в твоих талантах, дружище, но я взял бы четыре рифа и убрал бы грот, — осклабился Джаспер.
— Давай!..
Через десять минут они по команде подоспевшего с бака капитана взяли на гитовы[11] контр-бизань и повернули через фордевинд, чтобы идти вместе с бурей. А ещё какое-то время спустя взяли на гитовы все марселя и пошли под одними снастями.
И тут гигантская шальная волна, вынырнув откуда-то сбоку, нанесла предательский удар по правому борту. Корабль так сильно дал левый крен, что поручни фальшборта скрылись под водой.
Повиснув на снастях параллельно вставшей под прямым углом палубе, Питер в неподдельном страхе зажмурился и приготовился к смерти, нисколько не сомневаясь, что сейчас шхуна перевернётся вверх килем и накроет всех, кто ещё остался в живых. Сердце перестало биться, дыхание прервалось, истекали последние секунды ...
Неизвестно, откликнулся ли Господь на их молитвы, молитвы пиратов и головорезов, или просто испанские корабелы потрудились на славу, но когда он снова открыл глаза, корабль уже начал медленно выправляться… Левый борт пробкой вынырнул из воды, и «Обручённый с удачей» вновь обрёл вертикальное положение.
Питер с трепетом ожидал повторения только что пережитого кошмара, однако следующая волна оказалась слабее первой, и шхуна только сильно накренилась, но бортом не зачерпнула. Шторм продолжал бушевать и яриться, но волнение начало постепенно стихать. Корабль по-прежнему швыряло из стороны в сторону, но теперь он гораздо лучше сохранял остойчивость и перестал зарываться носом, проваливаясь в промежуток между накатывающими один за другим валами. Даже вой ветра в снастях сделался не таким зловещим и уже не так безнадёжно перекрывал человеческие голоса.
На пятый день плавания потрёпанный «Обручённый с удачей» отдал якорь в порту Тортуги.
Народ радостно принаряжался — надевая лучшее что было в сундуках и мешках. Смотрелось иногда это очень смешно. Например, обладатель флотского мундира с кружевной оторочкой, на который было нашито неумелыми стежками побольше золотого шитья — щеголял при этом в ветхих штанах и босиком. Шляпа шириной с колесо телеги по последней парижской моде красовалась над шёлковым, с двумя рядами золотых пуговиц, жилетом на голос тело. Кавалерийские брюки с позументами, ботфорты и бархатная треуголка с пышным павлиньим пером не требовали себе даже сорочки. Дублёные шеи украшали массивные цепи с медальонами, а мозолистые пальцы с навечно въевшейся смолой от канатов — перстни, искрившиеся самоцветами.
Так что Питер в своём кое-как отстиранном капитанском одеянии выглядел довольно бледно среди расфуфыренных товарищей, и поэтому решил украсить камзол брошью д’Аяллы — сойдёт за пиратскую добычу. Вот так, вместе с прочей командой, Блейк и сошёл на берег.
Идти ему было некуда. Точнее он не знал, где обычно проводят время пираты. Поэтому двинулся туда же, куда и все. По пути от них отделялись группки по три, по пять человек — кто-то вспоминал про друзей, кто-то — про знакомых девчонок.
Дорога большей части команды брига завершилась у таверны «Золотой якорь», названной, как впоследствии выяснил моряк, в честь одной из легенд о Моргане. Тот, якобы бросив собратьев по ремеслу в бухте Чагрес и увезя панамские сокровища, подвесил вместо якорей большие золотые слитки.
— Добро пожаловать, господа! — Разбитная молодая женщина лет двадцати с небольшим окинула их оценивающим взглядом и уверенно повторила: — Добро пожаловать!
Бесцеремонно подталкивая в спину, она провела их вглубь зала и усадила за свободный столик. Высокая и темноволосая, с изящно очерченным личиком, она поначалу произвела на него благоприятное впечатление, но позже он подметил в глубине её глаз цвета морской лазури холодную расчётливость, а в играющей на чувственных губах приветливой улыбке что-то ехидное. Похоже, перед ним была разбогатевшая и вовремя ушедшая с панели продажная девица...
К тому же его взгляд отмстил в углу троих солдат, играющих в кости, — причём с ружьями, лежащими тут же на лавке. Воспоминания о конвоирах и тюрьме были ещё слишком свежи.
Но Питер быстро успокоился. В конце концов нельзя же теперь жить, пугаясь собственной тени! Да и гордиться ему, пирату, — чего греха таить — перед проституткой нечем. И вообще разбойнику, как известно, приличествует отдыхать в обществе грешниц и распутниц...
— Меня, если кто не знает, зовут Кэтрин, — представилась хозяйка. — Миссис Кэтрин Годри. Я честная вдова и хозяйка этого заведения? — представившись, она без приглашения уселась рядом с ними и возвысила голос, подзывая служанку: — Молли, детка, принеси нам что-нибудь выпить! Да смотри не перепутай, тащи самое лучшее! — Развалившись в кресле, миссис Кэтрин снова принялась беззастенчиво их разглядывать.
Видимо, осмотр её удовлетворил:
— Сейчас мы с вами пропустим по стаканчику, а потом потолкуем. Давненько ко мне не заглядывали такие симпатичные молодые джентльмены! — И чуть понизив голос, она осведомилась: — Удачен ли был рейс? Нет ли какой добычи на продажу? Кэтрин Тригти может поискать купцов, которые дадут хорошую цену...
— Да успокойся, Кэт, — выручил Питера Пью, — мы сейчас пустые пришли — хотя и не совсем... — он потряс звякнувшим кошельком, многозначительно ухмыляясь. — А ребята так вообще первый раз!
— Да ну? — хлопнула в ладоши Кэтрин. — Стало быть, эти красавцы — новенькие? Ну это так оставлять нельзя...
Между тем Молли приволокла поднос с бокалами и объёмистым графином тёмного стекла и точно так же, не испросив разрешения, плюхнулась в кресло напротив хозяйки. Рыжеволосая и голубоглазая, с длинными ресницами и обаятельной, хотя и несколько натянутой улыбкой, она выглядела моложе миссис Кэтрин, но нисколько не уступала ей в развязности.
Разлив вино по бокалам, Молли первой поднесла свой к губам и выжидательно уставилась на Питера и его спутника:
— Ну что, молодые люди, давайте знакомиться?
— Билл. Билл Тёрнер, — первым назвался боцман.
— Питер... — просто ответил Блейк.
— Очень приятно, Билли, рада знакомству, Питер, — величественно наклонила она голову и тут же, без предупреждения, ухватилась пальцами за рубиновую подвеску на камзоле Блейка. — Какая у тебя чудесная висюлька, миленький! — Выпустив драгоценность, девица провела кончиком указательного пальца по скуле Питера, задержав его на миг в уголке губ. — Тебе очень идёт.
Наклонившись вперёд, Кэтрин томно проворковала:
— Ну же, красавчик, смелее! Скажи, что мне сделать, чтобы примоститься у тебя тут?
Через пять минут Блейк вместе с соседями исполнял весёлую песню, усадив на колени вполне довольную «честную вдову».
За столиком в углу сидели несколько мужчин солидного вида. Один из них, яростно жестикулируя, что-то объяснял соседям, время от времени поправляя сбившийся парик.
— Они обманули меня! — бурчал он с негодованием. — Они получили от меня четыре десятка молодых негров, которые могли принести восемьдесят фунтов за штуку на рынке Порт-Ройяла или Бриджтауна, и что я получил за это? Немного провизии и воды, чтобы добраться до ближайшего английского порта. А когда я возмутился, пригрозили мне святой инквизицией. Я говорю тебе, Джерри, я последний раз торгую с испанцами. Отныне я буду возить «чёрное дерево» только в английские колонии!
Кэтрин, вдруг схватив Питера за рукав, подняла с места и потащила наверх. Блейк само собой догадался — для чего, и хотя дама была не столь уж юна, всё равно настроился на приятный вечер. Однако всё пошло не совсем так, как он предполагал.
Введя его в уютную чистую комнатку, хозяйка усадила его на кровать и убежала.
— Красавчик, — бросила она напоследок, перед тем как захлопнуть дверь, — ты у нас первый раз, так что тебе полагается особое угощение!
Пожав плечами, Питер лишь уставился в окно, за которым быстро густели сумерки. От этого занятия его отвлекла хлопнувшая дверь.
Обернувшись, Питер увидел в дверном проёме высокую статную мулатку, могучий торс которой был обмотан сенегальским платком, небрежно завязанным на левом бедре, а увесистая грудь свободно располагалась внутри белой шёлковой рубахи с узким и глубоким вырезом.
Чёрные бездонные глаза. Белые жемчужные зубы. Грива волос ниже пояса. От крепко сбитой фигуры с мощными формами, казалось, исходит жар, ощутимый даже на расстоянии семи шагов. Вся она прямо излучала животную, дикую силу. На секунду Питер подумал, что так мота бы выглядеть ожившая фигура с его «Дублона».
В первый момент он слегка растерялся.
— Значит, новый штурман старины Джона Окорока, молоденький негодник Питер Блейк — это ты? — важно произнесла мулатка, входя в комнату.
— Я, — ответил Блейк.
Гостья плавно приближалась.
— А меня зовут Лилит. Слышал?
— Нет.
— Ну и к лучшему. Ты меня увидел первый раз, значит, будешь поражён ещё больше!
Роскошная дама говорила с характерным островным акцентом, чуть растягивая гласные. Говорила так, словно имела на него, Питера Блейка, какие-то права — как будто он недавно спьяну обещал на этой красотке жениться. Питер просто не знал, что такова была манера всех местных проституток. Морским разбойникам нравилось, чтобы их тоже иногда брали на абордаж, особенно если это привлекательные женщины.
Проститутки появились на Тортуге недавно — когда прежний губернатор, д’Ожерон, давний друг и покровитель «берегового братства», ведший финансовые дела многих знаменитых капитанов, как-то спросил у своих знакомых, отчего это вернувшиеся из похода джентльмены удачи ведут слишком буйный образ жизни. Крушат всё подряд, устраивают дуэли и поджоги, обижают мирных аборигенов, а те жалуются в столицу, причём не на них, а на губернатора...
Те простодушно в один голос сообщили, что их подопечные страдают от нехватки доступных женщин. Оттого, мол, случается зверствуют, если на взятом корабле оказываются дамы. Оттого и буянят, ища выход дурной, застоявшейся в чреслах силе. Оттого и немногие порядочные женщины на Тортуге не могут спать спокойно.
И этот достойный государственный муж за свой счёт снарядил корабль и отправил его во Францию, привезя полторы сотни женщин определённого сорта. Пираты, корсары, флибустьеры и охотно примыкавшие к ним буканьеры и приватиры были в восторге. А губернатор Тортуги, и без того уважаемый в среде «берегового братства», обрёл ещё больший авторитет.
Первое время этим жрицам продажной любви было запрещено выходить замуж, что понятно. Замужняя женщина обслуживает одного мужчину. Изредка ещё двоих-троих, если она любвеобильна или лишена высоких моральных устоев. Женщина свободная может доставлять приятные минуты многим десяткам мужчин.
Но дамы почти сразу перестали обращать внимание на закон, запрещающий замужество для особ, занимающихся торговлей собственным телом. А глядя на то, как потекли в карманы девиц риалы, фунты и ливры с гульденами, прежде оседавшие в кабаках — многие трактирщики задумались, и вскоре из Европы стали приходить и другие корабли, груженные «матросскими невестами». Другие поступали ещё проще — покупали на рабском рынке чёрных женщин — славившихся как горячей кровью, так и неутомимостью, и приставляли к делу...
И вот одна из здешних жриц продажной любви и одна из первых красавиц Тортуги, пышногрудая и высокая Лилит, дочь неведомого корсара и трактирной служанки взяла в оборот начинающего пирата.
Питер смотрел на красотку с неподдельной робостью. В глазах мулатки в ответ загорелись роковые огни. Несколько мгновений они смотрели друг на друга.
Мулатка сообразила первой, что можно не церемониться. У неё бывали подобные случаи, ведь даже матёрые и свирепые морские волки иногда робели, как этот мальчишка, когда доходило до
— Надеюсь, сначала ты меня покормишь? — игриво осведомилась она.
Питер коротко кивнул. Дальше мулатка распоряжалась сама.
В комнату доставили свечи, пять разномастных канделябров, настоящую фаянсовую посуду... Лилит пила ром и джин, но посчитала, что свидание должно пройти в присутствии самого дорогого вина из погребов этого острова, свиной ножки на жаровне и блюда с устрицами и моллюсками, залитыми густо-жёлтым, сделанным на индюшачьих яйцах майонезом.
Собравшиеся на первом этаже таверны забулдыги, отлично осведомлённые о достоинствах красотки и сами не способные оплатить её не самые дешёвые услуги, всячески подбадривали мулатку, предлагая как следует разобраться с «этим молокососом».
Питер наблюдал за всем этим, как будто это были приготовления к его казни. Он сидел на своей койке и закусывал от волнения губы. Не то чтобы он слишком уж робел перед женским полом вообще. Но вот перед
Они пили, продолжая вести молчаливые переговоры глазами. Мулатка достала из кармана кисет и трубку и начала эту трубку набивать. Живя меж пиратами, деля с ними ложе, женщины Карибских островов делили с ними и их привычки.
Закончив, она попросила жестом доставить огоньку её табачку. Питер потянулся было к одной из свечей, чем вызвал насмешливую улыбку:
— Братец, возьми уголёк в жаровне.
На краю жаровни лежали закопчённые щипцы. Моряк нашёл подходящую головешку, подул на неё, заставляя разгореться, и элегантным движением поднёс огонёк к фаянсовой трубке.
Женщина наклонилась к нему, открывая взору всё то, что приличным дамам полагалось бы скрывать за вырезом платья. Взор бывшего капитана невольно дрогнул: там было на что посмотреть.
— Ты настоящий джентльмен! — непритворно восхитилась она. — Знаешь, иной бывает — головорез головорезом, а увидит, что я курю, — и стыдит курящую бабу. Ты-то не будешь?
Докурив, она выбила трубку о жаровню, а потом как ни в чём не бывало осведомилась:
— Ну что, джентльмен, мне как, самой раздеваться, или поможешь даме?
...Потом Питер долго в изнеможении валялся, вытянувшись на ветхих простынях. Рядом растянулась Лилит, как ни в чём не бывало посасывая трубку.
— Ну чего молчишь, кавалер? — осведомилась она. — Или сильно понравилось? А может, язык проглотил?
Слов у него действительно не было. Потрясённый, раздавленный, буквально уничтоженный темнокожим ураганом страсти, ничего подобного которому он не переживал дотоле, и даже представить себе не мог, он лишь молча смотрел в потолок.
— Ох, красавчик... Вечно вы мужики — как сделали дело, так толку от вас... — не стесняясь, Лилит встала с постели и принялась одеваться. — И кто мне платье застегнёт? — фыркнула она. — Так руками держать и придётся всю дорогу... Скажи хоть, где кошелёк лежит? Не бойся — больше того, что полагается, не возьму. Все знают: Лилит честная.
Тяжело встав, Питер принялся шарить в вещах одной рукой. Другой он зачем-то прикрывал мужское достоинство. «Чёрт, где кошелёк?» Питер слегка испугался. Куда он его сунул? Или забыл на «Обручённом»?
По разговорам и слухам он уже знал, что здешние девицы старинной профессии в основном покладисты и не скандальны, но только если дело не доходит до вопросов оплаты труда. За честно заработанное они, бывало, даже резали пытавшихся надуть их «береговых братьев», а потом с чистой совестью шли на виселицу под всеобщее сочувствие горожан...
Внезапно ему под руку попался увесистый кусок металла. Он наткнулся на злосчастную брошь д’Аяллы. И тогда, не очень понимая, что делает, Питер схватил со стола нож, и разогнул толстые золотые лапки, державшие небольшой рубин чистой воды.
— Возьми, — протянул он Лилит.
Та по-обезьяньи схватила сверкнувший камень, казавшийся капелькой застывшей крови. Поднесла его к глазам, внимательно изучая...
— Ты чего, братец?! — уставилась красотка на Питера. — Да он стоит столько, сколько мне за полгода не заработать!
— Бери-бери, — махнул рукой Блейк. — За такое не жалко...
Польщённая девица улыбнулась:
— Если на то пошло, ты тоже был неплох. Редко, когда клиент думает о том, что чувствует девчонка, — ты не из таких... Ну ладно, дружок! — она спрятала камень поглубже за пазуху. — Имей в виду, я тебе должна. Так что, как вернёшься, можешь заходить в любое время! — Игриво чмокнув его в щёку, она выбежала из комнаты.
Собравшиеся внизу примолкли. Дверь распахнулась, и на галерею, опоясывавшую весь второй этаж, вылетела Лилит, торопливо застёгивая корсаж. Скатившись чуть ли не кубарем по деревянной лестнице, она покинула таверну под восхищенные возгласы.
Некоторое время на первом этаже стояла тишина, которой стены таверны не слышали со времён своей постройки. А когда в дверном проёме своей комнаты показался Питер, на него, снизу вверх, ринулся целый шквал восторгов.
Хозяйка таверны велела всем подать выпивку за счёт заведения. Питер скромно улыбнулся своим «почитателям», дивясь в душе экзотичности местных обычаев. Оказывается, на острове Тортуга, чтобы стать популярным, мало быть пиратом. Надо ещё дать женщине прикурить. Причём во всех смыслах.
Потом с какой-то стати они стали обсуждать всякое колдовство. И хитро подмигивающая Кэтрин (он всё порывался спросить: сама ли она прислала Лилит или кто надоумил?) указала на снующую туда-сюда чернокожую служанку — упитанную тётку не первой молодости в цветастом платье и тюрбане. Как сказала хозяйка весёлой таверны, тётка эта может провидеть будущее в облаках, огне, дыме и даже в ветвях и листве деревьев на фоне неба.
— Эту магию Бог дал только чёрным людям, — пояснила она. — Уж почему, не знаю, но белый человек этому не научится.
Питер принял её слова к сведению, но лишних вопросов задавать не стал. Он задумчиво опустил руку за кисетом — и наткнулся на злосчастную побрякушку, так выручившую его недавно. Зачем-то он вытащил украшение и принялся рассматривать его.
Все рубины были одинаковы по размеру, цвету и огранке, за исключением центрального — крупного, как голубиное яйцо, отдалённо напоминавшего тускло светящееся багровое око. Вдруг странная мысль посетила Питера: что при помощи этого «ока» чёртов Альфредо сможет увидеть и его самого, и всё, что его окружает. Глупо, конечно... Тот ведь не колдун, а всего лишь такой же моряк, как и он сам.
— Ух ты... Дай-ка взглянуть! — над ним навис Жан по прозвищу Шармэль, бывший ученик ювелира, едва спасшийся от разрывания лошадьми за подделку денег и нашедший себя во флибустьерском деле.
Питер спокойно отдал побрякушку. Как он уже знал, на Тортуге воров не водилось, ибо за кражу у своих чаще всего убивали на месте, а чужих тут не было.
Француз поднёс рубины ближе к пламени свечи. Присмотревшись, Питер разглядел в самом центре крошечное пятнышко более густого и тёмного окраса, подобно сердцу, наполняющему тело камня жизнью и заставляющему его пылать внутренним огнём. На обратной стороне броши-фибулы был старый полустёршийся рисунок — нечто вроде множества черепов с глазами из мелких рубинов, выглядывавших из круглых окошек, как из иллюминаторов. По ободу шла цепочка странных, неестественно изломанных узоров, производивших почти зловещее впечатление. Среди них скалились морды чудовищ, и мастеру удалось придать им гротескное выражение злобной ярости и ожидания.
— Откуда у тебя эта вещь? — осведомился Шармэль.
— Трофей, — бросил Питер. Вспоминать историю ссоры с д’Аяллой не хотелось, тем более она уже принадлежала прошлой жизни. — Дрался на дуэли с одним моряком. Ещё в Англии. Ну, тот её и потерял. С твоим земляком дрался, между прочим — из Наварры.
Шармэль покачал головой, буркнув под нос что-то вроде, мол, всякие черномазые горцы ему, честному нормандцу, никакие не земляки...
— А ты знаешь, приятель, — вещица-то не простая, — со значением протянул француз, закончив осмотр. — Эта штука может дорого стоить, даже не считая того, что камешки на ней знатные да и золотишка немало. — И пояснил: — Это украшение из какого-то древнего индейского царства: из Мексики, а может, из Перу. Их иногда находят в этих краях. Когда-то их было много, но испанцы, захватив здешние земли, почти всё переплавили и перечеканили в монету... Откуда бы такая штука могла быть у моряка? Хотя... — Шармэль поскрёб затылок. — Помню в детстве дед рассказывал, что как раз лет полтораста назад Жан Флери раздербанил пару каравелл, на которых Кортес отправлял в Кадис золотишко, которое вытряхнул из краснокожего царя Монтесумы. Само собой, кучу побрякушек отгрузили в королевскую казну, и они, может, и до сих пор лежат в подвалах Лувра. Но, наверное, ребята и себя не обидели — может, с тех пор в семье и хранилось? Другое дело, — размышлял вслух француз, — зачем христианину на себе таскать языческие украшения? Ведь наверняка тут всякие здешние черти нарисованы? Хотя кто его разберёт!
Вернув украшение слегка озадаченному Питеру, Шармэль вновь принялся активно общаться с грогом.
Быстро темнело, народ постепенно расходился.
— Ты ведь нездешний, и тебе некуда идти на ночь глядя, — сказала Кэтрин. — Оставайся до утра.
Питер ещё выпил, потом дважды выходил подышать свежим воздухом и посетить «место для обязательного облегчения» — тут в отличие от иных дворцов и столиц таковое имелось, и посетителям не надо было мочиться на стены или прятаться в кустах. Видно, сказывалась матросская привычка даже на самом паршивом судёнышке иметь гальюн.
Возвращаясь, он чуть не столкнулся с уносящей посуду чёрной служанкой, и та еле удержала поднос.
Она в ужасе отшатнулась, закатив глаза, как будто увидела привидение. Питер машинально ощупал лоб, щёки, подбородок...
— Что... что такое? — пролепетала негритянка, запинаясь и дрожа от страха.
— Ничего, — пожал Блейк плечами. — А ты что подумала?
— Что у вас, масса, перерезано горло! — Она понизила голос до шёпота. — Инобаллу на миг показалось, что я вижу смерть у вас за плечами, а вы — это не вы, а ваш призрак.
— Ты, видать, рому перебрала, старая... — нервно усмехнулся Питер.
— Ты думаешь, что старая чёрная женщина — просто дура? — тихо рассмеялась Инобаллу. — Зря так думаешь, белый воин. Инобаллу родилась в Лбомее, столице великого королевства Дагомеи. Выросла в доме знатного человека. Мой отец был большой человек — генерал по-вашему! Моя мать — дочь жрицы-прорицательницы великой Монгалы, которую сам Иисус поставил присматривать за землёй чёрных людей! (Питер слегка оторопел от подобного вероучения). Я стала девой-воительницей, какие охраняли божественного обба — по-вашему, короля.
Выбор пал на меня потому, что отец Инобаллу был в большом почёте у правителя страны и считался одним из самых храбрых и преданных военачальников. Но случилось так, что её обвинили в заговоре против короля, арестовали и казнили, а всю семью продали в рабство. Вместе с другими несчастными меня заковали в колодки и гнали много дней и миль по лесам и болотам до Невольничьего Берега. А потом всех распродали поодиночке разным торговцам, отправили в разные страны. Никого из родных с тех пор Инобаллу не встречала и ничего о них не слышала. Но я не плакала. Никогда. Я — дева-воительница королевского дома Дагомеи, и мне не пристало проявлять слабость! И сейчас я вижу: старые духи и лоа говорят...
— И что же ты предвидишь? — насторожился Блейк.
— Я вижу чёрного человека с чёрным сердцем. — Она бросила на Питера испуганный взгляд. — За тобой идёт тот, кого нет, но он есть! Он отбрасывает две тени — старую и новую. И в кровавом отблеске заключена твоя и его смерть! Вижу, как...
Вдруг закричали все дьяволы ада: чудовищный рёв перекрыл прочие звуки ночи, прокатился по холмам и вернулся к ним сотнями отголосков. Все в таверне замерли в ужасе, «дева-воительница», посерев от страха, в полузабытьи рухнула на скамью.
Она была не одинока в своём ужасе — даже дюжие солдаты вскочили и призывали Бога, не забыв, впрочем, примкнуть к ружьям багинеты.
Рядом с Питером, бледный как лунная тень, оказался Рибби.
— Это чёрт кричит! — заявил негр. — У нас так даже слон не кричит, гиена не вопит... Говорят, даже самый храбрый муж пугается, когда рычит симба[12]. А такого бы даже симба испугался!
— Я знаю! — взвизгнул вдруг какой-то мужичонка в камзоле на голое тело. — Это чунакабра! Я слышал что её зри дня назад опять видели на окраине Порт-Ройяля! Она сожрала кота и трёх кроликов в усадьбе леди Ровены. Теперь и до нас добралась!
Минут пять спустя после того, как шум и гам успокоился, Питер узнал, что чунакабра, или «козий вампир», странная тварь, будто бы убивающая скот и даже людей. От неё остаются трупы, кровь которых высосана через одну или две маленьких дырочки, как от укола толстой иглой.
— Я помню, — распинался мужичонка в камзоле, оказавшийся местным сапожником, — свояк мне рассказывал. А тому — староста деревни, куца он возит товар. Тот видел однажды — ну и тварь! Вся как крокодил на двух ногах, красные глаза размером с куриные яйца, длинные клыки и с головы на спину шипы спускаются. Передние-то ланки у неё маленькие, а сзади навроде бы крылья нетопыря. Туловище то ли ящерицы, то ли собаки, перепонки между пальцами, и шерсть чёрная на пузе! Прости господи! И воняет страшно...
Постепенно, однако, разговоры о чудовищах и нечисти утихли, и Питер, расположившись на деревянной скамейке, уснул моментально, устав после этого бурного, шумного и беспокойного дня. Последней мыслью перед тем как погрузиться в омут предутренних сновидений, было желание поменьше думать о всякой потусторонней чуши.
...Как тихо и прекрасно Карибское море в это время года. Особенно красива морская гладь перед рассветом и закатом. Глянешь на уже нежно-фиолетовое небо, там угасают бриллиантовые искры звёзд, догорая, поблескивая прощальным отсветом. В этот ранний час дует свежий бриз, оставляя незабываемое чувство покоя и безмятежности. Вот-вот первый лучик солнца прорежет предрассветное небо, коснётся изумрудной воды, отражаясь в ней, приветливо улыбнётся парусам, пробежится по палубе. Вскоре к нему присоединится второй, затем третий... День начинает разгораться. К полудню жар и зной становятся такими, что дышать практически невозможно. Ищешь прохлады... Поднимаешься на мостик, берёшь в руки штурвал. Нет нужды сейчас бороться с ним, как во время бури, он сам направляет тебя, подсказывает, когда надо сменить курс, а когда бросить якорь. Едва-едва играет свежий ветерок, лениво наполняются паруса, он треплет волосы, забирается под рубашку и в сапоги. В такие минуты понимаешь, зачем ты вышел в море, ведь стоять просто так, не думая ни о чём, можно хоть целый день, пока солнце не начнёт тускнеть и окрашивать небо в самые невообразимые краски.
Сладко потягиваешься, зеваешь. Красота бархатной карибской ночи полностью завладевает тобой. С лёгким сердцем идёшь в каюту и ложишься спать, оставив все заботы до утра. Засыпая, ловишь ощущение безмятежности, покоя, а утром... Утром будет новый день, который вновь встретит великолепным рассветом и желанием жить каждый день год за годом, стремясь к горизонту.
...Корабль шёл под немногими парусами. Четыре часа утра. Рассвет через час.
Питер встал и, протирая глаза, направился к гальюну. Потом, окончательно проснувшись, торопливо прошёл по качающейся палубе, обходя спящих.
Чёрный, как сажа, кок уже развёл огонь в выложенном кирпичом камбузе и дал Питеру оловянную чашку супа и сухарь. Питер постучал сухарём по мачте, чтобы выколотить из окаменевшего хлеба случайно засевшего там хрущака или долгоносика, и принялся за еду. Жуя размоченный в похлёбке из солонины сухарь, он ощущал что жизнь не так уж плоха.
После трапезы Блейк полез на мачту. Добравшись до «вороньего гнезда» и сменив там вперёдсмотрящего, он устроился и осмотрелся. Луны не было, и, если бы не звёзды, тьма стояла бы кромешная.
Питер знал названия всех звёзд, от яркого, как голубой алмаз Сириуса, до крошечной искры Хатисы в созвездии Ориона. Светила — азбука навигатора, и он заучил их не хуже, чем пономарь — молитвы и часослов. Огромный звёздный купол спускался до самого горизонта. Штурман различал рога Тельца и Пояс Ориона. Сатурн, который, как можно увидеть в подзорную трубу, окружает странное кольцо — вот уж чудо природы! Вон Медведица, а вон и созвездие Волопаса. И висящий низко над горизонтом Южный Крест — знак иных вод и земель.
Ночная штурманская вахта — единственное время, когда Питер мог побыть в одиночестве на переполненном корабле и позволить душе отдохнуть... Он вдыхал йодистый запах моря, свежий аромат водорослей и соли.
Через два часа, сменившись, Блейк спустился вниз с палубы, заглянув к корабельному врачу Джонатану Эвансу — поиграть в шахматы. Тот, однако, был занят, возясь со своими снадобьями, но Питер остался, переговариваясь с медикусом о том о сём.
— Скажите мне, Питер, — внезапно посреди беседы спросил лекарь, оторвавшись от весов, на которых старательно взвешивал какую-то пряно пахнущую смесь, — вас устраивает судьба пирата?
— Я живу одним днём и стараюсь не думать о том, что случится завтра, — немного подумав, ответил Питер.
— Да разве ж у меня есть выбор? — пожал Блейк плечами. — На землях английской короны я вне закона, а бесправному изгнаннику не всё ли равно, где коротать жизнь — по ту сторону Атлантики или по эту?
— Но, — усмехнулся Эванс, — неужели вам нравится такое существование?
— Как сказать? К опасностям я вроде бы привык, к работе тоже... Как говорят немцы: «Война, торговля и пиратство — три вида сущности одной».
— И вас не тревожит даже то, что вас тоже повесят вместе со всеми, если поймают, конечно? — коротко хохотнул доктор. — И вместе со мной — даром, что я джентльмен, отучившийся в Кембридже, и внук лорда. Впрочем, всё не так плохо. «Обручённый с удачей» дьявольски быстроходен — под стать имени. Он уйдёт от любого фрегата. А сам капитан Джон ни за что не станет связываться с военными моряками, — покачал головой Джонатан.
— А вы-то сами зачем плаваете с пиратами? — усмехнулся Питер.
— Деньги, — спокойно признался Робин. — Всего один захваченный приз может принести больше, чем жалованье провинциального лекаря за многие годы. Понятное дело, испанские галеоны с наполненными золотом и серебром трюмами попадаются далеко не каждый день... — Он усмехнулся. — Удача — богиня нашего дела, — улыбнулся он. — Но тут уж выбирать не приходится. Зато мы свободны, как ветер, плывём, куда вздумается, и не теряем надежды в одночасье разбогатеть... И вы, похоже, втянулись, не так ли?
Питер лишь кивнул, вставая, чтобы отправиться передохнуть в каюту, которую делил с Джаспером.
В тёмной каюте дверь была заперта, иллюминатор задраен, было невыносимо жарко. Питер так и не уснул, обливаясь потом и почти задыхаясь. Он соскочил, промучившись, со своей койки и бесшумно прошёл в кают-компанию, а затем по капитанскому трапу на полуют. Ночной бриз заиграл в сто распахнутой боевой рубахе, в парусиновых штанах, свободно свисавших с голых ног.
Небо сверкало звёздами, и море, светящееся в глубине, как часто случается в тропиках, казалось, заключало в своих недрах мириады странных факелов, бирюзовое свечение которых, слишком отдалённое, колебалось, потухая и снова зажигаясь ежесекундно, по воле волн. Ночь была прекрасна и прозрачна, как алмаз.
— Чёрт возьми! — проворчал Блейк сам себе. — Не дурак ли я, что сплю закупоренный в адской каюте, когда здесь такая благодать...
Он вздохнул полной грудью, и морской воздух, весь пронизанный солёными брызгами и полный ароматов близкого берега, восхитительно обвевал ему виски, шею, грудь. Постелив прямо на палубе тюфячок, Питер заснул...
Ему опять приснилось, что он на борту чёрного корабля под чёрным флагом, рядом с капитаном. Тот ни разу не повернулся к нему лицом. Хотя Блейк точно знал его — знал, но боялся вспомнить.
Боевое крещение навсегда врезается в память.
Они с Биллом, оба с ног до головы обвешанные оружием, стояли рядом у фальшборта и ждали команды. У каждого — по паре заряженных пистолетов со взведёнными курками, заточенный до бритвенной остроты тесак, ножи и тяжёлый топор в петле на поясе. Им никак не удавалось злить дрожь в коленках, костяшки пальцев сжимали поручни.
Ноги у Питера сделались ватными, во рту пересохло. Он дрожал то ли от напряжения, то ли от страха, стоя наготове и с трепетом ожидая столкновения с преследуемым ими судном. Нет ничего хуже ожидания. Блейк повидал немало сильных мужчин, чьи лица задолго до начала схватки белели как полотно, а их желудки выворачивало наизнанку или так прихватывало, что не всякий успевал добежать до гальюна. В таких случаях не принято было подтрунивать, а тем более издеваться над осрамившимся товарищем, и даже записные насмешники, способные подшутить хоть над собственным палачом, хоть над самим Сатаной, не позволяли себе ничего липшего.
Испанский капитан, сообразив, что выброситься на берег не успеет, стал разворачиваться правым бортом к преследователю. Залп полутора десятка пушек, будь чуть поточнее, мог бы сразу пустить «Обручённою» на дно. Но пиратский корабль отделался несколькими дырками в носовой части, да повреждением одного из орудий на батарейной палубе.
Расстояние между кораблями быстро сокращалось. Разрядив пушки, «купец» тем самым дал возможность пиратам за четверть часа — и то если свои канониры сработают идеально чётко — подойти к беззащитному борту и свалить на абордаж. И теперь будущий трофей отчаянно пытался сделать поворот фордевинд. Капитан Джон, понятно, такой возможности ему не предоставил. Тяжёлый «торгаш» не мог повернуть так же быстро, как бриг, и пираты всадили испанцу залп картечью с расстояния пистолетною выстрела.
— Мушкеты к бою! — гаркнул капитан. — Поднять флаг!
Французский триколор соскользнул с клотика «Обручённого с удачей», а вместо него появилось чёрное полотнище со скрещёнными саблями.
Питера всё это время бросало то в жар, то в холод, ему казалось что лицо позеленело, как кожура недозрелого банана. Рука Билла ободряюще сжала его запястье.
— Не дрейфить, кэп! Мы будем прикрывать друг друга в бою, — склонился к его уху Тёрнер так, чтобы перекричать грохот пушечной канонады. — И ничего не бойся: ведь ты со мной, а я с тобой!
Испанцы ответили нестройным залпом — не все пушки успели зарядить — и тоже картечью. Кое-кого из пиратов убило, несколько человек ранило. Здоровенного мужика, стоявшего рядом с Биллом, зацепило в ногу.
Но тут их капитан крикнул:
— На абордаж!
Каждый выхватил по паре пистолетов и пустил пули в клубящийся слоистый дым сгоревшего пороха. Оттуда в ответ грянули вразнобой выстрелы мушкетонов и ружей. Кто-то упал, с полдесятка человек скорчилось за фальшбортом — кто ранен, кто убит, не понять, — но семеро самых здоровых уже взмахнули абордажными крючьями.
Железные «кошки» впились в фальшборт и палубу «купца». Корабли столкнулись так, что затрещали борта. И тут же за трофеями посыпались вооружённые до зубов пираты... Питер с Биллом одними из первых покинули «Обручённого» и одновременно перепрыгнули на палубу атакованного судна, готовые драться и умереть, защищая спину напарника.
Но схватка стихла, не успев разгореться. Экипаж «купца» капитулировал после первого же натиска. Это было самое обыкновенное торговое судно, и люди нанимались на него вовсе не за тем, чтобы сражаться с пиратами. Они сложили оружие, не оказав сопротивления. Однако, когда всё закончилось, Питера долго ещё трясло...
Постепенно он втянулся, и каждый последующий абордаж уже не вызывал прежних эмоций, а со временем и вовсе превратился в рутинную обязанность.
Тактика была немудрёной: подойти поближе, переждать залп, засветить по палубе и рангоуту картечью, потом выпалить из мушкетов — и вперёд. В такие минуты все напряжены, сосредоточены и ждут сигнала, сжимая в руках бахры и абордажные крючья, метательные ножи, топоры и тесаки. Иногда Джон собирал на баке музыкантов, и пираты атаковали противника под барабанную дробь и звуки литавр, но чаще приказывал палить из пушек холостыми, и тогда волна полуобнажённых захватчиков накатывалась на обречённое судно прямо из облаков клубящегося порохового дыма.
Но стоило им перебраться на палубу приза, как всё менялось, будто по мановению волшебной палочки. Собственные страхи безвозвратно уходили, потому что они ничто по сравнению с тем ужасом, который команда и пассажиры атакуемого корабля испытывали перед пиратами. Корсары обрушивались на них с безрассудной дерзостью, очертя голову и безжалостно пресекая малейшие попытки к сопротивлению. Впрочем, жертвы обычно сразу сдавались, прекрасно зная, что в противном случае пощады не будет. Призы попадались нередко, одна атака сменялась другой, а в бою, как правило, не до воспоминаний и душевных терзаний.
Удаче немало способствовала придуманная Джоном военная хитрость. Они затягивали орудийные порты раскрашенной под дерево парусиной и поднимали какой-нибудь флаг, в зависимости от того, чей развивался на ноке замеченного судна. Затем некоторое время шли следом за ним параллельным курсом, постепенно сближаясь. И лишь подойдя к ни о чём не подозревающей жертве на расстояние пушечного выстрела, раскрывали карты, срывая маскировку с орудийных стволов и заменяя испанский, английский или голландский стяг на чёрное полотнище с Весёлым Роджером.
Бутафорские пушки были не единственной выдумкой Окорока. Кроме того, он учил команду изготовлять «адскую смесь» — пустые винные бутылки заполнялись селитрой, известняком, тухлой рыбой и смолой. Подожжённые и брошенные на палубу корабля противника, они подавляли самое упорное сопротивление.
Случалось им воплощать в жизнь и другую уловку, изобретённую хитроумным капитаном. Переодевшись в женское платье, несколько матросов помоложе неторопливо прогуливались по палубе, усыпляя тем самым бдительность наблюдателей противника, следивших за ними в подзорные трубы. А дальше всё шло по уже накатанной колее.
Следовал предупредительный выстрел из носового орудия, а если капитан «купца» мешкал или не подчинялся столь недвусмысленному требованию спустить паруса и лечь в дрейф, у канониров, стоявших наготове с тлеющими фитилями в руках у заряженных пушек, имелся в запасе аргумент повесомее: ядра, соединённые между собой толстой цепью. Такие гостинцы в клочья рвали паруса и такелаж и срезали, как бритвой, реи из лучшей корабельной сосны. После этого осталось только довершить разгром, подавив одним-двумя залпами ответный огонь. Но до подобных крайностей почти никогда не доходило. Было совсем не с руки уродовать ядрами ценный приз, а капитану и экипажу тем более не хотелось стрелять, ставя головы на кон за хозяйский груз...
С некоторой ревностью Питер обнаружил, что авторитет его спутника у пиратов заметно выше, чем у него — штурмана.
Для начала Тёрнер отлично проявил себя в качестве марсового. У него начисто отсутствовала боязнь высоты, а прирождённое чувство равновесия позволяло с уверенностью канатоходца и проворностью обезьяны в джунглях носиться по реям и натянутым на высоте сотни футов канатам столь же легко, как ходить по палубе или твёрдой земле. В сочетании с нешуточной отвагой и недурным владением пистолетом и мушкетом это приносило ему немалое уважение среди корсаров.
Сам капитан Джон в непосредственном захвате призов участия никогда не принимал и поднимался на борт взятого на абордаж судна только после того, как корсары собирали оружие, сажали команду под замок и хватали капитана, офицеров и пассажиров.
Когда это происходило, Джон не отказывал себе в удовольствии развлечься и устраивал целое представление, появляясь на шканцах приза разодетым в пух и прах — этаким франтом с лондонской Пикадилли — и с подчёркнутой вежливостью приветствуя своего менее удачливого коллегу.
Для начала он пускался в расспросы о порте приписки, месте назначения, попутном ветре и прочей ерунде. А потом вдруг сухим и деловитым тоном осведомлялся о характере груза и имеющихся на борту ценностях — в первую очередь, наличных деньгах, золотых и серебряных слитках или изделиях. При этом Джон не переставал улыбаться. В отличие от других пиратских вожаков Серебряный редко срывался на крик, не угрожал смертью или пытками, тем более не опускался, чтобы лично раздавать пленникам зуботычины. Но его спокойствие и вежливость, как правило, действовали на пленников куда более внушительно, чем если бы он размахивал у них перед носом дюссаком или тыкал в лицо дулом пистолета.
День за днём тянулся в ставшей уже привычной монотонной рутине, время от времени оживляемой абордажами, но во всём прочем мало чем отличавшейся от распорядка, принятого на любом другом судне.
Чтобы просто удерживать корабль на плаву и заставлять его двигаться в нужном направлении, необходимо множество согласованных выверенных действий и совместных усилий всей команды, так что свободного времени на отдых и развлечения было не так уж много. Джон ревностно следил за чистотой и порядком и строго наказывал за небрежность и леность, заставляя всех выполнять то, что должно — будь то кок, трюмный матрос на помпе или штурман.
Бывало в пиратской жизни по-всякому. Джон рассказывал, как они вышли из боя с испанцами в прошлом году. Подловили пираты милях в сорока к востоку от Кюрасао испанского «купца», завязалась драка. И тут черти принесли два испанских фрегата. «Обручённый с удачей» сумел выскочить лишь потому, что шальное ядро снесло фок-мачту одного из испанцев, и та, падая, запуталась в вантах его напарника. Пока корабли расцепились, пираты были уже далеко.
Одним словом, джентльменам удачи эта самая удача сопутствовала далеко не всегда. Из трёх рейдов только один обычно заканчивался захватом приличной добычи, и это ещё считалось признаком везения: хорошо уже то, что в остальные два раза не пошли на корм рыбам.
