Корабль причалил к гавани Йелленвик уже на закате. Это было устаревшее тихоходное судно, построенное почти полвека назад. Не оснащенный даже простеньким механизмом парусник полностью зависел от прихотей ветров и сноровки экипажа. Перед отплытием капитан принес положенные жертвы Ньёрду, и поначалу казалось, что бог прислушался к просьбам смертных. Но в последнюю неделю пакостный морской хозяин решил показать свой нрав. Море штормило все семь дней, яростный шквальный ветер гнал свинцовые волны на штурм пирсов, вновь и вновь окатывая камни клочьями серой пены.

Кораблю повезло: умудренный опытом капитан при первых признаках непогоды направил судно в ближайшую гавань. Экипаж и немногочисленные пассажиры пережидали шторм в сухости и тепле. Вот только дни летели, неумолимо приближался последний срок, и Альдис с тоской вглядывалась в окно, где свинцово-серое небо мешалось с морем.

Во всем была виновата опекунша. Крохотная пассажирская каюта на неспешном почтовом паруснике стоила всего парой солеров дешевле, чем билет второго класса на современном, быстром корабле, но госпожа Ауд терпеть не могла тратить лишние деньги.

Жизнь Альдис весь последний год была подобна туго стянутой пружине гарпунного ружья. Незримая рука все крутила и крутила ручку, преодолевая сопротивление металла. Страхи, надежды, чаяния, месяцы отчаянных тренировок через «не могу», долгие дни молчаливой покорности, обид и унижений непреклонно и неизменно вели к конечной цели.

И теперь из-за скупости тетки все это грозило пойти прахом. В душе рос протест, и только осознание бессмысленности любого возмущения и упреков удерживало девушку от бунта.

Лишь за два дня до окончания срока небо очистилось и выглянуло солнце. Капитан не стал терять времени, каждая минута промедления приближала выплату неустойки. Весь последний день пути Альдис провела на палубе, вглядываясь в даль.

Она видела не так много городов в своей жизни, и позолоченный закатным солнцем Йелленвик показался ей хоть и чужим, но прекрасным. Белые каменные постройки, серебристые нити канатных дорог, зеленые террасы, широкие мраморные ступени, уводящие от портовых кварталов вверх, в горы — к храмам и дворцам. И море вокруг было чистым. Ни огромных плантаций сине-зеленой лауфары, бурого торрака и других съедобных водорослей, ни огороженных под вскармливание рыбы территорий. Йелленвик — город инженеров и военных, здесь добывают металлы, и прежде всего золото, создают сложные и прекрасные механизмы, но прибрежные воды слишком глубоки для фермеров.

После Акульей бухты Йелленвик казался ожившей сказкой, сошедшим со страниц книг заколдованным городом.

Альдис первой соскочила с трапа на прогретый солнцем камень набережной. Все ее существо стремилось вперед, вверх, на поиски здания министерства, но пришлось ждать, пока эрла Ауд закончит скандалить с капитаном, вымогая компенсацию за задержку. Только когда все пассажиры почтового парусника уже покинули судно и матросы начали разгрузку трюмов, эрла спустилась, торжественно сжимая в одной руке полученный от капитана солер, а в другой — потрепанный саквояж.

— Куда собралась, красавица? — ехидно поинтересовалась опекунша, когда племянница зашагала было вверх по кривой улочке, уходящей в гору.

— Я поищу министерство, если вы не против.

— Милочка, время — девятый час. Надо снять комнату подешевле и ложиться спать.

— Но ведь последний день! — Девушка еле справилась с собой, чтобы не дать эмоциям прорваться сквозь вежливые слова. — А вдруг завтра мы заблудимся? Давайте я разузнаю дорогу.

— Не ной. Никуда без тебя не уедут. Завтра с утра сходим, я тебя терпеть еще год в Акульей бухте не собираюсь.

Альдис стиснула зубы. Сейчас ей казалось, что каждая минута промедления уменьшает ее шансы на поступление. Но надо было слушаться.

«Еще один день, — напомнила себе девушка. — Последний день, и у нее больше не будет надо мной власти».

Они сняли неподалеку от порта простенькую и бедно обставленную комнатушку, в которой обычно останавливались небогатые купцы, а то и зажиточные фермеры. Перед сном Альдис долго ворочалась, глядя на темно-синюю полоску неба в зазоре ставней. Она пыталась представить себе, на что будет похож завтрашний экзамен. Наконец ей удалось задремать под шелест ночного моря.

Лис проснулся. Поморщился, недовольно оглядываясь. Что его разбудило? Йотунство! Он так хорошо спал, и ему ничего не снилось. Вернее, он так хорошо спал, потому что ему ничего не снилось. Отличное времяпровождение, между прочим. Уставший разум не тревожат таинственные образы, спешащие обратиться в многозначительные символы, да и реалистическое сновидение с его каруселью знакомых и незнакомых людей не мешает отдохнуть. Несомненно, лучший сон — никаких снов.

Изменившийся шум двигающих корабль механизмов подсказал, где искать причину. Хельг заснул под похожие на мурчание кота звуки движителя, но резкий треск подрубленного дерева, падающего на землю, мог разбудить кого угодно.

Иггдрасиль рухнул, не меньше.

Дерева, разумеется, не было. Был лишь движитель.

Хельг потянулся, зевая, и недовольно покосился на огромное устройство, состоящее из движущихся шестеренок, надувающихся и сдувающихся шлангов, катящихся по трубкам шариков и комбинирующихся друг с другом кристаллов. В самом центре агрегата располагалась стеклянная трубка, в которой билась, словно живая, пурпурная электрическая дуга. От трубки к стенам тянулись цепи, по которым то и дело проскакивали искры, похожие на больших краснокрылых бабочек с южных островов Архипелага. Однако стоит прикоснуться к скользящей по цепи бабочке, желая полюбоваться ею поближе — и острые клыки боли вопьются в тело от макушки до пят.

Хельгу хватало ума не проверять свое предположение.

В конце концов, свое прозвище он заслужил не просто так. Альгирдас хоть и та еще скотина, но он сразу заметил, когда младший брат изменился.

— Да ты, я посмотрю, стал хитер, как лис, — сказал он задумчиво, совсем по-другому глядя на Хельга.

Так и прилепилось. Даже мать и та Лисом назвала пару раз. А уж прислуга, такое ощущение, забыла, что его Хельгом зовут. Разумеется, слуги называли Лисом только за глаза. А так «молодой господин» да «молодой господин». Только Стейнмод смеялся и дразнил Лисенком, говоря, что до настоящего Лиса Хельгу еще расти и расти.

Движитель фыркнул, словно недовольная морская лошадь, и начал чихать. Корабль замедлял ход. Значит, «Морской змей» подходит к берегу.

К берегу Виндерхейма.

Так в свое время драккар Харальда Скаллагримссона подошел к бхатскому острову, навсегда разделив историю Архипелага на «до» и «после». До великого обретения турсов в подарок от Всеотца первым конунгом на далеких южных островах и после провозглашения Объединения.

Ну вот, начинается. Начинается новая игра, надевается новая маска, готовится новый образ. Сейчас необходимо избавиться от эмоций и подчинить все разуму. Анализ, классификация, синтез. Использование полученной информации на полную катушку. Он должен смотреть и думать, слушать и понимать, стараясь никак не проявлять своего отношения к происходящему. Вот только Ульд и Свальд…

Хельг поморщился. Пускай предстоящее ему не нравится, но оно неизбежно. Уже хорошо, что Свальд не сумел отыскать его раньше времени. Наверняка этому здоровому лбу даже и в голову не пришло искать Лиса в машинном отделении. А если даже и пришло, то он точно сразу попался на глаза снующим по отделению матросам. Хельг умел прятаться, отыскивая незаметные закоулки, а вот за остальными парнями и девчонками, плывущими на корабле, такого умения он не заметил. Хотя Лис, конечно, видел не всех, но достаточно, чтобы создать впечатление о нынешнем наборе в академию.

Впечатление так себе. Чада мелкопоместных эрлов шумны и наивны. Дети Дольних Домов внимательны и задумчивы. Отпрыски Горних Домов горды и недалеки. Лис бы всех вымел с кнорра поганой метлой, будь на то его воля. Послушать только их разговоры! Хвалятся друг перед другом подвигами предков, корчат из себя чуть ли не самого Харальда Великого, направляющегося на юг. Боги неба, земли и моря, они просто не понимают, куда направляются. Они совершенно не представляют, что такое академия!

«А ты представляешь? — спросил Хельг себя. И ответил: — Надеюсь, что представляю…»

Военная академия имени Харальда Скаллагримссона, первого конунга Мидгарда и, согласно учению Храма, сына Бога-Солнца. Открыта двадцать лет назад, спустя два года после унизительного поражения в войне с Ойкуменой. Принимает только отпрысков Домов и эрлов — последних лишь благодаря особым привилегиям, полученным еще от Харальда Великого. Готовит первоклассных пилотов «валькирий», в первую очередь «Молнии», «Молота» и «Бури». Есть еще училища, выпускники которых допускаются к управлению грузовой «Колесницей» и простенькой «Пирамидой», но именно первые три «валькирии» являются основой военно-небесных сил Мидгарда.

Двадцать два года назад именно профессиональных пилотов не хватило Архипелагу для победы над Континентом. Храм Солнца незадолго до вторжения в Ойкумену нашел Солнечные Диски — машины древних людей, живших в гармонии с богами, мощные летательные аппараты, на основе которых жрецы создали первые прототипы «валькирий», быстро запущенных в производство Гильдией инженеров. Как тогда говорили: дар Всеотца, подарок Бога-Солнца Мидгарду. Дар, за который следовало отплатить победой над варварами, живущими за Северным Обрывом, преодолеть которых с помощью «валькирий» оказалось довольно легко. Морские суда не могли пройти по кишащим опасностями полуночным владениям Ньёрда, которые до сих пор несли на себе печать Катаклизма, но при сопровождении летательных машин это оказалось проще простого. Сначала были уничтожены наиболее крупные близлежащие гнезда чудовищ Северного Обрыва. Далее последовал десант на побережье Континента и победный ход армии конунгата. Полгода побед — а затем паническое бегство, когда битва на Кесалийской дуге завершилась полным разгромом воздушного флота Мидгарда, посланного в поддержку застрявшей в сражениях с противником наземной армии.

Тогда в пилоты брали любого военного. Только Солнечные Диски доверили мэйджорам Горнего Дома. Месяц подготовки — и новоявленных водителей «валькирий» посылали на фронт. В Мидгарде царила эйфория, вызванная легкими победами над Ойкуменой, и мало кто предполагал, что богоизбранный конунгат проиграет в войне.

Однако проиграл. Проиграл, потеряв девять десятых турсов в битве на Кесалийских полях. Проиграл, в панике бежав с Континента. Проиграл, подписав мирный договор и соглашение о сотрудничестве с Ойкуменой, предварительно выплатив немалую репарацию.

Непрофессионализм водителей «валькирий» объявили основной причиной поражения в сражении при Кесалийской дуге, когда плохо обученные пилоты не сумели скоординировать свое наступление с действиями наземной армии. В этой битве Мидгард потерял все пять Солнечных Дисков, и семьи водителей, сгинувших вместе с машинами древних, лишились дворянства, военных званий и земель, превратившись в бесправных трэллов. А спустя полтора года открылась военная академия, цель создания которой конунгат пафосно обозначил как «подготовку истинных воинов небес».

Около сотни юношей и девушек в возрасте пятнадцати лет каждый год поступали в академию. Спустя пять лет только двадцать из них получали чин лейтенанта и право водить «валькирию». Споткнувшись о количество, конунгат решил брать качеством. С другой стороны, Мидгард обязался соблюдать обоюдный договор об ограничении военных сил. Лишить конунгат права защищать своих граждан от порождений моря Мрака и Северного Обрыва Ойкумена не решилась, но цифра в двадцать пилотов вполне устраивала основное государство Континента. По сравнению с армадами, которые были уничтожены над Кесалийскими полями, это была сущая мелочь.

Хельг улыбнулся. Официальные версии и окутавшие войну с Ойкуменой не менее официальные легенды он знал чуть ли не дословно. Не зря же проводил время в библиотеке отца, где можно было найти такие документы, что историографы Мидгарда схватились бы за сердце, узнай, как Хельг беспечно разбрасывал их по полу, отыскивая нужную ему книжку.

Да, война с Ойкуменой, а еще больше поражение изменили Мидгард. Архипелаг словно погрузился в спячку, не торопясь просыпаться. Военная карьера, ранее считавшаяся в Мидгарде самой престижной, вдруг начала уступать позиции дипломатической и — кто бы мог подумать?! — купеческой. Большинство майноров Домов шли на службу в армию, лишь малая часть стриглась в послушники Храма или занималась наукой, но контакт с Континентом открыл новые перспективы. Карьера искусных дипломатов, романтика шпионских приключений, захватывающие дух авантюры на Континенте — это стало привлекать майноров больше, чем служба в армии или постижение духовных истин. Что уж говорить об эрлах и бондах, повально принявшихся возить мидгардские товары в Ойкумену и обратно.

Храму Солнца все это очень не нравилось, некоторые иерархи в определенных кругах даже высказывались в том ключе, что такой поворот событий не входит в планы Всеотца, но открыто выступать против политики нынешнего конунга, решившего мирно уживаться с северо-западным соседом, никто не смел. Тишком, по углам, оглядываясь за спину — так могли. В открытую побаивались. Потомок Бога-Солнца все-таки.

В конце концов, потеря Солнечных Дисков — вот это уж точно не по нраву Всеотцу. А ведь о необходимости послать дар Всеотца в самую гущу битвы больше всего вопили храмовники, неистово уверовавшие чуть ли не в бессмертие каждого солдата Мидгарда. Вопили, вопили, ну и довопились. А пострадали в итоге семьи, по сути-то и не имевшие никакого отношения к Дискам. Отбор пилотов к машинам древних проводили сами храмовники. И сами же потом этих пилотов посмертно и осудили.

«Неисповедимы пути Всеотца, но не слуг его», — с ухмылкой подумал Хельг, окончательно проснувшись. Парень выполнил несколько физических упражнений, изгоняя остатки сна и разминая мускулы. Виндерхейм ждет. Сбор информации, напомнил Хельг себе. Следить и сопоставлять. Вот чем он сейчас должен заниматься. Проявлять себя как можно меньше… хотя скоро придется себя проявить чуть ли не с салютом и фанфарами. Хельг улыбнулся. Ульд, Свальд, я готов. А вы — нет.

Он осторожно обогнул движитель, направляясь к двери, ведущей в коридор, и прислушался. Тишина. Хельг выскользнул в коридор, стараясь держаться в тени. Никого не было. Отлично. Стараясь оставаться незаметным, Лис поспешил к выходу на палубу.

Путешествие до Виндерхейма было почти таким же скучным, как более раннее плавание от Акульей бухты до Йелленвика. «Почти» потому, что длилось оно всего три дня, а не четыре недели, к тому же во второй день Альдис удалось удрать от наставницы и всласть излазить корабль. Она даже успела найти вход в машинное отделение, но прямо у двери ее перехватил какой-то матрос, подверг строгому допросу и отконвоировал в заботливые объятия наставницы Кейко Ноды, которая отвечала за дисциплину среди девочек на корабле. Кейко пришла в полный восторг при виде арестантки:

— Правильно, белобрысая, так и надо. Я в свое время тоже туда лазила. Только, в отличие от тебя, не попалась. А вот тебя придется наказать.

— А может, вы меня отпустите? Я больше не буду… — начала мямлить Альдис. Быть наказанной на второй день пути за проступок — это совсем не согласовывалось с данным отцу обещанием «не высовываться и быть послушной».

— Э-э-э, какая хитренькая! — расхохоталась ниронка. — Нетушки, в следующий раз будешь умнее. Учись не попадаться.

Наказание, впрочем, оказалось совсем не страшным — вымыть полы и начистить рыбы к ужину. После муштры у эрлы Ауд это было плевым делом. Круглощекий кок-балагур почти всю работу сделал сам, да еще и развлекал морскими байками. Но в глазах остальных девчонок и без того невеликий авторитет Альдис упал ниже ватерлинии. Что же, ее это вполне устраивало. Она привыкла быть одна.

Хоть «Морской змей» и числился в составе военного флота, строился он на гражданских верфях и даже несколько лет мирно курсировал между островами Южного Мидгарда, пока не был выкуплен министерством. «Гражданское» происхождение особенно ощущалось в расположении жилых отсеков. Юноши и девушки размещались в бывшей каюте третьего класса. Ранее единое огромное помещение в трюме ныне было разделено на две половины деревянной переборкой.

По тому, как реагировали девушки на простецкую обстановку общей спальни, сразу можно было вычислить, кто из ровесниц привык к роскоши, и Альдис втайне развлекалась, наблюдая за возмущенными гримасами высокородных майноров.

Для наставников, возвращавшихся на Виндерхейм после отпуска, были подготовлены каюты второго и первого класса.

Проживание бок о бок с другими и скука путешествия заставляли девчонок сбиваться в стайки. Просторная спальня с утра до вечера была заполнена щебетанием, смешками, разговорами. То здесь, то там разгорались подушечные бои, подружки хвастались друг перед другом влиятельными родственниками, одежками и украшениями. Волнующая близость юношей, обитавших за стенкой, провоцировала на разговоры о романтических отношениях, а обсуждение внешности и манер сокурсников не прекращалось даже ночью, после отбоя.

Альдис наблюдала за всем этим как бы со стороны. Она плохо умела сходиться с ровесницами. Сомнительное происхождение всегда делало из нее изгоя, а девчачьи разговоры казалась откровенно скучными и надуманными.

Сзади шумели, вспоминая торжественную церемонию и речь генерала Ольфссона.

— Генерал говорил, что мы — будущая элита…

— Здорово!

— Вечная служба на земле и в небесах конунгу и Мидгарду…

— А помнишь, он сказал, что в наших руках судьба всей страны?

— Немного пафосно, но по делу, правда?

— …так что запомните, теперь я и вы должны стать лучшими в академии. Мы дали клятву Посвящения, но кроме этого должны поклясться, что будем помогать друг другу всегда и везде, независимо от обстоятельств.

Хельг прислушался и скользнул взглядом по говорившему. Так-так, северянин Катайр Круанарх, бледнокожий парнишка с крупными чертами лица, стриженный «ежиком». Собрал вокруг себя группу в семь человек, все гальты. Понятное дело, северяне предпочитают держаться вместе. Это у них в крови осталось от фианн, древних священных дружин.

«Надо будет понаблюдать за ними, — подумал Хельг. — Солдаты северян — хорошие бойцы, может, и из этих выйдет толк…»

Он еще раз оглядел зал, куда их привели после церемонии Посвящения. Когда отзвучала речь генерала Ольфссона, полная воззваний к божественному духу сыновей и дочерей Мидгарда и патетических призывов отдать свою жизнь за Бога-Солнце, конунга и Мидгард, новичков отвели в высокое здание рядом с площадью и провели в зал. Сиденья в зале были расположены амфитеатром, то есть шли снизу вверх полукругом. Наставники рассадили учеников на верхних скамьях, затем притушили свет, а на помост был вывезен огромный макет академии. Отличный, между прочим, макет. Все четыре острова с расположенными на них зданиями и тренировочными зонами были сделаны так искусно, что их можно было принять за настоящие. Казалось, еще чуть-чуть — и оживут маленькие фигурки турсов, расставленные на макете, взметнутся вверх игрушечные «валькирии» и понесутся по залу, словно стая задиристых воробьев.

Лис внимательно рассматривал модель академии, стараясь запомнить как можно больше. Неплохо было бы подойти к макету, но наставники строго-настрого запретили приближаться к помосту. Причина запрета объяснена не была, хотя никто, впрочем, не спрашивал. У Хельга имелись предположения, но делиться ими он не собирался.

Хотя, по сути, делиться было не с кем. На «Морском змее» он ни с кем не подружился и даже особо не знакомился. Лис был уверен, что мало кто знает его имя, не говоря уже о семье и роде. Впрочем, он сам так и не узнал имя каждого новичка. Сотня парней и девчонок — за три дня не справишься, как ни старайся. Вот если бы был доступ к храмовой картотеке с делом на каждого… Но о таком Лис мог только мечтать.

А еще ему интересно было взглянуть на свое дело. Как и другие майноры Горних Домов, Хельг получил допуск в академию после короткой беседы с храмовником. Но храмовники — знатные душеведы. Стейнмод говорил, что опытный жрец с одного взгляда может разобраться в человеке. Лис надеялся, что ему удалось провести храмовника, что тщательно созданный образ Хельга Гудиссона, сына Гуди Торссона, обманул жреца. Память всколыхнулась, совсем не вовремя напомнив о беседе…

На выходе из зала юношей и девушек опять разделили. Куда повели парней, Альдис не видела. Ее вниманием без остатка завладела высокая женщина в летней форме с нашивками сержанта на рукаве.

Таких женщин ей раньше видеть не приходилось. Поджарая, мускулистая, похожая на большую хищную кошку. Трудно было сказать, сколько точно ей зим — она могла оказаться как моложе эрлы Ауд, так и старше. Волосы на голове были коротко острижены и поднимались едва ли на два пальца. Но примечательнее всего было ее лицо. Правая половина была прекрасна — миндалевидный глаз, резко очерченные губы, нос правильной формы, скульптурная линия скулы. И тем более жуткое впечатление производила левая половина, перечеркнутая тремя уродливыми багровыми шрамами. От того места, где у всех нормальных людей находится левое ухо, начинался еще один шрам, который тянулся наискось к темени. Левый глаз незнакомки был прикрыт черной повязкой.

Альдис была не единственная из девчонок, кто засмотрелся на удивительную женщину. Однако толком разглядеть незнакомку они не успели.

— Чего уставились, «птенчики»? Знакомьтесь — Сигрид, ваш ротный командир. Теперь от нее люлей будете получать, еще помяните старушку Кейко добрым словом, — объявила наставница Нода и, уже обращаясь к незнакомке, добавила: — Вот, полный комплект — пятьдесят голов и не знавших розги задниц. Разгуляешься…

— Спасибо, Кейко, — кивнула женщина. Голос у нее был под стать внешности — в нем звенела сталь и похрустывал лед.

Еле слышный вздох разочарования пронесся над стайкой девушек. За три дня пути Кейко успела завоевать искреннюю привязанность своих подопечных. При всей своей напускной строгости она была человеком незлым и не слишком серьезно относилась к правилам, чем девчонки беззастенчиво пользовались. Страшная незнакомка же совершенно не производила впечатления человека, способного оставить без внимания какую-нибудь шалость.

— Итак, я — сержант Сигрид Кнутсдоттир, — продолжила незнакомка, не обращая внимания на смутный ропот и явное отвращение, с которым многие девушки разглядывали ее изуродованное лицо. — Я буду вашим ротным командиром на протяжении всех пяти лет обучения. Моя задача — в кратчайший срок сделать из сопливых избалованных малолеток лучших бойцов Мидгарда. Те из вас, кто действительно захочет не вылететь из академии, должны будут усвоить несколько правил. И первое из них… — Тут она повысила голос так, что у Альдис даже в ушах засвербело. — КОГДА Я ГОВОРЮ — РОТА МОЛЧИТ!

Смешки и шепоток, летавшие над строем, примолкли. Когда Сигрид кричала, она выглядела жутко.

— Уже лучше, — продолжила женщина так же спокойно и неторопливо, как говорила до этого. — Я не люблю кричать. Если я кричу, значит, рота меня вынудила. Если рота меня вынудила, она будет наказана. Целиком. Вникать, кто конкретно виноват, я не буду. — Она помолчала и в установившейся тишине обежала взглядом лица девочек. Большинство курсанток предпочло потупиться под прицелом ее единственного глаза, серого, как хмурое осеннее небо.

— Итак, правило номер два: ко мне обращаться «сержант» или «сержант Кнутсдоттир». Никакой фамильярности я не потерплю. Правило номер три: дисциплина важнее всего. Она — ваша мать, отец и Закон Небесный на ближайшие пять лет. Я никогда, запомните, никогда не наказываю просто так, без причины. И я никогда не оставляю виновных безнаказанными. Можете сколько угодно ныть, хныкать и просить прощения. На меня это не действует. Я ясно выражаюсь?

— Ясно, сержант! — выкрикнула Альдис.

Девочки рядом подхватили за ней:

— Ясно.

— Понятно…

— Ясно, сержант! — послышался нестройный хор голосов.

— Хорошо. Правило номер четыре: мои приказы исполняются беспрекословно и не оспариваются. За невыполнение приказа или спор с командиром полагается наказание. Какое — определяет командир. И наконец, правило номер пять. — Она прошлась широкой, мощной ладонью по своей голове. — Это — ваша стрижка на ближайшие годы. Не длиннее двух ладоней, понятно.

— Как?!

— Почему?

— Так же нельзя… — загалдели девушки. Особенно громко возмущались Гурда, обладательница роскошных, тяжелых кос необычного для западных островов золотисто-рыжего оттенка, и две незнакомые Альдис южанки.

Альдис только усмехнулась про себя. И креветке понятно, что их заставят подстричься — достаточно поглядеть на короткие волосы наставниц. Своих крысиных хвостиков до середины лопаток ей было не жалко. Учеба стоила и больших жертв.

— ТИХО! — гаркнула Сигрид, и рота снова испуганно примолкла. — Вы опять заставили меня повысить голос, а это значит, что вся рота наказана. На первый раз наказание будет легким. После стрижки подметете плац. Если кому-то не нравятся мои правила, то имейте в виду: «Морской змей» отправляется обратно через два дня, и на нем полно места.

Слова Сигрид камнем повисли в воздухе. Девушки испуганно переглядывались. Никому не хотелось с позором вылететь из академии, даже не приступив к учебе.

— Отлично, желающих уехать нет, — констатировала женщина. — Тогда сейчас на стрижку. Потом — подметете плац, и на получение формы. Потом — заселение в корпус и обед. После обеда будем отрабатывать построения. Посмотрите на себя — это не армия, а балаган. Позор.

Позор, мысленно согласилась с ней Альдис. Девчонки даже не смогли ровно построиться.

— Пока все. Вопросы есть?

Девушки переглянулись. Вопросов накопилось множество, но задавать их было боязно: привлекать внимание грозного сержанта не хотелось никому. Альдис так и подмывало спросить женщину про шрамы на ее лице, но она скорее откусила бы себе язык, чем сделала бы это.

— Думаю, нам знакомиться незачем. — Сержант Вальди Хрульг усмехнулся. — Так что, думаю, занимайтесь, парни, своими делами. Походите тут, осмотритесь. Возле жилого корпуса красивый парк… Впрочем, зачем вам, настоящим мужикам, его красоты, верно? Короче, кто хочет — может идти селиться, а остальные пусть шляются до вечера, территорию исследуют.

Парни одобрительно зашумели. Они не сразу поняли, что их отделили от девчонок, когда наставники повели новобранцев к жилому корпусу. Там парней ждал сержант Вальди Хрульг, старый знакомый по «Морскому змею».

Сержант не выглядел воякой. Низенький, толстый, постоянно небритый. Крупный нос сломан в нескольких местах. Волосы, похоже, никогда не знали, что такое расческа. Одевался сержант небрежно. Новенький мундир лучше выглядел бы на медведе, чем на Вальди Хрульге. Когда сержант говорил, он всегда улыбался, а когда шел, то казалось, что сейчас покатится.

По первому впечатлению Хельга, сержант больше походил на завсегдатая портовых кабаков, нежели на военного. Впрочем, это не мешало Вальди быть душой компании, а парни его просто обожали. Сержант навещал родню в Йелленвике и возвращался на Виндерхейм вместе с набранными в академию новичками. На «Морском змее» он постоянно травил байки о военной жизни, а также рассказывал множество старинных легенд. А как он исполнял драпы! Боевые песни о подвигах древних конунгов разрывали спокойное течение времени и окунали благодарных слушателей в те дни, когда славные воины боролись с чудовищами, порожденными Катастрофой. Затаив дыхание, парни и девчонки слушали о том, как Грон Краснозубый поражает царя кракенов, как Эйвинд Оборотень похищает мед поэзии из Асгарда и как королева альвов воюет с Мани, богом луны…

В общем, несмотря на внешний вид, Вальди Хрульг сумел завладеть сердцами парней. Хельг видел, что все они обрадовались, когда оказалось, что именно он будет их ротным. Сам же Лис, памятуя о первом обманчивом впечатлении, к Хрульгу относился с подозрением. Учитывая случай на «Морском змее» со Свальдом, сержант был не так прост.

— В мои обязанности входит следить за вашим поведением и проверять, как вы чистите зубы, — под общий смех сказал Вальди Хрульг. — Я вас попрошу только об одном: если будете проказничать, то делайте это так, чтобы подумали на девчонок, ясно?

— Ясно! — ответил нестройный хор голосов.

— Вечером я пройдусь по вашим комнатам и проверю, все ли на месте. И не обессудьте: кто опоздает к закрытию корпуса, тот будет ночевать под открытым небом, а ночи на Виндерхейме холодные.

— Ротный, а вы будете еще рассказывать истории?! — спросил лопоухий Кананда. Он больше всех любил слушать легенды и драпы, исполняемые Вальди, и все три дня на борту «Морского змея» рыбой-прилипалой торчал возле сержанта. Хельг знал, что эпические сказания южных островов не хуже песен западных скальдов, но бхат прямо прикипел сердцем к чудесным историям свандов.

— Конечно, буду! — порадовал парней Хрульг и похлопал Кананду по плечу. — Вам же каждый день голову всякой учебной ерундой забивать будут, как же вы без моих историй расслабитесь-то? Лопнут ваши головы от переизбытка знаний, а мне потом влетит. Начальству лопнувшие головы не нужны, начальству нужны здоровые парни, вот вроде него. — И ротный указал на Свальда, выделявшегося среди одногодков, как дуб среди осин.

Посмотрев на Свальда, многие глянули и на Хельга. Повисла тишина.

— Что такое? — удивился Хрульг. — Чего вы замолчали?

— Ротный, скажите, а какое наказание бывает за драку?

Хельг взглядом отыскал спросившего. Фридрик. Один из тех, чей Дом Хельг так и не смог определить или хотя бы разузнать, к какому роду он относится. Но не эрл, видно уже по тому, как держится.

— За драку? — Ротный нахмурился. — Ну, чистка туалетов, душевых. Может, работа на кухне или в ангаре. Уборка прилегающих территорий. Однако если драка будет серьезной или неоднократно повторяющейся, могут возникнуть серьезные последствия. Например, значительное снижение рейтинга. Не говоря уже об отстранении от занятий.

— Ну а если мы свалим вину на девчонок? — спросил рыжий парень, тот самый, который спрашивал у наставника Валдира о том, как будут создаваться команды. — Скажем, что это они нас избили?

Хрульг расхохотался:

— Ну, тогда вас не накажут, однако говорить о побитых девчонками парнях будет вся академия!

— Ну, зато рейтинг не снизят, — рассудил рыжий, почесывая нос.

— Ладно, смех смехом, однако у меня есть еще сегодня дела. — Ротный начал выбираться из окружившей его толпы, хлопая парней по плечам и взъерошивая им волосы. — Напоминаю, к вечеру вы все должны быть в своих комнатах.

— Да! Хорошо! Будем!

— Однако перед тем как уйти, я назначу старшего. И советую вам, парни, слушаться его. Это приказ. — Вальди пробежал взглядом по осветившимся надеждой лицам и, недолго выбирая, ткнул пальцем в Гривара Скульдссона.

Скульдссон тут же надулся от важности и высокомерно стал посматривать на парней. Гривар был почти одного роста со Свальдом, но не таким крепышом. Ничем особенным он не выделялся и авторитетом особым не обладал, к тому же был эрлом. Стоило ротному уйти, «птенцы» разбились по компаниям, совершенно игнорируя Скульдссона.

— Всем построиться! — кричал Гривар, пытаясь перекричать гам разговоров. — Все пройдем в холл на поселение!

Но его никто не слушал. Часть парней ушла бродить по окрестностям, часть зашла в корпус, остальные стояли перед входом и шумно обсуждали прибытие в академию. Покрасневший Гривар попытался навести порядок кулаками, но «старшего» пинками отогнали и продолжили заниматься своими делами. Обидевшись, Гривар куда-то убежал. Возможно, искать Хрульга и жаловаться ему.

Тяжело глянув на Хельга, Свальд зашел в корпус. Лис только хмыкнул. В ближайшее время Вермундссон не будет его трогать. Свальд не сумел победить Хельга при помощи Ульда. Свальд опозорен. И он будет выжидать подходящего момента, когда сможет отомстить Хельгу. Наверняка Вермундссон так думает. Потомки Дома Огня все как один похожи на своего основателя Дома — Ульвара Льётссона, обидчивого, но гордого, для которого честь была дороже всего.

Жилой корпус первокурсников был построен в старом стиле четвертого конунга. Двухэтажное здание с рядом колонн перед входом, плоская крыша, квадратные окна. Все монументальное, на века. Никаких украшений. На крыше, понятное дело, развевается флаг Мидгарда.

Хельг обнаружил, что находится в полном одиночестве. Никто не хотел заводить с ним разговора. Усмехнувшись, Лис зашел в корпус. На первом этаже рядом с дверьми за столиком сидела смуглая черноволосая женщина и строго следила за входившими новичками, спрашивая имена и направляя в нужную комнату. Ее взгляд цепко пробегал по лицам, запоминая всех. Когда Хельг подошел к ней и представился, он почему-то подумал о том, что она сняла с него визуальную копию и поместила в специально отведенное для этого в сознании место.

Номер его комнаты был 2-13, то есть 13 комната на втором этаже. Йотунова дюжина, надо же. Ну да ладно. Хельг не был суеверен.

Коридор расходился вправо и влево, в обеих сторонах заканчиваясь лестницами. Женщина следила, чтобы парни шли только в левую сторону: в противоположной части корпуса располагались комнаты девочек.

Напротив входа (или выхода?) на стене висела огромная таблица. Это было расписание на первое полугодие. Хельг внимательно изучил его, прежде чем отправиться в свою комнату. Каждый день недели полон занятий. С утра — зарядка и физические упражнения. Затем — лекции. Много занятий по метафизике и логике, а еще больше — по военному делу. Иностранные языки, поэтика, геральдика, математика, физика… Так, а вот и занятия по безоружному бою, фехтованию и стрельбе. Будут проводиться во второй половине дня. Да уж, график получался довольно насыщенным, только в воскресенье, день солнца, вторая половина дня полностью свободна.

Так, а где турсоведение? Хельг еще раз внимательно прошелся по расписанию, но данного предмета так и не нашел. Странно, ведь Валдир говорил, что на учебные турсы их переведут через три месяца, значит, какие-то зачатки знания управления боевыми машинами им должны дать? Не будут же их, так сказать, кидать в море и смотреть, выплывут они или нет? Ладно, на лекциях этот вопрос, наверное, прояснится.

Чувствуя дискомфорт от того, что чего-то не знает, Хельг поднялся на второй этаж, отыскал нужную комнату. Но он даже не успел постучать в дверь с цифрами «2-13», когда она сама распахнулась. Лис осторожно вошел.

— Будем знакомы! — Рыжий балагур, запомнившийся Хельгу еще по залу-амфитеатру, хлопнул себя растопыренной ладонью по левой стороне груди и протянул руку Хельгу. — Я — Фридмунд Кнультссон.

То, как рыжий встретил Хельга, сразу выдало в нем принадлежность к Ожерелью Виндланда. Именно на этих островах принят подобный способ приветствия — прикосновение к груди со стороны сердца и последующее рукопожатие означали что-то вроде: «Я делюсь с тобой своим сердцем».

Прикоснувшись к груди в ответ и крепко сжав ладонь Фридмунда, Лис быстро окинул взглядом комнату. Здесь ему предстояло провести будущий год.

Первым делом Хельг отметил, что кроме Фридмунда ему в соседи достались еще северянин Катайр и незнакомый парнишка-сванд, которого он раньше нигде не замечал. Судя по количеству кроватей, а именно пяти, к новичкам должен был присоединиться еще один.

Средних размеров комната, шесть на семь метров, однако этого хватало, чтобы поместились кровати, тумбы рядом с кроватями и книжный шкаф. Даже оставалось еще достаточно свободного пространства.

Незнакомый парень возился возле шкафа. Доставая книги из рюкзака, он сосредоточенно расставлял их по алфавиту. Хельг мельком успел увидеть пухлый томик Ранглейва Сигурдссона, выдающегося героя и знаменитого стратега эпохи присоединения восточных островов. Ранглейв лично участвовал в боях, управляя вначале «Яростью», а затем, когда его повысили, и «Разрушителем». В первую очередь он прославился победой над воинственным кланом Ода, чья военная мощь и удивительная способность лучших бойцов этого клана чуть ли не голыми руками сражаться с «Дварфами» долгое время сдерживали продвижение Мидгарда на восток Архипелага.

Все эти знания мигом промчались в уме Хельга, пока он прикидывал, как будет строить отношения с соседями.

— Хельг Гудиссон. Приятно познакомиться.

— Тот, который сидит на кровати, это Катайр. А тот, который таскается с книгами, это Рунольв. — Фридмунд деловито вводил Лиса в курс дела. — Представляешь, он притащил с собой целый рюкзак книг! Как будто их здесь нам мало дадут!

— Думаю, не мало, — сказал Хельг, размышляя, как себя вести. Стараясь разглядеть товарищей по комнате и при этом не показаться назойливым, Лис думал, кто из них может ему пригодиться.

Фридмунд Кнультссон. Сванд, хоть и рыжий. Лицо без веснушек. Простоватое такое лицо. Из эрлов, судя по всему. Раздолбай. Точно раздолбай. Вряд ли закончит академию, вылетит после второго года, а если особенно постарается, то попрощается с «валькириями» уже после первого.

Катайр Круанарх. Гальт. В планах Хельга уже отмечен как потенциальный союзник. Угрюм и недоволен. Видимо, расстроен, что его не поселили ни с кем из сородичей. Вряд ли принадлежит к северному Горнему Дому, скорее из хёвдингов Дольнего Дома.

Рунольв, непонятно откуда. Если приглядеться, как он осторожно достает книги, как аккуратно раскладывает их в шкафу, как почти благоговейно перечитывает имена авторов, шевеля губами, то можно сделать однозначный вывод: книжный червь. Что он забыл в академии?

— Слушай, Хельг, ты где хочешь лечь? Рунольв занял одну у окна, а мы с Катайром хотим спать возле двери. Осталась одна у окна и одна у двери.

— Я, пожалуй, у окна, — сказал Хельг. — Мне там больше нравится.

«Да и покидать корпус в случае надобности будет легче, — добавил он мысленно».

— А ты что, совсем без вещей? — удивился Фридмунд.

— Ну да… — Лис обратил внимание, что на кроватях Кнультссона и Круанарха лежат рюкзаки. Более того, Катайр расставлял на тумбочке резные фигурки из дерева.

Большинство парней и девчонок взяли с собой вещи из «старой жизни». Перед плаванием их сдали наставникам, а теперь те, кто собирался скучать по дому, получили свои безделушки обратно. Хельг ничего не взял с собой. Он не хотел, чтобы в академии ему что-то напоминало о доме.

Фигурки, которые расставлял Катайр, при ближайшем рассмотрении оказались статуэтками северных богов. Ставя фигурку на стол, гальт закрывал глаза и бормотал неразборчивые слова. Может быть, просил богов помочь ему учиться в академии. А может, просил богов отчислить всех свандов, бхатов, ниронцев и чжанов еще после первого курса и оставить только гальтов.

Если бы Хельг верил, что боги отзовутся на просьбы, он бы тоже обращался к ним с молитвами. Но боги заняты более серьезными делами, чем человеческие желания. Без толку их просить, если сам ничего не можешь сделать. Небожители помогают только тем, кто сам стремится схватить удачу за хвост. А все остальные могут молиться, сколько хотят.

— Слушай, — Фридмунд хитро подмигнул Хельгу, — я тут пытаюсь Катайра заставить рассказать об ихних друидах, а он молчит, точно его голос альвы украли!

— Никто мой голос не крал, ты, рыжий чурбан! — вскипел гальт, прерывая обращение к богам. — В который уже раз тебе повторяю, что говорить о друидах у нас запрещено, поэтому я и молчу!

— Так то у вас! — беспечно махнул рукой Фридмунд. — Мы ж теперь в академии. Вспомни второй параграф Устава.

Вспомнил ли этот параграф Катайр — неизвестно, но Хельгу он сразу пришел на ум: «Учащиеся академии освобождены от всех обязательств своего происхождения и подчиняются только законам академии».

— Через пять лет я хочу служить на родном острове, а у нас не очень любят болтунов, — буркнул северянин.

— Ну, куда нас распределят, зависит не от нас, — заметил Хельг. Круанарх вызывал у него все больший интерес. Помимо его гальтского происхождения, было что-то еще в этом мрачном парне интригующее. Хельг не мог пока понять, что именно.

«Хорошо, что нас поселили вместе, — подумал он. — Катайр — стихийный лидер северян, а когда он под боком, то легче будет на него влиять».

— Лично я буду служить на Крух-Айтане! — непреклонно заявил Круанарх.

— Крух-Айтане? — переспросил Хельг. Было в названии родины северянина что-то знакомое…

В разговор неожиданно вмешался Рунольв:

— Крух-Айтан? Остров, который находится на самом краю Северного Обрыва?

Северный Обрыв! Ну конечно же! Огромная аномалия на дальнем севере Архипелага, нарушающая все привычные законы мира. Разлом прямо посредине Серого моря, протянувшийся на сотни километров на восток и на запад. Дыра, в которую без остановки выливаются океанские воды, бездна, которая никак не заполнится. И из этой пучины постоянно лезут чудовища, один вид которых заставляет задуматься о безумии бога, который дает им жизнь.

— Ну да… — недовольно, будто злодей, которого поймали на месте преступления, сказал Катайр. — Ну и что?

— Как — ну и что? — поразился Рунольв. — Это же Северный Обрыв! Реликт эпохи Катастрофы! Наследие Катаклизма! Я всю жизнь мечтал увидеть нечто подобное!

— Поверь мне, — помрачнел Катайр, — на самом деле ты этого не хочешь.

— А это правда, что у вас еще водятся левиафаны и кракены? — спросил Фридмунд с заблестевшими от любопытства глазами.

— Жир левиафанов и радужные чернила кракенов являются основой экспорта Крух-Айтана, — с умным видом сказал Рунольв. — Конечно же они там водятся!

— Левиафаны… — проворчал Катайр. — Могу вам сказать, что левиафаны — самые безобидные зверушки Обрыва. А ведь есть еще акулы-единороги, не говоря уже о летающих китах.

— Летающие киты… — мечтательно произнес Рунольв. — Вот бы увидеть их вживую…

— Увидишь вживую Воздушную Смерть — умрешь. — Голос гальта стал жестким. — Только «Молния» может совладать с летающим китом. Без драупниров и скорости «валькирии» с Воздушной Смертью не справиться. Из «эйнхериев» им не страшны даже «Разрушитель» и «Громовержец».

— Ого, — сказал Хельг.

— Ого? — Катайр скептически прищурился. — «Молния» может справиться с летающим китом, а может и не справиться. А если появится целая стая, то не поможет и эскадрилья. На «валькирий» надежда потому, что они могут заставить мигрирующего летающего кита свернуть с привычных воздушных путей. А это означает спасение десятков жизней. На Крух-Айтане турсы необходимы!

— Может, проще покинуть этот ваш Крух-Айтан? — поинтересовался Фридмунд. — Подумаешь, жир! Я так понимаю, жизнь у вас там не мед.

— Что ты можешь понять, сванд? — Катайр смерил Фридмунда взглядом. — На Крух-Айтане находятся Святые Камни моего народа! Это великая честь — жить рядом с Айве-лон-Гахен!

— О, друидские камушки! Расскажи о них!

Хельг прикрыл глаза. О Всеотец, этот Кнультссон — полный идиот.

— Если ты, рыжий чурбан, еще раз назовешь Айве-лон-Гахен «камешками», — глаза Катайра опасно сузились, — я переломаю тебе все кости. И посмотрим, как хорошо ты будешь учиться после этого.

— Чего? — набычился Фридмунд. — Ты мне угрожаешь?

— Ребята, вы что? — пролепетал Рунольв, на всякий случай отступая к своей кровати.

Катайр зло смотрел на Фридмунда, его правая ладонь сжалась в кулак. Он действительно готовился атаковать, хоть и сидел на кровати, а Фридмунд стоял, находясь в более выгодной позиции. Но Круанарху, как видел Хельг, было все равно. Сванд посмел оскорбить святое место гальтов, сванд должен поплатиться.

Впрочем, судя по тому, как внезапно расслабился Фридмунд, а его ноги начали подрагивать, рыжий тоже собирался разобраться с нахальным северянином. И это плавное покачивание с носка на пятку и с пятки на носок подсказывало, что Хельг не совсем правильно оценил вначале рукопашные (точнее — «ногопашные») навыки рыжего.

И кому из них помочь? Йотунство, Хельг не знал, что делать, а обстановка накалялась. Катайр уже чуть напряг плечи, слегка поменял позу Фридмунд, они уже готовы были начать действовать, а Хельг не знал, ну никак не мог рассчитать, кто из них окажется полезнее…

Хлопнула дверь.

Фридмунд и Катайр вздрогнули, оглянулись на вошедшего.

Хельг тоже вздрогнул, но не от звука, а потому, что в комнату зашел Свальд. С ярким зеленым рюкзаком за плечами.

«Как? Почему? Нас поселили вместе? Что за ерунда? Наставники не могли… — От удивления Лис потерял самообладание и никак не мог взять себя в руки. — Он не должен был…»

Вермундссон подошел к свободной кровати возле двери, положил возле спинки рюкзак, молча на всех посмотрел, задержав взгляд на Хельге, лег на кровать и…

И моментально заснул.

И захрапел. Да так, что, казалось, стекла в окнах задрожали.

— Он что… — вылупился Фридмунд.

— …будет вот так вот… — Катайр заткнул уши руками.

— …и ночью? — завершил общую мысль Рунольв.

Хельга же храп Свальда беспокоил меньше всего. Он пытался привести в порядок разбушевавшиеся мысли. Выбросив из головы образ, в котором Свальд ночью душил его подушкой, Лис попытался прийти в себя.

Не получилось. Снова хлопнула дверь, и в комнату влетел стройный бхат. Первым делом в глаза бросались его волосы — чередующиеся белые и черные пряди. Вторым — золотистая хламида. Никто в академии не ходил в хламиде. Тем более золотой. Наставники и старшекурсники носили мундиры, жрецы были одеты в традиционные белые рясы.

Оглядев всех присутствующих, южанин задрал голову и возопил, не обращая внимания на храп Свальда:

— Дошли до меня слухи, что в комнате этой поселили великого бойца одних со мной лет, который одолел другого великого бойца одних со мной лет, который проиграл первому великому бойцу, хоть и помогал второму великому бойцу третий боец, простой! И хоть считался второй великий боец лучшим бойцом в этом наборе, но проиграл он, а это значит, что первый великий боец является лучшим великим бойцом!

— Чего? — У Фридмунда задергался правый глаз. Кажется, для его нервов храп Свальда и эта речь выходили за пределы допустимого.

— Я — Дрона из рода Махавидья! Я — сын Дома Небес, и я заявляю, что из первокурсников этого года я буду лучшим бойцом! Поэтому я требую, чтобы тот, кто носит имя Хельг, сразился со мной за звание лучшего бойца.

Лис отреагировал мгновенно.

— А Хельг спит, — сказал он, указав на Свальда. — И просил его не будить, он очень устал, победа над вторым великим бойцом далась ему нелегко.

Фридмунд уставился на Хельга, пытаясь понять, что происходит. Катайр залез в свой рюкзак с головой и, кажется, принялся хрюкать. Рунольв сидел на кровати, просто вылупив глаза.

— Не будет чести тому, кто будет сражаться с уставшим воином! — вскричал Дрона. — Знайте, что знаю я, что в этой комнате находится также и второй великий боец, который считался лучшим! И если не могу я сразиться с лучшим великим бойцом, то я сражусь с тем, кто носил этот титул! Где именующийся Свальдом?

Лис осклабился. И указал на Рунольва:

— Вот он.

Рунольв чуть не выскочил в окно, когда Дрона величаво двинулся к нему. Катайр в рюкзаке, по всей видимости, организовал свинарник. Фридмунд стоял и хлопал глазами, ничегошеньки не понимая.

— Великий боец! — взвыл Дрона, схватив побледневшего Рунольва за руку. — Я понимаю, что ты тоже устал! И поэтому, вызывая тебя на бой, я желаю сразиться с тобой не сегодня! Пусть поединок состоится завтра! И пусть поединок состоится в парке! Покажи мне лучшее, на что ты способен, и я уважу тебя, показав лучшее, на что способен я!

Поцеловав Рунольва в лоб, Дрона быстро покинул комнату.

— Ничего не понимаю… — пробормотал Фридмунд и сел на свою кровать.

Рунольв потерял сознание.

Свиньи в рюкзаке Катайра размножались в геометрической прогрессии.

Свальд захрапел еще громче.

Хельг подошел к своей кровати и задумчиво посмотрел на открывающийся за окном вид.

Виндерхейм.

Академия.

«А здесь весело, — подумалось Хельгу. — Пожалуй, мне здесь и правда очень нравится…»

На складе было пыльно и пахло лавандовым порошком. У Альдис сразу засвербело в носу, и она неудержимо расчихалась. Впрочем, не она одна. Полненькая, добродушная интендантша перед выдачей обмундирования добросовестно обмеряла каждого курсанта, из-за чего у входа поднялся шумный гомон и давка. Самые языкастые из девушек уже успели придумать для сержанта Кнутсдоттир прозвище — Мурена и сейчас на все лады склоняли привычки и внешность своего командира.

— …потому что она страшная, как чума. Завидует всем, кто хоть немного красивее каракатицы…

— …но вы видели, как она его за волосы!

— Я майнор Горнего Дома! Чтобы подметать, есть слуги…

Альдис с молчаливым презрением игнорировала подобные разговоры. В этом вороватом обсуждении было что-то холуйское, недостойное дочери эрла. Ни одна из девчонок не посмела бы повторить и десятой доли своих слов в лицо Сигрид Кнутсдоттир.

Сигрид поразила Альдис. И не просто поразила. Альдис призналась самой себе, что восхищается этой женщиной — сильной, спокойной, уверенной в себе, несмотря на жуткое уродство. О, она многое бы отдала, чтобы стать похожей на сержанта Сигрид.

Наконец дошла очередь и до нее. Интендантша вручила Альдис два комплекта формы. Темно-синие брюки и куртка из плотной немаркой ткани с вышитой золотистыми нитками на рукаве эмблемой академии. К форме прилагались высокие ботинки, белая рубаха, короткий плащ с прорезями для рук, шейный платок, фуражка и перевязь с множеством разнообразных карманчиков и петелек.

Несколько сокурсниц тут же попытались примерить обновки. Альдис тоже очень хотелось, но она терпела. Они все еще успеют набегаться в форме, гражданскую одежду в академии никто не носил.

Вскоре выяснилось, что она поступила правильно. В самый разгар веселья заявилась сержант Сигрид и все испортила:

— Рота, стройся! Отправляемся на поселение!

Ждать, пока подопечные снимут мундиры, она, разумеется, не стала, и им пришлось догонять остальных в форме, кое-как напяленной поверх обычной одежды.

— Что скажете, наставник? Как вам новый набор?

Наставник Ингиред обернулся и досадливо поморщился:

— Гуннульв, твоя манера подкрадываться сзади раздражает.

— Ну, прости. — Храмовник подошел к краю террасы и проследил за взглядом собеседника. Внизу на плацу новенькие девочки под руководством ротного командира отрабатывали построения.

— Зрелище, достойное слез, — понаблюдав пять минут за неуклюжими движениями «птенцов», прокомментировал храмовник. — Даже Всеотец хмурится, глядя на это непотребство.

Действительно: безоблачное с утра небо во второй половине дня заволокло серыми облаками.

— Так бывает всегда, ты же знаешь, — пожал плечами Ингиред.

— Знаю, — кивнул храмовник. — Я сам отбирал их и в своих детях вполне уверен. Но двадцать один отпрыск Горних Домов… Я не помню такого урожайного года.

— Слухи ползут, несмотря на все усилия Храма. Каждый Горний Дом захочет иметь пилота «берсерка».

— Будь моя воля, я бы вообще запретил поступление без одобрения Храма, — сердито заметил храмовник. — Большинство этих майноров ни на что не годны. Мусор, шлак.

— А вы ожидали, что нам пришлют лучших, пресветленный Гуннульв? — Ингиред мастерски скопировал вкрадчивые интонации собеседника, что заставило храмовника еще больше нахмуриться.

Несколько минут они стояли в молчании.

— А где мальчики? — нарушил тишину отец Гуннульв.

— У Вальди своя методика.

— Дом Небес и Дом Огня прислали своих майноров. Вальди об этом знает?

— Прибудь к нам хоть все майноры Дома Солнца, для Вальди нет разницы между учениками. — Ингиред усмехнулся.

Снова пауза. Не томительная и неловкая, когда собеседники не знают, о чем говорить. Двое на террасе молчат потому, что понимают друг друга без слов.

— Мы дали им лучших ротных и создали все условия.

— Все равно до пятого курса дойдет только двадцать. — Храмовник покачал головой.

— Если бы не условия мирного договора… — Ингиред нахмурился. — Мне не очень-то приятно переводить половину будущих пилотов на «эйнхерии». Ты бы видел лица этих детишек.

Душевед издал тихий смешок:

— Зато остаются лучшие из лучших.

— В такие минуты я рад, что до пятого курса доучивается только половина, хотя обычно мне жаль ресурсов, потраченных на бездарных курсантов.

— Не жалей. Храм не всеведущ и тоже ошибается. Иногда и здоровое зерно не дает всходов.

— Половина здоровых зерен не дает всходов, — пробормотал наставник. — Столько напрасной работы…

— Ты знаешь метод лучше нашего? — резко спросил отец Гуннульв.

— Нет.

— Тогда не критикуй. Мы больше ста лет строим турсы, но до сих пор не понимаем, что делает человека пилотом. Сила воли? Да. Воля к победе? Да. Лидерские качества? Да, йотуны меня побери. Но есть что-то еще. Умение командовать, умение подчиняться… Т-фактор.

— Т-фактор?

— Так называют его мои братья. Он не выявляется стандартными тестами. Мы можем предположить после беседы, что ребенок способен стать пилотом. Но раскроет ли он свой потенциал, не знает никто, кроме Всеотца.

— Возможно, стоит разработать тесты получше.

— Да? — Храмовник скептически прищурился. — Наставник Ингиред, я же не учу вас, как нужно преподавать фехтование. Орден бьется над этой проблемой уже сто лет, но не смог предложить ничего лучше. Т-фактор — это смутная тень будущего величия. Он не улавливается приборами. Только человек может почувствовать его в другом человеке. И то не всегда.

— Может, стоит спросить у Всеотца?

Отец Гуннульв отрицательно покачал головой:

— Если бы Он, в великой милости Своей даровавший Мидгарду турсы, пожелал открыть нам это знание, Он сделал бы это сразу. Он хочет испытать нас…

— Тогда стоит признать, что мы не оправдали Его надежд.

— Испытание еще не закончено, а «берсерки» — знак, что мы следуем верным путем. И все же — как тебе эти дети?

— Дети как дети. Разные. Завтрашнее испытание покажет, кто чего стоит.

День в очередной раз оказался никаким. Нас опять гоняли на симуляторах, но симуляторы только раздражают.

А мне хуже всех. Никто из моих товарищей меня не поймет — потому что никто из них не был богом неба.

Я скучаю по лазурной глади, по которой мог скользить; скучаю по густоте облаков, которые мог трогать; скучаю по игре со звуком, с которым мчался наперегонки, пытаясь доказать, что я быстрее.

На земле — пресно. Я рожден на земле, но я рожден для неба. Я хочу еще раз потягаться с богами небес, я хочу еще раз рвануться к Обители Бога-Солнца, я хочу…

Я должен выиграть турнир. Пишу эти строки, зная, что обманываю сам себя. Я уже не выиграю его. Буду честен. Пускай я весь день готов ругать наставников последними словами (и ругал, как же без этого!), но виноват я сам. Это моя вина, что у меня, оказывается, есть навыки воспитателя. Об этом я узнал рано утром. А к моменту прибытия «птенчиков» об этом знали уже все. Все — это мой курс. Козлы. Хоть бы кто пожалел. Скалили зубы и ехидничали, что, мол, Тор, который терпеть наставников не может, сам наставником станет. Чтоб их всех! И сокурсников моих, и наставников, которых я действительно терпеть не могу. Но терплю. Так терплю, что мне медаль дать надо!

— При поступлении и во время обучения ты проявил неплохие лидерские навыки, при этом как раз в нужном нам ключе — педагогические. Ближайшие три года ты будешь вожатым команды.

Когда наставник Рунгард сказал это, я еще подумал, что продолжаю спать и видеть кошмар. Но когда мне вручили значок вожатого и пальцы ощутили холодный металл, я отчетливо понял, что не сплю и это кошмар наяву. Во сне я бы обратил йотунов значок в прах огненным плевком. А следом — и наставника Рунгарда. В прах. Обратил бы.

Во сне я частенько такое проделываю.

А в реальности что-то не получается…

Теперь из экипажа Брунхильды выведут твейра и фрира. Оставят только эйна, меня. Лишат нашу Брунхильдочку лучшего на курсе спеца по защитным полям и второго (после меня, правда) оружейника! А взамен — неопытных детишек, сопливую ребятню, малолетних балбесов, которым до идеальной синергии с «валькирией» еще года четыре учиться. Это если они еще останутся в академии к тому времени.

Так что прощай, турнир, прощайте, небеса, где я мог стать богом. Прощай, моя мечта… (Неразборчиво. Зачеркнуто.)

Днем мы ходили смотреть на «птенцов». Неужто и мы выглядели такими… наивными? Неужто были настолько восхищены академией, что за деревьями не видели леса? За волнами — моря. За каплями — дождя. За… (Зачеркнуто. На полях приписка: «Кончай придуриваться, Тор. Скальдом тебе не быть!»)

— Кому-то из них ты скоро станешь роднее матери, — скаля зубы, сказал прыщавый Торвар.

Мне захотелось вырвать все его зубы и сделать из них ожерелье. Я ограничился коротким замечанием по поводу прыщей Торвара. Он ужасно из-за них мучается. Теперь до конца дня будет ходить и страдать, ха! Пусть знает, как задирать меня!

— Как бы ты к этому ни относился, ничего с этим не поделаешь, — пряча улыбку, возникшую при виде обиженных гримас Торвара, сказала Рангфрид. — Считай это не тяжкой ношей, а почетной обязанностью. Ведь из всех нас выбрали только тебя.

— Угу, — только и промычал я в ответ.

Рангфрид мне нравится. А особенно — ее длинные золотистые волосы, которые она заплетает в толстую косу. Великий Бог-Солнце, как же мне нравятся ее волосы! Я готов отдать многое, лишь бы… (Тщательно заштриховано. На полях приписка: «Держи себя в руках!»)

— Ну и что теперь, Тор? — спросил Хрут, с виду сонливый и готовый захрапеть на ближайшем удобном пригорке. В первый и второй годы этот его вид постоянно вводил в обман противников Хрута. Мало кто в нашей академии имеет такие успехи в безоружном бою и фехтовании, как он. Наставница Нода не раз ставила его в пример даже ниронцам со старших курсов. И эти ниронцы так обиделись на Хрута, что решили устроить ему темную. Наша Хальберушка, медик наш ненаглядный, хоть и злюка, потом неделю их в лазарете держала. Идиоты. Кейко же не зря Хрута им в пример ставила!

