На огненном материке Туна над серыми наплывами остывающей лавы раздувался огромный пространственный пузырь. Из-за нестабильности материковой коры прорывы здесь случались гораздо чаще, чем на другом краю Туры, но, даже если появлялись из них твари Нижнего мира, выжить на жестоком континенте не удалось еще ни одной.

Переливающийся перламутром шар дрогнул, раскрываясь длинными рваными «лепестками», и замер. Неподалеку ревели два парных вулкана, извергая жидкую лаву, с клекотом и бульканьем били вокруг струи пара из земных недр. А в глубине гигантского «тюльпана» появилась неестественно вытянутая парящая тень. Попробовала сделать движение вперед и застыла, зло полоснув по тонкой ткани перехода черной когтистой лапой – перегородка упруго и мягко спружинила обратно. Сама Тура сопротивлялась проникновению в мир иной силы. Тень присела на корточки, принюхиваясь, и вдруг метнулась назад, прочь от перехода.

Из клубов серого, подрагивающего от жара марева соткалась фигура огненного бога, Красного Воина. Великий прошел по багровому в золото лавовому потоку – под ногами бога вспыхивали искры, под широкую ладонь ластились, радуясь присутствию повелителя, огромные пламенные духи, похожие на гигантских лохматых телят. Он ласково гладил их по лбам, по текучим огненным шкуркам, и огневики мотали головами и ревели от счастья, заглушая гул вулканов.

Пространственный «цветок» уже трепетал, истончаясь, – но все же рядом с ним отчетливо разило иной, чуждой Туре силой. И Вечный Воин остановился, ловя отголоски этой силы и хмурясь.

«К нам пытался пробраться чужак, – сказал он мысленно остальным Великим Стихиям. – Из Нижнего мира. Будьте готовы».

Середина декабря, Бермонт

Из заявления для прессы, сделанного Его Величеством Демьяном Бермонтом:

«Благодаря самоотверженности и смелости моей возлюбленной супруги, королевы Полины-Иоанны, я жив и здоров. Жена моя, пожертвовав собой, утратила человеческую ипостась, разум ее спит, душа не откликается. Я сделаю всё, чтобы вернуть ее. Благодарю жителей Бермонта за верность. Те же, кто не сумел пройти это время с честью, понесут свое наказание».

Давно в Бермонте не случалось такой вспышки религиозного рвения. Днем и ночью люди нескончаемым потоком шли в храмы и часовни, отстаивали многочасовые очереди, чтобы помолиться за здравие королевы. И так много было жертв, что ароматические масла изливались из чаш у подножия статуй Великих стихий, пропитывали песок, растекались по каменным полам, чтобы потом вознестись молебным облаком к небесным чертогам.

Но боги молчали.

Четверг, 15 декабря

Наступили дни полнолуния, и к молитвам о возвращении супруги короля присоединились почти восемьдесят берманских кланов, земли которых растянулись от Медвежьих гор на юге, где находилась граница с Рудлогом, до острых северных фьордов, где холодное лето стояло один месяц в году. Линдморы, послушные слову монарха, ушли в тундру и леса в медвежьей ипостаси – и никто не cмог снова обернуться человеком. Большинство из них все же было любимо своими детьми, искренне оплакивающими родителей. И пусть где-то продолжали шептаться, что воздаяние, назначенное королем, несправедливо, что в нем говорят горе и злость, ведь он был все равно что мертв, и, не касайся это его лично, он бы первый приказал уничтожить зараженного бермана. Но условие – возвращение королевы – было озвучено, и никто не оказался достаточно глуп, чтобы посметь оспорить его. Все понимали: от кровавой расправы их кланы уберегло только чудо. И даже самые ревностные хулители короля не приняли его неожиданную милость за слабость.