— Эх, удача в нашем деле — первое дело! — распинался старший рулевой Роб Нейман. — Хе-хе — вот такой, как говорят учёные люди... каламубр? Или шаламбур?.. Нет, Шаламбур — это боцман, которому полбашки реем снесло, когда шкот на грот-мачте лопнул. Ну да ладно! Вот возьми меня. Был я вором в Лондоне... Не сказать, чтоб чистое дело, но и народ меня уважал, и деньга водилась. Я широко жил. У меня были... принципы. Чтоб я хоть раз зарезал того, кто, не сопротивляясь, отдал монету и добро, или там попользовался дамочкой, которую грабил? А попадались такие красотки — пальчики оближешь! Не всякий так может. Но чёртовы дружки меня подставили — и пришлось дать тягу.
— Трудно было к морю привыкать? — спросил Тёрнер.
— Ничуть. Чем абордажный нож хуже шпаги? А ты сам-то, как попал на палубу, малый? — осведомился он у Билла.
— Как обычно бывает у нас в старой доброй Англии, — бросил он, горько осклабившись. — Парень из рыбацкой деревни приезжает в город продавать рыбу. На площади добрые люди встречают молодца, говорят: «Пойдём в паб, у нас сегодня радость — привалила монета. Грех не угостить хорошего человека. Мы тебя напоим элем!» Ну, тот и идёт. Его напаивают в стельку. Потом парень просыпается... на корабле. Теперь ты — матрос Его Величества. На много лет вперёд. Так и говорят: все моря — красные, окрашены кровью английских моряков.
— Да небось, Питер, ты-то сделан из другого теста?
— Да, — с некоей гордостью сообщил Блейк. — Я моряк — сын и внук моряка, родом из Корнуэллла. Отец мой умер в плавании и был похоронен в море, когда я уже был штурманом. Он всегда говорил, что мечтает умереть именно так. Мать, прознав про это, помаялась с полгода, да и отправилась на тот свет, за ним следом... Сестра замужем на севере.
— А, ну ты счастливый... — протянул Билли. — Хоть есть куда вернуться, если что... Мои-то все от холеры умерли.
Питер подумал, что, пожалуй, он действительно один из самых если не счастливых, то обладающих удачей на «Обручённом» — среди тех, кого словно в насмешку назвали её «джентльменами». Если посмотреть — сброд-сбродом. Англичане, шотландцы, валлийцы, несколько ирландцев, негров, мулатов, два испанца, пара голландцев, швед, дюжина французских буканеров с Эспаньолы, сектант из Каролины, трое ребят из Новой Англии, называвших себя странным словом вроде «джанки», метисы... Джакомо Ривьера, кривоногий венецианец — помощник плотника. И каждый попал на своё нынешнее место таким путём — что можно было бы писать роман.
Вот взять хоть Жака — сын преуспевающего сапожника захотел мир повидать, не сиделось ему в отцовской мастерской. В шестнадцать лет он подписал договор с Французской Вест-Индской компанией. Обещали новую жизнь и все богатства колоний — а кончилось всё продажей на рынке в качестве бессловесной скотины.
Парусный мастер Сайрус. Когда отец-фермер умер, надорвавшись на работе, он бросил к чертям свой клочок земли, ибо услыхал о Новом Свете, о виргинских колониях и Каролине, где картофель даёт два урожая в год, и отравился за океан, купив место на корабле за последние деньги. Дело кончилось лихорадкой, голодом и попрошайничеством у индейцев. Потом индейцы устроили набег, Сайрус еле унёс нога из посёлка, побирался уже у белых собратьев и, наконец, завербовался на корабль, оказавшийся пиратским.
Хаузер Бирд — матрос-голландец с военного фрегата, разбивший по пьяни голову старшине. Бежал, в Дюнкерке вынужден был завербоваться на пиратский корабль.
А их испанцы?..
Один — бывший каторжник Эрнандо, угодивший на галеры за то, что, будучи послушником, зарезал — мало не до смерти — отца-настоятеля. Конфликт, надо сказать, произошёл не из-за спора о тонкостях богословия, а на почве отнюдь не братской любви аббата к молоденьким монахам.
Родриго Иннезильо — корабельный плотник. Вот тоже судьба. Жил себе, честно служил королю на галеоне «Сантьяго-де-Куба», дослужился до старшего плотника — и думать не думал ни о каких корсарах. Да ваг в шторм рухнула на него бом-брам-стеньга. И ведь почти успел увернуться — так, вскользь по руке ударила. Но не было на корабле лекаря — экономили доны на лекарях, даже знахаря не было, костоправом на галеоне состоял сам Родриго. Ну кое-как наложили лубок — только срослась кость неправильно, и не смог больше бывший мастер держать рубанок и топор. Ну а раз так — иди на берег, гнить в канаве.
«Обручённый с удачей» подобрал его в Сан-Хуане, где он побирался у кабака, рассказывая свою печальную историю. Увидел его доктор Джонатан, да и вспомнил, что пару раз в бытность студиозусом исправлял такие переломы. А как раз тогда на «Обручённом» корабельного плотника прикончила приценившаяся к нему «жёлтая лихорадка».
Пираты — народ скорый на решения. Поставили оголодавшему калеке кружку рома, тот с непривычки сразу вырубился, а потому его потащили на борт — будто бы товарищи волокут пропившегося матроса. Ну а там доктор привязал бесчувственное тело к плотницкому верстаку, и плотницкой же киянкой перебил кость. После чего сложил всё как надо... Конечно, как до столкновения со стеньгой рука не стала, но работать Родриго смог не хуже, чем прежде, и всякий раз, завидев корабельного врача, низко кланялся...
А был ещё Жакоб-пастух. Жил себе не тужил недалеко от Марселя, пас коров, пока не явились алжирские корсары и не захватили его в плен, ни о чём не спрашивая. Побег, корабль, идущий в Вест-Индию, попытка «друзей» продать парня в рабство на плантации, драка, убитый «продавец», бегство и пираты...
А вот Джаспер Даффи, к примеру, пират потомственный. Он появился на свет на Мадагаскаре. Родителями его были туземка и пират Джим Даффи по прозвищу Гром, служивший под началом великого капитана Эвери. В двенадцатилетнем возрасте юный Джаспер покинул остров, упросив капитана проходившего мимо и завернувшего пополнить запасы пресной воды «купца» взять его с собой. С тех пор он кочевал с судна на судно, пока не попал в плен к корсарам и не принял решение вступить в их ряды, нарушив обет «не брать пример с отца», данный матушке.
Смешнее всего вышло с Кристофером Харвудом. Он был вполне себе честный потомственный моряк, отплавал уже с десяток лет на кораблях Московской компании, дослужился до боцмана и вполне мог бы стать помощником капитана — ибо был грамотен и знал — пусть и скверно, навигацию. Судьба, однако, поставила ему ловушку не где-то, а у себя дома, в доброй старой Англии.
После очередного плавания он отправился навестить семью сестры в соседний городок и, прогуливаясь с племянниками, стал свидетелем дикого происшествия: в мирно гуляющую толпу на полном скаку врезался отряд всадников, и во все стороны посыпались удары. Один из этих головорезов отстегнул стремянный ремень и принялся с размаху хлестать направо и налево концом с железной пряжкой — и случайно попал по голове племянницы Кристофера, маленькой Мэри.
Не помня себя, Харвуд, силой Господом не обиженный, выломал столбик от коновязи и размозжил череп негодяю так, что мозги брызнули в разные стороны... После чего подхватил плачущих племянников под мышку и был таков.
Каково же было ему узнать, что банда громил — не потерявшие ум разбойники с большой дороги, а люди местного депутата палаты общин, которую возглавляли священники и члены городского магистрата. Как раз намечались выборы, и «джентльмены» лишний раз напоминали простолюдинам, за кого голосовать[13]. Харвуда угораздило прибить местного дьякона и церковного старосту — преподобного Бирнса.
Само собой, не имея желания близко познакомиться с виселицей, Харвуд той же ночью бежал прочь, в Манчестере завербовался на идущий в Вест-Индию французский корабль и сошёл в Порт-о-Пренсе — уже зная, что ему нужно на Тортугу...
Каждый выбрал пиратство свободно, хотя это была свобода выбора между рабскими колодками, каторжным кайлом и палубой корсара. Ну или проще — между палубой и смертью. Что поделать, жизнь непредсказуема и полна неожиданностей. Никто из них не мог предвидеть, по какой дорожке придётся пойти. Но нельзя сказать, что выбравшие эту долю прогадали...
Как убедился уже Питер, порядки на какой-нибудь пиратской барке не шли ни в какое сравнение с обстановкой на военном корабле или торговом судне и были неизмеримо менее тягостными. Более сытная и разнообразная пища, отсутствие бессмысленных придирок, когда капитаны и офицеры изобретают ненужные дела для матросов, если вдруг увидят, что те отдыхают...
Да взять хоть костюмы. Конечно, на палубе и на парусах работали в одних штанах и драных сорочках. Если кто-нибудь из разбойников умирал во время плавания, его гардероб тут же распродавался с аукциона, и, собравшись у грот-мачты, все бурно спорили о ценах. Зато, схода на берег, разукрашенные, как павлины, они гордо вышагивали в своих великолепных нарядах по улицам городков и, за1уляв в трактирах, переманивали за свои столы портовых красоток, не оставляя никаких надежд местным франтам. Да разве мог простой матрос или даже капитан — такой, как отец Питера, — позволить себе щеголять в шёлковых рубахах, парчовых штанах, носить такие крупные бриллианты и роскошные перья на шляпах? Даже взойдя на плаху, пираты иногда, «блеснув» напоследок, разбрасывали толпе свои умопомрачительные одеяния — бриджи из малиновой тафты, дублеты с золотыми пуговицами и бархатные рубашки, разукрашенные кружевами.
Питер помнил своё изумление, когда обычно скромный капитан Джон сошёл на Тортуге с корабля. Это был шикарный господин в атласном камзоле ярко-алого цвета, богато расшитом золотыми цветами, и в шляпе с большим красным пером. На шее у него висели массивная цепь с бриллиантами и огромный алмазный крест. Композицию завершали два пистолета, заткнутые за пояс, и абордажная сабля на боку.
Знаменитый разбойник Робертс, которого часто вспоминал Харвуд, любил говорить: «Короткая, но весёлая жизнь — это моё правило». И, вступив на путь такой жизни, пираты, каждый на свой лад, пытались себя проявить...
На утро второй недели рейда, когда Блейк расхаживал вдоль борта, окрик с марса вырвал его из размышлений. Капитан подошёл к наветренному борту и стал всматриваться на юго-запад.
Питер пошёл за ним и остановился рядом. Несколько мгновений он думал, что глаза его подвели, глядя на грозную стену, поднимавшуюся от горизонта до неба: туча неслась на них со скоростью лавины в тёмном ущелье.
— Идёт буря... Свистать всех наверх!
На корабле начался аврал: все сворачивали паруса и разворачивали корабль, чтобы нос смотрел в бурю.
Ветер налетел так быстро, что экипаж не успел выбрать шкоты бом-брам-стеньги и кливера. Буря накинулась на «Обручённый с удачей», ревя от ярости, и наклонила корабль так, что зелёная вода залила палубу по пояс человеку. Поток подхватил Питера и мог бы унести за борт, если бы тот не успел ухватиться за снасти. Воздух так заполнился белой пеной, что Питеру показалось, что он тонет, хотя его лицо было выше воды. Его ослеплял белый туман.
Бом-брам-стеньга и кливер лопнули, и на полминуты корабль наполовину погрузился в воду. Море ворвалось в открытые люки, а снизу слышались грохот и треск: груз сместился, и некоторые переборки не выдержали. Грузно накренившись под тяжестью попавшей в трюм воды, «Обручённый с удачей» потерял всякое управление, его понесло ветром.
Но потом он медленно выпрямился под тяжестью окованного свинцом киля, хотя оснастка и такелаж корабля были разорваны в клочья и щёлкали на ветру. Часть рей сломалась и свисала, колотясь о мачты.
Задыхаясь и отплёвываясь, наглотавшийся воды и промерзший до костей Питер с трудом дотащился до трапа наверх. Оттуда он зачарованно и с ужасом смотрел, как мир вокруг растворяется в серебряной пене и взбесившихся зелёных волнах, покрытых длинными полосами пены.
Двое суток ветер не прекращался ни на мгновение, а волны с каждым часом делались всё выше, так что казалось, они встают выше мачт, обрушиваясь на корабль. Полузатонувший корабль с трудом поднимался им навстречу, и волны с потоками пены били о палубу. Двое привязанных рулевых пытались удерживать судно против ветра, но каждая волна перехлёстывала через их головы. Шторм гнал его с голыми мачтами, и земля с подветренного борта подступала всё ближе.
На второй день все на борту были совершенно истощены. Уснуть не было возможности, а питались лишь сухарями. К исходу дня из темноты послышался гром прибоя словно грохот орудий; с каждым часом тревога нарастала. Корабль несло на скалы.
На рассвете третьего дня сквозь туман и иену проступили тёмные угрожающие очертания земли, утёсы и рваная береговая линия всего в лиге за движущимися горами серой яростной воды.
Питер брёл по палубе, цепляясь за мачты и снасти при каждой новой волне. Морская вода лилась ему с волос на лицо, заполняя рот и нос. Кто-то остановил его — позади стоял капитан Джон в сбитой набок зюйдвестке. Задыхаясь, он бросил Питеру:
— Я знаю этот берег. Знаю, что там впереди.
— Нам нужно Божье благословение, чтобы удержаться на этом курсе, — крикнул Питер в ответ.
— Да вряд ли Иегова благословит нас, грешников! Может, лучше Дэви Джонса попросить? — выдал полузаглушённую ветром шутку Джон.
— Ром, сахар, патока, пряности, — раздражённо ворчал капитан, водя пальцем по строчкам. — И какой нам здесь от них прок? С тем же успехом мы могли бы возить уголь в Ньюкасл! А дальше ещё хлеще. Полотенца, сукно, котлы медные лужёные... Чёрт побери, кто мы? Вольные добытчики или старьёвщики какие-нибудь занюханные?! — Он в ярости швырнул на стол гусиное перо: — Разве за этим я вступил в «береговое братство»?! — Думал ли я, что придётся рисковать собственной шеей ради каких-то пуговиц, иголок, скверного сукна, мешков с сахаром и нескольких дюжин бочонков с виски и ромом?
— А хуже всего, что получим мы за это, в лучшем случае, половину, а то и четверть того, что оно стоит. Что поделаешь, — притворно вздохнул Джон и развёл руками, — оскудело нынче Карибское море на настоящую добычу. И я вам честно и открыто заявляю, что избрал корсарскую стезю не для того, чтобы довольствоваться жалкими крохами! — Он сочувственно посмотрел на заволновавшихся пиратов и добавил: — Держу пари, что и вам неохота подставлять головы под нули и ядра за жалкие гроши, которых и на выпивку не хватит. Золото, серебро, драгоценные камни — вот то единственное, ради чего стоит выставить на кон жизнь. А там уж... как повезёт. Пан или пропал. Я так считаю. А вы?
— Ясное дело! В самую точку! Слушайте, слушайте! Говори, Джон!.. Что делать-то надо? — послышались из радов разноголосые выкрики.
— Да ты не кипятись, кэп, — примирительно сказал Харвуд. — Есть у меня одна мыслишка. Думаю, братья, не отправиться ли нам в Ост-Индию, к берегам Малабара? В Индии нас ждёт богатая добыча — там торговцы так и шныряют, а флотов хороших, почитай, и нет — ни у местных царьков, ни у белых людей, Тем более им не до того — там все перегрызлись друг с другом: англичане, португальцы, французы, да ещё Великий Могол Так что им будет не до нас, и мы добудем немало жемчуга, золота и пряностей. Кроме того, мы сможем передохнуть на Мадагаскаре, где, как рассказывал братец Джаспер, можно вольготно жить джентльменам удачи.
Заговорили о пиратах Индийского океана. Кое-кто из ребят Джона там бывал — например, Пью.
— Клянусь ромом, там есть чью мошну растрясти... — сообщил он. — Множество судов, груженных и сокровищами империи Великих Моголов или дау с паломниками-мусульманами, плывущими по Аравийскому морю со всех концов мира, где молятся нечестивому Магомету — от золотой Мономонтапы до Малакки и Островов Пряностей. Все они стремятся к месту рождения своего бородатого пророка — и у них с собой немало золотишка в дар тамошним исламским ионам.
У парней с «Обручённого» от слов Пью загорелись глаза — каждый из них воочию увидел сундуки с кроваво-красными рубинами, сапфирами размером с кулак, грудами серебряных и золотых слитков. Вспомнили и о Занзибаре, куда стекаются работорговцы с половины мира.
— Недурно бы там поохотиться, — усмехался Харвуд. — Большинство торгашей, прибывающих в Занзибар, думают только об одном: как бы побольше накупить «чёрного дерева»! И везут с собой не только кандалы и ошейники для двуногой скотинки, но и золото. Много золота! Подумайте, чёртова уйма добра ждёт людей, достаточно смелых, чтобы взять его!
— Да не так всё просто, — возразил, видимо, задетый за живое Джаспер. — На Мадагаскаре теперь не очень-то и привечают вольных добытчиков. Разные сволочи сильно напакостили тамошнему народу, у которого теперь есть и ружья, и даже пушки. Да и флоты Великого Могола я бы со счёта не сбрасывал — малабарские флибустьеры мало чем уступят нашим, а кроме того, у него есть хорошие корабли, построенные по европейским образцам, и служит немало офицеров из Франции и Голландии. К тому же и у турок там появились фрегаты... не так всё просто, говорю вам!
Немало людей поддержало старшего помощника. Как ни соблазняли рассказы об Индийском океане, далеко не всем хотелось, похоже, расставаться с привычными водами и с Тортугой.
— Я, конечно, никого не пугаю, но дела такие, что если мы сунемся наобум в южные моря, то, может, нам и повезёт сорвать огромный куш, но с тем же успехом мы можем сдохнуть с голода в какой-нибудь бомбейской или португальской тюрьме. Так что, может быть, ну его, ребята? — закончил свою мысль Джаспер. — Тут всё знакомо и кусок не жирный да верный!
— Ну, может, и правда ну его? — махнул Харвуд ладонью. — И впрямь дело это такое, что может по-всякому обернуться... Я тут покумекал, — продолжал Харвуд, — и вот чего. Случилось мне как-то в Каролину ходить ...
Все замолчали — обычно Харвуд говорил по делу и разумно. Замысел его был прост, как всё великое. Замаскировать «Обручённого с удачей» под обычное торговое судно и совершить каботажный рейс вдоль побережья Новой Англии, заходя под видом купцов в каждый портовый город и распродавая скопившийся в трюмах товар североамериканским колонистам.
Боцман замолчал и закрыл глаза, что-то, видимо, вспомнив, а Джон нетерпеливо заёрзал: в отличие от команды байки бывалого корсара его отнюдь не увлекали.
— Так о чём я? — очнулся Харвуд. — Ну да, о Каролине. Мы тогда славно расторговались. По всему восточному побережью прошлись, от Чарльстона до Балтимора. Пошли бы и дальше, да трюмы опустели. — Капитан с сомнением хмыкнул, но всё же задумался. — Тамошний народ всё подряд скупал и неплохую цену давал. Нам хорошо, и им выгодно — налогов в королевскую казну платить не надо. Мы там всё своё барахло сбагрим, верно говорю!
— А я бы вот занялся другим дельцем... — произнёс Даффи.
Джон вскинул голову и вопросительно посмотрел на старшего помощника.
— Прошлым летом одиннадцать кораблей испанского «серебряного флота» попали в жестокий шторм и разбились о рифы недалеко от Флориды, совсем близко от берега, — сообщил Джаспер. — И серебро до сих пор лежит на дне. Надо лишь не полениться и поднять его. — Даффи поднёс к губам флягу и, сделав глоток, добавил: — Конечно, потребуются и деньги.
— Но у нас нет денег на такое рискованное предприятие, — посетовал боцман. — Для этого нужен водолазный колокол, нужны ребята, знающие это ремесло, хотя бы какие-нибудь жемчуголовы или добытчики кораллов... Что прикажете, напасть на жемчужные отмели и наловить там индейцев, которых испанцы приспособили к этому делу?
— Возможно, и так, — пробормотал Джон.
Происшедший разговор заставил его невольно хмуриться, ибо он знал, что разговоры о чужом золоте флибустьеры обычно ведут, когда своего не хватает... Хотя скоро всё может измениться — если подтвердится то, что сообщил ему осведомитель на Багамах.
...В ту ночь Блейку опять приснился всё тот же проклятый сон — о чёрном корабле и его капитане.
Со шканцев доносился злобный смех. Сам корабль представлялся сгустком мрака, бесформенной, бесплотной массой, чёрной тенью, скользящей по чёрным волнам, но Питер отчётливо видел бурунный след и клочья вырывавшейся из-под форштевня пены. А на мостике стоял Альфредо д’Аялла и добродушно ему улыбался.
...Случались в их лихих рейдах и такие благословенные деньки, когда некуда было спешить, не за кем гнаться, и никто, в свою очередь, не гнался за «Обручённым», и тогда корсары собирались в кружок на палубе, раскуривали т рубки и принимались травить морские байки, неторопливо потягивая ром или пиво. Посиделки затягивались далеко за полночь, и на них по пиратскому обычаю могли явиться все желающие...
Большой популярностью пользовались воспоминания о том, какие жизненные передряги вынудили рассказчика присоединиться в конечном итоге к «береговому братству».
Несмотря на молодость, Джаспер успел много где побывать и умел заворожить аудиторию своими рассказами о дальних морях и странах, о родном Мадагаскаре, где, по его словам, возникло уже несколько поселений бывших пиратов, решивших бросить прежнее ремесло и вернуться к оседлой жизни. От старых буканьеров он слыхал немало интересного о приключениях и подвигах знаменитых корсаров былых времён. Со времён Эвери, когда в Карибском море в очередной раз стало неуютно, многие вольные добытчики перебирались в Индийский океан, к Мадагаскару и окружающим островкам.
Пираты охотно женились на смуглых красотках и случалось, что выходили в министры у прибрежных вождей. Появилось даже особое племя — занамалата, в жилах которых смешалась кровь аборигенов и отцов пиратов из Европы. Их праотцом считался Джеймс Плантейн. Награбив огромное богатство, он создал своё королевство в долине реки Антанамбалана, собрав под свой стяг разношёрстный сброд — от изгоев из живущих тут племён до турок. Живших по её берегам дикарей он обложил данью, построил роскошный замок-крепость и ходил в набеги на соседей. В его гареме была почти сотая малагасийских девушек, которым он давал английские имена...
Отцу Даффи повезло меньше: после бурных схваток и абордажей он решил уйти на покой и поселиться на Мадагаскаре, где ему приглянулась младшая дочь местного владыки — царевна Рахена.
Другой популярный рассказчик был, без сомнения, Кристофер Харвуд, чьи байки выглядели, несмотря на фантастичность, весьма достоверными. Он лично знал самых прославленных флибустьеров семи морей. Знавал и благородного пирата Огида Боннета, который, по словам боцмана, ни черта не смыслил в управлении парусами, зато был «настоящим джентльменом».
— Ну так что, парни, хотите узнать побольше о корсарах, которых нынешним уже не переплюнуть, как ни тужься?
Разумеется, они хотели. Да ещё как! И Харвуд, поупиравшись для приличия, начинал рассказывать. Его слушали с замиранием сердца, с трепетом и восторгом, жадно ловя каждое слово и не решаясь переспрашивать или задавать вопросы. Так малые дети слушают страшную сказку, которую лучше не рассказывать перед сном:
— ...А был ещё такой Чёрный Капитан... Звали его по-настоящему Анри, но он имени своего не любил... Одевался он, что твой лорд, — ухмылялся боцман, скаля неровные и пожелтевшие от табачного дыма зубы. — И был страшным человеком. Как пить дать, не обошлось там без нечистой силы! А кое-кто считает, что сам Сатана на его корабле ходил. Друг мой у него служил — так вот слушок завёлся, будто на борту одним человеком было больше, чем по списку положено.
— И что же, кто-нибудь его видел? — с ноткой скептицизма в голосе поинтересовался присоединившийся к морякам доктор. — Каков он из себя?
— Видели-то его многие, и не раз. То на палубе, то в твиндеке, то ещё где. И выглядел он обыкновенно, как всякий другой, вот только обличья всё время менял. Но знающие люди говорили, что вроде знакомая морда, а как задумаешься и выходит, что нету на борту такого... А потом вдруг взял да и пропал — аккурат перед тем, как корабль Чёрного сгинул.
Шлюпку уже спустили, и Харвуд ещё раз осмотрел абордажный отряд.
Все были вооружены пистолями, саблями и дубинами, лица вымазаны ламповой сажей, так что выглядели они свирепыми дикарями, одетыми в просмолённые морские куртки, сверкали только глаза и зубы, а у двоих — топоры, чтобы перерубить якорный канат приза.
Кристофер последним спустился по шторм-трапу в шлюпку, и, едва оказался в ней, как та двинулась. Вёсла закутали в ветошь, уключины щедро смазали лучшим салом, так что единственный звук издавали волны, плещущие о борта...
На этот раз их целью был отстаивавшийся у берегов Кубы французский «контрабандист», ибо торговать законно и открыто в испанских колониях по-прежнему было невозможно, а значит — контрабанда процветала. Само собой об этом знали все, включая испанских чиновников. Некоторые из них давно и небезуспешно сотрудничали с вольными добытчиками.
От своих неведомых осведомителей капитан Джон и узнал место и время визита французов. И нанёс, так сказать, свой визит...
— Правь к кораблю с левого борта, — шёпотом приказал Харвуд.
Вёсла заработали быстрее. Вторая шлюпка шла следом, и квартирмейстер, вглядываясь за корму, одобрительно хмыкнул. Оружие у всех прикрыто, лунный луч не мог, отразившись от клинка или ствола мушкета, предупредить матросов на борту приза об опасности.
Когда они подходили к стоящему на якоре кораблю, Харвуд прочёл на его транце название — «Лютеция». Он с тревогой пытался обнаружить признаки жизни на борту: берег подветренный, а ветер у здешних берегов может резко поменять направление. Но, видать, вахта спала, потому что на тёмном борту корабля царила тишина.
Два матроса стояли наготове, чтобы смягчить швартовку, и, едва приблизившись к «Лютеции», борт шлюпки накрыли разлохмаченной каболкой, чтобы не стукнуть об обшивку и не поднять тревогу раньше времени. Так что прикосновение было бесшумным.
Томми Аткинс — ловкий, как мартышка, взлетел на борт, держа в зубах линь, и уже наверху закрепил его...
Харвуд схватил трос и поднялся на борт. Матросы, упираясь босыми ногами в борт, неслышно последовали за ним. Он вытащил из-за пояса дубинку и бросился на нос.
Вахтенный лежал на палубе, укрывшись от ветра, и спал. Харвуд одним ударом дубинки оглушил его. Через считанные секунды корсары были у люков, ведущих на нижние палубы, неслышно опускали их крышки, запирая экипаж внизу.
— На борту не больше двадцати человек, — произнёс Харвуд. — Остальные на берегу ловят креветок и черепах, накачиваются ромом и пивом, забыв, что есть мы! Сомневаюсь, чтобы они причинили нам много неприятностей.
Он взглянул вверх, на тёмные силуэты своих людей на фоне звёзд; те карабкались на ванты и бежали по реям.
Как только развернулся парус, спереди послышались негромкие удары: топор рубил якорный канат. «Лютеция» немедленно ожила, освободившись, и повернулась, ловя ветер.
А боцман уже был у штурвала.
— Веди прямо. Точно на запад! — рявкнул он, и рулевой круто, как мог, развернул корабль.
Затем матросы зажгли фонари, и квартирмейстер бегом повёл их к офицерским каютам на корме. Среди них был и Питер.
Харвуд тронул дверь каюты, ведущей в галерею, она оказалась незапертой. Кристофер быстро и молча прошёл в неё. Посветил фонарём, и на койке сел человек в ночном колпаке.
— Oui?[14] — сонно спросил он.
Квартирмейстер накинул ему на голову одеяло, чтобы заглушить крик, и позволил своим людям связать офицера и заткнуть ему кляпом рот, а сам выбежал в коридор и открыл дверь в соседнюю каюту.
Здесь, судя по роскоши, обитал капитан — полный седеющий мужчина средних лет. Он ещё не пришёл в себя от сна и ощупью искал саблю, висящую на перевязи в ногах койки. Питер посветил фонарём ему в глаза и прижал остриё своего клинка к его горлу.
— Сдавайтесь, а то придётся пустить вам кровь!
Противник поднял обе руки. По лбу француза градом катился пот, и рука его дрожала, когда он протянул Питеру своё оружие, сдаваясь в плен.
— Бонжур, капитан! — воскликнул Питер, принимая шпагу.
Он снял шляпу, отвесил галантный поклон и снова обратился к французу:
— Parlez vous anglais?
— Non[15].
— Врёте, чёрт побери!
— Я... я... сожалею...
— Оставьте сожаления для своих хозяев, которые останутся без груза.
— Но кто же вы?
— не имеет значения. Можете называть меня Питер. Ладно, ребята, — берите его!
Моряки потащили пленного француза на палубу.
Питер подбежал к последней каюте, но дверь распахнули изнутри с такой силой, что его отбросило к переборке.
Из тёмного проёма с кровожадным криком появился человек с саблей. Он взмахнул оружием, мстя штурману в голову, но в узком коридоре сабля задела дверной косяк, дав Блейку время прийти в себя.
С гневным рёвом незнакомец нанёс новый удар. На этот раз Питер парировал атаку, и клинок, пролетев над его плечом, рассёк панель за ним.
Два человека сражались в узком коридоре, почти прижимаясь друг к другу Француз выкрикивал оскорбления на смеси родного и английского языков.
— Чёртова английская свинья! Я забью твой кишки тебе же в твой глотка!
Корсары с поднятыми дубинами плясали вокруг, ожидая возможности ударить, но Харвуд, крикнул:
— Не убивайте его! Этот тип — наша добыча, за него можно взять выкуп!
Даже в слабом свете фонаря Питер сразу оценил своего противника. Более длинная сабля Питера в узком пространстве была скорее недостатком, и ему приходилось больше колоть, а не рубить.
Француз сделал выпад, потом пригнулся и прошёл под блоком Питера. Тот невольно похолодел: сталь пролетела над его правой рукой, миновав её всего на ширину ладони...
Прежде чем соперник смог отступить, Питер левой схватил его за горло.
Оба бросили сабли, которыми всё равно не могли пользоваться, и сцепились в узком коридоре, рыча, как собаки, взвывая от боли и гнева, когда подоспевший Харвуд успел ударить противника по голове. Дубина с рассчитанной силой обрушилась точно на бритую макушку — недостаточно сильно, чтобы проломить её, но так, что ноги француза подогнулись, и тот обвис в руках приватиров.
Отдуваясь, они опустили его на палубу, четверо прыгнули на него и прижали руки и ноги.
— Свяжите этого жеребца, — тяжело дыша, сказал Питер, — пока он не пришёл в себя и не разорвал нас на куски вместе с призом.
— Ты быть вонючий английский пират! — слабым голосом произнёс француз, тряся головой и извиваясь на палубе: он пытался сбросить державших его матросов.
— Я пропущу мимо ушей ваши грязные оскорбления, — вежливо сказал Блейк, приглаживая растрёпанную шевелюру и подбирая саблю врага. — Хотя, возможно, это воняют ваши обгаженные со страху подштанники — если они есть...
Окружающие одобрительно гоготнули.
— Пираты! Английский крысы! — бесновался пленник. В схватке ночная рубашка француза разорвалась, и он был почти голый.
— А кто вы такой, чтобы звать меня крысой? Волосатая обезьяна? Или содомит из Латинского квартала? То-то голым скачете? не стану спорить с человеком в таком похабном виде, — не остался в долгу Питер.
Харвуд тем временем объявил:
— Отличная работа! Считайте, братцы, что пятьдесят гиней уже у каждого в кошельке... А теперь пристаём к берегу — нужно разобраться с добычей и вообще...
Остров — один из сонма Карибских островов — был всего милях в пяти слева по борту.
Пока они высаживались, пока выгоняли на берег французов, прошло время. Одним словом, работы было много и в конце дня, так что Питер с Тёрнером свалились без сил прямо на палубе и забылись сном на удивление спокойным. Во всяком случае, чёртов д’Аялла этой ночью Блейка не навещал.
В капитанской каюте трофейного французского корабля Джон Серебряный занимался приёмом и пересчётом добычи — и своей, и команды.
Сейчас он осуществлял на практике старый — ещё времён сэра Френсиса Дрейка пиратский принцип, по которому каждый, кроме того, что ему полагалось по рангу, имел право на имущество пленных той же профессии. Штурман получал подзорную трубу и навигационные приспособления, хирург — инструменты и лекарства, и даже повар мог забрать себе котлы и оловянные кружки. Ну а капитан получал сундучок вражеского капитана и всё добро, что было в его каюте.
Правда, наряду с правами это накладывало и обязанности — прошли те времена, когда всё найденное сваливалось у грот-мачты и поровну делилось между вольными мореходами. Теперь капитан или квартирмейстер должны были изучить по книгам и судовым документам стоимость добра и прикинуть — что сколько стоит. Да ещё и разъяснить подчинённым, что к чему.
А то ведь было у того самого Гудли, когда, получив по жребию большой изумруд — в то время как все прочие
И поэтому-то Джон и должен был изучить судовой журнал и все корабельные бумаги... Вообще-то делать это полагалось в присутствии квартирмейстера, но Кристофер был занят на берегу, да и команда доверяла «старине Окороку». Тем более что денежный сундук «Лютеции» был уже взломан да и серебряный сервиз француза пошёл в дело. Но было ещё кое-что...
Открыв сундук капитана, он прежде всего увидел кошелёк. Бросив взгляд на золото, он взвесил его, покачав на руке...
— Весьма обязан вам, мусью лягушатник! — проговорил Джон. — Я думаю, что ваша жизнь, которую мы сохранили, чего-то стоит. Да и вообще богатство — это грех, — продолжил он, засовывая кошелёк в карман.
Через пару минут среди аккуратно вычищенных и пересыпанных табаком от моли и прочих тварей вещей (капитан «Лютеции», ныне оплакивающий свою неудачу на оставшемся позади островке Карибского моря, был, видимо, изрядным щёголем) Окорок нашёл второй кошель. Пират брякнул его на стол, не забыв проверить, закрыта ли дверь, и высыпал оттуда груду золотых монет. Ливры, риалы, гинеи, гульдены, дукаты...
Собрав монеты, он тщательно запаковал их в замшевую утробу кошелька.
— Нет ли у этого капитана ещё чего полезного? — пробурчал Джон в бороду.
Сперва раскопки в сундуке красного дерева с музыкальным (чтобы вор незаметно не открыл) замком особого удовлетворения не принесли — кроме добротных вещей и бритвы отличной индийской стали, ничего не обнаружилось. Но на самом дне он нашёл небольшую деревянную шкатулку.
Джон поднял её и осмотрел вырезанное на крышке имя.
— Преподобный Джейкоб...
Шкатулка была закрыта, но абордажный кортик с этим справился. Джон хищно ухмыльнулся, увидев её содержимое, и пропустил сквозь пальцы унизанную бриллиантами золотую день, с массивным серебряным крестом, усаженным сапфирами чистой воды.
Он налил себе французского коньяка из капитанского поставца, чокнувшись со своим отражением в мутноватом зеркале.
— Ну-с, мусью лягушатник, — как бы то ни было — если прав старина Кальвин и ни один волос не упадёт с головы человека без воли Божьей, то, очевидно, вашу посудину и ваше добро мне отдал Бог! — Джон усмехнулся. — В противном случае пришлось бы предположить, что лорд Люцифер настолько могуч, что способен распоряжаться судьбой святынь вроде этого креста, который непонятно, как к вам попал. Возможно, даже вы уронили хозяина за борт... Но как бы то ни было — этому я найду применение. А первый кошель надо будет вывалить в общий котёл — пусть ребята знают, что старина Окорок не крысятничает и что Серебряным прозвали его не за сребролюбие!
Покончив с трофеями, он сел за стол и принялся просматривать корабельный журнал и документы.
Журнал будет интересно почитать позже. Он отложил его в сторону. Просмотрел документы — патент от Французской Вест-Индийской компании, какие-то бумаги от адмиралтейства, за подписью какого-то адмирала маркиза де Траверсе...
— Увы, ваша милость, мусью лягушачий адмирал, — улыбнулся Джон. — С сожалением вынужден огорчить: вам придётся попоститься, и никаких прибылей с этого рейса вы не получите. Но если подумать — оно и к лучшему. Меньше золота — меньше соблазнов!
Опись грузов разочаровала. «Лютеция» везла в основном дешёвые товары: ножи и топоры, сукно, инструмент плотницкий и кузнечный. Правда, было ещё три с половиной сотни мушкетов и десять тысяч фунтов свинца, хотя по иронии судьбы почти не оказалось пороху.
— Чёрт-те что! — пожал Джон плечами. — Зачем им столько мушкетов? Или они собирались продать их индейцам, а то и маронам, чтобы те пощипали пёрышки идальго? Какой стыд, любезные — делать такие гадости братьям — королям? — подогретый крепким дорогим напитком, Джон пришёл в игривое настроение. — Что называется — политика! И вы ещё называете ворами и разбойниками нас? Ну а кто вы после этого? — укоризненно покачал головой Джон. — Я полагаю что найду лучшее применение для этого корабля и груза, — пообещал он себе и отхлебнул коньяку. — И клянусь, когда разбогатею и куплю себе какой-нибудь завалящий титул — не буду лезть в политику: грязное это дело!
Хекторо до Барбоза не знал, куда идти, но направился к берегу и постоял немного, глядя на море.
Он сейчас бы не отказался помериться силами с какими-нибудь грабителями, решившими очистить карманы одинокого идальго — да только вот таковые если его и засекли, то поняли, что связываться с этим типом с безнадёжным мраком в глазах — себе дороже. Так что на деньги его никто не польстился. Хотя в кошельке у него было примерно двести эскудо — тридцать с чем-то фунтов или три тысячи гульденов.
Но даже будь у него в сто раз больше: какой прок с денег, если то, что нужно ему, Хектору до Барбозе, на них всё равно не купить? Чтобы сбросить его в канаву жизни, всего-то и хватило, что старого пергамента да неверного друга. Клочок козлиной шкуры и ничтожный человечишка — и жизнь его толком не начавшись, рухнула...
«Покончить с собой? Неужели это единственный возможный исход для него, который лишь три месяца назад почитал себя счастливейшим из смертных?» То-то будут рады портовые нищие, найдя при нём забрызганный кровью и мозгами кошель, набитый золотыми кругляшами?
Картинка воочию предстала перед его внутренним взором — подробная, до мелочей, вроде ползающих по его широко открытым глазам довольных мух...
— Нет уж! — вслух сказал Барбоза. — Не дождётесь, сеньоры!
Он принялся разглядывать корабли в гавани.. Взгляд бывшего лейтенанта флота Португальского королевства остановился на грех, стоявших поблизости.
Один — французский фрегат. Ну, тут ловить нечего.
Второй — испанский работорговец, идущий на рынки Мексики. Сама мысль о плавании на таком корабле внушала ему отвращение, тем более, что исходящее от него зловоние ощущалось даже не берегу. Именно на таком корабле когда-то привезли из Африки прапрабабку до Барбозы ставшую любимицей сеньора и матерью его детей. Бедный Алвару до Барбоза и подумать не мог, что времена изменятся и толики африканской крови, текущей в жилах, хватит, чтобы сломать жизнь его потомку и обесценить все заслуги предков и три полученные в боях с англичанами и пиратами раны, обеспечив Хекторо и позорное увольнение с флота, и разрыв помолвки с лучшей девушкой Рио-де-Жанейро...
Взгляд его остановился на третьем — бриге... Лейтенант отчётливо видел на транце корабля его название — «Обручённый с удачей». Вдоль борта — крышки орудийных портов, но корабль не демонстрирует своё вооружение, легко покачиваясь на волнах. Барбоза понятия не имел, откуда он пришёл и куда направляется. Хотя догадывался.
И это тоже был выход — не для благородного идальго, конечно, но вот для него, пожалуй, подойдёт. Гораздо хуже будет, если он вернётся в Бразилию. О его позоре будут шуметь во всех тавернах и портах, во всех гарнизонах и частях, в гостиных богатых домов и поместий. Он станет изгоем, на которого будут указывать пальцем... Так почему бы дону Барбозе не исчезнуть?
Повернувшись, он направился к ближайшему трактиру. Поблизости выясняли отношение два пьяных боцмана.
— Ну что? — хрипел один, англичанин. — Мариэтта не согласилась с тобой спать, а со мной согласилась? Видать, у тебя здоровье не в порядке, раз ты ей не понравился!
— В порядке! — рычал второй, француз судя по выговору. — Настолько в порядке, что при следующей встрече я готов отрубить твои жёлуди и твою гнилую морковку!
— Когда придёшь, прихвати шпагу, — крикнул в ответ противник. — Я разрублю тебя ею, как ягнёночка, чтобы дьявол мог поджарить.
Моряки захохотали вперемежку с бранью и божбой, сопроводив друг друга на прощание непристойными жестами.
...Зайдя внутрь, португалец уселся за столик и заказал бутылку дорогого кларета и жареную рыбу. На него почти не обращали внимания. Ну пришёл и пришёл, ну пьёт человек — а что ещё делать в кабаке?
Наконец, решившись, он подозвал одну из подавальщиц.
— Где сидят моряки с «Обручённого с удачей»? — спросил он, бросив на грязный стол серебряный риал.
Девчонка схватила щедрую плату и быстро спрятала её за лифом простого платья. Потом кивком показала на стол в углу комнаты, за которым сидели трое.
— Отнеси им той ослиной мочи, что вы здесь подаёте вместо вина, и скажи, я за него заплатил...
Выходя из кабака полчаса спустя, Барбоза уже знал, куда направляется «Обручённый с удачей», чем занимается, а также как зовут капитана и каков его нрав. Спустившись к воде, он нанял шлюпку и приказал везти себя на бриг.
Вахтенный на борту «Обручённого» заметил его, лишь когда шлюпка оказалась у борта. Барбоза окликнул матросов на палубе и попросил разрешения встретиться с капитаном.
Плотный краснолицый матрос встретил его и провёл на корму в каюту Джона Серебряного. Тот, казалось, не особенно удивился гостю.
— Вы Жан Аргентье? — осведомился гость.
— Ну, можно и так, — пробурчал Джон. Однако же указал жестом Хекторо на табурет и предложил оловянную кружку с вином. — А вы, мистер кто будете?
— Хекторо Жуан де ля Мария эль Камбио до Барбоза, дон Коареш, бывший лейтенант флота государя Педро II — короля Португалии Бразилии и Анголы. Артиллерист, два года отучился в университете в Коимбре, ещё учился у иезуитов. Участвовал в четырёх боях с корсарами — включая мавританских, пустил ко дну одного голландского приватира... — ровным голосом отрекомендовался гость.