Как хорошо, что его определили ко мне твейром. Такого чуткого к силовым полям пилота попробуй еще найди в нашем наборе! Да и в других наборах отыскать подобного Хруту будет трудно. А вот сделали бы Хрута эйном — быть мне его твейром или фриром. И ничего бы я с этим не смог поделать.

Не темную же ему устраивать!

— Ты так надеялся на Великий турнир. — Хрут лениво смотрит на драку, которую затеяли «птенчики». — И что теперь, откажешься участвовать?

— А с кем ему участвовать? — Вандис, моя великолепная оружейница, презрительно фыркнула. А презрительно фыркать — это у нее от Всеотца. Даже Великий конунг, да хранят его боги неба, не сумел бы вложить в свое фырканье столько спеси и презрения к мелким людишкам, мельтешащим вокруг. — Мы теперь сами по себе, а он будет этих воспитывать.

Столько недовольства было в ее словах, что «этих», которые попадут под мое «вожатство», мне даже стало жалко. Вандис такая, что еще поймает их и выпорет, хорошенько так выпорет — собственноручно стащенной у наставника Ингиреда плеткой-семихвосткой.

Я ее боюсь, да. Есть в ней что-то схожее с морем Мрака — таинственное, мрачное и разрушительное. Когда мы мчим нашу Брунхильдочку по полям небесных богов, Вандис полностью послушна и иногда даже предугадывает мои команды. В небе я ее обожаю. На земле — боюсь.

— Без Великого турнира у тебя мало шансов получить… ну, ты знаешь…

Вандис, мое грозное великолепие, которое делает Брунхильду непобедимой в поединках один на один и даже один против двух, конечно, я знаю. И ты знаешь, и Хрут знает. Знаете, чего я хочу больше всего на свете.

Как же я ненавижу академию!

Как же я не могу без академии!

Только она может сделать меня богом в небесах, и она же может превратить меня в червяка под лязгающей «подошвой» турса.

Судя по всему, последнее как раз и пытаются сделать. Иначе как понять назначение меня вожатым, если все наставники, а может быть, и сам Вебьёрн Ольфссон, в общем, все, кто тут руководит, знают, для чего я собирался участвовать в Великом турнире.

Козлы. Все. Абсолютно все. Кроме разве что Рангфрид. Она — хорошая.

(Торопливая приписка на полях: «Хрут, Вандис, если вы это когда-нибудь найдете и прочитаете — вы не козлы! Вы тоже хорошие!»)

Хрут и Скегги ни с того ни с сего затеяли перекидываться мячиками. Есть такая забава у твейров — бросать друг в друга маленькие мячи, старательно вырабатывая ритм бросков, а потом резко его меняя и начиная рваные подачи. Но зачем они принялись этим заниматься прямо в тот момент — ума не приложу.

Пока мы все молча созерцали игру Хрута и Скегги (и Скегги, на удивление всем, явно выигрывал!), драка «птенчиков» закончилась. Вмешался наставник Ингиред. У, я его…

(Тщательно замазано.)

В общем, козел он. Предводитель всех козлов.

«Птенцов» увели на церемонию Посвящения, а мы, «ястребы», неторопливо потащились обратно в жилой корпус. Новый набор впечатления не производил. В целом, как заметил Торвар, ни одной симпатичной девчонки. На что Линэд заметила, что даже будь там симпатичные девчонки, Торвар с его прыщами им и к йотуну не сдался. Торвар помрачнел пуще прежнего, а Скегги добил его вопросом:

— Ты чего на малолеток засматриваешься, Тори?

В общем, остаток пути мы провели, подробно обсуждая вкусы и пристрастия Торвара.

Зря мы так. Он среди нас лучший в технике. Подкрутит гайку где не надо — и развалятся наши «валькирушки» прямо в воздухе. В самый неподходящий момент.

В целом вот так прошел сегодняшний день. Никак. И день дурацкий, и «птенцы» дурацкие, и вообще. Разве что Сигрид порадовала, устроив очередной спектакль со стрижкой первокурсниц. Нашим девочкам повезло, им ротной досталась Хельда, а не эта меченая бестия.

Но все равно скучно.

На сегодня хватит. Пора спать.

(Мелкая приписка на полях: «Все-таки мне стало немного жаль этих ребятишек. Они прибыли стать пилотами „валькирий“ и совершенно не подозревают, что их ждет. Начинаю уже с завтрашнего утра, м-да…»)

Он проснулся от того, что кто-то стоял рядом с кроватью. Едва сдержавшись, чтобы не вскочить и начать защищаться всем, что окажется под рукой (а вдруг это Свальд?), Хельг переборол себя и чуть приоткрыл глаза. Серость раннего утра ползала по комнате, окрашивая все вещи в единообразный цвет. Катайр (именно он стоял возле Хельга) напряженно вглядывался в окно.

«Чего ему не спится? — недовольно подумал Лис, сдерживая зевок. — В такую-то рань… Стоп. Почему он одет?»

Новенький, только вчера выданный мундир сидел на Катайре как влитой. И смотрелся на гальте вполне сносно. Не юноша, решивший поиграть в военного, — солдат! Воин!

То ли кровь предков-фениев сказывалась в облике северянина, то ли разыгралась фантазия Хельга, но он отчетливо представил, как Катайр с разукрашенным красной и синей краской лицом бежит, крича во все горло, на строй «Дварфов», вооруженный одним лишь коротким копьем.

— Ты чего не спишь? — Решив больше не притворяться, Хельг откинул одеяло и приподнялся. М-да, рядом с Катайром он, в майке и трусах, выглядел, как дворняга подле породистой борзой.

Гальт вздрогнул, посмотрел на Хельга.

— Ты не слышишь? — спросил он.

— Не слышу? Чего? — Лис подумал, что Катайр имеет в виду храп Свальда, который вчера общими усилиями им удалось все же приглушить. Вместо ответа северянин показал на окно. Хельг повернулся и посмотрел.

За окном во двор корпуса опускались «Колесницы». Самые крупные среди «валькирий», эти модели использовались в основном для перевозки войск. «Колесницы» были без подвешенных под толстыми и длинными крыльями сфер с горючим веществом, отсутствовали на боках механические пушки.

Наиболее облегченный класс, предназначенный только для транспортировки.

Три «Колесницы». В них могут разместиться все парни и девушки, поступившие в этом году в академию. Еще и место для наставников останется. Кстати, а вот и наставники, расхаживают по двору, следят за вертикальным приземлением «валькирий».

«А ведь „Колесницы“ должны были перебудить всех в корпусе, — подумал Хельг. — От их шума окна должны дребезжать, а комнаты трястись. Почему же я ничего не слышу?»

Еще раз внимательно оглядев наставников, Лис обнаружил, что вместе с ними «Колесницы» встречает вчерашний жрец. Храмовник, залечивший его раны. Пресветленный Ойсин. И чем это он занимается?

Храмовник вытягивал руки в сторону опускавшихся «валькирий», дрожа, как осиновый лист. Йотун побери, да ведь вокруг него светится аура! Едва-едва, но все равно можно разглядеть лиловатый свет вокруг головы жреца, если не жалуешься на зрение. Пресветленный Ойсин колдовал, скрывая звуковые волны прибывших «валькирий» — то есть занимался делом, запрещенным в Мидгарде.

Запрещенным для простых граждан Мидгарда, поправился Хельг. Не для Храма Солнца или военных.

Может, это его рук дело, что прибытие «Колесниц» остается незамеченным? Но тогда как Катайр…

Последняя из трех «валькирий» плавно опустилась во двор. Пресветленный Ойсин сразу же пошатнулся, чуть не упал, но его поддержали наставники. Жрец будто постарел на десяток лет. Он выглядел так, словно прямо сейчас его душа готовилась отправиться к Всеотцу.

Во дворе появились люди в комбинезонах Гильдии инженеров, засуетились вокруг «валькирий». В «Колесницах» распахивались люки и грузовые двери, выдвигались трапы. Все это происходило в удивительной, даже пугающей тишине.

Скрывать прибытие «валькирий» так просто не будут…

Не успев додумать эту мысль до конца, Хельг вскочил и принялся доставать одежду из тумбочки. Заворочались остальные. Рунольв пробормотал что-то о маме и котлетах. Фридмунд поуютнее завернулся в одеяло, попросив разбудить его попозже. А Свальд, проспавший полдня и всю ночь, просто перевернулся на живот, продолжая посапывать.

— Может, остальных тоже разбудим? — предложил Катайр.

— Буди, — отозвался Хельг, шнуруя ботинки. — Я сейчас…

Северянин успел разбудить только Рунольва. Тот сонно протирал глаза, когда в дверь затарабанили. Теперь проснулись и остальные, даже Свальд.

— Общее построение во дворе через две минуты! Опоздавшие будут наказаны и получат отрицательные баллы! — рявкнул грубый голос за дверью. Через несколько секунд он прозвучал возле следующей двери.

— Что такое? — Фридмунд запутался в одеяле и никак не мог выбраться.

— Общее построение, ты же слышал. — Катайр открыл дверь и выглянул в коридор. Сонные парни выбирались из комнат, недоуменно переговаривались, глядя на незнакомого наставника, методично стучавшего во все двери.

— Что происходит?

— Какое еще построение?

— Может, зарядка?

— Наверное, будут упражнения…

— Надо спешить, времени мало, — сказал Хельг, подымаясь с кровати и набрасывая плащ на плечи.

— Вы чего оделись? — спросил Фридмунд.

— Советую взять форму с собой. — Хельг подошел к двери. — Не буду долго объяснять, просто выгляните в окно. Это точно не зарядка.

Пока Рунольв и Фридмунд удивлялись, увидев «валькирии» во дворе, Свальд молча поднялся и пошел следом за Хельгом и Катайром. Он не взял с тумбочки форму (ее принес для него гальт), видимо, решил остаться в той же одежде, в которой лег спать — теплой рубахе, шароварах и сапогах.

Они спускались по лестнице, когда Рунольв и Фридмунд догнали их. Кнультссон на ходу еще пытался одеться и чуть не покатился кубарем по лестнице.

На первом этаже парни уже выходили строиться. Почти все были в одних брюках и ботинках, хотя кое-кто успел натянуть и рубашки. Они с интересом посматривали на Хельга и компанию, а некоторые даже усмехались.

— Они что, не видели «валькирии»? — удивился Рунольв.

— А ты их видел, пока тебе не сказали? — недовольно спросил Фридмунд, бросив попытки одновременно идти и надевать штаны. Теперь он сосредоточился на рубашке.

— Как вы думаете, зачем здесь «Колесницы»?

— Наверное, нас куда-то повезут.

— А разве тогда нам не должны были вчера об этом сказать, Хельг?

— Я подозреваю, Катайр, что нам вчера вообще мало чего сказали.

Комендантша на выходе потребовала с них ключи. К счастью, их взял Рунольв, который вышел последним и заодно закрыл комнату. А шедших следом курсантов комендантша не выпустила, послав обратно за ключами.

Выйдя из корпуса, пятерка «птенцов» сразу погрузилась в гудение «Колесниц» и крики техников.

— За две минуты мало кто успеет одеться и выйти, — заметил Катайр, оглядываясь по сторонам.

— А кто сказал, что все должны успеть? — Хельг смотрел во двор, где возле небольшой кучки мерзнувших от ранней прохлады парней стоял хмурый Вальди Хрульг, а рядом с ним вытянулся Гривар Скульдссон, полностью одетый в форму, важный и довольный. Наставники стояли возле «Колесниц» и лениво разговаривали.

— Девчонок что-то не видно, — заметил Фридмунд. — Им что, больше времени дали?

— Может, они красятся? — попытался пошутить Рунольв. Никто не улыбнулся.

Они спустились по лестнице во двор и выстроились возле ротного. Хельг отметил, что парни, которые вышли раньше, все были из компании Арджа, собравшейся вокруг него на «Морском змее». Гаутама, кстати, тоже оказался здесь, успев одеться. На нем мундир смотрелся еще лучше, чем на Катайре.

Между прочим, сейчас форма Вальди Хрульга выглядела идеальной. Хельг даже поразился перемене, произошедшей с ротным. Синий мундир с красными полосками военно-небесных сил на рукавах постиран и тщательно выглажен. Пуговицы блестят так, что, кажется, можно ослепнуть, если долго смотреть на них. Под стать им блестят сапоги, настолько черные, будто их подарила ротному сама богиня ночи Нотт. Контрастом выделяются белоснежные перчатки.

Подтянутый, гладко выбритый, суровый, Вальди одарил подошедших «птенцов» тяжелым взглядом. Лиса охватили нехорошие предчувствия. Теперь Вальди выглядел как настоящий военный, и ничего хорошего неожиданная метаморфоза не предвещала.

Хрульг посмотрел на карманные часы, которые держал в правой руке. Нахмурился. И ученикам, подходившим уже следом за компанией Хельга, Хрульг приказал строиться в стороне от пришедших раньше. Образовалось две группы — четырнадцать «птенцов» слева от ротного и сорок пять «птенцов» справа.

Парни ежились от холода, старались стать ближе друг к другу. В полном мундире вышли только Ардж, Катайр и Хельг. Еще человек десять догадались захватить одежду с собой.

Вальди хмуро оглядел неровный строй справа и резко гаркнул:

— Построиться по росту в шеренгу! Живо!

Раньше никто из новичков не слышал крика Вальди. Вздрогнули даже парни из левой группы, хотя Хрульг кричал не на них.

Ученики задвигались, на время образовалась куча мала, которая все-таки быстро превратилась в строй. Хотя вид дрожащих от утренней прохлады парней не вызывал ощущения причастности к армии. Почти все успели надеть только брюки и ботинки, некоторые еще и майки, а многие вообще щеголяли голым торсом.

«Детский сад прямо, — подумал Хельг. — Йотун побери, а ведь если бы не Катайр, мы могли быть с ними!»

— Вчера, — Хрульг пошел мимо шеренги, глядя каждому «птенцу» в глаза, — я сказал, что вы можете заниматься всем, чем хотите, до вечера. Так было?

— Да… Да… Было…

— Я думал, — ротный безразлично посмотрел в серое небо надо головой, — что дети благородных семей вроде вас должны знать, как обращаться к сержанту. Я и не мог представить, что вы окажетесь глупы, как дети свинопасов, которые не подозревают, что на подобные вопросы своего ротного должны отвечать: «Да, сержант». Вы дети свинопасов?

— Нет, сержант! — выкрикнул знакомый голос, и Хельг разглядел в конце шеренги Дрону.

— Нет, сержант! — поддержали южанина остальные.

— Что ж, возможно, вы не дети свинопасов. Однако я назначил старшего и приказал — не попросил, а ПРИКАЗАЛ — слушаться его. Так было?

— Да, сержант! — Теперь ученики отреагировали сразу.

— Тогда почему вы посмели не слушаться его? — Сержант леденящим душу взглядом оглядел задрожавшую от страха шеренгу и бросил один короткий взгляд на стоявших в стороне парней. Этого взгляда Хельгу хватило, чтобы пожелать оказаться как можно дальше отсюда. Хоть в Северном Обрыве.

— Возможно, вы вообразили, что лучше меня знаете, кому быть старшим и кого следует слушаться. В таком случае, видимо, каждый из вас полагает, что умнее меня. Но тот, кто рожден в благородной семье, не может так думать. Потому что он должен знать, что означает «глава семьи». А я — ваш глава здесь. И это очевидно для благородных. Но вы решили по-другому, не так ли? Знаете, кто так думает? Только бастарды, у которых низкая кровь перемешана с высокой. Позор своих семей и Домов.

«Птенцы» молчали. Слова ротного били наотмашь, заставляя бледнеть и краснеть. Парни сжимали кулаки и скрипели зубами, но в ответ ничего не могли сказать. Они действительно ослушались Вальди Хрульга.

— Более того, посмев ослушаться моего первого приказа, вы снова все испортили. Вы должны были собраться и выйти во двор в течение двух минут. Почему же только некоторые из вас успели это сделать, а не все? Почему вы снова нарушили ПРИКАЗ? Неужели передо мной те, кто не может сравниться даже с бастардами? Неужели вы хуже, чем они? Видимо, все-таки кровь свинопасов в вас есть. Только вы этого не знаете. Может, мне всех вас выгнать и вместо вас набрать других детей свинопасов? Может, от них будет больше толку, чем от вас?

Шумят двигатели «валькирий». Переговариваются наставники. Молчат «птенцы». Им страшно. Никто из них не ожидал увидеть ротного в таком грозном виде.

— Впрочем, доля вины за ваше непослушание лежит не только на вас. Старший Гривар Скульдссон!

Улыбающийся Гривар подошел к ротному. Однако его улыбка моментально померкла.

— Старший Гривар Скульдссон! — Вальди смерил его тяжелым взглядом. — Вы не сумели справиться с возложенной на вас задачей. Вы были назначены старшим роты, однако не выполнили ваши обязанности. За это вы будете наказаны.

— Но я…

— Старший роты, вы решили, что имеете право перебивать своего ротного? — Вальди посмотрел на Гривара таким взглядом, что тот побледнел. — Вы лишаетесь звания старшего, а также в течение недели вам запрещено посещать занятия. Вам понятно наказание, Гривар Скульдссон?

— Да, сержант! — заорал «птенец», с трудом сдерживая слезы. Он точно не ожидал, что его карьерный взлет закончится подобным падением.

— Вы можете присоединиться к уложившимся в отведенное время, Гривар Скульдссон. А вы, — Хрульг снова обратил свое внимание на шеренгу «птенцов», расслабившихся, когда ротный наказал Гривара, — на кулаки. Сто отжиманий.

Видя, что не все ученики быстро реагируют на приказ, пребывая в шоке, ротный вновь гаркнул:

— Живо! Сто отжиманий! Кто не справится — останется без обеда!

— Ничего себе, — прошептал Фридмунд. — А старина Вальди суров…

— Интересно, какое наказание он для нас придумал, — тихо отозвался Хельг.

Но Хрульг не обращал на их группу никакого внимания, прохаживаясь между отжимающимися парнями. Лис помрачнел. С одной стороны, это могло означать, что ротный не собирается их наказывать. А вот с другой, с худшей стороны, — что Хрульг придумал что-нибудь на потом, и это «потом» наступит в самый неподходящий момент…

Из корпуса по одной стали выходить одетые в форму девчонки, все как одна стриженные. С трудом сумев найти свободное место во дворе и выстроиться в три шеренги, курсантки с удивлением смотрели на отжимавшихся парней и посмеивались. Впрочем, смешки сразу прекратились, стоило появиться Сигрид Кнутсдоттир.

Ротные поприветствовали друг друга, приложив правый кулак к левой стороне груди, а затем коснувшись кончиками указательного и среднего пальцев руки правого виска. Официальное военное приветствие — «С верой в сердце и со служением в разуме».

— Утро доброе, сержант. — Кнутсдоттир брезгливо посмотрела на отжимающихся парней. Часть из них, не сумев перевалить и за второй десяток, уже с трудом дышала, пытаясь тем не менее продолжать. — Что это за мартышки мешают моим девочкам построиться по всем правилам?

— Прошу прощения, сержант, но перед отправлением я должен был объяснить этим, как вы изволили выразиться, мартышкам, что такое дисциплина.

— Понятно. — Сигрид взглядом голодной акулы скользнула по стоявшим курсантам. — Сержант, а эти мартышки почему не отжимаются?

— Эти мартышки провинились меньше, сержант. — Хрульг улыбнулся. — Впрочем, я приготовил для них специальное наказание.

— Вот ведь… — не сдержался Фридмунд. И испуганно спрятался за спину Свальда, потому что ротный посмотрел в их сторону.

— Сержант Хрульг, позвольте вам напомнить, что до начала испытания осталось мало времени. — Наставник Ингиред подошел к ротным неторопливо, специально сделав крюк, чтобы идти среди отжимающихся. Некоторым парням он наступал на руки, некоторых толкал. Хрульг видел это, но не сделал ничего, чтобы помешать ему. — Пора уже грузить «птенчиков».

— Еще немного, — сказал Вальди. — Они должны запомнить урок.

— Я продолжу его на своем занятии, если позволите, сержант. — Разглядывающий учеников Ингиред увидел Хельга и ощерился. — У меня есть пара задумок для наших новых ученичков.

— Будьте с ними поаккуратнее, наставник. — Сигрид усмехнулась. — Не стоит отправлять останки на родину в первые же дни.

— Кто не выдержит — сам виноват, что сунулся в академию неготовым к учебе. — Наставник хохотнул. — Если обидится, пусть жалуется на меня Всеотцу!

Рунольв тихо охнул. Курсанты вокруг Арджа побледнели. Вздрогнул даже Свальд.

Хельг стиснул кулаки. Они так говорят специально! Не может быть, чтобы отпрысков благородных семей здесь калечили до смерти! Горние Дома просто не пустили бы сюда своих детей!

— Так, я думаю, что с них довольно. — Вальди посмотрел на «птенцов», которые почти все валялись на брусчатке и тяжело дышали. Лишь некоторые еще пытались отжиматься. — Хотя подождите…

«Вот это да… — Хельг против воли не смог сдержать восхищения. — Ну дает!»

— Благородный Дрона… — восторженно прошептал Ардж за спиной Хельга. Он благоговейно пожирал взглядом одинокую фигуру среди распластавшихся тел, которая продолжала с легкостью отжиматься.

Дрона из рода Махавидья даже не вспотел.

Ротный неторопливо подошел к южанину.

— Сколько раз ты отжался, курсант?

— Семьдесят восемь, сержант, — не прекращая занятия, ответил Дрона.

— Неплохо. Однако пора прекратить.

— Я не могу, сержант.

— Почему?

— Я еще не понес до конца заслуженного наказания, сержант. Я опоздал. Я виноват.

— А если я прикажу тебе остановиться?

— Это будет нечестно, сержант.

— Курсант, что здесь честно, а что нечестно — решаю я. Тебе понятно?

— Да, сержант. Позволите спросить вас, сержант?

— Спрашивай.

— Скажите, сержант, будет ли честно покинуть поле боя воину, если он может победить, но ему приказывают вернуться?

— Если это спасет жизнь воину — да.

— Это опозорит его, сержант.

— Это позволит ему жить и служить своей стране, курсант.

— Зачем стране боец, который выжил, но не победил, сержант?

— Чтобы он мог выжить и победить в следующий раз, курсант.

— Спасибо за ответы, сержант. — Дрона остановился и одним грациозным движением поднялся. — Сто раз, сержант.

Хрульг недоуменно посмотрел на парня, а потом расплылся в улыбке. На мгновение он стал похож на доброго старину Вальди, рассказывавшего очередную легенду о Смутных временах.

— Ах ты, паршивец! — ротный снова стал строгим. — Отвлек меня, значит. Тогда слушай мой следующий приказ: собери всех этих макак и сделай из них подобие строя в три шеренги.

— Да, сержант. Позволите поправить вас, сержант?

— Поправить? Меня? Ну, попробуй.

— Это не макаки, сержант. Это — мартышки.

Хрульг снова быстро улыбнулся.

— Ладно, курсант. Сделай из этих мартышек строй. Ты назначаешься старшим роты.

— Слушаюсь, сержант!

— Только вон тех, которые стоят, построй в отдельную шеренгу.

— Слушаюсь, сержант!

— Как тебя зовут, курсант?

— Дрона Махавидья, сержант.

— Род Махавидья, значит… — Хрульг ухмыльнулся. — Ну, тогда, думаю, ты будешь хорошим старшим.

— Я постараюсь, сержант!

Внутри «валькирии» было тесно и шумно. Сиденье слегка вибрировало, в воздухе стоял запах горячего металла. Несмотря на шум, девочки разбились на кучки и трепались, обсуждая необычную ситуацию и недавний позор мальчишек. Несколько свандок и гальток рядом с Альдис шумно восхищались мускулатурой Дроны.

Томико, Риоко и Нанами шептались в углу с двумя южанками. Девушка старалась не смотреть в их сторону, но временами ловила на себе косые взгляды. Все время казалось, что соседки сплетничают о ней, и это было неприятно.

После вчерашней стычки они не разговаривали. Все часы от обеда до ужина сержант целенаправленно отрабатывала с подопечными армейские команды и построения. К концу у них даже начало что-то получаться.

Уже перед ужином к роте присоединилась Кейко Нода, и с ее подачи Сигрид заставила каждую курсантку продемонстрировать свои умения в области безоружного боя. Благодаря этому Альдис смогла получить представление о возможностях своих соседок. С тайным удовлетворением она отметила, что одолеет без оружия почти любую сокурсницу.

Это было неудивительно. Безоружный бой как искусство развивался только на Востоке и Юге. Но бхаты почитали свое боевое искусство, ваджра-мушти, занятием исключительно мужским, а чжанок и ниронок на курсе было немного. Гальты и сванды предпочитали калечить ближних с помощью подручных предметов и зачастую даже не задумывались о том, чтобы превратить в оружие собственное тело.

Соседки Альдис тоже оказались не на высоте. Риоко не учили кэмпо вовсе. Томико и Нанами нахватались чего-то по верхам, но у них не было понимания, что и зачем они делают. Девушки механически повторяли заученные движения, но терялись при малейшем отходе от привычного шаблона боя. Альдис справилась бы с любой из них, а может, и со всеми тремя одновременно.

Да, такой учитель, как Такаси, — это редкость. Но и Альдис молодец. Она взяла все, что он мог дать за эти шесть месяцев, и не потратила даром ни единого дня.

Если бы не Хитоми, правление Горнего Дома Томико закончилось бы, не начавшись.

Правая рука до сих пор слегка ныла в локте, и это внушало беспокойство. Альдис очень надеялась, что последствия драки удастся скрыть. Вчера из-за боли при резких движениях она двигалась медленнее, чем обычно, и была неуклюжа. Кажется, наставница Нода заметила, что она слишком бережет правую руку, но ничего не сказала. Возможно, драки между сокурсницами считаются здесь нормой. Хорошо, если так, можно будет не бояться пойти в медпункт после очередной стычки.

В том, что эта драка не последняя, Альдис была уверена.

Вчера вечером они все были измотаны до предела. После ужина Сигрид отпустила роту, но к тому моменту все девчонки мечтали только о постели. Даже Томико никак не отреагировала на появление непокорной дочери эрла в комнате. Сегодня с утра времени тем более не было. Но Томико не оставит Альдис в покое.

От этого на душе делалось особенно пакостно.

Вокруг свистел ветер, рожденный приземлением третьей «Колесницы». Воздушные духи ярились, стремились сбить с ног или хотя бы проникнуть под одежду и пробрать холодом. Хельг, плотнее закутавшись в плащ, огляделся.

— Хитоми! — крикнули со стороны «валькирии», опустившейся чуть левее «Колесницы» Хельга. — Мы здесь, иди сюда, быстрее!

Молчаливая ниронка тенью скользнула рядом и легко, точно подхваченная ветром пушинка, побежала к позвавшей ее соотечественнице. Эта Хитоми была такой маленькой и хрупкой, что просто не верилось, что ей пятнадцать лет. Встреть ее на улице, больше двенадцати не дашь.

Стоп.

Хитоми.

Когда девчонок распределяли по «валькириям», вспомнил Хельг, кто-то упомянул имя Хитоми Ода́. И если это род Ода, о котором он думает, то девчонку нельзя выпускать из виду. Еще на «Морском змее» Лис слышал, что среди поступивших в академию в этом году детей есть майнор этого рода, но тогда он так и не смог его отыскать.

Неужели эта хрупкая девочка, которая выглядит лет на двенадцать, является отпрыском одного из всесильных кланов Десяти островов? Клана, могущественнее которого только Дом Белой Хризантемы — и то лишь потому, что Ода еще с давних времен служат семьи Накамура, которая сейчас являлась риг-ярлами Дома. Сила Ода могла позволить клану самому стать хозяином большинства островов ниронцев. Но честь для Ода была дороже власти. Однако семья Накамура не щадила верный клан, когда Мидгард пришел на восток. И, пока Ранглейв Сигурдссон не разгромил основные силы Ода, нынешние риг-ярлы Дома Белой Хризантемы вообще не сражались.

Значит, Хитоми Ода. И она поддержала его мнение в «Колеснице». Это хорошо. Особенно хорошо потому, что слова Хельга подтвердились.

Вокруг простиралась огромная посадочная площадка, размещенная посреди горы. Той самой, которую наставник Валдир во время обзорной лекции назвал Одиночество. «Птенцы» не покинули Виндерхейм, просто поднялись выше к небу.

Хельгу вспомнилась легенда, рассказанная однажды Стейнмодом. Легенда о живущем на одном из северных островов племени, в котором принято было сбрасывать хилых и больных младенцев со скалы в море. Племя верило, что однажды боги морей не заберут ребенка, а вернут его на сушу здоровым и сильным, и станет он великим героем, и завоюет все острова Садхебейла. Интересно, «птенцов» тоже собираются сбросить со скалы? Метафорически выражаясь, конечно.

— Хельг! — позвал Катайр.

Вальди Хрульг лично выстраивал в шеренгу тех, кто успел вовремя выйти во двор. «Может, нам стоило попытать счастья с отжиманиями?» — невесело подумал Лис и поспешил к группе.

С одной стороны площадка обрывалась куда-то вниз. Наверное, если подойти к краю, то можно разглядеть крохотные корпуса, гавань и турсы. С такой высоты они должны казаться не больше, чем модельки на макете наставника Валдира. Другой край площадки упирался в каменный откос. Курсанты с любопытством глазели на массивные железные двери, вмурованные прямо в толщу скалы.

После высадки их поделили по ротам и снова построили. Альдис с тайным удовлетворением отметила, что девушки выполняли команды ротного гораздо быстрее и слаженнее парней. Вчерашняя тренировка не прошла даром, сержант Сигрид свое дело знала.

Вперед вышел наставник — высокий беловолосый сванд с резкими чертами лица. Альдис вспомнила, что именно он вчера разбирал драку мальчишек на причале и сопровождал группу на церемонию Посвящения.

— Возможно, кто-то из вас еще не знает, что мое имя — Ингиред Бальдрссон. Наставник Ингиред Бальдрссон. Я курирую ваше обучение. Сейчас вас ожидает тест, который мы называем первым испытанием. По-другому он зовется «Пещера». Тест поможет нам выявить наиболее перспективных курсантов. Это групповое задание. Заработанные во время испытания баллы пойдут в групповой зачет и в итоге могут повлиять на ваш индивидуальный рейтинг.

Еле слышный вздох пронесся над ротами.

— Слушайте внимательно, я объясню вам правила теста. Повторять не буду. Ваши ротные разделят вас на группы по пять человек. Своих товарищей по группе вы знаете — это ваши соседи по комнате. Каждому курсанту будут выданы глиняные шарики, наполненные краской. Также один из членов группы получит карту.

За этими дверьми, — он махнул рукой в сторону откоса, — находится разветвленная сеть туннелей. Проще говоря, пещера-лабиринт. Ваша задача пройти ее насквозь и выйти с другой стороны. За каждого дошедшего на общий счет группы начисляется пятьдесят очков. Если вы хотите заработать больше, то можете заняться охотой на своих товарищей. В шариках разных групп находится краска разного цвета. За попадание шариком в члена другой группы начисляются дополнительные баллы. За попадание в закрытую одеждой часть тела — десять баллов. Попадание в голое тело оценивается в двадцать баллов. Помеченный краской боец считается «убитым», его появление на конечном пункте не приносит баллов группе, а за отсутствие потерь среди личного состава полагаются бонусные пятьдесят баллов. Также цвет краски в шариках будет соответствовать цвету двери, через которую ваша группа должна войти в пещеру.

Наставник сделал паузу и откашлялся.

— Тест начинается в тот момент, когда группы пройдут через свои туннели в общую систему. До этого стычки запрещены. На весь тест дается три часа. Все бойцы, которые по истечении этого времени не успеют добраться до конечного пункта, считаются «убитыми».

Он немного сбавил тон. Теперь голос наставника звучал почти доброжелательно и не официально.

— Напоследок хочу дать два совета. Во-первых, не тратьте зря боезапас. Каждый человек получит только по пять шариков, и поверьте — это немного. Во-вторых, сразу назначьте командира и слушайтесь его указаний. Обычно ребята назначают командующим человека, которому достается карта, но тут уже вам решать. И знайте, что те двадцать человек, которые получат самый низкий балл, будут отстирывать форму всего курса от краски.

— Простите, наставник. Разрешите обратиться! — выкрикнул чернявый южанин.

— Обращайся.

— Вы сказали, что за попадание в голое тело начисляется двадцать очков. Но мы же без курток!

Паренька поддержал тихий ропот других мальчишек.

— Совершенно верно, вы без курток, — кивнул Ингиред.

— Это же нечестно! — совершенно убитым голосом протянул кто-то из мальчиков.

— А кто виноват, что вы без курток? — ехидно поинтересовался наставник. — Ладно, не будем терять время.

— Рота, на группы ррразойдись! — скомандовала сержант Сигрид. Вчера они почти час отрабатывали эту команду, поэтому смена строя у девочек заняла меньше минуты.

— А вы пока постойте.

Тон Хрульга был обманчиво доброжелателен. Могло показаться, что это снова старина Вальди, любитель поделиться занятной историей. Если бы не одно «но». Сержант задержал их группу «отличившихся» прямо перед входом в пещеру.

— Подождете пять минут, а потом пойдете, — сказал Хрульг.

— Позволите спросить, сержант? — Молчаливый Свальд заговорил так неожиданно, что стоявший рядом с ним Фридмунд подпрыгнул от внезапной речи товарища.

— Спрашивай, курсант.

— Это наше наказание, сержант?

— Ты догадлив. Да, это лично ваше наказание за неподчинение старшему.

— Но я здесь один из комнаты… — растерянно сказал сванд, державшийся отстраненно и от компании Арджа, и от группы Хельга. Моди Хедрикссон, вспомнил Хельг. Так его зовут.

— Как же я пройду в одиночку… — Моди испуганно покосился на остальных «птенцов». — Меня же сразу…

— А почему ты не дождался товарищей по комнате, курсант? Почему вышел один?

— Ну… — Хедрикссон замялся. — Они не спешили… А я боялся получить отрицательные баллы.

— Отрицательные баллы? — Хрульг призадумался. — А, которые вы могли получить, если опоздаете? Это я пошутил.

Моди потрясенно замолчал. Ротный похлопал его по плечу.

— Не беспокойся ты так. В конце концов, — Хрульг улыбнулся, — может, твои товарищи окажутся не такими, как ты, и подождут тебя.

— У меня от его улыбки теперь мороз по коже, — прошептал Фридмунд, когда Хрульг отошел и принялся прохаживаться возле входа в пещеру, поглядывая на часы и что-то напевая под нос. К нему подошел наставник Ингиред, и они завели разговор.

— А Хрульг очень хитер, — пробормотал Хельг, получше укрепляя мешочек с шариками на поясе.

— В смысле? — спросил Катайр.

Хельг сдержал ругательство. Сам виноват, что сказал вслух то, о чем надо было только подумать. Он посмотрел на ждущие лица гальта и свандов. Даже Вермундссон, казалось, проявил интерес к его словам.

Сказать правду? Впрочем, ничего он не потеряет, если поделится мыслями, а вот авторитет уже надо зарабатывать.

— А вы не поняли? Он же специально сделал все так, чтобы мы были наказаны.

— Это как? — удивился Фридмунд.

— Все очень просто. — Лис вздохнул. — Вчера, уходя, он назначил старшим Гривара. Хотя, по сути, мог никого не назначать — ведь никто не послушался бы Гривара. И я думаю, Хрульг об этом знал. Мы три дня на корабле провели вместе, он наверняка присматривался ко всем.

— Ну и? — продолжал недоумевать Фридмунд.

— Ну и… — проворчал Хельг. — Подумайте сами. Ведь назначь Хрульг старшим Арджа, тот быстро бы навел порядок и заставил себя слушаться. Большинство решило бы с ним не ссориться, а остальных просто заставили бы. Я не верю, что Хрульг этого не знал. Но он выбрал Гривара — специально. Чтобы мы его не послушались. И чтобы мы все сегодня понесли заслуженное наказание.

Говоря, Хельг поймал себя на том, что начинает злиться. Злиться на Хрульга и на себя. Сержант обвел всех вокруг пальца, в том числе и Хельга — и это очень злило Лиса. Проклятье! Из-за удавшегося обмана Вальди Хрульга Хельг и его группа теперь теряют драгоценное время, пока остальные «птенцы» исследуют пещеру, готовя засады и ловушки. Охота наверняка начнется — вон Ардж уже собрал вокруг себя всех своих и раздает указания. А Хельг торчит здесь и с каждой минутой теряет возможность получить нужные баллы! Проклятье!

Лис приказал себе успокоиться. Не время давать волю чувствам. Хрульг обманул его — значит, тем больше удовольствия будет тогда, когда Хельг обманет ротного. Поэтому нельзя злиться. Йотун побери, но как же хочется!

Хельгу вспомнился Альгирдас. Как Альгирдас смеялся над ним. Как Альгирдас обманывал его. Как Альгирдас…

— Зачем Вальди это понадобилось? — Катайр был напряжен и задумчив. — Не слишком ли это сложно?

— Не знаю. — Хельг пожал плечами. — Но мне кажется, что все действия нашего ротного служат какой-то цели.

— Знать бы еще какой… — протянул Катайр. Кажется, он поверил Хельгу.

— А ну разбились по группам! — крикнул, подходя, сержант. — Седьмая и третья группы пойдут первыми. Тринадцатая группа и ты, одиночка, через минуту после них.

— Да что же это такое? — не сдержался Фридмунд, когда Ардж и его соратники скрылись в темноте пещеры.

— Какие-то проблемы, курсант? — прищурился Хрульг.

— Нет, сержант! — Кнультссон вытянулся по струнке.

— Кстати… — Сержант внимательно посмотрел на Фридмунда. — Куда подевались твои волосы, курсант?

— Они не пришлись по душе сержанту Кнутсдоттир, сержант.

— Постричь вас всех подобным образом, что ли? — задумчиво произнес Хрульг. Увидев, как вытянулись лица парней, ротный рассмеялся: — Шучу, шучу. Думаю, сегодняшний урок вы запомнили, верно?

— Да, сержант, — мигом отозвался Катайр.

— Просто поймите: если вы совершите ошибку, то все за нее ответите. — Хрульг улыбнулся. — Я надеюсь, что больше вы не будете ошибаться. Обещаете?

— Да, сержант!

Хельг запоздало спохватился, что Хрульгу отвечают все, и успел раскрыть рот только на «…ант», но, к счастью, ротный этого не заметил.

— А теперь — в пещеру! И живее, живее!

Альдис выругалась про себя. Шанс добраться до выхода с покалеченной Лакшми и остаться «живой» был ничтожен.

— Ты ведь меня не бросишь? — забеспокоилась Лакшми, глядя на ее помрачневшее лицо.

— Не брошу, конечно. Но как это все не вовремя… Дай подумать секунду.

Лакшми покорно замолчала, глядя на Альдис снизу вверх своими огромными черными глазищами. Она была прехорошенькая — миниатюрная, изящная, с нежной смуглой кожей и шаловливым личиком, выглядывающим из растрепанных коротких кудряшек.

— Ты сможешь встать?

— Не знаю.

— Давай попробуем. Возьми меня за шею.

Альдис подхватила ее под мышки и попыталась приподнять. Лакшми честно старалась ей помочь, но попытка ступить на больную ногу вызвала у девушки долгий стон и новую порцию слез. Бхатка осела, опираясь на стену и поджав ногу.

— Больно.

— Надо сделать компресс. Я слышала журчание воды, где-то здесь должен быть родник. Посиди секунду, я сбегаю, поищу его.

— Нет! — почти выкрикнула Лакшми, вцепившись в руку Альдис. — Не оставляй меня!

— Я ненадолго. — Альдис постаралась сказать это терпеливо и по возможности мягко. — Тебе нужен холодный компресс.

— Нет! Пожалуйста, не уходи. — В голосе южанки снова зазвенели слезы. — Пожалуйста…

Девушка отвернулась и постаралась унять подступающее раздражение. Лакшми не виновата, она напугана, ей больно и плохо…

Она даже не сразу поняла, что рядом появился кто-то третий. Альдис так отвлеклась на сокурсницу, что совсем перестала вслушиваться.

А между тем замерший у поворота незнакомец настороженно переводил взгляд с одной девчонки на другую.

Секунду спустя девушка узнала его. Это был тот самый мальчишка, что в драке на пирсе смог в одиночку справиться с двумя противниками. Тогда Альдис не запомнила его лица, но хорошо запомнила осанку и манеру двигаться.

Сейчас она смогла хорошенько рассмотреть его.

Незнакомец оказался выше Альдис на полголовы. Волосы его были жестче, чем у девушки, и чуть больше отливали в золото. Парень был красивым, но не смазливым, в его худощавом, чуть властном, породистом лице явственно проступали фамильные черты Горних Домов Запада. Легко поверить, что род незнакомца считался знатным еще во времена первых конунгов, а может, и того раньше.

Альдис демонстративно опустила руку на мешочек с шариками и выловила пальцами снаряд. Но мальчишка не нападал и, похоже, не был разведчиком чужой группы. Он шел один, и у него в руке была зажата карта.

Поняв, что незнакомец не собирается атаковать, девушка расслабилась. Если парень не полная свинья, то поможет ей донести Лакшми. А если свинья, то вполне заслуженно сейчас получит снаряд с краской между глаз.

— Ну, чего ты стоишь и смотришь? — обратилась она к сокурснику. — Не видишь, человеку плохо? Помоги мне поставить ее на ноги.

Парень настороженно попятился и насупился:

— Почем мне знать, что это не ловушка?

Альдис фыркнула. Всеотец, ну что за бестолочь!

— Да ты посмотри на ее ногу! Это уже не игры, это серьезно. Кажется, перелом. Она не дойдет до выхода сама.

Парень задумался, сощурив ярко-голубые глаза. Его рука, лежавшая на поясе, начала выбивать причудливый ритм. Казалось, он что-то напряженно просчитывал в уме.

— Послушай, где-то здесь недалеко должен быть ручей, я слышала журчание воды. Нам нужно наложить холодную повязку. Я вижу, у тебя есть карта. — Против ее воли в голосе Альдис прорезались умоляющие нотки, и она сама на себя за это разозлилась.

— Отдай мне свои шарики, — наконец ответил он.

— Что?!!

— Отдай мне свои шарики, и я помогу вам.

Рука девушки снова дернулась к мешочку. Всего три глиняных комочка и четвертый зажат в правой руке. Эфемерная защита, не более чем иллюзия. Но с ними было спокойней.

«Все равно я не успею заняться охотой».

— Хорошо, — согласилась она после некоторой внутренней борьбы. — Я отдам. Но ты поклянешься, что поможешь нам добраться к выходу. И не будешь использовать их против нас.

Парень усмехнулся и развел руками:

— Мне нет смысла использовать их. Они твои и принесут баллы только твоей группе. Но если отдашь их, тогда я помогу. — И, улыбнувшись, с какой-то печалью в голосе добавил: — А клятвам особо доверять не стоит.

— Я отдам, — сказала Альдис. — Но поклянись Всеотцом и конунгом.

— Сама посмотри, — терпеливо ответил сокурсник. — Все плюсы только тебе. Ты можешь пристрелить и меня, и ее, стоит мне только отвлечься…

— Я бы уже сделала это, если бы хотела.

— Тебе нужны лишь слова? Пустое сотрясение воздуха?

— Тебе нужны шарики, мне нужна клятва. Все честно. — Девушка уже начала сердиться, а вот парень как будто наслаждался бессмысленным спором.

— Чем мои слова, что я помогу вам, отличаются от таких же слов, в которых я добавлю слово «клянусь»? Мне кажется, что ничем. Ты отдашь шарики, а я помогу. Все честно.

— Если не отличаются, почему ты так не хочешь клясться?

— Потому что клятва — это слово, данное перед взором богов. А я не хочу тревожить богов по таким пустякам.

Альдис разозлилась не на шутку. Ей всегда претили такие игры. Только что парень сказал, что слова — пустое сотрясение воздуха, и вот уже они привлекают внимание богов.

— Хватит юлить!

— Я юлю? Я всего лишь пытаюсь тебе объяснить, что ты требуешь того, что не нужно в нашей ситуации.

— Мне нужно. Перестань искать отговорки, мы теряем время!

— Вот это ты понимаешь. А понять меня не хочешь.

Девушка с трудом сдержалась, чтобы не запустить шариком прямо в ухмыляющуюся рожу. На секунду ей показалось, что мальчишка издевается. Потом мелькнула тревожная мысль, что он просто тянет время, ожидая подкрепления. Этого допустить было нельзя.

— Я поняла, с тобой невозможно по-человечески разговаривать, — сказала она звенящим от ярости шепотом. — Наверное, если я тебя помечу, толку будет больше.

Парень напрягся:

— Тебе кажется, что так ты сможешь помочь ей?

— Думаю, разговорами я точно никому не помогу. Считаю до трех: раз, два…

— Ладно, ладно. Клянусь Всеотцом и конунгом, что помогу вам! — В голосе мальчишки проскальзывало с трудом сдерживаемое раздражение.

— И не применишь наши снаряды против нас.

— Ты что, дура? Я тебе повторяю: мне нет смысла их против вас использовать!

— Если нет смысла — клянись!

— Любишь бессмысленные клятвы? — со злостью спросил парень. — Ладно, наслаждайся: клянусь, что не буду использовать твои шарики против вас!

— И ее шарики тоже.

Сказав, это Альдис тут же мысленно себя выругала. По тому, как недобро улыбнулся сокурсник и как он перевел взгляд на Лакшми, стало понятно, что раньше ему даже в голову не приходило включать шарики бхатки в условия сделки. Возможно, до этого момента он вообще не рассматривал Лакшми как самостоятельное существо, представляющее хоть какой-то интерес.

«Я и правда дура, что заговорила об этом».

— Ладно. И ее.

Тут наконец подала голос молчавшая до этого Лакшми:

— А у меня нет шариков. Кончились.

Парень насупился:

— Вы меня за идиота держите?

— Правда нет — можешь посмотреть. — Южанка отцепила мешочек для боеприпасов и протянула его юноше.

Тот добросовестно ощупал его, вернул и мрачно уставился на Альдис:

— Ну?

Девушка с легким сожалением выкатила на ладонь оставшиеся снаряды.

— Возьми. Сделка заключена.

Он ссыпал все четыре шарика в свой мешок.

— Все?

— Да, у меня было только четыре. Теперь покажи карту.

Парень молча повиновался.

Похвалы от Альдис и Лакшми неожиданно польстили его самолюбию. А это означало, что он начинает терять контроль над собой. Более того, начинала болеть правая рука. Да, Свальд умеет бить. Хельг не дал ему провести удар в полную силу, остановив на середине, но удар был. И сейчас это аукнулось. Хельг помогал Лакшми идти, придерживая ее левой рукой. Правая то отказывалась слушаться, то начинала болеть, то вообще он ее не чувствовал. Плохие симптомы. Пресветленный Ойсин сейчас не поможет.

«Дурацкая ловушка… Сколько времени у нас осталось? А ведь впереди, судя по карте, их еще несколько…»

Хельг злился и с трудом продолжал удерживать маску, надетую возле источника. Лакшми. Йотунова девчонка. Ее беззащитность и полная покорность, с одной стороны, дико раздражали Лиса. Он терпеть не мог, когда кто-то вел себя как полная размазня. Как же ему хотелось сказать Лакшми, что она полная дура и лучше ей сразу после этого испытания покинуть академию. Здесь не место для слабаков. Хочет, чтобы ее защищали — пусть возвращается к мамочке!

Но с другой стороны…

С другой стороны, Хельг не мог не заметить, что ему приятно господствовать над бхаткой. Жутко хотелось воспользоваться ее беззащитностью, покорностью, готовностью со смирением делать то, что ее повелят. В этом было что-то… манящее?

Йотунство! Лис смотрел на Лакшми и видел в ней себя. Нет, не нынешнего Хельга, а мальчишку, служащего любимой игрушкой для издевательств старших братьев. Он так же был беззащитен перед ними. Они потешались над ним и выставляли перед взрослыми полным дураком, а он, глупец, еще верил и надеялся, что братья просто шутят, и скоро шутки прекратятся, и они примут его в свои взрослые игры. Ничего. К шести годам глупая щенячья привязанность к старшим исчезла. Но ощущение беззащитности осталось.

Лис навсегда возненавидел это чувство. А Лакшми всем своим видом напомнила ему о давних днях. Это жутко бесило. Но…

Но ее покорность… ее наивность… Хельг, конечно, слышал, в какой моральной строгости воспитывают отпрысков, особенно дочерей, южные Дома, но и представить себе не мог, что в пятнадцать лет можно не знать, что такое зачатие. Ну а если вспомнить некоторые скульптуры бхатов, то для Лакшми не знать, откуда берутся дети, просто стыдно. А если уж вспомнить храмы бога любви Камы, чьи барельефы представляют собой множество предающихся страсти пар, а иногда троек и четверок, то для представительницы культуры, где царит Цветочный Лучник Кама, это еще и странно. Впрочем, каждая семья воспитывает своих детей по-своему, и кто знает, что за традиции в семье Сингх…

Лакшми споткнулась, прижалась к нему. Хельг даже сквозь мундир почувствовал хрупкость худого девичьего тела и жутко смутился. Лакшми, извиняючись, посмотрела на парня. Лис сглотнул. Проклятье… Как на нее можно злиться? Нет, ее хочется прижать покрепче к себе, успокоить, утешить, чтобы она не чувствовала страха, чтобы она знала, что ее защитят…

Хельг, огненный великан тебя за пятку! Ну ты и дубина. Дубина, с которой раньше тролли под мостами сидели. Да ты ведешься на нее как баран! Это же классический ход — заставить оппонента чувствовать свое превосходство. Вот только Лакшми, без сомнений, просто такая, какая есть, в ней это от природы. Естественная манипуляция, так сказать…

— Ой… — чуть слышно прошептала Лакшми.

Хельг обнаружил, что от переизбытка чувств сжал ладошку южанки сильнее, чем следует. Лакшми осторожно попыталась вытащить руку из его пальцев, но задумавшийся Лис и не думал отпускать бхатку.

— Прости… — растерянно шепнул он, разжимая пальцы.

— Ничего. — Лакшми успокаивающе улыбнулась. — Ты не обращай внимания.

Нет, ну надо же. Он ей больно сделал, а она: «не обращай внимания». Да уж, будь весь набор подобен Лакшми Сингх, то Хельг вертел бы сокурсниками как хотел. Было бы неплохо. Лис предпочитал, чтобы препятствий для его плана возникало как можно меньше. Он был не из тех, кто любил преодолевать проблемы. Лис как раз предпочитал, чтобы проблем не было вообще. Эх, жаль, что так редко когда бывает!

Привлеченная разговором, обернулась белобрысая. Хельг с трудом сдержал подступившее раздражение. Альдис бесила его. Он даже не мог до конца понять почему. Потому что она упертая? Потому что она вынудила его дать клятву? Потому что заставила его тратить время на эту глупую бхатку? Потому что он никак не мог заставить ее поступать так, как ему нужно? Все вместе? Хельгу очень хотелось бросить Лакшми и врезать Альдис. Просто так. Чтобы знала!

Но девчонки еще могут пригодиться. И не просто могут, наверняка пригодятся.

Хельг сердито тряхнул головой. На миг у него задвоилось в глазах. Этого еще не хватало!

Лакшми озабоченно посмотрела на него, спросила:

— Ты в порядке?

Лис прилепил на лицо беззаботную улыбку и успокоил южанку:

— Все хорошо. Я беспокоюсь о том, чтобы мы успели добраться до выхода. Тебе надо помочь. И чем раньше это произойдет, тем лучше.

Лакшми кивнула, зарделась. Хельгу захотелось одновременно сделать две вещи: и покрепче обнять бхатку, и посильнее треснуть ее по затылку. Боги неба, земли и моря, да как она попала в академию?! Лис прикрыл глаза. Бог-Солнце, как же он устал! Свальд вымотал его, а теперь еще возня с этими девками…

Ничего. Он еще заставит Альдис пожалеть о клятве, вытащенной из него. Не о самой клятве, не о содержании ее, а вообще о том, что Хельг поклялся. «Ты пожалеешь… — Хельг посмотрел на Альдис, уверенно шагающую впереди. — Нет, я не нарушу данную тебе клятву. Но ты — пожалеешь…»

— Подходим к квадрату! — предупредила Альдис, вглядываясь в карту.

— Много их там еще?

— Последний. И какая-то странная пометка около выхода. Хотя, — с вызовом в голосе заметила курсантка, — можно посетить еще парочку, если тебе понравилось.

— Ты сходи посмотри, как там условия, а мы с Лакшми потом подойдем.

— Будь у нас побольше времени, я бы сходила. — Альдис с удивлением поняла, что так оно и есть. Сходила бы с удовольствием. Особенно если в компании с кем-нибудь головастым, вроде Хельга. — Интересно все-таки…

— Ну, ты даешь…

— А что, тебе совсем не понравилось? Это же ты разгадал загадку.

— Не надо никуда ходить. Я хочу домой, — несчастным голосом сказала Лакшми.

— Лакшми права. Нам надо выбираться из пещеры. — Хельг так и не ответил на вопрос, но они уже подошли к комнате, отмеченной квадратом, и стало не до того.

Подростки замерли, не решаясь войти. Через дверной проем виднелась каменная статуя, изображающая крылатую деву. В этот раз никаких рисунков.

— Ну что, — нарушила молчание Альдис, — не будем откладывать неизбежное?

Лакшми задрожала, а Хельг нахмурился и успокаивающе погладил южанку по голове:

— Выбора нет. Надо идти вперед.

Альдис набрала воздуха и шагнула, Хельг с Лакшми последовали за ней. Как только вся троица оказалась внутри, каменная плита поползла вниз.

Стены этого помещения были выложены серым необработанным камнем. Не гладким, а бугристым, словно строителям стало лень заниматься полировкой и подгонять глыбы друг к другу. Комната казалась меньше из-за возвышавшейся в середине каменной статуи высотой почти два метра.

«Валькирии, — вспомнила Альдис. — Так называли крылатых дев, сопровождающих богов в битвах. А Храм Солнца по велению Всеотца так назвал воздушные турсы…»

Валькирия протягивала вперед и вниз сложенные вместе ладони. Руки каменной девы находились как раз на уровне груди Альдис. Девушка обошла вокруг статуи, изучая монумент.

— Здесь какой-то стишок.

На постаменте действительно были выбиты стихи.

— Буэ, ну и скверные вирши!

Видел бы их ее учитель изящной словесности, тиранивший девочку амфибрахием и гекзаметром в той, прежней жизни! Его, поклонника эпичных саг древности и возвышенного слога, хватил бы удар.

Хельг придержал Лакшми, помогая ей сесть, и встал за спиной Альдис, тоже вчитываясь в корявые строчки.

— Нам, наверное, нужно что-то сделать с ее руками, — заметил Хельг.

Девушка сокрушенно покачала головой:

— Сокровище? У нас нет ничего, кроме шариков, карты и одежды.

— Меня больше интересует, что имеется в виду под «клеветой и ложью».

— Такое ощущение, что эти слова для рифмы добавлены, — фыркнула Альдис. Ее все еще коробило от бесталанности стихов. — Так… что у нас может быть сокровищем? Шарики? А как быть тем, кто растратил все снаряды? Одежда? Нет, глупо… — Она повернулась к бхатке. — Лакшми, у тебя есть сокровище?

Лакшми побледнела и сжала руку на груди, словно защищая что-то маленькое, но бесконечно для нее дорогое.

— Не отдам, — прошептала она еле слышно.

Хельг выразительно взглянул на Альдис и кивнул в сторону южанки. На что он намекал, Альдис не поняла, но известие о сокровище Лакшми ошарашило ее не меньше, чем мальчишку.

— Нет, ну этого не может быть… — растерянно начала она, обращаясь к Хельгу, и замолчала. Бхатка, набычившись, переводила взгляд с одного своего спутника на другого и отчаянно сжимала кулачок. — Лакшми, а что там у тебя?

Сокурсница только помотала головой. Кажется, она готова была драться за свое «сокровище» до последнего.

Девушка попробовала сосредоточиться. Совершенно невозможно, чтобы в ладони статуе требовалось вложить именно медальон южанки. Или амулет — что там Лакшми на шее носит? Ведь ни у Альдис, ни у Хельга ничего такого с собой не было. А создатели ловушки еще в прошлый раз доказали, что из комнат есть выход, надо только немного подумать.

Хельг подошел к Лакшми, сел рядом, обнял и погладил по волосам.

— Все будет хорошо. Я тебе обещаю.

И тут Лакшми прорвало. Она заревела еще горше и безнадежней, чем тогда, когда Альдис наткнулась на нее. Девушка плакала, уткнувшись в плечо Хельгу, и Альдис даже почувствовала неловкость от этой сцены, как будто случайно увидела что-то непристойное и непредназначенное для чужих глаз.

— Не будет! Никогда уже не будет все хорошо. Я ненавижу эту дурацкую академию! Я никогда не хотела здесь учиться. Я хочу домой, к маме.

— Я тебя понимаю, — тихо сказал Хельг. — Здесь плохо. Здесь причиняют боль. Но мы тебе поможем.

— Как? — спросила бхатка сквозь слезы.

— Я тебя защищу, — серьезно и немного торжественно пообещал юноша.

Лакшми обмякла в его руках. Ее лицо все еще было заплаканным, но на губах опять появилась глупая улыбка. Хельг наклонился над ней.

— Ты мне веришь? — хрипло спросил он.

Альдис почувствовала, как у нее начинают полыхать уши. Ей было безумно стыдно за них обоих. Эта сцена была просто невыносима, ее необходимо прервать, а парочка в углу словно забыла, что в комнате есть еще кто-то, кроме них двоих.

— Да ладно, — сказала она, — может, твое сокровище еще и не подойдет. Может, здесь вообще что-то другое имеется в виду.

Слова девушки вернули спутников к реальности. Лакшми снова напряглась и отстранилась. Хельг вскочил и уставился на Альдис с возмущением и яростью.

«Да, я тебя понимаю. Я бы тоже возмущалась. Но ты сам виноват — нашел время и место».

— Чего смотришь? Оставим пока всякие клятвы. Сейчас нужно задачку решить.

Хельг молчал, прожигая ее взглядом, и Альдис решила подсластить пилюлю:

— Давай, Хельг, ты же умный. Что может быть сокровищем? Может, попробуем шарик? Или карту?

— А может, лучше начнем с одежды?

Это предложение заставило ее растеряться:

— Ты серьезно?

Раздеваться перед мальчишкой?! Неужели он действительно ждет, что она подхватит эту идею?

Альдис на секунду представила, как они втроем голышом стоят перед статуей на холодном полу. Следующая сцена, которую услужливо подсунуло воображение, была еще непристойнее, и она почувствовала, как запылали щеки.

— Что за ерунда!

— Ты не понимаешь. — Парень был предельно серьезен. — А вдруг под клеветой и ложью подразумевается то, что мы обманываем свое природное естество нарядами? Может, нам нужно вернуться в те времена, когда валькирии носились в небесах, а люди были чисты и непорочны.

Йотунство! В этих словах был смысл. И ведь группы изначально не должны были быть разнополыми. Раздеваться перед девушками… это как-то более естественно, что ли.

Каверзное воображение никак не хотело униматься. В памяти всплыли строки из «Наставления любовникам» — сборника ну очень вольных сонетов Петруса Джудиче, который она в тринадцать лет откопала в отцовской библиотеке и перечитывала раз пять со смесью смущения и жадного любопытства.

— Э-э-э… — Альдис сглотнула. — Ты первый! Я могу отвернуться.

— Да без проблем! — Хельг тоже покраснел и начал расстегивать ремень.