Королеве Полине, пребывающей в медвежьей шкуре, молитвы никак не помогали. Ее перенесли в центральный двор, закрытый погодным куполом, приставили слуг, и слабая тощая медведица почти весь день лежала на боку и дремала, облегчая работу виталистам. Все: и врачи, и маги жизни – хором твердили, что ее величество истощена до предела, что ее нужно кормить как можно больше, потому что капельницами тут не поможешь, вите необходимо крепкое тело, иначе все усилия впустую. И двигаться она должна хотя бы немного, иначе мышцы совсем атрофируются.

Сердобольные гвардейцы натащили королеве в лесок живых зайцев и полосатых поросят, но охотиться у нее не было сил, и зверье совершенно обнаглело – топталось прямо перед мордой, скакало вокруг, прячась при появлении берманов и людей.

Немного оживлялась медведица, только когда приходил Демьян. Глухо, угрожающе ворчала на него и пыталась отползти.

Тело помнило боль и запах мучителя, инстинкт требовал бежать. Но человек приносил ей свежего мяса и сладких ягод, медовых сот, кореньев, спелых орехов и птичьи яйца, бесстрашно зажимал ее голову рукой и заставлял есть, частенько потом уходя с прокушенной ладонью или израненной грудью. Или оборачивался громадным медведем – чуть ли не в два раза больше нее, – обнюхивал, вылизывал морду, живот, тыкал носом, рычал: вставай, мол, иди! Нужно двигаться! Смотри, какое озеро, как можно полежать в воде, попить! Я специально для тебя запустил туда толстую форель и карпов. Знаешь, как это вкусно?

Пол стонала и плакала, и не прельщали ее ни принесенные, еще трепещущие и остро пахнущие кровью зайцы, ни крупная жирная рыба. И глотала она, подчиняясь рыку большого самца, и встать пыталась – но тут же падала от слабости.

И только охранники на входе во внутренний двор видели, каким бледным и мрачным от горя возвращается в замок их монарх. С подданными Демьян оставался сух и любезен, и лишь участившиеся вспышки гнева да практически не возвращающиеся к спокойному цвету звериные желтые глаза выдавали тяжесть, которую нес он внутри.

Все полнолуние большой медведь провел с Полиной – спал рядом, грея жарким боком, ворочал ее, драл перед ее носом поросят, чтобы пробудить интерес к жизни. Полину сейчас он ощущал как зверя. Без проблесков сознания, без ощущения спящего человека внутри, как было, когда она оборачивалась в прошлое полнолуние. Тогда до нее можно было дозваться. А сейчас – нет. Но он все равно звал – и не слышал отклика. Да и мыслей там как таковых не было. Только ощущения. Больно. Слабость. Сонливость. Приевшийся уже тупой голод и тошнота после еды. Раздражение и угроза в сторону людей. Страх по отношению к нему, Демьяну, и усталая покорность ему же в медвежьей ипостаси.

В день, когда произошло исцеление, он спустился в часовню Хозяина лесов в сопровождении гулко ступающих стражей-варронтов. Каменные медведи, подойдя ко входу, послушно встали на свои места, слились со стеной, застыли. А король приложил кольцо к двери и вошел внутрь. И не был Демьян Бермонт трусом, но ему пришлось преодолеть свой стыд и свою боль, чтобы сделать шаг в окрашенные безумием воспоминания.

«Демьян. Милый. Это же я. Демьянчик, родной мой…»

Запах крови и слез. Мечущаяся жертва, которая так долго убегала и так сладка на вкус. Она прыгает от него, кричит, боится, и охотничий инстинкт заглушает рассудок. Хочется больше крови и сочного мяса, но запах молодой самки смущает зверя, и он вынюхивает жертву, снова пробует ее кровь.

«Ты обещал, что мне не нужно тебя бояться!»

Короткий поцелуй, резкое движение, вызвавшее ярость – и за несколько мгновений переплавившее жажду крови в жажду иного свойства.

«Я твоя жена! Жена!»