Ни единый мускул не дрогнул в лице у капитана «Обручённого с удачей».
— Любопытно, приятель, — только и изрёк он и потёр отросшую щетину. — Но что за дело ко мне может быть у португальского идальго да ещё офицера флота — хоть даже и бывшего?
— Я... хочу разделить вашу судьбу. Хочу... стать вашим человеком, — с трудом подбирая слова, сообщил Хекторо.
— А ты знаешь, что мой корабль не совсем, так сказать, обычный? — сдвинув брови, уже другим тоном осведомился Джон.
— Можно догадаться... — пожал до Барбоза плечами.
Джон искренне улыбнулся в рыжие усы. Помолчал. Налил себе и гостю ещё вина, выпил, ещё помолчал.
— Даже не знаю, идальго, что тебе сказать? — наконец вымолвил он. — Само собой, лихие парни, умеющие обращаться с пушками и знающие, с какой стороны держаться за клинок, всегда в нашем деле нужны! Только — тут вот какие дела...
Я ведь, заметь себе, даже и не спрашиваю, с чего это ты вдруг вздумал предать своего короля. Мне это, может, и интересно, да не нужно, а ты, надо полагать, знаешь, что делаешь...
Но что хочу сказать: у нас не военный корабль и всех э тих штучек с профосами и битьём матросов тростью не водится — у нас свои устав и порядки.
Если я, положим, поручусь за тебя, ребята, наверное, не будут против — тем более, хороший канонир нам бы очень не помешал. Но, видишь ли, какая закавыка — тебе ведь придётся есть из одного котла с неграми и мужиками, спать на пушечной палубе, как положено простому флотскому пушкарю, получать долю от добычи всего лишь вдвое больше, чем у самого простого заряжающего или обычного абордажника, — а нет добычи, нет и платы.
А если ты вздумаешь полезть в драку, когда какой-нибудь — кххэээ, — он хохотнул и нарочито шумно почесал живот, — грубый мужлан отпустит в твой адрес мелкую шутку — то тебе дадут для начала по заднице плёточкой — да-да — по твоей дворянской заднице, а если ты не поймёшь, что к чему, — просто выкинут за борт. Ну или высадят на первый попавшийся берег — и хорошо если это будет островок с десятком пальм или там Эспаньола. А если — риф, заливаемый приливом?
Ну, то что тебе придётся, возможно, палить по кораблям твоего короля, где остались, может быть, твои друзья и даже родственники, — это всё мелочь. Как — выдержит это твоя дворянская честь? — И Джон самым наглым образом уставился в глаза собеседнику.
Лицо дона Барбозы исказила не злость или ярость, но какое-то дикое, неподдельное отчаяние.
— Честь... — ледяным голосом произнёс он. — Какая, в глотку дону Сатане, честь?! У меня больше нет ни чести, ни друзей, ни родственников — нет, понимаешь, капитан?! Ничего нет! Наверное, и до Барбозы тоже нет — был да весь вышел!
С минуту Джон смотрел прямо в глаза дону Барбозе.
— Ну ладно, — принял он решение, — я согласен, а там как ребята скажут. Найдёшь Кристофера Харвуда — он сейчас заведует пушками, и доложишь, что я прислал. Но смотри — если что — ты выбрал сам. Не жалуйся — ни если будешь подыхать с выпущенными кишками на палубе, ни если на рею подтянут...
Когда дверь за португальцем закрылась, Джон усмехнулся, качая головой. Чего только в жизни не бывает? Кого только не встретишь, плавая по морям? Поневоле станешь философом.
— Клад?! — переспросили Джаспер и Рыжий Пью.
— Клад? — недоверчиво усмехнулся Харвуд. — Окорок, ты не перебрал?
Как уже знал Питер, разговоры про то, что капитаны старых времён только и делали, что закапывали в землю сундуки с сокровищами, перед этим перебив всю команду или хотя бы её половину, ходили по Карибам уже давно. Ему даже было странно — какой дурак вздумает прятать в землицу добычу? Да и команда любого приватира не даст так просто себя перерезать — а не понравившегося капитана самого зароет вместо тех сундуков или внутри них. И вообще — о каком закапывании кладов может думать человек, который рискует жизнью буквально ежедневно: если не при абордаже погибнет, то во время шторма?
Подобное существование не располагает к раздумьям о завтрашнем дне — оно побуждает человека «жить одним днём» и спускать всю свою долю в порту на выпивку и женщин. Опять же пиратский корабль — это не паршивая рыбачья скорлупка. Так ведь и за той присматривать надо. А ещё есть порох, пушки, еда (на одной солонине разоришься!), взятки портовым «крысам», подарки губернаторам с комендантами, чтобы закрывали глаза на грузы, на которые документы не в порядке. А ещё надо платить осведомителям.
Да и зачем прятать деньги в землю, когда их прекрасно можно положить в банк? Ибо ростовщики и банкиры что Нового Света, что Старого охотно принимали их, не особо выясняя происхождение.
Нет, бывало, например, когда корабль разбит или просто повреждён, или добычи много, её прячут — на время, которое нужно, чтобы сплавать до Тортуги, Багам, Кюрасао или Порт-Ройяла — и вернуться. Но при этом присутствует вся команда — иначе и быть не может: ибо добыча — это общее достояние. Нередко простачкам продают карты кладов Моргана или там Дрейка, чтобы заработать на ром и девочек, а потом весело смеются над недотёпами.
Так что, понятное дело, сообщение Джона Серебряного вызвало смешки и едкие шутки у матросов и офицеров «Обручённого с удачей», собравшихся у грот-мачты...
— Вы не фыркайте, а послушайте сперва! — повысил голос Джон. — Все знают, как погиб Олоннэ? — спросил он.
— Сколько помню россказни в кабаках, Олоннэ со своими людьми попал в руки дикарей... Они разорвали их в клочья и зажарили, а потом слопали... — бросил Харвуд. — А это тут при чём?
— Это неправда. Погиб он в бою, и кораблик его был загружен таким количеством трофеев, что совершенно потерял маневренность. Золото, серебро, рубины, сердолик, кораллы, жемчуг... И это — не упоминая уже о святынях, награбленных в прибрежных городах испанского Мэйна.
Вы знаете, что за чёртов сын был Олоннэ: стоило ему войти на флагмане в порт, поднять «Весёлого Роджера» и дать залп бортовых пушек, после чего все — от обычных горожан до священников — хватали свои ценности и сломя голову неслись к берегу, неся выкуп и пряча девственниц — что не всегда удавалось! Пушки были, сам понимаешь, не только на кораблях Олоннэ, но и в штанах у его братвы, если ты понимаешь, что я хочу сказать, — ехидно закончил Джон. — Ну да ладно... Потерпите — всё объясню. Тут всё не так просто. Теперь кто-то из вас знает, кто такие были ацтеки?
Питер невольно напрягся, машинально потрогав украшение. Сколько он помнил, прочитанные им ещё в Англии книги гласили, что так звали себя жители завоёванного испанцами царства в нынешней Мексике.
— Ну слышал... — пробормотал он.
— А про их сокровища?
И это тоже было знакомо Питеру. После того как конкистадоры захватили большую часть ценностей индейцев, ацтекские жрецы и правители тайно вывезли всё, что осталось, из Теночтитлана. Война с конкистадорами и привезёнными ими болезнями белых людей, такими, как оспа, почти уничтожила народ ацтеков, и вместе с ним исчезли с земли все сведения о зарытых где-то сокровищах.
Остальные покивали головами — мол, знают про золото краснокожих, чего уж там...
— Но при чём тут какие-то ацтеки? — бросил Пью.
— Дела такие, что Олоннэ хватанул и ацтекского золота, и его вместе со всем добром тоже можно найти. Вот как было на самом деле... — Джон вытащил ветхую бумагу... — Это я купил у одной канцелярской крысы из Гаваны — всего за сто ливров.
«Выписки из протоколов канцелярии Королевского суда испанскому Адмиралтейству по особому делу, — начал он — Рапорт дона Луиса де Новега, капитана флот а, командира королевского судна, именуемого “Сан-Сальвадор”, господину маркизу де Корллеоне, начальнику эскадры, главнокомандующему...
Дон Адмирал! Имею честь представить вам настоящий рапорт касательно пиратского фрегата, потопленного королевским кораблём “Сан-Сальвадор”, принадлежащим к эскадре под началом Его превосходительства дона адмирала Родриго графа де Гарофа. В нём некоторые люди с моего корабля узнали “Морской бык”, фрегат о двадцати пушках, плававший под командой преступника Олоннэ».
...Так... Дальше идальго изъясняется в почтении к своему королю, ну это не интересно...
«Завидев идущий с подветренной стороны корабль, опознанный как пиратский, я немедленно привёл судно в боевую готовность, продолжая править в бейдевинд, дабы выбраться на ветер неприятелю. В чём я преуспел раньше, чем он проник в мои намерения...»
— Ну, короче, — бросил Джон, видя поскучневшие лица команды. — Когда Олоннэ — а это он погнался за испанцем — уже пошёл на абордаж, дон не будь дурак влепил ему в упор всем бортом. Ну и, видать, угодил аккурат куда надо — и на «Быке» рванул порох.
Теперь дальше...
«...Согласно выпискам из журнала допроса, снятого с уцелевшего матроса, взятого из воды после потопления каковой допрос снимали мы, дон Ги де Гентоен, кавалер, сеньор..., комиссары короля, уполномоченные...
Спрошенный, как законом положено, от имени Его Католического величества и прочее... отвечает: именуется Том Тробл, горожанин из Корнуэлла, лет от роду около тридцати, исповедует святую католическую веру... Поклялся на Святом Писании...»
Так ну это не интересно...
«Спрошенный и прочее... Отвечает: что за всю свою жизнь и службу под началом злокозненного Олоннэ захватил такое большое число судов, что совершенно не в состоянии все их припомнить... Спрошенный о самых последних из его столь многочисленных захватов, о тех именно, какие Олноэ произвёл в течение последних своих походов, отказывается отвечать, уверяя, что запамятовал.
Спрошенный... просит снисхождения, обещая выдать сокровища Олоннэ, которые он награбил в своих походах и ещё захватил в языческом храме на неизвестном ему острове у берегов Юкатана. На вопрос — знает ли он координаты острова — спрошенный под пыткой ответил, что не знает, ибо навигации не разумеет, но мог бы поискать сей остров ибо помнит, как туда шёл корабль. На вопрос — чем он может доказать правоту своих слов, потребовал пренагло пообещать, что его не накажут смертью и не подвергнут заключению в тюрьму или каторжным работам... И повергнутый пытке стоял на своём, пока не умер посреди допроса — видимо, впав в упорную ложь...».
— Вот и всё, парни... Такие дела! Ну что скажете?
— Ну и чего? — недоумённо осведомился Рыжий Пью. — Может, оно, конечно, и правда! Но нам-то что с того? Аль ты можешь выкупить у чертей душу этого бедолаги Тома и спросить про клад?
— И в самом деле, Окорок, — засомневался Харвуд. — Может, всё было как раз не так: парень-то про клад сказал, а его доны по-тихому и придавили, чтобы добро тайком вырыть и поделить — без ихнего католического величества?
— А вот и нет, — усмехнулся в отросшие усы Джон. — Клад, уверен, лежит и дожидается нас, парни. А что до того, как мы его найдём, то один мой осведомитель рассказал, что на Багамах живёт ещё один человек, спасшийся с посудины Олоннэ. Вот так. Ну чего, идём за ним?
— Идём, идём! Давай, Джон! — загудела вразнобой флибустьерская сходка. — Но сперва отметим начало похода!
Целых пять дней лавировал «Обручённый», идя то правым, то левым галсом поперёк Багамского пролива, который далеко не широк и отнюдь не безопасен, так как с севера ограничен множеством подводных рифов, а ветры там крайне непостоянны. Джаспер, прошедший его уже раз из конца в конец, к счастью, знал все его опасности и изгибы, а Джон распорядился, чтобы Питер не отходил от старшего офицера, поглощая премудрость местного кораблевождения...
В конце концов они прошли мыс Песчаный, которым заканчивается Флорида, на шестой день плавания. После этого Джон сейчас же повернул к северу, чтобы должным образом обогнуть последние вест-индские острова Абако и Большую Багаму и пристать в Нассау.
На седьмой день ветер внезапно переменился с восточного на западный и сильно посвежел. Чистое небо покрылось густыми облаками, и порывистые шквалы следовали друг за другом без перерыва. Моряки закрепили брамселя, подобрали бизань, зарифив паруса... «Обручённый» пошёл в полный бакштаг скорее, чем любой из известных Питеру судов.
И наконец, оставив за кормой продолжающую свирепствовать непогоду, вошёл в бухту Нассау.
Первым делом в капитанской каюте Джон выслушал сбивчивый доклад своего человека — неприметного типа с внешностью стряпчего-неудачника. И услышанное его не обрадовало.
— Значит, говоришь, сидит Диего-однорукий в тюрьме и помирает без малого? — процедил он, не разжимая челюстей.
— Так в том-то и дело! — закивал пиратский осведомитель. — Как раз дней пять назад драка была в «Пьяном кашалоте», ну Диего, даром что однорукий, в стражника и швырни табуретом... Сунули его в кутузку, да ещё помяли... Вот лихорадка-то на него и напала.
— И что делать присоветуешь? — глаза Джона сузились. — А то ведь я тебе за что монеты отстёгиваю! Ты вроде как тут лучше меня все ходы-выходы знаешь?
Сейчас мысленно Окорок прикидывал, можно ли будет по-тихому с чёрного хода наведаться в тюрьму и, не навалив гору трупов, забрать оттуда этого Диего? Настроен он был решительно, потому что просто так прощаться с золотишком Олоннэ не намеревался.
— Не сомневайтесь, мистер Джон. Я уже договорился со старшим надсмотрщиком. Он вас будет ждать сегодня в трактире «Джозеф и Пеликан», он там ужинает почти каждый день! Я сказал ему, что в тюрьме сидит ваш родственник...
— И какого же дьявола ты всё сразу не сказал?! — рявкнул на него Серебряный. — Ох, помяни моё слово погубит тебя твоя хитрожопость! Ладно! — на стол брякнулся увесистый холщовый мешочек. — Вот твоя плата...
Предоставив команде развлекаться по мере возможностей, Джон Серебряный, прихватив с собой квартирмейстера и ещё пяток ребят понадёжнее, отправился на встречу с тюремным смотрителем.
Встреча была назначена в одном из самых шикарных трактиров Нассау, таившемся на окраине порта, среди лачуг и извилистых проулков. Путь до него они миновали спокойно, за вычетом забавного происшествия уже ближе к концу путешествия.
Джон как раз опередил своих спутников, как вдруг неизвестный вышел из-за ствола пальмы, так что корсар его сразу и не заметил. Лишь блеск тесака в ручище здоровенного громилы, чьё лицо было завязано тряпкой, заставил его поднять голову...
— Кошелёк или жи... — начал было бандит, но тут из-за угла появились отставшие спутники Джона...
Жалобно взвизгнув, незадачливый бандит с быстротой побитой собаки ринулся в заросли гибискуса....
— Ну и ну! — возмутился Джон. — Дожили — всякие бродяги сухопутные вольных добытчиков грабят! — и вдруг расхохотался...
За ним — другие. В самом деле — смех да и только — пирата вздумали грабить!
До «Джозефа и Пеликана» добрались без приключений.
— Скажи, приятель, — обратился капитан к торчавшему за стойкой усачу в вязаном колпаке. — А не подскажешь ли, где тут сидит мой старый знакомый мистер Фрезер?
— Если вы капитан Джон Смит, то он просил вас подняться к нему в угловую комнату на второй этаж, — равнодушно сообщил кабатчик.
Серебряный с полминуты подумал, почёсывая нос.
— Да, приятель, ты угадал, я именно что капитан Джон... Смит. И думаю, что именно про меня говорил мистер Фрезер.
— Да кто вас знает? — хитро прищурился трактирщик. — Мало ли по морям плавает Джонов Смитов? Но, впрочем, это не моё дело...
— Соображаешь приятель, — кивнул Джон, и о стойку звякнул золотой пиастр. — Угости хорошо моих ребят, ну а я потолкую со своим старым знакомым, — бросил он уже поднимаясь по лестнице.
Все шестеро его спутников чинно, как на званом обеде, уселись за стол и принялись поглощать тепловатый грог из кружек, заедая его жареной телятиной и при этом не забывая чутко прислушаться к разговорам. Кто бы знал, сколь ценных призов вольные добытчики захватили благодаря болтовне пьяных матросов в кабаках и скольких опасностей им удалось избежать!
Слева от них в углу собралась компания моряков, судя по всему со стоящего в бухте вест-индийского транспорта. Они успели уже «загрузить трюмы» изрядным количеством спиртного, поэтому разговор шёл на повышенных тонах. Слово держал немолодой низкорослый крепыш, по виду боцман, и обсуждали они, похоже, что-то важное.
Кристофер навострил уши.
— А то и говорю, что не брехня! — ещё сильнее повысил вдруг голос рассказчик. — Клянусь своей шкурой — не брехня! Дэви Джонс — это не какой-то там лепрекон с сидом! Он ведь не просто по кабакам ходит стаканчик виски пропустить или там с девчонкой позабавиться — хотя и такое бывает. Он поиграть любит — нету ему лучшего развлечения, как в кости перекинутся с моряком. Будь ты последняя «пороховая обезьяна», будь хоть сам адмирал, без разницы.
— Складно говоришь, Джерри, — с сомнением помотал головой кто-то из собеседников. — Но вот на что ж он может играть? На селёдку да каракатиц?
— Ну эт-ты, Марк, хреновину спорол, — рассудительно произнёс другой. — Само собой, у Дэви Джонса золотишко водится. Все потонувшие корабли — его!
— Так и я про то ж! — вступил в разговор третий. — Зачем Дэви Джонсу наши медяки? — он бросил на стол истёртый пенни. — Зачем, когда у него своего полно?
— Не понимаете вы, — вновь повысил голос бородач. — Он ведь не на деньги играет, а на
— Точно! — пробормотал кто-то. — Слыхал я от дядьки своего, что в Глазго на постоялом дворе кухарем служил. Остановился у них один тип, вроде моряк по виду, но при деньгах, этак лет тридцати. Утром приходит служанка его будить, а в кровати мёртвый старик лежит! Весь высохший как будто ему сто лет в обед! Только перстень на пальце, как у постояльца.
— Не знаю, — пробурчал Марк, — только я бы уж точно с чёртушкой Дэви играть бы не сел, не зря его молва зовёт «Большой Мерзавец Джонс»! Определённо смошенничает. Трудно, что ль, нечистой силе в кости честного моряка обмишулить?
— Нет, — вновь взял слово рассказчик. — Дэви Джонс честно играет: иначе какой азарт?
— Повстречать бы, — мечтательно произнёс какой-то молодой матрос. — Сыграл бы с ним лет на двести жизни...
— Да как сказать, — покачал головой Джерри, подёргав себя за бороду. — Выиграть-то можно многое, но вот твоя ставка всегда одна.
— Душа? — с испугом поднял брови молодой.
— Нет, — пожал плечами Джерри, — Дэви Джонс, видишь ли, нечисть старая, ещё со времён до Христа. У неё власти над душами крещёными нет. Что у Дэви Джонса, что там у Барона Субботы, или у тех индейских демонов, каким краснокожие молятся. А вот жизнь твою забрать может. Ставка у него — твоя голова. Если проиграешь, утащит он тебя на дно, утонешь, как крыса в бочке. Тогда из твоего черепа он себе чашу для пунша сделает, а из мослов — кости игральные выточит!
После этих слов компания примолкла, да и Кристоферу, в подобные вещи не очень верившему, тоже стало как-то не по себе...
Тем временем наверху шла беседа между Джоном и важным господином в жёлтом кафтане и расшитой серебром треуголке, больше всего напоминавшем эсквайра средней руки.
— Значит, говорите, мистер Джон Смит, — многозначительно ухмыльнулся Фрезер. — Ваш дядюшка случайно оказался постояльцем в моей... кхм, гостинице? Честно говоря, странная история: у такого почтенного, кхм, смею надеяться, джентльмена, вдруг обнаруживается дядя-испанец, да ещё — подозрительный пропойца и бродяга? Я прямо-таки не знаю что и думать!
— О, я и сам иногда не рад. Но что поделать, родню не выбирают! — нарочито громко вздохнул Джон. — Покойная сестра моей тётушки была столь неразумна в выборе жениха...
Тут он никоим образом не оскорбил память своей родни — ибо у тётушки капитана сестры не было — она была единственной девочкой из десятка детей, рождённых в семье.
— Не продолжайте, — вдруг подмигнул ему Фрезер. — Я, знаете ли, совсем не собираюсь выпытывать ваши семейные тайны. Хочу всего лишь указать, что, если я возьму и просто так отпущу вашего дядюшку, у меня могут быть неприятности. Я честный человек, мистер Смит, и моя репутация стоит дорого...
— Сколько? — осведомился корсар, сообразив, что настал момент, когда нужно ставить вопрос ребром.
Фрезер молча показал один палец.
— Это... десятков, сэр?
— Как вы могли подумать? — рассмеялся Фрезер. — Я что, продаю вам вола или старую клячу? Я продаю то что вам очень нужно: чтобы дядюшка вышел на свободу... Хотя... — он опять хитро усмехнулся... — Бывает, что наоборот: некоторые желают, чтобы кто-то из-под моей... кхм, опеки не вышел... Или вышел вперёд ногами. Кстати, если вам вдруг понадобится...
— Нет, благодарю... — саркастически усмехнулся Джон. — Возможно, в будущем. Значит — сотен?
Кивком головы тюремщик подтвердил догадку.
— Так по рукам?
— По рукам! Завтра днём приходите и забирайте старикашку... пардон — дядюшку, — рассмеялся Фрезер, скрепляя сделку рукопожатием. — И не забудьте принести то, о чём мы договорились!
«Мда... Остаётся надеяться, что старый хрыч стоит этих денег!» — думал Серебряный, спускаясь с лестницы.
На следующий день по распоряжению капитана они ввосьмером отправились в местную тюрьму забирать Диего.
По запущенным убогим улицам навстречу им шагали горожане. Среди них было много цветных — видимо, рабов, а может, и вольноотпущенников. Цвет их кожи различался — от антрацитно-чёрного у негров до янтарного и золотого у тех, в ком текла кровь белых и индейцев. Большинство было одето в такую же одежду, как у хозяев — разве что более старую, обтрёпанную. Правда, попалось несколько красивых женщин, что щеголяли нарядными платьями; видимо, любимиц господ. На проходивших мимо них моряков никто не обращал внимания.
Тюрьма размещалась тут, в форте, — одном из трёх, что должен был защищать Нассау. Однако строительство было завершено менее чем наполовину, и обращённая к суше сторона крепости отсутствовала. Имелся только фундамент, на котором встанут массивные стены.
На незаконченных стенах копошились несколько десятков рабочих, а во дворе лежали груды брёвен и коралловые глыбы, вырубленные, видимо, в бухте.
У одного из трёх входов — массивных окованных железом дверей — уже стоял и ждал их Джон Серебряный в компании какого-то типа, в котором Питер не без душевного трепета опознал надсмотрщика — по специфическому выражению лица и заткнутой за пояс плётке. Тут же стояла тележка, куда был впряжён старый осёл, коего под уздцы держал почти такой же старый негр.
Надсмотрщик, назвавшись мистером Фрезером, пригласил их войти.
...Изнутри городская тюрьма Нассау мало чем отличалась от подобного заведения в Порт-Ройяле. Те же тёмные узкие коридоры, та же вонь, по сравнению с которой аромат трюма корабля, пахнущего отнюдь не фиалками, кажется почти родным и уж точно терпимым. Те же крысы, перебегающие дорогу. Те же тюремщики, сами похожие на серых грызунов.
Они подошли к камере, в которой на охапке тростника лежал исхудалый старый человек в лохмотьях.
— Вот это и есть Диего Калека, — сообщил мистер Фрезер.
Повинуясь приказу Джона, четверо пиратов развернули принесённый с собой кусок парусины с прорезями для того, чтобы было удобнее держаться, и уложили тощего — в чём душа держалась? — узника на импровизированные носилки.
— Давайте, выносите поскорее, парни, — торопил их Фрезер. — Уж и не знаю, как дядюшкой такого важного джентльмена, как ваш капитан, мог оказаться паршивый испанский попрошайка, — хитро ухмыляясь, подмигивал он. — Но, уж как говорится, родных не выбирают.
Они погрузили носилки со слабо кряхтящим старцем на тележку с осликом и покатили в порт, причём Питер ежеминутно ожидал почему-то топота погони и приказов остановиться.
Осторожно подняли они старика на борт и внесли в кают-компанию. Питер впервые сумел толком разглядеть его.
Худой, как скелет, щёки впалые, морщинистая кожа. Глубокий рубец, начинавшийся от правого виска, идёт через всё лицо. В иссохшие мочки ушей продеты медные кольца серёг. Длинные жидкие космы седых, грязных нечёсаных волос, словно ореол, обрамляют лицо. Левой руки нет по локоть...
Над старцем захлопотал судовой врач, влил ему в рот какое-то питьё — и вскоре выцветшие глаза старого моряка обежали лица собравшихся и остановились на Питере. Вернее, на броши, украшавшей его камзол. Старик прошептал, шамкая, что-то вроде: «И ты здесь»?, и Питер даже хотел в смущении отступить в сторонку.
— И чего вам от меня нужно, парни? — осведомился он наконец. — Хотя... я догадываюсь. Старый Диего, может быть, сошёл с ума, но не дурак... Вам нужен...
— Клад, который зарыл Олоннэ, перед тем как сдохнуть, — сообщил Джон. — Ну а что же ещё? Всем нужно золото... — печально проскрипел Диего. — Если подумать, зачем оно вообще нужно? Дурацкий, не годный никуда металл, из которого ни ножа ни топора, ни плуга не скуёшь... А вот поди ж ты! Наверное, если собрать всё золото мира и всю пролитую за него кровь, то по весу она перетянет раз в десять жёлтый металл — хотя тяжелее его, наверное, в мире не сыщешь...
— Сэр, — сообщил Джон, — мы действительно хотим отыскать этот клад, и вы можете назначить свою долю сами. К тому же...
Громкий надтреснутый смех был ему ответом.
— Сынок, ну сам подумай. Я вот-вот концы отдам, а ты мне про долю говоришь! Хотя... знаешь: если ты мне найдёшь настоящего католического патера, я, пожалуй что, могу и подумать... — Да где ж мы, старый... — начал было Харвуд, но Джон бесцеремонно пнул его ногой по голени.
— Это может потребовать времени, — пробормотал капитан.
— Слушай ты, сынок! — каркнул Диего. — Я ведь уже в пути на тот свет, если ты заметил, так что незачем плести мне невесть что и попытаться объяснять, что я и так знаю! Я бы, может, давно пожертвовал это проклятое языческое золото церкви. Но где ж на этом поганом острове, населённом английскими собаками-еретиками, взять приличного святого отца? Так что постарайся и поторопись! А не то не ровен час, загнусь раньше времени — и останусь я без последнего отпущения, а вы — без золотишка...
— Тут в порту стоят несколько французских, фламандских и португальских судов, — сообщил Джон. — Я спрошу там...
— Ага, поторопись сынок, и не пробуй меня обмануть, подсунув переодетого прощелыгу. Я знаю толк в этих делах.
— Не беспокойтесь, — Джон встал и вышел на палубу.
— Уж постарайся, — бросил ему в ответ Диего. — Веда золото, оно ждёт! Всем хватит! Груды песка и слитков, всякие древние побрякушки, какие носили индейские короли ещё до того, как дон Кристобаль Колон открыл Новый Свет! И монеты, целые мешки монет, которые добыт чёрт Олоннэ с помощью других чертей. И камни каких нет у короля... но сеть у Чёрного Капитана, — хитренько прищурился старец, ткнув пальцем в Питера. — Говорят, эту побрякушку ты выиграл у самого Дэви Джонса в гости, а ставкой был твой череп, из которого, случись тебе проиграть, он бы сделал себе пивную кружку! Ха-ха! — произнеся слегка огорошившую Питера тираду, Диего закашлялся и рухнул на койку, бессильно распластавшись...
Все аж замерли — так громко и пронзительно выкрикнул он эти слова.
— Олоннэ сейчас жарится в аду и вспоминает эти груды, должно быть... — продолжил Диего, когда очнулся. — Когда его схватили первый раз, на теле насчитывалось два десятка колотых и резаных ран и пять пулевых, и при этом он всё ещё оставался жив! Не обошлось тут без нечистой силы: Олоннэ ушёл из плена в тот раз, и ещё в другой, ну а на третий само собой промахнулся. Но кто из вас уходил из плена хотя бы один раз, изрубленный и продырявленный?! Я своими ушами слышал, как он грозился ад на земле устроить, — вот так прямо и говорил, как я зам сейчас. А кое-кто считает, что сам Сатана на его корабле ходил. Никто тогда не мог сравниться с капитаном Олоннэ — о, старое бесовское отродье!
Бывало, после взятия корабля, он отрезал уши офицеров, поливал уксусом и солил, после чего силой заставлял несчастных съедать их. Если жертвы не могли дать ему тот выкуп, который он требовал, он приказывал медленно поджаривать их живьём на деревянных вертелах или потрошил раскалёнными железными крючьями.
Как-то Олоннэ рассвирепел и лично обезглавил всех пленников. И при этом он слизывал кровь с собственной сабли и весело так болтал о разнице во вкусе...
Если пленника не выкупали, он продавал его краснокожим дикарям, что творили обряды в джунглях ещё до того, как в Новый Свет припёрлись мои соплеменники. Он даже сделал себе татуировку: «Даю, чтоб ты дал!» и морду дьявола с рогами и свиным рылом. И многие повторили её себе — но не я. Даже на клинке его была эта надпись, чтобы убитый отправлялся прямиком к дьяволу в пекло!
С полминуты Диего мучительно переводил дух, старческая глотка тяжело хрипела...
— Да, — наконец продолжил он, — уж не знаю, как он столковался с тем старым индейцем — наверное, лишь такой дикарь и язычник в душе мог договориться с краснокожим язычником... И они взяли эти сокровища... Золото, сеньоры, золото... Мильон песо или десять... Старый Диего не умеет считать... Груды, груды! Хе-хе!
— Ты не веришь? — сообщил он лично Питеру — А вот Чёрный Капитан бы поверил — он был настоящий дьявол... А ты точно не Чёрный Капитан? — подозрительно уставился на Питера старик и вновь откинулся на подушки. — Да, дьявол ему долго помогал. Но Богу не угодно было терпеть проделки Железной Руки, и он решил наказать Олоннэ самой ужасной смертью. Тот получил сокровища, но умер, так ими и не воспользовавшись. Славно, должно быть, Сатана хохотал, когда душу Олоннэ бесенята раскладывали на сковороде! Может, и я скоро окажусь на одной сковородке со своим вожаком... И надо мной Велиал тоже повеселится — золото, которое мне принадлежит, я не могу достать...
— Мсье Диего, — вежливо попросил Джаспер, — я понимаю ваши чувства и огорчения, но не можете ли вы сказать нам поподробнее о золоте?
— Золото! — вновь хрипло каркнул старец. — Ну конечно... И на что вам это золото? Вы что — купите себе хоть лишнюю минутку жизни? Вы на меня посмотрите, парни! Через мои руки прошло столько реалов, дублонов и гиней что, наверное бы, хватило утопить вашу посудину — я ведь был боцманом самого удачливого корсара Мэйна, первым из флибустьеров, взявших испанский город на шпагу! Ха, в Порт-Ройале, мать вашу, я заплатил одной графине триста фунтов, чтобы она показалась мне голой, а потом добавил пятьсот — и она пищала подо мной не хуже самой обычной шлюхи! Да вы небось даже на портовых девок не зарабатываете! Олоннэ подох — и я подохну! Чёрный Капитан, — вновь уставился он на Питера, — пытаться обмануть смерть — всё равно что плевать против ветра! Имей это в виду, когда...
Дверь открылась и в сопровождении Окорока вошёл облачённый в сутану человек. Питер узнал в нём рулевого Эрнандо. Все пираты понимающе умолкли, кто-то даже бросил, подыгрывая затее капитана:
— Тьфу, поп латинский...
— Pax vobiskum![16] — поприветствовал собравшихся Эрнандо. — Pax tibi, filius meus[17], — обратился он к старому корсару, садясь рядом и вытаскивая из сумки католическую Библию и серебряную дарохранительницу — один из трофеев корсаров.
— Кто ты, падре? — с некоторым удивлением спросил старик.
— Я смиренный брат ордена кармелитов, ныне служу духовную службу на фрегате «Магдалена» испанского королевского флага. (Питер припомнил, что и вправду «Магдалена» стояла в бухте.) В прошлом, как и ты, сын мой, моряк, позже — ничтожный слуга нашей матери церкви.
— Прочти «Патер ностер»... Нет «Патер ностер» знает каждый дурак. «Розарий»... прочти «Розарий»... — в голосе Диего звучало недоверие.
— Сын мой, — голос Эрнандо был тих и проникновенен, — полный «Розарий» читать долго и он состоит из трёх частей... Может, ты выберешь какую-то одну, если не доверяешь мне? — спокойно и доброжелательно предложил Эрнандо.
— Да ты прав... Прочти о Деве Марии, о Богородице — заступнице рода людского, и нас, грешников... — на глаза Диего навернулись мутные слёзы. — И о её небесной славе.
— Хорошо, сын мой, я прошу «Rosarium Virginis Mariae». Ave, Mariae... — затянул Эрнандо хорошо поставленным голосом как будто не срывал его десяток лет на галерной скамье и качающейся палубе...
Когда он закончил, Питеру вдруг до боли стало жаль этого старого умирающего головореза. Тот ведь верит, что сейчас ему отпустят грехи!
— Святой отец, — смахивая слезу, сообщил Диего. — Прости меня, грешного! Теперь я вижу, что ты истинный служитель церкви... Исповедуй меня и причасти святых тайн!
— Эээ... Стой-ка, приятель, — развязно оттёр Эрнандо от Диего поднявшийся Харвуд. — Попа мы тебе привели и его еретические ватиканские молитвы выслушали... Но исповедовать и всё прочее — это, извини, только после того, как ты скажешь про клад.
— Скотина ты! — злобно сообщил Харвуду старый пират. — В Преисподней, должно быть, таким, как ты, будут заливать расплавленное золото во все дырки... Ну да ладно, скажу. Но не тебе, а вон ему — больно похож он на Чёрного Капитана. — Жуткая культя поднялась и воистину как длань смерти указала на Питера.
Питер как во сне подошёл и сел на место, где только что устроился Эрнандо, скромно отошедший в сторонку.
— Слушай ты, и слушайте все. 18 градусов 20 минут северной широты, залив Гондве на Эспаньоле. Вторую координату знает Тизер Дарби...
— То есть как? — Харвуд аж подпрыгнул.
— Плывите в Город Потерянных Кораблей. Год назад он был ещё жив, он ведь сильно меня моложе...
— Ты не врёшь? — осведомился нервно сжимающий рукоять кинжала Харвуд.
— Не вру... Зачем? Хотите плывите на Эспаньолу и перекопайте все десять миль прибрежья в том поганом заливе, хотите — плывите в Город Потерянных Кораблей... Вот так-то, Чёрный Капитан... — хихикнул старец, обращаясь к Питеру. — Славная штука жизнь? Мне это золото не далось, и вам придётся попотеть, чтобы его добыть! Давай, Чёрный Капитан, споём песню, которую ты любил... Помнишь? Её уже все забыли, наверное...
И хрипло рассмеявшись, старик затянул дребезжащим голосом:
Захлебнувшись кашлем, Диего вцепился старческой рукой в запястье Питера.
— А теперь, парни, — сообщил он, — теперь проваливайте отсюда к чёртовой матери — я хочу поговорить со святым отцом.
Не споря, пираты вышли.
Через полчаса из-за двери кают-компании вывалился бледный Эрнандо.
— Если ад действительно есть — я воистину попаду на самую горячую сковороду, — сообщил он. — Лгать умирающему... Он уже скоро отойдёт, надеюсь, моя исповедь и отпущение хоть немного ему зачтутся — я ж почти монах как-никак... А я за такое кощунство, возможно, окажусь на его месте в жаровне дона Велиала де Геенны! Уф, и рассказал же чёртов старик! Сам я уж на что богохульник и головорез, но чтоб такое... Бедные падре — как они всё это выслушивают изо дня в день?!
— А что такое вообще этот Город Потерянных Кораблей? — осведомился Питер, сидя на лавке, поверх которой были набросаны засаленные шёлковые подушки.
— А, — сообщил Харвуд, расположившийся за резным столом в кают-компании словно у себя дома. — Видишь ли, дружище, это такое место в испанском Мэйне. О нём больше легенд и всяких мутных слухов, чем достоверных сведений! Но факт — он есть!
— Так что же
— Ох, и дотошный же ты, штурман! Ну, в общем, чуть не доходя до Юкатана, если идти с юга — там, где до черта рифов, бухточек и прочего мусора, который порядочному моряку — смерть, есть такое местечко... Сказать, что совсем уж настоящий город — может, и нельзя, но точно не деревня.
Туда уходят те вольные добытчики, которым надоело их ремесло, но, к примеру, денег не скопили. Или которых в десятке портов уже все ждалки прождал судейский с кипой бумаг и палач с петлёй или топором. Кто стал слишком известен, чтобы просто тихо жить где-нибудь в Йоркшире или Нанте, а золотишка опять же откупиться от чиновников и разных там ищеек не имеет. Ну или кто, допустим, боится мести — на поединке честном прибил другого флибустьера, а дружки того и матлоты не считают, что дело закончено... Искать его можно долго: весь берег, почитай, от Панамы до Юкатана — среди прибрежных островков, джунглей и отмелей с мангровыми зарослями.
— Но это ведь в испанских владениях? — недоумённо поднял брови Питер.
— Хе, как сказать! — ухмыльнулся Харвуд. — Там, может, и слыхали про короля, который сидит в Мадриде, хотя и за это бы я не побожился. Но на самом деле доны там появляются раз в десять лет. А правят там индейцы и беглые рабы — мароны.
— Любопытно, — пробормотал Питер...
И в этот момент на верхней палубе раздался топот бегущих ног, засвистели боцманские дудки:
— Свистать всех наверх!
— Что случилось? — высунулся из каюты Джон.
— Прямо по курсу голландский фрегат, — доложил скатившийся по трапу Рыжий Пью.
— И что же?
Джон уставился на боцмана — тот на секунду растерялся.
— Я не слышу! — рявкнул Серебряный.
— Парни предлагают его атаковать.
— Они что — ума лишились? Заставь их побольше бегать по реям, всю дурь выдует из голов. Мы идём за сокровищами, найдя которые станем богаче короля, а они хотят подставить головы из-за пары тюков дрянного какао и нескольких кип хлопка?! А ты поручишься за то, что кто-нибудь из наших головорезов в порту за кружкой рома не похвастается, как здорово он топит «сырные головы»?!
Харвуд понимал, что капитан прав, поэтому опустил голову на грудь.
— Но тут такое дело — с ним дерётся кто-то из наших...
— Ого!
Джон выскочил вон. Питер с квартирмейстером — за ним.
По палубе носились вооружённые люди. А примерно кабельтовых в шести был виден солидный голландский корабль, к борту которого был пришвартован бриг, уже сильно осевший в воде — видимо, дела атакующих шли неважно. На палубах сверкала сталь, отражая солнце.
Пока матросы перекладывали паруса, пока канониры забивали в пушки заряд и подкатывали к жерлам ядра, Питер устремился на квартердек, где собрались пиратские вожаки, вполголоса обсуждая, что им делать дальше.
Сам капитан всматривался в подзорную трубу — славный трофей с линзами голландского мастера Левенгука, взятый им по какой-то странной случайности на корабле испанцев — старых врагов жителей Соединённых Провинций.
— Голландец, похоже, прибил их из пушек, когда они сходились на абордаж. Боюсь, они скоро затонут, — сообщил Джаспер, всматривавшийся в горизонт, сощурив глаза...
— Ты прав, дружище, — пробурчал Джон. — Ты чертовски прав: лоханка уже тонет. Думаю, самое время нам навести там порядок. Курс зюйд-вест!
«Обручённый с удачей» пошёл бакштагом, причём довольно быстро при такой волне, как не преминул отметить Питер. Но даже при этом они достигли места морской потасовки через добрые двадцать минут. К этому моменту бриг вовсю кренился на левый борт. Команда отчаянно пыталась спасти положение, выбрасывая пушки, но по всему было видно — кораблю конец.
— Эге... — вдруг переменился в лице Джон. — Кажется, я знаю этот кораблик...
— Голландца? — с некоторой растерянностью спросил Питер.
— Да какого к морским чертям голландца! Бриг! Это, кажется, Бег... Эй, парни, поднажми! — зычно загремел его бас.
На пушечной палубе гремели команды Харвуда. Он обещал немедленно вставить фитиль в задницу тем, кто слишком медленно выполняет его приказы.
Питер тоже не дремал, разворачивая «Обручённого».
— Руль на ветер! Пошёл поворот! Хорошо, ребята!
Недавно отремонтированный «Обручённый», чей корпус заботливо был очищен от всякой дряни, набрал приличную скорость.
— Гектор! — крикнул Окорок. — Дай пару предупредительных выстрелов.
Новый главный канонир не заставил себя ждать. Одна за другой выстрелили две носовые пушки. Пороховой дым завернулся в гигантские белые шары. Одно ядро подняло высоченный фонтан брызг справа от кормы, второе — слева. Противнику дали понять, что он в пределах досягаемости. Кроме того, намекалось, что нападающие стреляют весьма недурно.
Джон отошёл к другому борту и достал подзорную трубу из кармана.
— Что ты хочешь рассмотреть? — осведомился Рыжий Пью. — Какого цвета подштанники теперь у голландского капитана?
Окорок махнул на него рукой:
— Хочу убедиться, что мы делаем эту глупость не напрасно!.. Эй, мистер Харвуд, пора переходить от предупреждений к делу, как ты думаешь, старина? Свистать всех наверх!
— Ослабить марсель и приготовиться к смене курса! — скомандовал Даффи. — Подойти с правого борта, развернуться против ветра и прыгать на борт! Так мы сможем уклониться от орудийного огня.
Они подходили к фрегату всё ближе и ближе. Абордажная команда спряталась за фальшбортом. Воцарилась зловещая тишина.
Пушкари продемонстрировали, что дело своё знают: одно из ядер, выпущенных пушками «Обручённого с удачей», снесло фонарь над кормовой надстройкой, второе смело полдюжины матросов с квартердека. Победный клич пронёсся над палубой.