— Ой! — взвизгнула Лакшми и тоже отвернулась, зажмурила глаза и закрыла уши ладонями.

В комнате внезапно стало очень тихо, и в этой новой тишине особенно отчетливо были слышны шорохи одежды и позвякивание пряжки.

Альдис стояла, уткнувшись носом в стенку, и ей было стыдно. Стыдно за свое малодушие.

Им-то с Лакшми ничего не стоило отвернуться. А каково Хельгу раздеваться перед двумя девчонками?

Трусость, вот как называлось ее «ты первый». Немного же она сто́ит как солдат, если всегда готова послать вместо себя в бой другого…

— Послушай, Хельг. Может, оставим это на крайний случай? — не выдержала девушка. — Давай сначала попробуем другой подход!

Парень за спиной хмыкнул:

— Можешь поворачиваться.

— Оденься сначала хотя бы.

— А я и не раздевался.

— Что?! — Альдис крутанулась на месте как ужаленная.

Хельг стоял все так же возле статуи в белой рубашке, сжимая в одной руке куртку, а во второй ремень. Под вопросительным взглядом своих спутниц он демонстративно пошуршал тканью и позвенел пряжкой.

На его лице сияла самодовольная улыбка.

— Ну ты и гад! — все, что смогла выдавить из себя Альдис.

Почему-то злиться на парня за эту выходку не хотелось совершенно.

— Всегда пожалуйста. — Сокурсник подмигнул и застегнул ремень на поясе.

Девушка заметила, что пряжка у него испачкана красным. Интересно, уж не встретился ли он где-нибудь в коридорах с Томико?

Она мысленно встряхнулась. Сейчас не время расслабляться. Нужно пробовать разные подходы.

— Может, надо покаяться в грехах? Где-нибудь сидит храмовник и слушает. Как покаешься, «отринешь клевету и ложь», так и двери откроются. — Эта идея неожиданно захватила Альдис. Только…

«Только сказать правду я все равно не смогу».

— Начинай, — тут же отзывается Хельг. Сам он подошел к статуе и начал изучать ее ладони.

Альдис встала на колени и попыталась настроиться на нужный лад. Ей уже приходилось исповедоваться отцу Джавару, ничего сложного в этом не было…

— Я грешна, отец мой. Я не слушалась эрлу Ауд, не уважала старших и дерзила.

Хельг попробовал надавить статуе на руки.

— Не выполняла данные мне поручения, оскорбила майнора Горнего Дома, сбежала от наставницы Нода на корабле.

Хельг прислушался с откровенным интересом.

— Промолчала о драке, подвела свою группу, не проявила должного понимания и терпения.

Хельг отпустил руки статуи и внимательно посмотрел на Альдис.

— Редко вспоминала о Всеотце Небесном и почти забыла слова молитвы. Каюсь в этом и прошу прощения. Клянусь одуматься и искупить свою вину.

Еще пару секунд она стояла на коленях, склонив голову, потом встала, деловито отряхнулась и обратилась к спутникам:

— Теперь вы.

— Ничего не произошло, — скептически заметил Хельг.

— Надо, чтобы все покаялись, тогда произойдет.

Не то чтобы Альдис сама в это верила, однако ей было обидно каяться в одиночку. Да и послушать исповедь Хельга любопытно.

Вся самоуверенность мальчишки куда-то подевалась, он внезапно осунулся и стал выглядеть старше.

— Ты что, правда веришь в эту чепуху? — устало спросил он.

«Нет, не верю, — хотелось сказать Альдис. — Это я от безнадеги, потому что не могу придумать ничего лучшего». Но ответить она не успела. Лакшми рухнула на колени и начала каяться:

— Я грешна, Всеотец Небесный! Я не слушалась маму…

— Это уже слишком, — заявил Хельг, не вслушиваясь в перечисление мелких грешков южанки.

Альдис кивнула. Она хотела слегка подшутить над Хельгом, а не над испуганной и больной девочкой.

— …и прошу прощения. Клянусь исправиться и искупить вину. — Лакшми почти распласталась на полу, вымаливая у Всеотца прощения за свою непутевую жизнь, и Альдис неожиданно разозлилась.

— Теперь ты, — подчеркнуто невозмутимо обратилась она к Хельгу.

Сокурсник посмотрел на нее пристально и злобно. На секунду показалось, что из-под личины неплохого и неглупого паренька выглянула злобная харя йотуна. Выглянула и спряталась. Потом Хельг неожиданно ухмыльнулся и встал на колени:

— Я грешен, Всеотец! Прости меня! Я пил кровь младенцев и отравлял колодцы!

Лакшми ойкнула, а Альдис почувствовала досаду. Ну да, этого и следовало ожидать.

— Я грабил обездоленных и убивал слабых!

Глаза у Лакшми стали круглыми, как два блюдца.

— Я живу уже тысячу лет, и руки у меня не то что по локоть в крови — я в ней принимаю ванну каждое утро! И вообще, Всеотец, это я устроил Катаклизм. Прости мне грехи мои. — Хельг раздраженно взглянул на Альдис. — Ну как — хватит?

«Что за отвратительный балаган!»

— Тьфу ты! Теперь мы не узнаем, сработало бы это или нет.

Юноша вздохнул, что-то быстро прикинул в уме и снова встал на колени:

— Я грешен, Всеотец. Я осквернил свои уста ложью. Я прошу простить меня.

Ничего не произошло.

— Не сработало, — отметила Альдис, чувствуя, как губы против воли расплываются в ухмылке.

— Я так и думал.

— Ну, хоть попытались.

— Послушай, — с ядовитой улыбочкой начал Хельг. — А ты бы могла чистить мне сапоги до конца учебы каждый день?

Альдис оторопела:

— Чего?

— Говорю — могла бы ты чистить мне сапоги до конца учебы каждый день?

— Одна такая уже предлагала мне чистить, — ответила девушка, ощущая, как в груди поднимается обжигающе-холодная ярость. — Тебя послать туда же или подальше?

— Ну, может, хотя бы попытаешься? Ты же у нас сторонница таких методов решения проблем.

Альдис замерла, не зная, как реагировать на такое. По всем правилам стоило бы обидеться, но внезапно ей стало смешно. Вся эта ситуация — и глупая идея с покаянием (действительно глупая, чего уж тут отрицать), и спор на ровном месте со спутниками не стоили ни ссоры, ни обиды.

— Буду чистить твои сапоги в обмен на стирку моего мундира. Мир?

— Мир, — лучезарно улыбнулся парень и протянул руку. Альдис радостно пожала ее.

— Послушай, — сказал Хельг. — Ты прости меня за такое поведение. Я просто разнервничался. — Он понизил голос. — Я хотел узнать у Лакшми, что это у нее за «сокровище», но ты помешала. Я очень ценю твою помощь, но в нынешней ситуации нам нужно быть сдержаннее и спокойнее.

— Все нормально. Ты был прав — дурацкая идея с покаянием. — Альдис тоже понизила голос. — Да не поможет ее сокровище — сам подумай. Надо искать другой способ.

— Я все равно попробую. — Хельг снова повысил голос и обратился к бхатке: — Лакшми, мне кажется…

Пока Хельг увещевал Лакшми, Альдис перешла к активным действиям. Ухватившись за крыло каменной валькирии и поставив ногу на край ее одежды, девушка взобралась по статуе. На плечах у монумента был удобный насест, словно специально созданный для того, чтобы можно было передохнуть и оглядеть комнату с высоты. Она бросила быстрый взгляд по сторонам. Стены как стены. Хотя…

— Ого! А ЭТО что?

— Где?! — мигом вскочил Хельг.

Альдис не ответила, поспешно спускаясь с валькирии. Чтобы не тратить время, она спрыгнула с крыла и пролетела последний метр. Пол больно ударил по ногам. Не обращая внимания на град вопросов, девушка рванула к противоположной стене и начала карабкаться.

Грубые камни идеально подходили для таких упражнений, даже лучше, чем мощные сосны и платаны, которые она в детстве излазила вдоль и поперек. Через минуту Альдис была под потолком. Она не ошиблась, с этой стороны между стеной и потолком оставался зазор полметра в высоту и полтора в ширину, разглядеть который снизу было практически невозможно. Курсантка сунула голову в щель. С другой стороны стены продолжался уже привычный коридор, освещенный масляными фонарями.

— Да что там такое?! — крикнул снизу Хельг.

— Здесь можно пролезть! Я вижу коридор!

— Куда он ведет?

— Отсюда не видно. Если верить карте, это дорога к выходу!

— Ты уверена? Там нет никаких ловушек?

— Только прямой коридор. И пометка перед выходом. — Девушка убрала карту и спустилась. — Можешь сам проверить. Залезть легче легкого. Только… — Альдис поймала умоляющий взгляд Лакшми и осеклась. С бхаткой залезть будет не так-то просто.

— Ладно, — решился парень. — Пойду проверю, что там. А вы подождите меня.

— Хельг!

Он обернулся:

— Что?

— Ты поклялся!

— Я помню.

Хельг исчез по ту сторону лаза, и в комнате снова стало пугающе тихо.

Лакшми поежилась:

— Как ты думаешь, Хельг вернется?

— Думаю, да. Он хоть и со странностями, но положиться на него можно.

Мечтательная улыбка осветила лицо южанки:

— Он хороший, правда?

— Пожалуй, что хороший. Хотя шутки у него дурацкие.

Лакшми хотела еще что-то сказать, но не успела — Хельг вернулся.

— Одно из двух. Или нас дурят и коридор обманка, или нас дурят и обманка эта статуя и стихи, — раздраженно сказал он, спрыгивая со стены.

— Это тот самый коридор?

— Да. Судя по всему — больше никаких сюрпризов.

— Тогда надо придумать, как перебраться на ту сторону. — Альдис кивнула на Лакшми.

— Это не проблема, — отмахнулся Хельг. — Ты заберешься первой, а я подсажу Лакшми и подниму ее. Затем залезу следом, спущусь. Ты спустишь Лакшми мне. И всего делов.

К нему стремительно возвращалось хорошее настроение.

— Испытание — лучший способ составить психопрофили новых курсантов. Конечно, фиксация и обработка данных требуют терпения. Но результат того стоит. — Отец Гуннульв остановился напротив зеркала и заглянул в него.

Его спутник — молодой чжан в голубых одеждах ордена Небесного Ока — с неподдельным восхищением окинул взглядом помещение Центра.

— Учитель, отсюда можно заглянуть в любой уголок пещеры?

— Не в любой. Мы контролируем перекрестки, некоторые коридоры. И, разумеется, комнаты-ловушки.

— Неужели такое возможно построить без помощи Силы?

— А кто говорил об отсутствии Силы? — усмехнулся храмовник.

— Но… — Чжан смутился. — Учитель, я ничего не вижу… и не чувствую.

Душевед усмехнулся, слегка отодвинул деревянную панель возле зеркала и поманил собеседника пальцем. Юноша приблизился. Вдоль шороховатой каменной стены толстым пучком змеились золотые нити, оплетая изнанку зеркала изысканным кружевом. За деревянной панелью не было темно — золотые нити светились собственным, не отраженным светом. Верный признак работы соматика. Юноша уставился на них, не умея скрыть любопытства:

— Какая великолепная работа, Учитель!

— Здесь действовал мастер, мальчик. И не один.

Чжан последовал за храмовником вдоль ряда матово отсвечивающих зеркал и блестящих слуховых трубок. В зазеркалье юноши и девушки дрались, забрасывали друг друга шариками, искали выходы из комнат-ловушек. А у каждого зеркала, у каждой слуховой трубки сидели послушники ордена и старательно конспектировали все происходящее в пещере.

— Учитель, а в чем смысл испытания?

Отец Гуннульв вздохнул:

— На мой взгляд, тебе это вообще не нужно. Твоим образованием занялись слишком поздно, из тебя никогда не получится хорошего душеведа.

— Но иерарх сказал…

— Знаю, — оборвал юношу храмовник, — поэтому мы и здесь. Испытание показывает, чего стоит и на что способен каждый курсант. А иногда даже, с кем он лучше всего будет взаимодействовать. Но правильно истолковать результаты — это искусство сродни твоей работе с Силой.

Чжан смутился:

— Я не это хотел узнать.

— Не знаю, что ты хотел узнать, но я объяснил, в чем смысл испытания, — ворчливо заметил храмовник. Потом взглянул на обманчиво покорную позу молодого храмовника и смягчился: — Ладно, ты ведь все равно не отстанешь. Существуют две основные стратегии, которые выбирает группа. Мы их называем «кит» и «килька».

— Кит и килька?

— Да, по пословице. «Лучше килька в сетях, чем кит в океане». Любители риска, то есть «киты», начинают охоту за другими группами. «Кильки» делают ставку на призовые баллы за отсутствие «убитых» в команде.

— А какая стратегия правильная?

— Та, которая приводит к победе. Нет единого рецепта, все зависит от курсантов. Больше всего очков можно получить, если быстро и скрытно добраться до выхода, не вступая в бой, и уже там устроить засаду. С учетом баллов, начисляемых за прохождение ловушек, так можно набрать больше тысячи очков на команду. Но только если получится избежать стычек и пройти ловушки, а это удается далеко не всем.

— А сколько всего баллов можно набрать?

— Максимально возможный результат — тысяча триста. Хотя в записях ордена есть сведения о группе, которая умудрилась набрать тысячу триста двадцать баллов. — Храмовник усмехнулся и покачал головой, словно этот факт его до сих пор изумлял. — Но смысл испытания и его ценность для нас не в зачетных таблицах.

— Я понимаю…

— Это ты думаешь, что понимаешь, Лю. Ума не приложу, зачем иерархам взбрело в голову учить соматика основам душеведения. Ты случайно не знаешь?

Чжан покачал головой и прикрыл глаза, отчего его лицо превратилось в невыразительную маску.

— Не знаю, Учитель. Прошу вас, продолжайте урок.

Храмовник потянул паузу, вглядываясь в лицо ученика, словно что-то выискивая в нем.

— Ты знаешь, — наконец сказал он. — И я, кажется, тоже догадываюсь.

Чжан не изменил позы и даже не поднял взгляд.

— Прошу, Учитель, продолжим урок.

— Продолжим. Интересен момент выбора лидера. Обычно на начало испытания в группе уже складывается определенная иерархия. Но мы бросаем им кость — намекаем, что командовать должен тот, у кого карта. Для психопрофиля важно, как поступит каждый член группы в такой ситуации. Бывает, что подростку с картой удается изменить уже сложившийся баланс сил. Если в группе сразу несколько человек претендуют на лидерство, то необходимо выяснить, смогут ли они забыть о своих амбициях ради общей цели и кто уступит.

— А если конфликта не будет?

— Для хорошего душеведа, мальчик, даже отсутствие ответа является ответом.

Юноша кивнул и остановился у зеркала, в котором отражалась запертая комната с тремя курсантами. Темноволосая бхатка сидела на полу, двое свандов — юноша и девушка о чем-то спорили.

— Ловушка. — Отец Гуннульв подошел и встал рядом. — Ловушка — это проверка на сообразительность, инициативность, умение работать в команде и многое другое. Мы учитываем все — время, затраченное на решение, количество ложных версий и их разновидности, активность курсантов. Вот в этой неполной группе, например, только двое работают над решением. Третья — балласт. Правильно я понимаю? — обратился он к послушнику, конспектирующему происходящее.

— Не совсем так, пресветленный, — поклонился послушник. — У нее травма ноги. Очень интересный случай. Нетипичный.

— И чем же он интересен?

— Вот эта беленькая. — Послушник ткнул пальцем в свандку. — Ее зовут Альдис. Она из той группы, за которой я должен был следить изначально. Нашла девчонку в коридоре и заставила вот этого парня идти с ними.

— То есть они все из разных групп? — удивился чжан.

— Так и есть. Нетипичный случай.

— Любопытно. Продолжай вести конспект, потом покажешь мне записи. — Отец Гуннульв застыл у зеркала, наблюдая за тем, как поднимается дверь выхода. — А они хорошо работают в паре, — одобрительно заметил он. — Альдис… да, помню ее. Скрытная тихоня… Мальчик — майнор Горнего Дома.

Дети покинули комнату, и послушник поспешно отпустил рычаг, приводящий в действие подъемный механизм двери. Часть стены снова поползла вниз. Пресветленный Гуннульв вместе с послушником и молодым храмовником перешли к следующему зеркалу, отражавшему коридор за комнатой-ловушкой. Маленькая группа как раз проходила мимо зеркала. Впереди шла Альдис с картой. За ней ковыляла бхатка, опираясь на мальчика.

— Ты в порядке? — донесся из слуховой трубки встревоженный голос бхатки.

— Все хорошо. Я беспокоюсь о том, чтобы мы успели добраться до выхода. Тебе надо помочь.

— Мило, — прокомментировал пресветленный Гуннульв. — Меня всегда очень трогают такие сцены, Лю.

— Хотя бы понятны мотивы мальчика, Учитель.

— Не делай поспешных выводов — первая заповедь душеведа.

Они проследовали дальше за тройкой курсантов. Отец Гуннульв рассеянно поглядывал в зеркала и рассуждал вслух:

— Первая ловушка одновременно проста и сложна. Чтобы пройти ее, нужно внимание и умение анализировать данные. Самое сложное — понять, где искать. Но вторая ловушка еще проще и еще сложнее. Она требует совершенно иного подхода, и многие на этом ломаются. Не каждому дано преодолеть инерцию мышления.

— А сколько всего «птенцов» доходит до выхода вовремя, Учитель?

— В разные годы от двадцати до тридцати человек. Как правило, именно из них вырастают лучшие пилоты академии.

Подростки вышли к комнате со второй ловушкой, и отец Гуннульв оживился.

— Давай помолчим, Лю. Следить за процессом поиска решения очень познавательно.

Чжан кивнул. Тишину прерывали только звук голосов из слуховой трубки и поскрипывание пера послушника, ведущего записи.

— Учитель?

— Да, Лю.

— Что делают с записями?

— Их обрабатывают и приводят в единый формат. Потом я лично составляю психопрофили на их основе.

— Я слышал, вы один из лучших профилистов Ордена, Учитель.

Отец Гуннульв ничего не ответил на такой лестный для себя отзыв. Он вынул из кармана часы и кинул короткий взгляд на стрелки.

— Осталось меньше получаса. Ты хочешь пойти к выходу и полюбоваться на тех, кто все-таки прошел лабиринт? Или останешься здесь?

— Если вы дозволите, Учитель, я предпочел бы остаться в Центре.

— Дозволяю. И даже останусь вместе с тобой.

Судя по карте, дальше находился обычный коридор. Ни квадратов, ни перекрестков. И так до самого конца, до того места, где коридор вместе с множеством других туннелей вливался в большую пещеру.

— Теперь нам осталось только дойти до выхода. — Альдис улыбнулась. — Уже недолго, Лакшми. Потерпи еще немного.

— Наконец-то все это закончится. — Бхатка с облегчением вздохнула.

Хельг промолчал. Он думал. Думал о последней пещере перед выходом. Впрочем, мысли иногда перебивались смущающими образами, неотрывно преследовавшими Хельга от комнаты с валькирией. Почему-то Лис никак не мог избавиться от будоражащих мыслей, возникших от предположения «а что, если бы он и девчонки все-таки разделись бы?». Конечно, обе были худющими и вообще не в его вкусе, но невольно представлялось, как Альдис и Лакшми прижимаются к нему, а он уверенно сжимает их…

Да твою ж мать! Прав был Стейнмод: стоит мужчине отвлечься на женщину — и все, нет мужчины.

В роще, расположенной в конце террасы, щебетали птицы. Их дневные игры подходили к концу, и заливистые трели становились все тише. На мир наступала ночь, и вечер, ее авангард, спешил приготовить земли людей к приходу Повелительницы Закатов.

Отец Гуннульв неспешно просматривал отчеты о первом испытании. Пачка листов в кожаной папке на круглом столике содержала все необходимые сведения. Рядом с папкой расположился чжанский заварной чайник и блюдце из тонкого фарфора. Иногда пресветленный Гуннульв наполнял блюдце чаем и быстро, в один глоток, выпивал его.

Увлекшись отчетом о группе Дроны Махавидья (она первой и без потерь дошла до выхода), Гуннульв не сразу заметил, что сзади кто-то появился. Вздрогнув от неожиданности, жрец раздраженно посмотрел назад.

— А, это ты. Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не смел подкрадываться ко мне?

— Сто пятьдесят восемь раз, отец Гуннульв. С этим разом — сто пятьдесят девять.

— Ты их считаешь?

— Я просто помню, отец Гуннульв. Вы же знаете, меня хорошо учили помнить и вспоминать.

— Знаю, знаю. И? Зачем ты пришел?

— Мои наблюдения.

На стол легла толстая тетрадь. Отложив папку, Гуннульв взял тетрадь, быстро пролистнул заполненные рядами рун страницы.

— Твоя коллега не так оперативна, — заметил храмовник. — Впрочем, отчеты вы должны были сдать только через неделю.

— Пещера утомила меня, отец Гуннульв. Я хочу отдохнуть эту неделю.

— И поэтому ты закончил отчет раньше времени? Ты меня удивляешь. Кстати, сколько раз я тебе это говорил?

— Двести тридцать четыре раза, отец Гуннульв.

— Вместе с этим разом?

— Вместе с этим.

Гуннульв хмыкнул и ничего не сказал, снова пролистал тетрадь.

— О! — удивился он. — Ты даже и за ней следил? Вы же вместе делаете одно дело.

— Я должен докладывать о поступках каждого ученика, не так ли, отец Гуннульв? Я буду рад, если мои действия будут описаны и в ее отчете. Храм Солнца должен знать все.

— Все может знать только Всеотец. Храм Солнца способен лишь идти путями, которые Он указывает, и верно служить Его потомкам.

— Да, отец Гуннульв. Вы правы. Я неправильно выразился — Храм Солнца должен знать все, что он способен знать.

— Если оставить официальность отчета, — отец Гуннульв положил тетрадь обратно на столик, — что ты можешь сказать о наборе?

Собеседник храмовника на мгновение задумался.

— Дети.

— Дети? И это все?

— Да, отец Гуннульв. Они дети, которые забыли, что они дети. Стараются вести себя как взрослые.

— А ты?

— Я?

— Ты же тоже… из детей.

— Я знаю, что я ребенок, отец Гуннульв. А вот они почти все забыли. Так что у меня есть преимущество: я осознаю границы своих возможностей.

— Не задирай нос. — Жрец постучал костяшками пальцев по папке с отчетами о первом испытании. — Многие из них — не так много, как хотелось бы, но все-таки — многие из них хорошо показали себя во время первого испытания. Не говоря уже о некоторых сюрпризах, которых мы не ожидали. В этом году северяне более успешны, чем в прошлом. К тому же гальтки превзошли все ожидания. Лишь одна из них не «выжила» в пещере.

— В этом году пещера не так сложна, как в прошлом.

— Откуда тебе это знать?

— Я уже знаю, кто следит за предыдущим набором, отец Гуннульв. И мы уже общались.

Пресветленный Гуннульв нахмурился.

— Ты же знаешь, как я отношусь к самодеятельности за моей спиной.

— Да, отец Гуннульв. Смиренно прошу прощения. Но мне выпал удачный случай поговорить с собратом вдалеке от мирских глаз и ушей…

— Виндерхейм — это не тот мир, к которому ты привык! Академия сложнее и непредсказуемее, нежели дрязги орденов! Интересы Домов, армии и Храма переплелись в ней! — Гуннульв раздраженно наполнил блюдце чаем и выпил его, успокаиваясь. — Орден Святого Знания в последнее время присылает к нам своих соглядатаев под видом сотрудничества. А конунг только рад, что жрецы пытаются решить свои разногласия. Нам пришлось построить монастырь ордена Пантеона на Хеллугьяре, чтобы не допустить их сюда, на Виндерхейм.

— Всеотец, должно быть, печалится, когда смотрит на наши ссоры, отец Гуннульв. Я еще раз прошу простить меня. Я совершил ошибку, но благодаря вам осознал ее и больше не повторю.

— Твоя лесть мне противна. Прекрати.

— Слушаюсь, отец Гуннульв. Могу ли я задать вам вопрос?

— Задавай. Твои мысли иногда… довольно интересны.

— Что такое «берсерк»?

Гуннульв рассеянно посмотрел на горизонт. Дагр отправлялся в Асгард, а на смену богу дня спешила его мать Нотт. Око Бога-Солнца, везомое златогривым Скинфакси, неторопливо поглощалось водами Мирового океана. Святое Писание предупреждало, что где-то там, в темных глубинах, ждет своего часа Ёрмунганд, жаждущий отомстить Всеотцу. Нередко в море можно встретить горючую маслянистую жидкость, красно-коричневым пятном растекающуюся по воде. Моряки верили, что это кровь из незаживающей раны Мирового Змея.

— Послушай…

— Да, отец Гуннульв?

— Если ты хочешь остаться в академии в этом году… Нет. Если ты хочешь остаться в академии и не вернуться обратно на родной остров, где ты, по всей видимости, в скором времени просто исчезнешь, то в ближайшие два года не будешь спрашивать никого о том, что такое «берсерк». Тебе понятен мой ответ?

— Более чем, отец Гуннульв.

— Хорошо. А теперь возвращайся. Вальди Хрульг ночью устроит вам тренировку, и тебе лучше на ней быть. Иначе… У него своеобразный подход к воспитанию будущих пилотов «валькирий».

— Я уже это понял. Впрочем, не только я.

— Что ты имеешь в виду?

— Хельг из моей группы. Он довольно точно подметил, как Хрульг наказал нас за то, что сам заставил сделать. В интересную группу я попал, отец Гуннульв.

— Этот Хельг… Если он такой сообразительный, как ты говоришь, то уверен ли ты, что он тебя ни в чем не заподозрит?

— Не беспокойтесь, отец Гуннульв. Хельг тоже забыл, что он еще ребенок. Меня беспокоит только то, что я не знаю, из какого он Дома. Он не называл имени отца, не говорил, к какому роду принадлежит. Он не дает ни одного намека на свое происхождение.

— Хельг… Это тот парнишка, который прикрылся девчонками на выходе? Помню, помню. Сейчас, можешь на секундочку задержаться. — Гуннульв порылся в папке, достал лист. — Итак. Хельг Гудиссон. Из рода Вегарда Торгестссона. Дом Выжженной Земли. Последний по статусу среди Горних Домов, хотя один из первых по накопленным богатствам. Тебе хватит этих сведений?

— Дом Выжженной Земли… Это многое объясняет. Он тайно стремится к лидерству, как и его Дом. Да, отец Гуннульв. Мне хватит этих сведений. Благодарю вас.

— Тогда иди. Следующий отчет — через две недели. Впрочем, ты этого не забудешь.

— Не забуду, отец Гуннульв. До свидания.

Храмовник посмотрел на темный небосвод, на котором застенчиво появлялись первые, еще едва заметные звезды. Его собеседник исчез так же незаметно, как и появился. Вздохнув, Гуннульв поднялся, забрал со столика папку и тетрадь и отправился в невысокий домик, прячущийся между зарослями рощи.

Ночью его ждала долгая работа по анализу первого испытания.

Сегодня Торвар жаловался на сон. Снова. Опять. Заново. В который уже, Хель его побери, раз!

Началось все, как и всегда, за завтраком. «Птенцов» уже должны были погнать в пещеру. Так и хочется добавить: на убой. Интересно, что в этом году уготовили? Когда мой набор топал под темные своды, нашим заданием было сдирать друг с друга медальоны. Хрут, помнится, мне руку сломал. Я потом горевал, думал, что я слабак, и вообще. Откуда ж мне было знать, что Хрут мог в пещере всем руки переломать и не вспотеть? А захотел, то и ноги бы переломал. Для симметрии и гармонии.

А, йотун с ним, неважно.

Так вот. Прыщавенький наш с мрачной рожей уселся за стол (слово «прыщавенький» подчеркнуто волнистой линией и под ним написано: «Перестать называть Торвара „прыщавеньким“, срочно; в конце концов, он не виноват. А так еще и вслух можно сдуру брякнуть») и сказал в сердцах:

— Дурацкий сон!

И с надеждой уставился на нас. Ждал, что мы примемся расспрашивать и соболезновать. Мне было лень, и я хотел есть. Остальные потом признались, что им просто надоело общаться с Торваром на тему его «дурацких» снов. В общем, ответом Торвару послужило дружное чавканье. Тори помрачнел, уткнулся в тарелку и стал похож на нахохлившегося воробья.

Рангфрид — ах! солнышко мое! песнь моего сердца! я ради тебя… (тщательно замазано) вздохнула и отложила ложку. Улыбнулась страдающему Торвару:

— Тебя снова мучают кошмары?

Ах, Рангфрид! Твоему добросердечию нет предела! Если бы мы (тщательно замазано и приписка на полях: «Спокойнее, Тор, спокойнее»)…

— Мучают — не то слово! — заявил сияющий, словно новая золотая монета, Торвар. Скегги не удержался:

— Ага, значит, ты ими наслаждаешься. Тогда заткнись и дай поесть спокойно.

Но Торвар, приободренный поддержкой Рангфрид, плевать хотел на Скегги. Его уже несло, как стремительно взлетающую «Молнию»:

— Вокруг темным-темно. Никого нет…

— Даже тебя, — снова не удержался Скегги.

— …но я чувствую: есть кто-то.

— Торвар, тебе говорили, что ты последователен и логичен?

— И он огромен, невероятно огромен, а я просто мелюзга, малёк рядом с китом. И я во сне думаю: а вдруг это бог? Может, небожитель решил обратиться ко мне? И тут, словно Всеотец сквозь мрак Катастрофы…

— О, литература пошла. Эй?!

Хрут пнул Скегги под столом, и парни принялись мрачно мерить друг друга взглядами.

— …хлынул свет, разгоняя тьму, и я услышал, как меня окликают. Кто-то далекий произносил мое имя и звал к себе. Я иду, иду, раздвигаю тьму, а там… — Торвар выдержал драматическую паузу. — Огромный страшный мертвец. И тут я просыпаюсь, весь в поту.

— То-то от тебя попахивает так… — проворчал тихо Скегги.

Хрут не услышал, а я услышал. И пнул его вместо Хрута. Удачно пнул: Скегги решил, что это снова Хрут, и недобро поглядел на своего извечного соперника. Ну, потом опять устроят соревнование по оперированию силовыми полями и успокоятся. По крайней мере, Скегги. Хрут и так выглядит, будто он снизошедший на землю бог спокойствия.

— Уже третий день снится, — пожаловался Торвар. — Не могу выспаться, сомнамбулой на занятия хожу. Боюсь, вдруг пилотировать будем, а мне аукнется? Вдруг посреди полета засну?

— Бедный, — пожалела Торвара Рангфрид. — Ты к душеведу обращался?

— Ну уж нет! Я лучше в море Мрака по собственной воле поплыву!

Душеведов Торвар не любил. И я не любил. И Хрут не любил. Кто их вообще любит? Скользкие, мерзкие, гадкие; гниющий солнцегриб и тот приятнее.

(Далее тщательно заштриховано, и приписка: «Об этом и думать не смей!»)

— Мне… тоже… снилось нечто подобное… — задумчиво протянул Хрут, когда мы тщательно драили Брунхильду. Я сначала и не понял, о чем он. Мой твейр любит долго думать перед тем, как что-то сказать, тщательно взвешивая и осмысливая каждое слово.

— Подобное? — переспросил я, ревниво рассматривая правое крыло Брунхильдушки.

Инженеры внимательно следят за состоянием «валькирий», но то отношение ремесленника к готовому изделию. Я же — хозяин. Я должен ухаживать за нашей «Молнией» еще обстоятельнее и внимательнее, чем инженеры гильдии. Кто знает, может, сюда вплетается и чувство вины — ведь я в своем роде изменил Брунхильдушке. Вандис, помнится, весьма выразительно крутила у виска пальцем, когда я просил прощения у нашей «Молнии». Ну, она не понимает. Вандис не понимает. Брунхильда — она куда моей фрир понятливее.

— Сон… Торвара. Мне тоже снится… как меня зовут.

Я в это время рассматривал нечто похожее на царапину (пускай и микроскопических размеров!) и поэтому не сразу обратил внимание на значение слов Хрута. Лишь потом дошло, когда я прекратил орать, что угоню «Молот» и сброшу на тупых инженеров десятка три взрыв-сфер.

— Что, такой же сон? — спросил я.

— Другой, — не уточняя, сказал Хрут. — Но… похожие ощущения. И мертвец был. Одно могу сказать… плохо ему. Тому… зовущему…

Я подождал еще немного, но мой твейр решил не продолжать разговор. Высказал, что думал, и снова за броню непоколебимости и неторопливости. Что хотел этим сказать, что подразумевал — сам думай, если надо. А мне не надо. У меня и своих забот полон рот. Например, оказывается, надо посетить лекции наставника Ругга, где мне и мне подобным поведают, что такое педагогика, с чем ее едят и какие методы применить, чтобы воспитать «птенцов» высококлассными профессиональными пилотами, патриотами, воинами и высокоразвитыми личностями.

Вот так вот. А я-то думал, нас тут учат турсы водить. Ан нет — из нас тут личностей делают. Индивидуальности, не побоюсь этого пошлейшего слова. К йотунам. Всех к йотунам. Кроме Рангфрид. А всех остальных — в ледяные глубины Йотунхейма.

В общем, у меня и так куча проблем, о других думать некогда. К тому же сны, как у Торвара и Хрута, мне не снились, не снятся и, надеюсь, сниться не будут.

Короче: НУ ЕГО ВСЕ В НИФЛЬХЕЙМ!

«Разрушитель» двигался прямо на Хельга. Громадная махина приближалась неумолимой лавиной, способной раздавить на своем пути все что угодно. Вращающиеся лезвия в нижних руках-манипуляторах легко разрезали деревья и замешкавшихся на пути «эйнхерия» солдат. Пехота, вооруженная легкими переносными брахмадандами, не могла нанести турсу вред, снаряды чакрометов лишь бесполезно стучали по корпусу боевой машины.

Хельг послал волевой импульс и дернул на себя рычаги, заставляя «Ярость» резко уклониться вправо. Вовремя! Гамбантейн на левой верхней руке-манипуляторе «Разрушителя» выпустил десятиметровую струю кислоты. Стоявший позади турса Хельга «Дварф» попал прямо под выстрел кислотной пушки и теперь таял, словно плавящаяся свеча.

«Вперед!» — мысленным приказом Хельг послал боевую машину навстречу «Разрушителю». И прежде чем водители вражеского «эйнхерия» успели воспользоваться шипастым шаром на цепи, расположенным на правой руке-манипуляторе, Лис приблизился достаточно близко. Четко рассчитав время, он дернул пусковой рычаг, задействуя прыжковые установки. Здоровенный моргенштерн промчался под «Яростью». А в следующий миг турс Хельга обрушился всем своим немалым весом на неприятельского «эйнхерия».

«Разрушитель» вскинул нижние манипуляторы. Вертевшиеся с бешеной скоростью лезвия могли изрядно покорежить «Ярость», но Лис не позволил этому случиться. Плечевые установки загудели, метая в манипуляторы вражеского турса кусаригамы — серпы на цепи. Воля Хельга и система наведения «Ярости» не подвели: серпы вонзились прямо в нижние манипуляторы. Заработали устройства плечевых механизмов, втягивая кусаригамы, нижние манипуляторы «Разрушителя» поднялись и задели верхние. Из рассеченного гамбантейна обильно хлынула кислота, заливая торс и ноги вражеского «эйнхерия».

Приземлившись на «Разрушителя», «Ярость» Хельга окончательно вывела неприятельского турса из строя. Водители выбрались через задний люк, но их окружили пехотинцы. Лис улыбнулся. Он справился! Провались все в Нифльхейм, но он справился!

Битва происходила у подножия горы, поросшего редким лесом. Большинство соратников Хельга уже полегли, но парень упорно не желал сдаваться. Из боеспособных «эйнхериев» остались только четыре «Дварфа», шесть «Яростей» и один «Вулкан». Для обеспечения связи использовались два «Курьера». Пехотинцев осталось не больше четырех десятков. Обещанное подкрепление не спешило с прибытием, а враг постоянно выпускал на арену действий новые боевые машины.

Хельг выслушал доклад водителя «Курьера», прибывшего к месту схватки «Ярости» и «Разрушителя» спустя пять минут после окончания сражения. Перед началом битвы Лис послал один из турсов типа «Ярость» подняться повыше на гору и следить за территорией. Приставленный к этому турсу «Курьер» исправно поставлял от него информацию об общей картине боя.

Так-с… Оставшиеся «Дварфы» медленно двигались севернее, слева по отношению к Лису. Они пробивались сквозь пехоту противника и пока что не столкнулись с вражескими «эйнхериями». Да, повезло, что «Разрушитель» решил напасть на командира, столкнись он с «Дварфами» — и Хельг бы лишился поддержки слева, которая забирала на себя основные силы вражеской пехоты.

Пять «Яростей» двигались чуть впереди. Судя по всему, их потрепал серьезный противник. Согласно докладу, у трех из них не работали прыжковые установки, четыре лишились кусаригам, и ни у одной не осталось чакр для штурмовых брахмаданд. Однако группа продолжала действовать и упрямо пробивалась к главной вражеской крепости, откуда муравьиными колоннами шли новые вражеские пехотинцы.

«Вулкан» бесчинствовал справа, на юге, заполняя жидким огнем вырытые наспех окопы врага. Нехорошо, что он только с пехотой. Пока что солдаты справляются, прикрывают «Вулкан», но попади шальная чакра в баллон с горючей жидкостью — и никому вокруг огненного «эйнхерия» не спастись. Надо перегруппироваться, отдать приказ «Вулкану» и «Дварфам» выдвигаться на соединение с «Яростями» и захватывать крепость. У врага не осталось ни одного турса, и теперь на поле боя были только пехотинцы, совершенно беззащитные перед мощью «эйнхериев».

А это значило только одно.

Победа!

Он побе…

«Ярость» тряхнуло. Хельг стукнулся затылком о спинку управляющего кресла и стиснул зубы. Удар был смягчен мягкой подкладкой губчатого «шлема», но все равно затылок побаливал.

Что за йотунство это было?!

Мир содрогнулся от ужасного грохота, который, казалось, расколол небеса напополам. Рой ярких сверкающих лучей ударил по «Курьеру», обманчиво-ласково обнял его — и в следующий момент «эйнхерий» начал распадаться на части, которые прямо в падении обращались в прах.

Хельг закричал.

В следующий миг грохот снова сотряс мир. Мультисенсорика «эйнхериев» позволяла ненадолго усиливать визуальное восприятие турсов за счет остального, и Хельг сумел увидеть, как по горе промчались те же яркие лучи, которые уничтожили «Курьера».

На этот раз их добычей стала прятавшаяся на горе «Ярость».

Снова громыхание. Хельг еще цел, а значит, новой целью оказались либо «Дварфы», либо «Ярости», либо «Вулкан».

Спустя два громыхания все было кончено. Судя по всему, отряд «эйнхериев» Хельга был полностью уничтожен.

Спустя несколько мгновений показался и сам уничтожитель.

«Громовержец». Впечатывая в дрожащую землю свои огромные ноги, специально созданные для удержания его на месте в момент выстрела из генераторов концентрированного потока теплового излучения, массивный турс направился в сторону оставшегося противника. Крепящиеся на плечах «эйнхерия» гунгниры гудели, заряжаясь энергией для выстрела. Именно это гудение в своем высшем пике и производило грохот, из-за которого, собственно, «эйнхерий» получил соответствующее название.

«Громовержец» неторопливо приближался. Хельг лихорадочно думал. Бежать? Глупо, у гунгниров еще несколько выстрелов до перезарядки, «Ярость» будет уничтожена одним, максимум двумя выстрелами, хоть беги, хоть прыгай. Нападать? Полное безумие. Тут уж действительно все закончится одним выстрелом. Что же, он так и погибнет? Нет! Только не так!

Разум лихорадочно искал выход. Давай, Хельг! Думай! «Громовержец» все ближе, но должен быть шанс на спасение, должен…

Мысленный приказ заставил «Ярость» упасть на бок, а контролирующие движение рычаги позволили Хельгу упереть ноги турса в землю. В следующий миг он запустил прыжковые механизмы, но «эйнхерий» не взлетел в воздух, а помчался по земле, вспахивая ее, как гигантский плуг. Дикий грохот — но рой ярких лучей лишь скользнул по борозде, не задев боевую машину Хельга. Лис безумным усилием воли и судорожными движениями рычагов заставил «Ярость» кувыркнуться, подняться и броситься под прикрытие скалы.

Но за скалой поджидал еще один «Громовержец» — и лучи нежно скользнули по броне «Ярости»…

Хельг заорал. Было очень больно. Когда часть тебя исчезает — это очень больно.

А потом — темнота…

А затем — свет.

Хельг лежал в разрезанном на части «эйнхерии» и смотрел на небо, облака и солнце. И плакал.

«Как же больно! О боги, как же больно! За что, Всеотец? Что я сделал? Что я сотворил такого ужасного, за что лишился правой руки и ноги? Почему вместо моих конечностей я чувствую только боль, ужасную боль? Почему?!»

Солнце, беспокойно кутающееся в шаль облаков, исчезло. Око Всеотца полностью скрыла огромная фигура человекообразного турса, наклонившегося над остатками Хельгова «эйнхерия».

«Громовержец» наклонился, опираясь на манипуляторы. У данного типа турсов вместо подобия ладоней встраивались лезвия, и сейчас посеченная сталь мягко погружалась в землю по обе стороны от Хельга. Торс «Громовержца» со штурмовым чакрометом в середине приблизился к сванду почти вплотную.

«Чего… чего он хочет? Почему… не добьет?»

А затем брахмаданда и броня «Громовержца» исчезли.

И Хельг увидел… себя.

В кабине «Громовержца» сидел он сам и ухмылялся.

Лис закричал из последних сил…

И проснулся.

Несколько минут он просто лежал, пока глаза привыкали к темноте. Не было поля боя, не было «Громовержца», а был только Хельг. Хельг Гудиссон по прозвищу Лис.

Сон. Ну конечно же сон. Можно было бы догадаться по «Громовержцу», которых в живую Хельг никогда не видел. Вооруженные гунгнирами «эйнхерии» имелись только на островах вблизи Северного Обрыва и моря Мрака, еще аж один располагался в казармах во дворце конунга, но тот скорее являлся символом, нежели реальной боевой машиной, поскольку он ни разу не участвовал не то что в боевых действиях, но даже в парадах.

Слишком малым количеством «Громовержцев» обладал Мидгард, чтобы красоваться ими. Под конец войны с Ойкуменой выпустили только шесть штук. Они должны были принести окончательную победу конунгату, поскольку с разрушительной мощью «Громовержцев» не совладали бы даже знаменитые королевские паропушки. Однако и эти шесть «эйнхериев» остались на Кесалийских полях, уничтоженные вместе с остальной армадой турсов.

Сложные в производстве и требующие некоего вещества, запасы которого были жутко ограничены, «Громовержцы», согласно договору между Континентом и Мидгардом, могли применяться только для защиты островов от чудовищ Северного Обрыва и моря Мрака. И количество их тоже регламентировалось: конунгат мог использовать одновременно не больше двадцати «Громовержцев». Впрочем, судя по однажды услышанному разговору, который совсем не предназначался для ушей Хельга, большего количества «Громовержцев» Мидгард себе и не мог позволить.

Глупый сон.

Глупый-преглупый.

Больничная палата, в которой парень оказался после испытания, была темной и молчаливой. И пустой. В пещере пострадали многие, но при распределении как-то получилось так, что Хельг оказался в одиночестве.

— Радуйся, — сказала ему белокурая доктор, когда его привезли на каталке в палату, — сможешь отдохнуть в тишине.

Вот он и отдыхал. В абсолютной тишине. Даже кровати не скрипели. Чтоб их…

Хельг посмотрел в окно. В черном куполе неба зевала луна, окруженная звездами-ухажерами. Второй этаж, да. Сразу вспомнилось, как прошлой ночью Фридмунд залез на этот самый второй этаж и устроил переполох, стуча во все окна, спрашивая, где здесь Хельг, и чуть не свалился, когда недовольный Хельг выглянул в окно. Что рыжий хотел сообщить, так и осталось тайной. Санитары быстро отловили полуночного посетителя и утащили к ротному. А Хрульг наверняка придумал рыжему веселые занятия по ночам на ближайший месяц.

А ведь можно было прийти и днем, Хельг не так сильно пострадал, чтобы к нему был запрещен прием. Да, могли бы прийти и днем.

Хельг почувствовал легкую досаду. За исключением рыжего, в течение последних двух дней никто не предпринимал попыток навестить его. Ладно, Катайр и Рунольв, но где йотуны носят его будущего вассала? Ау, Свальд, куда ты запропастился?

Хель с ними.

Лис вздохнул. Это все сон. Сон оставил в голове кашу мыслей и лишние эмоции. Ему никто не нужен. Обойдется. Пускай он добился для группы хороших баллов, но в первую очередь он добился их для себя.

Встав с кровати, Хельг обошел палату, забрал с кроватей все подушки и сложил на своей. Так будет мягче. До утра еще долго, нужно спать. Конечно, приснился странный сон… но это всего лишь сон. Хотя бы потому, что Хельг никогда не участвовал ни в каких боях и ни разу не командовал звеньями турсов. «Громовержца», созданного во время последней войны с Ойкуменой, Лис вообще видел только на картинках. Так, понарошку, конечно, доводилось покомандовать, но реальная битва — нет, это было далеко от повседневности Хельга. Ему хватало стычек с братьями. Целиком и полностью.

Устроившись поудобнее, Лис еще успел подумать о том, что занятия, наверное, уже начались и он теряет нужные баллы. А еще, перед тем как заснуть, он вдруг вспомнил Лакшми. Наверное, потому, что видел ее, когда прогуливался по коридорам больницы. Южанку навещали девчонки. Хельг постарался, чтобы бхатка не увидела его.

Почему? Потому, что кончается на «у»! Какая, к йотунам, разница?

Заснул Лис быстро. Он всегда засыпал быстро, если было тихо.

Он не помнил точно, когда впервые услышал, что смысл его существования — честь Дома Огня. В четыре года? В три? В два? А может, еще когда он находился в чреве матери, она шептала будущему сыну, что он должен быть горд честью родиться в главной семье Дома Огня.

Честь.

Что это?

Свальд не знал.

Ему говорили, что честь — это когда Дом Огня велик и все признают его величие. Его убеждали, что честь — это когда все склоняются перед сыновьями Дома Огня. Ему твердили, что честь — это когда Дом Огня гордится им.

Свальд верил. Почему бы и нет? Слова были так же загадочны, как и все остальное вокруг. Ему объясняли смысл еды, ему объясняли смысл игр, ему объясняли смысл правил поведения. Слова ничем не выделялись. И смыслом слова «честь» было то, что ему объясняли.

Но однажды Свальд понял, что этого недостаточно.

Честь, честность, почет, почтение.

Слова, слова, слова.

А что за ними? Что там, за смыслом, который ему вбивали в голову с младых лет? Почему Свальд должен верить словам — такому же проявлению мира, как и все остальное вокруг? Если порвется одежда, то можно пошить новую. Если сломать тренировочное оружие, то можно сделать новое. Но если привычный смысл слов однажды перестанет быть понятным — что тогда?

Что делать, если сломается слово? Если смысл его уже не будет объяснять, зачем Свальд существует? Ради чего он пришел в этот мир?

Если отбросить честь Дома Огня, то явится Бездна. Бездна бесчестия и бессмыслия. Свальд знал только путь Дома Огня, путь сражений ради чести, путь деяний ради чести, путь жизни ради чести. И вне этого пути лишь Бездна.

Но что это такое — честь?

Что, Хель побери, она такое?!

Фамильные турсы, сурово взирающие с картин предки, величавые дворцы, полные побед и подвигов саги об Основателях Дома — это честь?

Избитый мальчишка, сын вассала, который избран как раз для того, чтобы дети Дома оттачивали свои навыки, — это честь?

Отец, которому нет дела до сыновей и дочерей, поскольку он борется в море Мрака с пиратами, пытаясь оставить о себе память в летописях Мидгарда, — это честь?

Бесчисленные правила, обычаи, традиции, надоедливо жужжащие над головой сердитыми пчелами, — это честь?

А чем такая честь отличается от чести Дома Небес? Чем честь Дома Огня выше чести Дома Солнца, дети которого ведомы пламенем воли Всеотца? Нет, хмурятся предки с картин, честь Дома Солнца превыше чести Дома Огня. Нет, жужжат традиции, честь Дома Огня не смеет посягать стать вровень с честью Дома Солнца. Нет, нет, нет!

Но что это тогда за честь, что не может возвеличить детей Дома Огня? Кому нужна такая честь?

Крамольные мысли. Будто псионик вкладывает их в разум верного сына Дома Огня. Так хочется верить, что они чужие, что их наслали, но нет. Это его мысли. Мысли Свальда Вермундссона из рода Ульвара Льётссона, майнора Дома Огня.

Честь — что же она такое? Он листал книги философов, пытаясь узнать. Книги утверждали, что это представление о соответствии поступков человека высшим нормам бытия, установленным богами. Но это было… слишком просто. Ведь честь — это очень сложно. Это очень сложно и очень тяжело.

Честь, однажды подумал Свальд, это когда честен с собой до конца. Но это тоже были слова, смысл которых он понял смутно. Мысли, свои, а не чужие, тоже могут быть непонятными.

А потом совет Дома решил, что Свальд должен отправиться в академию. Он подходил по всем параметрам: и родословная, и возраст, и выучка.

Мнения Свальда не спрашивали. Дом Огня велит своему сыну, и он должен с радостью повиноваться. А иначе — бесчестье. Бесчестье, подмигивающее Бездной.

Свальд боялся ее. Бездна… Она была воплощением ужаса, чем-то настолько непонятным, что он никогда и не пытался узнать, что стоит за ее образом. Умелый душевед, наверное, объяснил бы, но Свальд хорошо скрывал страхи. И он не хотел, чтобы кто-то посторонний копался в его голове. Он опасался, что пугающие даже его мысли рассердят Дом.

Он знал только Дома́ Огня. Он жил только жизнью До́ма Огня. И на «Морском змее» с ним стремились подружиться именно потому, что он был майнором Горнего Дома. Честь Дома Огня, а не Свальда Вермундссона видели перед собой новички.

Но он уже давно смирился. Не будет Дома Огня — будет Бездна. Бездна, душащая ужасом, если подумать о ней.

А потом…

Потом появился Хельг. Сволочь и ублюдок, распускающий слухи, которые затрагивали честь рода Свальда. Никто не смел говорить такое о Свальде — а Хельг говорил. Никто не смел смеяться над родом Ульвара Льётссона, если Свальд был неподалеку, — а Хельг смеялся. Никто не смел оскорблять честь Дома Огня, даже те, кто ненавидел Дом просто потому, что боялись связываться со Свальдом, — а Хельг оскорблял.

Свальд был поражен. Кто он такой, этот Хельг? Чего он добивается? Почему не боится, что Свальд вызовет его на хольмганг и отправит в Хельгард как проигравшего?

Хельг. Интересно. А что такое честь для него? Почему он не боится Бездны? Ведь воин, который падет в Круге Правды, попадает в чертоги Хель, и имя его навеки покрывается бесчестьем. Так давно, еще до Катаклизма, повелели боги.

Когда земли академии приняли «птенцов», Свальд понял, на что рассчитывал Хельг. Правила Устава. Да, они надежно защитили ублюдка. Свальд должен стать пилотом, а хольмганг поставит крест на карьере водителя «валькирии».

Значит, ублюдок заранее все рассчитал? Но для чего?

Все действия Свальда всегда подчинялись целям Дома Огня. Что за цели преследовал Хельг? Он повел себя бесчестно, он своими словами оскорблял не только Свальда, но и свой Дом. Ему плевать на свой Дом? Разве так можно?

Пример Хельга доказывал — да, можно. Но разве тогда Хельг не провалился в Бездну? Разве не окружает его ужас бессмыслия?

Или — неужели кроме Бездны и чести Дома есть и что-то третье?

Ты давно об этом пытался подумать, Свальд Вермундссон. Пытался, гоня странные мысли, пугаясь их. Честь — быть честным с собой? А честен ли ты с собой, Свальд? Ты всегда хотел, чтобы твоя жизнь имела смысл. Но смысл ты видел только в Доме Огня. Ты боялся. Ты всегда боялся, что кроме чести Дома Огня есть и что-то другое. То, что обессмыслит твою жизнь.

Потому что ты мог прожить ее по-другому. Сам выбрав свой путь.

Тогда, в пещере, он испугался еще раз. Еще раз перед ним предстала Бездна. Хельг — он был посланником Бездны. Но когда Свальд висел над бездной настоящей, когда Хельг держал его — он стал честен с собой. Не Бездны ты боялся, Свальд Вермундссон, а выбора. Выбирать самому, не полагаясь на волю Дома. Самому выбирать свой смысл жизни.

Это сложно, не так ли? Так же сложно и трудно, как честь.

Но…

Но Хельг, кажется, делал это легко и непринужденно.

Он обладал чем-то, чего не было у Свальда.

А Свальд…

— Я хочу понять себя. И мне кажется, что ты можешь мне помочь в этом. Но я не хочу оставаться в долгу. Поэтому я предлагаю свою службу.

Хельг молчал, хотя надо было отвечать Свальду, не затягивать. Многое становилось понятным. Вот почему Вермундссон предложил вассалитет. Это требовало дополнительных размышлений. Новая информация представляла Свальда чуть в ином свете.

«Дружба… Вот что ему на самом деле нужно… Но он не знает ничего, кроме подчинения и повеления, — такой у него Дом. Такой взгляд на мир. Он только решил попробовать скорлупу мироздания на прочность, а я с детства бился о стены миропорядка, желая их сломать…»

— Хельг! — Свальд был настойчив. — Скажи мне свое имя, род и Дом.

«Хватит затягивать. Ему это нужно не меньше, чем мне…»

Хельг чуть поморщился. Лис внутри его прошипел, что не надо себя благодетелем выставлять. Сломал парня, дал закрепиться сомнениям в Доме, грызущим его исподволь, невольно лишил гнета дурацкой чести — но лишь потому, что преследовал свои цели. И ничего больше. Точка.

— Хорошо, Свальд. — Юноша вздохнул. — Меня зовут Хельг Гудиссон.

Свальд кивнул. Рожа его стала серьезной-пресерьезной. Хельгу даже сделалось как-то неловко.

— И знаешь что? — Лис улыбнулся. — Давай без церемоний. А не то еще опоздаешь на занятия.

— Но обряд клятвы верности требует… — начал Свальд.

— Ты смеешь спорить со своим будущим господином? — нахмурился Хельг.

Он и так отлично знал, чего требует обряд вассальной клятвы. Во-первых, часовой церемонии, во время которой звучат ритуальные фразы из Книги Солнца, а обе стороны — вассал и сюзерен — дают длинные высокопарные обещания. Во-вторых, определенные вещи-символы, закрепляющие союз людей благословлением Всеотца.

Была и короткая версия обряда, десятиминутная, во время которой сюзерен задавал вопросы, а вассал на них отвечал, давая после каждого ответа обещание верно служить. Но и после подобного обряда требовалось закрепление посредством церемонии.

— Не смею, — мрачно сказал Свальд. Он старался понять Хельга — и не понимал.

— Тогда стань передо мной на одно колено.

Это было вопреки правилам: тот, кто собирался стать вассалом, обязан был опуститься на оба колена, принося клятву верности, тем самым показывая, что полностью отдает себя во власть сюзерена. Но Хельгу было плевать на правила.

Он, в конце концов, пришел в академию, чтобы разрушить все правила!

Свальд, все еще сомневаясь, опустился на одно колено.

— Я…

— Я возьму клятву с тебя, — перебил его Хельг. — И ни в коем случае не смей преклоняться полностью. Потому что клятва будет особой.

Свальд кивнул, хотя сомнение продолжало клубиться в его глазах.

— Поклянись мне, Свальд Вермундссон из рода Ульвара Льётссона, Дом Огня, — Хельг протянул правую руку и положил ее на голову преклонившегося перед ним юноши, — поклянись быть моим верным слугой и верным другом. Поклянись быть врагом моим врагам и другом моим друзьям. И поклянись, что ты всегда будешь честно говорить, что думаешь обо мне и моих делах.

Свальд прищурился. Это совершенно отличалось от любой версии клятвы верности, которая требовала от вассала всегда подчиняться сюзерену без раздумий и не сметь идти против его воли и желаний. Ну, и ни в какой клятве вассала не говорилось быть другом сюзерену.

— Клянусь, Хельг Гудиссон. Клянусь быть твоим верным слугой и верным другом, клянусь быть врагом твоих врагов и другом твоих друзей. Клянусь всегда говорить честно о тебе и твоих делах.

— И я клянусь, что буду тебе верным господином и верным другом.

Хельг медленно провел указательным пальцем по волосам Свальда, чертя три раза руну Соула. Самая короткая и необычная в Мидгарде клятва верности вассала сюзерену была принесена, а символическое нанесение руны должно было вознести ее к небу. В Мидгарде любая клятва подкреплялась Соулой. Так поклявшиеся демонстрировали, что отдают себя под суд небес.

Сейчас в Хрустальном дворце небес Вар, богиня истины, раскрыла Книгу Сущего, куда вписала имена сюзерена и вассала, тем самым закрепляя данное ими друг другу обещание. Даже такая клятва верности, без церемоний и не по канону, являлась обетом перед ликом Всеотца. Теперь Бог-Солнце будет зорко следить, чтобы она не была преступлена, и жестоко покарает нарушителя, если это произойдет.

— Теперь иди, — сказал Хельг. — Еще опоздаешь, и Хрульг тебя накажет. Ни тебе, ни мне этого не надо.

Свальд кивнул. Поднялся и отошел к двери. Оглянулся.

— Скажи, Хельг… — Он замялся. — А как Идиссей обманул Темного Властелина?

Лис ухмыльнулся и откинулся на подушку.

— Войска Континента сделали вид, что отступают, и оставили рядом с Цитаделью огромного деревянного быка как приношение светлым богам. Властелин забрал быка в Цитадель, чтобы подарок Свету достался ему.

— Неужели в быке сидели воины? — поразился Свальд. — Но это же глупо, сразу можно догадаться, что к чему. Властелину стоило просто сжечь быка!

— В быке не было воинов. Но Властелин думал, что есть, потому что бык был очень тяжел. Смеясь над неудавшейся хитростью своих врагов, он повелел сжечь быка, чтобы услышать крики сгорающих заживо воинов. Но когда быка подожгли, он взорвался, разрушив стены Цитадели и забрав жизнь самого Властелина, присутствующего при сожжении.

— Вот как… Это и есть — хитроумие? — Не дожидаясь ответа, Свальд открыл дверь. Но прежде чем выйти, он снова повернулся к Хельгу: — Ты просил говорить, что я думаю о тебе. Я думаю, ты ошибаешься. Ты не желаешь побеждать любыми способами.

«Вот, значит, как…»

— Подожди, Свальд. — Хельг приподнялся. — Что касается Арджа… Чтобы избавиться от его навязчивого желания отомстить, сделайте следующее…

Когда Хельг закончил говорить, на лице Свальда появилась непривычная для него улыбка.

— Значит, вот как ты действуешь. Хорошо. Я сделаю все, как ты сказал. До завтра, Хельг. Думаю, завтра я приду вместе с Катайром.

— Не думаю. Завтра утром меня выписывают. Так что увидимся уже на занятиях.

Свальд ушел. Хельг растянулся на кровати. Отлично. Все просто отлично. Свальд — его вассал. Рода и Дома не имеют значения в академии, но сыновья и дочери Горних Домов поймут это еще не скоро. Детям эрлов легче, они не живут в атмосфере Великих Предков и Величия Дома, атмосфере господства и повиновения, атмосфере Долга и Чести. Эрлы есть эрлы, майноры есть майноры.