Бермонт опустился перед окровавленным алтарем на колени, прислонился к нему лбом. Запахи все еще были сильны, и руки на теплом камне сами по себе сжались, требуя оборота. Не имело значения, что он был заражен, что не контролировал себя. Виноват. Не предусмотрел, отмахнулся от предупреждения старого Тайкахе и своего божественного покровителя, слишком сильным себя чувствовал, слишком счастливым. Урок собственной ничтожности перед судьбой он усвоил хорошо, но какой ценой? Как исправить содеянное по самоуверенности и гордыне?

Бермонт поднял голову, упрямо взглянул на своего божественного прародителя.

«Я подвел тебя. Но я все равно приду к тебе. И ты ответишь мне, чего бы мне это ни стоило».

Бог не стал говорить, хмурясь на дерзость сына своего, и Демьян широкой ладонью провел по бурым подтекам на алтаре, чувствуя кожей холод скалы, поднимающейся из земных недр. Давным-давно этот камень использовался как брачное ложе для мужчин их рода. Здесь, в полумраке, делал король невесту женой – считалось, что под кровом Хозяина лесов дитя получится сильнее, крепче, и монарх возьмет от женщины больше сил. Но уже несколько сотен лет не брали здесь берманы клана Бермонт своих жен. Только приводили наутро, капали на алтарь кровью в подтверждение того, что брак свершен.

Что же, Демьян чувствовал, как бурлит в его жилах сила, не сравнимая с той, что была у него прежде, и теплая зима, расходящаяся по Бермонту, подтверждала верность давней традиции. В любом случае он отказался бы и от этой силы, и от этого тепла, только бы вернуть себе Полину.

Под его пальцы мягким ковром стелились поднимающиеся с каменного пола новорожденные светло-зеленые мхи, закрывая руны по краям алтаря и кровь его жены, а черный камень от отчаяния потомка Хозяина лесов вдруг начал со стоном уходить обратно в скалу – Демьян отнял руки, посмотрел на вдавленные в плиту глубокие отпечатки ладоней, уже зарастающие мхом, поднялся и вышел.

Вечером к дверям его покоев пришел Свенсен. Попросил выслушать, опустился на колени, снял нож, положив его перед собой. И, ничего не утаивая, рассказал, как с другими берманами искал взбесившегося короля, чтобы убить его.

– Ты волен взыскать с меня, – сказал Свенсен покаянно. – Единственным человеком, кто верил, что тебя можно спасти, была твоя королева. И если бы мы нашли тебя раньше, то ты был бы мертв. Она спасла тебя, увела в тайный ход – дверь захлопнулась прежде, чем мы проникли туда. Спасла и второй раз здесь, в коридоре. И третий, – добавил он тяжело.

– Встань, Хиль, – сухо ответил Бермонт. – Ты знаешь, что я поступил бы так же. Потому я и не уничтожил нападавших, что они были правы – по сути, не по чести. По чести они должны были служить Полине, пока я не умер, но кто мог подумать, что есть спасение? Встань. Мне не за что тебя винить. Только себя.

Свенсен поднялся, взглянул на хмурого короля.

– Что ты будешь теперь делать? – спросил он. – Что я могу сделать для тебя?

– Сейчас – к жене, – сообщил Демьян. – Ночь буду с ней, а завтра отвезешь меня к Тайкахе. Хочу поговорить с ним.

Эту ночь он не спал – слушал биение сердца и сиплое дыхание своей медведицы, устроившись рядом и глядя на мерцающую поверхность пруда, мягко тыкал ее носом, когда она начинала едва слышно поскуливать, подпихивал к пасти мясо. Наутро силой напоил ее водой с медом, залечил укусы на себе и улетел в тундру.