Фрегат и после этого не пожелал выбросить белый флаг. Положив руль на ветер, голландский капитан стал поворачиваться к преследователю правым бортом, готовясь к артиллерийскому сражению, волоча за собой небольшой бриг.
Серебряный выругался:
— Воистину — эти голландцы упёрты как ослы! Старина, сделай так, чтобы у этого дурака пропало всякое желание ворочать штурвалом.
Восьмифунтовое ядро, попавшее под кормовую надстройку, лишило фрегат управляемости, разбив румпель. После этого сопротивляться уж точно не имело смысла.
— Абордажники, на бак! Мушкеты к бою! — гаркнул капитан. — Поднять флаг!
Британский флаг соскользнул с клотика, а вместо него появилось чёрное полотнище со скрещёнными саблей и шпагой.
«Обручённый» пришвартовался к голландцу по касательной, выламывая крышки пушечных портов. Железные «кошки» впились в фальшборт и палубу фрегата. Пираты на ходу спрыгивали на палубу шлюпа, приветствуемые мушкетными выстрелами. Одна или две головы были разнесены в кровавую кашу, но, в общем, большого вреда нападавшим стрелки принести не смогли.
— На абордаж!
Те, кто имел пистолеты, разрядили их в белёсое облако порохового дыма. Оттуда пришёл такой же ответ.
— Взяли, брашпиль вам в рог!!!
Через пятнадцать минут всё было кончено.
Джон Серебряный направился вниз по лестнице на корму, к каютам офицеров и пассажиров. Он слетел по трапу и попробовал первую дверь внизу. Та была заперта изнутри. Джон отошёл и надавил с размаху. Дверь распахнулась и повисла на петлях.
Сопровождаемый подчинёнными, капитан ввалился внутрь.
Каюта прекрасно обставлена, мебель резная, полированная, обитая дорогим атласом.
За столом сидел капитан фрегата, чьё красное грубое лицо выражало полное отчаяние. Видимо, щёку задела пуля или кортик: кровь обильно капала на шёлковую рубашку с модными брабантскими кружевами на манжетах.
— Вы говорите по-английски? — спросил Окорок.
— Никакого английского, — ответил капитан, и Джон Серебряный спокойно перешёл на голландский.
— Вы мой пленник, минхеер. Как ваше имя?
— Ван Моос, член Роттердамской гильдии капитанов. Капитан этого фрегата, именуемого «Оливия». А вы, минхеер, надо думать — пират? — ответил капитан.
— Есть такое дело! — весело кивнул Джон. — Ваш корабль теперь мой трофей.
— Это почему же твой, Окорок? — прозвучал девичий голосок с приятной хрипотцой.
Питер обернулся, запоздало сообразив, что за время схватки он толком и не вспоминал про того корсара, чей бриг болтался у борта «Оливии».
В дверях каюты, загораживая проход маячившим за спиной усталым потным головорезам, стояла, коротко стриженная рыжая девица в лёгкой кирасе и с кривой турецкой саблей, одетая в облегающие панталоны и белую рубашку, оттеняющую бронзовый загар.
По правую руку от неё возвышалась громадная фигура, почти заслонившая собой дверной проём. Великан был крупнее любого из бойцов Джона; его абсолютно лысую голову украшал цветастый шарф, в ухе висела серьга, какая кому-то менее внушительному сошла бы за браслет.
От внимания Питера не укрылось, что эта гора мяса взирает на девчонку прямо-таки с подобострастным обожанием. Хотя, наверное, он один заметил это, ибо все прочие смотрели лишь на гостью с открытыми ртами.
Единственным, кто не удивился появлению женщины среди корсаров, оказался капитан Джон.
— Потому, Бетти, — невозмутимо заявил он, — что если бы не я и не мои ребята, то вас бы перерезали или выкинули за борт, за исключением тебя. Впрочем, думаю, ты бы предпочла прыгнуть сама...
— Ты, Окорок, говори да не заговаривайся, — пробурчал здоровяк. — Мы, если хочешь знать, уже половину команды закрыли в трюме и справились бы и без тебя.
Корсары понимающе переглядывались, уже сообразив, кто стоит перед ними. Да и сам Блейк тоже пусть и краем уха, но слышал про отчаянную — и как он втайне думал — слегка сумасшедшую дочку знаменитого в прошлом корсара Шарпа, получившего королевское прощение за войну с французами и обосновавшегося в Англии. А вот она и её брат Блайз с чего-то решили вернуться в края, где прошла лихая и не очень добродетельная молодость их папаши...
— Эх, Тыква, вижу, служба на моём корабле не пошла тебе впрок, — между тем насмешливо покачал Джон головой. — Как был хвастуном, так им и остался... И как тебя леди Бет терпит?
— Старина, — презрительно бросила леди Шарп, опираясь на саблю. — Может, хватит задевать моих людей, а решим вопрос как подобает вольным добытчикам?
— Это чего? На саблях, что ли, красавица? — вступил в диалог Харвуд. — Не боишься, что личико попортишь?
— Своё побереги, Кристофер, — хмыкнула она в ответ. — Марсель Бешеный вот тоже, помнится, насчёт моих ушей что-то толковал, а под конец очень просил не отрезать кое-что своё, поважнее, — она очаровательно улыбнулась. — Я не про то, чтобы поножовщину устраивать, а просто сесть и поделить по правде и справедливости, как обычно в консорте делят. Ну что — по рукам?
— Во-первых, мадам, — заявил, высунувшись в первый ряд, Жакоб-Пастух. — Что-то не припомню, чтобы у нас с вами был какой-то консорт. По крайней мере о котором нас, команду, оповестили бы капитан с квартирмейстером, — внушительно добавил он. — Во-вторых, делить по справедливости или делить по правде — это большая разница!
Матросы засмеялись, Питер тоже — за компанию. Девушка его, надо сказать, очень занимала.
— Ну так вот я и предлагаю консорт заключить, — не полезла леди Бет за словом в карман. — Так как, Джон, пойдём, потолкуем?
Тут корпус трофейного фрегата дрогнул ...
— Похоже, твою «Ласточку» голландцы попортили сильнее, чем я думал? — обратился Джон к Беатрис, на лице которой появилось страдальческое выражение. — Так что как бы не пришлось тебе ещё заплатить нам за доставку на берег...
— Окорок, — сказала она, справившись с собой. — Я ведь не шучу и не просто так... У меня есть кое-что тебе предложить... по вашему делу...
— Это ты о чём? — насторожился Джон.
— А то не понимаешь? — многозначительно произнесла она, сжав губы.
В задних рядах кто-то отпустил солёную шутку, что, конечно, у Беатрис имеется чего предложить капитану «Обручённого», но стоит оно от силы гинею — и то лишь с учётом свежести и качества товара.
Однако Джон Серебряный был не склонен шутить.
— Ну так и быть — поговорим, — согласился он.
Послышался топот ног по трапу, и, распихав всех локтями, появилось три встревоженных моряка — из команды леди Шарп.
— Беда, кэп! — обратился старший из них к девушке. — Амба нашей «Ласточке», пластырь не завести...
— Хорошо, Стабс, — сглотнув комок в горле, ответила она. — Перегружай всё что сможешь на трофей... Что поделать — судьба! — И бросила в спину ринувшемуся исполнять приказание подчинённому: — Порох не забудь вытащить из крюйт-камеры! Где такой добрый «голубой» порох[19] тут найдём? Зря, что ли, я тому испанцу золотом переплачивала? Уведите! — ткнула она в капитана «Оливии», словно только что увидела и повторила Джону: — Поговорим...
— Миледи, — сказал Кристофер, когда все прочие покинули каюту, и дверь закрылась. — Согласно уставу, который подписали все, кто служит на «Обручённом с удачей», право на захваченное судно имеет только команда. Так что заранее предупреждаю — до чего бы вы тут с Серебряным не договорились, всё равно придётся это утверждать на сходке...
— Джон, — обратилась мрачная Беатрис к Серебряному. — Может, сперва выпьем? За упокой погибших да за мою «Ласточку»?
Взломав капитанский буфет кортиком, Джон достал бутыль бургундского и посуду.
Три бокала были налиты и выпиты молча.
— Ну теперь о делах, — вытерев губы рукавом, резко сказала леди. — Как насчёт того, чтобы груз тебе, а корабль мне?
— Корабль он тоже чего-то стоит... — Кристофер поигрывал мушкетной пулей, перекатывая её на широкой ладони. — А что за груз на этом плавучем сундуке, мы пока не знаем...
— Ладно — груз и всё прочее добро вроде винного погребка здешнего капитана, для начала.
— А потом? Ты ведь говорила, что у тебя ко мне какое-то деловое... кхм, смею надеяться, — осклабился Джон, — предложение?
— Сперва насчёт посудины...
— Считай, что я согласен, думаю, ребята не будут особо ругаться.
— Ну а раз так, тогда я помогу тебе найти Город Потерянных Кораблей... — как ни в чём не бывало сообщила Беатрис.
Свинцовый шарик выпал из дрогнувшей руки Кристофера.
— А с чего ты решила что мне туда нужно? — пожал плечами Серебряный и демонстративно зевнул.
— С того, что клад Олоннэ ищешь не ты один, — жёстко ответила девушка. — Окорок, ты хотя вроде вольный добытчик и не из новичков, но всё же так дела не делаются. Чем меньше людей знают о твоих планах, тем больше вероятность, что ты успеешь сделать их до того, как другие сообразят, что ты затеял. А твои парни слишком болтливы и горазды хвастаться в постелях у потаскушек.
Пауза длилась с пару минут.
— Сколько ты хочешь?
— Как обычно в консорте: половина на половину...
— Детка, это не серьёзно, — расхохотался Кристофер. — Я готов был бы заплатить десять процентов за недостающие координаты, но половина только за то, что ты укажешь путь к этому местечку?
— Терпение, квартирмейстер, — спокойно улыбнулась Беатрис Шарп. — Во-первых, мало указать путь — надо
— Угу. А увидев тебя, так и не пошлют? — поднял брови Джон.
— Скажем так — у меня там есть добрые друзья! Ну что — по рукам?
— Если бы ты согласилась на одну четверть — я бы подумал...
— А ты наглец, Серебряный! На моём корабле мне обычно причитается четвёртая часть, но это — на всё про всё, включая солонину для команды и ремонт. А может, сделаем так: на меня приходится по две пятых из этого добра, причём половину получит моя команда, остальное — вам? Разве это не справедливо?
— Морской закон не ведает различий, — преспокойно ответил Джон. — Не желаете ли, леди, сами сказать моим людям, что вы так нагло намерены обжулить их при дележе! Моё последнее слово — четверть, и ни фартингом больше.
— Но...
— Никаких «но»! — нахмурился Харвуд. — Ты сама себе хозяйка, а нас выбрала братва, чтобы мы решали всё к её пользе. Свои пять долей я не зря получаю...
— Погодите... — она загадочно улыбнулась. — Есть средство удовлетворить вас, капитан Серебряный, как это принято у джентльменов удачи.
Она сунула руку в сумочку на поясе — оба невольно напряглись, но в её ладони оказалась запечатанная колода карт.
Капитан молчал, не свода мрачного взгляда с карт, между тем как девица сноровисто разорвала обёртку и начала метать.
— Ставлю своих две пятых, — с улыбкой проворковала она, продолжая раздавать карты.
Послышался утробный вздох и скрежет с бульканьем. «Оливию» ощутимо качнуло на волне водоворота.
— Всё, — горько вздохнула она. — Прощай, «Ласточка». Ну давайте, что ли, испытаем судьбу?..
— Что они там делают? — спросил Питер у толпящихся у уреза кормы матросов.
— Режутся в «покер», — ответил Стабс. — Хочешь услышать, что там творится? Подвигайся поближе!
Из верхнего иллюминатора доносилось:
— Нет, капитан, далеко тебе до Тома Кокейна, того что командовал «Диким Кабаном». Тот и обыграл бы самого Люцифера!
— Смейся, смейся, прах тебя побери, — ругался Харвуд. — Всё равно над всеми нами последними посмеются осьминоги на дне морском!
— Ты верно ведёшь раздачу, — между тем поучала его Беатрис, — и соображаешь быстро. Но вот насчёт того, чтобы продумать... Вот смотри: ты перед большим блайндом. Банкролл — полтора блайнда. На префлопе выпал одномастный марьяж. Вопрос: надо ли ставить олл-ин?
— Да при чём тут это?
— При том! — припечатала леди. — Ответ: хоть карта и дерьмо, но олл-ин ставить надо.
Леди Шарп ленивым движением руки протянула прикуп: марьяж — бубновые король и дама. К имеющейся длинной пике это была как раз удачная и недостающая шестая взятка.
— Потому что в следующий круг — сам на заднице сидеть будешь, а какая карга будет — чёрт его знает. И выбора нет. И шанс, что соперник пасанёт весьма велик.
— И к чему вся эта картёжная премудрость?
— К тому, что не надо зарываться. А ты несёшь и несёшь черву — вот и остался с мизером.
Выбив козыри и бубнового туза бубновой дамой, Бет бросила на стол бубнового короля, забрала свою взятку и положила оставшиеся карты на стол.
— Остальные ваши. Деритесь!
Собравшись на квартердеке человек тридцать из команды «Обручённого» ждали, чем закончатся странные переговоры, перешедшие в турнир-поединок.
— ...Ох, чую, Джонни наш корабль этой стерве проиграет, и нас к нему в придачу, — произнёс кто-то за спиной Питера. Джаспер Даффи скорбно покачал головой:
— Вот дожили! На долю в консорте уже ставки пошли. Удачу в карты разыгрывают! Вот же на мою голову!
...Через полчаса внизу громко хлопнула дверь капитанской каюты, и на палубе появились угрюмые Кристофер и Джон.
— Мы заключили соглашение с леди Беатрис о том, что ищем чёртов клад чёртова Олоннэ вместе. Нам — шесть долей, ей — четыре, — сообщил Серебряный. — И прежде чем спорить и ругаться, ребята, я скажу так: лучше нам её взять в дело, — с нажимом сообщил он, глядя на навостривших уши Рыжего Пью и других пиратов. — Дело в том, что краешка Бет знает одну важную для нас вещь. А именно: точные координаты и фарватер в Городе Потерянных Кораблей и кое-кого из его жителей! Это раз. Второе: команду голландца в шлюпки... Выживут — воля Божья. И третье: мы идём на Кюрасао, потому что вода на исходе...
...Оставив за кормой море со всеми его бедами и неожиданностями, коих так много на просторах Флибустьерского моря, «Обручённый с удачей» вошёл в бухту Виллемстада — столицы острова Кюрасао и всех голландских владений в Вест-Индии.
По всей акватории порта теснились самые разнообразные корабли и суда, пестрея флагами и вымпелами полудюжины морских держав. Британские фрегаты и французские корветы соседствовали с голландскими бригантинами и испанскими галеонами, пузатые «купцы» стояли бок о бок с рыбачьими шлюпами, баркасами и прочей мелочью. Лавируя между ними, они протиснулись на свободное место и отдали якорь.
Вечерело. Приближалась ночь. Возбуждение в команде нарастало: все с нетерпением ожидали дозволения капитана сойти на берег и предаться разгулу. И тот не обманул их ожиданий. Под перезвон корабельною колокола все корсары высыпали на палубу, и Джон со шканцев обратился к ним с краткой напутственной речью:
— Я благодарю вас всех, парни за хорошую работу... — Он вытащил из кармана увесистый кошель и потряс им над головой. — Я приглашаю всех желающих присоединиться ко мне и вволю насладиться самым лучшим, что может предложить в качестве угощения и развлечения этот гостеприимный город.
Воодушевлённые пираты приветствовали слова капитана троекратным «ура». Джон смотрел на них сверху вниз, опираясь на поручень и скаля зубы в довольной усмешке. Никто не посмел бы упрекнуть его в несправедливости или скупости.
Корсары поспешно разбежались по кубрикам и каютам, чтобы переодеться в «выходное» платье, бережно сохраняемое как раз ради подобных случаев. Капитан тоже облачился в свой лучший костюм и отправился на берег во главе большей части команды, оставив «Обручённый с удачей» на попечение Джаспера, доктора Эванса и ещё нескольких человек. Хотел пойти и Родриго — но увы — остался на борту, где для него хватало работы после минувшего шторма.
Не решались пока покинуть корабль и Питер с Биллом. Питер, облачённый в свой ещё «капитанский» камзол с нашитой на лацкан рубиновой брошью Альфредо, стоял у фальшборта, всматриваясь в освещённые окна городских зданий и портовых сооружений, отражавшиеся в тёмном зеркале бухты.
И вдруг увидел — на краткий миг — странную картинку. На месте Виллемстада вдруг оказался Порт-Ройял, но словно сокрушённый ударом исполинского молота. Развалины на дне лагуны и колеблемые подводным течением безмолвные колокола в звоннице церквушки, чудом уцелевшей и поглощённой морем.
Он потряс головой, уходя от странного видения. Что-то всколыхнулось в душе, и Питер вдруг ощутил, что его неудержимо влечёт эта россыпь огней, узкой полосой протянувшаяся вдоль набережной.
— Что это на тебя нашло? — осведомился Тёрнер, подошедший сзади и, видать, понявший, что с его другом и бывшим капитаном что-то не так.
— Сам не знаю, — пожал Питер плечами. И решительно бросил: — Давай, пошли, что ли...
Как только Блейк спустился по сходням на твёрдую землю, его сразу зашатало из стороны в сторону, как после солидной порции рому. Ноги заплетались и плохо слушались. Казалось, будто земля качается под ногами в унисон с покачивающимися на волне кораблями в гавани. Качалось всё, куда ни кинь взгляд: мачты, бортовые огни, судовые колокола, распахнутые настежь ставни ярко освещённых окон и даже их отблески в чёрном зеркале прибрежных вод.
Но странный приступ быстро прошёл... Питеру опять взгрустнулось от нахлынувших мыслей. Ветер совсем утих, и тёплая тропическая ночь заключила товарищей в свои удушливые объятия, зазывно подмигивая мириадами звёзд, рассыпанных по сотканному из мрака бархату небосвода. Питер поднял голову, выискивая в их хаотичном мерцании контуры знакомых созвездий и мысленно прокладывая курс воображаемому кораблю, который унесёт его далеко-далеко от всех бед и невзгод туда, где он будет свободен.
— О чём ты опять задумался? — с тревогой спросил Тёрнер.
— Да так, ни о чём, — рассеянно откликнулся Питер и сунул руки в карманы. — Песенка одна вспомнилась. О волшебном кораблике с серебряными парусами и мачтой из красного дерева. Вот я и подумал, как бы здорово было поднять на нём паруса и улететь куда-нибудь на Луну или к звёздам.
Тёрнер бросил взгляд на рейд и снова повернулся к Питеру:
— Ничего бы не получилось. Я вот тут как-то распил по кружечке с Родриго. Старик в юности был солдатом и искал Эльдорадо — Страну Золота. Он ходил не раз и не два через тамошние горы — Большие Кордильеры, как сами идальго говорят. А горы там — каких, наверное, нигде нет: вершины все заледенели и даже орлы не могут долететь до границы льдов. Так вот — чем выше поднимаешься от матушки-земли, тем даже при солнце становится холоднее и тем труднее дышать. Даже огонь плохо горит! Так что выше к небу вообще, наверное, заледенеешь и задохнёшься в момент! Хотя вроде должно быть наоборот: чем ближе к солнцу, тем теплее, — он усмехнулся и без перехода спросил: — Ты сожалеешь о том, как повернулась твоя жизнь?
— Что, было бы лучше загнуться на плантациях? — пожал плечами Питер. — А ты? Ты-то мог остаться при своих?
— Ну... так вышло, — хмыкнул Тёрнер.
— Нас обеих несёт без руля неведомым курсом, — задумчиво сказал Питер. — И никуда от этого не денешься. Жизнь определила нам такую судьбу и вряд ли позволит вернуться назад.
...Отстав от компании, Питер выбрал самый роскошный из попавшихся на пути кабаков — с разноцветными стёклами в окнах и черепичной крышей. Цены тут вряд ли были божескими — но в конце концов зачем ещё нужно золото, если его не тратить и не жить со вкусом?
Питер сел за отдельным столиком в чистой половине, недалеко от стойки, и заказал для начала суп из черепахи и настоящее вино со свежим хлебом — то, чего обычно на кораблях не подают. Хозяин лично принёс заказ и бутылочку дорогого в этих местах испанского вина — не какой-нибудь там подделки из Мексики либо с Кубы, отдающих кислятиной. Отчего же не уважить гостя, судя по всему с полными золота карманами? А увидев прибывающие блюда, Питер забыл обо всём прочем.
Здесь был молочный поросёнок с хрустящей золотистой корочкой, обложенный рядами дымящегося жареного картофеля, нежные тушки каплунов, пять различных сортов свежей рыбы из Карибского моря, приготовленные пятью разными способами и приправленные, высокие пирамиды клешней омаров, в изобилии водящихся в южных морях, обширный выбор фруктов и сочных овощей, а также вино и пиво — в общем, самые разные всевозможные яства, какие только могли изобрести повара. Питер попробовал и то и другое и отдал должное вину.
Сделав очередной глоток, Питер вдруг услышал, что кто-то за его спиной помянул Чёрного Капитана. Навострив уши, он незаметно огляделся.
Позади, через стол, сидела необычно унылая компания мореходов, накачивавшихся ромом. Моряки вообще-то на стоянках пьют помногу — да и непьющего моряка где найдёшь? Но эти были мрачны — тогда как обычно плавающий по морям люд на берегу веселится, ибо тревог и забот и на палубе хватает.
— ...Говорю тебе, настоящий Летучий Голландец здесь! — взревел один из них. — Доподлинный! Крозье врать не станет! И на мостике стоял именно что Чёрный Капитан, кому же ещё! Говорили вернётся — вот и вернулся!
— Это определённо он захватил тот галеон, набитый серебром под самую завязку, — промычал второй тоскливо и завистливо. — Тысяч на сто, не меньше. Везёт же некоторым...
— Ээ, парни, чтой-то я не пойму! — загудел самый пьяный из них. — Если это... ик... Летучий Голландец, то зачем ему серебро? Там же мертвяки в команде...
— А не спознался ли кто из наших вольных добытчиков с нечистым? — засомневался второй.
— Вряд ли, — третий, суда по бульканью, наливал ром себе в кружку. — Где ж это видано честному... ик... пенителю моря с нечистым спознаться? Это я вам точно говорю.
— Постойте, ребята, — решительно поднялся Питер.
Все трое метнули угрюмые взгляда на незваного гостя, но сразу ж смягчились, увидев бутыль дорогого вина, которую он поспешил поставить на стол.
С запада неудержимо накатывалась широкая полоса утреннего тумана, вскоре достигшая их корабля и окутавшая его от киля до клотиков непроницаемым белым саваном. Белый полог оседал крупными каплями на палубе, на снастях и парусах, быстро пропитавшихся влагой и заметно отяжелевших, на робах матросов и шлюпках.
Старпом моментально продрог от промозглой сырости и зябко сжился на своём посту, от души жался, что не прихватил куртку. Более предусмотрительные вахтенные запахивали бушлаты и поднимали воротники.
Вот так тропики! В этих местах — южнее Бермуд, между ними и чёртовым Саргассовым морем — вечно творилась всякая чертовщина! Они, можно сказать, легко отделались — противные ветра[20] раз за разом отгоняли их назад, так что капитан решился повернуть к востоку и, спустившись чуть южнее, попытаться добраться до Америки.
— Чёрт, как же холодно! — выругался капитан Харроу, которому предстояло командовать следующей вахтой. — Прямо как в Ирландском море. — Он откашлялся, сплюнул за борт, достал из кармана бутыль, приложился к горлышку сам и пустил дальше по кругу.
Казалось, они плывут в молочном киселе. На расстоянии считанных ярдов от борта туман становился вовсе не проницаемым. Капитан подумал, не зарифить ли паруса совсем и просто переждать эту полосу, но в этот момент что-то неуловимо изменилось.
Один из вахтенных матросов — кажется, Грейли Борг — перегнулся через поручень, всматриваясь в туман, и внезапно заорал во всю глотку:
— Смотрите! Корабль справа по борту!
В клубящейся белой мгле образовался просвет, в котором отчётливо обрисовался тёмный, как южная ночь, силуэт. Неизвестное судно с минуту шло параллельным курсом, потом поменяло галс и устремилось прямо на них под всеми парусами.
— Вот это да! — вымолвил матрос, стоявший у штурвала.
Бывалый капитан засмотрелся на флейт: никогда ещё он не видел, чтобы судно двигалось с такой быстротой и грацией почти при полном безветрии. Вот только почему оно идёт так, как будто хочет таранить?
А потом ветер вдруг унёс туман и капитану стало не по себе, ибо ему наконец удалось разглядеть корабль в подробностях, и он почувствовал, как что-то оборвалось внутри: к «Астрее» на всех парусах приближался настоящий, сплошь угольно-чёрный «корабль-призрак».
— Это чёртов «Летучий голландец»! — заверещал Грейли.
Он тыкал дрожащей рукой прямо перед собой. Лицо его перекосилось от ужаса, а стоявшие рядом матросы шарахнулись в стороны, как от прокажённого. Все знали, что первый, кто заметил корабль-призрак, обречён на скорую и верную смерть.
Непонятно, какой ветер наполнял его чёрные паруса. Расстояние до флейта стремительно сокращалось и стало возможным разглядеть разномастно одетых матросов на его борту.
Срывающимся голосом Харроу заорал:
— Поднять все паруса! Лево на борт!
Он отчаянно пытался уйти от абордажа, отлично понимая, что при подобном безветрии это просто невозможно.
Тем временем приближающийся корабль чуть развернулся, как будто для того, чтобы окончательно развеять сомнения Харроу. Уже можно было разглядеть фигурки людей на палубе и вантах «призрака». Его паруса были такими же чёрными, как корпус. Все замерли в ожидании, но ничего не происходило. Никто на «Астрее» не отдавал приказов, никто не бросался заряжать и выкатывать орудия. Как будто всю команду разом охватило полное оцепенение.
— Право руля! — заорал, прихода в себя Харроу. — Живее! Да круги же, крути, что стоишь, как варёный?! — кричал он на рулевого, испуганно вцепившегося побелевшими пальцами в штурвал. — Если не отвернём, он проломит нам борт! И поднимай Уоррена — он и его «раки»[21] нам пригодятся, чую...
Натужно скрипя, их корабль начал очень медленно поворачиваться навстречу противнику, но даже невооружённым глазом было видно, что они не успевали.
— Ничего не получается, сэр! — крикнул рулевой. — Без ветра не выйдет!
Чёрный корабль заходил с подветренной стороны, что давало ему дополнительное преимущество. «Астрея» же безнадёжно ползла, не в состоянии уберечь от тарана свой беззащитный правый борт. Положение было отчаянным, а тут ещё в довершение всего носовая пушка противника вдруг окуталась дымом, выплюнув в их сторону увесистое ядро, шлёпнувшееся в воду с очень небольшим недолётом.
— Канониры! К орудиям! — закричал капитан. — Задайте им жару! — Он обернулся к Грейли: — Не разобрал, чей это вымпел?
— Просто чёрное полотнище. Без девиза и изображений. Никогда он такого не слышал.
— Ладно, после разберёмся. Распорядись поднять наш. Ничего, сейчас мы им покажем! — хорохорился Харроу. — Не на того напали! На всю жизнь зарекутся с нами связываться!
Офицеры тем временем торопливо отпирали оружейные ящики — их обычно держат запертыми из опасения мятежа или поножовщины — раздавая абордажные сабли из доброй шеффилдской стали, и полупики с ясеневым древком в шесть футов и остро отточенными наконечниками. Те люди из экипажа, кому оружия не хватило, хватали топоры или просто вымбовки, способные с одного удара раскроить самый крепкий череп.
Младший канонир в настежь распахнутой крюйт-камере вынимал из стоек ружья. Их торопливо выносили наверх, заряжая пулями и картечью.
Капитан обернулся туда, где из трюма вылезали английские стрелки — полсотни отправленных в колонии новобранцев под командованием лейтенанта Уоррена — почти такого, как они мало смыслящего в службе юнца. Но при каждом был мушкет с багинетом, и драться они будут за свои шкуры...
Он повернулся налево, окинул взглядом пушкарей, застывших у заряженных орудий с зажжёнными фитилями в руках, и повысил голос:
— Канониры! Приготовиться! — И тут же почти без перерыва: — О господа!
Спустя мгновение капитану Харроу показалось, что разверзлись врата ада.
Сотня глоток одновременно выдохнула яростный крик, в котором, казалось, не было ничего человеческого. Лишь заглушаемая этим рёвом-воем донеслась до его ушей команда, понятная и без перевода любому кто плавает по морям:
— На абордаж!!!
Они таки сумели развернуться и подставить под абордажные крючья корму. А ещё минуту спустя на палубе «Астреи» бушевала яростная схватка — его матросы, вооружённые чем попало, отчаянно и как ни удивительно успешно отбивались от толпы пиратов. А через минуту думать об этом уже не стало времени...
...Капитан Харроу усталым взглядом провожал уходящий чёрный силуэт, затягиваемый туманом. В это было невозможно поверить, но они отбились. Отбились от дьявольского «корабля-призрака». После того как три десятка пиратов были убиты или сброшены с палубы «Астреи», а ребята Уоррена нестройной, но отчаянной атакой взяли в штыки лезущих на корму, остальные обрубили абордажные крюки и отчалили.
Туман тем временем рассеялся, обнажив крайне неприглядные последствия абордажа: залитая кровью палуба, трупы, растерянно слоняющиеся матросы, похоже, тоже не вполне соображающие, как им удалось остаться в живых. Это последнее окончательно привело капитана в чувство:
— Все наверх! Построиться!
Дисциплина взяла верх над остатками страха и растерянностью.
— Старшему боцману провести перекличку, доложить о потерях. От себя позвольте вас поздравить с победой, парни! Всем по три гинеи — как доплывём!
Тех мёртвых пиратов, что оказались на палубе, тщательно обыскали. И вот тут-то капитан Харроу захотел упасть на колени и вознести молитву! Мало того что они были одеты в старые костюмы, каких уж с полвека не носили, но среди головорезов было несколько таких, которые воняли и выглядели как будто сдохли не меньше недели назад и были холодны как лёд...
— Ну — понял приятель? — прорычал синеносый. — Ежели бы не чёртовы красномундирники — да будут они в раю и павшие и живые — определённо прикончил бы нас проклятый призрак... А всё почему? Чёрного Капитана нужно было убить, а они пожалели! Вот и вернулся...
— Это который Чёрный Капитан, — ощущая непривычную слабость осведомился Питер, — не расскажешь?
— А старая история... — махнул рукой другой. — И она тут ни при чём. Костнер всегда путает. «Голландец» — это одно, а Чёрный Капитан — совсем другое.
И он пустился в длинный многословный рассказ о временах, когда Генри Морган ходил в набеги на испанский Мэйн, а в тавернах Порт-Ройяла пили и веселились его головорезы в перепачканной кровью или ворованной одежде, с бесценными украшениями на грязных пальцах, проматывающих золото так же беззаботно, как и свою жизнь.
Среди них появился странный высокий человек с лицом цвета пергамента и привычкой одеваться всегда в чёрную обтрёпанную одежду, напоминающую сутану католического кюре по имени Альфредо, но он предпочитал, чтобы его звали Чёрным Капитаном. Ничья наружность не была более обманчивой. Безобидный облик скрывали хитрый ум и безжалостный нрав.
Старпомом у него служил человек по имени Рандольф Сарн, более известный среди берегового братства как Палач — его выгнали из трёх команд за жестокость к ценным пленникам и неуживчивый нрав.
Тогда в основном джентльмены удачи выходили в море в маленьких лодках, скорее похожих на каноэ, и если фортуна посылала им большой корабль, они брали его на абордаж или гибли. А вот Альфредо решил, что ему нужен большой корабль. И выложил деньги на покупку двадцатипушечного флейта. Назван был корабль мрачно и зловеще — «Нетопырь».
Вскоре «Нетопырь» и его хозяин приобрели дурную славу. Чёрный Капитан оказался хорошим вожаком, и люди подобрались под стать ему. К тому же отличная скорость и вооружение корабля изрядно помогали ему заполучить много богатых трофеев.
Почти догнав Моргана по количеству захваченных торговых судов, он стал одним из наиболее известных капитанов среди чёрных братьев и мог бы собрать под своим командованием столько кораблей, сколько пожелал. Но он предпочитал охотиться в одиночку, постепенно наводя ужас даже на необузданные Карибы.
Потом он неожиданно исчез — то ли смута произошла на борту его корабля, то ли ограбленные им купцы подкупили кого надо.
— И теперь он вернулся! — завыл пьяница...
— Мне тоже знакома эта легенда, — сообщил другой гость. — Сказывали, ему потому так везёт, что на его корабле поселился дьявол. Не простой бес, а кто-то из генералов адского воинства. Но в один прекрасный день тот покинул Чёрного Капитана, заявив на прощанье, что больше не в силах выносить его общество, потому как капитан ещё хуже, чем сам Сатана!
Оторопевший Питер вернулся за свой стол...
Чёрный Капитан... Чёрт и тысяча чертей! Он похолодел: Альфредо?.. Да ещё болтовня бывшего ювелира про трофей его дуэли. Неужели же д’Аялла?.. Нет, чушь какая-то! Ему должно тогда быть уже под сотню лет! Дьявол, конечно, силён, но что-то не слыхать, чтоб тот одаривал кого-то вечной молодостью!
Некоторое время Нигер сидел за столиком, уставившись на недопитое вино.
Чёрт, всю душу перебаламутили! Да и вообще — с чего он так прицепился к этому Чёрному Капитану? Старый Диего, скорее всего, просто бредил перед смертью...
Питер с некоторой растерянностью в душе и под впечатлением услышанного в трактире брёл по улочке, и не сразу услышал, как его окликнули...
— Привет, моряк! — леди Шарп стояла как ни в чём не бывало... — Позади неё переминались с ноги на ногу уже знакомые Питеру боцман и квартирмейстер — Боб и Харви-Тыква. — Не составишь неопытной миледи компанию?
— Ээээ....
— Ничего угрожающего твоей жизни и чести, — мило улыбнулась Бет, а два амбала за её спиной синхронно осклабились при последнем слове... Мне требуется помощь джентльмена. У тебя как со вкусом?
— Я право не знаю... — забормотал Питер, не очень понимая, чего от него хотят.
— Короче, — пришёл на помощь капитанше Боб. — Леди Шарп требуется кто-то кто соображает во всяких там платьях, фижмах, фестончиках, ленточках и прочей ерунде!
— Ладно, мистер Блейк, пойдёмте? — лукаво улыбнулась Беатрис. — Тут, если верить моему боцману, за две улицы есть портной, знающий толк в шитье женского платья...
— Вроде то самое место, — буркнул Башка и остановился.
Бет, кивнув, указала на дверь, и её спутники бросились вперёд, как разъярённые быки на красную тряпку. Её отчаянный крик запоздало заглушил треск выламываемой двери.
Оглянувшись по сторонам, Бет убедилась, что никто не видел этого безобразного поступка, и последовала в образовавшийся проём.
Тем временем сверху раздались торопливые шаг и, затем появился свет лампы, и на лестнице возник невысокий мужчина в колпаке. Он некоторое время стоял без движения, тупо взирая сверху вниз, и Блейк вполне понимал его состояние.
В помещении царил полный хаос: дверь выломана, при падении Харви и Боб сокрушили прилавок, на котором были выложены образцы тканей, и теперь отрезы бархата и ситца валялись повсюду. Ко всему этому следовало добавить присутствие нескольких типов вполне подозрительного вида, сопровождаемых девицей в мужском платье и при оружии — картина не предвещала ничего хорошего.
Хозяин дома окинул непрошеных гостей испуганным взглядом и покачнулся — казалось, он был готов в любое мгновение потерять сознание.
— У вас что-то случилось с замком, — извиняющимся тоном произнесла Бет как ни в чём не бывало, пытаясь успокоить хозяина, который дрожал так, что по стенам плясали отблески света от лампы, которую он держал в вытянутой руке.
Тем временем человек в колпаке начал пятиться назад, готовый в любую минуту сорваться и убежать либо позвать на помощь.
Леди Шарп протянула руку к Одноглазому и тот немедленно вытащил из-за пояса мешочек, положив его ей на ладонь. Девушка бросила мешочек в сторону лестницы, и из него с весёлым звоном посыпались монеты.
Хозяин дома остановился, не выпуская из рук лампу, поднял мешочек.
— Мне нужны платья, — сухо объявила леди Шарп.
Портной взвесил деньги на ладони, окинул усталым взглядом помещение и сказал:
— Вы сломали мне дверь.
— Мои люди её починят.
Питер мог поклясться, что сейчас в голове портного щёлкают счёты и гусиные перья скрипят, выводя столбцы цифр.
— Достойные клиенты приходят ко мне днём и не вытаскивают меня из кровати... — начал было он.
Наступила напряжённая тишина. Одноглазый потянулся за саблей, но леди Шарп жестом остановила его. Она протянула руку Бобу, и тог, в свою очередь, тоже дал ей мешочек с деньгами, который был немедленно брошен портному.
— Вы должны привести мне даму, которой предназначаются платья, иначе я не смогу гарантировать, что одежда будет сидеть хорошо, — заявил он.
— Платья нужны мне, — мрачно буркнула леди Шарп.
Портной в полном изумлении снова застыл на месте, а потом отрицательно замотал головой.
— Но, миледи... Не могу же я примерять их... прямо на вас...
— А что, руки отсохнут? — угрюмо пробурчал Боб. — Или только на шлюх шить привык, а для приличных женщин уже умения не хватит?
— Вы не себя ли называете порядочной женщиной? — иронически осведомился портной.
Пират, заурчав как голодный медведь, начал вытаскивать свою саблю. Беатрис положила руку на локоть подчинённого.
— Прекрати, боцман. Наш рыцарь иголки и напёрстка слегка не так пошутил… А может, вы, мистер портной, и в самом деле не можете шить хороших платьев и мне унести золото и поискать другого мастера?
— Тысяча извинений, — пробормотал портной... Но должен предупредить, что... я действительно не очень много шью для женщин — тем более для порядочных. Сами понимаете, у нас остров не изобилует...
— Ладно. А для мужчин вы шьёте? — хитро прищурилась Беатрис.
— Да, разумеется! — взгляд портного, напоминавший прищур подслеповатого крота, обежал всех троих присутствующих тут представителей сильного пола и остановился на Питере, — видно, как наиболее прилично выглядящем.
— Ну так и пошейте на меня платье, как будто я мужчина! — рассмеялась капитанша.
Глаза портного некоторое время перебегали с её лица на лица пиратов, но наконец он решил, что, видно, чему быть того не миновать. Справившись наконец с обуревавшими его чувствами, он кивнул и крикнул куда-то вверх:
— Жена! Спускайся, у нас работа!
Беатрис повернулась к своим спутникам:
— Почините дверь и приберитесь. А вы, мистер Питер, пройдёмте наверх — будете выбирать фасон. Мне ведь и посоветоваться толком не с кем.
— Жена! Вытаскивай свой толстый зад из кровати, да поживее! — разорялся между тем портной.
Часа через три портной и его жена, сдерживая зевоту, закончили шить платье. Ещё два обещали сшить в ближайшие дни.
Питер при этом присутствовал, вынужденный время от времени подавать советы, когда леди Бет приходило в голову поинтересоваться его мнением. Несколько раз она скрывалась за ширмой, чтобы переодеться, пару раз появляясь оттуда с полуобнажёнными плечами и завёрнутая в выбранную ткань — мол, идёт ли мне цвет?.. Питер надеялся, что тёмный загар на лице и неровный свет лампы не выдадут его смущения, но, видимо, леди Шарп поняла что к чему и услала Питера вниз, где уныло подпирали стены передней Боб и Харви.
Когда на крыльце в лучах восходящего солнца появилась великолепно одетая дама, Блейк даже не узнал — кто это, мельком подумав, нет ли в доме портного других дверей, куда могла войти незаметно для них какая-то ранняя заказчица.
Но это была Беатрис Шарп собственной персоной. Она появилась разодетая самым богатым образом, в платье с турнюром из великолепного переливчатого атласа, отороченном волной тонких фламандских кружев. Питер должен был откровенно признаться, что никогда не видел ничего подобного, в чём была бы хоть половина этого блеска и очарования.
— Ага! — воскликнула Беатрис, сразу повеселев при виде его. — Вижу, что старый хрен не зря забрал моё добытое кровью и потом золотишко! Потому как если джентльмен, способный отличить платье от рваного мешка, надетого через голову, стоит с таким выражением лица, то, значит, вещь стоящая!
Питер скорее от неожиданности, чем повинуясь этикету, немедленно отвесил учтивейший поклон, и леди Бет тут же ответила реверансом, окончательно смутив штурмана.
На следующую ночь Питеру приснился странный сон. Нет — не тот кошмар с Альфредо. И Беатрис тоже в нём не фигурировала ни в каких видах.
Блейк увидел себя на палубе пиратского судна — вполне обычного, хотя и старого. Вернее, не то чтобы старого — как раз наоборот — недавней постройки, Но это был флейт, какие стали редкостью ещё при его отце. Причём сам Питер видел всё как бы глазами другого человека — того, неизвестного...
Он стоял на палубе корабля, сближавшегося с галеоном под голландским флагом. Видимо, они застали «голландца» врасплох. Слева и справа от Питера стояли готовые к бою моряки — такие же пираты, как он (или тот, кем он был в этом сне). У его ног располагалась небольшая пушка — и Блейк откуда-то знал, что именно из неё предстоит ему стрелять.
На палубах «голландца» поднялась лихорадочная суматоха. Моряки, как муравьи из разворошённого муравейника, высыпали наверх и, потрясая кулаками, выкрикивали угрозы в сторону атакующего. Судя по всему они были изрядно напуганы.
Пушки в портах галеона поворачивались, но обороняющимся было трудно стрелять во флейт из-за высокого кормового подзора. Нестройный их залп разорвал сокращающееся пространство между кораблями, но большая часть ядер пролетела ярдах в пятидесяти от флейта или просвистела над мачтами.
Питер присел: порыв ветра сорвал шапку с его головы и унёс куда-то. В парусе в шести футах над его головой появилась рваная дыра. Он смахнул с лица длинные волосы и посмотрел вниз, на галеон.
Внимание Питера привлёк высокий мужчина в стальном шлеме с бородкой, собравший на полуюте мушкетёров и алебардщиков. На плече у него был вышитый золотом плащ. Судя по всему это был начальник — капитан или командир корабельных солдат. Питер отмстил, как дымятся фитили в серпентах оружия у многих — хотя фитильные мушкеты исчезли из обихода уже давно.