А Хельг есть Хельг.

Он прищурился, посмотрел в окно. Торжественно качали ветвями каштаны и клены, посаженные вдоль аллеи парка, протянувшегося от больницы к корпусу первокурсников. Ломаные линии кустарников, оплетающих небольшие поляны, создавали нечто вроде лабиринта — нечто потому, что заблудиться в таком «лабиринте» было сложно. По аллее прогуливались курсанты, все из нынешнего набора. Корпус второкурсников-«стрижей» и третьекурсников-«соколов» находился в противоположной стороне, и поэтому их не было видно. Хельг уже знал, что третий, четвертый и пятый курсы вообще находятся на другой половине Виндерхейма — Хальбера рассказала.

Нет, надо точно пробраться в зал, где им показывали макет академии, и все тщательно изучить. Знать местность просто необходимо.

Остаток дня Хельг провел в палате, выходя только в туалет. Почти все время Лис думал: строил планы, рассчитывал возможные последствия, конструировал модели поведения. Стейнмод говорил, что необходимо использовать каждую спокойную минуту для размышлений, что отдых — это отдых тела, но не разума. Приход Свальда будто заставил Лиса проснуться и вылезти из болота, в которое его затащили тишина и одиночество. Завтра — начало учебы. Завтра — снова собирать информацию, снова анализировать, снова подстраиваться под обстоятельства.

Вечером пришла Хальбера, осмотрела руку и похвалила за то, что он так быстро поправился. Хельг снова улыбался и радовался, а потом снова ругал себя за бессмысленное поведение.

Ночью он спал спокойно.

Ему ничего не снилось.

А может — снилось ничего.

— Нет, неправильно, белобрысая! Надо ставить правую ногу вот так. — Наставница Нода потянула колено Альдис вперед, и девушка еле сдержала стон. В бедро как будто вогнали сразу несколько раскаленных иголок. Вогнали и оставили.

— Теперь повтори!

Альдис закусила губу и повторила движение, стараясь не обращать внимания на боль. Получилось неловко и неуклюже, как у малолетки, первый раз вставшей в стойку.

— Да что с тобой такое сегодня? Даже дохлая селедка шевелится быстрее!

— Простите, — пробормотала Альдис, пряча глаза.

Тишина гордо шествовала по библиотеке. Стеллажи вытягивались во фрунт при ее приближении, книги преданно шелестели страницами. Библиотекарша, верный вассал, строго следила за безмятежностью вверенного ей зала, готовая сурово покарать смутьянов, посмевших повысить голос.

«…каждый тип судна имел собственное название. Шестивесельные именовались „сексэрингами“, корабли общего назначения с числом весел от двенадцати до тридцати двух — „карви“. Корабли как минимум с 20 местами гребцов определялись как „снехья“, что значит „тонкий и выступающий“. Крупные боевые суда величались „шей“, что значит „нечто режущее воду“. Гигантские боевые корабли до начала Объединения, о которых подробно говорится в сагах, назывались „драккарами“, что значит „дракон“; этому названию они обязаны огромным и устрашающим драконам, вырезанным на их носах. Общий термин для всех боевых кораблей — „лангшип“, что значит „длинный корабль“. Грузовые и коммерческие суда именовались „кноррами“ или „каупшипами“, что означает „торговые корабли“…»

Хельг задумчиво листал книгу и думал. О разном. Сумей душевед заглянуть в голову курсанта, он бы подивился неудержимому потоку мыслей, с виду похожему на полный беспорядок, однако обладающему неуловимыми переходами, превращающими его в понятную только посвященным упорядоченность. Впрочем, посвященный наличествовал лишь в количестве одной штуки, и делиться размышлениями Лис ни с кем не собирался.

Сегодня надо заняться Хитоми, подумал Хельг, пролистнув страницу. Откладывать нельзя. Учеба затягивала, словно водоворот неумелого пловца. Занятия и тренировки, тренировки и занятия. Большую часть даваемого материала Лис и так знал, но иногда сообщались факты, о которых Хельг не подозревал. Геральдики это не касалось, он вообще был уверен, что смог бы сам вести эту дисциплину.

Воспоминания потекли неожиданно. Впрочем, нет. Он пытался сотворить из прошедших событий новую картину игры, будущих ходов и заготовок. И для понимания не только других «птенцов», но и изменений, произошедших с ним, следовало постараться охватить все.

— Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь… — считала Альдис.

Шесть дней безделья в больнице давали о себе знать, мышцы живота ныли все сильнее, однако это не повод прекращать тренировку, скорее наоборот. Ну почему Альдис додумалась упражняться только на шестой день пребывания в больнице? Столько времени потеряно зря!

— «Перед битвой под Моржовым Клыком Харальд Великий обратился к своим дружинам и поклялся, что каждый выживший воин получит свой фордор. Воодушевленные бойцы сломили сопротивление посмевших противиться воле Бога-Солнца владетелей запада. Харальд был щедр, он даровал верным соратникам своим земли и вольности, и всякий простолюдин, воевавший на его стороне, получил из рук Сына Солнца титул свободного эрла. Повелением Харальда побежденные конунги лишились своих богатств, а фордоры их Великий раздал бойцам, и каждый воин получил надел, согласно заслугам в бою…» — громко зачитывала Тэфи, сидя на ногах Альдис с книжкой.

— Сорок два, сорок три, сорок четыре…

— У тебя такие костлявые ноги, — пожаловалась Тэфи. — Я всю попу отсидела.

— Не отвлекайся, — фыркнула Гурда.

— Сорок девять, пятьдесят…

— Ой, как интересно! А я удивлялась, что эрлы только на западе живут, — прозвучал откуда-то из-за спины голосок Лакшми. — А почему их называют селедочниками?

Альдис сжалась и с особой яростью откинулась назад, стукнувшись затылком об пол. В повисшей тишине ее голос, отсчитывающий количество разгибаний, прозвучал непривычно громко:

— Пятьдесят пять.

— Потому что идиоты! — резко бросила Гурда.

— На западе море холодное, — пояснила Гвендолен. — Водоросли растут плохо. Эрлы небогаты: ловят рыбу, выращивают тюленей. Все, что у них есть, — это клочок земли, фамильная гордость и право служить конунгу.

— Горним Домам Мидгарда не очень-то по нраву, что потомки простых рыбаков и воинов имеют право не вставать в их присутствии и могут учиться на пилотов наравне с родовитыми майнорами, — добавила Гурда. — Назвать вольного эрла в лицо «селедочником» или «бездомником» — оскорбление.

— Ой… прости, Альдис, я не знала…

— Пятьдесят девять, шестьдесят! — Альдис ухватилась за спинку кровати, пытаясь отдышаться. — Все: слезай, Тэфи!

— Наконец-то. — Гальтка встала и с мученической гримасой потерла зад. — Ты жесткая и бугристая, как доска для стирки.

Альдис показала язык:

— Не всем же быть жирными.

Вообще-то рядом с женственной и приятно округлой в нужных местах Тэфи или изящной Лакшми тощая Альдис действительно смотрелась сушеной треской.

— Ты не обижаешься на меня? — жалобно спросила Лакшми.

— На что?

— Ну, на то, что я сказала… про селедочников…

— Нет, конечно. — Альдис вздохнула. — На правду не обижаются. Вольные эрлы сейчас больше похожи на крестьян, чем на дружинников.

— Как ты можешь такое говорить! — воскликнула Гурда дрожащим голосом. — В моем роду был эрл, воевавший под знаменем Харальда Великого, и я горжусь этим, а ты… ты… — Ее губы задрожали.

— Я не понимать! — подала голос Джинлей, что случалось крайне редко. Чжанка прекрасно понимала свандский, но говорила на нем хуже всех на курсе: путала слова и формы предложений, чего сама отчаянно стеснялась, а потому предпочитала молчать и слушать.

— Гурда существовать Дома Южных Ветров?

— Угу.

— Тогда почему в ее роду жить эрл?

Свандка отвела взгляд:

— Так вышло.

Альдис с сочувствием взглянула на подругу. Наверное, ей не раз доставалось от ровесников за «великого предка».

— Гурда, я не спорю. В дружине конунга были великие бойцы. Даже сейчас среди эрлов хватает отважных и сильных людей, но все они в армии. Нельзя оставаться воином и думать о посевах торрака и выпасе тюленей.

Свандка нахмурилась, но промолчала — ей нечего было возразить. Повисла неловкая пауза.

— Альдис, а ты правда пасла тюленей? — спросила Гвендолен, не обращая внимания на выразительный тычок от Гурды.

— На моем фордоре основной промысел — акулы и треска.

— Альдис пасти акула?

— Нет, конечно, — стало даже смешно. — Летом рыбаки ходят бить акул. Но детей с собой не берут — опасно. Я помогала разделывать добычу — потрошить, резать, складывать в ямы.

— В ямы?

— Угу. Акулу разрезают на куски и складывают в ямы.

— Зачем?

— Чтобы она протухла.

— Протухла? — Теперь глаза у всех пяти девочек, даже у Джинлей, стали круглыми и огромными.

— Иначе ее нельзя есть — можно отравиться.

Тяжелый, густой и тошнотворный запах тухлятины и мочевины можно было учуять за полдня пути до Акульей бухты. Даже расположение ям с подветренной стороны не спасало, в первые дни на острове Альдис безудержно тошнило.

— И что, вкусно? — нерешительно поинтересовалась Тэфи.

— Не знаю.

Она так и не смогла пересилить себя и попробовать бледную, вздутую и вонючую плоть, извлеченную из прошлогодней ямы. К счастью, эрла Ауд не настаивала, только фыркнула себе под нос что-то о гордячках, которые воротят нос от простой еды.

— Ладно, — вышла на середину палаты Альдис. — Мне еще тридцать отжиманий. Тэфи, читай.

— «…и даровал свободным эрлам право управлять подарком отца своего: небесным воинством великанов-турсов. А лучшие из воинов получили дочерей и жен погибших разбойных конунгов. — Тэфи выразительно покосилась на Гурду. — А также право голоса на собрании Домов и титулы».

Альдис сердито пыхтела на полу, пропуская половину слов Тэфи мимо ушей. Это для южанки Лакшми история создания Харальдом сословия вольных эрлов — захватывающее сказание древности. В семьях свандов события столетней давности вспоминают так, словно они были вчера. Одним битва у Моржового Клыка кажется неизгладимым позором, другим — поводом для гордости. И каждый помнит, на какой стороне воевал его предок.

— …пятнадцать, шестнадцать…

Отжиматься в длинной больничной рубашке было неудобно, но другой одежды пациентам не полагалось.

— «И на третий год повелел конунг эрлам собирать дружины, поскольку не выполнил он еще волю Отца своего Небесного. Разъединен был Мидгард. Стояли Север и Восток наособицу в ожидании Сына Солнца». Все. — Тэфи захлопнула книжку.

— Я тоже все. — Альдис плюхнулась животом на пол, не заботясь о чистоте больничной одежды. — Йотунство! Она надо мной издевается!

— Кто? — изумилась Лакшми.

— Хальбера! Вот какой смысл меня здесь держать, когда я совершенно здорова?

— За одно нарушение больничного режима тебя стоило бы еще недельку здесь подержать, — раздался ехидный голос докторши. — Спортивная площадка на три корпуса дальше.

— Но меня туда не пускают!

Альдис переборола желание вскочить, неспешно встала, отряхнулась и сердито взглянула в глаза стоящей в дверях женщине.

— Я ведь права? — спросила она. — Вы меня специально здесь заперли?

Хальбера скривила тонкие губы:

— Деточка, я тоже не горю желанием тебя здесь видеть, но твой ротный командир высказался достаточно недвусмысленно.

— Значит, сержант Сигрид приказала… это часть наказания?

— Понятия не имею, — пожала плечами женщина. — Сигрид не может мне приказывать, она попросила. И не забывай — я могу вообще запретить тебе покидать постель и принимать посетителей.

Сокурсницы в углу съежились и постарались сделать вид, что их тут нет. Альдис выдерживала взгляд Хальберы в течение минуты, потом потупилась. Наглеть и правда не стоило.

— Но поскольку ты действительно здорова, отдых закончился, — продолжила докторша ровным тоном, словно и не было молчаливой дуэли. — Собирайся. Я принесу твою форму.

Дверь захлопнулась.

— Спасибо, — пробормотала Альдис. Теперь, когда появилась какая-то определенность по поводу будущего, ей стало стыдно за свое вызывающее поведение.

Подружки в углу притихли. Потом Тэфи хихикнула:

— А знаете, почему она не хочет нас здесь видеть?

— Почему? — спросила Альдис без особого интереса.

— Потому что по ночам к ней ходит мужчина.

Новость вызвала неприличное оживление среди девчонок:

— Да ты что?

— А кто?

— А ты откуда знаешь?

— Врешь ты все!

— Не вру. — Тэфи лукаво улыбнулась, показав ямочки на круглых щеках. — Я вчера допоздна засиделась у Альдис, мы делали геометрию.

Девчонки повернулись в сторону Альдис с вопросительно-требовательным выражением на лицах. Она кивнула:

— Ну да, делали. И что такого?

— Когда уходила, было почти одиннадцать, я боялась даже не успеть до комендантского часа, поэтому побежала коротким путем, мимо крыльца. — Голос Тэфи понизился почти до шепота. — А когда я пробегала мимо ее окна, то видела…

— Чего видела-то?!

— Видела, как Хальбера стояла в обнимку с каким-то мужчиной. — Тут Тэфи слегка покраснела. — И они целовались. Вот!

В памяти Альдис всплыл тот вечер, когда Сигрид привела ее в больницу. Она ведь тоже слышала мужской голос из личных комнат докторши, но не заострила на этом внимание.

— Интересно, кто это был? — восторженно пропищала Лакшми. — Ты не разглядела?

— Нет. — Тэфи вздохнула. — Не успела, надо было бежать.

— Что же ты так!

— Наверное, кто-то из преподавателей. — Гвендолин сделала большие глаза. — А если он женат?

— По-моему, это не наше дело, — сердито заметила Альдис. — Давайте соберем учебники, она сейчас вернется.

Девчонки зашевелились, перевязывая книжки и тетрадки, хихикая и обсуждая пикантную новость о докторше.

Сержант Сигрид Кнутсдоттир запалила свечу и снова вынула письмо.

Большой солнцегриб в банке на столе недавно получил обильную подкормку и теперь жарил вовсю, источая потоки бледно-желтого света. В комнате можно было читать, не напрягая глаз, но Сигрид все-таки запалила свечу.

Совсем не для того, чтобы стало светлее.

Хрипло мяукнула Скёггир и ткнулась лбом в колено. Рысь чувствовала, что хозяйка чем-то расстроена.

Взгляд еще раз обежал мятые страницы. Плотная бумага вся покрыта разводами от морской воды. Не используй отправитель заряженные соматиком нерастворимые чернила, и до Виндерхейма добралась бы сплошная синяя клякса.

Но текст читается легко. На ровные строчки, как бусы на нить, нанизаны изящные руны с характерными, почти каллиграфическими завитушками — мода последних десятилетий, введенная чжанами, требовала от аристократов подлинного мастерства во владении кистью, и наставники академии железным молотом вдалбливали чистописание в курсантов.

«Дорогая наставница, — приветствовали Сигрид руны. — Прошло уже почти десять лет с тех пор, как я видела вас последний раз, но надеюсь, что вы еще помните Иду, вторую дочь эрла Ивара родом со Штормового Берега…»

Сигрид усмехнулась. Она помнила Иду Иварсдоттир. Помнила худенькой девочкой, впервые ступившей на берег Виндерхейма. Помнила решительной тренированной девушкой, когда Ида, бесстрашно выполнив серию смертоубийственных трюков, получила высший балл по пилотированию. Помнила счастливой молодой женщиной, выпускницей академии и будущим пилотом.

Она помнила их всех. Неудачниц и отличниц, глупышек и умниц, робких и самоуверенных, мечтательных и прагматичных, дочерей эрлов и дочерей знатнейших родов Мидгарда.

Вверх-вниз. Вверх-вниз. На себя — от себя. Нагнуться — откинуться.

Одежда давно была мокрой от соленых брызг и пота. Перед стартом Альдис показалось, что спасжилет болтается, и она перетянула завязки; теперь кругляши из пробкового дерева впивались в ребра. Весла, поначалу почти невесомые, налились свинцовой тяжестью…

А до финиша оставалось еще не менее мили.

Последний участок пути оказался самым сложным. Спокойное, ленивое в начале пути море потемнело и всхолмилось кудряшками белой пены.

Четырехвесельный ял яростно рыл носом темную воду. Выиграть сантиметры, выиграть секунды. Волны с размаху бились о борт, раскачивая и без того неустойчивый кораблик. Будь волны немного сильнее, ял вполне мог бы перевернуться.

Альдис снова откинулась, скользнув краем глаза по лодке слева. На ее корме золотисто-рыжим шариком маячила макушка Гурды, скользя вверх-вниз в такт движению волн. Поначалу отстававшая группа сработалась — весла слаженно опускались, Гурда держала лодку на курсе, и ял набирал скорость, обходя одного конкурента за другим.

Легко представить, как Гурда спокойно и уверенно говорит своей команде: «Не волнуйтесь, мы все успеем! Я с вами, я помогу!», как под ее чутким руководством не знакомые с ялами девчонки начинают двигаться синхронно, в едином ритме, как расчетливо она задает темп, экономя силы гребцов для финального рывка…

— Хватит считать селедку! — пронзительный голос Томико над ухом. — Шевелитесь! Даже мокрицы ползают быстрее! Раз-два, раз-два.

«Посиди сама на веслах, — мысленно предложила ей Альдис. Из ниронки получился плохой кормчий и отвратительный командир. Как и дополнительный мешок с камнями, положенный под скамью, она была балластом. — Не умеешь рулить, хоть погреби».

Вслух Альдис ничего не сказала, экономя дыхание. Чтобы заставить Белую Хризантему сделать что-то полезное, надо быть Риоко Тагути.

Справа мерно и часто, с равным усилием через равный промежуток времени, как лопасть механического судна, поднималось весло Сольвейг. На хмуром лице однокурсницы застыла ярость и несгибаемая воля к победе.

— Третья, поддай! — снова проорала Томико. Альдис, задыхаясь, навалилась на весло. Очередная волна ударила в борт.

Вот ведь йотунство! Если это может Сольвейг, значит, сможет и Альдис.

Передние весла — девушка не видела этого, но чувствовала по движению яла — взмахивали редко и нерегулярно, отчего лодка виляла носом. Тьяри и Бранвен смертельно устали.

Будь она на месте капитана, приказала бы Сольвейг грести медленнее — толку от слаженной работы больше.

Пара за спиной снова сбилась с ритма, ял дернулся влево и опасно накренился. Лодка Гурды набрала скорость и исчезла из поля зрения — ушла вперед.

Альдис коротко выдохнула, налегла на весло. За ними оставалось всего три лодки. Еще немного, и группа Томико последней придет к финишу…

Хлесткий крик над ухом:

— Пошевеливайтесь! Раз-два!

Море в барашках пены.

— Твое имя?

— Догед, сын Марха.

Могучий рыжеволосый гальт опасливо опустился в кресло. Дерево под ним крякнуло, но выдержало.

— Это нужно надеть.

— Эту штуку? — Он с подозрением покосился на предмет, который протягивал чжан в одеждах послушника.

— Да. На голову.

— Напоминает жбан, в котором тетка настаивала бражку, — проворчал мужчина, опуская на макушку усеченный металлический конус, ощерившийся во все стороны тонкими медными спицами. — Зачем все это, господин Гуннульв?

— Тебе не нужно знать зачем, Догед, сын Марха. Просто выполняй указания и через несколько часов вернешься к своей семье.

— Скорее бы уж. Три месяца не видел мою Энид.

Чжан продел кожаный ремешок в прорезь с правой стороны конуса и закрепил застежку.

Второй храмовник снял с шеи бляху из светлого металла. Сотни полированных граней делали медальон похожим на драгоценный камень. Свет растекался по блескучей поверхности, заставляя металл искрить и переливаться.

— Видишь глаз?

— Да.

— Следи за ним.

Цепочка в руках храмовника качнулась. Раз, другой. Зрачки гальта дернулись, следуя за вычерненным в центре медальона изображением глаза с ресничками-лучиками.

— Твое тело тяжелое и теплое. Руки наливаются усталостью. Веки тяжелеют. Тебе хочется спать… спать… — Вкрадчивый шепот отца Гуннульва заполнил комнату. — Твои глаза закрываются. Сейчас я досчитаю до трех, и ты заснешь. Раз, два, три…

Дыхание гальта выровнялось, голова свесилась набок, а руки бессильно опустились.

— Можешь начинать, — храмовник снова надел медальон на шею и кивнул чжану. — Фиксация на третьей строчке второй висы девятой главы Книги Катаклизма.

Лю сосредоточенно кивнул, размял пальцы. Меж его сомкнутых рук проскочила искра, затем другая. Медленно, с ощутимым усилием, словно воздух внезапно стал вязким, соматик раздвинул руки. Радужная, искрящаяся лента натянулась меж разведенными ладонями.

Комнату заполнило легкое потрескивание и запах озона.

— Я готов! — напряженным голосом выкрикнул чжан, и радуга с его рук потекла в конус.

Радужное сияние окутало голову гальта. Поток разноцветного пламени расплылся по поверхности шлема, связуя кончики медных игл.

Мерное дыхание спящего прервалось, руки вцепились в подлокотники, и деревянные ручки протестующе затрещали. Тело изогнулось, на искаженном судорогой лице распахнулись лишенные зрачков бельма с красными прожилками, изо рта потянулась тонкая ниточка слюны.

— Пора!

— «Крови ростки путника мира завесы встретят владычицу врат», — продекламировал соматик.

И все закончилось так же внезапно, как и началось.

Радуга влилась через иглы внутрь шлема и погасла. Храмовники в молчании следили за тем, как опускаются веки, расслабляются сведенные мышцы и разжимаются руки спящего.

— Хорошо! — восхитился отец Гуннульв. — Чистая работа, мальчик. Как легко это делается с помощью соматики!

— Это можно делать гораздо проще, — грустно заметил послушник. Он пытался скрыть свою усталость, но ее выдавали дрожащие пальцы и мелкие бисеринки пота на лбу. Взгляд юноши снова вернулся к металлическому конусу. — Псионику не пришлось бы пользоваться костылями, — с неожиданной горечью закончил он.

— Не будь слишком строг к себе. Устал?

— Да, Учитель. Он двенадцатый на сегодня. И семьдесят второй за последнюю неделю.

— Сядь, отдохни. Это последний. — Храмовник повернулся к спящему мужчине. — Догед, сын Марха, ты меня слышишь?

— Да.

— Сейчас я досчитаю до десяти, и ты проснешься. Раз, два…

Дыхание гальта чуть участилось, мышцы едва заметно напряглись. На счет «десять» он открыл глаза.

В них отражалось младенческое изумление.

— Я задремал? — Руки мужчины потянулись вверх, ощупывая металлическую конструкцию. — Что это за дрянь у меня на голове?

— Все хорошо, Догед, — мягко сказал сванд. — Не дергайся, я помогу тебе снять хугхельм. Помнишь, о чем мы говорили?

— А как же, господин Гуннульв. Вы говорили, что мне придется поработать на конунга, а потом забыть все, что делал. Так я согласен. Когда приступать?

— Друг мой. — Храмовник мягко опустил руку на плечо северянину. — Ты уже поработал на конунга, и отлично поработал. За стенами этой комнаты тебя ждет жалованье за три месяца, а дома ждет жена. Она очень соскучилась.

— Эка вышло. — Гальт поднялся с кресла, смущенно почесал затылок. — И что — все теперь, господин Гуннульв?

— Да. — Сванд улыбнулся. — Не жалеешь, Догед?

— А чего жалеть-то? Радости помнить, как вкалывал без отдыха? Нет, господин Гуннульв, так мне больше нравится. Хоп — и уже дома, и при деньгах. Съездить бы теперь в Йелленвик…

— Это лучше обсудить с твоим начальником — комендантом Маханти. Надеюсь, ты понимаешь, что об этом разговоре тоже лучше помалкивать?

— А как же, господин Гуннульв. — Мужчина шагнул к двери, смущенно обернулся. — Так я пойду?

— Иди.

Дверь закрылась. Храмовник издал странный смешок и лукаво взглянул на чжана:

— А ты, Лю? Ты бы согласился забыть три последних месяца своей жизни в обмен на деньги и расположение начальства?

— На таких, как я, очень трудно воздействовать, Учитель. Даже псионикам.

— Это зависит от опыта и знаний псионика.

На лице юноши мелькнул страх.

— Боишься, — с удовлетворением отметил храмовник. — Это хорошо. Значит, не дурак. А чего боишься-то?

— Если я не смогу доверять себе, то кому я смогу тогда доверять, Учитель?

— Ну как же. Конунг, Храм, Всеотец, наконец… — фальшиво улыбаясь, предложил душевед.

Чжан молчал, прикрыв глаза. Его утонченное и бесстрастное лицо напоминало фарфоровую маску.

— Ну вот: ушел в защиту. Что же ты так?

Молчание.

— А удар не держишь. Ничего, это наживное. Правильно боишься, мальчик. Очень правильно. Понимаешь теперь, почему Харальд Великий вырезал всех друидов, до которых смог дотянуться? И почему псионикам на службе конунга вбивают верность Мидгарду на соматическом уровне? Кто-то скажет «жестокость», я скажу — «разумная предосторожность». Всеотец создал косную материю и сделал человека властным над ней. Но неконтролируемая власть над чужой душой — это страшно.

— Разве то, что я сделал с этими рабочими, не является таким же насилием над душой?

— Что ты сделал? Добавил немного Силы, чтобы помочь ему забыть? Здесь нет насилия. Ты смог заставить его забыть потому, что он хотел забыть. Он согласился забыть еще три месяца назад, когда получал от меня установку. Без этого согласия хоть десяток соматиков могут поджаривать его мозги через хугхельм до второго Катаклизма.

— Учитель… — Голос послушника дрогнул.

— Да, Лю.

— Скажите, а вы знаете, зачем на Маркланд согнали столько рабочих?

Храмовник шагнул вперед. Его холодные белесо-голубые глаза впились в лицо чжана. Безмолвный поединок продолжался не более нескольких секунд, затем юноша покраснел и отвел взгляд.

Губы душеведа сложились в глумливую ухмылку:

— А ты сам-то как думаешь?

Однозначно Хрульг решил выжать из парней все соки. В течение последующих недель к пробежке по лесополосе добавились препятствия, ловушки и неприятные сюрпризы вроде жгучих мух, гнездо которых Вальди мог внезапно бросить в середину колонны бегущих курсантов. А к бревнам прибавились скользкие камни и колючие железки. Популярности новые методы обучения сержанту не добавили. Если до этого к Вальди Хрульгу у кого-то сохранялась какая-то приязнь, то теперь она полностью испарилась. Разве что Кананда иногда вякал что-то о том, что на самом деле старина Вальди не такой, но и бхат заткнулся, когда ротный на очередной пробежке попал гнездом жгучих мух прямо в него.

К началу третьего месяца учебы Хельг признал: Хитоми оказалась ему не по зубам. Подумал и утешительно добавил: пока.

«Пока?» — уточнил, усомнившись, рассудок.

«Пока», — уверенно подтвердило самомнение.

Понимание пришло в библиотеке, когда он попытался подсесть к ниронке, неожиданно оказавшейся в одиночестве. В ответ она, раздраженно захлопнув книгу, поднялась и быстро ушла. С одной стороны, хороший признак: присутствие Лиса начало нервировать прежде невозмутимую Хитоми. С другой стороны, Хельг добивался не совсем этого, но он уже был рад и тому, что вызвал у девчонки эмоции, пускай и негативные. А для этого пришлось попотеть, да. Лис преследовал девушку где возможно, разве что только в душ к девчонкам не залезал. Он подсаживался к ней в столовой, вызывая шквал негодования со стороны Томико и мрачные взгляды Альдис, которыми та пыталась его обратить одновременно и в глыбу льда, и в кучку пепла (хотя в большинстве случаев белобрысая старательно делала вид, что Хельга вообще не существует, настолько старательно, что сложно было не заметить). Он занимал место рядом с Хитоми на лекциях, не гнушаясь звучно сморкаться и отрыгивать, чтобы отпугнуть других девчонок. Он пытался на физкультуре бегать, прыгать, отжиматься и прочее рядом с ней. Он постоянно, стоило им хоть на секунду оказаться неподалеку друг от друга, донимал Хитоми разговорами на различные темы: от строения сотворенной Всеотцом материи до феодального устройства общества чжанов в эпоху Четвертой династии. Лис даже добился того, что маленькая ниронка несколько раз односложно ответила ему: то ли согласилась на его замечание, то ли просила отстать, то ли прямо послала в Царство Тьмы — Лис точно не разобрал. Но ведь ответила же!

Хельг сделал все, что мог в условиях учебы, но достучаться до настоящей Хитоми так и не смог. А настоящая Хитоми, отличная от той, что демонстрировала себя на занятиях и в свободное время, существовала, в этом Лис не сомневался. Не послушное орудие, которым Накамура распоряжалась, как хотела. Нет, настоящая Хитоми Ода, которая обязана была быть похожей на своего брата. Хоть в чем-то, но похожа. Это единая кровь. Это единое воспитание. Это, если уж на то пошло, единый клан. А это что-то да значит. В свою очередь, это значит, что и у Хельга с ней есть нечто общее — как с Нобунагой.

Хотя, не раз наблюдая, как майнор Белой Хризантемы заставляет дочь семьи Ода тащить ее учебники, Лис думал, что хотел бы обладать тем же рычагом давления на Хитоми, что имелся и у Томико — хотя бы для начала.

Преследование Оды не прошло незамеченным. Фридмунд первым же делом стал просить позвать его на свадьбу и предлагать свои услуги крестного. Катайр только улыбался, но однажды, дождавшись, когда они в комнате остались вдвоем, сказал, что девчонка, конечно, симпатичная, но уверен ли Хельг, что оно ему сейчас надо? На просьбу уточнить, что имеется в виду под «оно», северянин покраснел и больше тему отношений Хельга и хрупкой ниронки не поднимал. Свальд молчал, но по глазам было видно, что он не прочь узнать, чего же Лис добивается. А Рунольв… Рунольв весь погрузился в учебу и в комнату приходил, только чтобы свалиться в кровать и вырубиться. Уставал он больше всех и любому разговору предпочитал покемарить.

Парни из других групп тоже зубоскалили, некоторые пытались поддеть Хельга старым как мир «тили-тили-тесто, жених и невеста», но полное игнорирование Лисом любой насмешки привело в итоге к забвению данной темы. Тем более что несколько курсантов умудрились реально втюриться в сокурсниц и, в отличие от Хельга, реагировали на колкости нервно и забавно.

После поспешного бегства Хитоми из библиотеки Лис посидел еще немного, листая «Историю чжанских войн» Лао Фу и размышляя, когда стоит воспользоваться убойным аргументом, который должен был сильно поколебать защиту Хитоми. Лис решил применить то, что, по его мнению, могло позволить сблизиться с ней. Теперь следовало выбрать время, и для начала, наверное, стоило позволить ниронке побыть некоторое время без него. Две недели. Через две недели он снова сойдется с Хитоми и постарается окончательно взломать броню вокруг ее истинной сущности.

Впрочем, как известно, человек предполагает, а Всеотец располагает. Через две недели Хельг полностью убедился в правоте поговорки.

Я не знаю, чем так провинился перед Всеотцом.

Несомненно одно: вина моя огромна, иначе непонятно, почему он столь сурово наказывает меня. Клянусь, я бы предпочел сражаться в одиночку против пятерых в воздушном бою на Маркланде. Да что там, я бы согласился сразиться в одиночку против всего третьего курса!

(Зачеркнуто. На полях приписка: «Немного преувеличил. Ну, хорошо, не со всем курсом, с половиной». Снова зачеркнуто. Снова приписка: «Против пятерых. Да. Хватит с головой».)

А все дело в этой парочке, которую я обязан обучать стараниями наставника Рунгарда.

(Приписка на полях: «Козел он. Повелитель Всех Козлов Мидгарда. Легко представить, как в повозке Тора (который сын Одина, а не я) наставник подменяет Тангниостра. Ха, так и представляю, как вечером Рыжебородый убивает Рунгарда и жарит его мясо на ужин».)

Самое смешное, что по отдельности они нормальные. Для малолеток, конечно. Хотя два года назад чем я был лучше?

(Приписка на полях: «ВСЕМ!!! Всем я был лучше!»)

Мысленно я не раз прокручивал в голове сценарий первой встречи, представляя себя в роли и загадочного старшекурсника, и мудрого «ястреба», который поможет советом, и развязного рубахи-парня, и умудренного виндерхеймовской жизнью курсанта, знающего все, что надо знать. В итоге решил, что правильнее будет устроить психическую атаку «испытание молчанием».

Но все получилось совсем не так, как я себе представлял. Кого-нибудь это удивляет? Меня — нет. За два года в академии перестаешь удивляться. И количеству козлов, сконцентрировавшихся на четырех небольших островках, и издевательствам этих козлов, упорно называемым «обучением», и тому, что простой человек может стать вровень с богами небес.

(Тщательно замазано, страница надорвана, будто ее собирались вырвать.)

Честное слово, удивляться нечему.

Когда я добрался до аудитории, моя первая будущая воспитуемая сидела внутри и что-то записывала. Коротко стриженная (подход Кнутсдоттир беспощаден настолько же, насколько и эффективен!) светловолосая девчонка уставилась на меня пристально и внимательно. Лишь боги ведают почему, но я смутился. Я! Который не смущался высказывать ротному все, что думаю! Который не смущался обсуждать с девчонками, как они в своем общежитии голышом дерутся подушками (такого не было, но именно мечты делают человека человеком)! Который был богом в небе! Который… Короче, смутился. Совсем не так, как когда рядом Рангфрид, но смутился. Хорошо, что я довольно-таки красочно представил, как засовываю свой значок вожатого наставнику Рунгарду в (тщательно заштриховано) нос, и смущение быстро прошло.

Мы смотрели друг на друга минуты три, я и первый гвоздь в гроб моих надежд на турнир, и мне первому надоело молчать.

— Привет. Меня зовут Торвальд.

Она еще посверлила взглядом. Я уже хотел возмутиться (кто здесь, в конце концов, должен психические атаки устраивать?), когда девчонка наконец соизволила произнести:

— Альдис.

Словно «Колесницей», полной золота, меня одарила. Дальше — лучше.

— Что тебе нужно?

Примерно таким тоном конунг мог бы обратиться к пьянице, стучащему в окна летней резиденции правителя Мидгарда. В этот момент я и понял, что это задание не понравится мне еще больше, чем представлялось.

— Я буду преподавать тебе и твоему напарнику турсоведение и основы полета. Кстати, где он?

— Не знаю. — Она пожала плечами, смерила меня взглядом и нахмурилась. — А ты не слишком молод для наставника?

Сомнение в моих способностях столь явственно читалось на ее лице, что я разозлился и решил не посвящать эту сопливую стриженую малолетку в основы существующей системы преподавания. Какое ей дело, что в академии принято наставничество, при котором старшекурсники, обнаружившие таланты вожатого, должны обучать «птенцов» всему, что успели усвоить сами? И какое ей дело, что лично я сам уверен, что и молод, и не подхожу, и вообще — будь моя воля, то гонял бы сейчас на Брунхильде над Виндерхеймом и хохотал над первокурсниками, которым до личных «валькирий» еще пахать и пахать.

Слишком молод я, видите ли. Пусть радуется тому, что дают!

Я решил больше не начинать разговор, пока не подойдет второй «птенчик». Вместо этого прихватил шестигранный гаечный ключ («учебное пособие номер пять») и занялся доской. Когда-то давно Скегги начал вырезать на ней парящую «Молнию». Начал, но забросил на середине. Я решил освежить его творение, придать наброску «валькирии» завершенность и смелую легкость полета. После окончания этой работы я планировал выцарапать противников «валькирии» — огромный ойкуменовский крейсер с паропушками.

Я настолько увлекся, что чуть не проморгал явление Хельга народу. Зайди он тихонечко в аудиторию и посиди молча с Альдис, то я бы всю доску превратил в поле боя Мидгарда с Континентом. Но появление пацана можно было назвать эффектным. Столь звучных шестиэтажных конструкций я не слышал даже от сержанта Хенрека в тот роковой день на Маркланде, когда (заштриховано)…

Инструмент чуть не выпал из моих рук. От неожиданности, разумеется. Любой вздрогнет, когда у него над ухом раздается такое. Йотунство, а я ведь привык представлять все, что слышу! Слава Всеотцу, что никто не знает, как Он выглядит (символические изображения Бога-Солнца не в счет), и мне не удалось вообразить, как «Разрушитель» (тщательно заштриховано) обнимается с Ним.

И — о ужас! — картина на доске оказалась безнадежно испорченной. Кривая царапина наискось перечеркнула обводы корпуса «Валькирии».

Я обернулся поприветствовать сквернослова (такое мастерство заслуживает если не оваций, то уважительного отношения) и наткнулся на возмущенный, яростный взгляд второго гвоздя в гроб моей мечты о турнире.

— Тоже рад знакомству, но, видимо, не настолько. — Сарказм пропал втуне. Пацан словно не услышал моих слов. Он уставился на Альдис, и несколько минут они ели друг друга глазами. Ели? Пытались пожрать, словно каннибалы из бхатских сказок!

Потом девчонка отвернулась с подчеркнутым равнодушием. Я откашлялся:

— Прошу прощения, что прерываю свидание. Но, может, перейдем к делу?

Парень наконец-то оторвал взгляд от сокурсницы и посмотрел на меня. Растерянность во взгляде быстро сменилась задумчивостью.

— Я — Торвальд, и следующие полгода я буду обучать тебя и твою напарницу турсоведению и основам пилотирования «валькирий».

— Напарницу? — переспросила девчонка. — Но…

И замолчала.

— По какому случаю такая бурная радость? — предпринял я еще одну попытку. И снова мимо. Пацан только широко улыбнулся, подошел и протянул руку:

— Хельг Гудиссон. Как мне тебя называть? Наставник?

В вопросе послышалась скрытая насмешка. Или я ее сам услышал? Или он ее скрыл, но я все равно ее услышал? Или он ее не скрывал, но я ее не услышал, однако представил сам по себе? (Зачеркнуто. Приписка на полях: «Кто-то сходит с ума?» Приписка к приписке: «С этими двумя — любой сойдет».)

О, я совершенно не возражал бы против «наставника», но правила академии неумолимы.

— Обращаться к старшему надлежит по имени. Также допускается уважительное обращение «эльдри», — скучным голосом повторил я фразу из инструкции.

Как ни странно, это помогло сбить с пацана спесь. Я на секунду представил себе ехидное «нааастааавник» в исполнении Хельга и мысленно поблагодарил чиновника, писавшего инструкцию. Всеотец свидетель, я уже забыл, каково это — завоевывать авторитет.

— Займи место рядом с напарницей и приготовь тушь и бумагу.

Проклятье! Я поймал себя на том, что старательно копирую интонации наставника Ульда, который обучал меня и Скегги турсоведению. С трудом удержался, чтобы не добавить его фирменное «юноша» в конце.

Ну надо же с кого-то брать пример!

— Первая лекция вводная. Я расскажу вам о модификациях турсов, состоящих на вооружении в нашей армии, и их боевых возможностях. Позже вы познакомитесь с некоторыми из них лично, а для начала вот вам учебный материал. — Переплетенные в красную кожу иллюстрированные альбомы выдавались непосредственно перед началом обучения в единственном экземпляре, под расписку. Руководство тряслось над ними так, как не дрожало даже над оригиналами чжанских манускриптов по искусству войны — те можно было спокойно получить в читальном зале.

Двух минут не прошло с начала знакомства, а детишки уже начали показывать характер. Я вроде четко сказал Хельгу «сядь рядом с напарницей», а он забрался на два ряда выше.

Секунду я мучительно просчитывал различные варианты действий. Парень хочет проверить, чего я стою как командир. Это нормально, на подготовительных лекциях нам говорили, что с подобными сложностями сталкивается восемьдесят процентов старшекурсников, направленных обучать первогодков. Надо поставить его на место, но без перегибов.

(Приписка на полях: «Только сейчас начинаю понимать, как же нам со Скегги повезло. Обучай нас кто-то всего лишь на два года старше, плевать мы бы на него хотели. И плевали бы. В морду получали бы — и все равно плевали. И вылетели бы, наверное, уже на втором курсе».)

Решение нашлось само собой. Я положил альбом на стол перед девчонкой и продолжил как ни в чем не бывало:

— Откройте учебное пособие на первой странице. То, что вы видите, — базовая модель «эйнхерия» «Дварф». — Девчонка изумленно выдохнула, и я с трудом сдержал ухмылку. «Дварфов» наш корпус презрительно именовал «чугунными болванами» за убогий внешний вид и дубовое управление. — Этой модели несколько сотен лет, первые «Дварфы» сражались еще в эпоху Объединения. На следующей странице есть изображение личного турса Харальда Великого — обратите внимание, как незначительно изменился внешний вид. Главное усовершенствование — система управления. Первые «Дварфы» управлялись с помощью рычагов и приводов, для их использования требовалась недюжинная физическая сила. Кроме того, они были медлительны и подвержены поломкам. Современные «Дварфы» настолько же превосходят своих предшественников, насколько сам турс превосходит в битве обычного человека.

Мой педагогический демарш не остался незамеченным. Пусть и нехотя, но пацан сел рядом с Альдис. Я решил не обращать внимания на маску вселенской скуки, которую он на себя нацепил. Понятно ведь, что внутри парень умирает от любопытства. Еще не встречал первокурсника, который не пищал бы от восторга при упоминании турсов.

Альдис перекосило так, будто ее за задницу собака укусила. Хельг в ответ вежливо улыбнулся, но девчонка уже делала вид, что рядом с ней сидит мокрица. Ну что за детские игры? Будь ребятишки постарше, я бы решил, что передо мной бывшие любовники, расставшиеся со скандалом. Видит Всеотец, только извращенные умы могут понять, по каким критериям происходит отбор в команды!

— Главное оружие «Дварфа» — лезвие на правой руке и молот, который крепится на спине. Для отражения ударов используется щит на левой руке, но основная польза от него — в показательных поединках или турнирах один на один. В реальном бою водителю больше стоит рассчитывать на свою ловкость и реакцию.

Первое волнение ушло, и я с удивлением поймал себя на том, что с удовольствием раскрываю малолеткам прописные истины. Всевидящая Вёр свидетель: я ожидал, что это будет невыносимо скучно!

Может, наставник Рунгард был прав и это мое призвание?

(Последняя фраза зачеркнута и заштрихована, но все равно ее можно разобрать, если постараться.)

Неожиданно оказалось, что его мнение для многих важно.

Когда Хельга в первый раз попросили объяснить лекцию Радиссона, он удивился, но постарался раскрыть по мере своего понимания очередные замысловатые сентенции храмовника — все равно на большой перемене оказалось делать нечего. Хитоми находилась неизвестно где, Рунольв подтягивал в библиотеке Свальда и Катайра по военной истории, а рыжий общался с Хрульгом в его кабинете на тему того, как же Вальди надоело общаться с Фридмундом.

Оставив заметки на полях к лекции по метафизике в чужой тетради и сопроводив каждую заметку объяснением, Хельг благосклонно принял благодарность от Ульны Рагнарсдоттир и тут же о ней позабыл. Вернее, где-то в глубинах памяти осталась информация о помощи свандке, но Лис долгое время не обращался к ней.

Потом как репей пристал Бийран, упрашивая научить «какому-нибудь эдакому приемчику». Хельг отнекивался как мог, пока не догадался спихнуть навязчивого парня Свальду с приказом вассалу вбить в Ульдарссона какое-нибудь сверхсложное кэмбо из ваджра-мушти. Свальд все еще вбивал, суровостью тренировок превосходя временами Хрульга. Тот хотя бы камни не привязывал к рукам и ногам во время пробежки по лесу. Однако, к удивлению Лиса, к Бийрану присоединились еще несколько «птенцов»-свандов, жаждущих постигнуть глубинные тайны искусства безоружного боя бхатов и махаться с выходцами с юга и востока Архипелага на равных.

И почему-то признательны тренируемые Свальдом западники были именно Хельгу.

Это был тревожный звоночек, но Лис проигнорировал его, гоняясь за вниманием Хитоми.

А затем несколько девчонок попросили помочь его с математикой. Апеллируя к своему стандартному баллу по арифметике и геометрии, Хельг в ответ услышал, что он, оказывается, замечательно все объясняет — просто и доходчиво. Тут-то и вспомнилась Ульна.

На самом деле ему стоило послать девчонок далеко и надолго. Помогать не следовало хотя бы потому, что решето академии должно отсеять бесполезных курсантов, оставив в распоряжении Лиса только лучших с курса. А помощь — это вмешательство в естественный процесс отбора.

Но в тот миг йотун дернул его согласиться — нужно было узнать царящие в девчоночьем лагере настроения. Рассказы Фридмунда о житии-бытии женской половины общежития своей непристойностью заставляли краснеть даже Свальда и вполне могли быть изданы в виде эротических новелл, вот только истинность и достоверность в них совершенно отсутствовали.

Потом он указал на ошибки в фехтовании гальтам, раздумывая о том, как из них всех, весьма дружных, сколотить команду телохранителей с Катайром во главе. Указал без задней мысли, просто раздраженный их бездарным выполнением вольтов. А северяне внезапно принялись на уроках Ингиреда собираться вокруг Лиса и чуть ли не заглядывать ему в рот, ловя каждое слово как откровение Всеотца.

Честное слово, этого он не хотел.

Так и покатилось — снежным комом с горы. К нему то и дело прибегали за советом, а Хельг, внутренне злобно скалясь Лисом на каждого, елейным голосом рекомендовал поступить так-то и так-то, не забывая добавить, что он ничего не гарантирует.

От собственной слащавости тошнило.

Он не хотел быть лидером. Точнее — явным, а еще точнее — обременять себя обязанностями лидера. Власть — страшная вещь. Она кружит голову, она ломает сознание, она меняет людей. И среди смертных детей Всеотца всегда найдутся желающие править и подчинять, жаждущие, чтобы им повиновались. Стремящиеся стать лидерами. Главными. Возвышающимися над кучкой лизоблюдов и заставляющими их осознавать свою ничтожность пред облеченным властью.

Хельг был уверен: такие люди просто больны. Ему рычаги управления другими нужны были для достижения конкретной цели, и суть его цели — не в покорении и унижении. Власть не ради власти, не тогда, когда она самоценна. Если властвующий упивается своим могуществом, забывая о том, ради чего оно ему дано, он не должен властвовать. Нужно сокрушить такую власть.

Но как же это тяжело — не превратиться в дракона, сражаясь с ним!

Как же хотелось привязать к себе советами, превратить советы в приказы, а приказы обратить в законы! Как же хотелось заставить всех этих глупцов следовать за ним независимо от их воли и решений!

И как же хотелось в такие моменты выть раненым волком, понимая, что хуже врага для себя, чем ты сам, не придумаешь.

Выжечь бы из себя всю гадость каленым железом. Жаль, не получится.

Цель — превыше всего. И на ее алтарь Лис принесет в жертву не только окружающих, но и самого себя.

…Когда к Хельгу подошла Ульна и пригласила на совместную подготовку нескольких групп к турсоведению, Лис сначала чуть не отказался. Но его ни о чем не попросили. Ульна и еще несколько парней с девчонками просто предложили вместе изучать теорию боевых машин, общими усилиями разбираясь в трудных вопросах. Хельг подумал — и согласился.

Прошла неделя с начала обучения с эльдри «Делаю-вид-что-терпеть-не-могу-вас-обучать-но-на-самом-деле-мне-это-нравится». Пока что занятия происходили по простой схеме: Торвальд приходил, раскрывал толстенный альбом и заваливал их информацией по «эйнхериям». «Валькирии» первогодки начнут изучать через несколько дней, но сначала предстояло сдать письменный тест на знание наземных турсов. Торвальд грозил, что вопросы будут сложными, что от ответов зависит количество положительных баллов, а если они не сдадут, то вообще вылетят из академии. Хельг на такое заявление не удержался и скептически фыркнул. И хотя он тут же старательно раскашлялся, Лису казалось, что эльдри его представлению не поверил.

На коллективную подготовку к турсоведению Хельг позвал всю группу, предварительно объяснив Фридмунду, что́ с ним будет, если рыжий помешает учиться. Кнультссон слушал Лиса невнимательно, но мигом насторожился, когда тот невинным тоном сообщил, что знает, куда Фридмунд бегает перед отбоем, и что приобщенным к сему знанию окажется Хрульг, вздумай рыжий препятствовать «птенцам» штудировать турсоведение.

— Лучше с нами поучись, а не дурачься, — сказал Хельг, пока Кнультссон ныл, умоляя поведать, как одногруппник узнал о его «страшной тайне».

«Страшную тайну» звали Тэфи, и о тайных встречах рыжего с девчонкой Лис узнал совершенно случайно, возвращаясь с поисков Хитоми в лесополосе. Рассказывать об этом Хельг не собирался и лишь загадочно ухмылялся, слушая мольбы Фридмунда.

Курсанты на подготовку в библиотеку в основном явились командами. Всего пришли тридцать человек — около трети «птенцов». Хельг старательно запоминал, кто чей напарник, с улыбкой до ушей отвечая на приветствия.

Почему-то казалось, что каждый в помещении осведомлен о фальшивой сути улыбки.

Хотя, разумеется, это было не так.

Среди явившихся не оказалось Альдис, и Хельг вздохнул с облегчением. Он и так с трудом терпел присутствие белобрысой на занятиях с Торвальдом. Подумать только — йотунова девчонка оказалась его напарницей! Хель побери наставников, отвечавших за распределение!

Лис до сих пор хотел, чтобы все произошедшее от момента схватки с Дроной оказалось сном. Дурацким затянувшимся сном. И сейчас он проснется и пойдет на встречу со своим настоящим напарником.

Проклятье! Интересно, если выставить белобрысую полной дурой в глазах эльдри, есть ли шанс от нее избавиться и получить другого компаньона?

Кто его знает. Может, и есть. Ладно, потом подумаешь об этом, Лис. Пора заниматься турсоведением.

Библиотекарша благосклонно позволила поставить столы неким подобием круга, и «птенцы» расселись, доставая конспекты и учебники. И неожиданно Хельг втянулся.

Тихо препираться о значении туманного раздела в учебнике.

Подсказывать, как следует расположить на определенной местности звено «эйнхериев».

В очередной раз поражаться, насколько досконально Рунольв знает военную историю Мидгарда и ориентируется в моделях турсов.

Смеяться над шуткой, понятной лишь своим.

Ревниво узнавать, что кто-то смеет лучше тебя разбираться в обсуждаемом вопросе.

Размышлять об альтернативных вариантах истории, например, каким был бы сейчас мир, располагай Мидгард на заре своего становления нынешними моделями турсов.

Пытаться осознать, что сложного в разделе, непонятного почти для всех, но кристально ясного для тебя.

Спорить о темных пятнах в истории Архипелага — например, о загадочных «демонах», упоминаемых в летописях чжанов, или о пропавшей флотилии адмирала Гральда Хагенссона, или о летающих островах, где правят тролли и иные чудовища, в древние времена нападавшие на свандов и бхатов.

Улыбаться, в очередной раз услышав удивленное перешептывание о том, как спокойно ведет себя Фридмунд — сидит скромненько в уголку, помалкивает и прилежно читает учебник. Вот если бы он еще не держал книгу вверх ногами, то вообще бы стал похож на примерного курсанта.

Полтора часа пролетели незаметно.

Наступило время расходиться, и тут к Хельгу подошел Бийран. Страшно смущаясь, парень попросил Лиса задержаться на пару минут.

«Ну что еще?! — Благодушное настроение умчалось прочь, словно разогнавшаяся до скорости звука „Молния“. — О чем он будет просить на этот раз?!»

Сказав группе возвращаться в общежитие без него, Хельг с каменной рожей дождался, пока остальные «птенцы» расставят столы по местам и разойдутся, а он останется с Бийраном наедине.

Покосившись на библиотекаршу, занятую проверкой сданных книг, Ульдарссон вдруг схватил Лиса за руки и оттащил в дальний угол помещения. Оглядевшись, он жутко покраснел и, стараясь не смотреть на сокурсника, жарко зашептал:

— Хельг, я прошу тебя отнестись серьезно к моим словам. Понимаешь, любовь такая вещь, перед которой невозможно устоять.

ЧЕГО?!

— Мне так неловко, но ты должен понять — когда приходит любовь, все остальное становится неважным. И пусть она запретна, но любовь есть любовь.

Лис потерял дар речи.

— В глубине души я испытываю непереносимые муки. Понимаешь, Хельг? В академии так нельзя, но могущество любви заставляет меня позабыть обо всем!

— Э-э-э…

— Ты должен понять меня, Хельг. Понять мои чувства!

Так. Успокоиться. Сначала ударить Бийрана в солнечное сплетение, а потом бежать. И никогда больше не ходить с ним в душевую комнату!

Проклятье, вот чего-чего, а такого в академии Лис никак не ожидал!

Братство Истины — да Хель с ними! Вот как из этой передряги выбраться?!

Хельг почувствовал, как у него земля… тьфу, то есть пол уходит из-под ног.

— Э, Бийран… — слабым голосом начал он, пытаясь вырвать руки из крепкой хватки Ульдарссона. — Прости, но я не могу принять твою любовь. Мне жаль, но я ничего такого не могу обещать тебе. Видишь ли, мне нравятся девочки… в смысле, взрослые женщины, а девочки мне не нравятся… и взрослые не в смысле там старушки, а девушки… В общем, парнями я не интересуюсь…

Лис осекся, обнаружив, что сокурсник смотрит на него как на умалишенного.

— Хельг, что за ерунду ты несешь? Пойми меня правильно, я лишь хотел разузнать о твоей напарнице! — Бийран засмущался и принялся разглядывать свою обувь. — Кажется, я влюбился в Альдис.

А?!

С плеч Хельга будто гора свалилась. Да что там гора — целая горная система хребтов, массивов, нагорий, межгорных впадин и долин! Испытывая чувство невероятного облегчения, Лис осмыслил последние слова сокурсника.

— Альдис? — удивленно переспросил «птенец». — В эту… — «Белобрысую тупицу» говорить было явно неразумно. — В эту девчонку, которая моя напарница?

— Да-да, — исступленно закивал Ульдарссон. — В дивную белокурую фею!

«Где ты у нее кудри увидал?»

— И чего ты от меня хочешь? — Хельг наконец-то вырвал ладони из рук Бийрана. — Вас познакомить, что ли?

— Ну не мог бы ты сначала рассказать о ней? Как она любит проводить время? Что читает? Чего хочет добиться в жизни? Кто ее родители? Какую еду она предпочитает? Чем бы она занималась, если бы не поступила в академию? Почему она…

— Стоп! — Хельг протестующе замотал головой. В голове Лиса созрела отличная идея. Недавно он размышлял о том, как дискредитировать белобрысую в глазах Торвальда. Кажется, появился отличный шанс.

— Ты, стоит понимать, хочешь добиться от Альдис взаимности?

Бийран покраснел еще гуще, напоминая теперь помидор.

— Ну, время до отбоя у нас еще есть. — Хельг улыбнулся. — Давай подумаем, чем я могу тебе помочь.

Жизнь устроена довольно паскудно. Стоит расслабиться и поверить, что наконец-то все хорошо, как получаешь сапогом в лицо. Эту истину Альдис усвоила твердо.

Вот и сейчас. Вместе с долгожданными занятиями по турсоведению, вместе с симпатичным (хотя и задавакой) мальчишкой-наставником по имени Торвальд, вместе с захватывающими лекциями и занятиями на тренажерах жизнь подсунула ей Хельга.

Сладкая конфетка с паскудной начинкой. Хочешь вкусненького, изволь жевать и тухлятину.

Альдис честно жевала. Давилась, сдерживала рвотные позывы. Стискивала кулаки так, что пальцы сводило, а на ладонях оставались красные следы от ногтей. Кусала губы, не давая воли резким словам.

Есть такое слово «надо».

Надо было терпеть, когда Хельг сидел рядом. Надо было слышать его голос, видеть его каждый день, склоняться вместе над одной книгой, работать вместе над общим заданием… Каждый день по нескольку часов.

Надо.

Работать с Хельгом — это значит быть всегда готовой к удару в спину. Всегда помнить, что за добродушной улыбкой скрыт безжалостный расчет.

Но напарники — это ведь не на все пять лет, правда? Команды меняются, переформируются, кого-то отчисляют…

А еще Хельг стремительно набирал популярность среди курсантов и (особенно!) курсанток. Оказалось, что он умел обезоруживающе улыбаться. И поддерживать беседу. И шутить. И вообще быть приятным малым, своим парнем, лапочкой…

Если ему это было выгодно.

Хельга уважали товарищи по команде. Его вообще словно окружала аура силы и уверенности. Девчонки считали его симпатичным. Даже Лакшми (подумать только — Лакшми!) не держала зла.

Он нравился девчонкам. Не так, как Дрона, конечно. Но все же. Особенно после истории с группой Арджа.

Никто, кстати, так и не знал, что именно между ними произошло. Победители отшучивались, Ардж, Кришна и прочие проигравшие угрюмо молчали.

Где Хельг Гудиссон, там предательство. Альдис готова была дать руку на отсечение, что честной победой тут не пахло.

«Ничего, — молча успокаивала себя девушка. — Они просто еще не знают».

Она старалась быть выше этого, быть сдержанной, очень сдержанной. Но шило в мешке спрятать трудновато, ненависть выдавала себя резкими словами, косыми взглядами и просто молчанием.

Над девушкой посмеивались. Среди курсанток прошел слух, что Альдис влюблена в Хельга, и вести себя так, будто ты выше этого, было очень трудно.

«Они видят красивую внешнюю упаковку. А я вижу гниль и пустоту за ней».

Отец любил повторять, что в любом, даже самом неприятном событии важно уметь видеть новые возможности.

От Хельга тоже была польза. С тех пор как волею наставников он плотно вошел в жизнь Альдис, Томико, Сольвейг и другие девчонки из полувзвода начали ей казаться симпатичными и даже милыми.

Я внимательно смотрел на ребятишек. Те делали что угодно, но упорно избегали моего взгляда, словно я являлся чудовищной Горгоной из древних мифов Ойкумены и мог обратить в камень своим суровым взором.

Только что Альдис выругалась на Хельга.

Здоровски так выругалась. Эмоционально и экспрессивно. Прибегая к сложным метафорам и выразительным аналогиям, подробно объяснив пацану смысл его ничтожной жизни (сводился он в принципе к тому, что Гудиссон должен был сразу после рождения совершить харакири) и затронув всю его родословную (в версии Альдис она выглядела на удивление короткой: отцом парня являлся горный баран, а матерью — морская корова, а более далекие предки поголовно являлись одноклеточными). Что-то там было еще о трудном детстве Хельга и ежедневном ритуале избиения его головы молотком, но в основном я сосредоточил свое внимание на конструируемых Альдис эпитетах.

Стоит признать — кубок по сквернословию переходит к девчонке.

Эх, молодежь!

Стоя за дверью, я решил прервать Альдис, когда она перешла чуть ли не к богохульствам, перечисляя все то, что с Хельгом после смерти будут делать боги в Хельгарде. Да уж, да уж. Честно говоря, вряд ли Один хоть когда-нибудь использовал Копье описанным Альдис образом. Признаться, на месте Отца Дружин я бы обиделся.