Старый шаман на морозе, при свете короткого дня – еще немного на север, и начнется долгая полярная ночь, – под трепещущими занавесями северного сияния свежевал оленя. И на запах крови прибежали и крутившиеся неподалеку волки, чующие силу старого человека и не смеющие приближаться, и пушистые юркие песцы, и остроносые тявкающие лисы, задирающие мордочки и жадно нюхающие воздух. Бермонту и самому был приятен запах свежей крови, но пришел он не за этим. Сел на снег, скрестив ноги и ожидая, пока закончит старик свое дело. Тот только покосился на него, срезая острым лезвием куски мяса и выкладывая их на свежеснятую шкуру – замерзнет, вымерзнет, вкусно будет.

Долго шаман орудовал ножом. Кинул потроха подбежавшим хищникам, цыкнул на них, начавших жадную возню с рычанием, – и зверье послушалось, стало есть чинно, не огрызаясь и не пытаясь утащить кусок побольше. Выломал пару ребер со свежатиной, сел перед королем на снег, отдал одно ему измазанными в крови пальцами, сам вгрызся в другое.

Некоторое время мужчины молча ели. Затем умылись снегом – тот окрасился в розовый, кровавый. Тайкахе требовательно протянул руку, и Демьян отдал ему обглоданное ребро. Шаман несколько минут всматривался в него, вслушивался, и лицо старика с красными разводами казалось даже жутковатым.

– Великий Медведь сердится, – скрипуче сказал он наконец.

– Это я чую, – тяжело ответил Демьян, – поэтому и хочу узнать всё, что ты можешь мне сказать, прежде чем идти за помощью.

– Лапа у него тяжелая, – шаман искоса, прищурившись, взглянул на короля. – Обождал бы.

– Переживу, – Демьян погладил по шкурке подбежавшего лисенка, и тот быстро-быстро стал облизывать его пальцы. – Ты ощущаешь ее сейчас, Тайкахе? Что ты видел?

– Прошлое видел, алтарь в крови и брак свершившийся. И будущее видел, солнце целительное и сына вашего, – не переставая вертеть в руках оленье ребро и глядя куда-то сквозь собеседника, сообщил старик, – и смерть жены твоей видел. Запутали меня духи, – он постучал ладонью по снегу, и вокруг заискрились, заблистали взметнувшиеся снежинки, – заиграли. Где явь, где ложь? Видел я, как душа уходит на оборот, а что дальше – живым уже недоступно, медвежий сын.

– Позвать душу сможешь? – спросил Бермонт выжидательно.

– Э-хе-хе, – застонал шаман. – Лучше тебя никто не позовет, медвежий сын. Но обряд проведу, не сомневайся. Только надо, чтобы было куда душе возвращаться. В хилом теле не задержится. Приходи, когда здорова телом будет.

Он снова завздыхал, открыл рот, будто собираясь что-то сказать, закрыл его. И все-таки произнес:

– Иди, медвежий сын. И не печалься. Замыслы богов трудно понять из-за краткости нашей жизни. Но так я думаю: все это нужно было, чтобы твою силу увеличить. Теплынь-то какая, – он махнул рукой, сощурился, и Демьян невольно усмехнулся – морозец хорошо щипал кожу, но для этого времени и правда было тепло. – А может, еще для чего пригодится, мой король? Да и чем сложнее цель, тем больше вира. Твою виру заплатила жена. Но сам подумай: не было бы твоей крови в ней – она бы уже умерла. Не всегда плохое плохо. Бывает, плохое оборачивается хорошим.

Луна стояла высоко в небе, освещая засыпающий Ренсинфорс голубым сиянием, когда Бермонт вернулся в замок. И прямо из ангара пошел к своей Полине. Она опять дремала, беспокойно подергивая лапами, и замерла, только когда Демьян обернулся и лег рядом.

На следующий день он опять приказал подготовить листолет. Но полетел теперь на запад – туда, где среди густого и глухого леса, во впадине между двумя сопками находилось огромное, никогда не замерзающее озеро.