По приказу командира солдаты побежали на корму, таща маленькую пушку, почти такую же, как у Питера. Как догадался Блейк — это было особое оружие, предназначенное для отражения абордажа. Малый вес и размеры этого фальконета позволяли наводить его прямо на палубу вражеского корабля, и бить почти в упор — в сходящегося для последней схватки врага. Бывало такая вот пушчонка позволяла выиграть схватку, когда уже оказывалась бессильна вся артиллерия большого корабля.
Питер без команды повернул свой фальконет, и сосед протянул ему фитиль... Блейк несколько раз взмахнул им в воздухе, чтобы раздуть тлеющий огонёк. Пространство между кораблями быстро сокращалось, и он прицелился по шканцам, на которых уже собралась толпа противника, вооружённого кто чем.
Голландский офицер с протазаном[22] наперевес бежал первым, его ярко начищенный шлем блестел на солнце. Питер позволил ему подняться и ждал, когда начнут взбираться его люди.
Первый стрелок, споткнувшись, растянулся на палубе, выронив при этом мушкет. Остальные толпились за ним, не в состоянии продвигаться, пока первый не придёт в себя и не встанет. Питер понял — сейчас наступил его шанс.
Приложив щёку к шероховатой бронзе фальконета, он прицелился точнее, глядя на сбившихся в кучу врагов — лишнее препятствие между ним и добычей. Затем поднёс горящий шнур к запальнику — порох зашипел по-змеиному, и Питер отпрянул от фальконета. Тот, громко рявкнув, подпрыгнул, окутав всё серым дымом дрянного пороха.
Когда серое облако рассеялось, Блейк увидел пару дюжин поверженных. У него невольно замерло сердце — ему случалось, конечно, убивать — но тут был не бой, а работа палача — с той разницей, что палач хоть может утешаться тем, что приговорённый — злодей или вор.
Но
Питер — или этот «кто-то» — потянулся за пистолетом, но в то же мгновение корабли столкнулись, и выстрел пришёлся впустую. Послышался резкий скрежещущий звук, бимсы затрещали, от удара разлетелись окна в кормовой галерее галеона.
Посмотрев вниз, Питер увидел на носу полуголого негра: чёрный гигант раскрутил над головой абордажный крюк, бросил его вперёд. Следом, разматываясь, потянулся трос.
Железный крюк заскользил по палубе юта, но темнокожий дёрнул его назад, и он прочно зацепился за ахтерштевень. Негр схватил другой крюк и швырнул на корму галеона.
Остальные набросили ещё с десяток. Через несколько мгновений корабли связала прочная паутина манильских канатов; тех было слишком много, чтобы защитники могли их перерубить.
Корсар ещё не использовал свои орудия — верно, капитан приберегал залп на случай крайней необходимости, да и серьёзное его повреждение не входило в интересы джентльменов удачи. Но теперь, когда корабли сцепились, момент настал.
— Пушкари! — появился из люка главный канонир (Питеру даже показалось, что он знает, как его зовут), взмахнул тесаком над головой, привлекая внимание.
Все стояли на местах, держа в руках дымящиеся шнуры, и смотрели на него.
— Огонь! — крикнул он и резко опустил саблю.
Пушки грянули единым адским хором. Их жерла почти прижимались к корме галеона, и позолоченная резьба разлетелась в облаке белых щепок и осколков стекла из разбитых окон. Это был сигнал: приказ не расслышать в этом рёве, жест не разглядеть в густом дыму. Раздались воинственные крики, и экипаж корсара устремился на галеон.
Стоящий рядом с Питером низкорослый смуглый бородач презрительно расхохотался и пальнул в воздух, предварительно достав из-за пояса ещё один пистолет. Корсары с диким рёвом пёрли на абордаж. Грозно рявкнула четырёхфунтовка на шкафуте и триумфальные крики атакующих смешались с воплями и стонами раненых и умирающих. Уже ничто не могло помешать пиратам — они и Питер вместе с ними, обнажив тесаки и шпаги, бросились на палубу, где развернулось ожесточённое сражение.
Клубы порохового дыма окутывали палубы двух кораблей, и отбивать или наносить удар часто приходилось наугад, вслепую. Не имея возможности перезарядить пистолеты и мушкеты, они отмахивались тесаками направо и налево. Исход схватки казался предрешённым.
Питеру достался в противники здоровяк под семь футов роста, быть может, похуже его владеющий искусством фехтования, но куда более сильный физически. Он шаг за шагом оттеснял Блейка всё дальше, и Питеру приходилось пятиться назад, прилагая неимоверные усилия, чтобы просто отражать его выпады. Вдобавок клинок у того был длиннее и намного тяжелее обычной шпаги, какую держал в руках Питер.
Очередной удар высек искры из этого тесака и с такой силой обрушился на гарду, что Питер еле смог его удержать внезапно онемевшей рукой. Наблюдая, как вращается клинок, Питер вдруг поймал себя на мысли, что не может сообразить — дерётся ли он сам или просто смотрит как бы со стороны, чужими глазами на всё происходящее.
Невзирая на панику на борту, голландец не сдавался. Но моряки ворвались на кормовую галерею, как клубок бешеных хорьков в курятник. Одни вскарабкались на корму и перебирались через ахтерштевень, закрытые от пушкарей голландца клубами дыма. Другие пробегали по реям и прыгали на палубу. Обороняющимся удалось сделать всего три или четыре выстрела, и голландские мушкетёры были сметены.
Голландский офицер попытался собрать своих отступающих людей, но те бежали, спускались по трапам на полуют. За ними, чуть отставая, как стая голодных волков, учуявших оленя, бежали корсары.
Но ситуация вновь изменилась — выбравшиеся из трюма голландские мушкетёры дали залп с близкого расстояния и с обнажёнными саблями ринулись на пиратов. А капитан с несколькими офицерами восстановил порядок и зуботычинами и бранью развернул оробевших матросов, и те вступили в схватку.
Теперь во главе абордажников бился боцман пиратского корабля. Вращая тяжёлую арабскую саблю легко, как тростинку, он буквально косил врагов, а из облака дыма, крича, как дьяволы, уже набегали остальные разбойники.
— Сдавайтесь, придурки, иначе я перебью всех! — завопил один. — Спасайте свои шкуры! Бросайте оружие!
Пираты набросились на уцелевших и изрубили их, работая саблями, так что кровь окрасила их руки по локоть и запятнала ухмыляющиеся лица.
Позади прогремел голос капитана:
— Хватит! Нам нужны люди, чтобы управлять «Нетопырём»! Сохраните мне десяток, проклятые головорезы!
Когда бойня закончилась, в живых оставалось девять матросов. Связанные по рукам и ногам, они лежали на палубе лицом вниз, как поросята на рынке. Палуба стала скользкой от крови, повсюду валялись трупы.
На полуюте отчаянно сопротивлялась небольшая группа людей, окружённая нападающими во главе с негром. Те, что смогли добраться до борта, прыгнули в воду, а остальные опустились на колени и просили о милосердии.
— Сохраните им жизнь, парни! — сказал за его спиной тот же невидимый капитан. — Мне нужны матросы!
Однако команда была слишком распалена боем — подняв мушкеты, она ринулась к борту.
Сбежавшие плыли к берегу. Вот сосед Питера тщательно прицелился в голову одного из них, выстрелил — матрос вскинул руки и ушёл под воду. Вокруг радостно завопили и присоединились к развлечению, называя цели и делая ставки на удачный выстрел. Через несколько минут всё было кончено.
Питер увидел капитана, но со спины. К нему подошёл боцман. «Его зовут Рик Догерти», — почему-то вспомнил Питер, хотя мог бы поклясться, что не знал его раньше и не слышал этого имени.
— Корабль ваш, господин...
— Отличная работа, Рик, — капитан от всего сердца так хлопнул его по спине, что тот едва удержался на ногах. — Кое-кто ещё прячется внизу. Вытащите их! Постарайтесь взять живыми. Спустите шлюпку и привезите вон тех. — Он показал на нескольких уцелевших моряков, которые ещё плыли к берегу. — Я иду в каюту капитана этой лоханки — может, там найдутся карты и бумаги полезные для нашего дела... Позовёшь меня, когда выловишь всех пленных...
Сейчас он должен был обернуться, и Питер приготовился взглянуть в лицо хозяину корабля, на который угодил. Но тут крепкий тычок в плечо выбросил его из сна...
— Эй, мистер Блейк, — пора на вахту, — добродушно улыбаясь, сообщил ему Джаспер... Мы сегодня отплываем! не забыл?
«А где пираты?» — чуть не спросил Питер, но вовремя спохватился: пираты на «Обручённом с удачей» были везде, включая и эту койку.
Джаспер искусно провёл корабль сквозь узкий пролив между двумя утёсами, возвышавшимися над морем друг напротив друга, и они вошли в небольшую, но очень живописную бухту, которую острый на язык Рыжий Пью тут же окрестил Замочной Скважиной.
Название хоть и корявое, зато на удивление точное. Извилистый проход между рифами и в самом деле был подобен отверстию для ключа в хитроумном замке работы искусного мастера. Проходящий по нему корабль мог повернуться лишь после того, как дойдёт до конца и окажется в бухте. Разглядеть со стороны моря вход в лагуну было не слишком-то просто, а подходы к нему преграждали подводные камни.
Тут они будут ожидать, пока судьба окажется к ним благосклонной. Так уж повернулось, что на последнем этапе плавания к Городу Потерянных Кораблей возникло воистину непреодолимое препятствие — не стало попутного ветра.
Питеру решительно нечем было заняться — что делать штурману на стоящем на якоре корабле? Когда ему надоедало сидеть у себя в каюте, он подолгу бродил по прибрежному песку или плескался на мелководье.
Мыслями своими он пребывал в неопределённом будущем. Дом в два этажа, стоящий в яблоневом саду, весёлый женский смех, крики детей... Он никогда не видел их — но знал, что это его жена и дети. Бывало он даже разговаривал с супругой, и она отвечала ему — но как-то издалека или из-за плотной живой изгороди тисов и тёрна...
Возвращаясь в реальный мир, он лишь грустно улыбался — какое ещё счастье может ждать морского разбойника? Его счастье — выжить... Нужно радоваться что живёт, дышит, что, придя в порт, может получить доступную красотку и вкусную еду с порцией хорошего рома и вина... У него есть товарищи, которые будут драться за него как за себя и немного золота...
Из всех членов команды у него пока не получалось найти общий язык с новым канониром, которого пираты уже привыкли называть на английский лад Гектором или реже — Барбоссой. Но тот вообще ни с кем особо не сошёлся — хотя был со всеми ровен, шутки понимал.
Однажды во время сильной качки сорвало одно из десятка орудий, и оно принялось кататься по нижнему деку, круша всё на своём пути, и Гектор, вытащив буквально из-под колёс станины споткнувшегося Тома Аткинса, ловко набросил на хобо т орудия петлю, в несколько секунд обмотал трос вокруг бимса, а пришедшие в себя моряки подпихнули стопорные клинья под укрощённую пушку.
Правда, несколько раз Питер замечал, что Барбоза внимательно его рассматривает — и даже заподозрил, что тот привержен содомскому пороку. Но всё оказалось проще. Как ему сказали матросы, тот расспрашивал у них, что за украшение таскает на себе штурман? Видать, рубины понравились португальцу!
В общем, если подумать, — жизнь не так уж плоха... Но почему непонятная тревога всё чаще навещает его?
На кораблях, сколь помнил себя Питер, никому не позволяли бездельничать. На судне всегда не хватает рук для работы. Опять же — от праздности рождаются ненужные вопросы вроде — почему это капитан с «кормовыми гостями» пробавляются вином со свежей курятиной или свининой, а простым ребятам положена лишь тухлая вода, червивая солонина, да сухари пополам с мышиным помётом? И потому нет хуже зрелища для капитана или боцмана, чем сидящий или слоняющийся без дела матрос.
У пиратов порядки другие. Там если дела нет — то и отдыхать не возбраняется. И никто не заставит вольных добытчиков чистить медяшку почём зря или шлифовать палубу, таская на канатах вдесятером «Большую молитву»[23]. Само собой порядок должен быть — но всё хорошо в меру.
Тем не менее и о деле забывать не нужно — пиратский корабль — это даже не боевой, и к схватке нужно быть готовым в любую минуту, а не тогда, когда короли объявят войну. Так что Харвуд регулярно собирал свободных от разных корабельных дел моряков и устраивал тренировки с оружием. Причём в отличие от того, как было принято на кораблях Её Величества не всей толпой как попало, а по уму.
Людей разбивали на группы по пять-семь человек. Во главе каждой ставили самого толкового, и тот уж — разумеется, под строгим надзором квартирмейстера — натаскивал подопечных в науке лишения жизни. Те, кто хорошо владел клинком, обучались стрельбе. Стрелки брали уроки боя на саблях, тесаках и кортиках. Тот, кто ловко метал гранаты, — показывал, используя в качестве учебных снарядов камни, пример другим...
Вот и сейчас Харвуд увёл свободных от вахты на берег, не сделав исключения и для Питера.
Одни ни построились рядами и вооружились холодным оружием — взмах саблей влево, удар, отход, удар направо, отход... Тесаком — коли-руби-закройся (блокировать удар — само по себе много значит). С полдюжины матросов совершенствовались в обращении с пиками.
А Питера и ещё десяток парней ожидал сюрприз.
— Значит, так, — сообщил им Харвуд. — Я думаю, невредно бы вам, парни, обучиться борьбе.
Если бы был жив старый чёрт Дю Морье, то он бы вколотил в вас ту хрень, которую лягушатники называют «сават»[24]. Но бедолага уже полгода как получил в брюхо картечь и угодил в одно жаркое местечко, где мы все рано или поздно окажемся, да и вообще — это дрыгоножество не кажется мне такой уж важной штукой. Поэтому будем бороться по-простому — как в Ланкашире.
Завершив свою речь, он крякнул и принялся расставлять людей:
— Ну давайте, что ль! Только глаза не выдавливать и яйца не выдирать — всё ж не в бою и не с испанцами, — напутствовал он подчинённых.
Берег покрылся парами дерущихся, хрипящих и матерящихся людей. Они толкались, сбивали друг друга с ног и катались по песку. Некоторые робели — и тогда Харвуд швырял их друг на друга, как щенят, хватая за загривок.
Питер оказался в паре с Рихардом — кряжистым датчанином лет на десять старше его. Правда, тот был ниже его ростом, но более крепкого сложения. Оба пытались ухватить друг друга за шею и плечи, приплясывая на месте, стараясь лишить противника равновесия или зацепить для броска.
Стоя незамеченной среди деревьев, Беатрис с интересом наблюдала за происходящим. В нескольких шагах за ней к стволу одного из лесных гигантов прислонился верный Тыква. От него не укрылось, что взгляд леди Шарп остановился на Питере.
— Ну давай же! — полушёпотом бросала она. — Ну давай, штурманец! Да не ломи ты силой — не сладишь! Бросай его через бедро!
Зрелище так увлекло се, что она, сама того не сознавая, стиснула кулаки и возбуждённо колотила себя по бёдрам.
Беатрис знала толк в рукопашных схватах и поединках. В то время как разные светские дамы ездили на медвежьи травли, схватки волков с быками или собачьи бои, юная Бет старалась проскользнуть за пару пенсов в фехтовальные залы и полюбоваться искусством владения клинком, а потом часами отрабатывала подсмотренные приёмы с помощью стебля камыша или срезанной в саду ясеневой ветви. Потом она нашла и наставников, согласных за пару гиней преподать азы фехтовального искусства. Один, решивший обучить юную девицу ещё кое-каким делам, по его мнению более приличествующим женщине, чуть не истёк кровью с рассечённым сталью бедром.
Переодевшись в мужской костюм, посещала она и состязания по боксу и борьбе. А потом и сама брала уроки — напоюсь у кого: немолодая трактирщица Сара, жившая по соседству, в своё время развлекала господ в лондонских притонах, участвуя в схватках полуголых борчих. Она-то и согласилась потренировать ловкую и незаносчивую девчонку. Причём дело было даже не в золоте. Больше чем отцовскими соверенами Бег подкупила эту битую жизнью тётку вежливым обхождением и жалобой, что де бедной юной леди никак не отбиться от похотливых мужских рук кавалеров.
Потом завела свою команду — ещё сухопутную...
Она вообще легко сходилась с людьми и в мужской компании никогда не терялась. Охотно смеялась над их незамысловатыми шутками, пропускала мимо ушей непристойные выражения, а в ответ на грубость или двусмысленный намёк умела так отбрить неосторожного нахала, что у того потом всю ночь уши горели. Очень скоро она стала, что называется, «своей в доску», верховодя шайкой уличных мальчишек...
И теперь уже сама обучала их и фехтованию, и рукопашному бою, ничуть не смущаясь разнице между полами. Как гласит девиз самого уважаемого в Англии ордена Подвязки: «Пусть стыдиться, кто плохо об этом подумает!»[25] Её сорванцы сами бы первыми начистили рыло тому, кто вздумал бы отпускать похабные шуточки насчёт Бет!
Также потом она верховодила и пиратской командой. Уже давно её бойцы, включая здоровых амбалов, относились к ней с уважением и даже некоторой опаской — что, впрочем, её вполне устраивало. Правда, нашёлся среди них и один негодяй, ставший ей злейшим врагом, но... прошлое забыто.
Да, старый Шарп был в своё время сильно разочарован, обнаружив тщетность своих попыток воспитать детей настоящими аристократами!
Так что ловкость и быстрота Питера сейчас произвели на неё впечатление. Она видела, что он умеет чувствовать схватку и использует вес противника против него самого. Рихард уже один раз упал на песок, когда Блейк сбил ему равновесие. При следующей его атаке Питер не стал сопротивляться, а поддался и упал на спину, продолжая держать соперника. Падая, он изогнул спину, упёрся ногами в живот противника и перебросил его через себя. Пока датчанин лежал, опомнившись, Питер, перевернулся и сел ему на спину, прижав лицом к земле. Схватив противника за волосы, он вдавил его голову в песок, и Рихард признал своё поражение.
Питер отпустил его и, довольный, вскочил, подняв вверх обе руки. К этому времени схватки уже закончились, клубки дерущихся распались, тяжело дыша.
Рихард, тоже медленно поднялся, тяжело дыша и выплёвывая песок. И вдруг бросился к Питеру в то мгновение, когда тот начал поворачиваться. Краем глаза Питер успел заметить нацеленный ему в голову сжатый кулак и отпрянул от удара — но недостаточно быстро. Удар пришёлся в лицо, из носа потекла кровь.
— Брэк! — рявкнул подскочивший Харвуд. — Рихард, ты что?! Я ж сказал, что испанцев тут нет! Да и ты, Питер, тоже не слишком хорош: нельзя расслабляться! — Кристофер, хмурясь, подошёл к Блейку, говорил ворчливо, но было видно, что штурман заслужил его похвалу. — А то в следующий раз найду тебе противника посильнее — у него ты будешь летать и брякаться оземь как мешок с отрубями!
— Извини, парень, — пробурчал Рихард. — Я и впрямь что-то увлёкся...
— Да ничего, — протянул ему Питер руку, другой вытирая кровь с лица.
Шатаясь от усталости Питер прошёл к берегу, набрал в пригоршни воды и стал смывать кровь с лица.
Из-за деревьев за ним, улыбаясь, наблюдала Беатрис. Чем-то он напоминал ей наставника в морском деле — бывшего лейтенанта флота Чарльза Астора, исчезнувшего с горизонта её жизни неведомо куда так же быстро, как и появился. Он стал ей настоящим другом — хотя и не поймут ни клуши-простолюдинки, ни расфуфыренные леди, что такое настоящая дружба между мужчиной и женщиной.
Он учил её вязать морские узлы, рассказывал про управление кораблём в бою, навигацию и астрономию. Чарльз сумел втолковать ей, арифметике-то толком не учившейся, ибо старый Шарп приглашал к дочери лишь учителей тех наук, что приличествуют светской даме, и картографию, и штурманское дело. Он посвятил прилежную ученицу в тонкости обращения с буссолью, астролябией и секстантом. И при этом ни разу не попытался перейти границу дозволенного в отношении мужчины с незамужней девушкой, хотя под конец их знакомства она была бы, может, и не против. Вёл он себя с ней исключительно по-братски, как будто начисто позабыл о том, что она женщина, а он мужчина...
Нечто изменившееся в окружающем мире отвлекло её от размышлений. Она некоторое время прислушивалась к своим ощущениям, пока не догадалась в чём дело.
— Тыква, — вдруг подняла брови Беатрис. — Ветер-то, кажется, вот-вот переменится!
— И всё-таки до сих пор понять не мшу: женщина — и капитан! Да ещё в нашем деле! — поделился с Окороком Питер, когда они вышли уже из бухты. — У нас в уставе вон женщине и плавать-то запрещено, а тут... — улыбнулся Питер.
— Так это другое дело — корабль-то не чей-то, а Беатрис! — рассудительно возразил Джон. — На своём корабле капитан — хозяин. Ингленд вон чёрных рабынь покупал и в трюмах возил, чтобы братва развлекалась... Добра, правда, не было с того: подрались его парни из-за девки — обоим хотелось на неё поскорей залезть, и в драке фонарь боевой и кокнули, ну а бочонок с порохом незакрытый стоял. В общем, пришлось Ингленду новый корабль себе покупать...
— Но всё же как такое может быть: женщина — и вдруг пират?
— Эх, Питер — или ты думаешь такого не бывало прежде? — пожал Джон плечами. — Те, кто ходил за пряностями, рассказывали, что среди тамошних пиратов женщины попадаются. А малабарский или там молуккский пират, а ещё хлеще китайский — это я тебе скажу — звери ещё те! не каждый наш им под с тать. А между тем там бабы и в бой ходят, и даже командуют. Там даже одна адмиральша пиратская была. Имена у них как кошка мяукнула — не то Сяо-Мяо, не то Мяо-Сяо... Да и у нас тоже баб, что кухню да вышивание не уважали, всегда хватало.
Ты про леди Киллигру не слыхал? Она сама, дочка и невестка такими делами рулили, что Адмиралтейский суд только глазами хлопал! Трижды в суд волокли тётку — да только вот, видать, совсем глупые судьи попались — все три раза отпускали... Золото оно кого хочешь глухим, слепым и глупым делает, парень! — рассмеялся Джон. — А в старину была у лягушатников такая Дженни Бельвиль — графиня между прочим. Вот эта лично на абордаж лезла — в кирасе и при сабле. А пленных капитанов сапогом по роже била. Наших кораблей сколько на дно пустила — и не счесть... Если захочешь — спроси ирландцев из нашей команды про Грейс О’Мелли...
— Я о ней читал в книгах — её ещё Грануаль звали или Грайне... — кивнул Питер. — Но я думал это сказки...
— Помнится, под началом капитана Джека Рэкхема ходили две молодые бабёнки, — вступил в разговор появившийся на квартердеке Кристофер. — Как же их звали-то, дай небеса памяти? Ага, вспомнил! Мери Рид и Энн Кони. Ох и лихие были девки, ни в чём мужикам не уступали! И одежду мужскую носили, и по снастям бег али, что твои мартышки, и вахту наравне со всеми отстаивали. И дрались ежели кто руки распускал... Из всей команды только их и не вздёрнули, потому что забрюхатеть успели...[26]
А насчёт Беатрис... Ну Гудли не зря говорил, что она не баба, а капитан вольных добытчиков, — и Харвуд хитро подмигнул почему-то Питеру...
...Крупная зыбь немилосердно болтала небольшую шлюпку. Двухсаженные волны нависали над ней, обдавали дождём брызг. Сидевший на дне шлюпки матрос поспешно вычерпывал воду, но одобрительно улыбался.
Курс держали на вершину тёмной громады горы, чьи лесистые склоны спускались к проливу, к коралловому песку пляжа, на котором бесновался прибой. Слева и справа из воды торчали скалистые острова, густо поросшие деревьями и высоким кустарником.
— Вон он, Город Потерянных Кораблей, — Алондо указал в сторону крайнего островка. — За этой скалой. Бери левее.
Беатрис кивнула.
Скалы разошлись, и между ними открылась неширокая бухточка. На её берегах виднелись сложенные из камней брустверы, из-за них выглядывали стволы разнокалиберных пушек...
Питер подумал, что хотя расположение пушек и оставляет желать лучшего, но вот не хотелось бы ему сунуться в бухту с недобрыми намерениями. Конечно — фрегат, а тем более линейный корабль, разгромил бы укрепления бывших флибустьеров, но вот загнать сюда большой корабль — значит почти наверняка угробить его на рифах.
С передовой батареи что-то прокричали. Алондо ответил. Спустя какое-то время от берега отвалила дозорная шлюпка. Пятеро вооружённых мушкетами людей, трое чернокожих, мулат и седой белый, сурово уставились на прибывших.
— Кто такие? Откуда? — рявкнул белый.
— Джон Серебряный, капитан «Обручённого с удачей» — мирного торговца, — громко выкрикнул Окорок. — С мирными намерениями!
— А по мне хоть король Иерусалимский! — проорали в ответ. — Говори, какого чёрта морского ты сюда припёрся или катись, пока Жорж не пустил вас на корм акулам.
— Дядя Бен, да подожди ты скандалить! — вдруг выкрикнула Беатрис. — И чего тебе обязательно надо кидаться на гостей!
— Бет? — раздалось со шлюпки. — Истинный Бог — Бет! Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Дорогуша! Да... Алоис, Рич, гребите же скорее — дочка моего капитана у нас в гостях! Дочка самого старого Шарпа, слышите?!
Через несколько минут баркас подошёл вплотную, высокий крепкий старик перепрыгнул к ним в шлюпку и заключил девицу в объятия. На Джона и его спутников старый Бен обращал внимания не больше, чем лорд на лакеев.
В заливчике, прикрытом со стороны моря цепью скалистых островков и коралловых рифов, стоял на якорях десяток небольших судёнышек. Безлюдно было возле нескольких пушек, которые обозначали береговую батарею, у складов и кузницы. Женские голоса и детский смех раздавались среди разбросанных по берегу соломенных хижин, в которых жили пираты. Огороды, рощи бананов и манго, загоны для коз и свиней, курятники и другие хозяйственные постройки навевали мысли о мирной жизни.
Это и был Город Потерянных Кораблей.
Беатрис обвела команду медленным взглядом.
— Не воровать, не драться и не убивать. Если что-то сломаете или разобьёте — пеняйте на себя. И не приставайте ни к кому, кроме портовых шлюх, если такие тут есть, ну или тех, кто сам будет лезть к вам в штаны. Если я узнаю, что кто-то из вас обидел дочку хорошего человека, — она грозно сдвинула брови, — провинившийся будет кастрирован перед тем как его вздёрнут. Вам понятно?
Все с готовностью закивали. Похоже, пираты сейчас согласились бы на любые условия. Беатрис посмотрела на Тыкву — и этот человек огромных размеров покорно склонил голову.
— Харви, ты за всех отвечаешь. Если что-то пойдёт не так, я спрошу с тебя.
Дождавшись согласного кивка, она продолжила:
— Капитана Джона слушаться! Он плохого не посоветует, и мы плывём с ним в консорте. Ну и... если кто-то решит тут остаться, мешать не буду. Но уж не обессудьте — ничего особого, кроме обычной доли, вам не полагается. Всё!
— Джон, — первый помощник вышел вперёд, — нужно оставить достаточно людей для охраны корабля. Ты решишь, кто пойдёт в первую очередь, кто — во вторую?
— Уже решил, — кивнул Окорок. — Те, кто сейчас на берегу, могут отдыхать до завтра — потом сменятся. Может быть — если всё пойдёт нормально — разобьём на берегу лагерь. Неизвестно сколько мы тут пробудем.
Питер хотел отправиться вместе со всеми, но капитан жестом остановил его:
— Ты мне нужен... — не терпящим возражений тоном сказал Серебряный. — Тут всё не так уж просто, и умный человек рядом будет нелишним.
Этому моменту предшествовал долгий и нудный разговор с обитателями бухты. Джон и Беатрис с несколькими сопровождающими вначале высадились на берег без оружия. Только после этого жеста доброй воли здешние жители позволили себе выйти из укрытий и приблизиться. Впрочем, до полного доверия было ещё далеко: мушкеты и луки с наложенными на тетиву стрелами они держали наготове, дымились фитили пушечек.
Питер с любопытством рассматривал украдкой толпу, являвшую собой невообразимое смешение самых разных наций и рас. Угольно-чёрные африканцы стояли бок о бок с длинноволосыми индейцами, чьи свирепые физиономии отливали красной медью; мулаты и метисы почти не отличались цветом кожи от смуглых испанцев и французов. Белыми веснушчатыми рожами, рыжими и светлыми волосами выделялись уроженцы Британских островов и голландцы. Обуви почти никто из них не носил, одеждой им служили живописные лохмотья или набедренные повязки, но выглядели они в общем сытыми, довольными жизнью и производили впечатление вполне боеспособной силы.
Вперёд выступил предводитель — плотный и коренастый, с огненно-рыжей шевелюрой и такой же бородой, обрамляющей широкое, до черноты загорелое лицо, здоровяк в рваном и выцветшем клетчатом шотландском килте. Он смерил гостей подозрительным взглядом и рявкнул густым басом:
— Кто такие? Что вам здесь нужно?
— Нам нужен ваш капитан, командор или шериф. Ну, или кто заправляет вашими делами, — спокойно ответил Джон. — Мы нуждаемся в помощи.
— Даже так?! — притворно изумился рыжий, с ухмылкой скрестив на груди волосатые руки. А с какой стати нам помогать каким-то бродягам вроде вас?
— Меня зовут Джон Окорок. Я капитан корабля вольных корсаров «Обручённый с удачей», а это дочь капитана Шарпа, леди Беатрис. Наверняка тут есть люди которые знают его отца или старого Пинта, у которого я был квартирмейстером.
— А меня звать Рон Мак-Интайр, — хохотнул шотландец, — до квартирмейстера не дослужился, так в боцманах и ходил, пока капитану Гудли в рыло не заехал. Шерифов с бейлифами у нас тут не завели — зато есть я. Я хозяин местного кабака и вроде как здесь за главного. А какого дьявола вы сюда припёрлись? Тут, знаете ли, гости дорогие, народ из тех кто завязал с вольным промыслом. И должен сказать, что мы не очень привечаем гостей с моря. Однако старый Бен за вас просил, а слово его тут весит немало. Поэтому выкладывайте всё как есть или проваливайте!
— Нам нужно поговорить с Тизером Дарби, — сказал как шагнул в ледяную воду Джон. — Надеюсь, он жив? — и Питер отметил как изменилось лицо старого пройдохи и головореза, став на миг каким-то напряжённо-испуганным.
— Хм... — помотал головой Рон. — Вроде никто из вас счетов к старику иметь не может — ибо живёт он здесь уже достаточно долго, а в ту пору, когда он махал дюссаком да орудовал крючьями, извиняюсь, вы ещё сопли подолом вытирали... Однако же прошу иметь в виду, — он угрожающе прищурился, — если вы задумали причинить старику вред, то, как говорится, шкура ваша не будет стоить и пенни...
— Так с ним всё в порядке? — оборвала его Беатрис.
— Да вижу здоровье старого хрена вам как бы своего не дороже! — ухмыльнулся, ощерив выбитые зубы Мак-Интайр. — Но встретиться с ним у вас всё равно не выйдет.
— Это почему же? — зашипела Беатрис.
— А он как раз пару дней назад отправился к родственникам жены. В индейское селение милях в двадцати по реке. Раньше чем через пять, а то и семь дней, не появится... Так что придётся вам подождать, гости дорогие. — Рон хитро прищурился. — И, кстати, не хочу выглядеть жадным, но как насчёт оплаты гостеприимства?
Штурман «Обручённого с удачей» стоял на берегу и изучал окрестности в подзорную трубу.
Бухту окаймляла довольно широкая полоса песчаного пляжа, сразу за ней протянулась цепочка невысоких холмов, густо поросших яркой зеленью.
Он обернулся, закинул голову и навёл трубу на вершину утёса у входа в горловину.
— Установить там ещё по паре орудий, — заметил ещё на второй день Джон, — и пробиться сюда неприятелю будет не легче, чем в любую гавань Старого Света! Место что надо! И даже ещё лучше, хотя лучше, наверное, не бывает.
Там и в самом деле Питер наткнулся на орудийную платформу, на которой стояли две старинные чугунные пушки. Их изъеденные ржавчиной стволы, наведённые когда-то на подходы к убежищу, давно сползли с трухлявых брёвен бруствера, слепо уставившись в небо. Видимо, поселенцам казалось, что в них нет нужды...
Питер обернулся, изучая поселение.
Деревянный частокол. Пять-шесть разнокалиберных судёнышек на якоре. На берегу валялось штук семь полуразвалившихся остовов шлюпов, йолов, бригов... Когда-то, наверное, имена и имена их капитанов наводили ужас на купцов Карибского — Флибустьерского моря. А теперь их уже никто и не помнил, кроме старых завсегдатаев кабаков да мышей, в темноте архивов грызущих старые бумаги. Все как положено в Городе Потерянных Кораблей — городе-призраке.
Питер был в одиночестве. Прочие пираты разбрелись по посёлку — видно, мечтая с кем-то познакомиться.
От размышлений он вернулся к реальности, так как неожиданно вышел на небольшую поляну в лесу и остановился.
Четверо находившихся здесь обитателей Города не обратили пока на него внимания. Двое лежали как трупы: один ещё сжимал в онемевших пальцах прямоугольную коричневую бутылку старинного образца, второй храпел, пуская слюну из угла рта. Тут же горел костёрчик, а над ним было приделано на треноге какое-то непонятое сооружение, в котором Питер не сразу узнал самогонный аппарат.
Вторая пара была целиком поглощена затёртыми донельзя картами, коими азартно шлёпали по земле. Рядом валялась груда барахла, на которую они играли. Поверх неё лежал уже чуть заржавевший кортик. М-да... В этом климате следить за оружием — первое дело: чуть запустишь, и ржавчина сожрёт даже лучшую сталь.
— Мать мою в!.. — проворчал пират, проиграв очередную партию. — Как же мне не везёт!
— Не следует так говорить о той, что дала тебе жизнь, — негромко сказал Питер.
— Но мне и вправду не везёт, — с искренним недоумением пробурчал игрок, потирая опухший от пьянства нос. — Хлебнуть бы для веселья!
Пират вожделенно уставился на перегонный куб. В чёрном железном котле варилась мешанина из перебродивших фруктов, самогон тёк по изогнутой медной трубке.
Питер заметил, что трое из четырёх — калеки. У одного из пьяниц, валявшихся на земле, не было ноги выше колена, у другого — вместо кисти правой руки была синюшная культя.
Один из троков — тот самый, что ругал свою матушку — мало того что не имел левого глаза, так ещё, судя по неловко подвёрнутой ноге и суковатой трости рядом, был хромым. Парню и в самом деле не везло в жизни — как и его друзьям. Теперь только и остаётся, что глушить пойло из подгнивших бананов и ананасов, да играть на тряпьё, вспоминая, как ставил на кон десятками и сотнями дублоны и ливры...
Вот судьба! Хотя это лучше, чем выпрашивать милостыню по кабакам в гнилых уголках портов, получая пинки от стражи и ночуя в канавах — после того как пропил и прожил деньги, полученные за оторванные части тела? По крайней мере здесь был если не рай земной, то вполне пригодное для жизни местечко, — размышлял Блейк по пути в посёлок.
Джунгли изобиловали дичью и плодами. Напоенный ароматами цветов и пряностей воздух кружил голову, и поселившиеся тут ни в чём не ведали недостатка в этом благодатном климате. Индейцы и мароны относились к ним дружественно, ибо корсары могли помочь в случае налёта испанцев, или набега воинственных соседей — майя — которые, оказывается, всё ещё до конца не покорились и творят в своих городах в глубине джунглей таинственные обряды в честь языческих богов.
Живущий по соседству с лагерем пиратов пожилой корсар-отставник Эдвин Файр, женатый на молоденькой индианке, рассказал Питеру за бутылочкой вина, что, по словам жены, у майя есть немало городов — не хуже чем построили христиане в Новом Свете. И самые большие из них — Тикаль и Тайясаль. В Тайясале стояли великолепные дворцы, кварталы ремесленников и простолюдинов и почти два десятка храмов — Дворец Великого Ягуара, Дворец Двуглавого Змея, Дворец Великого Жреца, из которых самый величественный — храм Цимин Чаку — Громового Тапира.
Место было безопасным. С моря городок почти неприступен. С суши пришлось бы предпринимать большую военную экспедицию, а у испанцев солдат не хватало даже на то, чтобы на севере мексиканских земель отражать нашествия диких апачей и пуэбло... Дай ломиться сюда через сельву — мрачные удушливые джунгли, где деревья-великаны смыкают свои гигантские ветви высоко над головами, не пропуская солнечных лучей, а под ногами чавкает зловонная болотная жижа — на такие подвиги мало кто готов!
Может, промелькнула у Питера мысль, сойти на берег, и поселиться тут, в этом забытом всеми поселении — и не знать ни крови и ярости абордажей, ни страха смерти, ни мыслей о петле...
Он свернул в переулок, и глазам его предстала занятная картинка — два старика в обтрёпанных лохмотьях, но при саблях, сидели на крылечке хижины и громко разговаривали. Питер прислушался.
— ...Ещё до того, как ты взял Вера-Крус, Том, — говорил один высокий и костлявый, с наполовину огрублённым ухом, — и даже до того, как ты захватил тот галеон, твои подвиги широко раскрывали тебе ворота любого паршивого городишки...
— А добыча! — подхватил Том. — Ты помнишь, какую мы тогда взяли добычу? Сейчас я даже сам себе не верю! Ею нагрузили, кроме «Моржа», ещё семь больших судов, захваченных в самом порту Вера-Круса, из которого они не посмели выйти — жалкие паршивые трусы — боясь, что наш фрегат настигнет их в открытом море. Серебром нагрузили целых три корабля! Наш квартирмейстер — тот венецианец Лоредан, ох догадливый, — захватил среди багажа в тамошнем казначействе большие весы, которые нам очень пригодились... Сколько там всего было, брат! Чистое золото — десять тысяч фунтов! А серебра — ты не поверишь — сорок пять тысяч фунтов и даже больше! Я уже не говорю о кошенили, кампешевом дереве, и об отличном вине, которого мы забрали восемьсот бочек и которое, конечно, выпили за здоровье короля Якова!
Мой старый товарищ — капитан Мишель ле Баск, главный человек во всей Флибусте, заявил тому напыщенному французишке в совете во время дележа, что недостаточно вознаградить меня пятью долями, причитающимися мне по договору, и что он уделит мне ещё пять. А когда я не позволил сжечь тот паршивый городишко, жители поднесли мне ещё мешочек с такими драгоценными камнями, каких не было и у Его Величества короля!
— Ну я их раздарил братьям — зачем они мне? Всё равно моя Мэри... да упокоится в мире её душа, — голос старика дрогнул, — носила ожерелье из тридцати бриллиантов!
Том, шамкая, что-то забормотал, затем тяжело поднялся и пошёл в хижину, откуда появился с кувшином и двумя кружками.
— Чёрт возьми! — воскликнул он. — Давай-ка выпьем за те славные денёчки. Это не то вино само собой, которое мы пили в Сан-Хуане и Вера-Крусе, но пойло крепкое — не хуже настоящего рома, а не тех бурых помоев, которые нам норовил продать чёртов скупердяй Чард.
Он наполнил два стакана до краёв:
— Я хочу выпить за всё, что ты сказал, Том, — за то чтобы ты жил ещё долго, и за наше здоровье. За наши отличные корабли... И ...за мою Мэри... Если бы не чёртов мор, погубивший её и нашего сына, он бы сейчас годился бы в женихи твоей Жанне...
— Моей дочке... — повторил второй старик, и вдруг расплакался.
Окаменев, стоял Питер, опираясь на пальмовый ствол, взирая на двух пьяных плачущих стариков. Он воочию увидел своё будущее — такое же, как у них. Увидел себя лет через тридцать — если доживёт: сгорбленную хромую развалину; изрубленного, покрытого жуткими шрамами, с выжженным каторжным клеймом, не нажившего ни кола, ни двора, ни семьи... Вот он бредёт по Лондону, после длившихся десятилетиями скитаний и не узнает его. Все розыскные листы давно забыты, никому нет уже дело до него, и нет даже места, где можно помереть спокойно...
Впрочем, — возможен и другой конец... Он вспомнил найденное здесь кладбище. Большинство могил оказались безымянными, но кое-где сохранились надписи, неумело выбитые зубилом на коралле:
Нет — как бы то ни было, похоронить себя тут заживо — это не для него. И даже не потому, что он не может жить без пения снастей в шторм и морского ветра в лицо. Просто — рано или поздно, лет через пять — десять или двадцать, сюда доберётся окружающая жизнь и тут останутся лишь пепел и трупы.
— ...Эй, Питер, — выскочил навстречу Рыжий Пью. — Ты где бродишь, чёрт штурманский? У нас новости! И хорошие — старый хрен Дарби прибывает! Прибежал мальчишка с реки — видели его лодку!
Следом за Пью Блейк заспешил к пристани на местной речушке, протекавшей по окраине посёлка.
По иронии судьбы, именно там стоял кабак Рона Мак-Интайра — большое бунгало под тростниковой крышей с грубо сложенным очагом во дворе и несколькими столами и скамьями из корабельных досок. Странное заведение, ибо зачем в таком месте, где желающий может самогон варить где угодно, кабак?
Рацион, надо сказать, здесь был весьма скромный — пальмовое вино, стоявшее в бочонке в углу, из которого каждый мог зачерпнуть кружку-другую, и рыба или дичь, которые полагалось принести с собой и самому зажарить на том самом очаге.
Как с Роном расплачивались, Питер не понимал — да и не важно. Тем более Рон был ещё хранителем казны и смотрителем общественного склада, где хранилось всякое добро, потребное для жизни посёлка. Их трюмы прижимистый Рон опустошил тоже изрядно, взяв плату за право остановиться в бухте тем, что могло бы пригодиться в хозяйстве.
Но тут все мысли насчёт местной коммерции улетучились, как будто бы их не было.
Ибо среди уже явившихся на берег вольных добытчиков он увидел Беатрис. Её платье с искусной вышивкой на ткани ниспадало до изящных туфелек на босу ногу. На голову была надета широкополая женская шляпка — одна из тех, что вошли в моду в Англии, вытесняя надоевшие чепцы. При ней не было никакого оружия, кроме дамского зонтика.
— Плывёт, плывёт! — закричал полуголый мальчишка, вертевшийся тут же.