— Да чтоб Тор тебя молотом…

Тут я не вытерпел и зашел в класс. Девчонка моментально замолчала.

— И так? — Я дружелюбно улыбнулся. — Что я должен сделать молотом с Хельгом?

— Прибить! — Глаза сверкают, словно метающий заряды драупнир.

Молодец, девочка. Не растерялась.

— А по какой причине я должен прикончить курсанта, на обучение которого конунгат потратил уже немало средств?

Вот видите. Я терпеливый. Я хочу разобраться в ситуации. Я не собираюсь становиться ни на чью сторону, а разобраться по справедливости.

Во я какой классный!

— Он знает почему! — выпалила Альдис, чуть ли не рыча в сторону парнишки.

А тот стоит себе, как не при делах. Руки на груди, морда кирпичом. И глаза — наглые-пренаглые. Уверенный в себе — просто ужас!

Руки так и зачесались долбануть его альбомом. Он (альбом) тяжелый. А я не люблю наглецов. Вообще. Даже если они мне ничего не сделали.

Не люблю, и все тут!

— Хельг, не хочешь рассказать, в чем причина столь бурного поведения твоей напарницы?

— Да кто же знает, эльдри? — пожал плечами «птенчик». — Я пришел на занятие, а тут эта фурия — налетела с кулаками, чуть ли не в горло вцепилась и глупости всякие кричит.

— Ах ты…

Тут Альдис поименовала парня словосочетанием, которое и бумага не стерпит. Но поверьте на слово — оно было впечатляющим. Услышь его из уст малолетней девчонки наш старичок Ольфссон, то целую бы неделю валерьянку пил. Генерал верит в чистоту духа сыновей и дочерей Мидгарда. Ну, верить, как говорится, никому никто не запрещает.

Вот тут Альдис заткнулась и уставилась в пол. Хельг покосился в сторону, презрительно кривя уголки губ.

Да что у них там произошло?

Впрочем, мне все равно.

Да нет, не все равно!

Меня лишили турнира, а теперь те, из-за кого я потерял шанс обрести крылья, ведут себя как полные долбодятлы! С таким поведением они оба вылетят из академии уже на первом году обучения! А это значит, что я просто так прошляпил турнир?!

Ах вы, козлы!

Неужели эту парочку свели вместе, чтобы отнять у меня любую возможность на участие в состязании? Ведь до моего назначения воспитателем команда Брунхильды считалась главным претендентом на первое место, и не в последнюю очередь благодаря мне. Окажись на моем попечении талантливые послушные ребятишки, и, чем Всеотец не шутит, я попытался бы за полтора года сделать из них неплохих пилотов, с которыми вполне мог выступить на турнире.

Козлы! Все козлы!

Да, я разозлился. Мне стало глубоко наплевать, виноват ли Хельг в чем-то там или Альдис просто психует по неведомой никому, кроме нее, причине.

Я вас заставлю учиться!

Альбом громыхнул по крышке стола, заставив молокососов вздрогнуть. Стальным тоном я приказал обоим сесть рядом и пообещал выдать наряды, если они вздумают устраивать концерты.

(Приписка на полях: «Похоже, теперь Альдис ненавидит и меня — чуть-чуть меньше Хельга. Кажется, она верила, что я покараю парня, как Всеотец закоренелого грешника».)

Пронзая детишек ледяным взглядом, я раскрыл альбом.

«Валькирии». Краса и гордость армии Мидгарда.

(Приписка на полях: «Все хорошо, но на Кесалийской дуге красе и гордости хорошенько наподдали, до безобразия и стыда наподдали».)

— «Валькирии» управляются одним или двадцатью пилотами в зависимости от размеров и предназначения, — начал я без всяких прелюдий. Обойдутся! — Главный пилот, называемый эйн, контролирует полет и основные маневры; второй пилот, называемый твейр, следит за сенсорами и управляет силовыми полями; третий пилот, называемый фрир, управляет вооружением и перезарядкой. При необходимости пилоты могут подменять друг друга.

Я внимательно следил за «птенчиками». Довольно важный момент. Понимают ли они, что значат мои слова? Все, кто доучится до пятого курса, будут эйнами. Понимаете, ребятишки? Те, кто отсеется, будут уметь водить «валькирию», но их всегда будут представлять как твейра или фрира. Не двадцать пилотов выпускает академия, а как минимум шестьдесят. Но только двадцать из них всегда будут эйнами. Я сам не сразу это понял.

Но быть эйном — это мечта каждого пилота. Быть первым. Быть главным. Быть лучшим. Плох солдат, не мечтающий стать генералом. Вы должны хотеть стать эйнами. Вы должны хотеть править в небесах, словно боги. Точно вестники воли Всеотца, вы должны подчинить себе воздушные пути небожителей.

Понимаете, сопляки?

Все ваши споры, скандалы, конфликты — они неважны. Да хоть ваши Дома или семьи являются кровниками — в академии это неважно. Вы обязаны стать лучшими, и лучшими вы можете стать, только помогая друг другу. Но вы станете никем, если будете лишь пихаться и ругаться, стремясь набрать побольше баллов.

Я не мог этого им сказать. Они должны сами понять. Это же просто. Это очень просто, но проще не значит легче.

— «Пирамида», примитивнейшая модель на основе Наследия древних. Имеет клинообразную форму с заостренной верхушкой, чем, собственно, и напоминает пирамиду. Снаряжена генератором заряженных частиц — драупниром, слабое защитное поле. У драупнира два режима: «перун» — стреляет малыми разрядами, и «ваджра» — стреляет огромным разрядом-пульсаром. После десяти перунов или двух ваджр требуется перезарядка в течение десяти минут. Ее основное преимущество — быстрая сборка и легкое управление, однако из боевых «валькирий» она самая уязвимая.

Переворачиваю страницу.

— «Молния». Как видите, похожа на лодку с крыльями и ногами под крыльями. — Бр-р-р-р. Ну и сравнение. Посмел бы кто мне так описать Брунхильдочку, то уже бы летел вверх тормашками с Одинокой горы! — Четыре драупнира крепятся под крыльями. Во время перезарядки можно использовать виджаю — механическую пушку.

Следующий разворот.

— «Молот». Основная особенность — размер крыльев. К ним обычно крепятся специальные снаряды, но, кроме этого, здесь и здесь вы можете увидеть пазы для «эйнхериев». «Молот» может сбрасывать «эйнхериев» так же, как и снаряды, однако если это турсы класса «Стрелок», то они могут вести стрельбу, продолжая оставаться на крыльях «Молота». Кроме этого, в распоряжении фрира находятся две виджаи.

Следующая страница.

— «Колесница». С этой моделью вы уже имели возможность познакомиться поближе. — Альдис мрачно покосилась на меня и вновь уставилась в альбом. Хм, видимо, первое испытание (первое издевательство в нашей со Скегги терминологии) прошло у нее не слишком хорошо. — Основное вооружение — снаряды с горючим веществом, по бокам расположены несколько мехапушек. Основное предназначение — перевоз войск, однако может использоваться и как бомбардировщик. А теперь более подробно о каждой модели…

— Нет, ну вы видели?! Мы ее по всему острову ищем, а она тут развлекается! — Человек, незнакомый с Гвендолен близко или просто невнимательный, мог бы подумать, что гальтка и правда возмущена.

Альдис подпрыгнула и с резким выдохом рубанула ногой по манекену.

— Уйди, Гвен! Я сейчас готова кого-нибудь убить. Не хотелось бы, чтобы этим «кем-то» оказалась ты или Лакшми.

Гвендолен замолчала, но не ушла. Гурда и Лакшми тоже.

Ну и ладно.

Все внимание девушки сейчас было отдано чучелу. Манекен гораздо лучше обычного мешка с песком, потому что умеет поворачиваться и давать сдачи. К сожалению, набор доступных ему движений невелик, а действия слишком предсказуемы.

— Сволочь! Получи! Нна! — периодически выкрикивала она перед очередным ударом. Чучело получало, содрогалось, атаковало в ответ и снова получало.

Злость постепенно проходила. К тому же вымещать ее в присутствии подруг было неловко — вроде как в носу прилюдно ковырять. Альдис нанесла последний удар и оставила тренажер в покое.

— Враг повержен, враг расколот, враг бежит, бежит, бежит, — Гвен с чувством процитировала известную патриотическую песню и захлопала в ладоши.

Оказалось, что пока курсантка выбивала пыль из заводного болвана, подружки удобно устроились в углу спортзала с книгами.

— А вот и награда победителю. — Яблоко, позаимствованное кем-то из девчонок на кухне, Альдис поймала в полете. С хрустом вгрызлась в золотистый бок. Сладкое. Не иначе как с южных островов.

Три сочувственные дружеские улыбки согрели и ободрили. Так согревает солнце, выглядывающее посреди осенней хмари и мерзости.

— Кого это ты? — мягко спросила Гурда. — И за что?

— Хельга.

Воспоминание о безобразной сцене в аудитории все еще вызывало стыд пополам с яростью. Она не собиралась так орать, совсем нет. Хельг умелыми поддразниваниями довел. Весь остаток дня Альдис не могла избавиться от противного ощущения, что этого скандала сванд и добивался с самого начала.

Девчонки переглянулись. Лакшми непонятно с чего вдруг покраснела:

— А что он сделал?

— Неважно. — Ушедшая было во время тренировки злость снова зашевелилась. — Да что за день сегодня такой?! — пожаловалась девушка. — Все раздражает, все через Мировую Язву, отлюбить ее в Северный Обрыв. Уже сил никаких нет…

— Живот не болит? — деловито осведомилась Гвен.

— Живот… нет вроде.

— Значит, скоро заболит. Жди.

— Ты о чем? — стоило спросить, как стало понятно, на что намекает гальтка. — Йотунство, Гвен! Можно быть тактичнее?!

Прямота девчонок в некоторых интимных вопросах вызывала у нее оторопь.

— Ну, извини. — Бесстыжая гальтка откровенно потешалась.

— Не ругайтесь, пожалуйста. — Лакшми, как всегда, поспешила разрядить обстановку. Она до смерти боялась любых конфликтов и старалась предупредить их. Даже когда не надо. — Альдис, иди к нам. Мы готовимся к завтрашней контрольной по стратегии.

— У меня контрольная через неделю, — пробурчала девушка, но подошла. — А где Тэфи и Джин?

— Джин отсыпается, а Тэфи…

Гвен хихикнула, Гурда сердито толкнула ее в бок.

— Увы нам — скорбь наша безмерна, ибо потеряли мы нашу возлюбленную сестру и подругу, — продолжила та, не обращая внимания на тычки и гримасы со стороны Гурды. — Гнусный рыжий негодяй похитил наш трепетный нежный цветок — усладу глаз, отраду для души. Ай, хватит пинаться! Тэфи сказала, что Альдис можно!

— Я так за нее счастлива. За них двоих.

— Лакшми, я бы на твоем месте пожалела Тэфи.

— Ты шутишь. На самом деле ты тоже рада за нее, я знаю…

— Эй, вы о чем? — Альдис почувствовала себя единственным нормальным в компании умалишенных. — Какой такой рыжий трепетный цветок?

— Тэфи встречается с Фридмундом. Почти каждый вечер. Только тсс… Это тайна.

— Да уж, тайна! — фыркнула Гвен. — Всего-то половина роты в курсе.

— Ничего не половина! Только наша комната и теперь Альдис. Причем ты ей сама разболтала.

— Тэфи сказала, что Альдис можно…

— Э-э-э… Встречается?

Она чуть было не брякнула: «Зачем?»

И правда, зачем бы Тэфи каждый вечер сбегать от подруг, чтобы встретиться с бритым чудовищем (точнее, уже короткостриженым — за три с половиной месяца рыжий успел изрядно обрасти)? Да еще втайне от наставников и остальных девчонок.

Нет, не то чтобы эта сторона жизни была ей совсем незнакома… Вот тощий прыщавый Торгрим в Акульей бухте, например. После первой же встречи парень смотрел на Альдис голодными глазами. Подкарауливал, когда она тащила что-то тяжелое, предлагал помощь. Иногда пытался заговорить — рассказывал, как ходил с отцом бить рыбу и как семья строит ему отдельный дом. Вот достроит, и заживет Торгрим отдельно, а значит, по законам фордора будет признан совершеннолетним, сможет купить лодку и жениться. Девушка слушала из вежливости и кивала, пропуская все мимо ушей.

А потом он попробовал зажать ее в углу и облапить. К тому времени она всего три месяца занималась с Такаси, а Торгрим, несмотря на худобу, был силен. Сама не понимает, как тогда отбилась.

Такаси девушка ничего не сказала — было стыдно и не хотелось выглядеть слабой в глазах учителя.

Ниронец сам узнал.

Больше она Торгрима не встречала. По слухам, через два месяца, когда парень смог самостоятельно встать с постели, родичи услали его на соседний остров, где подрастал целый выводок девиц брачного возраста.

Короче, теория отношений между мужчинами и женщинами Альдис была известна. Что же до практики… практика оставалась чем-то далеким и (чего уж врать себе?) не особо интересным. При мысли о практике вспоминались голодные глаза Торгрима, запах рыбы и противные холодные руки, шарящие по ее телу.

Пусть в десятках прочитанных романов воспевалась романтическая привязанность и пожертвование собой во имя любви — все эти розовые сопли оставались абстракцией, не имеющей места в реальной жизни.

Верность семье, долгу, стране — понятно. Желание стать лучше, умнее, сильнее — тоже понятно. Восхищение, дружба… Но любовь?

В глубине души Альдис была уверена, что ее придумали авторы сентиментальных романов. Чтобы не остаться без работы.

И вот ожившая абстракция: Тэфи и Фридмунд.

Стало понятно, почему подружка-гальтка в последние дни ходила сама не своя, мечтательно улыбалась, отвечала невпопад и вообще походила на лунатика, которому снится счастливый сон.

Как бы счастливый сон не окончился кошмаром с исключением за неуспеваемость.

Вспоминая свой собственный опыт общения с Фридмундом, она могла только посочувствовать подруге. Чтобы вытерпеть его шутовские замашки, нужны не нервы, а стальные канаты.

Ужас какой: Фридмунд! Всеотец, спаси и сохрани!

— А? Что? — Пока девушка переваривала новость, курсантки продолжали оживленно общаться.

— Я говорю, что, пока вы все вздыхаете в подушку о Дроне, Тэфи встречается с настоящим мальчиком. Пусть даже и с Фридмундом, — повторила Гвен.

— Я не вздыхаю в подушку о Дроне!

— И я, — робко напомнила о себе Лакшми, но на нее никто не обратил внимания.

Гвендолен показала острый язычок:

— Тогда о ком ты мечтаешь? О Хельге?!

«Начинается! — Альдис почувствовала, что снова звереет. — И ты, Гвен?!»

— Слушай, я понимаю, что это не наше дело, — вмешалась Гурда. — Но все-таки что между вами произошло? Ты прямо невменяемой становишься, когда слышишь его имя.

Остальные девчонки замолчали, даже Гвен прекратила подначки. Все вопросительно смотрели на нее. Альдис почувствовала себя в ловушке.

«Боги, избавьте меня от этого разговора», — взмолилась курсантка. Но боги, как всегда, предпочли не вмешиваться.

— Ну… Лакшми рассказывала, что он сделал в пещере?

— Рассказывала. Я понимаю, можно обидеться. Но это ведь не конец жизни, так? Почему ты не можешь просто забыть?

— Потому что…

«Потому что он заставил меня довериться и обманул. Потому что я потом еще долго чувствовала себя дурой. Потому что он — подлец. Потому что он мой напарник».

Потому что потому.

Трудно объяснить то, что чувствуешь нутром. Хельг — подлец. Подлец, который умеет оставаться чистеньким. В том, что нападение сегодняшних четырех придурков — целиком его идея, сомневаться не приходится. Но ведь попробуй докажи.

На помощь пришла Лакшми:

— А я сегодня получила у Мурены дополнительные баллы. И она нас похвалила!

Прозвище Мурена настолько прочно прилипло к сержанту Кнутсдоттир, что даже Альдис иногда, забывшись, называла так ротную.

— Не напоминай, — помрачнела Гурда.

— Почему?

Альдис тоже удивилась. Сегодняшнее задание Сигрид можно было отнести к «условно простым»: подъем в связке по отвесной скале. Они уже не раз проделывали подобные упражнения на более простых трассах, так что даже Накамура с Сольвейг почти не ругались. Полувзвод Томико успел четвертым, и пусть призовые баллы полагались только первым трем пятеркам, это все равно огромное достижение.

Прямо можно даже поверить, что они способны работать вместе.

— Мы были последними, — убитым голосом призналась Гурда.

— Как так? Почему?

Гурда — и вдруг последняя?

Хотя… если вспомнить общую динамику…

В памяти всплыли результаты последних недель. Удивительное дело: полувзвод Гурды всегда плелся в конце списка вместе с другими неудачниками. И частенько делил с командой Накамуры почетное последнее место.

Раньше это как-то ускользало от Альдис — она была слишком унижена собственными неудачами, чтобы смотреть на результаты других. Казалось, любое сравнение будет не в ее пользу. А вот теперь получается…

— Почему? — повторила девушка.

— Наверное, я плохой командир, — пряча глаза, сказала подруга.

— Чушь свинячья! Ты — отличный командир.

— Ты не можешь этого знать.

— Зато я могу, — вмешалась Гвен. — Я, Лакшми, Джин, Тэфи. Мы все знаем, что ты хороший командир. Дело не в тебе, пора уже признать это. Дело в Тагути.

— Риоко? — Альдис удивилась еще больше. — При чем тут Риоко?

Оказалось, Гурде тоже не повезло: в ее полувзовод затесалась Риоко Тагути. Изящная ниронка с вкрадчивым голоском и манерами лисицы. Неудачный опыт с Альдис не отбил у третьей дочери штатного палача любовь к сложным многоходовкам, а может, она просто не умела по-другому. Сначала курсантка попыталась втереться в доверие к Гурде, чтобы управлять группой изнутри. Не вышло. Несмотря на прямоту характера, Гурда отнюдь не была дурой, как Томико, и лесть действовала на нее плохо. Тогда Тагути начала аккуратно подтачивать авторитет командира, продвигая в лидеры более удобного и управляемого человека. Втихаря, уже после выполнения заданий, критиковала решения Гурды, сплетничала, иногда саботировала работу.

Риоко играла в свои игры — ей не так важны были баллы, как возможность властвовать. И сладить с ней не было ни малейшей возможности.

— Иногда мне кажется, что это я виновата. Что я что-то упускаю. Что нужно по-другому. — Голос у Гурды был грустный-грустный. — Я не справилась.

— С ней никто не может справиться, — мрачно отозвалась Альдис, чувствуя, как чешутся кулаки пойти и спросить с Тагути за испорченное настроение подруги. — Ей нужна вторая Томико. Они прямо идеальная пара.

Гвен молчала. Их с Лакшми полувзвод стабильно держался в числе первых по призовым баллам.

— Ну почему нельзя было оставить команды, как в пещере? Чтобы по комнатам?

Ответ на вопрос «почему?» у Альдис появился после рассказа подруги, но она не решилась озвучить его.

Ротная намеренно разбивала уже сложившиеся компании. И намеренно назначала командирами не самых подходящих для этого людей.

Хотя почему неподходящих? Гурда вполне подходила. Это Риоко не подходила на роль подчиненного.

А вот спроси кто-нибудь из девчонок, зачем Сигрид это нужно, и пришлось бы развести руками — мол, не знаю.

Наверное, нужно.

Наверное, без этого не стать пилотом и воином.

— А может… — начала Лакшми и замолчала.

— Что?

— Может, вам поменяться?

— Это как? — заинтересовалась девушка.

— Обменять Альдис на Риоко. Если Томико и Риоко согласятся.

— Это гениально, Лакшми. — Гурда так воодушевилась, что вскочила и обняла бхатку. — Я уверена — она согласится!

Альдис тоже не сомневалась в этом ни секунды. Ниронка умна: она сумеет совладать и с Томико, и с Сольвейг.

— Представляю, что скажет вам Мурена, если вы придете к ней с таким предложением, — ехидно отозвалась Гвендолен.

— Почему нет, Гвен?! Это равноценная замена одного бойца на другого. Все только выиграют.

— Думаешь, вы одни такие умные? Стоит разрешить одному полувзводу, и все начнут меняться.

Кажется, Гвен тоже думала, что нынешний состав команд не случайность.

— Может, ты и права. Но попробовать стоит. Я завтра поговорю с Накамурой.

Альдис зажмурилась, сжала кулаки и, как в детстве, отчаянно пожелала, чтобы пророчество Гвендолен не сбылось.

Увы, даже в детстве это мало помогало.

— Не хочу вас расстраивать, — гальтка бросила выразительный взгляд в сторону механических часов на стене, — но если мы через двадцать минут не начнем собираться, то ночевать будем на улице.

— Ну вот, я не успела все повторить, — огорчилась Лакшми.

— Я тебе потом объясню, что непонятно, — пообещала Гурда.

На часах половина одиннадцатого, до корпуса десять минут средним темпом.

Альдис попробовала встать и поняла, насколько сильно она вымоталась. Учеба, танцы, фехтование, подъем в связке, потом еще драка, турсоведение, ругань с Хельгом и добровольный спарринг с маникеном под вечер. Ноги отказывались ходить, хотелось рухнуть на кровать и проспать часов двенадцать.

— Пошли, чего сидеть! Сегодня Уллах в комендантах, он звереет, когда поздно приходят.

Вместо правой руки — боль. И вместо правой ноги — тоже боль. Словно жалят без остановки сотни пчел, а следом за полосатыми товарками спешат вгрызться в кость и плоть тысячи мерзких муравьишек.

Слезы прокладывают влажные дорожки по щекам. Пытаешься вдохнуть воздух, но легкие словно наполняются лавой из Муспельхейма. Аустри, Вестри, Нордри, Судри — коротышки бросили положенную им Всеотцом службу, и небосвод стремительно приближался, грозя раздавить мелкого человечишку.

«Больно, — ленивая мысль неторопливо ползет по извилинам мозга. — Боги неба… земли… и моря… как же больно…»

Небосвод отпрянул в сторону, словно испугавшись огромного силуэта, склонившегося над Хельгом.

Почему? Почему ему опять снится этот сон? Почему эти грезы так пугающе реальны?

Небо молчит. У неба, как и у самого Хельга, нет ответа.

«Громовержец» наклоняется. Лис знал, что последует за этим. Его собственное лицо, за последние восемь снов надоевшее хуже горькой редьки. А раньше и не думалось, какая у него противная высокомерная харя. Надо постараться сдерживаться после пробуждения…

Мысль забралась на очередную извилину и замерла.

Небо и земля поменялись местами, словно в первые дни Катаклизма.

Он увидел мертвых пехотинцев, посылаемых им уже в который раз в отчаянную атаку на «Громовержца». Отчаянную и бессмысленную — кто же пошлет против кракена рыбаков, а не китобоев? Темно-синие рваные мундиры в подпалинах, беспорядочно разбросанное оружие, на лицах — холодная мука уходящих в посмертное бытие, на справедливый суд Всеотца, решающего, кто достоин Валгаллы, а кто отправится к Хель…

На лицах…

Таких знакомых лицах…

Печально смотрит одним глазом Свальд — второго нет, как и половины головы. Осуждающе таращится Фридмунд, а из шеи рыжего торчит осколок чакры. Обожженное лицо Катайра вообще невозможно узнать, но Лис знает — это покрытое жадными языками огня тело принадлежит гальту. Рунольв превратился в мешанину из плоти и земли. Рядом с ним чуть улыбается побледневшая Лакшми, вцепившаяся обеими руками в собственные кишки, выпавшие из ужасной раны на животе. Альдис раздавлена многотонной ногой «Громовержца», но все равно смотрит так, будто это она, а не «эйнхерий», устроила побоище. Ардж лишился нижней части туловища, и он зол, ужасно зол — и мертв конечно же.

Все мертвы.

Хм, дружище Лис, а вот это что-то новенькое. Что такое хочет тебе сообщить разошедшееся бессознательное? Или шалит Локи, выбрав целью своих забав простого «птенца»? Да нет, вряд ли Отец Обмана озаботится академией. Столица — вот где бог огня может разойтись на полную, мороча головы интриганам и лизоблюдам, желающим подобраться поближе к святому гнезду власти.

Хельг закрыл глаза.

И проснулся.

Свальд тихо (слава Всеотцу!) похрапывал, Рунольв с головой укутался в одеяло, Фридмунд опасно покачивался на краю койки и бормотал что-то о Хрульге, молотке и жестокой кровавой мести. Катайр сидел на кровати, опираясь спиной на стену, и задумчиво разглядывал Хельга. Бархат ночи сделал гальта похожим на нахохлившегося ворона.

— Не спится?

Лис криво усмехнулся:

— Дурацкие сны.

— Ага, — понятливо кивнул Катайр. — Мне тоже… всякая дрянь снится. Будто вокруг туман, ничего не видно, под ногами болото, а еще кто-то кричит.

— Кричит?

— Ага, кричит. Меня зовет. — Парень поморщился. — В общем, бредятина. А тебе что снилось?

— Ну, тоже ерунда. — Рассказать правду? Конечно нет. Катайр — парень славный, но мало ли что он душеведам разболтать может. Причем сам не замечая, как из него вытягивают сведения. — Будто идет война с Ойкуменой, мою «валькирию» подбили на Кесалийской дуге и я пробираюсь сквозь вражеские заслоны к нашим частям.

«Птенцы» как раз проходили войну Мидгарда и Континента. Ингиред довольно детально описывал бои войск Архипелага с ойкуменовскими армиями, заставляя курсантов запоминать каждую мелочь. Катайр должен был решить, что одногруппник оказался под впечатлением рассказов наставника.

По крайней мере, Лис на это надеялся.

— Восприимчивый ты, — пробормотал гальт. — Хотя все равно лучше, чем моя бредятина. — Он устало потер лоб.

— Катайр, из-за тебя падет Мидгард, — пробормотал во сне Фридмунд. — Ты не можешь запомнить различие между сцеплением-А у «Молнии» и сцеплением-А у «Молота». А ведь это так важно, на этом стоит мощь конунгата…

Катайр вздохнул и бросил подушку в рыжего. Фридмунд мгновенно проснулся и недоуменно посмотрел на товарищей.

— Что, напарничек, не спится? — ехидно поинтересовался Круанарх.

— А?

— Тебе что снится?

— Тебе зачем?

— Да вот важно знать, что напарника тревожит. Мы ведь теперь друг другу как муж и жена — должны поддерживать и оберегать. — Мрачное лицо Катайра выражало совершенно противоположное смыслу, который он вкладывал в слова. Такое лицо могло быть у мужа, собирающегося задушить жену и скрыться от правосудия с молоденькой любовницей.

— А, ну если так… — Фридмунд почесал в затылке. — Вот, буквально только что приснилось. Иду я, короче, сквозь густой лес и подхожу к дворцу. А вход в него закрыт, и на двери огромнейший замок. Я знаю, что у меня есть ключ, но он намного меньше скважины. И тогда я начинаю тереть ключ, и он становится больше, под размеры скважины. Я вставляю ключ в скважину и начинаю им двигать, чтобы открыть, а дворец начинается трястись, и я двигаю все быстрее, чтобы успеть, и… Вы чего?

Едва подавляя смех, Хельг булькнул в ответ и уткнулся в подушку. Катайр сдерживался, но ухмылка все равно получалась до ушей.

— Жениться тебе пора, Фридмундушка, — ласково сказал северянин.

— Чего это вдруг? — заинтересовался рыжий.

— Сон мне был, — ухмыльнулся гальт. — Вещий. Снизошли ко мне боги Архипелага, осененные Светом Всеотца, и сказали: «А пора Фридмунду жениться. А не то он еще ключ так дернет, что и оторвет ненароком».

— Вот я не пойму, Катайр, ты дурак или как? — обиделся рыжий. — При чем здесь ключ?

Ответить Круанарх не успел. Свальд потянулся, перевернулся на бок и оглушительно захрапел.

— О боги… Чур не я! — успел первым отреагировать Катайр.

— Чур не я! — вспомнил Хельг.

— Чего? — вытаращился Фридмунд. — Парни, вы… — И тут его озарило. — Вот йотунство!

В самую первую ночь, когда храп Свальда не давал никому заснуть, поневоле бодрствующие члены группы 2-13 перепробовали массу способов избавиться от раздражающего шума. Разбудить Вермундссона не получалось, зажать нос не помогло, перекатыванием с бока на бок они ничего не добились. Выход неожиданно нашел Фридмунд, от безнадеги почесавший пятки сыну Дома Огня. Свальд прекратил храпеть, но, как оказалось, для сохранения эффекта чесать пятки нужно было довольно долго. Тогда же рыжий сам и предложил схему выбора чесальщика для следующего раза, если, не дай Всеотец, он наступит: тот, кто последним скажет «чур не я!», и будет сдерживать храп Свальда.

Хельг, помнится, еще думал, что лучше бы сидеть по очереди, но по здравому размышлению пришел к выводу, что первым, кто забудет о предложенной идее, будет сам Фридмунд, и поддержал рыжего. Катайр, как потом оказалось, думал так же. Хаймссон пошел на поводу у большинства.

— Может, будем по очереди, а? — с надеждой спросил Фридмунд.

— Чеши давай, — проворчал гальт из-под одеяла.

Фридмунд уставился на Хельга с чаянием, что хотя бы тот снизойдет до него, но Лис уже прикидывался спящим.

Сон пришел на удивление быстро. Битва на турсах не беспокоила, вместо этого пригрезился бегающий по кругу и размахивающий связкой ключей Фридмунд. Слава Богу-Солнцу, продолжалось это безобразие недолго, и вскоре Хельг провалился в сон без видений и загадочных образов.

Был сегодня на маневрах. Как все-таки мучительно наблюдать полет «валькирий» и знать, что в полной твоей власти небо окажется еще не скоро. Да и потом, что ждет меня? В тысячный раз отработка простейшего поворота? Пройдут месяцы, прежде чем мы начнем изучать фигуры высшего пилотажа или особенности генерирования защитных полей!

Утешает немного лишь то, что я был не единственным из нашего курса, кому подрезали крылья и спустили на землю. Для обучения забрали лучших из лучших, и теперь даже «Агилагур» Торвара смотрится достойно.

Когда прыщавенький отсоединил сенсошлем и вылез из кабины, я стоял у края летного поля на Хеллугьяре. Вместе с другими неудачниками, волей наставников вынужденными утирать сопли малолеткам.

И Торвар назвал меня нянькой. При всех. Впрочем, это неважно. НО! Прыщавый посмел назвать меня нянькой при Рангфрид! («Рангфрид» обведено сердечком.)

Я не убил его. Я его даже не ударил. Только ехидно вспомнил деформированную восьмерку, которую «Агилагур» выписал десятью минутами раньше. В реальном бою после такого перестроения хвост его «валькирии» разнесло бы драупнирами соседа.

— Да ты страшен в бою, Торвар. Случись снова война с Континентом, солдаты Ойкумены могут поваляться на травке и попить пива — ты сам сделаешь за них всю работу.

Остальные вожатые поддержали меня с особой яростью. Не мне одному до слез было обидно наблюдать за полетами других. Прыщавому вспомнили все кривые движения, все его недочеты, все ранние промахи…

Клянусь, всего через три минуты он был малиновым! А еще через минуту не выдержал и сбежал.

Я не смог подавить мстительной улыбки. Тор — жесток и беспощаден, подавать в холодном виде! Мой рыжебородый тезка с небес может гордиться.

И все же как горько видеть чужой полет!

И горько видеть своих бывших твейра и фрира в чужой команде! Хрут теперь эйн на собственной «валькирии», Вандис и Ронан под его началом. Они уже слетались, и в сегодняшних маневрах были почти безупречны. Боюсь, даже я не смог бы вести лучше.

Меня заменили.

Я не уникален. Мы все не уникальны, незаменимых у нас нет — это закон академии. Но как же больно это сознавать!

Я стоял на земле и следил за тем, как в небе парит чужая «валькирия», отрабатывая до боли знакомые маневры в до боли знакомой технике, и понимал: это все. Мои друзья уже нашли мне замену.

А мой удел теперь — бубнежка прописных истин про типы турсов и конструктивные особенности. Мой удел — скучающие гримасы Хельга и скептические взгляды Альдис. Мой удел — нянька при малолетках…

(Под словами: «Мой удел — нянька при малолетках» — схематично нарисованы объятая огнем девочка и проткнутый стрелами мальчик.)

— Прозвища? — удивился Катайр.

Раздумывающий об очередной просьбе Бийрана, уже две недели переживающего из-за неудачной попытки стать ближе с Альдис, Хельг ненадолго отвлекся. День шел к завершению, группа 2-13 вернулась с очередной совместной подготовки по турсоведению, и теперь каждый занимался индивидуальными заданиями.

Однако у неугомонного Кнультссона нашлись другие планы на вечер.

— Прозвища, — повторил Фридмунд. — Ты только подумай: мы уже четыре месяца в академии, а до сих пор никого из наставников не осчастливили подходящей кличкой!

— Это ты так думаешь, — возразил гальт. — Другие группы как-то их называют за глаза.

— Не равняйся на других, Катайр, — снисходительно сказал рыжий, хлопнув напарника по плечу. — Если все будут прыгать в пропасть, ты тоже прыгнешь?

— Слушай, а ты вообще знаешь, что такое «уместность»? — спросил северянин.

— Наверное… — Рыжий напрягся, чуя подвох.

Круанарх вздохнул:

— На всякий случай я тебе разъясню. Уместным, Фридмунд, называют то, что является подходящим — подходящий нож для резьбы, подходящий стул, чтобы сидеть, подходящее сравнение для объяснения. А чтобы тебе еще стало понятнее, уточню: твоя фраза о пропасти уместной не является. — Гальт смерил напарника взглядом и задумчиво добавил: — Хотя ты и сам, в общем-то…

— Что я «в общем-то»?! — мигом завелся Фридмунд. — Ты это, говори, да не заговаривайся! Знаешь ниронскую поговорку: «Опавшая хризантема не вернется на куст»?! Вот я — куст, а мое уважение к тебе — хризантема! И она готова упасть!

— Ну, то, что ты куст, я не буду оспаривать, — ухмыльнулся Катайр. — Однако откуда вдруг такие глубокие познания ниронской культуры? У тебя же по истории Десяти островов баллов кот наплакал.

— История — пфе! Главное — дух народа, а не его история, — сказал рыжий так уверенно, что северянин опешил и не нашелся что ответить.

— Я слышал, что девчонки Кнутсдоттир Муреной называют, — внезапно подал голос Рунольв, до этого раскрашивающий контурные карты для себя и своей напарницы Андрэйст — северянки, державшей парня в ежовых рукавицах и большую часть совместной работы по турсоведению, да и по остальным предметам, спихивающей на него. Катайр не раз предлагал одногруппнику повлиять на гальтку, но Рунольв отказывался. Кажется, он радовался нещадной эксплуатации, которой его подвергала напарница.

Хельг готов был поспорить с кем угодно, что Рунольв просто доволен, что с ним общается еще кто-то, кроме членов группы 2-13.

И что «кто-то» — женского пола.

— Да я бы ее не Муреной назвал! — Фридмунд возмущенно замахал «Классификацией наземных турсов». — Злобная тварь — самое подходящее ей прозвище!

— Нельзя оскорблять наставников! — вступил в разговор Свальд, как всегда, резко и бескомпромиссно.

— Почему это вдруг?

— Наверное, потому, что Устав запрещает, — сказал Хельг, не отрываясь от схемы внутреннего устройства «Разрушителя». — Впрочем, можешь уточнить у Хрульга, я ведь могу и ошибаться.

— Думаю, не стоит, — задумчиво произнес Кнультссон. — Он может неправильно понять…

Катайр не выдержал и захохотал:

— Рога Кернуноса, а как он может правильно понять?! Я балдею от тебя, напарничек!

— Тише! — Рунольв недовольно покосился на северянина. — Вы мешаете.

— Вы бы лучше не критиковали, а идеями делились, — буркнул Фридмунд. — Критиковать всякий может.

— А ты прям генератор идей, — ехидно заметил Катайр. — Единственное прозвище придумал, и то скорее оскорбление.

— Не единственное! — возразил рыжий. — Вот для Хрульга, например, — Пудинг.

В комнате наступила тишина.

Катайр и Хельг переглянулись.

— Ты или я? — спросил гальт.

— Давай ты, — сказал Лис.

— Хорошо. — Круанарх повернулся к Фридмунду и поинтересовался: — А почему, собственно, Пудинг?

— Разве не очевидно? — удивился рыжий.

— Да что тут очевидного?! — возмутился Катайр.

— Я был о тебе лучшего мнения, напарник, — огорченно вздохнул Фридмунд. — Ты хорош в математике, твои познания в биологии восхищают, ты один из лучших в стрельбе, а танцы для тебя, будто родная стихия — но! И в тебе есть изъяны. Эх! — Сванд расстроенно покачал головой.

— Какие еще изъяны?! — Катайр начал заводиться.

Фридмунд поднялся и обличающе ткнул в гальта пальцем.

— Ты не понимаешь инопреданий!

Тишина, запыхавшись, поспешно вернулась в комнату, таща следом за собой недоумение.

— Чего-чего я не понимаю?! — вытаращился на рыжего Катайр.

— Инопреданий, — довольно повторил Кнультссон.

— Это еще что за хрень?! — не выдержав, заорал северянин. Из-за стены раздались удары возмущенных шумом соседей.

— Ну вот, ты даже таких элементарных вещей не знаешь, — еще больше опечалился Фридмунд. — А мне тебя еще около года терпеть…

— Терпеть?! — взъярился Круанарх. — Ты говоришь о терпении — МНЕ?!

Хельг засмеялся. Разъяренный северянин резко повернулся к одногруппнику.

— Иносказаний… — выдавил сквозь смех Лис, прежде чем Катайр успел что-либо сказать. — Он имел в виду — иносказаний…

Гальт хлопнул себя по лбу и засмеялся следом за Хельгом. Тихонечко захихикал Рунольв. Свальд улыбнулся и вернулся к задаче по логистике. Фридмунд недоуменно переводил взгляд с одного на другого, пытаясь понять причину смеха.

— Чего вы ржете? — недовольно спросил он.

— Твою же «валькирию», ну и придумал же — инопредания, — с трудом сдерживая смех, произнес Катайр. — Кому расскажешь — не поверят!

— Ну вы и дураки! — сделал вывод Кнультссон, улегся на кровать, отвернулся к стенке и обиженно засопел.

Отсмеявшись, Хельг в очередной раз посочувствовал Катайру, получившему в компаньоны рыжую беду. Впрочем, они хотя бы общаются. Альдис сейчас — что айсберг. После первого испытания она, образно выражаясь, походила на затаившую злобу кошку, шипящую при каждой встрече. Но после инцидента с Бийраном белобрысая, догадавшаяся, что за глупейшим поступком Ульдарссона стоит Хельг, стала походить на изготовившуюся к броску кобру — вся напряжена, ждет подвоха и совсем не прочь отправить напарника на тот свет, напичкав ядом.

Правильно говорят: злой мужик — как йотун, а злая баба — как целый Йотунхейм.

Эх, подсказала бы тогда в пещере всезнающая Вёр о будущем напарничестве — и Хельг поступил бы иначе. Придумал бы новый план, рассчитал прорыв к выходу так, чтобы и под шарики не попасть, и у Альдис с Лакшми оставить уверенность, что он не подозревал о засаде.

Прошлого не изменишь. К сожалению. И самое дурацкое — ведь сам же и виноват! От белобрысой не избавишься в ближайшие год-полтора, а то и все пять лет, если их команду не расформируют…

Ты бы согласился получить в напарники даже Фридмунда, да, Хельг? Слушать его ересь, поражаться его глупости, возмущаться его поведением — но, с какой стороны ни подойди, в том, что касается турсов, рыжий просто молодец. Катайр ни одного плохого слова не сказал о командной практике. О тупости рыжего вообще — много и охотно. Но об ошибках Фридмунда в турсоведении — ничего.

Синергия у них, чтоб их…

Глупая девчонка! Не будь ее, все шло бы куда лучше! А так и Торвальд постоянно недоволен, и вообще при мыслях о турсоведении хочется кого-нибудь приложить, например ту же Альдис.

Вспомнилось: через два дня после истерики белобрысой жутко смущающийся Ульдарссон снова попросил совета. Только что парни закончили бегать по лесополосе, проклиная новшество от ротного — копать ямы на скорость и тут же их зарывать. Впереди ждал очищающий душ, и тут-то Бийран опять пристал к Хельгу.

— Зря я тебя не послушался, — сетовал курсант, в этот миг напоминая побитого щенка. — Правильно ты сказал, нечего мне других было о помощи просить. Поддержка товарищей — дело хорошее, но ведь благими намерениями дорога в Хельгард выстлана, верно? Эх, не стоило, совсем не стоило, ты верно говорил, да и плохого ты не посоветуешь. И вот видишь, как вышло? Зачем, ну зачем, а? Все же глупая затея мне в голову пришла, сам не пойму, чего вдруг…

Хельг состроил сочувствующую мину. Влюбленный болван винил себя, хотя идею «Разбойники и спаситель» подкинул ему Лис. Не в лоб, конечно. Тогда в библиотеке он «вспомнил», как Альдис рассказывала на командных занятиях о своем восхищении героями древности, защитниками обездоленных и слабых. Потом «припомнил» о недавно прочитанном девчонкой ойкуменовском романе о рыцаре, спасшем принцессу из заколдованной башни, и как она томно вздыхала, мечтая оказаться на месте принцессы. Затем Лис сказал, что одногруппники Бийрана могли бы ему помочь сделать что-нибудь этакое, но потом быстро заметил, что в делах любви у других не стоит просить содействия — однако это уже решать самому Бийрану. После того он еще несколько раз повторил о «защитнике-спасителе», намекая, что произойди с Альдис беда, а оказавшийся рядом Бийран помог бы, то ему суждено занять место в ее сердце навсегда.

Парень, попавший в сети Фрейи, слушал Хельга, развесив уши. Лис с трудом сдерживал ухмылку: рано или поздно Ульдарссон дойдет до «гениальной» мысли сымитировать нападение на белобрысую с последующим спасением, и даже душеведу будет клясться, что это его собственная идея.

Под конец, убедившись в готовности Бийрана хоть сейчас предстать перед девчонкой в облике героя, Хельг спросил ради интереса:

— Скажи… а что ты в ней нашел? Почему полюбил — ее?

— О! — Ульдарссон засмущался пуще прежнего и зачем-то выдвинул стул из-за стола. — Альдис… ну… она… особенная!

— Особенная?! — Лис не смог удержаться от скепсиса в голосе, но влюбленный болван не заметил.

— Она не такая, как все, — с затуманившимися глазами и все более нездоровым тоном начал Бийран. — Она отличается от остальных девчонок. Они простые звезды в ночном небе, а она — падающая звезда, следующая своим путем. Они рыбацкие лодки, а она — драккар конунга. Они моллюски, а она — жемчуг. Они угли, а она — пламя. Они…

— Я понял, — перебил ни йотуна не понявший Хельг. — Особенная, разумеется…

Теперь Ульдарссон почти каждый день бегал к Лису как к эксперту по Альдис и каждый раз сожалел, что не послушался Хельга и обратился за помощью к одногруппникам.

«Хотя как раз послушался», — довольно подумал Лис. Раздраженный белобрысой, точнее, фактом ее существования как его напарника, он собирался помочь многими советами — и «помогал».

«Завтра скажу, что ей стихи нравятся! — злорадно подумал „птенец“, рассеянно следя, как переставший дуться Фридмунд с усердием чертит что-то в тетради, победно поглядывая на Катайра. — Пусть изводит ее поэзией!»

О том, чтобы извиниться и попросить прощения у Альдис для возобновления нормальных отношений, Лис и не думал. Цель оправдывает средства. В академии главная цель — стать эйном. Ради этого все средства хороши. Разумный человек уже бы все понял и перестал вести себя как малое дитя. Вон, даже Ардж при встрече уже не глядит так, будто хочет с обрыва сбросить. Понял бхат, что здесь не в бирюльки играют. Дома, роды, семьи — нет их в академии. Последний селедочник в своих шансах равен майнору Дома Небес. И если ни тот, ни другой этими шансами не воспользуются, скованные запретами и предубеждениями прошлой жизни, — значит, сами виноваты.

Хотелось сказать Альдис все вышеизложенное в лицо, но с белобрысой не поговоришь. Не драться же с ней, чтобы заставить выслушать! Да и зачем? Не соответствуешь духу академии — твои проблемы. Лис и без напарника обойдется!

Он и раньше был один.

Не привыкать.

Всю свою жизнь Альдис была не как все.

Пусть идиоты думают, что «не как все» — это интересно и приятно. Что если ты «не как все» — сразу, значит, особенный и уникальный, весь такой в центре внимания: роковой и важный.

На самом-то деле быть «не как все» — это быть изгоем. Место в центре внимания тебе обеспечено на тех же правах, что любой заморской диковине. Если окружающие хорошо воспитаны, ты встретишь не тычки и затрещины, а косые взгляды, шепот за спиной и вежливую холодность лицом к лицу.

Ты не такой, как все, — значит, ты чужак. Изгой, отщепенец, лишняя деталь в идеально налаженном механизме.

Всю свою жизнь Альдис чувствовала себя лишней.

Она не была нужна матери, ведь та умерла и оставила ее. Не нужна отцу — он хотел сына и не раз говорил об этом. Не нужна сверстникам, учителям, родине…

Иногда ей казалось, что она и себе-то не особенно нужна.

А потом все изменилось.

Одно короткое: «Я согласна» — и уныло дрейфовавшую лодку ее жизни подхватило мощное течение. Подхватило, чтобы вынести из затхлого болота на фарватер необъятной реки и дальше… в море. Впереди путеводным огнем сияла цель, достойней которой не было и быть не могло.

Жизнь дала шанс, и Альдис его не упустила.

Никто не обещал, что избранный путь будет усыпан розами, и глупо было бы ждать иного. Но именно здесь, в академии, в окружении сильных, подтянутых людей, преданных делу, Альдис почувствовала себя дома.

Впервые в жизни.

Каждая девочка на острове умела драться. Каждая училась управлять боевыми машинами, и это не считалось чем-то зазорным или выдающимся. Демонстрировать знания и умения было не только правом, но и обязанностью каждого курсанта. Здесь поощряли активность, инициативу, целеустремленность, здесь никто не тратил время на сложные ритуалы и чересчур изысканные фразы.

Она была здесь своей. Она была как все…

Отец на прощание сказал: «Будь как все». Она кивнула, хотя не знала, сможет ли и как это — «быть как все».

Оказалось — это просто. Проще вареной селедки.

В те минуты, когда Альдис удавалось забыть об отце и прошлой жизни, она была счастлива.

Нет, конечно, на Виндерхейме были свои недостатки. Хельг, например… или тайное общество свандов «ах-мы-все-такие-особенные-люди-камня».

Были недостатки, и нечто неумолимое, требовательное внутри Альдис призывало заняться их искоренением.

Она не знала, как назвать эту часть себя. Чувство долга? Нет, вряд ли. Бывало, что долг противоречил подобным движениям души. Возможно, это было сутью Альдис: исправлять свои и чужие несовершенства, вмешиваться в любую ситуацию, быть лучше, чище, правильнее, следовать долгу.

Сейчас долг требовал оставить истинников в покое, а сердце искало совсем другого.

Отец на прощанье сказал: «Не высовывайся», — и правильно сказал. Братство — не ее забота. Есть наставники, есть военные, есть генерал Ольфссон, наконец.

«Ну да, есть наставники. Которые эту свору и возглавляют».

Да и кто вообще сказал, что братство — это что-то большее, чем просто сборище безобидных мечтателей? Надо подождать, пока они себя хоть как-то проявят, а пока нет причин подозревать и выслеживать их.

«Угу, отличная идея подождать, пока не появятся трупы бхатов и чжанов».

Да это вообще не ее дело!

А если они начнут с Лакшми или Тэфи?

«Это не мое дело, это не мое дело», — уговаривала себя Альдис, провожая взглядом Моди и Беовульфа. Идут рядышком, чуть ли не под ручку, о чем-то тихо разговаривают. А почему бы двум однокурсникам и не поболтать во время обеденного перерыва?

За прошедшие месяцы девушка очень старалась забыть о братстве. Иногда получалось.

А иногда… вот как сейчас.

Надо признаться, что толку от ее попыток разузнать больше о тайной организации было немного. Моди и Беовульф почти не общались, лиц наставников курсантка не видела, а слежка за прочими «братьями» оказалась занятием настолько же опасным, насколько бессмысленным. Несколько раз Альдис вылавливали около корпусов старших ребят. Один раз она нарвалась на выговор от работника, подметавшего дорожки. Пожилой полусванд-получжан сурово отчитал девушку, отиравшуюся около корпуса мальчишек, посетовал на нравы современной молодежи, напомнил, что за любовные интрижки ее ждет гарантированное отчисление, и на прощанье пообещал ничего не говорить ротной, если она забудет дорогу к этой части острова.

Внушение имело успех: теперь девушка десятой дорогой обходила поворот к жилью старшекурсников. Потом навалились задачки Сигрид, турсоведение, учеба, общение. События памятной ночи потускнели и выцвели, стали похожи на давнишний кошмар — уже не страшный, но все еще неприятный.

Даже вроде бы удалось убедить себя не вмешиваться.

Удалось?

«Тогда почему я иду сейчас за ними в сторону учебного корпуса?»

Если «братья» общаются, дело нечисто. Обычно эти двое едва ли замечали друг друга. Сторонний наблюдатель не увидел бы ничего общего между грубоватым Моди и аристократичным, слегка высокомерным Беовульфом. Парни жили в разных комнатах, учились в разных группах, и сферы их интересов никак не пересекались.

«Это рискованно и небезопасно. Вряд ли я смогу подкрастся поближе, чтобы что-то услышать. И вообще, надо готовиться к математике», — продолжала уговаривать себя девушка, следуя за сокурсниками.

Листва с кустов и деревьев по краям аллеи совсем облетела. Не спрячешься, не подслушаешь. Оставалось топать в отдалении, делая вид, что ей в ту же сторону.

Мальчишки исчезли за дверями учебного корпуса. И это было тоже очень подозрительно, потому что после перерыва всех «птенцов» ожидал совместный выезд на полигон для обучения стрельбе из брахмаданды — удивительного оружия бхатов, совмещавшего скорострельность лука и убойную силу арбалета.

Короче, нечего им было делать в учебном корпусе.

Уже не вслушиваясь в доводы своей осторожной половины (эта часть души, ратовавшая за невмешательство и безопасность, была трусом, а кто слушает трусов?), Альдис припустила бегом в сторону здания.

Не упустить бы свандов!

В холле мальчишек уже не было. Тут вообще никого не было — в обеденный перерыв корпус как будто вымирал. Только справа, со стороны главной лестницы, слышались удаляющиеся шаги.

Наверх она поднималась не бегом, а крадучись — маленькая уступка трусоватому внутреннему голосу. Слишком уж хорошо разносился звук шагов в послеобеденной тишине пустого здания.

Долетело несколько неразборчивых фраз, и в воздухе снова повисла степенная тишина. Альдис поднялась за мальчишками, остановилась.

На втором этаже не было коридора, как на третьем и пятом; не было здесь и галереи, как на четвертом. Сразу за лестницей начиналась широкая зала со сводчатым потолком — в ней проходили уроки танцев. А на другом конце залы находилась всего одна дверь.

Одна, но какая! Не дверь — дверища. Врата, торжественный портал. Массивные створки в два человеческих роста, тяжелые медные ручки в виде голов волка и орла, деревянная резьба, повествующая о сражениях богов с ледяными великанами.

Любой курсант знает, что находится за дверью. Зал собраний, он же — главная аудитория. Помещение, способное вместить до трехсот человек. «Птенцы» были в нем в свой самый первый день на Виндерхейме, слушали лекцию наставника Валдира о порядках в академии.

С тех пор главная аудитория не использовалась ни разу на памяти Альдис. Слишком большая для обычных лекций и слишком торжественная.

Прятаться в зале негде. Моди и Беовульф могли находиться только за этой дверью.

Опасно. Слишком опасно лезть в аудиторию через главный вход. Дверь хорошо просматривалась почти с любого места в амфитеатре. Случайный любитель погреть уши наверняка будет замечен…

Дверь подалась неожиданно легко, без малейшего скрипа. Створка сдвинулась на пол-ладони, в образовавшийся зазор немедленно задул несильный, но ощутимый сквозняк. Альдис приникла к щели. Увы, из аудитории долетели голоса, но разобрать, о чем именно говорят, не получалось. Она еще немного налегла на ручку. Стали видны ряды скамей, частично теряющиеся в темноте. Это открытие так воодушевило девушку, что она рискнула еще чуть приоткрыть створку и протиснуться внутрь.

Оказалось — не зря рискнула.

Густые сумерки надежно скрыли ее появление. Единственным источником света в зале был фонарь в руках незнакомого рослого сванда, чуть постарше Альдис. Парень держал его в руке, склонившись над макетом академии. Второй рукой он тыкал в стеклянный купол над моделью.

— …это не игрушки, Моди. Запоминай — повторить я не смогу. Ключ от зала не так просто достать.

Моди и Беовульф рядом с ним рассматривали макет Маркланда.

— Хьорт-Лагленди здесь. — Незнакомец ткнул пальцем в центр острова. Туда, где скалистые вершины образовывали продолговатый овал, похожий на миску с высокими краями. — Полигон для испытаний — вся долина. Горы создают естественную границу, преодолеть которую без снаряжения невозможно. Даже если поднимитесь, спуститься не получится. Вот с этой вершины открывается отличный обзор, но и ее слишком хорошо видно отовсюду. Проверено — на каждом испытании туда лезет с десяток умников, чтобы наблюдать за остальными сверху. Так что лучше не суйтесь. Рискованно.

— Что же нам делать, брат? — спросил Беовульф.

Сванд нахмурился:

— Я не могу сказать, что вам делать, потому что я не знаю, какое испытание назначат для вашего курса. Постарайтесь запомнить карту. Вот здесь, — он снова ткнул пальцем в стекло, — на склоне есть пещера. К ней можно выйти, если двигаться вдоль ручья. Это подходящее место для укрытия. Вот эта вершина в виде лошадиной головы кажется неприступной, но с севера есть проход, если не размыло. С нее открывается хороший вид на долину, если что, там можно спрятаться от преследования.

Мальчишки засопели и уперлись носами в стекло, стремясь получше разглядеть макет.

— Помните: все, что вам говорил Асбьёрн про испытание, — правда. Не доверяйте никому — наставники всегда готовят какую-нибудь пакость…

Альдис решила, что она услышала достаточно. Уже этого хватило, чтобы почувствовать себя испачканной. «Братья» жульничали, и ей не хотелось быть причастной к их обману даже случайно. Она, в отличие от Моди и Беовульфа, не нуждалась в чужих подсказках.

Из аудитории курсантка сумела исчезнуть так же незаметно, как и появилась. Тяжелая створка скользнула на место, отсекая голоса.

— Вот ты где была! А я искал. — От радостного голоса над ухом девушка дернулась.

За спиной стоял Бийран и скалился довольной улыбкой.

Имя кучерявого дружка Хельга Альдис узнала сразу после того разговора двухнедельной давности. Стоило ей присоединиться к подругам, как Гвен и Лакшми хором засыпали ее вопросами, чего же хотел Бийран.

С тех пор Альдис встречала кучерявого только на общих занятиях по кэмпо и фехтованию. Парень, пожалуй, чересчур пристально глазел на нее, но запугивать больше не пытался.

— Я опять кричу тебе, кричу, а ты не слышишь, — продолжал сванд, ничуть не стесняясь ее пристального взгляда. — Скажи, куда устремлены твои мечтания, что ты так мало внимания обращаешь на грешную землю?

И продолжил, прежде чем Альдис успела придумать ответ:

— Ладно, это неважно. Так даже лучше. Это здорово, что мы наедине в этой прекрасной зале. Мне кажется, сами боги привели нас сюда, чтобы мы могли без помех поговорить. Ты и я, наедине, и нет никого, кто бы помешал нам…

Девушка подобралась и сжала кулаки. В чертах лица Бийрана что-то неуловимое (возможно, слишком вытянутый череп или резкие скулы, дисгармонировавшие с широким подбородком, или слишком белая кожа с яркими веснушками и слишком кудрявые волосы) косвенно намекало на предков с севера, «людей глины». Но кто сказал, что ей не почудилась эта примесь гальтской крови? Альдис попробовала вспомнить, что ей известно о происхождении Бийрана. Ничего. До недавнего времени парень совершенно сливался для нее с прочими однокурсниками.

Сейчас крепыш извергал поток косноязычного бреда, но при этом не забывал перекрывать ей путь к лестнице. Казалось, он может разглагольствовать так вечно, а Моди и Беовульф скоро выйдут из аудитории.

— …поэтому давай я прочту тебе свои стихи.

— Чего? — От обалдения она не знала, что на это ответить. Вот так уже соберешься провести хук справа, а человек стихи почитать предлагает. — Ты пишешь стихи?

— Я недавно начал, — смущенно и важно признался Бийран. — Прочел «Плоды страсти» и не смог удержаться. Какие нечеловечески прекрасные строки! Столько силы, страсти, души в них! И кто бы мог сказать, что эти строки принадлежат сванду?! Ни следа кеннингов. Рагнарссон — великий поэт, и он прав: у народа Ойкумены есть чему поучиться. Пора отбросить устарелые формы и обратиться душой…

Альдис опять перестала слушать.

Современная поэзия Ойкумены, прочно вошедшая в моду Мидгарда за последние двадцать лет, казалась ей отвратительной и манерной. Как и сентиментальные романы с Континента, над которыми любили проливать слезы чувствительные барышни.

Вот что по-настоящему завораживало, так это висы древних свандов — стихи, подобные заклинаниям, скрывающие смысл за иносказаниями-кеннингами, как скорлупа ореха скрывает нежную сердцевину.

Еще Такаси научил ее любить хокку, за безыскусной простотой которых таилось величайшее мастерство.

Висы, хокку… А хотя бы и бесконечные эпические поэмы бхатов! Все лучше, чем тяжеловесные любовные томления! Свандский просто не приспособлен для того, чтобы на нем писали эти вычурные вирши!

— …и вот я решил в меру своих скромных сил предаться творчеству.

— А? Да, здорово.

— Услышь же меня! — Бийран закатил глаза и начал с чувством декламировать:

Вспомнился учитель изящной словесности — нервный, прямой, словно проглотил шпагу, с вечно брезгливой гримасой на скорбном лице. Ах, жаль Эвандр Эпиоф не мог сейчас послушать Бийрана!

— Ну как?

— Что «как»?

— Как тебе мои стихи?

Под преисполненным гордости взглядом мальчишки Альдис стушевалась.

Сказать правду, это как котенка под живот пнуть. Но и соврать язык не поворачивался.

— Э-э-э… очень оригинально. Я такого никогда не слышала.

— Правда? — обрадовался Бийран. — Я сейчас тебе еще почитаю!

— Может, после? — Она попробовала прорваться к лестнице. — Скоро обед заканчивается, надо на полигон.

— Погоди! — Сванд догнал курсантку и ухватил за руку.

Разве так хватают? Альдис еле сдержала желание дернуть руку и провести подсечку. А не сдержала б, лететь Бийрану носом в пол. Жалко остолопа.

— Слушай! Эти стихи я написал, когда думал о владычице моего сердца, безраздельно завладевшей всеми моими помыслами!

Да, это даже не ойкуменовская лирика. Это и вправду что-то особенное.

Всеотец, только бы не расхохотаться парню в лицо!

— Эй, вы что это тут делаете?