Посередине этого озера стоял остров, ставший местом последнего пристанища первого Бермонта, воплощенного Зеленого, Михаила. Никто не знал об этом, кроме членов королевской семьи. Местные к озеру не подходили – вокруг случались вещи ужасные и таинственные, и поэтому его огибали стороной. Не работали рядом магические механизмы, не было проложено к нему дорог. И король Демьян, оставив сопровождающих далеко на дороге, куда приземлился листолет, оборотился в медведя и потрусил по глубокому снегу к озеру, широко раскинувшему холодные и вязкие языки тумана. С каждым шагом туман становился плотнее, и скоро медведь уже шел в тихом сверкающем на солнце молоке, густом, таком плотном, что даже хруст снега под лапами казался приглушенным.

Шел он долго: солнце уже прошло треть небосвода, когда под лапами наконец захрустела ледяная крошка, а затем захлюпала вязкая глина, покрытая почерневшей хвоей и острыми шишками. Зашуршала зеленая осока, раздвигаемая тяжелым зверем. Медведь глотнул теплой воды – телу сразу стало радостно и хорошо – и, шагнув в воду, поплыл, быстро перебирая лапами и задрав нос кверху.

Остров он бы не пропустил – даже в тумане тот светился зеленоватым травяным сиянием, ленивыми волнами растекающимся по водной глади. Среди окружающих его снегов на поверхности озера цвели кувшинки, вокруг квакали лягушки. Плескала рыба, и Бермонт не удержался – схватил одну особо наглую, зажал в пасти трепыхающееся скользкое тело и поплыл быстрее: очень хотелось поскорее съесть добычу.

На остров он ступил через полчаса. Отряхнулся от воды, зажал рыбу лапой и в два присеста заглотил ее. Попил и обернулся в человека.

В нескольких метрах от берега травы вымахали по пояс, и дух кругом разливался сочный и летний, хвойный, яблочный. Высокими стражами вставали зеленые ели, окружая остров по периметру, – искололи короля, мягко предупреждая: не ходи, не тревожь праотца. Но Бермонт шел, и взгляд его то и дело выхватывал то крепкий белый грибок, то россыпь красноголовиков в желтой хвое, то яркие пятна лисичек во мху. Шмыгали вокруг зайцы, взволнованно щебетали птицы: «Стой, не ходи», – и в стрекоте любопытных пушистых белок он тоже слышал предупреждение.

Недовольство своего отца Демьян почувствовал задолго до того, как вышел к могиле. Как будто кто-то крепкой рукой давил на шею, заставлял склонять голову, напрягать мышцы, чтобы двигаться дальше. И остров начало едва заметно потряхивать, и деревья вокруг качались, шелестели тревожно, предостерегающе.

Через несколько минут король вышел на яблоневую поляну. То тут, то там виднелись молодые яблоньки, а посреди стояла мать этого сада – высокая, крепкая, с кроной, которая, казалось, покрывала весь остров. Увидел он тут и лосиху с лосятами, поедающих напа́давшие яблоки, и топочущих под ногами бесстрашных ежей, и спящих, свернувшихся клубочками волков. Здесь все сосуществовали в мире, и никто бы не посмел пролить кровь другого живого существа.

Когда-то давно, несколько тысяч лет назад, этот остров был голым камнем, монолитом, поднимающимся из холодных вод озера. После смерти Михаила Бермонта прямо из скалы посреди острова выдолбили тяжелый саркофаг и положили туда почившего короля.

А через несколько лет из-под могилы поднялась яблоня. Необычная, с шестью стволами, оплетшими тяжелую гробницу великого короля и снова соединившимися над ней. Яблоня пошла в рост и вширь, подняла саркофаг на высоту нескольких человеческих ростов, пробила корнями камень, уйдя куда-то в неведомые глубины, и раскинула свою крону над островом. Саркофаг и сейчас был виден высоко над землей, мерцающий зеленью, как огромный неограненный изумруд в древесной оправе.