И в самом деле, из-за нависших над неширокой речушкой деревьев возникла небольшая пирога. Скольжение индейской лодки по воде было подобно движению лебеда или иной водоплавающей птицы — спокойно и соразмерно. Вела пирогу, скупо взмахивая веслом, девушка-индианка. Две чёрных косы, переплетённых синими лентами, свободно свисали вдоль её тонкого тела. Одета она была в хлопковую кофту без рукавов и юбку с пёстрым орнаментом по краю. За ухом девушки был ярко-малиновый цветок.
Питер обратил внимание на двух пассажиров — худого высокого старика в сомбреро и немолодую даму, хотя и была та явной краснокожей. В ней чувствовалось что-то общее с юной лодочницей.
Челнок лихо пристал к доскам причала, и старик об руку со старшей индианкой шагнул на пристань.
Беатрис присвистнула, кто-то из пиратов — кажется, Рыжий Пью — пробормотал под нос что-то вроде «Ну и зачем нам эта слепая дохлятина?!», ибо стало ясно, что Тизер Дарби — а это, несомненно, был он — слеп как крот.
«Н-да, — печально подумал Блейк, — ещё никогда не прокладывал курс по указаниям слепца!»
— Люди? — встревоженно замер вдруг старик. — Откуда тут люди? Чужие? Чувствую попахивает корабельным трюмом и горелым порохом. Никак гости у нас в Городе Потерянных Кораблей?
— Да, мистер Дарби, — звонко произнесла Беатрис. — Просим прощения, что нарушили ваш покой, но на то есть причины...
— И даже женщина? — изумился Дарби, опираясь на руку жены, хранившей полное спокойствие и невозмутимость, сделавшие бы честь любой придворной даме. — В таком случае, видимо, я говорю с дочерью старого Шарпа?
— Вы не ошиблись, мистер Дарби, — не выказав удивление осведомлённостью слепца, согласилась девушка. — Беатрис Шарп к вашим услугам!
— Не удивляйтесь, леди, моей проницательности — во всём Флибустьерском море есть лишь одна женщина-капитан, — сообщил старик. — Как ни далёк от дел грешного мира наш Город Потерянных Кораблей, но уж про вас не услышать не могли!.. Сейчас я устал, но сегодня вечером я думаю вы сможете спросить у меня всё, что хотите знать. Как насчёт того, чтобы встретиться за два часа до захода солнца в кабаке старины Рона?
И получив утвердительный ответ, слепец и дама удалились.
Девушка, всё это время стоявшая в челноке и с лёгкой улыбкой созерцавшая происходящее, легко оттолкнувшись веслом, поплыла против течения. Отгребя фатомов[27] десять от причала, она подняла небольшую мачту и принялась ставить парус...
— Лихо, — прищурившись, бросила по её адресу Беатрис, направляясь к кабаку, где уже собрались пираты, видимо, намереваясь отмстить успешное возвращение драгоценного старика. — Ну значит, до вечера, — сообщила она, ни к кому персонально не обращаясь. — И предупредите Серебряного, — сказала она Питеру и удалилась.
За ней, как две собачонки за великосветской леди, засеменили Тыква и боцман.
— Нет, ребята, — заявил Пью, — как хотите, но шарпова дочка — ведьма! Как есть — ведьма! Как она мужиками-то вертит.
Кристофер глубоко вздохнул и с деланой улыбкой сказал:
— Парень, ты уже повеселил нашу команду. Хотя и не могу сказать, что рассчитывал услышать от тебя что-то умное... Она всего лишь дочка своего отца — и пошла в него больше, если уж говорить по чести, чем её братец. А лучшего капитана, чем Шарп, не найти.
— Да разве я чего-то говорю?! Ведьма она или не ведьма — мне нет до этого дела! — заявил Рыжий, поднимая кружку с вином. — Я выпью за любую прекрасную леди!
Питер улыбнулся вместе со всеми, подошёл к бочонку и тоже зачерпнул вина.
Уже ухода, он вдруг заметил небольшой листок бумаги — откуда бы здесь взяться бумаге?
Подняв его, он различил выписанные бисерным женским почерком строки стихотворения-рондо. Последние две строчки были оборванны на полуслове:
А леди, оказывается, не только лихо владеет шпагой и понимает в картах — морских и игральных, но и не чужда изящной словесности? Чудеса да и только!
Оглянувшись украдкой — не заметил ли кто, он спрятал листок в карман — почему, он бы и сам не смог сказать.
Старик, опираясь на руку немолодой дамы со скуластым лицом медного оттенка, прошёл к стоявшему в центре трактира самодельному креслу, уселся в него и давним заученным жестом закрыл ладонью невидящие глаза...
— Я уже понял, чего вы хотите, — сообщил Дарби. — Признаться, я не думал, что кто-то помнит эту историю. Я и сам бы хотел её забыть... Потому как над тем золотом тяготеет проклятие, и я уж грешным делом думал, что лучше ему остаться там, куда его спрятал старый дьявол Олоннэ. Мне, представьте, за прошедшие почти двадцать лет и в голову не приходило туда отправиться или кому-то рассказать. А знаете почему? — И не дожидаясь ответа, он добавил: — Потому что за десятую часть того, что там лежит, каждый второй из вас взялся бы перерезать горло половине Лондона, а не то что бедному слепому. К тому же, — он печально улыбнулся, — за всё это золото я не куплю себе новые глаза, а остальное, всё что нужно, у меня уже есть. Так что года три назад я бы послал вас, парни ко всем чертям...
Он выдержал паузу, чем вызвал волнение на лицах Беатрис и Джона. Да и все прочие замерли в напряжённом молчании.
— Но сейчас кое-что изменилось, поэтому я согласен иметь с вами дело.
Сперва я расскажу всё с самого начала, как было. А вы уж решайте — надо ли вам связываться с этим делом, от которого пахнет кровью и адской серой, или нет?
Он вновь прикрыл глаза ладонью, видимо, собираясь с мыслями.
— ...Это было последнее плавание Олоннэ, — начал он. — Собрав эскадру из шести кораблей с командами примерно в семь сотен человек, Олоннэ вышел в море и взял курс к побережью Мэйна. Несколько месяцев наша флотилия курсировала вдоль побережья, грабя попадающиеся на берегу индейские деревни и небольшие испанские посёлки. Добычу от таких грабежей составляло только пропитание команды. Но от пленных испанцев Олоннэ узнал, что недалеко от побережья находится более крупный город — Сан-Педро.
Собранный отряд флибустьеров углубился вглубь материка, и, несмотря на несколько засад, устроенных испанцами на подступах к городу, наши парни захватили его. Однако тут им опять не повезло, так как основную часть добычи составили склады с индиго, товара ценного, но неудобного для переноски на большие расстояния. Единственное что удалось узнать — это то, что скоро должен прибыть корабль из Испании с каким-то ценным грузом.
Завершив грабёж, парни вернулись на берег и приготовились ждать гостя.
Вот тогда-то Олоннэ и встретил этого чёртова дикаря, с которого всё и началось...
— Ты уверен что правильно перевёл то, что говорит этот вождь? — осведомился Олоннэ у Рикардо — метиса-переводчика.
— Сеньор, он не вождь, он жрец, последний слуга Священного Ягуара... — начал бормотать Рикардо. — Его зовут Капак...
— Мне плевать, отруби тебе задницу — даже он был бы сам епископ Дьеппский! — прорычал Олоннэ. — Я спрашиваю — ты уверен, что правильно понял эту сморщенную обезьяну?
— Да, сеньор, — ещё более оробев, сообщил Рикардо. — Язык своей матери я не забыл...
— Тогда объясни ему — если он вздумал лгать или шутить надо мной: я сотворю с ним такое, что черти в аду будут плакать над его судьбой!
Слегка запинаясь, метис что-то прочирикал. Оставшийся невозмутимым старик покачал головой и спокойно заговорил в ответ.
— Он говорит... — начал переводить Рикардо. — Простите, сеньор, он говорит что слишком стар, чтобы бояться даже Железной Руки, от которого бегут гачупины[28]. У него нет ни детей, ни внуков, он последний в чреде служителей Священного Ягуара и в своём роду насчитывающем двадцать два колена. Больше нет смысла хранить тайну, ибо никогда уже не восстанут священные камни Теночтитлана, и Распятый Бог прочно утвердился в небесах и на земле. Пусть же сокровища достанутся не проклятым гачупинам, а их Великому Врагу...
— Ишь! — усмехнулся Олоннэ... Эвон как — «Великому Врагу»... Спроси — сколько он хочет? В смысле — какую долю просит себе?
— Он говорит, — сообщил Рикардо, — что ему уже ничего не нужно, и он отдаст всё воинам из-за моря.
— Ну что скажете, приятели? — обратился он к напряжённо молчащим соратникам, набившимся в тесную кают-компанию, как сардины в бочку.
Грубые обветренные лица, одежда в прорехах, босые ноги в смоле... — на их фоне сам Олоннэ в своём скромном камзоле и ботфортах смотрелся почти щёголем.
Люди как будто неуместные в этом помещении с панелями красного дерева и перламутровой инкрустацией, заставленном странной смесью предметов роскоши всех народов и материков. Тут смешалось буквально всё, начиная от серебряной лампы старинного литья и заканчивая дорогими гобеленами двухсотлетней давности — какие могли бы висеть и в королевском дворце, а здесь в них варварски вбили крючья для богато отделанного оружия.
Он обвёл взглядом их всех — одного за другим, кого знал, и много раз, для разных трудных предприятий, заключал с ними союзы, подписывая договор или давая клятву на топоре и сабле. Все здесь были: и уроженец Ирландии Роджер О’Флагерти; и Шарль Коротконогий — флибустьер с Олерона, ханжа-гугенот, предварявший всякий абордаж проповедью; и молодой Энтони Длиннобородый, и Джакомо Доренцини — генуэзец, командовавший «Крылатым Королём». Тут же торчали их квартирмейстеры и боцманы — отборные головорезы «берегового братства».
— И что скажете на это, братья — вольные добытчики?
Собравшиеся пошушукались, переглядываясь, — дело было не простым...
— Знаешь, Франсуа, — пробурчал Длиннобородый, — мы тебя, конечно, уважаем, но, во-первых, такие дела даже совет капитанов не решает — это дело сходки команд. Во-вторых — мы тут торчим уже больше месяца, имея в качестве добычи чуть побольше чем уши от дохлого осла — и всё потому что ждём какой-то галеон. Теперь ты предлагаешь бросить дело и мчаться за какими-то сокровищами, которых никто в глаза не видел. Я тебя не понимаю, приятель!
Глаза Олоннэ, устремлённые на Энтони, загорелись яростью — этот нахальный и удачливый корсар постоянно спорил с ним, подзуживая и других на неповиновение.
— В самом деле! — с сильным акцентом заявил Джакомо. — Один Сатана знает, что задумал этот индеец! Кто сказал, что его не подослали испанцы, чтобы завести нас в ловушку?
— Тут ты прав, — пробурчал О’Флагерти, — я не верю ни одному краснокожему и ни одному его слову, если ему перед этим хорошо не поджарят пятки!
— Да что говорить?! — вступил в разговор Шарль, — Я, конечно, не сомневаюсь в Божьих чудесах, но не думаю, чтобы Иегова свершил их для таких грешников, как мы с тобой, Франсуа! Ибо иначе как чудом быть не может, чтобы любой человек отдал бы уйму золота за просто так! Не верю! Есть тут какой-то подвох — и я бы на твоём месте поспрашивал этого язычника как полагается...
— Ты, конечно, волен созвать сходку, — опять высказался Роджер, — но я лично попрошу своих парней голосовать против. А то, может, там никаких сокровищ нет — а испанское золотишко уплывёт, пока мы это обнаружим. Не будет дела! — сказал как отрезал О’Флагерти.
Тизер в эти минуты откровенно боялся за своего бешеного капитана. Ему казалось, что он вот-вот ринется на расположившихся в кают-компании собратьев-пиратов — настолько бледным и напряжённым было его обветренное лицо.
По Олоннэ справился с собой и вдруг хитро улыбнулся.
— Не будет дела, говоришь, Роджер? Хорошо! Не будет! Сходки тоже не будет!
Сделаем так — вы сидите и стерегите испанцев, а я на своём «Морском быке» сплаваю до того островка, о котором говорил этот краснокожий, и проверю. Но только уговор — раз вы в это золото не верите, то думаю без него обойдётесь. Всё, что я возьму, — моё.
— Старина, — вытянулось лицо О’Флагерти, — ты что — хочешь разорвать консорт?
— Да упаси тебя Боже! — воскликнул Олоннэ. — Просто ты запамятовал, что там написано! А написано там
Пираты некоторое время переглядывались, наконец Шарль с размаху швырнул на стол свою обтрёпанную шляпу.
— А ну и чёрт с тобой, Олоннэ! Но это последний раз я иду куда-то в рейд под твоим флагом!
— Невелика потеря, — буркнул капитан, поворачиваясь к двери.
— Значит, старик, — переспросил Олоннэ сидевшего перед ним на полу кают-компании «Морского быка» невозмутимого индейца, — ты в своей языческой вере кто-то вроде примаса или кардинала?
Кроме них тут был лишь переводчик-метис.
— Я всего лишь простой слуга Великих Хозяев — толком не выученный, к тому же последний. Мальчиком я проходил обучение у одного дряхлого жреца — ему было больше сотни лет... Вот то был истинный посвящённый. Он видел, как с Великого Теокалли пришельцы в железных одеждах сбросили изображение Тескалипоки, выбив у него из глаз драгоценные камни — он ещё плакал, говоря, что его бога ослепили... Как храбрейшие воины ацтеков — Орлы и Ягуары в ужасе бежали или умирали, уничтожаемые горсткой испанцев, рубивших их своими стальными мечами и губивших летающим громом как птиц или робких оленей на охоте!.. Как пал последний владыка ацтеков, сражённый собственными подданными а его дочери и сёстры стали наложницами победителей и отреклись от родных богов... Как город, равного в мире которому по красоте и населённости нет — как написали ваши же книжники, — умирал в осаде! Гачупинам удалось разрушить акведук, и ацтекам приходилось нить солёную воду озера. Вскоре начались голод и мор, принесённый гачупинами...
Я всегда плакал, когда он читал нам, ученикам, эти строки древней поэмы...
— Гм, бывает, — процедил с ухмылкой Олоннэ. — Когда, помню, заштилевали мы восточнее Пуэрто-Рико, тоже пришлось крыс ловить, А уж сухари с червяком — так это обычное дело... И что там было дальше?
— Он видел со склонов Попокатепетля, как горел Теночтитлан словно груда соломы. Он бежал к майя, на юг, — продолжил проводник, — но и там его настигли слуги Распятого. И отныне лишь заброшенные города в джунглях стоят там, где прошёл Кортес.
Наши предки скормили богам, как говорили храмовые записи, сожжённые тёмными и невежественными испанцами, четыре тысячи тысяч человеческих сердец. Четыре тысячи тысяч пятьсот катунов[29] по старому майясскому счёту людей пошло на алтари Солнца и Луны за время, пока стояло царство Астлана! Но, видно, мало было жертвенной крови, чтобы отсрочить гибель! — запинаясь, переводил Рикардо речь жреца.
— Мутно говоришь, старый перец, — изрёк Олоннэ, поджав губы.
— Во времена, когда ещё ваши предки не были созданы вашим Распятым богом из глины, — продолжал Канак, — как говорят ваши собственные святые книги, которые вы не читаете....
— Ну ещё мне Библию читать! — хохотнул, прерывая его Олноэ, — я ж не монах и не проповедник!
— Как говорят ваши святые книги, которые вы не читаете, — невозмутимо повторил Канак, — наши предки пришли на эти земли из утонувшей в океане в великом бедствии страны. Боги не единожды с Древних времён уже уничтожали род людской за нечестие и грехи, но в тот раз они смилостивились и даровали жизнь горстке ничтожных двуногих червей и привели их на новую землю с высокими горами, плодородными равнинами, лесами, полными птиц и зверей... Взамен полагалось лишь кормить их своей кровью — ибо сладки для наших богов человечья кровь и плоть... А мы забыли о гневе богов, мы мало кормили их, мы погрязли в земных делишках...
Рикардо несколько раз истово перекрестился, заметно побледнев.
— Да говорю же тебе, — вспылил Олоннэ, — не понимаю я! Эй, метис — ты точно переводишь? Или этот трухлявый пень совсем лишился ума? Переведи ему, что мне насрать на всех богов с чертями, какие тут водились до того, как паршивый итальяшка Христофор Колумб добрался до ваших краёв. Меня интересует только золото! И если золота вдруг там нет — он пожалеет что не сдох во младенчестве!
— Именно так, — вдруг сообщил на чистом испанском старый жрец. — Вы, белые люди, всего лишь дикари... Вы забыли собственное прошлое — то, что было всего тысячу лет назад с вашими предками! В давние времена корабли из ваших земель доплыли сюда, но вам неведомо про то, как милостью Кецалькоатля иным удалось вернуться ... Неведомо, почему ваши враги мусульмане не нашли сюда путей, кто и что закрыло им дорогу и почему мудрецы народа арабов боялись Запада и не отважились пересечь океан — хотя книгу «Аль-Азиф» у вас давно перевели и инквизиторы гачупинов из страха перед тем, о чём в ней написано, сожгли все рукописи майя... Вам важно лишь золото — вы любите его больше вашего Распятого!
— Мы же согнуты вами и порабощены, — в запавших поблекших глазах старика блеснул тёмный огонь, — но мы наследники прежних великих хозяев мира. Не дети глины, а дети богов! Пусть боги ушли — но что будет, если они решат вернуться? Смогут ли ваши пушки и мечи справится с теми порождениями бездны, которые выйдут из Миктлана и Шибальбы?
— Давай-ка лучше расскажи про золото — много ли там его? — опять оборвал его речь Олоннэ. — Ибо ты прав в одном: зримых следов могущества Господа нашего я не знаю. Зато знаю могущество золота... — он громко расхохотался.
— Там его много, — произнёс усталым голосом индеец. — Всё, что унесли наши предки из Теночтитлана. Погибли книги, в которых были записаны предания Утонувшей Земли и летописи того, что было до Первого и Второго потопа; в плен попали старшие потомки богов — дети семьи Тратлоани и самого божественного Монтесумы Шокойоцина... Но золото сумели унести... Три с лишним сотни самых сильных воинов, сгибаясь, волокли этот груз, — он как-то зловеще рассмеялся, отчего морщинистое лицо его стало подобно злобной маске демона с каменных стел, какие иногда попадались в заросших джунглями руинах. — Малигщин, которого вы зовёте Кортесом, утаил от своего короля лишь малую часть награбленных сокровищ. И всё равно до конца жизни был сказочно бог ат...
— Вот это хороший разговор, — хлопнул жреца по плечу Олоннэ. — А то боги, Шибальба какая-то! Честному христианину, — он опять гоготнул, — и слушать такое непристойно.
— Да... Много золота... — будто не слыша его, бормотал старец. — Как рассказывал мой наставник — благочестивый Паакабаль, семь дней они перевозили сокровища на остров на лодках, взятых у майя. Они отдали им весь нефрит и перья кецаля, какие были у беглецов... То-то гачупины злились, когда пришли грабить тех майя: испанцы не ценили ни перья благородной птицы, ни божественный камень — и даже самым красивым украшениям предпочитали отлитые из золота кирпичи! Поначалу мудрецы народа Астлана даже думали, что золото — это бог бледнолицых. И, глядя на тебя, Железная Рука, я думаю, что они не так уж ошибались...
— Кстати,— морщась как от жужжания назойливой мухи, заявил Олоннэ. — Мы, между прочим, как раз в тех водах, где твой остров...
— Ты прав, вождь, сейчас я помогу его отыскать. Благо наступает тьма и ночь.
Позови того кто ведёт ваш корабль и отыскивает путь в море. Без него мне не справиться.
Тяжело встав, старик выбрался на палубу и поднялся на мостик, став рядом с рулевым.
Подошли Олоннэ с переводчиком и заспанный штурман — голландец Ван Гердман.
Капак вытащил из мешка за спиной какие-то дощечки, сплетённые особым образом веточки и верёвки и принялся так и сяк прикладывать их к глазу, наводя на звёзды и Луну. А потом как ни в чём не бывало отдавал распоряжения штурману — на испанском. Временами и Рикардо приходилось ему помогать.
Олоннэ молча стоял рядом, ухмыляясь. Ван Гердман лишь скептически пожимал плечами, но потом удивлённо приподнял брови и закивал — мол, понял, старик.
— Я указал твоему человеку путь, — сообщил Капак, укладывая свою снасть обратно в мешок. — Завтра утром мы увидим тот остров. Остров Храма Неведомых или Остров Смерти...
Название он произнёс по-испански. Рикардо, почему-то повторив полушёпотом «Исла де Муэрте», перекрестился.
— Теперь позволь мне отдохнуть, вождь, — попросил старик.
— Рикардо, — приказал Олоннэ. — Старика в мою каюту, и скажи квартирмейстеру — пусть приставит к дверям пару парней, которые не уснут. Завтра посмотрим — что и как.
...Утром по правому борту они увидели встающий их моря островок, и Капак молча кивнул на вопрос Олоннэ.
Через час они приблизились к цели — клочок суши примерно три кабельтова в поперечине на фоне еле видного вдали побережья Юкатана.
Уж на этом острове их точно никто не ожидает. Сухое мёртвое нагромождение скал, высотой не дотягивающих до клотика мачт корсара, чуть вдающаяся в берег бухта с полоской пляжа, обрывы, коралловые рифы у края воды. Ни деревца, ни травы — лишь редкие кустики в расселинах скан, наверное, питаемые влагой редких дождей...
«Морской бык» вошёл в заливчик, чуть переваливаясь на мелкой волне.
— Паруса зарифить, якорь отдать!
Олоннэ взбежал на шканцы, пока боцман — испанец-ренегат Диего — отдавал приказы убрать паруса и распорядился спускать шлюпку.
Вскоре под ногами корсаров уже похрустывал крупный коралловый песок пляжа. Пройдя по нему до подножия скал, следом за невозмутимым Канаком, они остановились возле плоского ничем не примечательного каменного обломка высотой с человеческий рост, а формой напоминавшей разбитый жёрнов.
Молча Капак указал на камень. Пираты возмущённо зароптали, но Олоннэ лишь ухмыльнулся.
— Это что же — вы переплавили всё золото, а потом обмазали глиной и известью, чтобы получился вот этот булыжник? Или он закрывает проход в подвал с сокровищами? Только вот предупреждать надо — тут меньше чем стофунтовым бочонком «красного» пороха не обойтись...
Так же молча и сохраняя бесстрастное выражение лица, жрец вытащил из-под скатов камня несколько обломков, с видимой натугой отволок в стороны.
— Теперь толкайте этот камень влево, — бросил он по-испански.
— Да ты рехнулся, старый! — выкрикнул кто-то. — Этот камень и десятку волов не стронуть с места...
Олоннэ лишь помотал головой:
— Делайте, как сказал старик, — распорядился он потирая бородку. — Сдаётся мне, что чёртов туземец знает, что говорит!
Ворча, пираты упёрлись руками и спинами в нагревшийся камень, двое или трое подсунули под нижнюю кромку принесённые с собой гандшпуги...
Столпившиеся вокруг — те кому не досталось работы — невольно охнули разом — и изумлённый вздох почти сотни глоток прозвучал придушенным хрипом издыхающего кита: камень сперва чуть заметно, а потом всё быстрее заскользил, поворачиваясь на месте вокруг невидимой оси. Через минуту все молча стояли, уставившись в тёмное отверстие в каменной плите, торчавшей из песка. Оттуда несло затхлым холодком.
И вот только тут Дарби поверил до конца, что старый индеец не соврал, а зачем-то и в самом деле привёл их к месту, где лежат сокровища его народа.
Они запалили принесённые с собой заранее факелы, и обнаружили уходящий вниз тоннель, выбитый в скале — высоты достаточной, чтобы среднему человеку пройти чуть согнувшись. На полу были вырублены ступеньки.
Олоннэ шагнул первым. За ним — Капак, следом остальные.
Довольно крутая лестница в нескольких местах прерывалась широкими горизонтальными террасами, тянувшимися вправо и влево, но индеец лишь покачал головой, когда кто-то сунулся их осмотреть.
Потом спуск кончился. У самого выхода они наткнулись на несколько скелетов с разбитыми черепами...
— Да, — рассеянно сообщил в пространство Канак. — Мой наставник говорил, что взятые за плату лодочники майя решили избежать судьбы, которую им определили служители богов...
Перешагнув кости, пираты спустились вниз и оказались в обширной естественной пещере, стен которой были обработаны человеческой рукой — следы грубых рубил были хорошо различимы.
Вошли — да и замерли. На лицах у многих отразился неподдельный испуг. Тусклый свет бил через косые шахты, видимо, замаскированные в скалистых россыпях. Падая сверху, он рассеивался, отражаясь от обсидиановых зеркал, вделанных в стены. Такой же луч падал на каменный алтарь, резьба которого изображала, как разглядел не без трепета Дарби, пиршество людоедов, разделывавших свежеубитого пленника...
Слева от алтаря лежал целый штабель сцепившихся друг с другом скелетов. Костей было много — куда больше, чем сейчас явилось сюда живых. Лежали они тут давно — не осталось ни жилочки на костях, ни хрящей, ни запаха. Лишь клочья чёрных волос, куски кожаной обуви — да два или три сгнивших хлопковых стёганых панциря...
Судя по всему трупы были сложены тут сразу после расправы, но Тизеру представилась на миг жуткая картина: разбросанные по каменному полу в беспорядке кости и черепа, движимые противоестественными силами дьявольского подземелья, сползаются в аккуратную груду.
С другой стороны алтаря лежало оружие — палицы, усаженные осколками кремня, костяные бивни рыбы-меч с обмотанными ремешками резными рукоятями, какие-то плоские выточенные из дерева пилы по краям которых в пазы были вставлены осколки обсидиана. Там же торчала пара позеленевших бронзовых секир и несколько покрытых ржавчиной шпаг и палашей: видимо, испанские трофеи.
У самого алтаря, на котором Тизер увидел застывшие бурые потеки, тут же догадавшись что это такое, тоже лежали два или три скелета — строго вытянувшись, в молитвенной позе. На их черепах косо висели диадемы из золота и опалов. Видимо, тут нашли свой конец жрецы или касики.
Пираты в растерянности глядели на следы произошедшей тут когда-то бойни... Кто-то молился вполголоса, кто-то бормотал проклятия...
— Кхмэ, — крякнул Олоннэ. — Я так понимаю, — обратился он к Канаку, — что хозяева припрятанного тут добра решили, что покойники слишком много знали? Или просто кто-то из этих парней, — пренебрежительный пинок по ближайшему черепу, с лёгким стуком откатившемуся в угол, — решил, что золото неплохо бы взять себе?
Презрение отразилось на прежде бесстрастном лице Канака:
— Ты прав, Железная Рука, — эти люди умерли, чтобы тайна лучше сохранялась. Ибо хотя тут были вернейшие из верных, но пытка ломала и не таких — а гачупины искусны в этом... Все здесь умерли по доброй воле — и их кровь была отдана Тескалипокс и Атлакойе... Оставшиеся двенадцать человек затворили врата Храма Неведомых и вернулись на материк — в надежде, что сокровища пригодятся, когда гачупинов изгонят... — Канак горько вздохнул.
— Храм Неведомых, говоришь? — передёрнул плечами Олоннэ. — Вы что ж — сами не знали, каким богам или бесам молитесь?
Что-то похожее на насмешку промелькнуло в глазах Канака:
— Нет. Просто наши предай дали ему такое название, ибо не строили его, а нашли уже вырубленным в этих скалах. Кто и когда его воздвиг — неведомо. Может быть, майя в годы, когда их страна и народ были могучи и молоды, может — тольтеки или ольмеки, пришедшие из Ольмана... А может быть, даже... — Канак оборвал разговор и молча подошёл к алтарю, опустившись на колени.
— Тьфу, к бесам будет взывать! — пробормотал кто-то за спиной Тизера.
— Идите, — бросил он, — идите — тут одна дорога, и ведёт она к золоту. Там его
Ни слова не говоря Олоннэ сделал несколько шагов, на ходу вынимая саблю — не издав ни звука, индеец рухнул на каменные плиты пола...
Этот момент потом вспоминался Тизеру долго — последний шаг, хищная усмешка на лице корсара, блеск миланского клинка — и прямая спина старика-индейца, вся благородная осанка которого — даже коленопреклонённого — выражала лишь презрение и насмешку.
— Франсуа, ты уверен, что не поторопился? — спросил Картье — недавно назначенный квартирмейстер.
— Жак, я разве ошибался когда-нибудь на твоей памяти? Ну пойдёмте, братья, — золото ждёт!
Подняв факелы, они двинулись по коридору, время от времени жмурясь от солнечного света, когда им попадались узкие световые колодцы.
Шагов через пятьдесят им вновь встретились следы пребывания людей.
...Скелет полулежал на каменном полу. Пустые глазницы черепа были обращены на пришельцев. Челюсти оскалены в зловещей усмешке. Одна рука скелета указывала вверх, опираясь локтем в камни пола, костлявые пальцы, казалось, делали предостерегающий жест неосторожным пришельцам.
Издевательски приподняв шляпу, словно салютуя мертвецу, Олоннэ жестом приказал двигаться дальше. Но увиденное за поворотом застало их врасплох.
На полу, посередине пещеры, высилась большая пирамида из человеческих черепов, все лицами наружу. И у них сверкали глаза — разными оттенками жёлтого и алого.
Дарби скривился от омерзительного зрелища, наверняка призванного пугать и ужасать, обращать в бегство нежданных гостей.
— Будь я проклят, если у них не сверкают глаза! — пробурчал кто-то.
— В глазницы черепов вставлены кусочки раковин или стекла, — предположил штурман.
Они подошли к пирамиде. Олоннэ спокойно выдернул из кучи коричневый костяной шар.
— Ху! — воскликнул он. — Вы что — забыли, что мёртвые не кусаются? Ну вот, — сообщил он минуту спустя. — Эх, вы! У них в глазницы вставлены огранённые топазы и прочие камешки. На обратном пути мы соберём их.
— Топазы? Дело хорошее... — развеселились пираты.
Дарби подумал, что бедняги, кто бы они ни были, заслужили покой. Не надо бы их трогать — но не спорить же с атаманом?
Цепочкой пираты двинулись дальше... До ушей Тизера донеслось бормотание метиса-переводчика.
— Этот старик определённо был колдун ... Он рассказывал мне, что ацтеки — потомки жителей какого-то Толлана и происходят от богов, а мы — все другие люди — от обезьян!
Они вступили в странный коридор. Зеркала из отшлифованного обсидиана отражали лестницу, ведущую в никуда. Туннель освещался скудно. Пламя факелов преломлялось в зеркалах и вставках в стены, и людей окружали какие-то багровые отблески, мечущиеся тени, наплывы кровавой тьмы.
В пещере смутно чувствовалось что-то безмерно чуждое тому светлому солнечному миру, который они оставили на поверхности. Сквозь тёмную завесу проступали уродливые очертания каких-то звероподобных фигур, возможно, демонов совсем уж древних времён. Демоны стерегли каменные плиты, испещрённые причудливыми знаками исчезнувшей письменности.
Тизер шёл последним, творя про себя молитвы — и ему что-то мерещилось в отблесках факелов, что он никогда никому не рассказывал да и вспоминать не хотел. Коридор казался бесконечным, но теперь он был только рад этому. При одной мысли о том, что ждёт их в конце пути, Тизера начинал бить озноб.
Леденящая дрожь пробежала по спине. Ладонь машинально сжала рукоятку абордажного ножа. Едва уловимый запах коснулся его ноздрей — на этот раз запах гниющей плоти. Хотя тут должно было всё истлеть много лет тому, он всё усиливался.
Внезапно стена слева пропала. Дарби подумал было, что здесь начинается боковое ответвление. Не успела вязкая слюна наполнить рог, как свет факела заметался и приобрёл явственную фиолетовую окраску, а дальний угол пещеры с изображением зверя-демона затуманился и словно бы стал ускользать куда-то вбок, так что его можно было видеть теперь только краем глаза.
«Глотнуть бы рому для храбрости», — пронеслось в голове, и Тизер торопливо приложился к фляге.
Несколько минут, а может, секунд, пещера перед его взором ходила ходуном, предметы, на которых он с недоумением старался сфокусировать взгляд, уплывали в сторону, мгла то сгущалась, то растекалась дымными полосами...
Дарби напрягся — тут определённо пахло смертью. Это была не вонь разлагающейся мертвечины, не сырой дух кладбищенской земли, не застарелый тлен или ладан гробниц...
Это было именно тончайшее, едва уловимое дыхание чистой незамутнённой смерти. Оно исходило от стен пещеры, от блеска обсидиановых зеркал.
По телу разлился холод, руки занемели... Что-то тут было — и очень близко...
Наконец от стены отделилось нечто. Оно так резко выделялось в сумрачном колеблющемся свете... Тизер даже обернулся, но товарищи его, казалось, ничего не видели, хотя по лицам можно было понять что они чем-то обеспокоены.
Непонятный шум, рассыпавшись гулким эхом, прокатился под сводами пещеры, заставляя мутиться рассудок... Дарби сразу же ощутил тошноту, в тот же момент увидев, как из стены вышел... Вышло...
И вот тут ему стало по-настоящему страшно: увиденное не было похоже ни на обычного чёрта, ни на иную тёмную тварь, о которой он слышал в детстве вечерами у очага, ни даже на демонов, чьи изображения видел. Больше всего оно походило на двуногого мохнатого чёрного волка с плоской, почти человеческой мордой. Но вот у волков, пусть и двуногих, не может быть чёрных крыльев летучей мыши — не очень больших, трепещущих за спиной. И не бывает у них голого кольчатого крысиного хвоста, оканчивающегося чёрным жалом вроде скорпионьего.
Существо явно было намерено с ним разделаться — это он понял без лишних слов и выхватил саблю.
Позади Дарби услышал вопли товарищей, треск разрубаемого мяса, хруст костей, выстрелы, в ноздри ударил тяжёлый кровавый дух... Но не было времени на это отвлекаться...
Тварь бросила на него мимолётный взгляд, и глаза её, без белков, полностью чёрные и почти человеческие, обдали корсара холодом... Шипящий голос, похожий на шипение змеи, произносящий слова на жутком, нечеловеческом языке, проник, казалось, в мозг... Дарби захотелось лечь и умереть, подставляя горло под когти и зазубренный хвост, но выучка и инстинкты человека, дравшегося полтора десятка лет на семи морях, оказались сильнее ужаса, и он рубанул тварь наотмашь.
Ощущение было, как если бы он попытался срубить саблей пальму — клинок встретил явно не живую плоть. Тем не менее нечисть, вереща, отпрыгнула — на её теле набух вязкой зелёной кровью косой разрез. «Волк» взмахнул крыльями и вновь ринулся на Дарби, выставив скорпионье жало, но вновь навыки бойца не подвели — и отрубленный извивающийся хвост, истекающий ядом, упал на камни пола...
Похоже столь решительное сопротивление демону было в новинку — и он, заверещав с явной обидой в голосе, отскочил к стене. Однако намерений закусить мясом корсара не оставил — и сжавшись, приготовился к броску, расставив острые шипы когтей на недоразвитых крылышках.
Вновь загремели выстрелы, шальная пуля просвистела над плечом Дарби и угодила в живот нечисти. Та оказалась вбита в камень пещеры, но не провалилась туда, хотя, как он сам видел, могла свободно входить в него и выходить...
— Эге-гей, недоделки! — прорывая муть безумного бреда, ворвался в уши бешеный рык Олоннэ. — Мать вашу поперёк, аркебузу вам во все дыры, головню в рот! Гангрена сожри вас, свиньи, собственными папашами драные, псы помойные, выкидыши шлюшьи! На чиксе всем вам удавиться! Чтоб вам всем кит на клык положил!..
Говорят, брань отгоняет нечистую силу... Поэтому ли или, может быть, помогла старая память, вбитая в мозг, когда под аккомпанемент капитанских загибов они лезли на абордаж или брали штурмом стены испанских городов, но люди пришли в себя...
Тизер Дарби стоял с поднятой саблей, уставившись на стену, где двигалась его искажённая тень, словно бы он готовился её разрубить. Ни нечисти, ни даже следов её присутствия...
Часть факелов погасла, другие горели, валяясь на полу, — в руке огонь удержал лишь мулат Сомбо, всё ещё машинально тыкая им в воздух, видимо, пытаясь поразить невидимую тварь...
Олоннэ шёл среди них как сторожевой пёс среди испуганных овец, кош-то поднимал, кош-то приводил в чувство тумаками, не переставая материться:
— Ржавый якорь вам в задницу, кашалотье отродье! Твою прабабушку в ребро через семь гробов! Еноты гальюнные! Я сказал — стоять и не дёргаться!
Дарби выронил саблю из вдруг ослабевшей руки и долго не мог поднять непослушными пальцами — рука болела, как будто он и впрямь рубил неподатливую плоть непонятного видения — но клинок был чист и не затуплен...
Когда все корсары пришли в себя, они принялись наперебой рассказывать, что с ними произошло.
Почти никто не мог вспомнить подробностей. И ни у кого не совпадало увиденное в странном бреду: кто-то отбивался от исполинских кабанов, кто-то — от злобных серых обезьян с топорами и дубинками. Старый Даффили, запинаясь и хватая себя за плечи и грудь, рассказывал, что стал жертвой коня-людоеда, отгрызавшего от него куски мяса. Жаку Картье привиделся демон, представлявший собой нечто среднее между женщиной и бабочкой, на концах его крыльев и вместо языка были каменные ножи, вспоровшие пирату брюхо. Некоторые просто почуяли непонятный страх. А кое-кто — и Олоннэ в их числе — вообще не ощутили ничего, — но им пришлось уворачиваться от мечущихся и машущих оружием спутников.
Как бы то ни было, нападение сил тьмы или временное безумие не пережили тринадцать пиратов. Шестеро зарубили друг друга, приняв товарища за нечистую силу. Двое разбили себе головы о стены, видимо, пытаясь спастись от морока. Двое получили пули в упор в голову и грудь — теперь уже и непонятно от кого. Ещё трое, включая переводчика Рикардо, умерли на месте — не иначе от страха.
Ещё было с дюжину легкораненых — порезы и ушибы, а витавший в воздухе запашок говорил, что кое с кем приключилась вполне извинительная в подобном случае «медвежья болезнь».
— Ну что, парни, пошли? — прорычал Олоннэ, когда всё более-менее успокоилось. — Золото никуда не убежит, но и к нам само не придёт!
Толпа ответила молчанием.
— Капитан, ты как хочешь, а я бы подумал... — резюмировал общее настроение Рик Фицжеральд, младший канонир. — Неизвестно что там в конце — если уж на входе такие привратники! Чёртов краснорожий наверняка привёл нас сюда, чтобы демоны, которым он служит, нас бы поубивали!
Олоннэ угрюмо оглядел соратников. Его тяжёлый взгляд выдержать мог далеко не каждый. И повисла в тёмной пещере при свете немногих факелов мрачная тишина.
— Ха! — наконец ответил капитан. — Вы, стало быть, испугались? Испугались — хотя не боялись ни испанских пушек, ни индейских стрел, ни трёх врагов на каждого в бою? Я не знаю, что тут было — то ли чары, то ли вы все просто рехнулись от страха! Бывало после абордажей нас оставалась половина — но мы побеждали. А сейчас погиб десяток да ещё три труса. Тут рядом — подойти да взять — а вы хотите повернуть?
— Давайте так, — сообщил он. — Я даю вам время, достаточное для того, чтобы прочесть «Отче Наш». Уж слово Божье точно отгонит нечисть, если та ещё не удрала! А потом те, кто боится, возвращаются на корабль, остальные идут за мной, забирают золото и делят его между собой. Ну — время пошло...
По истечении отведённого срока лишь один человек — серый от страха Арнольд Ван Бастен — устремился обратно. Остальные двинулись по тоннелю, запалив потухшие факелы.
Шли они не так долго — неожиданно туннель кончился, и они оказались в довольно просторной пещере. И Дарби понял — как бы то ни было — они дошли.
Здесь находились самые разные предметы: одни были прислонены к стене, другие лежали на полу и на каменных выступах, располагающихся один над другим, точно полки в лавке старьёвщика. Литые изображения богов и каких-то животных из золота и драгоценных камней, обычные глиняные сосуды с мелкими золотыми бляшками внутри, а также полуистлевшие куски каких-то тканей, кожи, перьев и ещё чего-то, не поддающегося определению.
Пираты застыли, не в силах произнести ни слова от волнения.
— Мы определённо пришли туда, куда нужно, — изрёк Олоннэ.
Он перевернул попавшийся под руку горшочек. Ему на ладонь выкатились голубовато-зелёные камешки.
— Бирюза! — возбуждённо воскликнул Роже Пол-уха. — Никогда не видел таких крупных камней.
Тизер взял другой сосуд — и еле не выронил — таким он был тяжёлым. Только одно в этом мире могло весить столько. Его брови поползли вверх от удивления. Открыв крышку, он наклонил его и отсыпал на ладонь его содержимое. Засверкала золотая пыль, отражая свет лампы.
Слева за аркой располагался узкий длинный зал с иссохшими мумиями, восседавшими на тронах из резной кости... Догадаться, чьих костях, было несложно, ибо украшающие седалища человеческие нижние челюсти и кости кистей рук говорили сами за себя.
Но пиратов это не остановило, как и явное благородство древних владык, ведь одежды высохших туземных царьков были увешаны золотом, да и троны были им украшены в изобилии. Через пять минут кости вперемешку с прахом мумий валялись рассыпанными на полу, а золото перекочевало в пиратские пояса и куртки...
Содержимое погребального зала оказалось мелочью по сравнению с тем, что ждало корсаров в основном хранилище: золотые чаши и блюда, покрытые хитроумной резьбой, украшенные драгоценными камнями кубки, тусклые слитки золота. Ларцы зеленовато-жёлтого камня, в которых лежали золотые маски с глазами из обсидиана и изумрудов. Необработанные драгоценные камни в чашах из позеленевшей меди. Самородки — крупные и красивые, выложенные в каменных нишах...
Молча пираты созерцали всё это, пока Олоннэ не проревел весёлым басом, отражающимся эхом от стен.
— Эй, паршивцы, хватит бездельничать! Давайте, грузите добро! Нам его ещё наружу тащить.
Пираты торопливо начали нагребать сокровища в припасённые специально для этого мешки...
Среди выбеленных временем костей в луже крови лежало иссохшее старческое тело. Лишь опытный взор мог бы определить, что несчастный ещё жив, но некому было сейчас глядеть на него, да и зачем?
Индеец осознавал, что умирает... Шок погасил боль, а смерть почему-то не очень торопилась, хотя и была близка. Смутно он слышал топот и весёлые возгласы выносящих сокровища пиратов, звяканье рассыпающегося золота и брань собиравших его растяп. Но перед взором его была лишь тьма — одна тьма и ничего больше...