Недовольный голос Моди застал ее врасплох.

Пока Бийран демонстрировал свои успехи на стезе стихосложения, сванды успели покинуть аудиторию. Трое «братьев» стояли рядом, и вид у них был самый что ни на есть угрожающий.

Сейчас придется врать и выкручиваться. Йотунов Бийран с его йотунской лирикой! Только бы парень не проговорился, что видел ее выходящей из аудитории!

В том, что поклонник изящной словесности имеет отношение к братству, Альдис совсем разуверилась после прекрасных строк.

Сокурсник не подлец, он просто безобидный идиот.

— А. — На тонких губах Беовульфа заиграла снисходительная улыбка. — Это Бийран из моей комнаты и его… подруга. Все в порядке, пошли.

— Но что они тут делали? Подслушивали? — уперся Моди.

— Пошли, я тебе потом расскажу.

— Что расскажешь?

Девушка тоже не отказалась бы узнать, что именно Беовульф собирался рассказывать Моди. Утихшие было подозрения разыгрались с новой силой.

Не понравилась ей ухмылочка сванда. Многозначительная такая. И тон, которым он слово «подруга» произнес, не понравился.

А вот Бийран проникся:

— Спасибо, друг. Я читал прекрасной деве стихи.

— Угу. — Беовульф еще раз ухмыльнулся и потянул своих спутников в сторону лестницы. — Пойдем, а то опоздаем на полигон!

И они ушли. Совсем ушли.

Было обидно. Вроде и не выдала себя ничем, но теперь «братья» ее надолго запомнят. Проклятый Бийран!

— Вот еще сонет, который я сочинил…

— Извини, мне надо идти, — скороговоркой бросила девушка и побежала вниз по лестнице.

Хватит на сегодня лирики!

— Итак, сколько понадобится «Дварфов» для захвата паровой крепости, если их прикрывает только один «Молот»? — Ласково улыбаясь, эльдри смотрел на Хельга, как бог молчания Видар на волка Фенрира перед сокрушением чудовищного зверя.

Белобрысая угрюмо молчала. Только что она ответила неправильно. Торвальд не преминул воспользоваться этим, чтобы поразмышлять на тему несостоятельности мышления некоторых представителей первогодков. Используя отвлеченные фразы и абстрактные обобщения, то есть ни разу не упомянув ни Хельга, ни Альдис, «ястреб» тем не менее напрямую дал им прочувствовать себя полными кретинами.

— И ты не знаешь? — Торвальд вздохнул. — Учишь их, учишь, а толку? Да нисколько не понадобится! «Молот» не сможет подобраться на расстояние выстрела, его отгонят паропушками со среднего уровня, а у «Дварфов» силенок не хватит проломиться сквозь броню! Скажите, вы вообще хоть что-нибудь о вооруженных силах Ойкумены знаете? Вы же недавно проходили войну Мидгарда и Континента!

— Паровые крепости не Ойкумена создала, а Северная Республика, — буркнул раздраженный хитростью Торвальда, точнее, тем, что хитрость удалась, Хельг.

— Ну, хотя бы это знаете. А как они выглядят, представляете?

— Эльдри, это странный вопрос! — Лис не смог удержаться. — Ни мы, ни даже вы в той войне не участвовали, а всем известно, что вывезти образцы континентального оружия после разгрома на Кесалийском поле армия не успела. Все наши представления о паровых технологиях Континента строятся на сведениях из учебников и лекциях. Однако если эльдри известно больше, то я просто умоляю его поделиться знаниями. Ведь без этого нам никак не стать превосходными пилотами!

Он старался избегать ехидного тона и саркастических ноток. Вроде получилось. По крайней мере, Торвальд смотрел на Хельга так, словно гадал, издевается подопечный или нет. Уверенности в том, что первогодок посмел глумиться над ним, у «ястреба» не было.

Ух, как зыркнула Альдис — словно мечом рубанула!

Что, завидно? Тоже хочется гадостей Торвальду в ответ на его ехидничанье наговорить? Вела бы себя лучше — научил бы!

— «Абраксас», или паровая крепость, — это сплошной огонь и сталь, Хельг. — Торвальд вдруг стал необычно задумчивым. — Огромная конструкция размером с донжон, с клювами контрфорсов у основания. И контрфорсы играют роль не только наружных опор, удерживающих пушку. В них расположены машикули, бойницы для «василисков» — ойкуменовских парострелов. Внутренняя конструкция «абраксаса» позволяет подключить «василисков» к бесперебойной подаче пара из сложной системы трубопроводов, что увеличивает их мощь и дальнобойность в сотни раз. Они могут пробить «Дварфа» с одного выстрела, а в одном контрфорсе помещается до десятка стрелков.

Торвальд покосился на примолкших «птенцов», зачарованно его слушающих, и продолжил:

— На среднем уровне «абраксаса» стоят сдвоенные паропушки — «амфисбены». Две таких без проблем остановят «Разрушителя», не оставив от него и мокрого места. И апофеоз всей конструкции — «аспид», еще называемый королевской паропушкой. Это особое орудие. Как вы уже знаете, твейр контролирует окружающее воздушного турса силовое поле и концентрирует его на пути вражеского удара, ослабляя атаку. Традиционная паропушка — «ламия» — не в силах пробить силовое поле с одного выстрела. Мала ударная сила долетевшего заряда, да и попасть еще точно нужно. Лишить «валькирию» поля можно лишь несколькими точными попаданиями. Однако конструкторы «аспида» решили эту проблему благодаря все той же сложной системе трубопроводов и бесперебойной подаче пара. «Аспид» — это своего рода шестиствольная паропушка. Шесть дул торчат из полусферической башни, которая быстро движется вокруг своей оси во время выстрела. Шесть крупных снарядов летят в цель почти рядом и почти одновременно. А с ними еще множество мелких снарядов, как из сотен парострелов, — на башне идут ряды вертикальных слоев между стволами, из десятков отверстий которых вылетают по три стальных «осы» ежесекундно. И такого удара не выдержит ни одно защитное поле. Заряды занимают слишком большую площадь. Кучность стрельбы просто невероятная! «Аспид» сбивал иногда по две-три «валькирии» за один выстрел!

Хельг поймал себя на том, что заслушался. Он читал о паровых крепостях, но то, как рассказывал Торвальд, неожиданно представило «абраксас» в ином свете. Будто на его глазах развернулась картина реального боя: падали подбитые «Пирамиды» и «Молнии», разлетались лязгающими кусками штурмующие вражескую махину «эйнхерии», а посреди безумия баталии темной горой возвышалось окутанное паром оружие, позволившее Ойкумене переломить ход войны.

— Мой дед участвовал в захвате одного «абраксаса». — Торвальд задумчиво побарабанил пальцами по столу, выбивая какую-то мелодию. — Рассказывал, что мидгардцев полегло просто немереное количество, боевых машин потеряли несколько десятков, а сумели лишь пробиться на первый уровень. Так ойкуменовцы пустили ядовитый газ, не щадя ни своих, ни чужих, и пришлось отступить. Вот что такое паровая крепость, Хельг.

Вздохнув, эльдри покосился на часы над доской.

— На сегодня все. Подготовьтесь в следующий раз лучше. Мы скоро перейдем к практическим занятиям, а вам следует понимать, что вы делаете с турсом.

Наконец-то! Практические занятия, то есть вождение и пилотирование боевых машин. Долгожданный момент наконец-то наступил — ну, почти наступил.

Пора узнать, чего ты стоишь как пилот, Хельг!

Сегодня я объявил своим ребятишкам, что они получили достаточную теоретическую подготовку и пришло время сесть за штурвал.

Они так оживились! Даже не обратили внимания на мой ехидный тон.

Вот Вандис и Хрут точно заподозрили бы неладное.

Но как у них лица вытянулись, когда я их в ангар привел! Я даже заностальгировал — вспомнил, как сам впервые увидел тренажер. Надо бы спросить у наставника Ульда, была ли у меня такая же обиженная физиономия.

Хельг, правда, тут же сделал вид, что так и надо и он все знал заранее. Парень с гонором, вроде нашего Ронана. Чувства показывать не любит, корчит из себя железного конунга эпохи Объединения. Ха! Может, кто-то из «птенцов» и ведется, но я эти уловки насквозь вижу!

Вот в девчонках я похуже разбираюсь, но Альдис простая и прямая, как палка. Даже не пытается ничего скрывать — обида, любопытство, все на лице.

Это, пожалуй, и хорошо. Достались бы мне ребятки посложнее, не знаю, как бы я с ними управлялся. Учитывая их взаимоотношения, я бы, наверное, чокнулся, плети они интриги друг против друга и пытаясь меня втянуть в свои игры.

Но я твердо решил: ни фига. Не приму ничью сторону. Ни пацана, ни девчонки.

— Перед вами муляж кабины водителя «Дварфа». С его помощью вы изучите азы управления турсом. Потом мы перейдем к практическим занятиям. Основная цель данного этапа — изучение панели, наработка автоматизма в управлении. В практических занятиях целью станет изучение приемов работы с сенсошлемом, ощущение габаритов турса, координация движений, базовые боевые приемы. Также в ближайшее время у вас будет несколько практических уроков по механике, строению важнейших узлов и срочному полевому ремонту «Дварфа». Вопросы есть?

Я ждал вопросов. Йотуны меня побери, они должны были возмутиться, потребовать подать сюда «валькирию», заорать, что не собираются становиться водителями «Дварфа»…

В свое время мы с Хрутом так и сделали.

Нет, зря я похвастался, что понимаю своих детишек с полуслова. Хельг опять нацепил скучающую улыбочку «я-все-знаю-ты-меня-ничем-не-удивишь», Альдис только кивнула — мол, надо — значит, надо.

Так что пришлось пояснять без вопросов:

— «Дварфы» — неприятный, но неизбежный этап обучения. Пилотировать воздушный турс без наземного опыта — это как пытаться бегать, не научившись ходить.

Вроде их проняло.

— Теперь давайте рассмотрим поближе панель управления.

(Приписка на полях: «Эх, ну почему всегда, когда я начинаю объяснять, у меня вылезают интонации и словечки наставника Ульда?»)

— Основные сигналы подаются непосредственно через сенсошлем. Панель — это наследие прошлого, дублирующий контур. Тем не менее она важна и до сих пор, поскольку бывают ситуации, когда сенсошлем дает сбой. Также она отвечает за некоторые специфические действия, например стрельбу. Вдобавок по приборам вы можете отслеживать состояние своего турса. Вот эта шкала отвечает за скорость. Эта показывает, сколько еще часов ваш турс способен действовать без подзарядки. Сами понимаете, что параметр этот очень условен и зависит от режима эксплуатации, внешней температуры, повреждений турса и других условий. На моделях типа «Стрелок» есть дополнительные шкалы, демонстрирующие количество оставшихся зарядов.

Ух, как они уставились на приборную панель — за уши не оттащишь!

А я их понимаю! Помню, как сам смотрел на эту панель впервые…

Механизмы. Стрелки, латунь, сочленения и сплетения гаек, шестеренок и рычагов. Тусклой медью отливают цифры на шкале, расчерченной делениями. Отполированные тысячами ладоней рычаги с накладками из дерева. Передо мною раскинулась прекрасная непознанная страна. Дрожание стрелок, пощелкивание реле, отвечающего за цветовой код, тяжесть стального рычага…

Когда все это успело стать рутиной?

(Половина предыдущей страницы перечеркнута. Приписка на полях: «Что за стариковское брюзжание?!» Приписка чуть ниже: «Обыкновенное стариковское брюзжание». Еще ниже: «Как хочу, так и брюзжу».)

Через неделю, когда я отвел детишек на полигон, меня ждали два сюрприза. Один приятный, а другой не очень…

Вблизи турс поражал.

«Дварф» — первый из турсов, созданных в конунгате. Высота — 4,5 м. Легкий сплошной корпус усилен стальными пластинами, ноги и руки защищены специальными волокнами. Лезвие крепится на правой руке снизу, щит — на левой. Молот крепится на спине. Наблюдение за окружающим пространством в старых моделях происходило через шлем. В последних моделях «Дварфа» используется сенсорная система.

Сухой текст учебника плотно засел в памяти. Цифры: вес, максимальная скорость, сила удара, длина прыжка, срок автономной работы до подзарядки.

Цифры обманывали. Они давали иллюзию познания. Теория — это все и ничего. Что такое четыре с половиной метра?

Это три роста Альдис.

И вот он стоит рядом, опираясь на локтевые и коленные пластины. Великан-йотун из древних сказок. Мощный, грубый — стальные накладки в царапинах и вмятинах. Пахнет смазкой и нагретым металлом. Предзимнее солнце отражается от полированной вставки с инвентарным номером и слепит глаза.

Он просто есть. И он настоящий.

— Учебное пособие номер тринадцать, — скучным голосом сообщил Торвальд. — Кто первый хочет попробовать?

Девушка шагнула вперед. Хотелось крикнуть «Я! Пожалуйста, можно я!»

Да-да! Это не сон. Ты ведь правда пустишь меня за штурвал, эльдри?

За спиной Хельг презрительно хмыкнул и сплюнул.

— Альдис? Хорошо, залезай.

Так бывает, когда предвкушение почти невыносимо и ты уже знаешь, что скоро-скоро получишь желаемое. Тогда хочется растянуть последний момент ожидания.

Она медленно подошла к машине.

— Не копайся! У тебя двадцать минут.

Повернула тяжелые защелки и откинула крышку. Брюхо турса походило на темную нору.

Девушка оперлась ладонями о края норы, поджала ноги и скользнула внутрь. Потянула ручку, возвращая крышку на место. Бездумным, отработанным на тренажерах жестом застегнула ремень безопасности. Щелкнула тумблером. По краям приборной панели загорелись бледно-желтые огни.

Все было таким же, как на тренажере. Только настоящим.

Она втянула воздух. В кабине стоял запах латуни, кожи и кислого пота.

Альдис откинулась назад и нащупала то, чего не было на тренажерах. И не могло быть.

Сенсошлем.

И мир вокруг расцвел красками.

Она стояла, опираясь на локти и колени, и у нее были десятки, сотни глаз. И десятки, сотни ушей. И огромные, мощные руки, покрытые железными пластинами. Правую ладонь венчал короткий широкий меч, похожий на гладиус.

Серый ангар за спиной. Причал. Пирс. Камень, поросший лишайником. Полигон для тренировок. Море. Понтонный мост. Торвальд и Хельг о чем-то спорят. В бледном небе летит птица. Все это сразу, одновременно, со всех сторон.

Где тут право, где лево? Где верх, где низ?

Где я?

На секунду девушка ослепла и оглохла.

Мешанина звуков и красок. Тысячи образов накладываются друг на друга, сводя с ума, доводя до полной дезориентации.

Видеть всем телом. Слышать всем телом. Человек к этому не приспособлен.

Первые мгновения Альдис пыталась разобраться в потоке хлынувшей информации. Все инструкции Тора вылетели из головы. Как он говорил? «Нащупать приоритетный канал?»

Картинка скакала, посекундно меняя ракурсы. Как он еще говорил? «Стабилизировать волевым усилием»?

Попробовала — ни йотуна не получилось. Взгляд взмыл вверх, ударился о стену ангара, потонул в мутном колыхании волн.

Мир перед глазами сплясал тошнотворную сарабанду, закрутился в водоворот. Утренний завтрак проделал марш-бросок из желудка куда-то под горло. Накатила паника…

Она просто не выдержала.

Руки дернули шлем, и девушка вывалилась в уютный полумрак кабины.

Альдис сидела в кабине, слушая стук собственного сердца. Мундир на спине и под мышками промок насквозь.

Перед глазами укоризненно покачивалась стрелка: батареи полностью заряжены, машина готова — что же ты? Действуй, пилот.

Все было таким знакомым и привычным. Как на тренажере.

Можно ведь поднять турс по приборам. Она знает, как это делается. Вот они, линзы стереотрубы, — справа. Можно дойти до полигона, попрыгать, вернуться назад. Вылезти и нацепить скучающую рожу, как у Хельга. Что нам какой-то «Дварф»?

Никто ведь не узнает.

Альдис стиснула зубы. А вот йотуна вам! Ползать, когда можно летать, — это не для нее.

Еще раз: как там говорил Тор на занятиях? Волевым усилием стабилизировать ракурс? Попробуем!

Шок был не меньшим, но в этот раз она оказалась к нему готова. Борясь с приступами морской болезни, девушка попробовала нащупать какую-то точку опоры в развернувшемся калейдоскопе.

Взгляд сконцентрировался на камне, поросшем бледно-зеленым лишайником. Справа от него поднималась вверх исполинская, закованная в броню рука.

Какое там «рука»? Ручища, оглобля, ствол дерева.

Она повернула голову, пытаясь следовать взглядом за конечностью турса. Картинка не сместилась и на миллиметр. Снова замутило.

Так, об этом Торвальд тоже говорил. Мультизрение турса привязано не к точке на теле гиганта, а к точке в окружающем пространстве, на которой концентрируется пилот.

Она попробовала осторожно, плавно сместить взгляд чуть правее. Получилось! Теперь еще правее…

Перед глазами опять все заплясало, но теперь Альдис чувствовала себя увереннее и смогла перехватить управление. Медленно-медленно она воссоздавала привычную траекторию движения глаз.

В этом не было нужды — возможности сенсошлема позволяли пилоту в любой момент переключиться на любой ракурс. Но одно дело слушать лекции Тора. И совсем другое — вот так взять и усилием воли перепрыгнуть на другую точку восприятия.

Завтрак беспокойно ворочался в желудке, намекая на нежелательность слишком смелых экспериментов.

Вчера Торвальд в конце лекции посоветовал не завтракать. Ехидная улыбка эльдри означала: жди подначки. Именно с такой ухмылкой «ястреб» задавал нерешаемые, парадоксальные вопросы. С ней же на ходу менял установленные правила во время практических занятий. И с ней же радостно констатировал тупость доставшихся ему учеников.

Короче, доверять улыбке не следовало. Йотуны его знают, что задумал старшекурсник. Может, надо как раз наоборот — пожрать от пуза, чтобы набраться сил.

Сейчас девушка остро сожалела, что не последовала совету.

Немного утешало, что Хельг тоже с утра был в столовой.

Она сместила взгляд выше и левее, чувствуя, как голова турса повторяет этот маневр.

Тоже задачка на будущее — отучить себя вертеть головой. Это не нужно и даже вредно — выдает намерения противнику. Торвальд угрожал, что экзамен по управлению наземными турсами включает в себя сражения. Отдельно поединок между напарниками и отдельно бой с превосходящими силами.

Теперь движение. Тело «Дварфа» ощущалось как свое и одновременно чужое. Словно на Альдис снаружи намотали сшитый из мешковины костюм, и она должна изображать злого духа на празднике Солнцеворота. Внутри, под слоем тряпок и соломы, — Альдис. Снаружи — неуклюжее, бесформенное страшилище.

Для начала надо встать.

Свое-чужое тело подалось неожиданно легко, гораздо легче, чем ожидалось. Повинуясь недооформленному импульсу «Встать!», турс оттолкнулся от земли с нечеловеческой быстротой.

«Ой, мамочки!»

Изображение снова на секунду сместилось — мозг не мог выбрать новую точку обзора. Курсантку замутило. Утратив направлявший ее волевой импульс, машина покачнулась… Проклятье, она сейчас грохнется!

«Не сметь!»

Руки вцепились в рычаги. Каким-то чудом удалось сделать шаг вбок, взмахнуть руками-оглоблями и удержать равновесие.

Турсу, может, и не привыкать падать, но позориться на глазах Хельга девушка не собиралась.

Оставив привычный обзор «из головы», она сделала шаг. Другой. Третий.

Получилось! Видит Всеотец, это было проще, чем работать рычагами и следить за приборами.

Накатила сумасшедшая эйфория, Альдис завизжала от восторга.

Проклятье!

Йотунский «эйнхерий» вскинул голову и огласил окрестности ревом пожарной сирены.

«Да чтоб тебя Черный человек побрал!» — ругнулась девушка, втягивая голову в плечи.

Он еще и так умеет? Ну ты и гад, Тор! Мог бы предупредить.

Где кончается костюм и начинается тело? Машина откликалась на малейшие желания пилота. Фильтровать сигнал — вот еще одна наука, которую ей нужно освоить.

Да, Тор был прав. Сажать первокурсников сразу на «валькирию» — это как предлагать младенцу принять участие в Линийских спортивных играх.

Он вообще много в чем был прав, мальчишка-наставник. Еще бы задавался чуть поменьше.

Ножищи «Дварфа» с грохотом врезались в землю. Так грохочет эхо весенних обвалов в горах, так рычит море, швыряя на берег обкатанные валуны, так взламывается лед на реке.

С каждым шагом из-под широченных ступней механизма вылетал песок и мелкий щебень.

«Вес облегченной учебной модели — всего десять тонн», — всплыла в памяти фраза из того же учебника.

Чтобы преодолеть расстояние от ангара до полигона, «Дварфу» потребовалось всего десять шагов.

«Давай покажем им, чего мы стоим», — мысленно обратилась Альдис к турсу.

Подпрыгнуть. Развернуться. Прикрыть туловище щитом — колящий удар мечом снизу вверх.

Малый разминочный комплекс техники «меч и щит» вполне подходил для первого знакомства.

Новое тело откликалось изумительно: с безукоризненной точностью выполняло приказы. Мысль и действие сливались в неразрывное целое.

Вот только зрение… и еще заносило на поворотах.

Легкость управления не отменяла инерции. «Облегченная модель» весит в двести раз больше Альдис. Думать, сможет ли турс выполнить тот или иной маневр, должен сам пилот.

Несколько раз машина теряла равновесие, и девушке приходилось прибегать к помощи рычагов, чтобы удержать ее от падения.

И все же это было прекрасно! Так прекрасно, что хотелось забыть о времени и полностью отдаться укрощению гигантского механизма.

Девушка остановилась, только проделав всю разминку целиком. С тайным сожалением отсоединила сенсошлем… и погрузилась в темноту кабины, как в воду.

После грохота шагов турса тишина оглушала. Тиканье часов и поскрипывание ремней вязли в этой тишине: в уши словно ваты затолкали.

Из темноты медленно выступали контуры приборной панели, глаза вспоминали, как это — смотреть и видеть.

Она попробовала потянуться и почувствовала, как задеревенели, сплелись в узлы мышцы. По правой ноге бегали болезненные мурашки.

«Мне определенно надо в душ, — принюхавшись, констатировала курсантка. — И поскорее бы».

Обычно настолько потной, грязной и усталой Альдис чувствовала себя после двух часов изматывающей тренировки у наставника Ингиреда.

Взгляд упал на часовой циферблат в углу приборной панели.

Проклятье, прошло уже тридцать минут против двадцати, отведенных Торвальдом!

Она уже почти привычно нырнула в сенсошлем. Одним рывком преодолела пятьдесят метров, отделявшие полигон от ангара, поставила турс на четвереньки.

Все, можно вылезать.

Один приятный, а другой не очень. Но обо всем по порядку.

Стоит признать, я почувствовал себя стариком, которому впору умиляться и гордо произносить: «Как быстро растут дети». Еще вчера малявки ничего не умели, а сегодня уже в кабине «Дварфа». И неплохо справляются.

Это все благодаря мне. Я молодец! Нет, не так. Я, Торвальд, сын Бора, настолько молодец, что, реши Всеотец выбрать кого-то на роль бога молодцов, я непременно оказался бы единственной кандидатурой.

Вечером занял «чугунного болвана», с утра отвел ребятишек на полигон. Досадно, но мы были не первыми. Еще три турса ковыляли по площадке. Это ж какие козлы посмели лезть вперед Торвальда и его ребятишек?!

Оказался старина наставник Ульд собственной персоной. Нахлынули воспоминания. Вот Ульд признает, что я лучше его во всем. Вот Ульд признает себя моим карлом. Вот Ульд позволят Скегги прокатиться на себе верхом. Вот…

На этом фантазии закончились, и суровая реальность напомнила, как Ульд таскал меня и Скегги за уши вот на этом самом полигоне, когда мы решили подраться на «болванах».

Что ни говори, чудесные времена. А всего-то три года прошло.

Ульд приветственно кивнул мне. Эх, давно ли он натаскивал меня и Скегги?

(Приписка на полях: «Ты буквально только что написал, насколько давно. Будь внимательней, Торвальд, бог молодцов!»

Приписка под припиской: «Торвальд, бог молодцов — это звучит гордо!»

Еще одна приписка: «Торвальд, бог молодцов — надо будет на Брунхильдочке написать».)

Теперь я делаю его работу. И как делаю! Смотрите и завидуйте, наставник!

За двумя другими «болванами» наблюдали эльдри из «орлов», не знаю, как по именам. Пусть будут Выскочка № 1 и Выскочка № 2. Нечего лезть без всякого спроса впереди Торвальда, бога молодцов!

(Приписка на полях: «Пора прекращать… Ладно, еще один раз ТОРВАЛЬД, БОГ МОЛОДЦОВ!!! и все».)

Альдис просто сияла от восторга. Так глазела, что я намеренно сделал скучающий вид и сказал:

— Учебное пособие номер тринадцать. Кто хочет попробовать?

Понятное дело, она первой полезла вперед. Она такая — все норовит пощупать, потрогать, понюхать. Мальчишка стоял рядом и чуть ли не зевал. Такой скучающе-презрительной рожи при встрече с «Дварфом» я даже у Вандис не видел. А ведь тогда она целую гамму пренебрежения турсом выдала. Будто не дар Всеотца, а груда металлолома перед ней.

Однако зря пацан так. Когда человеку на самом деле все равно, он не стремится сообщить об этом всем и каждому. Хельг бы еще на вышку залез и в рупор проорал: «Какие унылые ваши „Дварфы“! В гробу я их видал!»

Ну а Альдис разве что не прыгала и в ладоши не хлопала. Ну что за детство? И смотрит этак жалостливо-жалостливо, как котенок, молока выпрашивающий. Для полного сходства девчонке оставалось только замяукать.

Разумеется, я ей разрешил попробовать. И добавил намеренно строго:

— Не копайся. У тебя двадцать минут.

Обычно, когда я что-нибудь такое говорю, она хмыкает и смотрит так… скептически. А тут ничего, стерпела. Ну, еще бы. Голову даю на отсечение (не свою, конечно, а Торвара), что она готова была побежать к «болвану», позабыв обо всем. Однако сдержалась. И пошла спокойно.

Мы с Хельгом стояли и смотрели. Вернее, это я смотрел, а мальчишка вдохновенно пялился на небо, делая вид, что облака и те интереснее, чем какой-то там «Дварф».

Я не питал иллюзий. Иллюзии — удел слабых духом, я же — реалист, предпочитаю смотреть в глаза жестокой судьбе и бестрепетно принимать удары.

(Приписка на полях: «Предпочитать-то предпочитаю, но за турнир я ни одного йотунова козла в академии не прощу!!! Ни одного!»)

Максимум, чего я ожидал, что девчонка сумеет стронуть «болвана» с места; может, пройдет несколько шагов. Может, вообще по приборам пойдет, как малолеток наставника Ульда, неуклюже ковылявший по полигону неподалеку от нас. Да, сенсорный шок — это вам не хвост от селедки. С ходу перехватить управление двигательными центрами — мало кому такое удается.

(Приписка на полях: «Это еще слабо сказано — мало кому».)

Я только с третьего практического занятия полностью установил контроль. А Скегги в первый раз вообще наблевал в кабине, но потом из гонора на одних рычагах и приборах довел «болвана» до площадки и даже что-то проделал этакое на полигоне. Тогда он еще не знал, что опытный пилот с первого взгляда определит, «вживую» или «железом» ведут турс.

Ах, как молоды мы были, как наивны!

(Приписка на полях: «Тем не менее я уже тогда был богом молодцов».

Чуть ниже: «Йотун побери! Все! Больше ни разу!»)

Короче, не ожидал я ничего особенного от детишек.

Поначалу мои ожидания, точнее, неожидания оправдались. (Приписка на полях: «Надо же, для слова „ожидание“ нет антонима».) Альдис как залезла в машину, так минут пять ничего не происходило. Иначе говоря, все шло своим чередом. Я, чтобы скучно не было, упражнялся в высвистывании марша «Орлы Мидгарда» — люблю его. Хоть в нем много пафоса про конунга и высший долг, а все равно цепляет.

Хельг пристально разглядывал землю под ногами, будто собирался начать рыть окоп. «Дварфа» он упорно игнорировал.

Потом «болван» завертел головой. Я только ухмыльнулся. Все такие ошибки поначалу делают. Вместо выбора точки восприятия пытаются поворачивать голову. Это еще ничего. У Торвальда… (тщательно заштриховано; приписка на полях: «Опять?! Хватит!») У меня иногда и через три месяца практических занятий «эйнхерий» башкой вертел.

Когда Альдис подняла «Дварфа», я все еще не удивлялся. Много кому на первом занятии удается и встать, и даже заставить «болвана» сделать пару шагов. Я просто поздравил себя с тем, что девчонка мне попалась одаренная и будет меньше возни.

Вот Выскочке № 1, судя по всему, достался полный идиот. За все отпущенное на притирку к «эйнхерию» время так и не сумел заставить машину даже головой повертеть.

Пока я злорадствовал, наблюдая, как Выскочка № 2 стягивает с себя мундир, облеванный вылезшим из турса «птенцом», «Дварф» заорал. Я чуть до небес не подпрыгнул. Вот не надо так делать, да! Не для этого «Дварфу» дана сирена.

И тут наступило время первого сюрприза. Начались чудеса. Малолетка не только добралась до полигона, но и начала там тренировку. Да, да. На первом же занятии она не просто ходила, а бегала, прыгала, показывала что-то такое с мечом и щитом.

Я ущипнул себя раз, второй. Потом решил ущипнуть Хельга, но пацан стоял слишком далеко.

Асгард и все боги неба! Наставник Ульд рассказывал, что ему приходилось учить гениев, находивших контакт со всеми сенсорными центрами турсов с полуслова, а я, дурак, не верил.

(Слово «дурак» тщательно зачеркнуто, сверху написано «умница».)

Короче, я насмотреться не мог на то, что Альдис там вытворяла. Конечно, заносило временами. Отсутствие опыта видно с первого взгляда. Но ведь делает! Может! Ай да я! Ай да талантище выпестовал!

Когда девчонка вылезла из кабины и подошла, вся сияя, у меня еле получилось надеть привычную маску видевшего все профессионала. Авторитет превыше всего, его ронять нельзя. Его можно только поднимать.

— Неплохо, но ты превысила расчетное время на десять минут.

— Прошу прощения, эльдри.

Вы посмотрите на нашу скромницу! Ни фырканий, ни косых взглядов. Теперь я знаю рецепт усмирения строптивых девиц — сажаешь такую в «Дварфа» на полчаса, достаешь, и она как шелковая.

Жаль, с Вандис такое не прокатит.

— Твоя очередь, — сказал я Хельгу. — Те же двадцать минут. Постарайся не задерживаться, у нас потом дела.

Наступило время для второго сюрприза. Неприятного.

Пацан хмыкнул, скучающе сплюнул и пошел, весь из себя такой важный, будто майджор Дома Солнца инкогнито. Залез внутрь, с ходу поднял «болвана», развернулся. Никаких тебе лишних движений, времени на осознание. И ведь четко видно, что идет же не по приборам. «Вживую» он идет — пластика по приборам совсем другая. Дошел до полигона, попрыгал, поприседал. Клянусь, этот паршивец даже «Дварфу» умудрился скучающий вид придать!

Я же не слепой, знаете ли! Меня так просто не надуешь. Клянусь Брунхильдой («Брунхильдой» зачеркнуто, сверху написано «Торваром»), парень уже водил «Дварфа», и не один-два раза. Он двигался гораздо увереннее той же Альдис. Никаких заносов, головой зря не вертел, использовал рычаги, когда нужно, не перегружая сенсорный канал излишней информацией.

Проклятье, он вел турс немногим хуже, чем вел бы я сам!

Альдис, наблюдая за напарником, совсем скисла. Лишнее подтверждение, что ее ничему никогда не учили. Думает, Хельг сам по себе с нуля так наловчился.

Ну и парочка мне досталась!

Когда «Дварф» возвращался, я услал девчонку прочь. Хотелось поговорить с подопечным наедине.

Я добрый, но делать из себя дурака не позволю. Поэтому спросил сразу:

— Где ты учился водить?

— На тренажере, эльдри. — Пацан уставился на меня, невинно хлопая глазами.

— Хочешь сказать, что вот так взял, сел в кабину и пошел прыгать с первого раза?

— Ну да. — Он пожал плечами. — А что? Альдис вон тоже пошла.

Нет, он решительно издевается.

— Скажи-ка, Хельг, а если вдруг окажется — гипотетически, чисто гипотетически, — что Альдис — псионик, ты тоже станешь псиоником? Или если она вдруг ребенка родит, ты тоже забеременеешь?

От последнего предположения мне самому стало смешно.

Пацан не углядел расставленной ловушки, только скорчил недоуменную рожу и брякнул:

— Ваши метафоры слишком сложны для меня, эльдри.

— Одно дело талант и природная предрасположенность. Другое — опыт и практика. У Альдис — талант. А у тебя опыт и практика.

«Птенчик» скорчил обиженное личико, посмотрел большими глазами снизу вверх и печально спросил:

— Эльдри, неужели у меня нет таланта?

«В лоб так в лоб», — решил я.

— Ты уже водил «эйнхерий». И не думай, что я этого не вижу.

Хельг вздохнул:

— Мне всего пятнадцать. Кто бы меня пустил в кабину турса?

— Вот и мне интересно. Кто?

Хельг посмотрел на меня испытующе.

— Эльдри, вот, скажем, чисто, как вы говорили, гипотетически. Допустим — еще раз повторю: гипотетически, — что будто бы я когда-то водил «эйнхерий». Будь это даже так, что, разумеется, представляется смешным, что из того? Вы же не допытываетесь у Альдис, кто из богов наградил ее талантом?

Вот ненавижу, когда сопленыш начинает строить из себя наставника. Будто он мой эльдри, а не я его. Пора напомнить пацану о порядке вещей.

— Хельг! — скучающим голосом начал я, и гаденыш мигом насторожился. — Предположим, гипотетически, завтра я приду сюда с тобой и Арнольотом Вемундссоном. Знаешь, кто это?

— Нет, эльдри.

На лице большими рунами: «И знать не хочу!» Чует подвох!

— Арнольот Вемундссон, — мило улыбнулся я. — Опытнейший водитель «эйнхериев» во всей академии. Он будет вести у вас боевое вождение. И я попрошу его оценить твое навыки управления турсом. Как ты думаешь, что он мне скажет?

Хельг напрягся. Я почти слышал, как скрипят его извилины.

— Таким образом, Хельг, тебе стоит рассказать мне сейчас, кто учил тебя водить турсы.

Пацан нахмурился и очень недовольно посмотрел на меня.

— Если ты откажешься при Арнольоте управлять «эйнхерием», я сниму с тебя баллы, — скучающим тоном сообщил я, заинтересовавшись состоянием своих ногтей. — Арнольот подтвердит, что мое наказание справедливо — ты ослушался эльдри.

— Иначе говоря, — пацан внезапно перестал хмуриться, и мне это не понравилось, — если завтра, гипотетически, вы оторвете от дел опытнейшего водителя «эйнхериев», чтобы тот посмотрел на вождение какого-то там первогодка, но во время вождения — чисто гипотетически! — турс с трудом двинется с места, его поведет, он будет неправильно двигаться, а во время проведения боевых приемов создаст травмоопасную ситуацию…

Я чуть не потерял нить рассуждений пацана, но понял, куда тот клонит.

— Неужели наставники будут этим довольны?

Как там Альдис предлагала использовать молот Рыжебородого? Я внезапно понял, что разделяю ее точку зрения на подобное применение Мьёллнира по отношению к Хельгу.

— Что-нибудь еще, эльдри? — невинно спросил гаденыш.

Зря он думает, что самый умный. Я просто добрый. И скандалить не люблю. Хотя видят боги — желание было.

Я мог позвать наставника Ульда, ту же Альдис представить как свидетеля, раздуть историю, пойти к душеведам и в итоге вытрясти из мальчишки, кто и когда его учил.

Мог бы. Но не стал.

Я и к Вемундссону обращаться не собирался, если уж честно. Просто хотел, чтобы парень перестал валять дурака. Не получилось.

Короче, я его отпустил. Не стал дальше давить. И совсем не потому, что испугался скандала. Просто вспомнилось вдруг… Вспомнилось, как Катсуо рассказывал, что на каждом курсе вместе с обычными учениками учится пара-тройка послушников из Небесного Ока. Для контроля. И якобы кто-то из старших курсов подслушал разговор такого шпиона с куратором-жрецом.

(Последний абзац перечеркнут наискось. На полях приписка: «Просто вспомнилось, и все. Хельг здесь совершенно ни при чем».

Еще одна приписка ниже: «А Катсуо брехал, скорее всего».

Еще ниже: «А если не брехал?»)

Так или иначе — скоро у нас начнутся занятия на «бескрылой». Если окажется, что пацан и синергией владеет — не удивлюсь. Нет, удивлюсь, конечно, поразмышляю о разумности созданного Всеотцом мироздания, в котором сопливая ребятня профессионально водит «эйнхериев» на уровне «соколов»-«ястребов», да еще вдобавок синергией похвалиться может, прокляну наставников и руководство — чисто из принципа, давно уже не проклинал, — и… И там видно будет.

Козлы — вот они кто. Наставники и руководители в смысле. И Хельг отныне занимает почетное место в их козлиных рядах.

День выдался дурацким.

Осень окрасила небо густой синевой, затягивающей в себя взгляд, как затягивает неумеху-пловца водоворот. Хотелось не учиться и тренироваться, а смотреть в небеса, любоваться индиговой цитаделью богов и мечтать — мечтать о будущем, спешащем отпихнуть собрата-настоящее и занять его место. О будущем, в котором ты уже и пилот, и твоя «Молния» рассекает облака, и друзья, которых ты не видел долгих пять лет, рядом, и вы вместе радуетесь встрече. А когда отзвучат приветствия и рассказы о прошедших годах, вы просто помолчите, потому что для понимающих друг друга людей слова не нужны…

Так или иначе — Хельг хандрил.

Он чуть не нагрубил Зонару Радиссону, когда на лекции жрец начал неожиданно задавать вопросы, преимущественно девочкам, и под град расспрашивания попала Ульна, теряющаяся от напора пресветленного. Она не дружила с философскими предметами, а «птенцы» как раз проходили трудную тему о субстанциональной сущности Бога-Солнца. Обрадовавшись, словно рыбак, в чьи сети попала крупная рыбина, Зонар стал откровенно «валить» Ульну, едко отзываясь о ее неспособности понимать простейшие вещи. И когда Рагнарсдоттир готова была уже расплакаться, Лис не выдержал и, резко поднявшись, невинным тоном попросил отца Зонара прокомментировать математическое обоснование существования монад через анализ бесконечно малых и соответствующие антиатомистические выводы из последней работы пресветленного Густава Олафссона «Монадология». К чести жреца, тот признал, что незнаком с трудом Олафссона. Хельг едва сдержался, чтобы грубо не высказаться по поводу компетенции преподавателя метафизики, не изучающего новые работы по своему предмету. Впрочем, приставать к Ульне Зонар прекратил и продолжил лекцию — чего в основном Хельг и добивался. Ну а многообещающий взгляд злопамятного Зонара — это так, в качестве неприятного бонуса.

Он чуть не выложился на полную в спарринге с Кришной, разозлившись от ухмылочки бхата, уверенного в своем владении ваджра-мушти и превосходстве над западником. Лишь в последний момент Лис опомнился и позволил себя бросить. Хотя стоит признать, Кришна весьма неплох. Почти что ровня Свальду.

Он чуть не продемонстрировал, как на самом деле умеет управлять «Дварфом», когда из кабины в очередной раз вылезла сияющая Альдис, довольная до безобразия своими бездарными навыками вождения. Однако внимательный взгляд Торвальда остудил желание Хельга покрасоваться.

Он обычный курсант академии, и ничем особенным не должен выделяться.

Он — обычный.

Хельг хандрил. Обычным ему быть ну никак не хотелось.

«Успокойся, Лис! — пытался урезонить он сам себя. — Скоро тягомотина закончится, и мы перейдем к „валькириям“. Скоро все переменится. Скоро станет лучше…»

Убеждал — и не верил.

Когда не веришь другим — это одно. Можно даже сказать — норма. Но вот когда себе не веришь — ненормально это. Отклонение. Будто вас двое теперь, старый ты, вдруг оказавшийся каким-то ненастоящим, и новый, сам не знающий, реальный он или так, рябь на воде. И смотрят друг на друга старый с новым, и не верят друг другу.

Ничего не изменится.

Ехидный Тор.

Вредина Альдис.

Балбес Фридмунд.

Неплохой в принципе парень Катайр.

Вассал Свальд.

Рунольв — тише воды ниже травы.

Хитрющий Вальди Хрульг.

Сволочь Ингиред — этот пока занят иными делами, его уже два месяца подменяет другой наставник, но все равно — сволочь.

Все остальные и все остальное — ставшее обыденным и привычным.

Дурацкий день!

Хельг хандрил. Одну из причин скрутившей его меланхолии он хорошо знал. «Дварф». Точнее, учебная модель «Дварфа», вождение которой должно показать, насколько он хорошо освоил принципы управления турсом, по крайней мере «эйнхерием». Находиться внутри «железного чурбана», неуклюжего по сравнению с полноценной боевой моделью, для Хельга было равноценно тому, как забраться в груду металлолома и попытаться там устроиться с удобством. А ведь еще пришлось изображать нечто похожее на восхищение — вот вроде как у белобрысой, которая чуть ли не светится после каждого практического занятия по вождению. Мультисенсоризация «эйнхерия» произвела на нее неизгладимое впечатление. Дура! В реальном бою мультисенсоризация скорее мешает, чем помогает.

От «Дварфа» тошнило — Хельг даже не понимал, почему учебная модель настолько раздражает его. Рутинный этап в обучении, реализация теории и закрепление практики, превращение отвлеченных знаний в отточенные рефлексы. Прежде чем перейти к пилотированию воздушными боевыми машинами, водитель турсов обязан освоить управление их наземными собратьями. Нейроконтакт с «валькириями» сложнее, психически более изматывающий, и сознание будущего пилота следует хорошенько подготовить к грядущим трансформациям.

Хельг все это знал, но…

Хандра чихать хотела на его знания.

Осень гуляет по Виндерхейму. Наставники учат. «Птенцы» учатся. Под конец года часть первогодков покинет стены академии, злясь на себя и на более удачливых товарищей.

Такова жизнь.

Небо прикрывалось редкими облаками и, казалось, звало к себе, в свои сапфировые выси. Эх, иметь бы крылья, как у древних «валькирий», служивших посредниками между богами и смертными до Катаклизма. Взлететь — и растаять в бездонной синеве!

И забыть обо все проблемах…

Так думал Хельг, сидя на поляне, таращась на небосвод и дожидаясь Хитоми. Сюда, в безлюдную часть лесополосы, ниронка приходила уже неделю, избегая компаний и своего напарника по турсоведению. От такого «боевого товарища» сбежать — святое дело. В напарники Хитоми достался вертлявый Чэн Лун — одногруппник Бийрана, один из трех придурков, которых еще больший придурок подбил помочь ему произвести впечатление на белобрысую.

Здесь, на тихой поляне, куда не добрался, кроме Хитоми и Хельга, еще никто из «птенцов», ниронка проводила время в медитациях и повторении сложных упражнений из техник клана Ода. Перетекая из стойки в стойку, Хитоми словно двигалась в неком традиционном ниронском танце — медленном, изящном, преисполненном таинственного смысла.

Когда после одного такого танца Ода неожиданно повалила с одного удара дерево, следящий за девчонкой Хельг просто обалдел. Нет, Нобунага нахваливался своими умениями и возможностями, но показывал только «мягкую борьбу», наотрез отказываясь демонстрировать техники клана Ода. Но Хельг ему верил на слово.

Между друзьями так принято.

Но одно дело — слышать, и совсем другое — видеть.

Когда Хитоми показалась на краю поляны, Лис, не теряя времени, встал и пошел ей навстречу, радостно махая руками:

— Привет-привет, какая неожиданная встреча, правда?! А я вот бегаю тут, значит…

Хельг подавился заготовленной фразой. Миниатюрная ниронка встретила его таким разозленным взглядом, что Лис моментально припомнил все способы защиты, какие только знал. Хотя если Ода возьмется за дело всерьез, ему ничто не поможет.

Ода — они такие, да.

Вот только что это вдруг случилось с тихоней Хитоми?

Только сейчас парень заметил — на правой щеке девчонки сизым пятном расползся синяк. Да и нижняя губа разбита, словно ударили наотмашь.

— Что случилось? — Встревоженный Лис шагнул к ниронке, но она быстро подалась назад.

— Отстань…

Тихо-тихо — словно шелест листьев на ветру.

Никаких эмоций.

Пламя злости погасло.

— Отстань от меня.

— Тебе нужно к врачу!

— А что нужно тебе, сванд? — Она посмотрела на него в упор, и Лис растерялся. Кажется, впервые за долгий период времени он не знал, что сказать. Заготовленные слова вылетели из головы.

Заполненная мраком и пустотой мировая бездна Гинунгагап, в которой на заре времен по воле Всеотца родился двуполый великан Имир, — вот чем полнился взгляд Хитоми Ода, маленькой ниронки, сестры веселого и самоуверенного Нобунаги.

Бездна куталась в карюю шаль взгляда и не отпускала Хельга.

— Чего ты хочешь, сванд? — тихо и очень устало спросила Хитоми, опуская голову и будто сжимаясь.

— Твой брат…

Хитоми подняла голову и безразлично посмотрела на Лиса. Но все-таки — посмотрела.

— Нобунага много рассказывал о тебе… много хорошего… И я думал, может, мы… станем друзьями…

Хитоми улыбнулась — и Хельг замолчал. Так мог улыбаться утбурд, неупокоенный дух больного или уродливого младенца, закопанного в снег, но не обычная девчонка.

Холодно, отстраненно, безжизненно.

Право, улыбка ли это?!

Соберись, Лис! Сказал «феху» — перебирай весь Футарк! Говори, что собирался, и уже потом…

— Томико Накамура следует пути гармонии даже в столь дисгармоничном месте, как академия. Благодаря Риоко Тагути я осознала это. Она помогла вспомнить, кто я есть.

Шелестят листья — тихо-тихо, но услышать можно.

— Ты давно ходишь следом за мной, сванд. О чем хочешь напомнить мне ты? О брате, который меня презирает, но, оказывается, рассказывает обо мне много хорошего?

Уже не шелест, просто струится ветер, но еще можно услышать.

— Или ты хочешь напомнить о гармонии, принесенной Десяти островам свандами? И о том, что ты — сванд, один из новых повелителей ниронцев и, значит, моих? Ты хочешь об этом напомнить? Ты хочешь стать моим повелителем?

«Нет», — хотел сказать Хельг — и не мог. Он помнил, у кого видел такой же взгляд, как у Хитоми. Давным-давно, в детстве, о котором он не хочет вспоминать, такой взгляд он видел у своего отражения в зеркале.

«Нет», — хотел соврать Лис — и не мог. Не понимая, почему, отчего, с чего вдруг… Лис привык хитрить и обманывать. Только так можно было избавиться от взгляда беспомощного мальчишки Хельга, задираемого старшими братьями.

Он молчал, и молчание говорило само за себя.

— Мой брат ничего не говорил обо мне, верно? Ты действительно знаешь Нобунагу, только он мог научить тебя «мягкой борьбе» — я же вижу, как ты двигаешься, когда забываешь скрывать свое мастерство. Но мой брат никогда не упоминал свою сестру в разговорах с тобой. Я знаю. Потому что…

Птица в клетке?

Нет.

Неприкаянная душа — в бездне Еми-но куни. Душа, о которой никто не помнит и которую никто не поминает.

— Прошу тебя, сванд, оставь меня в покое. И больше никогда не приходи сюда.

Он молчал.

Он мог многое сказать Хитоми — не как Лис, нет, а как Хельг, но он молчал.

Если бы сейчас он заговорил, то подставил бы под удар даже не себя, даже не свой план, а всех остальных и все, что они сделали за прошедшие годы.

Как же больно — удерживать дерущие горло слова. Слова, которые надо, до́лжно произнести, чтобы помочь той, что стоит перед ним, поддержать ее, позволить ей увидеть иную грань мира…

Хотелось кричать — отчаянно, безудержно, дико, словно берсерк, рвущийся в битву. В битву, которую не выиграть, никогда не выиграть, пока он Лис, а не Хельг; но в академии он обязан быть Лисом.

Правило, связавшее его по собственной воле. Правило, отрезавшее его от искренности в отношении остальных «птенцов». Правило, из-за которого он ничем, совершенно ничем не может помочь Хитоми, которой так нужна помощь.

Лучшее, что он мог сейчас сделать, — просто молча уйти.

И он ушел.

Молча.

Даже не оглядываясь.

Впрочем, Лис был уверен — оглянись он, то увидел бы, как Хитоми Ода продолжает тренироваться. С синяком на щеке, с распухающей губой — уклонение, захват, удар.

Уклонение, захват, удар.

Безмолвный механизм, щедро осыпаемый пригоршнями ветра беспечной осенью в желто-красных одеждах.

Осени нет дела до глупых людей.

Хельг остро ощутил свою беспомощность — детское, почти позабытое чувство, которое на самом деле не забыть никогда, как ни старайся. Когда взрослые выглядят богами, повелевающими с небес, когда старшие ребята командуют лишь потому, что они старше, когда ты всего лишь ребенок и ничего не можешь сделать с этим «всего лишь ребенок», и твоей судьбой распоряжаются другие, а ты…

Ты ничего не можешь сделать.

Вот как сейчас.

Холод пробирал Лиса от головы до ног, но гулена осень не имела никакого отношения к охватившему парня ознобу.

Зима неумолимо приближалась. Ранние сумерки, туманы, устойчивые северные ветра. Вроде и не морозно на улице. Когда бегаешь утром или прыгаешь с топором, отрабатывая приемы, так вообще жарко. А вот полежать на солнышке, лениво почитать учебник уже не получится. Продрогнешь — и теплая шерстяная куртка не спасет.

Спасал зал для самостоятельных занятий на втором этаже корпуса первокурсников. Здесь, как и в библиотеке, стояли столы, но не было строгих наставников и правил насчет тишины. Хочешь — учись, хочешь — хихикай и дурачься. Да хоть по столам прыгай.

Бывало, что и прыгали.

Иными вечерами в зале не найти свободного стола — все оккупировано первокурсниками. Тогда приходилось идти в спальню к подругам. Но в спальне не то — в сон клонит, настроения рабочего нет.

Сегодня в зале было почти пусто. Кроме Альдис, Лакшми, Тэфи и Гурды здесь находилась только компания гальтов, тихонько зубривших в углу «Стратегемы».

Обычный вечер на Виндерхейме. Один из многих.

— …а потом меня вытошнило прямо в кабине. — Голос Лакшми дрожал. — И наставник Торстейн заставил нас мыть эту штуку изнутри и снаружи.

Гурда нахмурилась:

— Это его вина. Разве он не предупредил, что нельзя завтракать?

— Я и не завтракала. Только чаю выпила, он же не предупреждал, что чай тоже нельзя. — Глаза бхатки наполнились слезами. — Так стыдно перед Кришной. Он старается, помогает мне, а я… я не могу! Просто не могу! Я боюсь этой штуки!

— Не переживай, в первый раз всем нелегко. Меня тоже чуть не стошнило.

— Это был третий раз. — Она всхлипнула. — В первый я вообще потеряла сознание.

Повисла неловкая пауза.

Похожие чувства Альдис испытывала, находясь рядом с калеками, — осознание своей полноценности, смущение из-за нее и тайное, стыдное облегчение. «Я могу ходить, хвала богам! Могу говорить, видеть, слышать… я не лишена всего этого!»

Судя по лицам подружек, они ощущали что-то похожее.

Кое-как успокоившись, Лакшми продолжила:

— Я знаю, это бесполезно. Меня выгонят в конце года. Я ничего не умею, у меня не получается. Но все равно буду пробовать.

— Почему? — мягко спросила Гурда. — Ты так не хочешь возвращаться домой? Или боишься?

— Домой? Я очень-очень хочу домой! Там мама, сестры. Там тепло. Там все добрые… нет, вы тоже очень добрые. И наставники… многие. Но дома все равно по-другому.

— Тогда почему?

— Потому что если я сейчас перестану стараться, то Кришна… вы же слышали, что сказали наставники! Если я не буду стараться, он никогда не сдаст экзамены! А он так мечтает учиться дальше.

Она снова заплакала.

В этом вся Лакшми. Отдаст последний кусок хлеба другому, потому что «ему нужнее».

Ее напарник, мрачноватый бхат Кришна, обращался с девушкой, как с надоедливой собачонкой. Нет, не обижал (кто бы ему позволил?), но покровительственно помыкал, а то и вовсе игнорировал. Порой небожитель все же снисходил до того, чтобы объяснить напарнице какие-то сложные моменты, но большей частью старался просто отстранить девушку от работы, считая бесполезным балластом.

Короче, при таком подходе неудивительно, что у Лакшми ничего не получалось.

— Прости, пожалуйста, если я сейчас скажу бестактность. Если не хочешь, можешь не отвечать, — еще более осторожно продолжила Гурда. — Но почему ты вообще сюда поехала? Ты же не хочешь быть пилотом?

Лакшми вздохнула тяжко-тяжко:

— Боги не послали моему отцу сыновей. Должна была ехать моя сестра Рани, но она и мама… Они обе так плакали. Я сказала, что поеду вместо нее.

За окошком северный ветер низким голосом тянул унылую песню. Ожесточенно спорили сокурсники над «Стратегемами».

— Хорошо, что я поехала. Рани умерла бы здесь от тоски. Она не может без тепла. Недавно пришло письмо. — Бхатка показала ямочки на щеках — словно солнце выглянуло из-за тучки. — Сестра вышла замуж. Я счастлива. Даршан будет хорошим мужем.

— Погоди! — Глаза Тэфи сердито сузились. — Это не тот ли Даршан, который был твоим женихом?

— Да, это он. Но это неважно.

— Ничего себе неважно! — С недавних пор Тэфи необычайно остро воспринимала все, что касалось дел сердечных. — Ловкая стерва!

— Не надо, пожалуйста. Не говори так о ней, ты ничего не знаешь!

— Она гадина, использовала тебя.

Лакшми вскочила:

— ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ!

Мальчишки в углу оторвались от учебника. Один выразительно покрутил пальцем у виска.

— Я пойду!

— Стой! Лакшми, подожди!

Гурда дернула Тэфи за рукав:

— Сиди с нами.

— Надо ее догнать…

— Тэфи, ты уже достаточно ей наговорила. Хватит плевать в чужих родственников.

— Я просто не могу этого слышать. — Гальтка сердито всплеснула руками. — И вы тут сидите, как будто так и надо… Альдис, ты чего молчишь?

В последнее время Тэфи начала считать себя в ответе за все, что происходит или происходило с близкими ей людьми. Иногда такая забота подкупала, иногда за нее хотелось прибить. Даже желай Альдис разделить негодование подруги, ничего бы не получилось. Выйти замуж в пятнадцать лет и остаток жизни управлять хозяйством, следить за слугами, рожать, воспитывать детей…

Ужас какой! Свихнуться можно от такого «счастья».

— Я думаю, женихи Лакшми — это не наше дело.

Гальтка замолчала и надулась. Обычно Альдис поддерживала ее в вопросах наведения справедливости.

Обычно их обсуждения не затрагивали друзей и знакомых.

Не стоило начинать расспросы. С подачи Гвендолен в маленькой компании давно установилось негласное правило не лезть в чужое прошлое. Кому-то слишком больно было вспоминать родных, для кого-то Виндерхейм стал настоящим спасением от домашней тирании. Задавать много вопросов — неуместно, судить — бестактно. Если человек захочет, сам расскажет.

— Гурда, когда мы поговорим с Сигрид насчет замены?

— Надо выбрать подходящий момент. Риоко согласилась, Накамура так вообще в восторге…

— Прошел уже месяц.

— Да, я знаю. — Гурда покраснела. — Прости, я поговорю с ней завтра.

— Мы поговорим.

— Да, конечно, мы.

Стол накрыла тень — рядом, сердито сложив руки на груди, стояла Гвендолен.

— Кто обидел ребенка? — грозно спросила она. — Почему Лакшми вернулась в комнату вся в соплях?

Тэфи показала язык:

— Поверить не могу — Гвен пришла заступаться за обиженных. Рагнарёк на пороге?

— Неа. Я пришла за моим учебником, который она тут оставила. Доверяй вам после этого ценные вещи… и, кстати, Альдис… — Она хихикнула. — По дороге встретила Бийрана — он искал тебя.

— Мамочки!

Курсантка вскочила как ошпаренная.

— Не советую, — предупредила Гвен, угадав ее намерение. — Он может ждать внизу. Или на лестнице.

Что за идиотская архитектура в корпусе первокурсников?! Единственная лестница из комнаты вела вниз, в холл.

Девушка сползла под стол и забилась в щель между скамейкой и стеной.

Только бы пронесло!

Гвен присела рядом.

— Ой, а я тебя вижу…

— Отвернись, пожалуйста! Меня тут нет!

Гальтка снова хихикнула:

— Как же нет, когда вот она ты? Ладно, ладно, исчезаю…

Теперь было видно только ее сапоги.

— Так, учебник я нашла… Посижу-ка с вами немного. Вдруг Бийран придет. Я не могу это пропустить!

Кто-то опустился сверху на скамью, и чужие ноги окончательно перегородили обзор.

— Так и будешь прятаться? — раздался над головой укоризненный голос Тэфи. — Не жалко тебе его?

Альдис промолчала.

— Ты не можешь вечно бегать. Когда-нибудь придется поговорить.

Когда-нибудь придется. Но не в этот раз.

Если Клид Бранаг и удивился, когда в столовой к нему подсела Сигрид Кнутсдоттир, он ничем не выказал этого удивления.

Он вообще славился умением скрывать свои чувства.

Отец Клида был гальтом, мать ниронкой. Такую пару не часто встретишь: вопреки всем усилиям правящего Дома Солнца, каждый народ предпочитал выбирать супругов из своего племени и неохотно мешал кровь. И это несмотря на то, что дети от таких браков зачастую рождались умными и красивыми.

А Клид был красив по меркам любой из рас. От матери он унаследовал слегка раскосые глаза и прямые темные волосы. От отца — молочно-белую кожу, острые скулы, по-гальтски изысканные черты лица. Его считали красавчиком в молодости, но и сейчас, перешагнув сорокалетний рубеж, он не утратил привлекательности для женщин. Напротив, зрелая мужественность, выправка военного и боевое прошлое вкупе с саркастичной маской разочарованного в жизни циника — все это без промаха било в женские сердца. И красавицы, и дурнушки с одинаковой легкостью теряли голову.

Острая на язык Кейко Нода даже как-то съязвила, что Бранаг сбежал на Виндерхейм от излишнего женского внимания. Кто знает, может, в этих словах крылось больше истины, чем полагала сама ниронка.

Если это и было целью Бранага, то он просчитался.

Тертые жизнью женщины-офицеры в полной мере оценили такой подарок судьбы. Официальный запрет на служебные романы не мешал им комментировать и сравнивать окружающих мужчин, иногда в едкой, потрясающей по своему цинизму манере. А уж о курсантках и говорить неудобно. Клид оглянуться не успел, как стал предметом страсти нежной, причиной ночных слез в подушку и адресатом анонимных посланий, изрисованных сердечками. И пусть все эти охи и вздохи не переходили границу игры, последствия (от стойкой нелюбви мальчишек до излишне въедливых проверок со стороны начальства) офицеру приходилось разгребать еще долго.