До яблони оставалось несколько десятков шагов, когда давление гнева стало невыносимым – и Бермонт рухнул на колени, склонил голову.

– Верни ее мне, – произнес он громко, – отец. Я виноват; накажи, как посчитаешь нужным. Только верни ее.

Остров завибрировал от нутряного земляного рычания – и заревели, расходясь к берегам озера, поднявшиеся высокие волны. Громко хрустнула отломанная яблоневая ветка – и на спину склонившегося короля обрушился тяжелый удар, оставляя красный рубец. Демьян только сжал зубы и склонился еще больше. И лишь вздрагивал, когда на спину опускался очередной удар.

Остановился праотец, только когда ветка разлетелась, не выдержав силы воспитательного рвения.

– Уходи, – раздался тяжелый рык, – и не смей возвращаться. Будет тебе урок.

– Не пойду, – упрямо сказал Демьян. – Верни ее, отец. Год здесь стоять буду, два, пока не смягчишься. Верни.

– Выкину, – сердито рявкнули рядом с ним. Но уже без истовости, с усмешкой. Мохнатая лапа прошлась по спине, снимая боль, залечивая раны. Погладила по голове. – Не за то бил, сын, – сказал уже низким человеческим голосом, – что зол на тебя, а в науку, чтобы думал впредь, за что ответственен. Раз пришел, не спрятался, не испугался, да и вину признал – скажу тебе. Над душами я не властен, однако жди Михайлова дня. Если и вернется она, то только тогда, когда звери и люди ближе всего друг к другу. Больше ничего не открою. Сейчас надо нам беречь силы, сын. И ты не подводи меня впредь.

Бермонт поклонился, так и не обернувшись, – и пространство вокруг поплыло, и он выпал на снег прямо перед ожидающим его листолетом. Оттуда выскочили охранники, глядя, как поднимается с земли нагой король – а сверху на белый покров красно-желтым сочным дождем сыплются спелые ароматные яблоки.

* * *

Игорь Иванович от уколов, примочек и виталистических процедур проспал почти два дня. Только просыпаешься – тебе вкатывают антибиотик, кормят, провожают до удобств и снова зовут виталиста. Мышцы периодически прихватывало судорогами, и тело болело так, будто он неделю в одиночку камни ворочал. «Воздействие тока, – объяснил доктор, – вы еще легко отделались, чудо, что не парализовало».

Имя чуду было Люджина Дробжек. Сколько же она влила в него резерва, что не только завела сердце, но и фактически сняла последствия стихийного разряда?

На второй день Игоря, категорически отказавшегося от очередного сеанса виталиста – чувствовал он себя уже нормально, хотя красные ветвистые ожоги на груди заживали неохотно, да и пулевое немного беспокоило, – еще раз навестил Свенсен.

Ненадолго. Хмурясь, рассказал про ситуацию в замке Бермонт. Передал желание короля Демьяна встретиться с ним и Люджиной, когда они встанут на ноги, чтобы наградить за спасение Тарьи и выигрыш времени для королевы. И ушел, торопясь, оставив Стрелковского сжимать кулаки от тупой боли в сердце и очередной вспышки тягостного чувства вины и бессилия. Похоже, он приносит несчастье всем женщинам, которые ему дороги. И, как ни изворачивайся, ни прыгай выше себя, защитить их не получается. И Полину не уберег. Был рядом, да, но в результате она и боролась сама, и победила сама – только страшной ценой.

Игорь сжал зубы, сел на кровати, ограждаясь от привычно уносящих его в тусклое болото безнадежности мыслей и переключаясь на рабочий режим. Нужно было связаться с Тандаджи, обсудить дальнейшие действия. Игорь поискал взглядом телефон, выругался – вспомнил, что он сгорел от разряда, – вызвал медсестру и попросил дать ему позвонить. Набрал Тандаджи, кратко описал произошедшее и потребовал перевести их в Рудлог.