Сейчас старый Канак не вспоминал ни свою долгую жизнь, ни жену, убитую во время набега соседнего племени майя на святилище — последнее святилище их народа, ни двух сыновей, чьи глаза он закрыл сам, не страшась поразившего их селение чёрного мора... Он думал о том, что всё-таки сделал, что хотел. Этот напыщенный глупец убил его, надеясь отвести старое проклятие: раз силы, призванные защитить это место, его не тронули, значит, думает, что так и есть!
Да, судя по всему те стражи, которых тут в давние года поставили последние ацтекские мудрецы, или ослабели, или оказались бессильны перед Распятым, или просто ушли... Во всяком случае, пирату они не помешали — да Канак на это не особо и рассчитывал. Да и чего ещё ждать, если всё волшебство его народа, когда он был в силе и славе, не смогло остановить горстку бледнолицых во главе с Малинцином?
Но вот только эта кровавая обезьяна не в силах понять того, что сказал бы ему любой знахарь и о чём, похоже, догадывался полукровка... Уже сам спуск в этот храм забытых богов неведомого народа — смертельная опасность для жизни и плоти; обретение сокровищ — неизбежная смерть.
«...Вы, кто жаждет заполучить ключ от сокровищ, вместо него отыщете лишь ключ в мир иной, и плоть ваша будет гнить, как и ваши души... — проносилось в гаснущем разуме Капака. — Я знал, что Железная Рука захочет избавиться от меня, как он запросто избавлялся от всех, кто ему не нужен! Я надеялся, что он убьёт меня поближе к древним потомкам истинных богов и я увижу их прежде чем бледнолицые собаки их осквернят... Это сокровище причинило нашему народу столько страданий! Предки ошиблись, оставив его на этом острове. Нужно было отдать его гачупинам — пусть бы белые убивали друг друга из-за него! Я исправил эту ошибку — жаль, поздно, слишком поздно! Это сокровище самого Миктлантекутли, которого белокожие называют Дьяволом, и я обрекаю его служить Дьяволу».
Полог тьмы перед взором старого Канака расступился — и из клубящейся мглы выдвинулось невероятное существо — как будто исполинский человек с невероятно широким и низким прямоугольным туловищем о шести ногах-тумбах. Нижняя половина головы его была человеческой, а вместо верхней извивался щупальцами огромный сине-зелёный осьминог. Над головой колыхалась, раскрыв пасть, огромная змея, росшая из спины чудовища...
Капак ещё пытался вспомнить — какой именно из богов, владычествовавших в Астлане, за ним явился, когда смерть погасила его рассудок...
...Тизер Дарби вздохнул и умолк. Повисла тишина...
— И что было дальше? — спросила наконец Беатрис.
— Ничего особенного... — облизнув сухие губы, произнёс старик. — На обратном нута нас потрепал сильный шквал, и открылась течь. Мы двинулись к Эспаньоле, чтобы найти убежище в какой-нибудь из безлюдных бухточек, да при входе посадили «Морского быка» на риф. Еле-еле дотянули до отмели.
На время ремонта мы стащили с корабля всё и свезли на берег сокровища. Свезли и спрятали понадёжнее. Кое-как отремонтировав «Морского Быка», мы уже собирались загрузить золото, но дозорные заметили приблизившийся галеон испанского казначейского флота.
Жадность Олоннэ взяла верх над благоразумием: он решил захватить и этот корабль.
Понимаете, братцы, было дело, как-то раз Олоннэ взял много добра, потеряв немало людей, и не полез на рожон, отпустив одного «испанца». А когда узнал, что судно это увезло три миллиона песо, он взъярился и дал страшную клятву, что никогда больше не позволит никакому галеону избежать его хватки.
Поэтому, оставив на берегу с дюжину матросов — включая Диего и меня, он отправился в погоню за «испанцем»... Мы видели, как он погиб: вечер, вспышка на горизонте, и пятнышко дыма. И всё.
Мы, уцелевшие, собрались на сходку и решили мирно поделить добычу. Но, видать, проклятие того дьявольского подземелья всё-таки помутило наш разум — и на следующее же утро Мэтт Гарт вместе с двумя дружками решил нас всех перерезать, пока мы спали. Да только не один он про такое думал...
В общем, к концу следующего дня в живых был лишь Диего — его тяжело ранило в руку и ногу, и я. Руки и ноги у меня были на месте, а вот глаза видели неважно: слишком туго забитый заряд мушкета разворотил затравку и плюнул огнём мне в лицо.
Мы кое-как выбрались из бухты на шлюпке, рассчитывая вернутся потом — но... Я попал в Город Потерянных Кораблей, а Диего так и прожил жалким калекой отведённый ему век... Я думал отлежаться тут и вернуться — да вот через год совсем ослеп... Зато я нашёл своё счастье — Джоанну, или Итциль, — он с любовью сжал руку индианки... Живу вот, плету корзины и верши для омаров и рыбы ... Даже кое-что из того золота, что я вывез из бухты, сохранилось — зачем оно тут?
Теперь — почему я согласился с вами говорить, и какова будет моя плата. Я стар, смерть моя недалёка, но у меня есть дети. Пятеро, — лица Тизера коснулась улыбка. — Все они вполне довольны жизнью в нашей мирной обители. Но старший — Ролло, мечтает увидеть Старый Свет и водить настоящие большие корабли. Я возьму себе одну тридцатую часть клада — для Ролло. Пусть он отправится в Париж, ибо там не особо обратят внимание на то, что он смуглее, чем я или вы, и увидит то, что я так и не увидел. Может быть, он выучится и станет большим человеком, хозяином флотилии торговых кораблей... И будет также опасаться пиратов, как и те негоцианты, которых я в своё время пощипал! — закончил он с усмешкой. — Вот моё условие, парни...
— Ну, — пробурчал Харвуд, по праву квартирмейстера занимавшийся дележом добычи, — тридцатая часть — это, конечно, немало, но ведь и куш хорош! Когда ты, мистер Дарби, будешь готов отплыть?
«Обручённый с удачей» осторожно двигался к суше. Команда стояла, готовая сбросить последние паруса и свернуть их на мачтах.
Джон Серебряный переводил взгляд с парусов на близкую землю и внимательно слушал выкрики лотового:
— Глубина двадцать!
— Верхняя точка прилива через час. — Питер оторвался от исписанной бумаги. — А вчера к тому же как раз было полнолуние. Корабль сможет пройти.
— Спасибо, штурманец, — с саркастической ноткой отозвался Джон. — Мы тоже не первый год плаваем, знаешь ли! — Тут Джон смягчился. — Отправляйся на топ-мачту, парень. И не своди глаз с суши. Всё-таки это испанские владения, морской лев их всех дери!
Он посмотрел, как Питер взбирается по вантам, потом взглянул на штурвал и негромко сказал:
— Один румб к левому борту, Билли.
— Есть один румб к левому борту, капитан!
Тёрнер передвинул пустую глиняную трубку из одного угла рта в другой. Он тоже видел белую пену у рифов при входе в пролив.
— Так держать! — сказал Джон, и бриг медленно прошёл между высокими скалами.
Этого прохода не было ни на одной карте, по крайней мере известной ему. По мере того как «Обручённый с удачей» двигался, перед ним открывалась красивая широкая лагуна, со всех сторон окружённая высокими холмами, заросшими лесом.
Питеру было не до этого — сверху он внимательно высматривал отмели и песчаные банки или разросшиеся, поднявшиеся из глубины кораллы, готовясь выкрикнуть в любой момент предупреждение.
Бриг успешно прошёл длинным извилистым проливом и наконец оказался посреди широкой зелёной лагуны — к этому моменту Блейк уже взмок и успел раз двадцать позавидовать команде «Оливии», оставшейся на рейде.
Но вот всё окончилось — они спустили и свернули последние паруса с рей, и якорь с плеском ушёл в глубину. Корабль мягко покачивался на прочном манильском канате всего в полукабельтове от берега, прячась за небольшим островком в лагуне, так что его было бы трудно заметить с берега. Но и быстро выйти отсюда вряд ли получится, так что если испанцы нагрянут — то получат полную возможность запереть их тут.
Не успел корабль остановиться, как Джон приказал:
— Готовь шлюпки!
Вскоре первый баркас был спущен с палубы на воду, и десять человек — из команды Джона и Беатрис вперемешку — прошли на нём к берегу и поднялись на вершину прибрежной скалы.
Отсюда они будут наблюдать за морем и смогут предупредить о появлении чужого судна.
— Ну вот, — бросил Джон Питеру, стоявшему на палубе с небольшим окованным медью сундучком, в который были заранее сложены штурманские инструменты. — Похоже на то, что дело-то идёт к концу? Хоть и говорят — не считай цыплят пока они не вывелись, но сегодня, я думаю, мы с тобой, парень, да с друзьями допьём за удачу пойло, которое оставил нам в наследство тот французский петушок! Как насчёт того, чтобы наловить свежей рыбы — ну или там черепах, и порадовать команду супчиком из этих тварей вместо солонины?
Питер промычал что-то утвердительное.
— Отлично! Скажи Пью, чтобы взял сеть из кладовой, прихватил с собой Робби и ещё пару-тройку парней, знакомых с рыбалкой, и отправлялся на берег. Да хорошо если ещё соберут фруктов в лесу!
Стоя на носу баркаса, идущего через пролив, Питер всматривался в воду, такую чистую, что виднелось песчаное дно. Лагуна кишела рыбой, косяки тунцов и марлинов неспешно расплывались в разные стороны от баркаса. Тут могло бы кормиться немало людей, но испанцы почему-то не имели желания заселять свои владения особо плотно, хотя в их стране немало голодных и нищих. Ну ладно — пусть король в Мадриде думает что хочет, а они сегодня закусят свежей рыбкой...
Берег приближался. Лагуна была окаймлена пляжем с серебристым песком, по которому в панике разбегались морские черепахи. Вокруг пляжа зелёной плотной стеной стоял лес, только в одном месте прерываясь ручьём с пресной водой.
Харвуд первым выпрыгнул из шлюпки и по колено в воде пошлёпал к берегу. Парни, сидевшие на вёслах, вытащили баркас на песок, время от времени стреляя глазами в сторону девушки, стоявшей на корме. Беатрис ощущала их взгляды и слегка беспокоилась.
Питер осмотрелся. Мир притих в закатном свете, и пряный запах леса доносился с утренним бризом.
К берегу приткнулся третий баркас, где на корме сидел, надвинув соломенное сомбреро Тизер Дарби — прямой как копьё.
— Эй, Питер, давай, что ли, распаковывай свои причиндалы и начинай вычислять курс к сокровищам, — обратился к нему Кристофер. — И уж постарайся, штурман! Теперь на тебя вся надежда... А ты, старик, — бросил он Тизеру, — говори вторую координату.
Дарби крякнул, потёр отросшую бороду, казавшуюся грязно-пегой на смуглом лиде:
— Не нужно координат. Слева, рядом с ручьём, точит скала ярдов в семьдесят высотой, с плоской вершиной. К её вершине ведёт тропа, и вот футах в двадцати от вершины есть пещерка, заложенная камнями. Там Олоннэ и спрятал добро... — Тизер усмехнулся.
— Но Диего сказал...
— Диего всегда любил пошутить... — неподвижное лицо старого Дарби тронула печальная улыбка. — И в конце оказался не вполне в здравом рассудке — да смилостивится Господь над его грешной душой!
— И чего теперь? — недоумённо произнёс Джеф Логан, самый молодой из пиратов.
— Чего? Давайте, что ли, соберёмся да пойдём за нашим добром! — не допускающим возражений тоном распорядился Харвуд. — Эй, сигнальте на «Обручённого». Пусть сюда к нам двигают все свободные от вахты. И Окорока не забудут!
Через час колонна пиратов подошла к скале, и Тизер Дарби словно не прошло столько лет, ступил на еле заметную на камнях тропу.
Он перепрыгнул на узкий карниз у основания утёса и начал подниматься по нему вверх. Питер следил за ним с восхищением — слепой старик однако взбирался на кручу проворно и ловко — лишь опираясь на руку проводника. В пятидесяти футах над рекой он добрался до невидимой снизу площадки футов десять шириной и сделал по ней несколько шагов. Пираты, двинувшиеся за ним, остановились, осматривая узкое отверстие в стене утёса, вход в которое был заложен плотно слежавшимися камнями.
По молчаливому приказу капитана Блейк начал разбирать кладку. Он осторожно извлёк и отложил в сторону камни, сделав отверстие, чтобы проползти через него внутрь.
В пещере было темно, но старый Тизер распрямился, протянул вверх руку и нащупал в каменной щели над головой, где и оставил их, кремень и огниво. Полетели искры на подставленный кем-то быстро занявшийся трут, от него незваные гости запалили принесённые с собой факелы. При их свете они осмотрели пещеру.
У задней стены пять ящиков.
— Если с моего последнего прихода сюда ничего не изменилось, — прокомментировал Тизер, — это добыча с «Утрехтской красотки». Слитки серебра и сто тысяч гульденов в мелкой монете — жалованье для выплаты голландскому гарнизону в Новом Амстердаме... А вон в углу должен быть проход, закрытый парусиной. Вот там старый кровопийца Олоннэ и спрятал всё добро...
Сорвав ветхое полотно, пираты принялись вытаскивать свёртки и ящики, загромождавшие проход.
— Тьфу! Да что это за помойка? — вдруг выругался Харвуд, когда разглядел, что за товар запихнул в свою кладовую умерший давным-давно корсар.
Связки ржавого оружия — палаши, алебарды, пики, протазаны, мушкеты с крошащимися ржавыми дулами. Груды медной и оловянной посуды, пришедшие в негодность буссоли и астролябии, несколько ящиков со старым хирургическим инструментом — больше похожие на орудия столяра и плотника.
— Олоннэ что, ума лишился этот хлам собирать? — пробурчал Блейк.
Но вот они расчистили проход и спустились по уходящему косо вниз проходу.
Пройдя совсем немного — футов двадцать-тридцать, они оказались в низкой широкой пещерке — сестре той, что оставили выше. Джон поднял факел, и помещение озарилось тусклым светом, выхватившим из мрака высящиеся до самого потолка штабеля золотых слитков у дальней стены.
Вдоль остальных теснились огромные дубовые сундуки, два из которых, обитые вздувшейся кожей красного цвета, выделялись из общего ряда наличием на их крышках тиснёных дворянских гербов. Как пояснил Тизер, они принадлежали когда-то одному испанскому гранду, и именно в них Олоннэ хранил свою персональную долю награбленного. Тут же стояли небольшие мешки, в которых были навалены золотые ожерелья, серьги, перстни, диадемы и браслеты — наследие давно умерших ацтекских ювелиров.
Время взяло своё — кожаные сумки сгнили и развалились, разбрасывая по полу потоки золотых и серебряных монет. Из проеденных гнилью и влагой отверстий высыпались огромные необработанные изумруды; рубины — тёмные, как кровь; сапфиры, мерцающие в неровном свете; топазы; аметисты; жемчужины...
У одной стены выстроился ряд небольших деревянных ящиков. Бока тех, что сверху, со временем отвалились, и в них незваные гости увидели торцы массивных грубых золотых слитков — сотни и сотни.
К другой стене были свалены ящики и сумки самых разных форм и размеров, некоторые из них перевернулись и раскрылись, представляя взору золотые кубки с искусной отделкой.
Едва ли способный дышать, Питер услышал треск, затем звон — разорвалась гнилая сумка, из которой заструились мелкие самородки... В тот же миг голос Джона вернул его в реальный мир, и волшебное наваждение исчезло:
— Подготовьтесь поднять всё на поверхность, — распорядился пиратский капитан.
Им потребовался почти час, чтобы по цепочке передать сокровища Олоннэ, а потом в два раза больше времени, чтобы с помощью канатов и блоков спустить их вниз и перетащить в шлюпки.
Когда наконец работа была закончена, все только что не падали с ног от усталости и предвкушения раздела добычи.
— Впечатляет, не правда ли? — самодовольно заметил Джон, кивая на штабеля золотых слитков, занявших добрую половину его просторной каюты.
— Взгляни на этот, — протянул Джон Питеру золотой брусок с выбитым на нём гербом и многочисленными клеймами. — Португальский. А вот из Испании, — снял он сверху другой. — Золото со всего мира. Эх, я прямо не смогу уснуть!.. А вот погляди — что за знатная штука! Пожалуй, я бы её себе оставил.
В руках капитана было индейское золотое блюдо с изображением скелетов. Скелеты эти не лежали смирно как положено, а занимались делами, более приличествующими живым — собирали фрукты и кукурузу, играли на флейте, прогуливались нарами, готовили обед на очаге... В центре блюда важного вида костяк в длиннополом одеянии сидел в высоком кресле, держа в руках череп, и с интересом его рассматривал.
— Вот, Питер, смотри, — наставительно сказал Окорок. — Тот парень, который сделал эту тарелку, понимал, что такое жизнь. «Завтра — слишком поздно: живи сегодня», — рассмеялся он.
Питер угрюмо кивнул. За бодрячеством и наигранным весельем кэпа проступала нешуточная озабоченность. Несметные сокровища не давали покоя не только Джону. Люди изобретали самые фантастические предлоги, чтобы на минутку заскочить в капитанскую каюту и увидеть, пощупать, подержать в руках, попробовать на зуб и даже понюхать заветные бруски жёлтого металла.
Джон, хотя и неохотно, но давал разрешение — ибо по пиратским обычаям никому не имел права отказать. Заворожённые блеском золота корсары подолгу перебирали монеты, отчеканенные при уже умерших королях, или древние поделки сгинувших индейских империй. Охая от натуги, они взвешивали на ладони увесистые слитки, любуясь тяжёлым жирным блеском и сравнивая изделия между собой. Потом уходили, с сожалением оглядываясь, и снова возвращались...
В принципе ничего плохого в этом не было, и большинство достаточно спокойно относились к тому, что вся добыча хранится у капитана. Но завелись в команде и другие настроения.
Люди разные — были и такие, которые, никому не доверяя, подозревали всех в том, что их хотят обмануть, облапошить, обвести вокруг пальца и лишить законной доли добычи. Они вели бесконечные подсчёты на клочках бумаги или прямо на палубе, выцарапывая цифры остриём ножа, что-то бормоча под нос. Неграмотные просили грамотных пересчитать или проводили подсчёты с помощью перекладываемых щепочек и камешков.
Мало-помалу жадность и сомнения заразили почти всех. Люди стали угрюмыми, настороженными, и всё больше шушукались по углам. Прекратились шутки и смех, а матросские кубрики с каждым часом всё больше напоминали кладбищенские склепы.
Пожалуй, единственным, кого не беспокоило золото, был слепой Тизер Дарби — должно быть, он вполне доверял партнёрам. Впрочем, возможно, дело в том, что он просто не видел сводящего с ума жёлтого блеска?
Поминутно кто-то подбегал к Харвуду и задавал вопрос о своей доле.
— Я не узнаю парней! — ворчал квартирмейстер. — Никогда такого не было! Словно толстосумы из Сити. Только о том и пекутся, как бы их не обсчитали. Я того и гляди превращусь в какого-нибудь паршивого стряпчего с биржи!.. Мистер Эванс, — осведомился квартирмейстер у доктора. — Не заболела ли чем команда?
— Команда здорова, — с невесёлой улыбкой ответил доктор и многозначительно постучал пальцем по черепу. — Это золото им не даст покоя, вот в чём проблема. — Внимательно посмотрев на Джона и Харвуда, он покачал головой и добавил: — Вижу, что и вас, мои друзья, затронул сей заразный недуг! Знаете, неизвестно что хуже, когда золота слишком много, или когда его нет вовсе. Джаспер мне по секрету сказал, что опасается бунта.
Окорок задумчиво потёр подбородок:
— Команда и в самом деле в таком настроении, что чёрт знает что может случиться. К тому же ещё кое-кто волками смотрит на команду леди Шарп.
Невесело усмехнувшись, Харвуд сказал:
— Мой тебе совет, Окорок: спрячь всё это добро, убери с глаз долой и никому больше не показывай. Тогда, возможно, люди утихомирятся. Иначе нас всех может ожидать зверская поножовщина, после которой корабль придётся отмывать месяц — если будет кому!
Сказано — сделано. По приказу капитана старый Родриго установил фальшивую переборку в бывшем пассажирском салоне, отгородив большую его часть. Туда и перенесли золото, выставив караул у входа. А команде объявили, что никто больше не прикоснётся к слиткам, пока не дойдут до безопасного места, где можно будет поделить добычу по совести. Одновременно Джон вызвал в каюту Беатрис и посвятил её в возникшие проблемы.
— Золото туманит мозги не хуже рома, — заметила она. — Это мне отец объяснял, копта я ещё пешком под стол ходила... Кстати — куда нам идти? Я бы лично двинула к чертям сразу из Вест-Индии — благо запасы позволят дойти до Азор или до португальских островов Принсипи и Сан-Томе! А там взять воды с солониной, да и в Европу. Но вот боюсь наши не одобрят!
— Это точно, — пробурчал Окорок. — У многих наших на Тортуге или зазнобы, или даже семьи с ребятами. Так что за такую идею как бы нас за борт не выкинули!.. Ладно. Я пошлю надёжных людей — пусть подгонят сюда «Оливию». Всё ж как-то увереннее буду чувствовать себя. А завтра-послезавтра соберём большую сходку и всё разделим.
Чтобы всех успокоить и окончательно закрепить успех, обычно не поощрявший пьянства на борту Джон на этот раз отступил от установленных им же правил и даже наполнил традиционную серебряную чашу ромом и бренди из личных запасов, собственноручно сдобрив пунш сахаром и специями. А когда пущенная вкруговую чаша опустела, распорядился поднять из трюма и привести на берег ещё несколько бочонков. Ничья жажда, как бы велика она ни была, не осталась неутолённой в ту ночь.
Запиликали скрипки, загудели рожки, засвистали боцманские дудки, и началось веселье. Веселились с ребятами с подошедшей «Оливии». Гуляли до самого рассвета, пока последний из самых стойких не рухнул на песок как подкошенный, присоединившись к остальным павшим в неравной схватке с зелёным змием. Возможно, им снились приятные сны, в которых они купались в золоте и драгоценных камнях.
Задремал и Питер. Но сон его не был так благостен и приятен.
Снилось ему, что он стоит у фальшборта на шканцах чёрного корабля, идущего под чёрным флагом, на котором нет ни оскаленного черепа, ни скрещённых костей или клинков, ни танцующего скелет а, ни девиза; на нём вообще ничего нет. На палубе суетились матросы — ходячие мертвецы — вперемежку с живыми. И шёл он по неизвестному океану, ориентируясь по незнакомым звёздам, которых Питер, изучивший наизусть все звёздные атласы, никогда раньше не видел. Не видел он и лица капитана, но точно знал, кто стоит на квартердеке...
В ушах звучал хриплый голос чернокожей ведьмы:
— Он идёт за тобой... Тот, кого нет, но кто есть...
Тьма упала на землю, как обычно в тропиках — без сумерек, без долгого угасания солнца — несколько минут пурпурного заката, и вот уже на пиратский лагерь надвинулась ночь.
Вахтенный дремал, то и дело бросая нетерпеливые взгляды в сторону востока, где вскоре должен был показаться над морем краешек восходящего солнца и развеять непроглядный ночной мрак. Половину лагуны затянул катящийся вал тумана. Клубящиеся облака сгустились, они лились на воды лагуны, как масло.
И никто не увидел, как из тумана выдвинулась громада старого голландского флейта — чёрного и под чёрными парусами, плывущего словно сам по себе. Никто не увидел и другого, как из лесу бесшумно выдвинулся отряд, видимо высаженный заранее, полукольцом охватывая лагерь.
Питер пришёл в себя, лишь когда донеслись крики и пистолетные выстрелы.
— Капитан! Капитан, быстрее сюда! Нас атакуют!
Сам Блейк был уже на ногах. Он схватил пистолет — и вспомнил, что тот не заряжен. Рука лихорадочно скользнула к поясу — и не обнаружила пороховницы.
На берегу воцарился хаос: пираты гасили костёр, громко ругались и бегали в поисках оружия, небрежно разбросанного накануне. В темноте они не могли найти сабель, а многие вообще оставили их на борту, другие с проклятиями пытались зарядить мушкеты.
Питер похолодел, увидев огромный корабль, приближающийся к полосе прибоя. Потоки света лились из всех его иллюминаторов, походивших на горящие глаза дьявола. Огромные паруса заслоняли звёздное небо, а на палубе стоял невероятный шум — казалось, разверзлись глубины ада. Он узнал этот корабль — корабль из его снов приплыл за ним, чтобы взять и тело и душу.
А к берегу уже приближались шлюпки, в которых стояли безликие чёрные силуэты. На секунду почудилось, что среди них возвышается высокая и худая фигура с перепончатыми крыльями и рогами. Блейк обернулся — и увидел такие же силуэты, бегущие к ним с тылу. Он невольно попятился, не в силах оторвать взгляда от страшных призраков...
Пронзительный крик вернул его к реальности. Питер осмотрелся и увидел Тёрнера. Тот стоял у кромки воды, и даже не пытался вступить в бой, просто стоял и смотрел, как ужасный призрак подплывает всё ближе и ближе.
Кто первым с проклятием швырнул пустой мушкет на песок — не попятно. Но это уже не имело значения — кто-то кидал оружие и становился на колени, другие просто обречённо замерли, опустив руки. Два или три человека пробовали стрелять, но прилетевшие из темноты пули и стрелы пресекли эти попытки. Да и не могли полупьяные, не соображавшие ещё ничего пираты отбиваться от внезапного нападения многочисленного врага.
Вот первые баркасы достигли полосы прибоя...
...Стон ужаса вырвался из горла Питера. Он ещё успел подумать, что было бы лучше если бы сюда и в самом деле явился лично сам Дэви Джонс. Однако при свете костра штурман увидел, что из шлюпки выходил, небрежно опираясь на резную трость, не кто иной, как Альфредо д’Аялла.
Чёрная аккуратно подстриженная борода спускалась на грудь, ниспадающие на плечи волосы словно змеи шевелились на ветру. Две золочёных рукояти пистолетов торчали из-под ремней перевязи, пересекавших крест-накрест его грудь; на поясе висела уже знакомая Питеру шпага, и весь он с головы до ног был в чёрном, точно в трауре.
Питер затравленно огляделся. Позади, как призраки, выскользнувшие из ночного мрака, выстроились в шеренгу стрелки с наведёнными на пиратов мушкетами. Медленно разворачивающийся дьявольский корабль угрюмо смотрел на берег жерлами пушек, готовых извергнуть с огнём и громом пуды картечи, а стрелки заняли позиции на вантах и реях. Сопротивляться было бы безумием.
Словно в подтверждение, один за другим прогремели выстрелы, и двое корсаров свалились замертво с простреленными головами. Через несколько секунд на песок посыпались ножи, тесаки и ружья.
Альфредо выглядел точно таким же, каким представал в сновидениях. Алмазный крест у него на груди сверкал и переливался в лунных лучах фантастической звёздной россыпью. Он обратился прямо к Питеру, не обращая ни малейшего внимания ни на капитана Джона, ни на матросов, как будто для него их вовсе не существовало.
— Наконец-то я нашёл тебя, чёртов английский плут! Признаюсь честно, ещё никто и никогда так долго не водил меня за нос! Впрочем, всему своё время, — усмехнулся он, небрежно облокотившись на трость. — А для начала я хочу, чтобы вы все сложили оружие. Кто не подчинится, тому конец.
Несколько человек из его абордажной команды занялись сбором валявшегося под ногами оружия. Корсары сумрачно отводили глаза, стараясь не смотреть на это жалкое зрелище. Питер прекрасно понимал, как они переживают, что пришлось сдаться без боя, но другого выхода они не видели. Дух их был сломлен.
Затем всех согнали в кучу под дулами мушкетов и неторопливо, без всякой спешки, принялись вязать попарно, спина к спине, как цыплят на продажу.
Д’Аялла оглядел всех собравшихся на берегу, а затем уставился на Питера с невозмутимым видом, скрестив руки на груди.
— Да... — произнёс он наконец, подойдя к пленнику вплотную... Я долго гонялся за удачей и наконец догнал её, мой юный плут! Пророчество подтвердилось, да разразит меня гром! А я уж боялся, что придётся доставать вас, капитан Блейк, прямо из Преисподней!
Сухая длиннопалая кисть в массивных перстнях протянулась к камзолу Питера и аккуратно, даже почтительно сняла древнюю брошь, которая тут же исчезла за отворотом рукава чёрного бархата с кружевной оторочкой.
— Всех вниз, — приказал Альфредо. — Этого — ко мне.
Джона Серебряного, Кристофера и ещё пятерых отвели на нижнюю палубу флейта и закрыли в небольшом помещении, которое служило, должно быть, кладовой.
Запах подгнившего дерева и протухшей воды из трюма спирал дыхание. Пленники долго молчали...
— Чёртов дозор! Проворонили десант с берега, — бросил наконец Джон. — Надеюсь, их уже прикончили.
— Я даже до оружия дотянуться не успел, — пробурчал Лоу.
— Неважно, — отмахнулся Харвуд. — Какое это сейчас имеет значение? Надо что-то делать — этот тип убьёт нас всех!
— Да уж, не сомневайся, — хмыкнул Аткинс. — И рому не нальёт, с-скотина! И дай Бог, чтобы просто прирезал. Помню, когда я плавал с Гудли, двое парней заначили кошель с дублонами из добычи. Так он их насадил на абордажные крючья и спустил так, чтобы ноги чуть не доставали до воды... На кровь акулы приплыли. Джиму Родни полноги откусили, так он быстро кровью истёк. А дружок мой, Пэдди Ирландец, полтора часа помирал...
— Протащат под килем, — прошептал Эд. — Как пить дать! Я однажды видел такое. Когда беднягу вытянули с другой стороны, он был мёртв, как крыса в пивном бочонке. И мяса на его костях почти не осталось: всё содрали раковины на днище. Из него торчали белые кости.
Они немного подумали над этим. Потом Лоу сказал:
— Этот чёртов хмырь — кажется, испанец или португалец. А они там большие затейники по части, как прикончить ближнего своего. Я видел, как в Гаване вешали команду старины Антиса. Им сперва вспороли животы, как кухарка потрошит рыбу, потом подвесили на блоках за руки и вертели, пока не выпали все внутренности. Кишки вытягивались из них, как верёвки...
— Заткни пасть! — рявкнул Джон, и все снова погрузились в мрачное молчание.
Прошло минут десять как вдруг в тишине взвизгнул Лоу.
— Чего орёшь? — голос принадлежал Тому Аткинсу. — Я тут тебя выручить хочу, а ты визжишь как служанка, которую матрос за задницу схватил!
— Чёрт! — воскликнул Серебряный.
— Не чёрт, а мой наставник Роджер Мур, самый лучший фокусник во всей старушке Англии, научил меня этому, — ворчливо пояснял Том, распутывая узлы на руках капитана. — Если бы я его слушался — командовал бы сейчас бродячим цирком и имел бы своё пиво с ломтём мяса на твёрдой земле, а не тут с вами в вонючем трюме возился...
— Томми, — ласково пробормотал капитан Джон, — когда мы выберемся, я выплачу тебе двойную долю... Нет, тройную!
— Ты лучше вытащи нас из этой задницы, Окорок, — проворчал из темноты Аткинс, занимаясь путами на руках Дика.
Растерев затёкшие руки и ноги, освобождённые пираты принялись на ощупь исследовать кладовую, где их заперли.
Эд пробормотал:
— Откуда-то идёт воздух. Вроде дует в шею.
— Эй, и верно. Я тоже чувствую, — сообщил Лоу.
— Что за этой переборкой?
— Может, главный грузовой трюм?
Послышалось царапанье, и Джон Серебряный спросил:
— Что ты делаешь?
— Тише ты, Окорок! Тут щель между досками. Я могу просунуть в неё пальцы.
— Если б расширить её...
— Если кто-то из команды этого проклятого плавучего гроба поймает тебя за этим, ты пропал.
— И что? Утопят нас или четвертуют? Но они и так собираются это сделать.
Лоу какое-то время трудился в темноте, потом сказал:
— Если бы чем разжать деревяшки...
— Тут под ногами какая-то доска...
— Дай-ка её сюда.
Теперь работали все и в конце концов сумели просунуть в щель в переборке конец прочной деревянной распорки. Дерево с треском подалось, и все по очереди принялись отдирать и выбивать доски, в спешке ломая ногти и загоняя щепки в ладони.
— Назад! Отойдите! — сказал капитан Джон и первым протиснулся в отверстие.
Все по очереди последовали за ним. Пробираясь на ощупь вперёд, они задыхались — трюмная вонь, запах загнившей морской воды и смешавшийся с ними запах перца (видимо, тут недавно был груз пряностей) жгли горло.
В полупустом трюме было почти темно. Но они наткнулись на случайно завалившийся сюда абордажный топор — весь покрытый ржавчиной, на разбухшем топорище. Дальше встретились припахивающие тухлятиной бочки с солониной. Потом — какие-то тюки и опять бочки... Вокруг всё было забрызгано какой-то дрянью. Из одной приоткрытой бочки торчала рукоять черпака. От густой маслянистой жидкости в ней припахивало серой.
— Дьявол! Это что — то пойло, которое черти на этом корабле лакают вместо честного рома? — принюхиваясь, осведомился Эд.
— А может, в этом дерьме местный хозяин топит пленников? — подал голос Лоу. — Помню рассказывали, что Монбар Истребитель так приканчивал пленных офицеров — окунал их головой в вёдра с хмельным. Испанцев — в мальвазию. Англичан — в джин. Голландцев — в...
— Да помолчи ты! — шёпотом приказал Джон, вытаскивая увесистый латунный черпак и суя в руки оробевшему приятелю. — Вот, глядишь, сойдёт кому-нибудь по башке звездануть!
Через полчаса они, пробираясь через люки и проскочив по главной палубе, оказались в следующем трюме, где вповалку валялось несколько дюжин их товарищей, связанных как куры или свиньи.
Освобождённые разминали затёкшие руки и вооружались кто свайкой, кто выдранным из бимса разболтавшимся нагелем, кто доской от разломанной бочки. В глазах их блестел лихорадочный задор. Как бы то ни было сперва нужно было добыть настоящее оружие. Потом — освободить Беатрис и других. Потом... не важно. Всё будет отлично — они не связаны, не беспомощны и с ними капитан Окорок — он башковитый, он придумает, как выбраться из этого дерьма.
Входная дверь каюты блестела резьбой и позолотой. Подталкиваемый молчаливым конвоиром Питер перешагнул порог апартаментов д’Ляллы и невольно замер, поразившись поистине королевской роскоши.
Задрапированные гобеленами и персидскими коврами переборки были сплошь увешаны дорогим оружием и старинными доспехами с полустёртыми гербами и девизами. «Наверняка обчистил какой-нибудь рыцарский замок, — подумал мельком Питер. — Или несколько».
Утренний свет свободно проникал сквозь выходящие на галерею иллюминаторы, огромные, как и сама эта воистину достойная любого адмирала каюта. Под ними располагался широкий и длинный письменный стол, заваленный картами и лоциями, соседствующими с большим глобусом и навигационными инструментами.
Чтобы обставить и украсить своё жилище, хозяин обобрал, должно быть, немало судов, свезя сюда бесценные сокровища со всех концов света. Со стен смотрели лики икон в золотых и серебряных окладах, изукрашенных драгоценными каменьями, и африканские маски из чистого золота. С мозаичного панно, выложенного бирюзовыми пластинами, ухмылялась чья-то жутковатая физиономия, скаля жемчужные зубы и сверкая глазами из блестящего чёрного агата. Зубы были из отборных белоснежных жемчужин с воробьиное яйцо. Мраморные статуи античной работы соседствовали с золотыми языческими идолами и фигурками животных, в чьих глазницах переливались редкостной красоты изумруды, алмазы и сапфиры. Китайские фарфоровые тарелки с чинными картинками из европейской жизни — как её представляли тамошние мастера — аккуратно стояли в резных горках. Шелка и индийские ковры висели бок о бок с полотнами старых итальянских мастеров.
Глаза разбегались, и голова шла кругом в этом сорочьем гнезде, битком набитом золотом, драгоценностями и произведениями искусства со всех концов света. Усыпанный изумрудами искусной огранки золотой католический крест на целый ярд возвышался, как над алтарём, над столиком красного дерева, уставленным золотыми дискосами, дароносицами и окаймлёнными рубиновой вязью потирами. В одном из них штурман «Обручённого» увидел небрежно затушенный окурок сигары.
Невольно Питер усмехнулся про себя. Пират хотя и был судя по всему крещён в латинскую веру, но явно не испытывал уважения к святой католической церкви.
Тут же на отдельном столике, открыв створки, стояла раковина с таз величиной, внутри которой покоилась жемчужина размером с кулак — диковинка, которую и королю преподнести в дар не грех.
— Прошу извинить меня, мой друг за задержку...
Из боковой двери появился капитан Альфредо.
— Ахмед, ты можешь идти...
Как и во время их предыдущей встречи, на хозяине был костюм из чёрного бархата, а драгоценностей заметно прибавилось. Крупные камни в перстнях на длинных пальцах сияли всеми цветами радуги. Заколкой шёлкового шейного платка служил огромный опал. Под расстёгнутым жилетом белела рубашка с пуговицами из безупречных голубых и розовых жемчужин. Алмазный крест точно так же сверкал на груди. А на той же цепочке рядом с крестом висел, поблескивая рубинами, амулет древних кровожадных богов, вернувшийся к своему хозяину...
Одарив Блейка белозубой улыбкой, хозяин устремил на него взгляд своих угольно-чёрных глаз. Тут Питер понял, что, пожалуй, лет капитану «Летучего голландца» больше чем кажется. Бледный и худой, с приподнятым один выше другого уголком рта и туго зачёсанными назад тёмными волосами, с сеткой глубоких морщин на шее и выражением ухмыляющегося черепа на лице, он мог показаться настоящим страшилищем.
Альфредо сел в кресло у накрытого стола и указал на второе кресло напротив.
— Присядь, Питер, — добродушно произнёс он. — Окажи мне честь позавтракать со мной. Я так долго гонялся за тобой и своим амулетом, что успел привыкнуть к этому — мне даже будет не хватать этой гонки... Но сейчас я могу с чистой совестью спокойно отдохнуть.
На белоснежной скатерти стояли золотые, усыпанные каменьями блюда и вазы с разнообразными закусками — орехами и засахаренными фруктами, печеньем, свежим хлебом... Тут же лежала свежезажаренная курица с гарниром из солёных овощей, и ещё многое другое. Между блюдами расположились хрустальные графины с мадерой и коньяком.
Блейк вспомнил трапезы в их кают-компании — из той же солонины с сухарями, как и у всей команды, и хотя он не ел со вчерашнего дня, у него совершенно не возникло аппетита.
— Спасибо... — растягивая губы в вежливой улыбке, ответил Питер. — Я как-то привык есть с товарищами…
— С товарищами? — переспросил д’Аялла. — А ты, видимо, имеешь в виду то пиратское отребье? — деланно удивился наваррец. — Не ожидал, не ожидал, — осуждающе покачал он головой и, неожиданно привстав в кресле, схватил со стола лежавший на краю кинжал. — Ты ведь вроде честный человек, ставший жертвой мошенников? Увы — должен тебя огорчить. Сажать с собой за стол вонючую матросню я не намерен — даже из уважения к тебе. И более того — думаю, что всем твоим приятелям придётся отправиться за борт.
Опорожнив кубок, он снова развалился в кресле, не сводя с Питера глаз и поигрывая кинжалом.
Подкинув стилет под потолок, Альфредо ловко поймал его правой рукой и принялся небрежно постукивать им по левой ладони. Потом он буквально впился Питеру в глаза взглядом своих будто бездонных чёрных колодцев-очей. Было нечто такое в этом тяжёлом, налившемся свинцом взгляде, что Блейк вновь почуял за этим человеком тень гуще самого чёрного мрака самой тёмной ночи. И если Питер сейчас ошибётся, сделав лишь одно неверное движение, слово, жест — его ждёт мгновенная смерть.
Ему стоило немалых трудов не отвести глаз, но он заставил себя выдержать это испытание.
— Хочешь знать, в чём дело и почему я так долго охотился за тобой и своим талисманом? — вдруг спросил хозяин. — В конце концов ты имеешь право это знать! Так слушай...
Я из Наварры, как ты знаешь. Моя семья, хотя и состояла в родстве с нашими прежними королями, никогда не была особенно богата...
Третьему сыну из полунищей дворянской семьи была одна дорога — в кюре, чтобы годам к сорока в лучшем случае получить более-менее сносный приход или стать настоятелем мелкого монастыря. Ванга протестантские попы честят католиков еретиками, погрязшими в пороках — и они не так уж не правы! Карьеру сделает тот, за кем богатая и знатная родня, или тот, кто по молодости лет не откажет какому-нибудь пузатому епископу или аббату в мелких невинных развлечениях!
Мне было семнадцать лет, и я страсть как не хотел облачаться в сутану. Ну ты, наверное, сам понимаешь... Я готов был бежать из дома куда глаза глядят, желал смерти братьям, даже думал... — Он запнулся. — Но судьба была ко мне милостива.
Как раз тогда мать получила небольшое наследство — старую усадьбу, пришедшую в упадок. Она стояла в глухом месте — неподалёку от Бискайского залива. Вот туда я и отправился — просто посмотреть с семьёй новое приобретение, пока ещё не принял сан и не умер для мира. Там лет пять никто не жил... Окрестные крестьяне, кстати, считали его недобрым местом...
Альфредо отпил из церковного потира вино, несколько капель упало на кружевной брабантский манжет. «Точно кровь...» — промелькнуло у Питера.
— Говорили, что там живёт призрак прежнего хозяина — моего троюродного деда, старого д’Аяллы...
— Д’Аяллы? — невольно переспросил Питер.
— Да — такое было у него имя. Имя угасшего рода, которое я воскресил... Но всему своё время... И вот за три дня до того как мы отправились обратно в свои владения, я случайно наткнулся на тайник.
— Тайник? — вновь переспросил Блейк.
— Да... — кивнул корсар. — Никто и не догадывался, что в доме есть ещё одна комната — на втором этаже в самой старой части дома. Ведущая в неё дверь была замаскирована тонкой резной отделкой по дубовым панелям, что сплошь покрывали стены. Обнаружить се, не зная про тайник, было почти невозможно... Но мне с самого начала показалось странным, что в верхней зале нет окон в торцевой стене, а уж замерить шагами длину анфилады и убедиться, что семи-восьми футов не хватает, было проще простого. К тому времени я прочёл достаточно дурацких рыцарских романов, где было немало написано про всякие потайные ходы и секретные комнаты.