Все это способствовало тому, что Бранаг стал не самым приятным собеседником для женщин. Пусть даже одноглазая ротная никогда не отпускала замечаний насчет задницы Клида, хватало и того, что она общалась с Кейко Нода, которая не упускала случая подколоть слишком красивого офицера.

Нельзя было сказать, действовали ли чары на Сигрид Кнутсдоттир. Среди постоянных обитателей Виндерхейма не поощрялась общительность или излишняя болтливость, но даже на фоне сдержанных коллег эта женщина смотрелась абсолютной одиночкой.

Тем удивительнее был ее неожиданный интерес к ротному чужой группы.

Она ждала, пока приятель Клида, толстощекий Ракеш, торопливо и жадно глотал горячую кашу с мясом. Обжора Ракеш всегда заканчивал трапезу первым и редко ждал товарищей после того, как миска пустела. Говорил — слишком обидно смотреть на чужую полную тарелку. Сейчас это было на руку Сигрид.

Минуту спустя после ухода бхата женщина опустилась на освободившееся место.

— Здравствуй, Клид.

— Здравствуй, Сигрид. Какой… хм… приятный сюрприз.

— Я знаю, ты умеешь хранить секреты. Могу я надеяться, что этот разговор останется между нами?

Клид отпил немного чаю, промокнул губы салфеткой. Аристократизму, с которым он это проделал, мог позавидовать сам конунг.

— Зависит от разговора.

— Разговор о курсантах. О твоем курсанте.

— Интересно… с чего бы это тебя так волновали малолетки? Хочешь по примеру Суниты окрутить какого-нибудь щенка?

О недавно выявленной любовной связи между наставницей Сунитой Шуклой и подопечным Бранага, шестнадцатилетним Тором Гудиссоном, сплетничали не только наставники и ротные, но даже курсанты.

— Меня не интересуют второкурсники. Так да или нет?

— Не интересуют? Ну-ну.

Женщина молчала.

— Так кто тебя интересует?

— Обещание.

— Не слишком ли много ты хочешь, Сигрид?

— Нет, думаю не слишком.

— Я правильно понимаю, что без обещания ты мне ничего не скажешь?

— Да.

— Ну что же…

Бранаг показательно заинтересовался тарелкой. Он доел кашу, собрал остатки подливы с помощью лепешки, снова промокнул губы и только тогда поднял глаза на женщину.

— Сказал бы, что умираю от любопытства, но на самом деле мне все равно. Даю слово, что не буду рассказывать о нашем разговоре без прямого приказа руководства. Теперь удиви меня, чтобы я не жалел о своем обещании.

— Рагнар Иварссон, выпуск прошлого года. Помнишь его?

— Эрл с амбициями мэйджора Горнего Дома. Конечно, помню. — Он побарабанил пальцами по столу. — Знаешь, это неожиданно. Рагнар. Выпуск прошлого года. Не Гудиссон. Меня все сейчас о нем спрашивают. Это ведь не уловка с твоей стороны, Сигрид?

— Мне неинтересны сплетни.

— Все так говорят. А потом пытаются выяснить подробности, словно я свечку над ними держал. «Стриж» и наставница, такой позор, наши древние традиции, отсутствие надзора со стороны ротного и еще много громких слов… — Он скривился, явно уязвленный. — Можно подумать, я обязан день и ночь стоять на страже нравственности!

— Мне неинтересны сплетни. Мне интересен Рагнар Иварссон.

— Зачем он тебе?

— Надо.

Бранаг раздраженно отодвинул пустой стакан. Эта женщина его нервировала своей холодностью и целеустремленностью. Он и сам не прочь был иной раз изобразить этакого инеистого великана, которому все безразлично и никто не нужен. Но рядом с Сигрид удержать искомый образ не получалось.

Наверное, потому, что одноглазая ничего не изображала.

— А, сожри тебя йотуны, это надо было включать в условия сделки! Ладно. Что тебе рассказать про Тара? Давать отчет за все пять лет, в течение которых я пытался выбить из этого парня бестолочь, — слишком утомительно.

— Тара — это кто?

— Не «Тара», а Тар. Это Рагнар. Так его прозвали ребята. В честь чжанского горного козла. Рагнар был таким же упрямым. И прыгал по горам немногим хуже.

— Он плохо учился?

— Почему плохо? Хорошо учился. Был одним из лучших на курсе.

— Значит, проблемы с пилотированием?

— Йотуна с два! Этот сванд был гением! Полная синергия, великолепная реакция, потрясающее умение просчитывать маневры. Он летал как бог, об этом твердили все, кого ставили с ним в команду. Да я и сам видел. Парень жил небом…

— Но после выпускных его назначили в наземные войска?

— У него с дисциплиной проблемы были, а не с пилотированием. Знаешь все эти песни и сказания про бунтарей, которые посылают командира куда подальше, а потом выигрывают войну в одиночку? Вот это про него.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что так бывает только в песнях. Раз за разом Рагнар попадал в одни и те же сети. Нельзя плевать на начальство и подчиненных и ждать, что тебя все будут любить и прощать, будь ты хоть Зигфрид Драконоборец. Время гениальных одиночек прошло давным-давно.

— Я знаю это.

— Ты знаешь. Я знаю. А он не знал. Точнее, знал, но не хотел принимать. Я много возился с этим парнем, Сигрид. Думаешь, мне не было обидно, когда его назначили в сухопутные войска? Но я понимаю начальство. Чтобы быть хорошим пилотом, еще недостаточно быть гениальным пилотом.

Маска скучающего циника слетела с ротного. Бранаг завелся не на шутку, видно, его и в самом деле волновала история беспутного сванда.

— У него были друзья?

— Скорее приятели. Больше всех он общался с Энгусом. Хороший парень, спокойный, как тюлень. Был твейром на «валькирии» Тара, сейчас капитан НСК.

Клид помолчал.

— Когда Энгус получил назначение, они поругались. Мальчишка был невменяем от обиды. Не знаю, помирились ли потом.

— И это все друзья?

— Была еще эта ниронская девочка. Сачико, кажется. Бегала за ним хвостиком. Отчислена после четвертого курса. Не думаю, что она что-то значила для Рагнара. Пожалуй, все.

— Мало.

— С таким гонором можно удивляться, что у него вообще были друзья. Тар слишком кичился своими успехами, слишком хотел быть лучше всех, всегда лез вперед. Таких не любят, знаешь ли.

— Знаю.

— Может, это моя вина? Может, кто-то другой, опытный, вроде Вальди, смог бы справиться лучше. Я пытаюсь понять…

Необычная грустная улыбка тронула губы женщины:

— Ты никогда не будешь знать наверняка, Клид. Я бы сказала «забудь», но ты не забудешь.

— Что, я не первый, кто тебе так душу изливает?

— Я похожа на человека, которому все изливают душу? Ты не первый, кто спрашивает себя снова и снова: «Мог ли я что-то сделать?»

Клид моргнул.

— А… понял. Давно?

— Давно. Пятнадцать лет назад. Мой первый выпуск.

— И что с ней?

Сигрид отвела взгляд:

— Умерла.

— Вот и с Таром так. Парень получил назначение на Северный Обрыв и погиб там как герой. Знаешь, я не удивлен. Такие долго не живут. Я даже не удивлюсь, если выясниться, что перед смертью он избил командира базы и сбежал из карцера, чтобы совершить свой подвиг. Это очень в духе Тара. Но как же жалко…

— Жалко, — согласилась ротная. — Значит, ты больше ничего не слышал о Рагнаре?

— Нет. — Бранаг встал. — Знаешь, спасибо за разговор. Наверное, мне он был нужен.

— Пожалуйста.

— Не скажешь, зачем тебе это?

Женщина покачала головой.

— Ты ведь делаешь это не по заданию какой-нибудь хитрой задницы из Небесного Ока?

Между душеведами и ротными за много лет совместной работы укрепилась стойкая неприязнь, тщательно скрываемая обеими сторонами.

— Не оскорбляй меня.

— Ладно, извини. Скользкая сволочь Гуннульв три раза пытался вызвать меня на неформальный разговор. Не понимаю, откуда такое внимание к моему душевному здоровью.

— Интересно.

— А мне — нет. — Ротный приложил кулак к груди в ритуальном приветствии и вышел.

Гурда сдержала обещание. На следующий день она подошла к Альдис сразу после завтрака.

— Пойдем, поговорим с Сигрид.

Теперь пришел уже черед Альдис сомневаться:

— Ты уверена, что сейчас подходящий момент? У нас лекции через десять минут.

— Да, верно. Тогда когда?

— Не знаю. Надо выбрать время, чтобы она была в хорошем настроении.

— У нее дома через час после занятий?

— Нет! Ни в коем случае!

Воспоминания о письме и огромной лесной кошке еще были свежи. Разум подсказывал, что женщина отнюдь не обрадуется новому вторжению.

В итоге они подкараулили сержанта Кнутсдоттир в обеденный перерыв на выходе из офицерской столовой.

Расчет на то, что сытая Мурена будет снисходительнее, не оправдался.

Ротная хмуро выслушала предложение Гурды и покачала головой.

— Я ожидала подобного, но не от вас, курсант Тьерсдоттир.

Девушка осеклась на полуслове и замолчала.

— Наши подчиненные не обязаны нам нравится или быть друзьями. Вы должны научиться руководить разными людьми. Разными, курсант Тьерсдоттир. У вас есть сильные задатки лидера, но без должной тренировки они так и останутся задатками. Если будете бегать от трудностей, никогда не достигните совершенства.

Проскользнувшая в резких словах ротной тень разочарования накрыла Альдис удушливым облаком. Гурда тоже опустила голову и покраснела.

— Я верю в вас, курсант Тьерсдоттир, поэтому сделаю вид, что этого разговора не было. Вы свободны. — Сигрид наконец-то перевела взгляд на Альдис, и свандка почувствовала неприятный холодок в желудке. — А вас, курсант Суртсдоттир, я прошу остаться на пару слов.

Гурда уже щелкнула каблуками и вскинула руку в прощальном жесте, когда прозвучали эти слова. Подруга на секунду повернулась к Альдис.

«Остаться с тобой?» — спрашивал ее взгляд.

Гурда своих не бросала. За одно это ее нельзя было не любить.

«Не надо. Все в порядке, иди!» — мотнула головой в ответ девушка.

— Итак, курсант Суртсдоттир, у вас по-прежнему проблемы с курсантом Накамурой? — спросила женщина, как только Гурда скрылась за углом здания.

— Да.

— Очевидно, вам также не нравятся ваши товарищи по команде, — вкрадчиво продолжала ротная.

— Дело не в этом. — Девушка чуть ли не застонала, предчувствуя взбучку. Как могла, она постаралась донести до Сигрид свое мнение о доставшихся ей напарниках и способностях Томико как командира.

Получилось паршиво. Со стороны ее сбивчивая речь звучала как жалоба. Жалоба ребенка взрослой няне на товарищей по играм.

Без примеров объяснить, что и как, сложно. А с примерами — слишком долго. Сигрид любит четкость.

Как и следовало ожидать, ее откровения не произвели желаемого эффекта на ротную.

— Обычно я не занимаюсь вытиранием соплей, но вы продемонстрировали некоторые способности учиться на своих ошибках, курсант Суртсдоттир. Поэтому я скажу вам это один раз и повторять не буду. Ваша главная проблема в том, что вы безжалостны, высокомерны и требовательны. Вы не умеете прощать другим людям ошибок и не даете второй шанс. Именно поэтому вас так раздражает Сольвейг Хиттигсдоттир, она слишком похожа на вас. Научитесь не доверяться первому впечатлению, оно не всегда истинно. Даже если человек вам неприятен, в нем могут обнаружиться скрытые достоинства, которых вы никогда не увидите, если не будете смотреть. И смиритесь с тем, что на ближайшие недели курсант Накамура — ваш командир. Другого не будет, учитесь побеждать с таким. Вы все поняли?

— Да, сержант.

На протяжении этой необычайно длинной для ротной речи они шагали по дороге. Впереди показался учебный корпус.

— Тогда идите, я вас не держу.

Альдис сделала несколько неохотных шагов в сторону здания. Обеденный перерыв подходил к концу, впереди маячила лекция по философии, а слова Сигрид нужно было как следует обдумать.

«Войди в меня!»

Достаточно надеть сенсошлем, и перед внутренним взором распахивается целый мир.

«Забери меня!»

Сотни красок, звуков, форм. Живое трепетное звучание, торжественный хорал, симфония Космоса. Отказаться от себя, отдаться полностью. Альдис тождественна прекрасной безличной силе, которая подхватывает и несет ее, готова раствориться в сверкающем радужном потоке.

«Будь мной!»

Не страшно потерять себя. Не страшно отбросить жалкое, несовершенное, дарованное природой тело, слиться с первозданной мощью стихии, стать ею.

Не страшно.

Весело.

Еще нет полетов. Нет неба, нет солнца, ветра в лицо, облаков, свободы. Только темный ангар, только бескрылый симулятор, навеки прикованный к земле. А синергия уже пьянит сильнее крепленого вина.

Здесь начало начал, точка гармонии, момент совершенства. Только здесь Альдис чувствует себя завершенной, только здесь она на своем месте, только ради этого она родилась и живет.

Служение? Призвание? Слияние?

Смешно! Зачем описывать словами высшую гармонию?! О чем может рассказать дождь, океан? О чем молчат рыбы, где скрывается край мира вещного? Что есть мир, зачем нужны слова?

Слова не нужны. Есть мир, а есть «я», которое одновременно меньше и больше, чем просто «я». Вот он — край мира, и рыбы молчат об этом, дождь и океан шепчут об этом, но человек не слышит.

Отречение?

Да, возможно. Каждый раз, перед тем как нырнуть в сияющий поток, надо пережить секундный ужас отказа от себя, разъединения.

Так и должно быть.

Чтобы стать кем-то новым, надо перестать быть тем, кем ты был. Чтобы слиться с «валькирией», надо перестать цепляться за свое «эго», отказаться, отпустить.

Сложно ли это? Ничуть!

Он рядом — тот, второй, имя которому Хельг. Бьется, стучит: «Пусти меня! Пусти!», но слишком цепляется за свое тело, за свое «я», слишком любит себя, слишком ценит, слишком дрожит над тем, какой он есть. И надо бы протянуть руку, впустить на радужный мост, но как можно?! Он отравит все вокруг своим зловонием, осквернит уединение, разрушит хрупкие связи, которые создала Альдис — опоганит, испортит, убьет, предаст, уничтожит…

«Лови!» — говорит Альдис и кидает образ-мячик (жертвенность, тепло, сострадание). А он не ловит. И можно злорадно сказать себе: «Это он! Он сам. Он не хочет!»

Не потому ли не ловит, что мячик упакован в оболочку из отвращения и неприятия?

«Делай сам!» — говорит ему Альдис и мысленно ныряет с радужного моста в безбрежный небесный океан. А он остается где-то внизу с завистью следить за ее полетом.

— Хочешь, я их прибью? — прямо спросила меня Вандис.

Я отказался.

— Ну, давай я их хотя бы вздую, — не отступала моя бывшая твейр.

Я отрицательно помотал головой.

— Неужели даже просто поговорить с ними не дашь?! — возмутилась лучшая на потоке (после меня конечно же, не стоит об этом забывать!) оружейница.

Я представил «просто поговорить с ними» в исполнении Вандис. Воображение упорно рисовало окровавленный черенок лопаты и два хладных трупа.

— Я отлично справляюсь…

— Отлично?! Да вы со Скегги уже чуть ли не полностью индивидуальной синергией овладели к этому времени, а они еще в совместном управлении не разобрались!

Вандис преувеличивает, но разубеждать ее я не собираюсь. Пятый месяц обучения — начало первых занятий с учебными моделями «валькирий». Первые попытки синергии. Да, у меня сразу все пошло на отлично. У меня обнаружилась предрасположенность к синергии — точно такую же я сейчас наблюдаю у Альдис. Скегги шел следом за мной со скрипом, подстраивался целый месяц под оптимальный уровень, на котором мы могли сойтись в управлении «валькирией». Но и у Скегги оказалась склонность к синергии, а ведь я долгое время думал, что он попал в академию лишь по недосмотру в приемной. По расхлябанности его превосходил только я. И если бы не отец, гулял бы я сейчас по столице и заигрывал с дочками зажиточных горожан.

И никогда бы не повстречал Рангфрид.

И никогда бы не узнал, что это такое — быть богом небес…

(Последняя фраза небрежно зачеркнута.)

Так или иначе, но мы со Скегги уже к концу второго года могли гонять «валькирии» на уровне четвертого курса. Вот только на третий год моими напарниками стали Хрут и Вандис, а Скегги стал твейром у Линэд.

И теперь, вот уже вторую неделю наблюдая за стараниями моих ребятишек на «бескрылой» (так наш набор зовет учебные, конструированные лишь под синергию «валькирии»), я с легкостью могу сделать вывод: они безнадежны.

Совместная синергия в ближайшее время им не светит.

Если вообще светит.

Печально? Очень. А все из-за Хельга! Йотунский пацан совершенно не может создать базис-образ. Его навыки на «эйнхериях» хороши, его выдают отличная координация и простейшие, на уровне бессознательного, движения. Он точно знает, как и что делать — и не только благодаря моему обучению. Ни за что не поверю, что наземные турсы пацан до академии не водил. Как бы он ни отнекивался, но Торвальда Мудрого на мякине не проведешь! Пожелай он, то бишь я, добиться от Хельга правды, и тот рассказал бы мне все как миленький.

С подробностями!

Девчонка совершенно не хочет помогать пацану. Она чуть ли не вопит от восторга каждый раз, покидая симулятор, но стоит их усадить вместе и надеть на головы сенсошлемы — все. Сразу начинается противостояние. Хельг не может создать базис-образ, а Альдис сразу уходит в свои символ-константы. Протянуть руку, точнее, видение, она не собирается. Хотя я уже пару раз и намекал о сотрудничестве и общем деле — в глухую.

Печально.

Очень печально.

Мои ребятишечки — просто болваны!

На занятии по стратегическому моделированию воздушного боя, пока наставник Иджура покрывал доску геометрическими изображениями трехмерного пространства, я не выдержал и поделился печалью с Вандис и Хрутом. Моя грозная оружейница (приписка на полях: «К сожалению, уже не моя») тут же загорелась идеей личного воспитания детишек. Я не садист, хотя и хочется им быть временами, и поэтому постарался ее отговорить, жалея, что затеял этот разговор.

— По сути, они не виноваты, Вандис. — Я постарался донести до нее свои соображения. — С одной стороны, академия делает все, чтобы развить в них индивидуальное начало и принцип субординации. С другой стороны, все они равны — хоть перед той же академией и наставниками. Все дело в том, что они сознательно не стремятся быть командой, хотя на уровне договоренностей отлично понимают важность совместных действий.

— Но по какой-то причине их свели вместе, — неожиданно возразил Хрут, делавший из тетрадного листа самолетик. — По какой-то причине их вожатым сделали тебя, а не наставника.

— Есть у меня мыслишки по поводу этой причины, — проворчал я. — Честно сказать, нерадостные мыслишки. Я… Ай!

Стоит признать, наставник Иджура кидает мел очень метко.

Возобновить разговор получилось лишь позже, когда закончились занятия по безоружному бою. Я листал методичку для вожатых, стараясь отвлечься от мыслей о позорном проигрыше Езугенусу и Раме. Хрут, как всегда одолевший всех противников, лениво валялся на травке, жуя травинку. Недовольная Вандис — Линэд провела на ней отличный захват — наяривала вокруг нас круги, ища выход для переполнявшей ее энергии. Еще рядом осторожно примостился Ронан, или, как с недавних пор я стал его называть, «четвертое колесо в нашей замечательной трехколесной повозке».

Стоит ли уточнять, что уж кого-кого, а Ронана мне видеть не хотелось? Очередное напоминание о моем нынешнем статусе. Козел!

(Приписка на полях: «По здравому размышлению очевидно, что Ронан-то ни в чем не виноват, его самого сняли с должности твейра и перевели на фрира под начальство Хрута — но кому сейчас легко?! Козел, козел, козел!»)

— Ну и что ты думаешь с ними делать, Тор?

Я не сразу понял, о ком спрашивает Вандис.

— Езугенусу на фехтовании отомщу, — задумчиво ответил я. — А вот с Рамой придется повозиться — парень он не промах…

— Да я о твоих подопечных спрашиваю!

Ужас! Жажда крови и желание разрушать — будь таким каждый воин Мидгарда во время войны с Ойкуменой, то конунгат не потерпел бы поражения! Что таким паровые крепости! Солдаты погибли бы, но разнесли каждый ойкуменовский «абраксас» к йотуновой матери!

— А ничего не буду делать. — Я положил методичку на землю и вгляделся в горизонт, где сходились небо и море. В старые времена моряки верили, что там стоит дворец Ньёрда и достигший обители владыки океана обретет бессмертие в его морской дружине. Наука Храма доказала шарообразность сотворенного Всеотцом мира людей, но все равно среди мореходов бытует байка о сказочном замке морского повелителя.

— У них не за горами второе испытание на Маркланде. — Я улыбнулся. — Вот после него и посмотрим, безнадежны они или у них есть шанс остаться в академии.

Вандис недовольно пробурчала что-то хорошее о моем педагогическом таланте… или что-то плохое о моем попустительстве и безалаберности… неважно, это семантические нюансы. Я напустил на себя невозмутимый вид и вернулся к чтению методички.

И хотя я выглядел спокойным, на самом деле я боялся. Боялся, что второе испытание может сокрушить уверенность ребятишек в себе. Пускай Хельг воображает, что сделан из кремня. Пускай Альдис считает, что ей никто не нужен. После второго испытания десятеро из нашего набора сломались. И эти десятеро были в числе тех, кто покинул в конце года академию. А ведь они были настроены решительно, безумно желали стать первоклассными пилотами.

Академия разбила их иллюзии.

Ломаются в первую очередь именно такие — уже создавшие у себя в голове образ своего беспечального обучения, считающие, что они уже пилоты, а пять лет — это формальности.

Альдис. Хельг. Я знаю, вы оба уверены, что пилотирование — ваша судьба. Пафосно, но верно. Девчонка просто влюбилась в турсы, а пацан себя чуть ли не их богом-покровителем считает. Причины разные, но ваши стремления любой душевед уловит.

Вы хотите стать пилотами.

Но одного желания мало. Очень мало. Вы должны не хотеть, а становиться ими. Но вы ставите себя, свои желания, цели, комплексы, горечи, обиды на первое место — и сами же себе мешаете.

Как жаль, что я не могу сказать вам этого. Могу только обучать. А со мной еще и особый случай. Не удивлюсь, если пацана с девчонкой гоняют к душеведам на предмет расспросов о Торвальде. Скорее удивлюсь, если не гоняют. Хотя кто его знает, что там руководство обо мне думает. Местные душеведские игры любого в могилу сведут, если попытаешься в них разобраться.

Козлы. Все руководство — козлы.

(Следующий абзац тщательно замазан.

Приписка на полях: «Будет обидно, если я окажусь прав. Обычно мне это нравится (быть правым, а не обиженным!), но как же сейчас не хочется увериться в собственной правоте!»)

Воет ветер, танцуя в холодных водах прибоя. Воет, дико извиваясь под ледяными брызгами, словно медведь в силках. Сын воздушной стихии хочет насладиться игрой с волнами, но те игнорируют его. Море устало за день и желает отдохнуть.

Вьется пламя костров, игривым зверем ластится к ночи. Тихоня Хримфакси неторопливо тянет повозку с красавицей луной, сегодня принарядившейся в жемчужную накидку. Тихо шумит обитель Ньёрда — спит владыка западных морей, и сон его спокоен. Звезды жмутся друг к другу, завидуя людям: ночным светилам не развести пламя в доме ветров, продрогшем в ожидании зимы. Хёд не торопится, знает, что никуда не денутся острова Архипелага от смены сезонов. Только родину бхатов избегает слепой ас — ждет его там вечный противник Бальдр, во времена ужасов Катаклизма нашедший прибежище у южных богов. И если пожелает Хёд воцариться в Мидгарде трехлетней стужей Фимбульветра, то тут же выступит против него юный бог весны, ведя за собой вспыльчивых бхатских божеств.

Впрочем, слепцу хватает оставшейся части конунгата. С головой. Недаром на западе говорят, что Один отдал острова свандов в вечные владения Хёда, желая, чтобы рождались там люди крепкие и храбрые, которые не отступят перед трудностями, будь то скудные природные условия жизни или гнев богов.

Мечутся тени по берегу. Зелигены, духи-покровители лесов, покинули чащу и играют на границе моря и земли? Нет, это не светловолосые красавицы в белоснежных платьях. Курсанты-первогодки академии — полуголые, потные, взъерошенные; вопят, толкаются, мешают друг другу. Всуе поминают Всеотца, Одина, Индру, Сусаноо и Тевтата. Угрожают и проклинают, приказывают и ругаются. Громко, очень громко.

Страшны люди. Зелигены и кончик носа побоялись бы из лесу показать, не то что чудить на берегу. Сидят в темноте лесов, следят. Бог-Солнце, ужасный и опасный, ликом своим в камень троллей обращающий, благословил людей на правление в Мидгарде. Так что лучше отсидеться в чаще, не мешать избранным.

Сверкает падающая звезда — и рассеивается тьма в переплетенных ветвях деревьев. Были духи лесов? Не были? Кто знает. О том лишь Всеотец да Вёр ведают.

— Мать честная, курица лесная!

— Фридмунд, ты чего творишь?! Тащи его сюда, давай!

— Кришна, обходи их справа!

— Дрона! Дрона! Дрона! Дрона!

— О Великий предел!

— Кто-нибудь, прогоните девчонок!

— Они не уходят!

— По шее их!

— Тебя потом Сигрид! По шее! И в живот! И еще куда надо, туда и добавит!

— Ли, уходи! Сзади! Сзади, твою «валькирию»!

— Хельг, я здесь! Хельг! Здесь!

— Заткнись, Ардж! Лучше следи за Дроной!

— За ним уследишь, как же!

— Дрона! Дрона! Дрона! Дрона!

— Боги, услышьте меня! Долбаните этих дур молнией!

— Сам дурак, Бийран! ДРОООООНА!!!

— Да чтобы вас! ЗАТКНИТЕСЬ!!! Рога Кернуноса вам в…

— Чего?!

— В подарок, чтоб вас!!!

Дышит полной грудью великан Имир, послуживший основой для творения мира Всеотцом. Выдох — утро, вдох — день, выдох — закат, вдох — ночь.

Ночь.

…После занятий в бассейне первогодков собрали вместе, в том числе и тех, кто должен был отрабатывать наряды, и, ничего не объясняя, погнали в порт. Там курсантов дожидался паром и четыре храмовника. Голубые сутаны указывали на их принадлежность к ордену Небесного Ока. Ротные выстроили недоумевающих парней и девушек в длинную шеренгу. Фридмунд, глупо улыбаясь, предположил, что сейчас их начнут приносить в жертву Ньёрду. Стоявший рядом с рыжим Судзуки мрачно пообещал, что если Кнультссон не заткнется, то он лично принесет Фридмунда в жертву Кагуцучи. Уточнив у стоявшего рядом Хельга, кем является «этот Кагу-как-его-там», и узнав, что это ниронский бог огня, в честь которого живьем сжигали преступников, рыжий заткнулся. Впрочем, глупо улыбаться он не перестал.

Закончив с построением, ротные предоставили «птенцов» жрецам. Святые отцы медленно двинулись вдоль ряда замерших курсантов, пальцами чертя на их щеках руны.

«Соматики!» — понял Хельг, когда очередь дошла до него. Каждый из храмовников наносил свою комбинацию знаков, в итоге оставив на щеках Лиса четыре гальдрастафа. Понять магические символы, представляющие собой переплетения рун в единую фигуру, Хельгу было не суждено. Зная отдельные значения сакрального Футарка и разобравшись, какие руны нанесли ему жрецы, он все равно не мог даже предположить, чему служат магические символы. Не обладая даром соматика, в отличие от одного из братьев, проходившего обучение в ордене Небесного Ока, Лис не имел права постигать тайны колдовства, служащего на благо конунгата. Государственные библиотеки не располагали соответствующими сведениями, как и тайные вивлиофики, где довелось побывать несколько раз. Достоверная информация по соматике и псионике имелась только в храмах Небесного Ока. Все другие доступные знания относились к области мнений различных комментаторов Священного Писания и охочих до сенсаций репортеров, и Хельг не раз представлял, как хохочут «небесноглазые» пресветленные, читая досужие выдумки.

Одно известно точно: псионики пользуются силами разума, а соматики — особыми машинами, заряжающими их тела энергией. И все. Остальное из той же области, что и рассказы старых моряков о далеких землях, где живут люди с головами животных.

Правда, кое-какими знаниями владело братство Истины, но с этими Хельг не хотел иметь никаких дел.

Пальцы жрецов немного пахли благовониями, которые, однако, не оставляли на коже следа и мгновенно и неощутимо впитывались. Энергия, вложенная в гальдрастафы, служит определенным целям. Жаль, не узнать, каким именно.

Ничего, Лис. Придет время, и ты узнаешь все, что захочешь. Главное — продержаться в академии все пять лет.

Ну а потом…

Хельг с трудом сдержал злобную ухмылку. Сдерживай чувства, Лис. Скрывай эмоции. Ты не Фридмунд, чтобы читаться, как книга. Да уж, не рыжий. Надо ему подсказать быть сдержаннее в выражении своих мыслей, пояснить, что так он предсказуем, и поэтому постоянно проигрывает парням, с которыми Нода ставит его в спарринг (кроме Рунольва и ему подобных, понятное дело). Трудно не проиграть, когда на твоей физиономии прямо написано: и какой рукой-ногой ты собираешься атаковать, и с какой стороны, и как ты будешь защищаться. И хотя в бою на турсах враг не увидит лица, но до этих боев еще доучиться надо, не вылететь, получив отрицательные баллы на тех же спаррингах.

Э-э-э…

Лис, ты чего? Хочешь помочь Кнультссону?! Зачем?! Он же бесполезен! Ради блага всего Мидгарда, нет — ради блага всего мира рыжему лучше поскорее прошляпить все баллы, от горя постричься в храмовники, принять обет молчания и писать труды по метафизике до конца дней своих. А то как представишь Фридмунда в кабине «Молнии», так и уснуть не сможешь, мучаясь видениями последствия применения драупниров посреди военного лагеря «ради интереса».

Хельг покосился на Фридмунда, весело пялившегося вслед жрецам. Вот уж воистину — будущий дуб битвы. В той части, которая «дуб».

Закончив с «птенцами», храмовники ушли. Под надзором ротных и трех неизвестных наставников курсанты поднялись на паром, где едва поместились. Большинство первокурсников вдобавок переругалось, пытаясь устроиться поудобнее.

А потом их перевезли на Маркланд.

Хельг помнил, как наставник Валдир назвал четвертый остров во время демонстрации макета академии.

Полигон для военных игр.

Руководство наконец-то решило проверить, кто чему научился за минувшие пять месяцев. Давно пора. В себе Хельг ни капельки не сомневался.

Если бы еще не эта клятая синергия, чтоб ее!

«Птенцов» высадили на золотистый берег Маркланда незадолго до того, как Скинфакси отвез Соль в Асгард. Попросту говоря, незадолго до заката. Ротные тут же разделили парней и девушек. Сигрид устроила девчонкам какой-то ликбез, а Хрульг с подопечными трусцой помчались вдоль берега. Мокрый песок создавал для парней дополнительное препятствие во время бега, и Хельгу стало понятно, что пробежки по лесополосе — это еще цветочки. Не за горами вот такие же марафоны по пляжу, только с грузом на плечах. Ягодки от Хрульга — сочные и прекрасные на вид, но горькие и тяжелые для желудка.

Парни бежали так долго, что вскоре начали высказываться предположения, что ротный намерен без остановки обежать весь остров. Словно услышав недовольное перешептывание, сержант отдал команду развернуться и возвращаться.

Бежать обратно по мокрому, взрыхленному песку оказалось еще трудней.

Вернувшись к парому, парни обнаружили, что девчонки уже разбили лагерь на поляне неподалеку от берега и теперь, уставшие, довольно сидят возле костров. Мужская часть «птенцов» потянулась было ставить собственные палатки, но занятие с Хрульгом, как оказалось, еще не закончилось. Ухмыляющийся ротный сообщил о намечающейся игре, которая существенно повлияет на его отношение к курсантам.

Именно так — «отношение». Ни о каких баллах Вальди даже не заикнулся. Чем бы сержант ни собирался занять подопечных, это должно было лишь его потешить.

Пока парни вбивали в песок столбы и натягивали между ними несколько веревок, создавая нечто вроде огромной огороженной площадки, помощники Хрульга, два молодых наставника, притащили с парома здоровенный сверток, внутри которого кто-то извивался как бешеный. Хельг на всякий случай проверил, где Фридмунд, но рыжий с Катайром неподалеку спорили о преимуществах морского узла перед обычным. Вернее, Фридмунд размахивал непонятно как завязанной веревкой, утверждая, что вот это морской узел и нужно вязать им, а Катайр орал, что сейчас сам завяжет Кнультссона морским узлом, если тот не отстанет.

Внутри свертка оказался молодой козел весом так на двадцать-тридцать килограммов, с завязанными ногами и ртом и с совершенно безумным взглядом. Бедное животное затащили внутрь завершенной площадки. Хрульг приказал парням раздеться по пояс, а его помощники раздали фляги с маслом, которым ротный приказал обтереть живот, грудь, спину и руки. После этого он разбил парней на команды по четыре «птенца» и изложил суть игры. Она была простая: поймать и удерживать козла до тех пор, пока Вальди не прикажет остановиться. У кого в тот момент скотинка окажется — покидает площадку, остальные продолжают игру. И так до тех пор, пока не останется одна команда.

И — завертелось!

В команде Хельга оказались Ардж, Чэн Лун и Дайтеру Судзуки. К чести бхата, тот не стал выяснять отношения или пытаться подмять всех под себя. Молча выслушал предложения Лиса: Ардж и Дайтеру в нападении, Чэн Лун и Хельг прикрывают; когда козел окажется у них, то сразу следует передать его Гаутаме, если это не он захватит козла, и защищать его.

Лис понимал: из устроенной Хрульгом игры надо поскорее выбираться. Следует сохранить силы для предстоящего испытания. В том, что испытание будет, он не сомневался. Вряд ли «птенцов» согнали на Маркланд просто так, для какого-нибудь обычного занятия. Значит, следует быстро обговорить со Свальдом и Катайром возможные варианты развития событий, спрогнозировать союзы между группами в грядущей глобальной проверке первогодков, составить план действий. Масса дел, одним словом. Нельзя отвлекаться на всякие детские игры.

Однако отвлечься поневоле пришлось.

Отведенная под очередную задумку Хрульга площадь вместила всех парней, и осталось еще довольно много места. Но когда помощники сержанта сорвали с ног козла веревки и отпустили животное, курсанты вмиг сбились в кучу, в которой вольготно чувствовал себя разве что козел, отчаянно бодающийся и пинающийся. Скользкие от масла руки вмиг превратили шерсть в склизкую субстанцию. Животному не составило труда вырваться и помчаться от парней в сторону ограды, и побережье вмиг огласилось проклятиями и пожеланиями рогатому превратиться в жаркое. Сразу десять «птенцов», бросившихся за парнокопытным следом, сцепились, мешая друг другу, и козла перехватила команда Фридмунда, Бийрана, Ли и Аркуса. Однако они недолго радовались — ворвавшийся в их ряды Дрона просто-напросто отобрал козла и унесся с ним в противоположную сторону, раскидывая всех на своем пути. Лишь бросившиеся ему в ноги четверо парней сумели задержать Махавидью и отвлечься от добычи. Рогатый тут же залепил копытом в колено южанину, и тот разжал от неожиданности руки. Козел бодро помчался в сторону моря, Судзуки с Арджем помчались ему наперерез, но столкнулись с гальтами, настроенными весьма решительно, и были вынуждены схлестнуться с ними.

Еще минут десять парни как безумные гонялись за истошно блеющим животным, при малейшей возможности избивая друг друга. Приказ Хрульга остановиться прозвучал как гром среди ясного неба, но еще больше курсантов потрясло то, что в этот момент парнокопытного поймал Рунольв. Формально — но поймал. Грязный, весь в синяках, он трясущимися руками вцепился в рога козла и, кажется, был этим удивлен даже больше, чем окружающие.

Провожаемый завистливыми взглядами, Хаймссон с остальными членами своей команды покинул площадку. Помощники Хрульга заставили оставшихся участников игры снова обмазаться маслом. Только теперь Хельг заметил, что за ловлей козла с интересом наблюдают девчонки, вовсю обсуждая и комментируя действия парней.

Хельг понял — если так будет продолжаться, то ему придется носиться за козлом до скончания веков. Надо менять тактику. И он поменял.

Песок в глаза — разумеется, случайно и в общей свалке, когда трудно заметить, кто виноват.

Бить в определенные точки — так, чтобы не видели, от кого прилетел удар, и вообще походило, что ударил кто-то другой.

Не ловить козла, а постоянно находиться неподалеку от него — и следить, внимательно следить за Хрульгом, ловя момент.

Ардж сразу разгадал маневры Лиса. Надо отдать должное сообразительности бхата: тот не только понял, что задумал Хельг, но и стал повторять вслед за ним. Конечно, грубее, но пока что в общей куче трудно заметить, кто старается избавиться от соперников, а не поймать рогатого.

Единственно опасным противником все так же являлся Дрона, совершенно не выглядевший уставшим. Где бы ни появлялся Махавидья, там парни тут же разлетались в стороны, порождая волну восторга со стороны девчонок, хором скандирующих: «ДРОООООНА!» Хрульг не мешал женской части «птенцов», видимо отлично понимая, как это раздражает парней.

Один раз на Хельга налетел Свальд. Верный вассал чуть с ходу не отправил сюзерена в нокаут размашистым ударом ноги, поднявшим целый вал песка, — клятва клятвой, но здесь и сейчас они были соперниками. К счастью, с боку выскочил Кришна; Лис «мягким шагом» скользнул тому за спину и толкнул прямо в объятия сына Дома Огня. Чоудхури и Вермундссон тут же не на шутку разошлись, обмениваясь сокрушающими ударами, и Хельг под шумок быстро убрался подальше.

Следующим площадку покинул Дрона под ликующие вопли девчонок. Попавшие в его команду парни вообще почти не участвовали в общей свалке, справедливо решив, что Махавидья вполне обойдется без них, и сейчас пожинали плоды своего удачного распределения.

После южанина игру покинула команда, в которой находился Фридмунд. Хельг разозлился. Безалаберный рыжий опередил его?! Ну, хватит! Теперь он сделает все, чтобы поскорее оказаться за пределами игрового поля!

И сделал.

Стоило козлу оказаться в цепких руках Чэна, как чжанец, следуя распоряжению Лиса, умчался в угол площадки. Преследователи не поймали его лишь потому, что им активно мешали Ардж, Судзуки и Хельг, не брезгуя грязными приемчиками. Впрочем, ими уже почти никто не брезговал — раздраженные курсанты любой ценой стремились добыть козла.

Встав перед Чэном, вжавшимся в песок и всеми силами удерживающим животного, бхат, ниронец и сванд ушли в глухую оборону, с трудом, но все-таки сдерживая напор парней. Повезло, что Свальд и Кришна изрядно отдубасили друг друга и особой угрозы не представляли не только для Хельга, но и для остальных.

Грязные, как тролли, «птенцы» изливали всю накопившуюся ярость на тройку парней, получивших уже немало сильных ударов, но все равно крепко державшихся на ногах. Лис рассчитал верно: сбившиеся вокруг его команды курсанты больше мешали друг другу, и главное было — не позволить сбить себя с ног. Это получалось и у него, и у Судзуки с Арджем. К тому же давала о себе знать и усталость, но у команды Хельга, в отличие от остальных, имелся вполне реальный стимул продолжать бороться, терпя избиение: Чэн крепко держал козла.

В один момент перед Хельгом мелькнула оскаленная рожа Беовульфа, и Лис от души приложился к ней. На костяшках осталась кровь — то ли его собственная, то ли Снарссона, уже было трудно разобрать.

Потом один из гальтов славно приложил Лиса в живот, заставив отшатнуться, кто-то провел удачную подсечку и свалил Судзуки, а Арджу сыпанули в лицо песком, полностью дезориентировав, — и ревущая толпа, прорвав оборону, набросилась на Чэна, пытаясь всевозможными способами отобрать у того козла.

И тогда взревевший чжанец вскочил и замахал козлом на манер дубины. Оказалось, он не терял времени и, оторвав одну штанину, привязал задние ноги козла к рукам. Получивший в плечо копытом Гарайн взвыл и повалился на спину; споткнувшиеся об него курсанты образовали шевелящийся завал, по которому Чэн быстро взбежал наверх. Ему наперерез бросились пятеро парней, и…

Приказ Хрульга остановиться Хельг воспринял как благословение небес.

Пока продолжалась игра, он вместе с Фридмундом ставил палатку, выданную помощником сержанта. Кнультссон шепотом излагал свои мысли по поводу демонического происхождения Вальди Хрульга, и Лис с ним уже был готов согласиться. Рунольв отсутствовал, поскольку Хельг отправил его к девчонкам найти Ульну и попросить ее прийти после того, как из адского полигона Хрульга выберутся Катайр и Свальд. Это могло произойти как через час, так и через пять-десять минут. В сержантской логике выбора времени прекратить игру сам йотун ногу сломал бы.

— Я думал, у тебя уже есть Хитоми, — с самой что ни на есть простецкой рожей сказал Фридмунд, вбивая колышек в землю.

— Слушай, когда тебе в последний раз говорили, что ты дурак? — вздохнув, устало спросил Лис.

— Гвендолен на пароме… нет, вру — Лютеция, когда мы высаживались… хотя вроде Хрульг что-то мне говорил перед пробежкой, я особо не прислушивался, но там о «дураке» точно было… А тебе зачем?

— Думаю, следует ли мне продолжить эту славную традицию или позволить кому-то другому.

— Какую традицию?

Хельг не ответил, проверяя, крепко ли сидит в земле колышек.

— Да какую традицию? — недоумевал рыжий.

Хельг, ухмыляясь, продолжал молчать. Эх, Фридмунд, святая простота! Манипулировать тобой просто, как гайку отвинтить.

Вот бы так со всеми!

Вот бы так с Хитоми…

Хельга передернуло, он нахмурился, гоня прочь напрасные мысли. С Хитоми Ода покончено. Она бесполезна для него. Влияние Томико Накамура мешает любому воздействию на миниатюрную ниронку. Она словно «эйнхерий», движимый волей водителя, вот только водитель отнюдь не Хельг.

Одного лишь не понимают ни Хитоми, ни Томико: пока Ода раболепствует перед майнором Белой Хризантемы, ей ни за что не стать лучшей или одной из лучших в наборе. Дочь клана Ода хороша в безоружном бою, но им одним обучение в академии не исчерпывается. Напрочь отсутствующая инициатива и полное подчинение воли дурному сюзерену быстро вернут Хитоми домой, лишив Томико верного клинка. Впрочем, вряд ли Накамура продержится дольше.

Свальд — он совершенно другой. И их отношения со Свальдом — совершенно другие.

В этом Хельг был стопроцентно уверен.

— Ульна… мм… занята, — сообщил вернувшийся Рунольв.

— Занята? Чем?

— Мм… она танцует.

— Танцует? — Хельг внимательно посмотрел на Хаймссона. Да нет, он никогда не врал и всяческой ерундой, в отличие от Фридмунда, не страдал. Разве что свихнулся от всех переживаний в академии.

— Танцует, — кивнул Рунольв.

— Танцует? — Рыжий не смог удержаться, чтобы не влезть в чужой разговор.

— Танцует, — повторил Рунольв.

Разговор стал походить на беседу умалишенных.

— Где, что и с кем она танцует? — вздохнув, уточнил Хельг.

— В девчоночьем лагере, жиху, с остальными девчонками, — четко ответил Хаймссон.

Хельг стал догадываться, о чем он говорит. Видимо, Сигрид решила устроить курсанткам альтернативу ловле козла. Ну конечно. Хрульг над парнями глумится, а девчонки выйдут сухими из воды? Это не по правилам академии! Мучиться — так всем!

Освещаемые костром, разведенным неподалеку Дроной, Рунольв и Фридмунд походили на выбравшихся из Хельгарда грешников, неоднократно сожженных в адском пламени. Хельг представил, как сам выглядит со стороны, и решил искупаться. Подключить Ульну к обсуждению не получится. Разве что удастся незаметно оглушить Сигрид… ха-ха, ну да, удастся, как же… Можно еще подговорить Фридмунда бросить что-нибудь в ротную, и пока она будет его калечить, перекинуться с Рагнарсдоттир парой слов… да нет, завтра рыжий пригодится живым. Что ж, раз выпало свободное время, стоит пойти помыться.

Но прежде троица из группы 2-13 собрала хворост в лесу. После купания следовало обсохнуть как можно быстрее — подхватить простуду или еще чего похуже никто не собирался.

Тщательно обмывшись и вернувшись к палатке, парни обнаружили возле нее радостно улыбающегося, несмотря на ссадину на лбу, Катайра.

— Сейчас и Свальд подойдет, — сообщил он.

— Вы же вроде в разных командах были? — удивился Рунольв.

— Ну, команды разные, а группа-то общая, — ухмыльнулся гальт. — Мы просто договорились действовать вместе. Остальные, конечно, подняли хай, когда Хрульг нас отпустил, но Вальди им прямо сказал: что не запрещено, то разрешено. И тут же запретил командам объединяться.

— Вот козел! — воскликнул Фридмунд.

— Кто? — спросил Хельг. — Надеюсь, ты не о Хрульге? А то тут полным-полно ушей, способных услышать и превратно тебя понять.

— Э… мм… я вообще-то о козле, которого мы ловили! — быстро сориентировался рыжий. — Кого, если не его, козлом-то называть, верно? — Он нервно засмеялся, тревожно оглядываясь по сторонам.

— А вы хорошо придумали, — оценил задумку с купанием Катайр, стряхивая с себя комья грязи. — Мы тогда со Свальдом тоже помоемся и вернемся.

— Только давайте быстро. — Хельг поморщился, коснувшись ноющего подбородка. Больновато. — Нужно кое-что важное обсудить. Касаемо завтрашнего дня.

Северянин понятливо кивнул и помчался в сторону моря, перехватив по дороге Свальда. Хельг надел рубашку и сел рядом с костром.

— И что завтра такое важное намечается? — поинтересовался Фридмунд, садясь рядом. Хельг ничего ему не ответил, настороженно вглядываясь за спину Кнультссона.

— Рыжий, ты действительно дурак или настолько талантливо притворяешься? — задумчиво произнесла тьма за спиной Фридмунда голосом Арджа, и Гаутама медленно вышел на свет костра.

Не отвечая, Фридмунд вдруг рухнул вниз, выставив перед собой руки, и ловко прокрутился всем телом, заехав правой ногой в грудь бхата, а левой подсекая его. Никто не успел и слова сказать, а Ардж рухнул на песок.

— Подлый лазутчик! — возопил Кнультссон, заламывая южанину руки. — Ходишь тут и о козлах подслушиваешь, да?! Так знай же — я преклоняюсь перед величием и мудростью Вальди Хрульга, желаю ему счастья и долгих лет жизни и каждый вечер молю богов о его благополучии!

— И… Идиот! — прорычал бхат, вырываясь. — Гудиссон, да останови же ты его! Я по делу пришел поговорить!

По делу? Лис насторожился. Что Гаутама задумал? Уже забыл преподанный ему урок и хочет устроить новую разборку? Нашел же время и место!

— Фридмунд, думаю, он не подслушивал, так что можешь отпустить его.

— Мы не можем быть уверены в правдивости его слов! — с суровым лицом возразил Кнультссон. — Пытаясь обелить себя, лазутчик скажет что угодно! Мы выведаем у него правду! Рунольв! Неси железный прут, раскалим и будем пытать!

— Где я тебе тут железный прут достану?!

— Я в тебя верю! Кто ищет, тот всегда найдет!

— Не думаю, что подходящий прут здесь можно отыскать, — заметил Хельг. — Разве что на пароме, но вынести его оттуда будет сложно…

— Вы что, серьезно?! — взбесился Ардж и одним рывком освободился от захвата Фридмунда. Вскочил, разъяренно переводя взгляд с одного курсанта на другого. Хельг не выдержал и заухмылялся во весь рот.

— Так чего ты хотел, Арджушка? — невинным тоном поинтересовался Лис.

— Я пришел говорить серьезно, а не глупостями заниматься, Гудиссон!

— Тогда давай говорить серьезно. Чего ты хочешь?

— Я хочу предложить союз.

От костра Дроны прилетел смех — вернулся «птенец» из его группы, вырвавшийся с еще тремя из неумолимых жерновов хрульговской игры. Прилетел, ударился о стену гробового молчания и рухнул в пропасть удивления.

Катайр и Свальд подозрительно косились на Арджа, Фридмунд бормотал неразборчиво что-то о каленом железе, недобро посматривая на бхата, Рунольв подкидывал ветки жадному огню, а Лис неторопливо излагал свой план.

Завтра начнется очередное испытание. Будет оно, как «Пещера», или, что вероятнее, похуже «Пещеры», и поэтому надо готовиться к нему уже сейчас. А именно — следует договориться о совместных действиях. Скорее всего, их группы перемешают и заставят действовать друг против друга. Поэтому, кто бы в какую команду ни попал, они должны убедить остальных сотрудничать с другими командами. Убедить любыми доводами и способами. Например, уверять, что слышал, как всякие нехорошие курсанты решили объединиться против остальных, и нужно им противопоставить такое же объединение.

Ардж слушал внимательнее всех. Бхат жадно впитывал слова Лиса, но Хельг не беспокоился. Стучать Хрульгу или еще кому южанин не будет. Ардж изменился. Нет, в сущности, он оставался все той же сволочью, которую заботит только собственный авторитет и власть над жалкими людишками, но теперь, после пяти месяцев виндерхеймовского обучения, до Арджа дошла одна простая мысль: с помощью жалких людишек ни власть не удержать, ни новый авторитет не заработать. Нужны те, на кого можно положиться — сильные, опытные, уверенные в себе личности. Те, кого особо не впечатлишь принадлежностью к Горнему Дому, поскольку они судят по делам, а не по величию предков.

Таковых среди «птенцов» мало… пока еще мало. Академия старательно напоминает: все здесь равны. Каждый, пройдя отбор комиссии в министерстве, прекратил быть пупом земли и стал «одним из». Одним из курсантов академии — не больше, но и не меньше. Твое прошлое не важно. Только настоящее и будущее.

Так ведь и должно быть, да, Хельг? Поэтому ты и решил отправиться в академию — место, где прошлое не имеет значения. Где твое настоящее и будущее зависят только от тебя и твоих усилий. Уникальное место в Мидгарде, государстве, где все построено на отношениях сюзеренов и вассалов, на четкой социальной иерархии, на дозволенном одним сословиям и недозволенном другим. Так обстоят дела и в большинстве стран Континента. Политическое устройство большей части государств мира словно подтверждает тезис Храма о соотношении небесной и земной власти: как царит Бог-Солнце над остальными богами, так и благородные царят над простолюдинами, и власть их — лишь отражение сакральных сфер, продолжение порядка, установленного Всеотцом в мире смертных. Горнее властвует над дольним — так было, есть и будет. Великие Дома появились в Вастхайме с истинной верой, отражающей подлинное положение вещей в мире. Все остальное — от лукавого Локи.

Однако в академии иной порядок. Порядок дохрамовых времен, когда дружины викингов наводили страх на южные и северные острова Архипелага. Индивидуальная свобода, персональная отвага, собственные достижения — вот что ценили неистовые предки свандов. Не заслуги родителей, не власть семьи, не могущество рода, а только личные заслуги перед лицом богов и людей.

В Ойкумене есть древний миф о четырех мировых эпохах, похожий на учение бхатов о четырех эрах-югах, но отличающийся в расстановке акцентов. Не аскетизм, чистота души, милосердие и правдивость волновали древних ойкуменян, а служение порядку и олицетворявшим его богам.

Золотой век, когда люди жили своим разумом, познавая божественные законы мира, и на земле царили счастье и порядок. Серебряный век, когда люди познали запретные знания и боги снизошли к ним, неся знания о добре и зле, и стали с тех пор править смертными. Бронзовый век, преддверие Катаклизма, когда люди, не сумев придерживаться божественных заветов, стали нарушать их, прислуживая темным богам и демонам, тем самым впустив в мир Хаос и положив начало Катастрофе. И Железный век — время после Катаклизма, длящееся по нынешний день.

Стейнмод как-то сказал: для свандов дохрамовые порядки были Золотым веком. Ересь и богохульство, если подумать. А если еще больше подумать, не оглядываясь на катехизисы Храма и проповеди священников, подумать собственной головой, то кое-что начинаешь понимать.

Ты сам должен распоряжаться своей судьбой. Да, принимая чужие правила игры, затеянной без тебя и без учета твоих желаний, но принимая их сам, по собственной воле. Не безвольная пешка из бхатских шахмат, а равный другим игрок — пускай вначале слабый и неопытный, но решительный и самостоятельный. Только так можно превзойти чужие правила и начать диктовать свои.

Ардж понял это лишь наполовину. Прошлое еще довлело над ним. Благородное прошлое Горнего Дома, пожирающее его душу — как тайное прошлое клана Нода поглощает душу Хитоми. Ардж понял, что должен освободиться, но не знал как. И пришел к Хельгу.

Лис видел — верным вассалом, как Свальд, или просто другом, как Катайр, Гаутама не будет. Он желает научиться новому, чтобы укрепить старое — свой пошатнувшийся среди «птенцов» авторитет. Ардж все так же ненавидел Хельга и его товарищей, но сумел обуздать ненависть. Победил здоровый, вполне понятный Лису прагматизм. Бхат собирался поучиться у Хельга, а там… там видно будет.

Вот только у Хельга учителя были получше.

— Вот что я предлагаю, — закончил Лис, внимательно следя за реакцией одногруппников и Арджа.

Катайр задумчив — ему не нравится, но он понимает, что так у них больше шансов на победу. По безэмоциональному лицу Свальда ничего не разобрать, но сын Дома Огня поддержит Лиса, даже если все в нем восстает против столь неблагородного плана. Рунольв заворожен — он теперь не безмолвный зритель или инструмент для запугивания Арджа, а полноценный участник. Гаутама недобро ухмыляется — план им полностью одобрен. Фридмунд рисует на песке фигурки: люди с копьями скачут вокруг привязанного к столбу человека. Хотя, если приглядеться, это не копья, а скорее палки или прутья, да и привязанный человек изображен в традиционном бхатском доспехе…

Хельг вздохнул. Рыжего только могила исправит.

— Внимайте словам моим, боги и смертные! — затянул вдруг кто-то неподалеку, и «птенцы» от неожиданности вздрогнули. — Великие дети Хеймдалля и малые!

Песня — старая, громкая, хриплая, от всей души.

— Ты, Один, желаешь, чтоб речь повела я о судьбах предвечных всего, что живет!

— Я знаю века исполинов древнейших! — подхватил кто-то. Кто-то из свандов, несомненно. С чего бы остальным архипелаговцам петь песни чужой им культуры? — Чей род моих предков на свет произвел!

— Знаю девять миров я под Деревом вечным, чьи корни покоятся в недрах земных! — сразу несколько голосов поддержали первого певца.

Совершенно неожиданная здесь и сейчас песнь свандов, пришедшая из седой эпохи Смутного времени, а может, и еще раньше, до Катастрофы, удивительным образом вплелась в узор полотна, который плели боги нынешней ночью. Прибытие на Маркланд, изматывающая пробежка, дурацкая забава с козлом — и «Прорицание вельвы», повествующее о начале и конце мира. Мира, бывшего до Катаклизма; мира, который не дождался Рагнарёка, однако все равно погиб из-за Катастрофы.

«Академия — наш Рагнарёк, — внезапно подумал Хельг. — Конец привычного мира для каждого „птенца“. И не каждому суждено его пережить…»

Ардж ушел. Рунольв и Катайр забрались в палатку спать. Свальд отлучился в сторону леса по нужде. Фридмунд умчался смотреть на танцы девчонок — Сигрид явно вознамерилась выжать из курсанток все соки, и пляска все еще продолжалась.

Ну и правильно. Не одному же Хрульгу над подопечными издеваться.

Хельг смотрел на затухающий костер. Спать не хотелось. Гремевшая в несколько глоток песня уже подходила к концу — возрожденный мир начинал все с начала.

А сможешь ли ты, Хельг? Когда завершатся пять лет академии, когда ты достигнешь своей цели (а ты ее достигнешь, даже не сомневайся!), сможешь ли ты начать все с начала? Сможешь возродить разрушенный мир?

Лис вздохнул. Неправильный вопрос. Ему нечего возрождать. Академия для него не Рагнарёк, а лишь начало Последней Битвы.

Он здесь потому, что собирается уничтожить весь существующий миропорядок.

По крайней мере, попытаться.

На этом месте песнь закончилась. Распевавшие «Прорицание» сванды замолчали, начали расходиться по палаткам вслед за своими северными, южными и восточными товарищами. Лис усмехнулся. Жрецы хорошо поработали, убрав из общедоступных источников последнюю строфу «Прорицания». «Сходит тогда для суда высочайшего мощный Властитель в мир с высоты» — эти строки, как возвестил Храм, есть прямое указание на Бога-Солнце и его потомков, указание на конец старой темной истории, не знавшей Всеотца и закончившейся Катастрофой, и начало новой, осиянной благодатью Бога-над-богами. Мол, древние если и не знали об Истине, то предчувствовали ее.

И мало кто сейчас знает подлинную концовку, настоящую последнюю строфу:

Как раз в духе древних свандов. Родился новый дивный мир, но не за горами свары, обиды, распри и убийства. Новый виток. Новый поворот колеса, все того же старого и скрипящего колеса от телеги мира. Поворот, ведущий к новому Рагнарёку, к новому Катаклизму — как бы ни старались люди и боги. «Ничего нет нового под небесами», — говорят чжаны.

Наверное, правильно говорят.

Хельг поворошил палкой затухающие угли. Взметнувшиеся искры осветили вернувшегося Фридмунда — с фингалом под глазом, но довольного. Рыжего прямо-таки распирало от гордости, будто он только что завалил Сигрид в поединке один на один и постриг Кнутсдоттир налысо. Кнультссон испытующе уставился на Хельга, ожидая расспросов, однако Лис уже собирался спать и лишил одногруппника удовольствия похвастаться своими невероятными «подвигами». Сообщив Фридмунду, что как последний отходящий ко сну он теперь должен погасить костер, Хельг залез в палатку. Спать он ложился, предварительно полностью одевшись. В мундирах дрыхли и остальные члены группы 2-13. Наверняка все парни сегодня если и не оделись перед сном, то, по крайней мере, приготовили одежду так, чтобы было можно быстро обрядиться утром.

Повторно оказаться в дураках перед новым испытанием никто не собирался.

«Хотя Хрульг…» — попыталась сформироваться какая-то мысль, но было поздно. Навалилась ждавшая уже довольно долго усталость, и Хельг заснул. И самое приятное — ему ничего не снилось.

Лагерь сверху походил на поле для чжанской игры го. Черные пятна кострищ, пожухлая трава вокруг. Широкие полосы разнотравья делили долину на почти правильные четырехугольники. То тут, то там среди пожелтевших и скрюченных стеблей проглядывали молодые изумрудные ростки.