– Я уже в курсе, – коротко сказал тидусс. – Запрос на перевод послал, ты мне здесь нужен. Зашиваюсь, Игорь. Как будет известен ответ – сообщу. Телефон тебе передадут. Лечись.

Зашел врач, строго и терпеливо предложил пациенту лечь в постель и принять виталиста.

– После таких травм неделями в постели лежат, – пробурчал он, – а вы уже скачете. Вам нельзя напрягаться. Хотите поскорее встать на ноги – не мешайте лечению. Что вы делаете?

– Я сейчас, доктор, – вежливо произнес Игорь, вставая. Проковылял мимо хмурого врача, открыл дверь, добрел до палаты Люджины, заглянул туда и медленно потащился обратно. Она спала.

– А спросить? – с невозмутимой иронией поинтересовался врач. – У вас время сна и бодрствования не совпадает. Вы спите – она просыпается. Все нормально, идет на поправку.

– Я сам увидеть хотел, – объяснил Стрелковский, растягиваясь на койке. – Зовите вашего виталиста, доктор, не буду больше нарушать режим.

Полковнику опять вкололи какой-то болезненный укол, намазали грудь и плечи прохладной, приятно пахнущей травой мазью – и виталист отправил его в сон.

На следующий день Игорь терпеливо перенес все процедуры, но вместо того чтобы спать, как этого требовал организм, упорно потащился до палаты напарницы. Открыл дверь. Капитан наконец-то бодрствовала – сидела в койке, опираясь на спинку, и из большой кружки пила чай, периодически откусывая от огромного куска вкусно пахнущего пирога. Вся палата была уставлена цветами – так много было их, что на светлых стенах и полу плясали разноцветные отблески. И запах стоял сладковато-горький, цветочно-лекарственный. Стрелковский так изумился, что даже поздороваться забыл.

– А это откуда?

– А это, шеф, ко мне берманские гвардейцы ходят, – с иронией ответила Дробжек. Голос ее был слабым, к вене шла трубка капельницы. – Носят цветы, пироги. Кто хвалит, кто замуж зовет. Один даже с матерью пришел, в два голоса уговаривали.

– А вы? – поинтересовался Игорь небрежно, подходя к кровати. Прямо рядом с напарницей, на тумбочке стояло блюдо с большим яблочным пирогом.

– А я отказала, – в тон ему сообщила Люджина. Потянулась, похрустела тонкими кистями. – Поскорее бы уже в силу войти и уехать отсюда, Игорь Иванович. Сил нет лежать больше. Короля-то спасли, слышали?

– Слышал, – хмуро сказал Игорь. Огляделся, взял стул, сел вплотную к кровати, вглядываясь в бледное лицо напарницы. Выглядела она довольно бодро, несмотря на заострившиеся скулы и синяки под глазами, и отросшие черные волосы, взъерошенные после сна, делали ее похожей на ежа. – И про ее величество слышал. Свенсен приходил, рассказал.

Напарница внимательно взглянула на него.

– Себя вините, шеф? Вы думаете, если бы были рядом, смогли бы помешать?

Игорь помолчал.

– Полина, – произнес он суховато, – это моя ответственность перед той, кому я служил. И мой личный долг. С которым я не справился.

Люджина словно потускнела, положила пирог на тарелку.

– Вы сделали всё, что было в ваших силах, Игорь Иванович, – медленно и осторожно сказала она. – Откуда у вас к сорока семи годам столько остаточного перфекционизма? И, знаете, я почему-то уверена, что ее величество вернется. В ней столько воли и любви, что другое и представить невозможно.

– Мать ее была такой же, – тихо проговорил Игорь. – Однако погибла.

– Но ее величество Полина-то жива, – строго возразила Люджина. – Да и Бермонт теперь за нее отвечает – и он всё сделает, чтобы жену вернуть. Вы посмотрите с другой стороны. Хоть и потрепаны, но все мы живы.