Я нашёл там койку, светильник с окаменевшим маслом, стол и табурет. И старый морской сундук. В нём была ставшая тряпьём одежда, среди которой три офицерских мундира — французский, испанский и голландский. Пара пистолетов со старыми колесцовыми замками, мешочек золотых, тетрадь и вот это украшение...
— Кстати, тут не хватает одного рубина, — как бы между прочим спросил Альфредо безразличным голосом. — Не припомнишь, куда он подевался?
— Я подарил его...
— Кому?
Питер, слегка смутившись, молчал.
— Ты подарил его паршивой черномазой шлюхе! Разве не так? — Альфредо вытащил из жилетного кармана камень, подаренный Лилит... — Скоро он вернётся на место... Щедрый, но глупый жест! Кстати, мне не пришлось долю уговаривать эту коричневую дрянь расстаться с ним. Она сама с готовностью поведала, при каких обстоятельствах камешек перешёл в её собственность, кто его подарил и что он поделывает. Тюремщики в Порт-Ройале и Нассау оказались не менее словоохотливыми — жалкие продажные людишки. С трактирщиком из Города Потерянных Кораблей, правда, пришлось повозиться. Крепкий орешек! Но остальные! Стоило показать золотую монетку, как они тут же начинали петь. Каждый человек имеет свою цену, хотя об этом, я думаю, тебе уже известно, Питер. — Он покосился на стилет, покачивавшийся в неустойчивом равновесии на кончике указательного пальца, затем перевёл взгляд на пылающий багрянцем рубин... — Даже камни иногда тоже могут предать. Вот, например, этот древний знак ушёл к тебе...
С горечью Питер подумал, что, наверное, Лилит нет в живых... Это чудовище, скорее всею, не пощадило «падшую» женщину, коснувшуюся священного для него рубина.
— Но знаешь, — почти доброжелательно продолжил Альфредо, — ведь он в конце концов не только вернулся, но и привёл меня к великому сокровищу... О, старый дьявол Олоннэ! Жадность его и погубила... А ведь умные люди предупреждали!
Лицо д’Аяллы приобрело какое-то мечтательно-задумчивое выражение, и Питер с затаённым страхом на миг вновь подумал, что перед ним и в самом деле Чёрный Капитан, обретший бессмертие с помощью неведомо каких сил Тьмы.
— Да. Так слушай, что было после того, как я нашёл тайник и прочёл записи...
Их оставил брат моего троюродного деда — Анри-Жан-Симон д’Аялла. Он тоже как и я должен был избрать духовную карьеру из-за дурацкого закона о майорате, но как и я ненавидел саму мысль о сутане и монастырских стенах.
Поэтому в шестнадцать лет — столько же было и мне тогда — он просто сбежал из родного дома куда глаза глядят, и завербовался на идущий в Вест-Индию корабль. Он прошёл всё — плети, зуботычины, адский труд на снастях, тухлую воду и гнилую солонину, драки с мужеложцами, разлакомившимися на юную дворянскую плоть...
— Он сбежал с корабля, примкнул к буканьерам, грабил испанцев, впрочем, и французов не пропускал... Через шесть лет выбился в капитаны — и получил под начало паршивый беспалубный шлюп и три десятка головорезов, Хорошая карьера для родственника наваррских королей верно? — д’Аялла рассмеялся. — К тому же, как ты знаешь, пиратский капитан по законам вашего «берегового братства» мало что значит... Но он-то был не дурак и знал, что в мире есть лишь один закон: его собственная польза! Поэтому, взяв особо крупный приз, он подсыпал в ром своим буканьерам какую-то индейскую травку, и с тремя неграми ушёл на Ямайку, а потом на Тортугу7. Где пусть и не без чужой помощи купил свой корабль и набрал
Награбил он немало — что и говорить, был удачлив старый дьявол! Говорили даже, что водил дружбу с чертями и бесами. Он и в самом деле ненавидел церковь и Бет а, но что поклонялся языческим богам или там приносил пленников в жертву Сатане — это выдумка, я почти все дневники разобрал. Он не верил ни в небеса, ни в ад.
Потом ему пришла в голову одна затея... Да вот времени не хватило её воплотить — скрутила его жёлтая лихорадка, так что он еле выжил, и до конца так и не оправился. Ну а пока наш д’Аялла валялся на берегу в собственном доме, его парни взбунтовались и увели «Негоныря» — так называлась его посудина — на Тортугу. От него даже сбежали, прихватив почти всё золото обе рабыни, купленные им, чтобы смотреть за домом и греть ему постель...
Еле живой он вернулся домой, в Наварру, и прожил остаток дней из милости под кровом брата. Только что и остался у него кошель с монетами да это древнее украшение, найденное на брошенном испанском корабле, где не было никого живого, когда будучи капером он потрошил голландцев возле Нового Амстердама — это теперь Нью-Йорк, если ты знаешь. Странно, что корабль выглядел не старым, хотя такие уже давно не строили...
Он вообще много чего написал удивительного про эти моря и земли и даже бывал — как говорил — в других сферах нашего мира, выпив волшебный сок кактусов...
— Хотя, — д’Аялла махнул рукой, — это, в общем, неважно. Важно другие: к добру или к худу, но, когда я взял эту вещь в руки, я стал наследником Чёрного Капитана — и по закону, и по справедливости!
Но я поступил умнее, чем он — не стал бежать очертя голову, а сперва всё продумал, — самодовольно погладил бороду Альфредо. — Сделал вид, что смирился с судьбой, но попросил денег на то, чтобы поступить в университет и стать образованным богословом. Родители мои были на седьмом небе от счастья — беспутный сынок взялся за ум....
Пока в Сорбонне другие студиозусы пьянствовали, дрались на дуэлях или проводили время в постелях парижских прелестниц, я думал и прикидывал — что делать. Изучал простонародье, особенно матросов, воров, всяких прощелыг. Дважды меня чуть не зарезали.
Старый ломбардский мастер учил меня фехтованию бесплатно, ибо его школа уже считалась старой, немодной, и учеников не было. Я читал всё, что мог достать, о морском деле, морской торговле и Новом Свете, о дальних плаваниях и корсарстве. Беседовал с ушедшими на покой моряками. А когда мои увлечения вызывали вопросы, я говорил, что подумываю о том, чтобы отправиться проповедовать в заморских землях слово Божье...
Губы д’Аяллы скривила презрительная ухмылка.
— Через два года я счёл, что готов, и уехал в Нант, написав письмо матушке, что хочу постричься в монахи, уйти от мира и больше не дам о себе знать...
К тому времени у меня оставалось не так уж много денег из сундучка Чёрного Капитана. И тогда я сперва заложил у тамошнего ростовщика вот эту брошь, — он сжал блеснувшую рубинами вещицу в ладони, — а потом на эти деньги зафрахтовал бриг и нанял шайку портовых бродяг и пропившихся матросов... С ней я ограбил и прикончил ростовщика, забрал и рубины и всё прочее. Пришлось лично прибить и его, и его старуху топором — это был первый раз, когда я лишил жизни человека.
С тех пор я окончательно понял, что прав был Аристотель, и человек — это всего лишь душонка, обременённая ходячим трупом. Раз, — он с усмешкой сделал рубящее движение ребром ладони, — и труп уже не ходячий.
Потом я вышел с ними в море — а в кладовой уже был припасён бочонок отличного вина, в который я подлил кое-чего, — зловещая улыбка вновь возникла на тонких губах пиратского капитана. — Нет, не думай, — Альфредо покачал головой, — не яд, всего лишь сонное зелье. Правда, я оставил в живых лишь пятерых — тех, кто будет бояться меня и слушаться... Потом зарезал оставшихся спящими, сунул в руки мертвякам окровавленные ножи и кортики. А когда пощажённые мной проснулись, рассказал им, что на корабле произошла резня из-за добычи.
Некоторое время мы орудовали в Па-де-Кале. На маленькой шхуне подплывали к какому-нибудь нагруженному «ганзейцу» или «голландцу» и просили помощи — мол, в трюме течь. Обычно нам верили, и мы одаривали спасителей нарой бочек доброго вина...
Сонных мы кидали акулам на пропитание. Ну а корабли и груз распродавали по фальшивым бумагам — то в одном порту, то в другом, нигде подолгу не светясь. Выбирали призы посолиднее, не спешили, не хватали всё, что под руку попадалось...
Я купил небольшое поместье и жил себе как незнатный дворянин, от бедности промышляющий морской торговлей. И команду подобрал... особую. Я отбирал не сильных, а слабых духом — кому нужен господин... Зря думают, что солдат или разбойник должен быть храбрым и ничего не бояться, — д’Аялла опять усмехнулся так, что Питеру стало жутко. — Он должен бояться кнута своего господина больше, чем вражеского клинка.
А потом мне не повезло: одному юнге с чёртова шведского зерновоза удалось спрятаться и сбежать на берег в Глазго. Пришлось всё бросить и уйти во Флибустьерское море. Тут-то я и решил, что пришло время использовать задумку Чёрного Капитана.
Правда, надо было раскошелиться на постройку этого кораблика, а потом ещё и усовершенствовать его. Но дело того стоило! Ну скажи — разве я не гений? Кто при виде «Летучего голландца» не наложит в штаны? Кто, даже если и уйдёт чудом — а такое было лишь раз, — додумается, что это пираты, а не черти? Тем более на этот случай у меня имеется в трюме особый рундук, а в нём — пять-шесть засыпанных торфом и солью мертвяков — хе-хе — с предыдущего корабля. Во время атаки кое-кто из моих людишек держит их наготове, чтобы, если придётся отчалить ни с чем, кинуть их на палубу врага...
Вдруг Альфредо спросил:
— Ты не женат?
— Нет, — помотал Питер головой, не соображая, к чему гот клонит.
— Понятно... Флибустьеры не женятся. Разве что на Пеньковой Тётушке, да и то ненадолго...
В этот момент Питер понял, что пощады не будет. Он минимум трижды смертельно оскорбил д’Аяллу. Первый раз в таверне, второй — выиграв дуэль, третий — заставив погоняться за собой и амулетом. То что он расплатился бесценным камнем, достойным королевы, с дешёвой портовой шлюхой — это так, мелочь... Альфредо просто играет с ним, как кот с пойманной мышкой. Вопрос только в том, убьёт ли он Блейка прямо сейчас или захочет растянуть удовольствие?
Сжимавшие рукоять кинжала пальцы расслабились, и на губах Альфредо снова заиграла змеиная усмешка. Он понял, что Питер догадался о его истинных намерениях, но не спешил, уже в открытую упиваясь страхом и растерянностью жертвы.
— А ты знаешь, Питер, — вдруг проникновенно сообщил д’Аялла. — Я думал не раз... что мы бы смогли, случись нам встретиться по-другому, стать добрыми друзьями! Ты умён, храбр, не жаден — и смог бы стать хорошим штурманом или старпомом на моём корабле. Тяжело когда тебя окружают тупые раболепные кретины... Жаль, очень жаль...
Альфредо, полуприкрыв глаза, смотрел на Питера и улыбался — улыбкой то ли палача, уговаривающего свою жертву не дёргаться и спокойно предоставить ему делать дело, то ли судьи, выносящего не подлежащий обжалованию приговор. В эту минуту он видел себя настоящим богом, владыкой жизни и смерти ничтожною человечишки, беглого каторжника и шкипера-неудачника.
И поэтому он не увидел тою, что увидел Питер: как в полуоткрытую дверь проскользнул девичий силуэт и на пороге адмиральской каюты появилась стройная фигурка...
Вот она текучим лёгким движением оказалась у стойки с оружием и подняла насаждённый на древко широкий короткий меч — африканский ассигай. Вот перехватила оружие, и неслышно ступая босыми ногами по ковру, крадучись двинулась к креслу, отводя смертоносную сталь для удара.
Питер старался не смотреть на неё — страшась даже намёком выдать Альфредо её появление. Беатрис, безусловно, отдавала себе отчёт, что второй попытки у неё не будет, и поэтому не торопилась. Девушке нужно было пройти лишь с десяток шагов — но их надо было пройти... д’Аялла в любую секунду мог повернуться или вызвать своих слуг, чтобы закончить с Питером.
Решение пришло внезапно — как вспышка молнии:
— А помните, сеньор д’Аялла, любимую песню Чёрного Капитана? Он писал про неё, должно быть? — осведомился он как бы между прочим. — Или не писал?
— Это какую же? — осклабился Альфредо. — «Боцман и русалка»? Или «На отмели у Доггер-банк»?
— хрипло затянул Питер, изо всех сил изображая многозначительную улыбку.
А Беатрис тем временем сделала один шаг, другой, третий...
—
— Ну... — протянул Питер, лихорадочно соображая, что сказать. — Как вы думаете, почему именно я встретился вам и почему именно ко мне попал этот древний знак? Ведь он совсем не прост, если вы внимательно читали записки уважаемого родственника.
Несколько мгновений д’Аялла сидел недвижно, оторопело уставившись на Питера. И не без некоторой гордости Блейк подумал, что, пожалуй, ему удалось испугать этого матерого головореза...
— Три тысячи чертей! — наконец нервно рассмеялся предводитель пиратов. — Ты говоришь странные и непонятные вещи, а я очень не люблю, когда чего-то не понимаю!.. Что там за шум? — встрепенулся он.
Из-за стенки каюты долетел какой-то невнятный звук, д’Аялла начал подниматься с кресла...
И в этот же миг отведённый далеко назад ассегай застыл на мгновение, а затем со свистом устремился вперёд. Питер так и не уловил момент удара. Широкое, в ладонь лезвие вонзилось в затылок капитана и без видимых усилий прошло насквозь, высунувшись спереди.
Ещё два удара — и снесённая с плеч голова д’Аяллы отлетела в сторону, подпрыгивая, покатилась по ковру. Ударивший вверх фонтан крови окрасил труп и кресло в цвет виноградного вина. Питер мог бы поклясться, что отсечённая голова перед тем как застыть маской смерти отразила глубочайшее изумление.
— Тупой мужлан... — пробормотала леди Шарп, тяжело опершись на ассегай.
Отдышавшись, она вытерла руки о ковёр, наклонилась, подняла за волосы отрубленную голову и направилась к выходу, держа её на весу.
— Пойдём, — махнула Питеру пиратка. — Надо показать это его людям. Без него они ничего не стоят. И подбери свою побрякушку...
Питер уставился себе на колени. На них, поблескивая разрубленной цепочкой, лежал ацтекский талисман. Машинально Блейк спрятал его и устремился за девушкой. Не забыв, впрочем, подобрать меч — на всякий случай.
Они беспрепятственно вышли на палубу и поднялись на шканцы. Питер замер: внизу столпилась команда «Летучего голландца», а напротив неё — горстка его товарищей при оружии.
Высоко подняв над головой жуткий трофей, чьи волосы развевал бриз, Беатрис обратилась к обернувшимся в её сторону людям Альфредо.
— Видите?! Ваш господин мёртв! — выкрикнула она. — Я сразила его своей собственной рукой. Отныне вы будете подчиняться мне, если хотите жить!
Никто не выразил протеста и не попытался оказать сопротивления. После секундного замешательства все они как один пали на колени и низко склонили головы в знак покорности своей новой повелительнице.
Взятые на борту корабля Альфредо трофеи буквально не поддавались счёту. Сотни тюков великолепного шёлка, золотой песок, жемчуг, камедь, пряности и многое другое. Золото и серебро в монетах и слитках, посуда и церковная утварь. Но ведь были ещё рубины и сапфиры, изумруды и алмазы, иногда с голубиное яйцо, отборные жемчужины: от чёрных и серых до розовых и снежно-белых. Одни мелкие, как рисовые зёрна, другие крупные и увесистые, как мушкетная пуля. Одни круглые, как горошины, другие овальные, как яйца морской чайки... Казалось, сокровищам несть числа. Помимо всего прочего они вернули сокровища Олоннэ.
В конце концов почти все ценности перекочевали на борт «Оливии» и «Обручённого с удачей».
Тюки с дорогими тканями, табаком и пряностями было решено не трогать. В былые времена пираты были бы безмерно довольны, обнаружив такую добычу в трюме захваченного приза, но сейчас было не до них — пусть лежат там, где и лежали, раз корабль Альфредо теперь их.
Бывшие подчинённые д’Аяллы, молчаливые и чем-то похожие друг на друга, наблюдали за их действиями абсолютно спокойно и ни во что не вмешивались, заранее покорившись любому решению относительно их дальнейшей участи. Судя по всему, ни один из них не питал сколько-нибудь тёплых чувств к прежнему хозяину.
Беатрис Шарп предложила высадить их на берег и предоставить своей судьбе. Напоследок им, вместе с не слишком щедрыми припасами и парой дюжиной мушкетов вынесли и завёрнутое в чёрный парус обезглавленное тело их капитана — пусть отдают ему последние почести как хотят. Но вот его голова, насаженная на бушприт, служила новым украшением его бывшего корабля — леди Шарп не могла отказать себе в небольшом триумфе...
Пока они шли на зюйд-зюйд-ост, особо отобранные члены двух команд — из тех что разумели счёт и грамоту, каждый камень и каждый слиток взвесили на найденных в каюте Альфредо ювелирных весах, оценили и занесли в реестр, снабдив подробным описанием. При этом несколько мелких приравнивались к одному крупному, равному им по весу. Потом высчитали долю каждого и произвели честную делёжку. Получивший свою пригоршню камней волен был употребить их как ему вздумается. Особенно был доволен благополучно переживший всё Тизер Дарби — ему ещё предстояло встретиться с сыном, для которого он и старался, порадовать парня тем, что мечты его сбудутся.
Когда же наконец всё было разделено, Джон взял слово и объявил:
— А теперь, друзья, предлагаю достойно отмстить наш общий успех. Клянусь Богом, он того заслуживает! Всем надеть лучшее барахло, надраить рожи и быть при полном параде. Сегодня у нас великий день — и есть целая куча поводов напиться. Мы победили!
...После окончания пирушки, среди ночи, Питер набросил парусиновую куртку, поднялся на палубу и вдохнул морской воздух.
Корабль д’Аяллы легко шёл под парусами, попутный ветер дул в корму. Его мачты раскачивались на фоне великолепного звёздного ковра. На юге ослепительно горело созвездие Кентавра, стоявшее над его правым плечом, а посередине — могучий Южный Крест.
Кто-то подошёл и встал рядом. Питер обернулся.
— Капитан Джон?
— Угу — он самый. Не спится?
— Да я... вот вышел прочистить голову, — пробормотал Блейк.
— Не болтайся здесь слишком долго, — предупредил его Серебряный. — И вообще — не расслабляйся. Мало ли... Сколько случаев, когда отличные парни сворачивали себе шеи именно когда расслабились после того, как выскочили из пасти смерти...
— Кстати, ты хоть оценил задумку, штурман? — сообщил Джон минуту спустя. — Этот тип заказал нормальный флейт, на который ставил, когда надо, фальшивые надстройки из реек и крашеной парусины, чтобы корабль был похож на старое судно. А паруса, с ума сойти, из чёрного шёлка сделал. Поэтому и ходил быстрее всех — они легче, поэтому и поставить их можно больше... Вроде и хитрость невелика — а поди ж ты! Так любят турки делать да варварийские корсары. Только это не для настоящего боя: пара залпов по мачтам, и всё сгорает к чёрту! Даже — вот хитрец — чёрного шёлка много не покупал, а брал какой придётся и красил уже у себя.
Питер промычал в ответ что-то утвердительное. И в самом деле — ничего, кроме хитрости и холодного жестокого коварства, намного более беспощадного, чем злобная ярость Олоннэ или Моргана — не было у капитана Альфредо. Или всё же было?
Блейк замер, вспомнив, как корабль д’Аяллы двигался к берегу при полном штиле, серебрясь под мёртвым светом низкой луны и сияя боевыми фонарями. Шёл даже когда ветер стих, и паруса цвета воронёной стали обвисли...
— Скажи, капитан, — вдруг сипло пробормотал он, — ты помнишь, ну когда эта посудина шла к берегу? Был же полный штиль! Или всё же был ветер? Неужели... ему в самом деле помогали какие-то силы Тьмы?
— Знаешь, дружище, мне было как-то не до того, — пожал плечами Джон. — Только этот д’Аялла оказался самым обычным человеком. Одна ловкая смелая девочка и одна хорошо наточенная железяка, и он стал всего лишь полутора сотнями фунтов мяса и костей, которые даже на похлёбку не годятся, — Джон усмехнулся. — И что я хочу тебе сказать, дружище... Беатрис, я знаю, нравится тебе. Но поверь старому головорезу: этой кобылке нужен не такой, как ты, а тот кто её обуздает...
— Как ты догадался? — только и сумел спросить Питер.
— Ну, дрянным бы я был капитаном, если бы не видел, что творится в душе у моего штурмана, — пожал плечами Джон. — Хотя... если ты всё же решишь попробовать, скажу одно: ты не должен её бояться. Тебе пора наконец преодолеть свои страхи, Пит! Как говорится — делаешь — не бойся, боишься — не делай!
Блейк неохотно кивнул. Похоже Джон знал и понимал его гораздо лучше, чем он сам!
— Ты помнишь свой первый абордаж?!
Питер невольно усмехнулся:
— Ещё бы!
— Ты ведь боялся... Только дурак ничего не боится. Но ты сумел превозмочь свой страх. Так что же тебе мешает повторить это сейчас? Судьба помогает смелым... Постой, я сейчас. — Отлучившись на минутку, он вернулся с бутылкой рома и парой оловянных кубков. — Предлагаю выпить, как творил старина Линт, «за ветер добычи за ветер удачи — чтоб было всем нам веселей и богаче!».
Они чокнулись, выпили до дна и выбросили оба кубка за борт. Облокотившись о фальшборт, они стояли рядом, весёлые и хмельные, и в тот миг Питер поверил, что нет на свете таких преград, которых он не смог бы преодолеть. Стоит только очень захотеть...
Он даже не заметил, как ушёл Джон.
В сущности, у него не осталось больше долгов, а клинок, разрубивший шею Альфредо, разрубил и последнюю связь с прошлым. Вот разве что эта брошь... Он с неприязнью покосился на висевшее на шее украшение. Что с ней-то делать? Продать? Или лучше выбросить проклятые рубины в море?
Питер уже протянул руку над фальшбортом...
— Не делай этого, Педро, — сказал кто-то за его спиной. Обернувшись он увидел Барбозу, с надеждой взирающего на камни. — Лучше отдай мне. В обмен на любую долю добычи. Или на мою шпагу — я знаю, она тебе нравится...
— Зачем? — удивился штурман.
— Ну... Они прекрасны, а красоту надо беречь!
Подумав, Питер согласился, хотя и не без колебаний.
Питеру даже показалось, что на рубашке Барбозы эти рубины приобрели какой-то новый оттенок, сродни не крови, а тлеющим углям.
Канонир тоже ушёл, а Пипер остался на палубе, думая о своём.
Впереди их ждали недели плавания до Балтимора или Нью-Йорка. По дороге предстояло уклониться от королевских сторожевых люггеров, и заменить паруса на «Летучем Голландце» — «Нетопыре». Название, данное Альфредо в честь корабля предка, менять пока не стали — дурная примета.
Там будет произведён полный расчёт и объявлено на сходке о роспуске команды. Как прикинули моряки, на каждого придётся почти по три тысячи фунтов золотом и драгоценными камнями. Получив деньги, все наверняка разбегутся кто куда, как крысы с тонущего корабля.
Многие из тех, кому осточертело морс, отправятся вверх по Гудзону на север, где достаточно необжитых земель, чтобы осесть и завести собственную ферму или заняться торговлей. Другие подадутся на Род-Айленд, в Бостон, Наррангасет и другие города Новой Англии, а кто и в Европу: с деньгами ты везде желанный гость. Кто-то купит корабль, чтобы заняться морским промыслом, теперь уже честным. Найдутся и такие, кто не захочет расставаться с «береговым братством» и присоединится к другой пиратской команде. Ну а самые глупые и бесшабашные прогуляют добычу в кабаках и весёлых домах, проиграют нечистым на руку шулерам, а потом злые, похмельные и без гроша в кармане потянутся в порт, чтобы наняться матросом на любое корыто...
А что делать Питеру со своей долей? И что делать со своей жизнью?
Не хотелось покупать таверну, как открыто или втайне мечтал каждый второй пират, — не тянуло к торговле. Даже мысль стать честным мореходом не очень грела душу — ибо сколько раз он видел, как лишались такие люди всего в момент, когда путь им пересекал вольный добытчик под чёрным флагом. Он хотел чего-то другого, хотя и не понимал толком, чего.
Что такое одержимость в человеке, откуда она? Может, это зов далёких звёзд, где записана судьба? Или повеление Небес, которые, как расчётливый купец, всё исчислили наперёд? Почему он как будто не рад добыче? Что это непонятно и смутно бродит в его душе? Дерзость, любопытство, желание, как написано в одной старой книге «вскрыть мир, как устрицу, своим мечом»? ... Где ему искать свою судьбу: в Новом Свете, Виргинии или Новой Англии, а может — на морях далёкого Востока?
А кроме того, есть ещё и Беатрис...
Но, впрочем, об этом ещё рано думать. Пока они плывут и загадывать вперёд — дурная примета.
Поднимающийся ветер полнил чёрные паруса «Нетопыря», так что тащившиеся позади «Обручённый с удачей» и «Оливия» с трудом поспевали за бывшим ужасом Карибского моря. Совсем недолго оставалось до нового дня, до новых забот и надежд...
Аваст! — (англ, avast, видимо, от исп. basta — хватит! довольно! стоп!) — морское выражение, вошедшее в употребление в XVII в. Означало команду прекратить какое-либо действие (например, прекратить тянуть трос). («Аваст брашпиль! — «Огон брашпиль!») Известный антивирусный продукт получил название именно от этого морского термина.
Адмиралтейский якорь — якорь с двумя неподвижными рогами, имеющими на своих рогах треугольные лапы, и штоком, укреплённым на верхней части веретена в плоскости, перпендикулярной плоскости рогов. Название «адмиралтейский якорь» появилось в 1352 году после больших натурных испытаний якорей различных конструкций, проведённых Британским адмиралтейством.
Акростоль — декоративная кормовая оконечность.
Ахтерштевень (
Бак (
Бакштаги — спасти стоячего такелажа, поддерживающие с боков рангоутные деревья, боканцы, шлюпбалки, стеньги, дымовые трубы и пр.
Банка — 1) участок дна, глубина над которым заметно меньше окружающих глубин; 2) доска, служащая для сиденья на шлюпке.
Бизань — косой парус, ставящийся на бизань-мачте, верхняя шкаторина которого шнуруется к гафелю, а нижняя растягивается по гику бизань-шкотом. Слово «бизань» прибавляется к названиям всех частей рангоута, такелажа и парусов, кренящихся на бизань-мачте. Исключение составляет нижний рей, когда на бизани кроме косого паруса есть прямые паруса. Тогда рей будет называться «бегин-рей», а к деталям рангоута, находящимся выше марсовой площадки и на стеньгах, добавляется слово «крюйс».
Бизань — мачта — третья мачта, считая с носа.
Бимсы — поперечные связи судна, служащие для поддержания палуб; соединяют противоположные бортовые ветви шпангоутов и придают судну поперечную прочность.
Блинд — парус, который ставили под бушпритом. Привязывался к блинда-рею.
Блоки — простейшие механизмы, служащие для подъёма тяжестей, а также для изменения направления хода тросов при их тяге.
Брамсель — прямой парус, подымаемый на брам-стеньге над марселем. В зависимости от принадлежности к той или иной мачте он соответственно получает название: на фок-мачте — фор-бом-брамсель, на грот-мачте — грот-бом-брамсель и на бизань-мачте — крюйс-бом-брамсель.
Брам-стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением стеньги.
Брас — снасть бегучего такелажа, служащая для поворота рея в горизонтальной плоскости (брасопить рей).
Бриг — двухмачтовый парусный корабль с прямым парусным вооружением. Экипаж до 120 человек.
Булинь — снасть, которой оттаивают наветренную боковую шкаторину нижнего прямого паруса.
Бушприт — рангоутное дерево, укреплённое на носу судна в диаметральной плоскости, горизонтально или под некоторым углом к горизонтальной плоскости. К бушприту кренится стоячий такелаж стеньг передней мачты, а также такелаж косых парусов — кливеров.
Ванты (
Ватерлиния
Вельбот
Взять рифы — уменьшить площадь паруса: свёртывая его снизу и подвязывая свёрнутую часть риф штертами у косых и шлюпочных парусов; подбирая парус кверху и прихватывая его риф сезнями к лееру к рее у прямых.
Выбирать слабину троса — обтягивать снасть настолько, чтобы она не провисала.
Выбленки — отрезки тонкого троса, ввязанные поперёк вант и выполняющие роль ступеней при подъёме по вантам на мачты и стеньги.
Вымбовка — деревянный рычаг, служащий для вращения шпиля.
Гак — стальной крюк, прикреплённый к концу тросов и цепей, служащий для подъёма шлюпок, груза и для буксировки.
Галс — курс судна относительно ветра; если ветер дует в правый борт, то говорят, что судно идёт правым галсом, если в левый борт — то левым галсом.
Гардель — снасть бегучего такелажа на судах с прямым парусным вооружением, служащая для подъёма нижних реев или гафелей.
Гафель
Гик — горизонтальное рангоутное дерево, прикреплённое к мачте на небольшой высоте над палубой и обращённое свободным концом к корме судна. К гику пришнуровывается нижняя шкаторина косого паруса.
Гитовы — снасти летучего такелажа, служащие для уборки прямых парусов и триселей. Гитовы прямых парусов подтягивают к рею шкотовые углы паруса. Гитовы триселей подтягивают парус к гафелю и мачте.
Гордень — снасть, проходящая через неподвижный одношкивный блок.
Грот — 1. Общее название средней (самой высокой) мачты у парусных кораблей. 2. Прямой парус, самый нижний на второй мачте от носа (грот-мачте), привязывается к грота-рею. 3. Слово, прибавляемое к наименованиям реев, парусов и такелажа, находящихся выше марса грот-мачты.
Грот-мачта — вторая мачта, считая от носа корабля.
Дек
Кабельтов
Каботаж
Канонир — артиллерист на парусном флоте.
Капер — частное лицо, которое с разрешения верховной власти воюющего государства снаряжает за свой счёт судно с целью захвата купеческих кораблей неприятеля, а в известных случаях и нейтральных держав.
Каперское судно — в XV—XIX вв. лёгкое вооружённое мореходное судно частного владельца, снаряженное с разрешения правительства воюющего государства для борьбы против морской торговли противника и тех нейтральных держав, суда которых занимались доставкой неприятелю предметов военной контрабанды. Владелец такого судна получал каперское свидетельство и мог поднимать на корабле или судне флаг того государства, которому служил.
Квартирмейстер — специфическая пиратская должность. Пираты наделяли квартирмейстера необычными полномочиями, ставившими его почти вровень с капитаном — например, именно он «курировал» раздел добычи. Он часто возглавлял абордажную команду и становился временным капитаном на захваченном судне.
Килевание — наклон судна на бок настолько, чтобы киль вышел из воды.
Кливер — косой треугольный парус, ставящийся впереди фок-мачты.
Клотик — деревянный выточенный кружок, надеваемый на топ-мачты или флагштока. Прикрывает торец мачты от влаги. Имеет несколько шкивов или кипов для фалов.
Клюз — отверстие в борту для якорной цепи.
Консорт — пиратское партнёрское соглашение, при котором добыча любого из кораблей делилась между всеми членами консорты, даже в случае разделения кораблей во время плавания. Обычно доля каждого корабля должна быть пропорциональна размеру его команды, но были и исключения.
Крюйт камера
Лаг — прибор ручной или механический для измерения скорости хода судна.
Ластовые суда — малые суда, обеспечивающие базирование крупных военных судов.
Линь — тонкий растительный трос диаметром от 3,8 до 11,2 миллиметра, свиваемый из каболок. Для сигнальных фалов и для лаглиней употребляются плетёные лини.
Лисели — дополнительные паруса в форме трапеций, которые ставили с внешних сторон прямых парусов на лисель-спиртах.
Лот
Лоция — описание морского водоёма и руководство для плавания.
Люверс — круглая, обмётанная ниткой или отделанная медным кольцом дырка в парусе, тенте и т.п.
Люгер — небольшое трёхмачтовое военное судно первой половины XIX в. с вооружением из 10-16 пушек. Применялись для посыльной службы.
Манильский трос — трос, изготовленный из волокна листьев многолетнего травянистого растения абака — прядильного банана. Манильский трое крепче пенькового на 70% и легче на 25%, он не боится морской воды. Однако его волокно менее гибко по сравнению с пенькой и не выдерживает такого сопротивления при завязывании в узлы, как пенька.
Марс (марсовая площадка) — площадка на топе составной мачты, прикреплённая к лонга-салингам и краспицам. На парусных судах служит для разноса стень-вант и местом для некоторых работ при постановке и уборке парусов. На марсах военных кораблей устанавливались дальномеры и мелкокалиберные орудия.
Марсель — второй снизу на мачте парус, ставящийся между марса-реем и нижним реем.
Миля морская — морская единица длины, применяемая для измерений на морс, равная 1852 м.
Нагель — деревянный гвоздь.
Нактоуз — ящик или шкалик, на котором укреплён компас.
Нок — конец рангоутного дерева, расположенного горизонтально или под некоторым углом к плоскости горизонта (гика, гафаля, рея и т.д.).
Обводы — внешние очертания корпуса судна, характеризуемые теоретическим чертежом.
Планширь — самый верхний брус на фальшборте палубных судов (фальшборт — продолжение борта выше открытой верхней палубы).
Пластырь — устройство для временной заделки повреждений в подводной части корпуса судна. Мог изготавливаться из нескольких слоёв парусины водоупорной пропитки или из нескольких слоёв досок с парусиновой прокладкой.
Полубак — носовая надстройка на баке корабля.
Полуют — возвышенная часть кормовой оконечности корабля или дополнительная палуба над ютом.
Порт — герметически закрывающиеся вырезы в бортах судов.
Прам — плоскодонное артиллерийское парусное судно XVIII в. Вооружение от 18 до 38 пушек; применялось для действий на мелководье, у берегов и в реках против крепостей и береговых укреплений.
Рангоут (от
Рей — рангоутное дерево, подвешенное за середину при помощи бейфута к мачте или стеньге для постановки парусов или для крепления сигнальных фалов.
Румб — направление из центра видимого горизонта к точкам его окружности. Весь горизонт, как и картушка, делится на 32 румба. Румб обозначает также угол между двумя ближайшими целыми румбами. В этом смысле 8 румбов равны 90 градусам, а 1 румб равен 11 градусам. В наше время счёт идёт не на румбы, а на градусы.
Рундук — ящик или ларь, устанавливаемый во внутренних помещениях корабля для хранения личных вещей.
Салинг — деревянная или стальная конструкция, служащая для соединения стены и с её продолжением в высоту — брам-стеньгой, а брам-стеньги — с бом-брам-стеньгой и для разноса в стороны брам — и бом-брам-вант. Салинг представляет собой раму из двух продольных брусьев — лонга-салингов двух-трёх перекрещивающихся с лонга-салингами брусьев — краспиц — и короткого бруса, параллельного краспицам, — чака.
Свайка — железный конический гвоздь (иногда изогнутый) с плоской головкой. Служит для пробивания прядей троса и других такелажных работ.
Спардек — верхняя лёгкая палуба, простиравшаяся от форштевня до ахтерштевня и располагавшаяся выше главной палубы. В настоящее время спардеком часто называют средние надстройки на судах.
Стеньга (
Степс — гнездо, в которое вставляется мачта своим шпором.
Стоячий такелаж — такелаж, который служит для поддержки и укрепления рангоута.
Стравливать — ослаблять, выпускать трос или снасть до отказа.
Стрингер — продольная связь набора корпуса судна, идущая по всей его длине. В зависимости от назначения стрингера называются днищевыми, скуловыми, бортовыми и палубными.
Строп грузовой — приспособление для подъёма грузов на гаке стрелы или кране.
Такелаж — общее наименование всех снастей, составляющих вообще вооружение судна или вооружение рангоутного дерева. Такелаж, служащий для удержания рангоута в надлежащем положении, называется стоячим, весь же остальной — бегучим.
Траверз — направление, перпендикулярное курсу судна.
Травить — выпускать, ослаблять трое или снасть.
Транец — нижняя часть прямой кормы, набранная горизонтальными балками; на шлюпках — доска, образующая корму, к которой крепится наружная обшивка.
Трисель — косой четырёхугольный парус, ставящийся на мачте.
Узел — единица скорости судна, соответствующая одной миле в час (1852 м).
Утлегарь — рангоутное дерево, служащее продолжением бушприту.
Фал — снасть, служащая для подъёма некоторых рей, парусов, сигнальных флагов и т.д.
Фалинь — трос, закреплённый за носовой или кормовой рым шлюпки.
Фальшборт — продолжение борта выше открытой верхней палубы. Служит ограждением, предохраняющим от падения за борт. Сверху фальшборта укрепляется планширь, а в фальшборте делаются вырезы для швартовных клюзов.
Фок — прямой парус, самый нижний на передней мачте (фок-мачте) корабля. Привязывается к фока-рею.
Фок-мачта — передняя матча на корабле, т.е. первая, считая от носа к корме.
Фока-рей — нижний рей на фок мачте.
Форштевень — брус, образующий переднюю оконечность судна (продолжение киля в носовой части).
Фрегат — трёхмачтовый парусный корабль с мощным артиллерийским вооружением (до 60 пушек, располагавшихся на двух палубах). Был меньше линейного корабля, но имел большую скорость. Предназначался для дальней разведки и крейсерства.
Флейт — предшественник фрегата. Торговый и военный трёхмачтовик.
Хват-тали — служат для подъёма мелких тяжестей, для подтягивания снастей, уборки трапов и т.п. Основываются между двухшкивными и одношкивными блоками.
Чиксы — наделки в виде толстых досок, прибитых к мачте с боков, ниже тона. Служат для поддержания салингов.
Швартовное устройство — шпили, кнехты, клюзы, киповые планки, вьюшки и пр., предназначенные для удержания судна у причала или у борта другого судна.
Шебека — небольшое трёхмачтовое парусно-гребное судно с косыми парусами; использовалось на Средиземном море для посыльной службы и перевозки грузов; шканцы — самый верхний помоет или палуба в кормовой части парусного судна, где находились вахтенные офицеры и устанавливались компасы. Позднее шканцами называли часть верхней палубы военного корабля между грот- и бизань-мачтами. Шканцы считались почётным местом на корабле: там зачитывались перед строем манифесты, приказы, приговоры. На шканцах запрещалось садиться и курить всем кроме командира (капитана) корабля.
Шкафут (от
Шкот — снасть, закреплённая за нижний угол прямого или нижний задний угол косого паруса (шкотовый угол) и проведённая в направлении к корме судна. Шкоты удерживают в желаемом положении нижнюю шкаторину паруса. Шкотами также называют снасти, закреплённые за верхние углы аварийного пластыря.
Шпангоут — ребро судового остова. На деревянных судах делаются из деревьев, имеющих уже естественную кривизну; на металлических — из угольников, приклёпанных к обшивке.
Шпиль — большой ворот с вертикальной осью, служащей для подъёма якоря и выбирания швартовных концов.
Шпринг — трос, заведённый в скобу станового якоря или взятый за якорь — цепь, для удержания судна в заданном направлении с целью наиболее эффективного использования бортовой артиллерии.
Штевень — прочный брус в носовой и кормовой оконечностях корабля.
Штерт — короткий тонкий трос или линь, применяемый для каких-либо вспомогательных целей.
Эзельгофт — деревянная или металлическая соединительная обойма с двумя отверстиями. Одним отверстием надевается на топ-мачты или стеньги, а во второе выстреливается (пропускается) стеньга или брам-стеньга.
Ют — кормовая часть верхней палубы судна или кормовая надстройка на судне.
Юферс — круглый деревянный блок без шкива с тремя сквозными отверстиями На старинных парусных кораблях юферсы ввязывались в нижние концы вант.
Генеральное сражение между испанским и англо-голландским флотами недалеко от порта Гравелин, состоявшееся 8 августа 1588 года и закончившееся полным разгромом испанцев.
К бою!
Задница
Шанти — матросская песня.
Коносамент — документ, выдаваемый перевозчиком груза грузовладельцу; удостоверяет право собственности на груз.
Долгое время адвокаты в Англии делились на три категории: низшая — атторнеи или солиситоры, барристеры и, наконец, Сардженты, или «королевские адвокаты».
Закон о неприкосновенности личности от 1679 года.
Кто устережёт сторожей?
Жалованье вице-адмирала в действующем британском флоте даже в XVIII веке составляло со всеми официальными доплатами 600 фунтов в год.
«Смоляные кутки» — жаргонное название нижних чинов в английском военном флоте эпохи паруса.
Взять на гитовы — подобрать парус на гитовы, снасти для подтягивания нижней кромки паруса к верхней.
Симба — лев
Подобные сцены были обычными для «выборного процесса» в Англии даже в начале XIX века — аналогичная история описана в дневниках Чарльза Диккенса.
Да? Что?
Вы говорите по-английски?.. Нет
Мир вам!
Мир тебе, сын мой
«Счёт мясника» — жаргонное название рапорта о числе убитых, составлявшемся после боя на кораблях европейских парусных флотов.
К концу XVII века порох маркировали цветом. Наилучший — красный. Голубой был обычного качества и использовался в рутинной работе, а также для стрельбы в упор.
Противный ветер — ветер, дующий прямо в нос кораблю, не давая паруснику возможности маневрировать.
«Раки» — жаргонное название английских солдат XVII— XIX вв., данное за их красные мундиры.
Протазан — колющее древковое холодное оружие, разновидность копья. Имеет длинный, широкий и плоский металлический наконечник, насаженный на длинное (2,5 м и более) древко.
«Большая молитва» — на морском жаргоне — песчаниковая плита в полтора-два центнера весом, для придания палубе гладкости и чистоты — отсюда изначально и пошло «драить палубу». Иногда употреблялся термин, в приближении звучащий как «святокаменить».
Сават (французский бокс) — французское боевое искусство, в котором руки и ноги используются в равной степени.
Согласно официальной легенде орден Подвязки обязан своим существованием случаю, когда графиня Солсбери, любовница короля Эдуарда III, на балу уронила подвязку, чем вызвала смех присутствующих. После чего монарх поднял подвязку и повязал её на собственную ногу со словами: «Honi soit qui mal у pense» («Пусть стыдится, кто плохо об этом подумает!»), ставшими девизом ордена.
Упомянутые выше женщины-пираты — реальные исторические лица.
Фатом — морская сажень, единица, равная 6 футам (примерно 1,8 метра).
Гачупины — испанцы на ряде индейских языков.
Катун — восемь тысяч на языке майя.