Осенние ветра оборвали листву, и зимний лес стоял нагим, как и положено лесу зимой. Редкие пожухлые листья и зеленые сосны не в счет. А трава не хотела умирать.

Альдис швырнула свою поклажу у почерневшего прошлогоднего кострища, над которым уже стояла Томико. За ней подтянулись остальные девчонки со спальниками.

Справа и слева кипела работа. Сокурсницы занимались кострами, ставили палатки. Из леса уже доносился стук топора, над поляной летали короткие деловитые приказы.

«А ведь они сделали это, — подумала Альдис. — За полгода Сигрид и наставники превратили разношерстных девчонок в будущих солдат, умеющих выполнять приказы и соблюдать дисциплину».

То ли еще будет.

«Если вы хотите стать большим, чем вы есть, вам придется измениться», — частенько повторял Торвальд на своих уроках. Обычно девушка пропускала эти слова, как и многие другие поэтические метафоры, которыми любил щегольнуть эльдри.

«Мы уже изменились. Кто-то больше, кто-то меньше. Мы будем меняться дальше. Нас будут менять. Как кузнец кует клинок, как камнерез обтесывает кусок мрамора. Не беда, если несколько заготовок расколется. Всегда можно взять новый кусок».

Но некоторые вещи все же не менялись.

— Полувзвод, слушай мою команду! — Томико попробовала скопировать интонации Сигрид. Получилось неубедительно. — Занимаемся местами для ночевки! Потом костром!

«Сейчас начнется».

Словно в ответ на мысли девушки Сольвейг фыркнула. Нарочито громко. Чтобы, не дай Всеотец, кто-нибудь не подумал нечаянно, что она согласна с Накамурой.

— У тебя совсем мозгов нет? Сначала всегда занимаются дровами. Пока мы будем тут копаться, в лесу стемнеет!

— Синдзимаэ! — не выдержала Белая Хризантема. — У тебя мозгов никогда и не было, коно-яра!

Томико идеально говорила по-свандски, но ругаться предпочитала на родном языке. В последние недели Альдис сильно расширила свои познания в оскорблениях на ниронском. Такаси такому не учил.

«Да сколько можно? Кто-то должен прекратить это!»

Разнимая ссоры братьев, нянюшка любила повторять: «Кто умнее, тот и уступит». Если верить ей, получалось, что ни Сольвейг, ни Томико умом не блистали.

Смотреть на скандалисток, а тем паче слушать ругань, было противно. Девушка опустилась на тюк, угрюмо поворошила палкой прошлогодние угли. Выжженная земля и утоптанный пяточок вокруг нее свободны от травы. Словно еженедельно на поляне собиралось по полсотни «птенцов», не оставляя сорнякам ни единого шанса.

Мальчишеский лагерь за холмом сейчас пустовал. Сразу по прибытии Вальди увел свою роту по песчаному пляжу.

— Не смей спорить с приказами командира!

— Из тебя командир, как из навоза «эйнхерий».

Песчаный берег означает мелководье. Будь Маркланд обычным островом, вокруг него колыхались бы водорослевые плантации и сновали фермеры в легких лодках.

— Скучаешь по родному навозу, селедочница?

— Неа. Когда такая куча навоза командовать пытается, скучать некогда.

Как же они обе достали со своим высокомерием, нетерпимостью, эгоцентризмом!

«На ближайшие недели курсант Накамура — ваш командир. Другого не будет, учитесь побеждать с таким».

«Но что я могу сделать?»

«Учитесь побеждать…»

Удобно притворяться, что от Альдис ничего не зависит. Самоустраняться во время скандалов, делать вид, что происходящее не имеет к ней отношения. А еще потом жаловаться Сигрид: ах, какого плохого командира вы мне назначили, сержант!

Очень удобно. Удобненько. По-рабски удобненько так. Словно это чья-то чужая жизнь, над которой Альдис не властна. Словно не от нее зависит, что сделать и что сказать.

Потерять инициативу. Уступить, возможно, самое важное дело в своей жизни кому-то другому. И не «кому-нибудь», а двум дурочкам, для которых гонор и желание настоять на своем важнее всего на свете.

Ради чего? Почему?

Потому… потому что…

Потому что она не хочет побеждать вместе с Томико и Сольвейг.

О Всеотец! Из-за какой малости иногда мы разрушаем все, чем жили и о чем мечтали.

«Я делаю это не для Томико. Я делаю это для себя!»

Альдис встала:

— Я поставлю палатку, Томо-сан.

От уважительного обращения к Томико во рту появился кислый привкус, словно пришлось разжевать горсть неспелой клюквы. Сольвейг на ее маленький демарш не обратила внимания, а вот Томико подавилась заготовленной репликой и уставилась на девушку во все глаза. Наверное, если бы Альдис ударилась оземь и обернулась белой чайкой, у ниронки и то был бы менее изумленный вид.

«Учитесь побеждать…»

«Да учусь я, учусь!»

Из сумерек вынырнули Бранвен и Тьяри, помогая освободить непромокаемое кожаное полотнище от веревки. До этого они всего один раз устанавливали палатку, и Альдис, как и другие девчонки, пока путалась в завязках. Сольвейг еще что-то доказывала, по привычке мешая дельные советы с оскорблениями, но Накамура помотала головой, словно избавляясь от наваждения, бросила в сторону свандки короткое «заткнись!» и присоединилась к остальным.

— Тьяри, держи этот край. Ты… э-э-э… Альдис, — она с некоторым усилием выговорила имя сокурсницы, словно ей тоже непросто было его произнести, — тяни на себя.

— Не так надо, бестолочь, — снова влезла Сольвейг. — Сначала надо срубить шесты.

И снова оказалась права. Стойки необходимы: без них палатку можно растянуть, но не закрепить.

— Без селедочников разберемся, — отрезала Томико. — Бранвен, ты тоже тяни на себя.

«Учитесь побеждать, курсант Суртсдоттир».

Лис крался, злой, как инеистый великан, неведомым образом оказавшийся в Муспельхейме.

Руководство академии оказалось предусмотрительнее и хитрее, чем много чего возомнивший о себе «птенец». Или даже «птенцы» — вряд ли другие первокурсники не договаривались заранее о совместных действиях на полигоне. Правила нового испытания разбили в пух и прах Хельговы задумки.

Теперь каждый сам за себя. На первом испытании или во время других заданий можно было рассчитывать на товарищей по группе, теперь же нельзя никому доверять.

Как гласит старинная ойкуменовская поговорка, человек человеку — волк. Ну а если сделать привязку к нынешним событиям, курсант курсанту — волчонок.

Сотня злых волчат собирается драться за кусок свежего мяса под внимательным присмотром взрослых особей. Кто достоин остаться в стае? Кого следует вышвырнуть? Кто слабый, а кто сильный?

Вопросы, на которые сегодня будут даны ответы.

Нанесенные храмовниками гальдрастафы, казалось, горели на щеках, но Лис понимал, что ему мерещится. Максимум, на что способна такая соматика, это следить за перемещениями и взаимодействием курсантов. Словно на огромной карте двигаются фигурки, изображающие первогодков, — так видят полигон впавшие в транс жрецы. Впрочем, рядом с ними действительно может находиться детализированная в подробностях модель Маркланда, на которой, следуя указаниям соматиков, наставники перемещают значки.

Все может быть.

Хорошо, хоть одежду оставили. Могли ведь и забрать, пока переносили на территорию второго испытания. Хельг невольно хмыкнул, представив, как визжали бы девчонки, обнаружив себя в чем мать родила.

И кто знает, может, академия готовит нечто подобное на будущее. Душеведские приемчики здесь не стесняются применять. И как всегда — неожиданно.

Подход, конечно, правильный. Враг не будет стесняться в выборе средств. Времена ойкуменовских рыцарей давно прошли, а в Мидгарде их никогда и не было. Неприятель не станет разводить политесы, а атакует без предупреждения, выгадав самый удобный для себя момент. Так всегда воевали сванды, и такая война являлась самой эффективной.

Несмотря на сумбур в мыслях, внесенный неожиданным местом пробуждения и дурацкими правилами, испортившими план Хельга, одно он понимал точно: ни с Дроной, ни со Свальдом, ни с Хитоми, ни с рядом еще примечательных в руконогомахательстве личностей встречаться не стоит. Охота — именно так хотелось назвать происходящее испытание — подразумевает в первую очередь ловлю слабых сокурсников. Важно правильно оценить свобственные силы. Да, встретится он со Свальдом, выложится на полную, одолеет его — и тут же попавшийся навстречу Лису Рунольв без особых проблем отберет кулоны у обессилившего одногруппника. Или не он, но кто-нибудь вроде него. Избитый Хельг не противник даже для Лакшми. Вдобавок после вчерашних козлиных игрищ болело все, что только могло болеть, и усталость то и дело напоминала о себе желанием найти укромное местечко и завалиться поспать.

На мгновение даже представилось: Лис с трудом, но побеждает Дрону (можно ведь и помечтать!), тут же появляется Альдис со здоровенной каменюкой в руках и неторопливо приближается к Хельгу с многообещающей ухмылочкой.

К слову, о каменюках.

Хельг остановился и огляделся.

Солнце украдкой пробиралось сквозь кроны деревьев, все еще густо покрытых листвой, несмотря на сезон. Правда, проснулся Хельг в роще с полностью голыми деревцами, да и по пути попадались представители флоры самых разных широт, сожительствующие в одной местности, явно благодаря соматической обработке. Птицы и звери отсутствуют, или ему просто еще не довелось повстречать местную фауну. Ну, не выпустит же академия курсантов на территорию, где обитают медведи или тигры!

По крайней мере, хочется в это верить.

Хельг поежился. Говорят, ротная девчонок держит у себя дома рысь. Где-то же она ее достала. Вдруг на Маркланде добыла?

Внимательный осмотр земли ничего не дал. Подходящих камней не нашлось. А кидаться клубнями земли глупо. Ничего не даст, да и не кинешь нормально.

Несмотря на то что сразу после пробуждения Лис добыл для себя две подходящие дубинки, надругавшись над теми самыми голыми деревцами, он все равно предпочитал не входить в близкий контакт с сокурсниками. Вооружиться отломанными ветками или вырванными из земли корягами додумается каждый. Ингиред старательно вбивал в голову каждому «птенцу» простую истину: все вокруг — оружие. В той или иной степени.

Отогнав навязчивый образ, в котором Фридмунд и Катайр фехтуют раскидистыми ветвями (ну что за дурацкие фантазии лезут в голову?!), Лис забрался на ближайшее дерево.

Чистое небо нежилось в лучах солнца. Ни облаков, ни «валькирий», которые в последнее время часто летают над академией. Такое ощущение, что если вглядеться получше, пронзить взором толщи аэра и космической пустоты, то увидишь Асгард, обитель богов, преддверие Дворца Всеотца воочию, а не в мистическом видении.

Златогривый Скинфакси особо не спешил, и повозка Дагра ползла по небосводу ленивой гусеницей. Будь сейчас лето, Маркланд изнывал бы от жары, а Хельг в мундире просто спекся бы. Хорошо, что сейчас не лето.

Стараясь особо не высовываться, Лис внимательно изучил местность. И усмехнулся, обнаружив двух «птенцов». Девчонки — чжанка и гальтка — дубасили друг друга так, словно являлись кровными врагами. И не просто кровницами, а последними представительницами своих родов, от победы зависело не только одобрение предков, но и милость богов. В ход шли удары по ушам и в горло, укусы и попытки выцарапать глаза, подсечки с последующим ударом локтем в живот с прыжка. Дерись вместо девчонок парни, оба уже валялись бы на земле, держась за промежности, — курсантки не останавливались ни перед чем, желая добыть кулон противницы.

Наконец определилась победительница. Упрямая гальтка укусила чжанку за руку, воспользовалась ее болью, удачно провела прием захвата и швырнула противницу. Врезавшись в дерево, девчонка бессильно сползла к выпирающему из почвы корню. Попыталась встать, но северянка быстро подскочила и ударила коленом прямо в лицо, окончательно вырубив чжанку. Тяжело дыша, гальтка сорвала с шеи соперницы кулон.

И рухнула на землю, потеряв сознание от удара по затылку.

Лис довольно ухмыльнулся. Наклонившись, забрал оба кулона и, недолго думая, стащил с девчонок ремни. Пряжки — вещь полезная, доказано дракой со Свальдом. К тому же ремнем можно захлестнуть дубинку противника и вырвать ее из рук. Если придется сойтись лицом к лицу, понятное дело.

Глянув на девчонок, Хельг хмыкнул. Вот яркий пример отсуствия стратегии и даже тактики. Дуры. Понижение рейтинга — достойная расплата за отсутствие мозгов.

Нападение было неожиданным.

День перевалился за середину и теперь неторопливо шагал к закату, заливая отроги гор теплым живым золотом. Еще три-четыре часа, и золотая ладья Всеотца скроется за горизонтом, из низин поднимутся сумерки, станет зябко. Второе испытание закончится, по горам пойдут наставники собирать заплутавших однокурсников, как пастух собирает стадо.

Девушка сидела на камне, гадая, как именно наставники собираются искать заплутавших овечек. Вряд ли будут прочесывать склоны…

Она сама не знала, почему сделала это. Проснулся ли древний инстинкт, предупредивший об опасности, или кто-то из молчаливых обитателей Асгарда решился спуститься вниз, чтобы помочь беспечному «птенцу».

А может, просто ухо различило едва слышный свист палки, рассекающей воздух.

Изнутри толкнул властный импульс: «Падай!» — и Альдис кувыркнулась с камня за долю секунды до того, как палка опустилась ей на затылок.

Дерево с треском встретило камень и сломалось в руках нападавшего. Девушка перекатилась вбок, единым движением, как учила наставница Нода, вскочила на ноги и заняла боевую стойку.

И тут же обмякла, едва не позабыв от обиды все, чему учили в академии.

— Гвен, ты что?! Ты разве не видела? Это же я, Альдис!

— Видела, — кивнула гальтка, с печальной миной рассматривая обломок палки в руке. — Защищайся!

— Какого йотуна! — Альдис еле уклонилась от удара обломком палки. — Ты на меня нападаешь?!

— Да. Почему нет?

Подруга взорвалась серией коротких яростных ударов.

Альдис уклонялась и отступала. Атаковать в ответ? Но это же Гвен!

От мучительного чувства обиды перехватывало горло.

— Почему? — наконец выдавила она из себя, чудом избежав очередного удара. — Я думала, мы друзья.

Гальтка остановилась и отшвырнула теперь скорее бесполезный обломок. Она тяжело дышала. Грязная, местами порванная одежда, уже затянувшаяся царапина на лбу и здоровенный кровоподтек под глазом — все это говорило, что подруга не теряла времени даром.

— Разумеется, мы друзья, — пропыхтела она. — До начала испытания и после окончания испытания. А сейчас мы противники и соперники.

От этих слов обида никуда не делась. Змеей залезла в душу, вцепилась зубами и отравила все воспоминания.

— Это ты называешь дружбой?! — Альдис впервые решилась атаковать: от простого и жесткого пинка Гвен ушла легко, почти играючи.

— Да! — Сокурсница отвечала на выдохе, отбивая атаки. — Это. Уважение. Не. Играй. В. Поддавки.

— Хорошее уважение — палкой по голове. — Контратака Гвен была не менее яростной, девушке пришлось уйти в глухую защиту.

С минуту они обменивались ударами. Потом остановились, изучая друг друга.

Каждая из противниц хорошо, может, даже слишком хорошо знала манеру боя и слабые стороны другой. Наставница Нода не раз ставила их в пару на занятиях, да и после уроков Гвен частенько предлагала отработать вместе полученный материал.

Альдис сильнее и быстрее, но Гвен гораздо лучше владеет тактикой и умеет пользоваться подручными средствами.

Но Альдис сегодня почти не дралась, значит, меньше устала. Если вымотать гальтку окончательно, можно будет завершить все несколькими ударами.

Гвендолен смотрела, прищурившись, и, наверное, тоже мысленно делала какие-то выводы.

Она шагнула раз, другой, огибая Альдис посолонь по большой дуге. Девушка повернулась, настороженно наблюдая за гальткой. Даже измотанная в боях, Гвен остается опасным и непредсказуемым противником.

Чего хочет гальтка? Она ждет, что Альдис ее атакует? Значит, надо не атаковать, подождать. Вечная беда Альдис — ей никогда не хватает терпения в сложных поединках. Наставница Нода, да и Такаси говорили это не раз…

— Знаешь, я тебя видела сегодня утром! — крикнула ей Альдис, чтобы отвлечь. — Ты выламывала палку. Я могла напасть, но прошла мимо.

— Мне жаль.

— Жаль?

— Это показывает, как мало ты уважаешь меня как противника.

— Что?

Она никогда не думала, что ситуацию можно рассматривать и так.

— Слушай, бесстрашная дочь эрлов, что за каша у тебя в голове? Ты считаешь, что командиром должен обязательно быть тот, кого ты любишь, а друзьям надо поддаваться, чтобы они не обижались?

— Нет, я…

— Покажи все, на что способна!

Гальтка скользнула вбок, ударила кулаком под ложечку. Удар получился мягким и не опасным — Альдис вовремя успела закрыться. В ответ она пнула Гвен под лодыжку и, что удивительно, попала.

Правая нога гальтки поехала в сторону. Альдис добавила еще парочку ударов. Сейчас цель — сбить противника с ног, а там как получится.

Гвен упала на четвереньки. Жестокая техника боя, которую давали наставники, диктовала: пнуть в живот, дать по шее, взять в болевой захват, наконец.

Но было жалко. Это же Гвен!

Она ждала. Гвен, пошатываясь, начала подниматься. Подойти бы и добить, но девушка медлила.

А потом гальтка изысканно выругалась и вскочила так, словно и не собиралась падать. До курсантки запоздало дошло: все, начиная с первого удара, было трюком из тех, которые подруга обожала применять на спаррингах. Напади Альдис на якобы «беззащитную» сокурсницу, и ей несдобровать.

— Дело в том, что я не верю.

— Во что не веришь?

— Не верю, что все это необходимо. Ладно бы занятия, учеба. Что покажет это испытание? Кто лучше умеет бить в спину?

— Да, жаль, наставники у тебя не спросили, как лучше нас учить, — насмешливо протянула гальтка. — Ты бы им все объяснила.

Подобные ехидные подначки были в стиле Гвен, обычно на них никто не обижался. Как ни крути, рыжая насмешница чаще била в цель, чем промахивалась.

Обычно не обижалась и Альдис. Но сейчас слова гальтки ее задели, и очень сильно.

Она представила себе, что рядом не Гвен. И не подруга. Просто злобная, незнакомая девчонка, которая хочет отобрать у Альдис заслуженные баллы.

И все стало легко. Бить в полную силу. Пользоваться чужими ошибками. Постоянно двигаться, изматывая и без того уставшего врага. Не давать шансов. Не отвечать на вопросы. Не вступать в споры и разговоры, во время которых противник отдыхает.

Атака. Уклонение. Снова атака. Прыжок. Удар.

Поверженная противница лежала на животе. Альдис, полуприсев над ней, держала правую руку гальтки в болевом захвате. Левую ладонь придавливало к земле колено. Просто так, на всякий случай.

— Я не хочу тебя обыскивать — это унизительно. Отдай кулон, и мы расстанемся.

Вместо ответа гальтка наклонила, а потом резко откинула назад голову.

Было больно. Было неожиданно очень больно. Опешив, Альдис чуть не выпустила пленницу. Потом опомнилась, вывернула руку в суставе до предела.

Ярко-алые пятна падали на спину гальтки.

Нос хрустнул во время удара? Или показалось?

Как трудно, оказывается, вырубить человека, если не хочешь причинять ему серьезного вреда. Бить Гвендолен по голове — страшно. Душить тоже. А сидеть так вечно — невозможно.

Наверное, наставница Нода не просто так последние несколько уроков учила «птенцов» пережимать артерию. И не просто так твердила о технике безопасности во время выполнения этого приема.

Свободной правой рукой Альдис потянулась к шее гальтки. Гвен, словно догадавшись о ее целях, затрепыхалась и даже попробовала повторить прием с ударом головой назад, но в этот раз девушка была настороже.

Слева, чуть выше середины шеи. Нащупать, надавить, подержать.

Пара десятков секунд, и гальтка обмякла. Альдис подержала еще немного для верности, потом отпустила. Сокурсница дышала тяжело и размеренно.

Альдис ощупала нос, из которого продолжало капать. Нет, кажется, все-таки не сломан. Хорошо.

Потянулась, сняла с шеи Гвендолен кулон. Может, где-то были спрятаны еще, но процедура лихорадочного ощупывания чужого тела сквозь одежду казалась слишком отвратительной. Как будто Альдис вторгалась в чужое, запретное пространство. Почему-то с Моди было не так.

Все, надо уходить. Гвен придет в себя и захочет реванша.

Перед уходом она оглянулась. Внутри что-то болело и ныло. Словно на поляне осталась не только бесчувственная гальтка, а что-то очень важное, ценное, бесконечно дорогое. Чувство утраты было щемящим и острым — хотелось завыть, как воют на луну волки тоскливыми зимними ночами.

В начале существовал только Всеотец, и ничего не существовало, кроме Него. Преисполненный совершенства, Всеотец позволил своей безупречности излиться вовне себя, сам же себя ограничивая.

Так возникло бытие — бескрайний космос. И вместе с космосом возникли темные боги.

Пуст, холоден и темен был космос, и снова излил вовне себя свою благодать Всеотец. На этот раз полностью излил Он себя. И переродился Всеотец в бытии как солнце, дарующее тепло и жизнь. Скованный вечным льдом космос треснул, в нем родилось движение. Бытие стало изменяться.

Останки древнего мира, мира темных богов, мира до перерождения Всеотца, плавали по бескрайнему космосу, и лишь встреча с Его Пламенем могла уничтожить осколки вечного льда.

На заре времен солнце, в котором воплотился Всеотец, размерами превосходило в миллионы раз нынешнее Око Неба. Оно согревало весь необъятный космос. Но однажды Бог-Солнце столкнулся с гигантским космическим телом, состоявшим из вечного льда.

Этот лед был самым первым, сковавшим мир сразу после его создания. Направили его ко Всеотцу темные боги. Жаждали темные боги вернуть под свою власть существующий космос, и думали они в своей наивности, что смогут погасить Пламя Всеотца. Но ошибались они.

Проникший глубоко в солнце вечный лед привел к чудовищному взрыву. Однако не погасло солнце, лишь сжалось — так сдержал Всеотец распространение своего всесжигающего Пламени по бытию.

Раздробленный лед разлетелся по бескрайним просторам космоса — так возникли планеты. Двадцать планет кружили вокруг Всеотца, но лишь на одной из них удержался Его Пламень.

И сказал Всеотец: «Да будет так. Нарекаю сию землю — Мидгард».

И по воле Его появились светлые боги, дабы защитить жизнь в Мидгарде. С тех пор продолжается в мире смертных борьба между огнем и льдом, между светлыми и темными богами, Пламенем Всеотца и Пустотой космоса. Между истинными людьми и недочеловеками.

В это верят братья Истины. В это они хотят заставить верить всех остальных. Вознестись на вершину мира, раз и навсегда расчертив мир на настоящих и ненастоящих людей. Чтобы их учение заменило собой свет веры Храма Солнца, Люди Камня готовы сделать что угодно.

Хитрые сволочи.

Безумные ублюдки.

Эгоистичные твари, для которых нет ничего святого.

Чем ты лучше, Хельг?

Зверски избитый Дрона.

Изувеченный Хельг.

Растерянная Лакшми.

Девушка беспомощно оглянулась. Спасибо Ингвару, что избавил хотя бы от одной головной боли.

«Что мне со всем этим делать?» — хотелось спросить то ли у сокурсников, то ли у мироздания.

Всех познаний Альдис в медицине — несколько бесед с отцом Джаваром, бывшим по совместительству единственным медиком в Акульей бухте. Бхат симпатизировал любознательной девушке и щедро делился всем, что знал. Жаль, слушала Альдис вполуха. Тогда ее больше интересовали уроки Такаси.

«Вода. Первым делом нужна вода!»

Лакшми сидела рядом с бесчувственным Хельгом. Тонкая смуглая ладошка очень нежно, едва касаясь, поглаживала волосы сванда.

Поняв, что Альдис смотрит на нее, южанка покраснела, отдернула руку и спрятала за спину.

— Вхххд.

— Что?

Альдис жестами изобразила, как набирает воду в горсть, подносит к лицу.

— Ты хочешь пить?

«Да нет же!» — Девушка подавила раздражение и показала, как плескает воображаемой водой на Хельга.

— Нужна вода?! — воодушевилась Лакшми. Больше всего южанка сейчас хотела быть полезной. — А… где ее взять?

Альдис пожала плечами. Река была недалеко — когда спускалась, она слышала шум воды. Но в какой стороне?

— Я поищу.

Когда бхатка ухромала на поиски воды, стало совсем тоскливо. И совершенно непонятно, что делать дальше. А сомнений в том, что сделать что-то нужно, не было ни малейших. Если можно хоть чем-то помочь, Альдис обязана помочь.

Хельг больше не возвращался в сознание. Так и лежал на животе, повернув голову на бок. Сходство с подбитой птицей никуда не делось, напротив — словно усилилось. Альдис поискала в себе прежнюю неприязнь к напарнику и поняла, что ее больше нет. Чувство, отравлявшее последние месяцы, испарилось бесследно.

Она не знает, что случилось на этой поляне, откуда здесь «соколы», почему у Хельга сломана рука, а Лакшми глядит на него так, словно он — внук Всеотца во плоти. Но уже ясно: если кто-то и насиловал Лакшми, это был не Гудиссон.

Сванда не то что двигать — даже трогать было страшно, поэтому Альдис встала и, пошатываясь, добралась до Дроны, о котором все забыли.

Одного взгляда хватило, чтобы понять: дела бхата обстояли плохо. Может, даже хуже, чем у Хельга. Внешне все вроде как ничего, только на скуле и подбородке наливаются здоровенные кровоподтеки, но дышал южанин хрипло и неглубоко, временами с его губ срывались тихие стоны.

Особенно Альдис не понравилась испарина, выступившая на лбу Махавидьи.

С предельной аккуратностью девушка перевернула сокурсника на спину. Дрона застонал чуть громче, но в себя не пришел. Черно-белые волосы рассыпались вокруг головы, как оперение экзотической птицы.

Опять в голову лезут дурацкие сравнения с птицами.

«Извини, что приходится это делать. Надеюсь, ты поймешь меня правильно».

Девушка расстегнула мундир на южанине. Рубаха, йотуны бы ее побрали, снимается через голову. Переворачивать сейчас раненого — безумие. Предположить страшно, какие у бхата повреждения. Только на глазах Альдис «сокол» ударил Дрону в живот пять раз. Один раз ногой.

Снова мысленно сокрушаясь об отсутствии ножа, курсантка кое-как закатала ткань наверх, и ей захотелось грязно выругаться.

Но бхате не было живого места. Когда-то смуглая кожа стала пятнистой от страшных красно-синих гематом. Кровоподтеки спускались по торсу от груди до ремня брюк. По меньшей мере сломано одно ребро, а то и два. Возможно, ушиб почки — сволочной Асбьёрн бил умело.

Она часто-часто заморгала, отгоняя непрошеные слезы. Было ужасно жалко Дрону. И Хельга.

То, что при сломанных ребрах нужно туго бинтовать грудную клетку, Альдис помнила хорошо. Но как же гематомы? Не повредит ли повязка? Не усилит ли кровотечение? А прочие повреждения?

И еще хороший вопрос: где взять бинт?

Шорох в кустах отвлек ее от размышлений. Ингвар. Вернулся за вторым «соколом». Увидев девушку, он снова ухмыльнулся:

— Ты развлекайся, меня тут нет!

«Йотуна с два! Ты есть, и ты мне поможешь».

Альдис подошла к «соколу», который как раз чесал затылок над сокурсником, очевидно раздумывая, как его ухватить поудобнее. Подойдя, она поняла причину замешательства Ингвара, как и причину полного бездействия раненого во время битвы. Похоже, у третьекурсника было повреждено колено. Одно или даже оба. Свернувшийся в позу эмбриона, молчаливый громила уже не плакал, только беззвучно поскуливал.

— Вот и что с ним делать? — пожаловался Ингвар. — Как тащить?

Альдис было все равно. Она требовательно дернула «сокола» за рукав и указала на Дрону:

— Пэхххихи.

Истинник с веселым изумлением посмотрел на нее, покрутил пальцем у виска:

— Э нет! Ты мне симпатична, малолетка, но помогать бхату?! Мы так не договаривались!

Девушка показала на Хельга, но сванд снова покачал головой:

— Извини. Меня друзья не поймут, у нас с ним маленькое недоразумение получилось. Раз уж речь зашла о помощи — может, ты мне поможешь отнести беднягу Хьёрлейва? Он ведь сам не дойдет. Нет? Ну как хочешь.

Что делать? Альдис снова села рядом с Дроной. На закате появятся наставники — они ведь не будут ждать, что все «птенцы» сами доберутся до лагеря. Ведь не будут?! Всякое случается во время испытания: первокурсник может заблудиться, подвернуть ногу, упасть в расщелину…

Может наткнуться на безумных братьев Истины, которым совсем нечего делать на Маркланде, да и вообще на свете.

Даже если с закатом наставники пойдут всех собирать, как они найдут Альдис? И до заката еще часа два. Что делать?

Она рванула рубаху на груди южанина. Ткань треснула, но устояла. Отличный плотный лен мог выдержать и не такое. Проклятье, ну почему на Виндерхейме «птенцам» дают такую крепкую одежду?! Почему не заставляют носить с собой аптечку?

И тут бхат дернулся. И открыл глаза.

Из-за лопнувших сосудов белки его глаз были жуткого красного цвета. Черные зрачки дрожали — то суживались, то расширялись.

— Всхххрр. Ишшши. — Девушка показала на свое горло, приложила палец к губам и продолжила свое занятие. Упрямая ткань наконец поддалась.

Если Махавидья и подумал что-то о девушке, срывающей с него одежду, он предпочел промолчать.

Она разгрызла и разодрала рубаху на Дроне. Получились отличные бинты. Жаль, короткие. Жаль, что мало. Бхат следил за ее действиями молча. Возможно, он считал происходящее частью своего личного бреда. А может, ему было слишком больно говорить. Альдис вот было очень больно. Говорить, дышать, глотать.

Лакшми вернулась, когда Альдис уже наполовину превратила собственную рубаху в стопку тряпочек.

— Альдис, Альдис! Я нашла воду!

Бхатка не забыла уроков первого испытания — в руке она держала собственную рубаху, холодную и насквозь мокрую.

Альдис отобрала у южанки получившийся компресс и присела над Дроной.

— А Хельг?

«Потом».

— Как же Хельг?!

— Пхххо.

Чтобы Лакшми не нудела над ухом, девушка сунула ей остатки своей рубахи и кивнула на лес. Подружка жалобно всхлипнула, но послушалась.

Холодный мокрый компресс и давящая повязка. Ничего лучше Альдис придумать не смогла.

Как же хрупок человек! Когда она бинтовала Дрону, бхат даже не шевелился. Сил лучшего бойца на курсе хватало только на короткие жалобные стоны. Девушка взмокла как мышь — больше даже не от усилий, а от потаенного ужаса сделать что-то не так, навредить Махавидье. Счастье еще, что он не сопротивлялся.

Потом пришла Лакшми со вторым компрессом. В четыре руки дело пошло веселее. Несмотря на полное отсутствие врачебного опыта, южанка клала повязку ровнее и аккуратнее, чем Альдис, интуитивно чувствуя, как правильно повернуться или приподнять раненого, чтобы сделать все быстро и безболезненно.

Когда они закончили, Лакшми вдруг нагнулась и по-матерински поцеловала Дрону в лоб.

— Спасибо. Ты потерпи. Скоро закат.

Губы южанина дрогнули в слабом подобии улыбки.

— Больно, — еле слышный шепот, похожий на шелест.

— Поспи. Хочешь, я посижу с тобой?

Бхат покачал головой и прикрыл глаза.

— Теперь Хельг? Альдис, мы должны ему помочь! Его мучили из-за меня!

«Потом расскажешь».

Остатки рубахи Альдис пошли на компресс для Хельга, но этого не хватило. Девушка посетовала на свою недальновидность: надо было раздеть «соколов», пока они еще были здесь. К счастью, у мундира есть еще рукава. Если что, можно и брюки укоротить по колено. Шерсть отлично впитывает воду.

С превеликими предосторожностями, так, словно он мог рассыпаться от любого неловкого прикосновения, они перевернули Хельга на спину. Сванд лежал с открытыми глазами, но не реагировал на слова или прикосновения. Даже когда Лакшми передвинула его пострадавшую руку, он не застонал. Невидящий, устремленный в одну точку взгляд пугал сильнее, чем любые крики и стоны.

Рубаху Хельга они тоже пустили на бинты. Альдис выломала две палки, которые кое-как удалось приспособить под шины. Что делать со сломанными пальцами, ни она, ни Лакшми не представляли. Бхатка так вообще при взгляде на ладонь Хельга начинала плакать, и отвлечь ее от этого занятия можно было, только дав какое-нибудь задание.

Альдис самой до ужаса хотелось забиться куда-нибудь и разрыдаться от сострадания, страха за других, изматывающего чувства своей беспомощности и бесполезности.

Чутье говорило — нельзя. Нельзя плакать, нельзя признаваться в своем страхе. Кто-то должен излучать спокойствие и уверенность, кто-то должен делать вид, что все под контролем. Так надо, чтобы у остальных была опора.

— Альдис, почему нас не учат помогать раненым? Калечить учат, а как потом лечить — нет.

Курсантка пожала плечами. Ей самой хотелось сейчас задать этот вопрос кому-нибудь из наставников.

Когда дело было окончено, оставалось сидеть и ждать заката, который все никак не хотел приходить. Солнце уже совсем не грело, голые руки покрылись пупырышками, и девушку била крупная дрожь. Холодно.

Где же наставники? Сколько можно ждать?!

Лакшми склонилась над Хельгом, гладила его по волосам и шептала какую-то ласковую, успокаивающую чушь.

— Ты держись, Хельг, ладно. Ты хороший, ты очень хороший — я же говорила! Все будет хорошо. Нас скоро найдут, тебе помогут. Тебя вылечат, я уверена, жрецы вылечат. Все будет хорошо…

Сванд не отвечал.

Должна ли Альдис сейчас пойти и начать подобным образом успокаивать Дрону?

Может, и должна, но вряд ли сможет выдавить из себя что-то, кроме кряхтения и шипения. Да даже если бы и смогла… у нее язык отвалится нести такое.

Медленно, невыносимо медленно на долину опускались сумерки.

До заката оставалось полчаса.

Здание было огромным — этажей десять или даже больше. Лифт, лязгая и грохоча, переползал с этажа на этаж. Входили и выходили какие-то люди. Шум перекрывал любые разговоры. Юлии даже стало жалко оператора, вынужденного весь день сидеть в лифте, дергать рычаги и перевозить незнакомых людей.

Отец стоял рядом, крепко удерживая ладонь Юлии, — молчаливый и бесстрастный, как всегда. Он так и не объяснил, зачем привез ее сюда и что от нее потребуется, а значит, задавать вопросы бесполезно, и Юлия молчала.

Она никогда не призналась бы в этом вслух, но ей было страшно. Мысленно девушка уже в который раз перебирала свои провинности и шалости, гадая, не ждет ли ее выговор за недозволительное для патрицианки поведение или за драку с младшими братьями. Обманчивое спокойствие отца могло скрывать гнев, особенно если мачеха в жалобах сгустила краски.

Юлия признавала свою вину и была готова к обычному наказанию: ограничениям, запретам, дополнительным занятиям. Она была готова даже к порке, хотя отец (в отличие от нянюшки, которая была сторонницей освященных веками методов) никогда не поднимал на нее руку.

И нельзя сказать, что она так уж провинилась. Ее мачеха — Руфия Варгус, готовясь к каждому недолгому пребыванию отца в родовом поместье, составляла дежурный список претензий к Возмутительно Непослушной Безобразно Воспитанной Юлии, вынуждая мужа быть арбитром. Обычно для девушки все заканчивалось долгими часами, проведенными в классной комнате, где она упражнялась в чистописании под надзором учителя, снова и снова записывая фразы вроде: «Я буду слушаться госпожу Руфию» или «Я буду послушной девочкой».

Однако в этот раз отец просто отмахнулся от жалоб жены и велел Юлии собирать вещи.

«Мне нужно, чтобы ты была готова через полчаса», — сказал он и велел кучеру заправить парамобиль.

Отец даже не стал ночевать в поместье: отпустил шофера и сам сел за руль, выжимая из машины максимум скорости. Потом была ночевка на почтовой станции, ранний подъем и снова утренняя тряска по почти пустой дороге. Если бы не тревога и ожидание наказания, Юлия просто наслаждалась бы этим путешествием.

И вот теперь они в центре столицы и поднимаются на верхушку самого высокого здания в городе.

— Последний этаж. — Оператору пришлось повысить голос, чтобы его услышали. Но отец только отрицательно покачал головой и показал медный жетон.

Что было изображено на жетоне, Юлия рассмотреть не успела, но оператор сразу закивал головой, закрыл дверь и дернул блестящий латунный рычаг, находящийся с краю. Лифт взревел и одним рывком подпрыгнул еще выше.

Нет, за дверью был не чердак и не крыша, просто небольшой круглый зал и двустворчатая дверь из мореного дуба. Отец кивнул в сторону двери:

— Давай, иди.

— А ты?

— Я буду ждать здесь.

Девушка медленно повернулась к двери. Снова нахлынуло ощущение беды. Для чего они здесь? Какой выговор ждет ее за этой дверью?

Она сделала шаг и остановилась.

— Юлия! — окликнул отец.

— Что?

Он обнял ее торопливо и небрежно.

— Ничего не бойся. Просто честно отвечай на вопросы, не робей. Ну, ты же не маленькая.

На прощанье отец погладил ее по голове и подтолкнул в сторону двери.

Катастрофа, получившая также название Катаклизма, навсегда изменила облик мира. Часть материков ушла под воду. Возникли аномальные зоны, порождающие ужасных чудовищ. Цивилизация скатилась к примитивным обществам.

Полторы тысячи лет на Архипелаге, жители которого считали себя единственными выжившими после Катаклизма людьми, длилась эпоха Смутного времени (Смута). За это время сформировались феодальные общества у свандов Вастхайма (западных островов), гальтов Садхебейла (северные острова) и ниронцев Десяти островов (дальневосточные острова), а на юге у бхатов и на ближневосточных островах у чжанов возникли могучие империи — Махабхата и Поднебесные острова соответственно.

Концом Смуты на Архипелаге принято считать рождение Харальда Скаллагримссона, Сына Всеотца, великого Бога-Солнца. Харальд основал Мидгард, государство, объединившее под властью Детей Солнца весь Архипелаг. Всеотец даровал своему сыну могучие турсы — «эйнхерии», человекообразные боевые машины, с помощью которых были сокрушены все враги Харальда и его потомков.

Спустя два века в группе островов в Вастхайме обнаружены Солнечные Диски — летательные машины времен до Катаклизма. На основе найденных технологий создан новый вид турсов — «валькирии», воздушные боевые машины. Благодаря новому дару Всеотца Мидгард берет под контроль аномальные зоны вокруг Архипелага и открывает для себя цивилизации Континента, крупного материка на севере, развивавшегося по пути использования паровых технологий.

В истории Мидгарда начинается новая эпоха.

Архипелаг — совокупность групп островов, в которую входят острова свандов, гальтов, чжанов, ниронцев и бхатов.

Континент — расположенная к северу от Архипелага часть света, на которой развивались паровые технологии.

Мидгард — единое государство Архипелага под властью конунга, потомка Бога-Солнца.

Мировая Язва — аномальная зона на северо-востоке Континента.

Море Мрака — аномальная зона в центре Архипелага.

Ойкумена — могущественнейшая империя Континента под властью анакта. Занимает примерно треть Континента.

Северная Республика — государство на севере-западе Континента под властью народного собрания.

Северный Обрыв — аномальная зона, расположенная за северными островами и охватывающая огромный участок моря с запада на восток. На Континенте зовется Южным Провалом.

Сословия бхатов, гальтов, чжанов и ниронцев упразднены и переоформлены в соответствии с сословной системой Мидгарда.

Высшая знать. Каждому Горнему Дому подвластно пять шейтдоров (крупных размеров острова) либо восемь-десять стордоров (средних размеров острова). Знать Горних Домов освобождена от ряда налогов. Правящий род Горнего Дома (руководящая семья с ответвлениями) именуется риг-ярлами, подчиненные им семьи — ярлами. Наследники семей именуются мэйджорами, остальные дети — майнорами.

Дом Солнца правит всеми островами и водами Архипелага. Правитель Дома Солнца носит титул конунга. Во время войны конунг именуется дротинн (верховный военный вождь, главнокомандующий).

Горним Домам разрешено иметь свою дружину и фамильные турсы.

Риг-ярлы на своей территории обладают высшей судебной, военной и жреческой властью.

Средняя знать. Дольнему Дому подконтролен либо один шейтдор, либо два-три стордора. Знать Дольних Домов освобождена от ряда налогов. Правящая семья Дольнего Дома именуется хэрсирами, подчиненные им семьи — хёвдингами. Наследники семей именуются мэйджорами, остальные дети — майнорами.

Дольним Домам разрешено иметь свою дружину.

Хэрсиры на своей территории обладают высшей судебной властью.

К особым привилегиям аристократов относятся право ношения меча и право на фамильный герб.

Государственной религией на Архипелаге является культ Бога-Солнца, Всеотца, Великого Всетворца. Религиозная организация именуется Храмом Солнца. Согласно догматам Храма, правящая семья Мидгарда является потомками Бога-Солнца, что и делает ее единственным претендентом на земную власть. Верховным жрецом считается конунг, однако функции управления Храмом осуществляет Коллегия Храма, в которую входят представители орденов Храма и различных территориальных округов.

В обязанности второго сословия входит регистрация браков, рождений и смертей, сбор десятины, осуществление духовной цензуры книг, исполнение обязанностей моральной стражи (душеведы) и помощь бедным.

Подчиненные Храму земли с крестьянами не облагаются налогом.

Внутренняя структура Храма: орден Небесного Ока, орден Святого Знания, орден Пантеона, орден Блюстителей.

Орден Небесного Ока занимается исследованием соматики и душеведения в соответствии с положениями Священной Книги и основных догматов Храма.

Орден Святого Знания занимается созданием теологических и космологических трудов, духовной идеологией, изучением культур, выявлением религиозных положений Храма в иных религиозных традициях и соотнесением их с догматикой Храма.

Орден Пантеона ведает религиозными культами дохрамовых священных традиций, соотносит их с храмовыми догматами и культами, занимается встраиванием сакральных традиций иных народов в систему религиозной идеологии Храма. В этом ордене служат в основном представители культов гальтов, бхатов, чжанов, ниронцев и дохрамовой религии свандов.

Орден Блюстителей занимается проповеднической деятельностью и объяснением Священного Писания для простого народа.

К ним относятся крестьяне и горожане, в том числе купцы, полиция, бюрократы, ученые, Гильдия инженеров и т. п.

Делятся на бондов (свободных, обитающих не на землях Домов и Храма) и карлов (зависимых, подчиненных Домам и Храму). Бонд может стать карлом, принеся вассальную клятву Дому или поступив на нерелигиозную службу в Храм. Карлы, работающие прислугой в Домах, именуются хускарлами.

Земли бондов принадлежат конунгу, и семья бондов владеет ею лишь при условии оплаты налогов и несения военной службы во время войны. Однако существуют одальсбонды, они же хольдары, получившие право на неотъемлемое наследственное право владения землей. Хольдарами в основном становятся выслужившиеся полицейские, государственные чиновники, выдающиеся ученые Гильдии инженеров.

Бонды, утратившие землю (дом в городе), именуются трэллами. Они могут стать карлами либо поступить в услужение к бондам или вступить в армию конунга.

Карлы, покинувшие службу в Дому и Храме (выкупившие себя), именуются лейсингами. Лейсинг становится трэллом, если не может приобрести жилье или землю.

Армия делится на сухопутные войска, военно-морской флот и военно-небесные силы. Представители Горних и Дольних Домов, а также эрлы являются военнообязанными в случае войны.

Конунгату подчиняется отдельная армия, служба в которой в случае войны является обязательной для годных к военной службе граждан, а в мирное время — контрактной. Тем не менее существует ряд военных академий и школ, где могут обучаться юноши и девушки как по своему желанию, так и по велению семьи.

В армии конунга могут служить как общинники, так и аристократы.

Военные освобождены от ряда налогов.

Выслужившиеся военные получают от конунгата земельный надел. Таких военных и их потомков называют лендрмэнами. Земля принадлежит их семьям, пока они исправно платят налоги. Однако, по сути, права на землю у лендрмэнов как у бондов. Военные, чьи выдающиеся заслуги признаны конунгатом, получают земельный надел в неотъемлемое право; их именуют сюслуманами.

Вооружение армии Мидгарда:

Брахмаданда (чакромет) — метатель чакр.

Брахмапаша (сетестрел) — метатель сети.

«Валькирии» — боевые воздушные машины.

Виджая — механическая пушка.

«Эйнхерии» — боевые человекообразные машины.

Человекообразные механизмы, управляемые одним водителем (в случае «Разрушителя» — двумя). Силовых полей не имеют.

Высота: 4,5 метра.

Вооружение: лезвие, молот, щит.

Легкий сплошной корпус усилен стальными пластинами, ноги и руки защищены специальными волокнами. Лезвие крепится на правой руке снизу, щит — на левой руке. Молот крепится на спине (введен для поздних моделей, когда были созданы аналоги пальцев, способные ухватить и удержать оружие).

Наблюдение за окружающим пространством в старых моделях происходило через систему зеркал в шлеме, в который приходилось реально засовывать голову. В последних моделях «Дварфа» используется мультисенсорика, однако, как и в других «эйнхериях», имеется дублирующий контур управления и наблюдения.

Согласно основному постулату Храма, боги каждого народа являются наместниками Всеотца. Таким образом, признается существование всех языческих богов, однако каждый из них считается не более чем слугой Бога-Солнца. Систематизацией и соотнесением религиозных преданий друг с другом (проведение параллелей, выявление инвариантов, дифференциация божественных функций и т. д.) занимается орден Святого Знания.

Асы — боги, живущие на небе, ими правит Один.

Асгард — небесный город, обитель богов-асов.

Аустри, Вестри, Нордри, Судри — четыре карлика-цверга, поддерживающие небо по четырем углам земли.

Бальдр — бог весны и света, самый светлый среди асов, с его приходом на земле пробуждается жизнь и мир становится прекраснее.

Браги — бог поэзии и красноречия, скальд. Когда Один похитил у великанов мед поэзии, то перелил его в золотые сосуды и отдал на хранение Браги, который с тех пор одаривает поэтическим талантом только избранных.

Ваны — боги земли и моря, обитают не в Асгарде, а в Ванахейме. В начале времен ваны и асы враждовали, первая война в мире была войной асов и ванов. Сейчас между богами заключено перемирие. Некоторые ваны — Фрейр, Фрейя и Ньёрд — поселились в Асгарде, а асы Хёнир и Мимир живут в Ванахейме.

Валгалла — небесный чертог в Асгарде, рай для доблестных воинов и павших в бою.

Валькирии — крылатые дочери Одина, реющие над полем битвы и подбирающие воинов, отправляя их в Валгаллу.

Вар — богиня истины, выслушивает и записывает клятвы людей, мстит нарушителям клятв и обещаний.

Вёр — богиня всеведения. Она очень мудра, и ничто не может укрыться от ее всевидящего взора.

Видар — бог мщения и безмолвия, во время Рагнарёка ему предстоит убить волка Фенрира.

Гарм — огромный четырехглазый пес, охраняющий вход в Хельгард.

Гнипахеллир — пещера, в которой обитал Гарм.

Гулльвейг — злая колдунья, в начале времен посланная ванами к асам. Ее появление в Асгарде положило начало войне между асами и ванами. Асы пытались убить Гулльвейг несколько раз, но она живет и сейчас. Будучи из ванов, Гулльвейг пользуется их магией.

Гунгнир — копье Одина (также именуется как Копье), изготовленное гномом Двалин, чтобы показать богам мастерство подземного народа. Гунгнир обладает волшебным свойством поражать любую цель, пробивать самые толстые щиты и панцири и разбивать на куски самые закаленные мечи.

Гинунгагап — первичный хаос, мировая бездна. Сама по себе лишена жизни, но в ней возникло два мира — Нифльхейм и Муспельхейм (согласно догматам Храма Солнца, миры возникли по воле Всеотца).

Дагр — бог дня, сын Нотт, богини ночи. Его повозку с Соль, богиней солнца, везет Скинфакси.

Дикая Охота — группа призрачных всадников-охотников со сворой собак. Согласно свандской легенде, в определенные ночи Один со своей свитой носится по земле, собирая души людей. Если кто-либо встретится с ними и заговорит, то погибнет.

Ёрмунганд — Мировой Змей, опоясывающий Мидгард, средний сын Локи и великанши Ангрбоды.

Иггдрасиль — Мировое Древо, исполинский ясень, который представляет собой мир. Покоится на трех корнях, один из которых уходит в Асгард, другой — в Йотунхейм, а третий — в Нифльхейм.

Имир — первое живое существо, инеистый великан, из которого создан мир (согласно догматам Храма Солнца, Имир возник из взаимодействия Нифльхейма и Муспельхейма.

Йотуны — древние исполины, первые обитатели мира, противники богов и враги людей.

Йотунхейм — холодное каменистое царство, страна йотунов, где правит великан Трим.

Локи — бог огня, но в то же время покровительствует хитрости и обману. Известен как Отец Обмана. Не ас, происходит от йотунов, но живет в Асгарде, принятый богами за свой необыкновенный ум.

Муспельхейм — огненное царство, страна огненных великанов, вход в которую охраняет великан Сурт.

Мьёллнир — молот Тора (так же именуется как Молот). Легок, как перо, но при этом абсолютно неотразим и смертоносен. После метания возвращается в руку метавшего. Молот могли поднять только Тор и его сыновья Магни и Сигню. Тору приходилось надевать железные рукавицы, чтобы удержать в них Мьёллнир, и пояс силы, удваивающий силу носящего. Удар Мьёллнира вызывает гром.

Норны — три волшебницы (Урд, Верданди, Скульд), наделенные чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов. Они живут возле источника мудрости Урд и поливают корень Иггдрасиля водами этого источника и тем продляют существование Мирового Древа.

Нидхёгг — дракон, лежащий в колодце Хвергельмир и грызущий один из корней Иггдрасиля. Также он пожирает прелюбодеев, клятвопреступников и подлых убийц.

Нифльхейм — земля льдов и туманов, местообитание инеистых великанов, один из первомиров.

Нотт — богиня ночи, мать Дагра, бога дня. Ее повозку с Мани, богом луны, везет Хримфакси.

Ньёрд — бог моря, ветра и плодородия, покровительствует мореплаванию, рыболовству и охоте на морских животных.

Один — бог войны и победы, отец и предводитель асов. Мудрец, знаток рун и саг, покровитель военной аристократии, хозяин Валгаллы и повелитель валькирий.

Рагнарёк — гибель богов и всего мира, последующая за последней битвой между богами и хтоническими чудовищами. По учению Храма Солнца, Катаклизм являлся предвестием Рагнарёка, однако милость и сострадание Всеотца остановили разрушение мира.

Скинфакси — конь Дагра, везущий повозку с Соль по небу.

Слейпнир — восьминогий конь Одина, дитя Локи.

Соль — богиня солнца, сестра Мани, бога луны.

Тангниостр — один из двух козлов Тора, везущих повозку Рыжебородого. Если Тор проголодается, он может зажарить козлов себе на угощение. При условии, что их кости были не тронуты, Тор благословляет останки козлов Мьёллниром, и они сразу же воскресают в целости и сохранности.

Тор — бог грома, своим молотом повергающий великанов и других чудовищ, покровитель кузнецов, защитник Мидгарда.

Фенрир — громадный волк, младший сын Локи и великанши Ангрбоды. Во время Рагнарёка ему предначертано убить Одина.

Хеймдалль — сын Одина, светлейший из асов, бог-страж радужного моста, соединяющего небо и землю.

Хвергельмир — кипящий поток в Нифльхейме, из которого вытекают двенадцать подземных рек. Расположен под третьим корнем Иггдрасиля.

Хель — повелительница мира мертвых, старшая дочь Локи и великанши Ангрбоды.

Хельгард — мир мертвых, в котором властвует Хель. Это холодное, темное и туманное место. Хельгард расположен в Нифльхейме, на самом низком уровне мира. Он окружен непроходимой рекой Гьёлль. Ни одно существо, даже боги, не может вернуться из Хельгарда.

Хёд — сын Одина, слепой ас, бог зимы. Враждует с Бальдром.

Хримфакси — конь Нотт, везущий повозку с Мани по небу.

Фимбульветр — трехлетняя зима, предшествующая Рагнарёку и завершающаяся концом света.

Фрейя — богиня любви и красоты, покровительствует плодородию, урожаю и жатве. Равных ей по красоте нет во всем мире ни среди богов, ни среди людей, а ее сердце так мягко и нежно, что сочувствует страданию каждого. В то же время Фрейя предводительница валькирий и покровительница войны — иногда у нее бывают приступы, из-за которых ей позволительно собирать кровавую жатву; поэтому Фрейя может принести победу в битве.

Эйнхерии — лучшие из воинов, павших в битве, которые живут в Валгалле. В день Рагнарёка они сойдутся в битве с чудовищами и великанами.

Эйр — богиня врачевания, одна из старших богинь. Она помогала появиться на свет другим асам.

Кернунос — рогатый бог, покровительствующий плодородию. Также считается хранителем лесов и богом охоты.

Морриган — одна из богинь войны. Морриган не принимает участия в битвах, но присутствует на поле боя и использует все свое могущество, чтобы помочь той или иной стороне. Также ассоциируется с сексуальным началом и плодородием.

Тевтат — бог войны и крови, которому фении приносили в жертву людей.

Аматэрасу омиками — богиня солнца, правительница Такамагахара, райских небесных полей.

Еми-но куни — страна мертвых, мир вечной темноты.

Идзанаги — бог творения, супруг Идзанами.

Идзанами — богиня творения и смерти, супруга Идзанаги.

Кагуцучи — яростная ипостась Хомусуби, персонификация разрушительного огня.

Куроками — богиня тьмы, разрушений и ужаса.

Сусаноо — бог ветра и бури, появившийся из капель воды, которыми Идзанаги омыл свой нос после того, как вернулся из страны мертвых.

Хомусуби — бог огня, сын Идзанами и Идзанаги.

Индра — бог грома и войны, повелитель бхатских богов.

Кали — богиня смерти, разрушения, страха и ужаса, супруга разрушителя Шивы.

Кама — бог любви, как духовной, так и плотской.

Нарака — подземная совокупность адских измерений с различными областями наказаний.

Шива — олицетворение разрушительного начала вселенной и ее изменений.

Великий Предел — в чжанской мифологии предельное состояние бытия, высшее начало, начало всех начал, до выделения сил инь — женской и ян — мужской.

Брахманы — каста жрецов у древних бхатов.

Гильдия инженеров — организация ученых, разрабатывающая технологии для Мидгарда. Является практически монополистом в сфере подготовки научных кадров. До недавнего времени выполняла во многом сервисные функции, но в последние годы активно заявляет о себе как о мощной политической силе.

Друиды — замкнутая каста жрецов у древних гальтов, тесно связанная с правителями северных островов.

Душеведение — дисциплина, изучающая мотивы человеческой деятельности, особенности поведения, глубинные желания и всё, имеющее к вышеперечисленному непосредственное отношение. Ориентирована сугубо на практическое применение. К накопленному массиву информации имеют доступ только члены ордена Небесного Ока, что порождает невероятное количество легенд и баек о способностях душеведов. В действительности возможности практики сильно ограничены, и нередки сбои даже в наработанных схемах. И все же хороший душевед, наделенный к тому же природной проницательностью и интуицией, действительно может иногда поражать окружающих, демонстрируя так называемое «чтение мыслей», не имеющее ничего общего с псионикой. Обращает на себя внимание особенность изучения дисциплины. В отличае от обезличенной системы преподавания, которую практикуют в Гильдии инженеров, обучение душеведению индивидуально. Знания передаются от учителя к ученику как некая сакральная тайна.

Кшатрии — каста воинов у древних бхатов.

Лауфара — съедобные сине-зеленые водоросли, обильно произрастающие на теплых южных отмелях. Вкусны как сами по себе, так и в составе блюд. В высушенном виде являются хорошей основой для сухого пайка — сытные, почти ничего не весят, прекрасно сочетаются с любой пищей, разбухают в желудке и создают чувство сытости.

Микадо — титул императора у древних ниронцев. Сохраненный с позволения конунгата императорский дворец микадо является культурно-историческим и архитектурным памятником Десяти островов.

Ожерелье — наименование группы островов, находящихся вблизи друг от друга. В Ожерелье могут входить от трех до тридцати островов. Ожерелье обычно именуется по названию главного острова группы.

Псионика — магия, используемая ранее друидами гальтов, теперь же развивается и исследуется в подчиненном конунгату особом корпусе. Основывается на внутренних возможностях сознания. Самые распространенные ее виды: телепатия, психокинез, иллюзии.

Самураи — военно-феодальное сословие мелких дворян у древних ниронцев.

Солнцегриб — искусственно созданный с помощью соматики организм; с точки зрения биологии — скорее губка, чем гриб. Произрастает в прибрежных гротах южных и юго-западных островов. Предок нынешнего солнцегриба обладал слабой способностью к свечению в темноте, которые были усилены благодаря соматическим воздействиям. Способен размножаться без соматического воздействия, но полученные особи утрачивают свечение. В данный момент солнцегрибы выращиваются в промышленных масштабах и используются на Архипелаге повсеместно, наравне с масляными лампами.

Соматика — магия, используемая Храмом Солнца. Благодаря специальным машинам, соматики заряжают свое тело энергией, которая применяется в различных областях — от медицины до науки и военного дела.

Торрак — бурые водоросли, волокнистые и более грубые на вкус, чем лауфара. В отличие от той же лауфары, свободно произрастает в северных широтах, исключая разве что совсем холодные территории. Наравне с рыбой торрак испокон века составляет основу рациона свандов и гальтов. Крестьяне выращивают торрак на прибрежных отмелях, собирают, высушивают и перемалывают. Из торраковой муки выпекают лепешки, более крупные кусочки добавляют в суп и похлебку.

Турс — исполин. Первоначально это было общее название для йотунов, инеистых, каменных и огненных великанов. В эпоху Нового времени так стали называть боевые машины конунгата.

Фении — древние воины гальтов, члены фианны.

Фианна — священная военная дружина у древних гальтов, в которой воинов обучали секретам боевых искусств и различным психотехникам.

Фордор (букв. «дарованная земля») — изначально так называли льендоры, пожалованные Харальдом Великим своим воинам за службу. Сейчас слово почти утратило изначальный смысл и чаще используется в значении «вотчина», «малая родина», «мой остров», а иногда и просто как синоним слова «остров».

Хольмганг — поединок двух воинов. В древние времена с него начинались празднества, погибший в схватке считался жертвой в честь богов. В более поздние времена стал регламентированным, воины договаривались о правилах заранее, непосредственно перед боем. Отказавшегося от поединка объявляли нидингом, что равнозначно статусу изгоя. Причинение смерти на хольмганге не считалось убийством. В Новое время поединок начал вестись до первой крови и обычно заканчивался уплатой определенной суммы победителю. Тем не менее традиция проводить хольмганги до смерти продолжает существовать у аристократов.