– Действительно, – Игорь легко улыбнулся. – Я ведь не поблагодарил вас, Люджина. Я вам, наверное, килограмм двадцати мышц стоил. Вы меня спасли.

– А вы – меня, – ворчливо ответила северянка. – Хотя, честно говоря, зря вы поскакали сломя голову меня выручать, вместо того чтобы дождаться группу захвата. Куда это годится?

– Вы бы не продержались, Дробжек, – возразил Стрелковский. – Несмотря на виртуозное владение табуреткой.

Капитан усмехнулась, оглядела его с ног до головы. Некоторое время они так смотрели друг на друга – он перевел взгляд с осунувшегося лица на тонкие руки, наклонился и стянул с нее одеяло. В больничном костюме Дробжек действительно выглядела очень исхудавшей. Но не так страшно, как представлялось. Он скользнул взглядом по ногам, выше, остановился на опавшей груди, и Люджина ссутулилась, прикрылась рукой.

– Ушла красота-то, Игорь Иванович, – сказала она чересчур бодрым тоном.

– Мне хватит, – ответил он серьезно. – Буду вас откармливать, Люджина. Еще пару дней полежите – и домой. И беречь себя, – он коснулся ладонью ее живота и осторожно, неуверенно его погладил. Северянка неожиданно покраснела.

– Сообщили уже, Игорь Иванович? Вы не думайте, я не планировала… так. Вы не беспокойтесь, я не буду вас напрягать.

– Что за глупости, Люджина? – недоуменно спросил Стрелковский. Дробжек прерывисто вздохнула, подергала воротник зеленой больничной рубашки и прямо взглянула на него.

– Я не забеременела специально, чтобы привязать вас, – четко проговорила она. – И если вам это ни к чему, то я спокойно уеду к матери и не буду вам мешать.

– Люджина, – сказал он терпеливо, – я еще в своем уме. Естественно, вы не планировали. Вы вообще не способны на хитрость. Жить вы будете со мной, в моем доме, растить нашего ребенка. И если вы вздумаете уехать, я очень рассержусь. Мы же всё обговорили.

– Дело в том, Игорь Иванович, – спокойно пояснила Люджина, – что раньше вы были свободны в своих решениях. А сейчас чувствуете ответственность. И благодарность. Я хочу, чтобы вы понимали: вас это никак не обязывает.

– Боги, Дробжек, – Стрелковский раздраженно качнулся на стуле, – ешьте лучше ваш пирог и молчите. Когда вы начинаете показывать свою независимость и готовность исчезнуть в любой момент, у меня возникает желание вас отшлепать.

Она хмыкнула, и в звуке этом отчетливо прозвучало: «Ну попробуйте». Открыла рот, чтобы что-то возразить, но не успела – Игорь аккуратно пересел к ней на кровать, подтянул к себе и обнял.

– Черт, – сказал он ей в шею, проводя ладонью по боку, – я чувствую ваши ребра. Я как-то привык уже к тому, что вы мягкая, Дробжек, и я не рискую ушибиться о кости или сломать пальцы, обнимая вас. Будет повару работа. Вы вставать сейчас можете?

– Могу, – голос ее был тихим. Игорь гладил по выступающему позвоночнику кончиками пальцев, и северянка замерла, положив голову ему на плечо. – Но руки-ноги трясутся. Восстановлюсь. Мышцы нарастут. Главное, чтобы не жир.

– Ну, будете еще мягче, – Игорь не удержался, сжал ее грудь – увы, и правда стала меньше, – и капитан ответила смешком:

– Потеряли любимую игрушку, полковник?

Напряжение и неловкость последних минут вдруг испарились, стало весело.

– Ничего, – сказал он, с неким даже озорством заглядывая в ворот рубахи, – кормить будете – вырастет. Хотя и так, – Игорь погладил мягкое полушарие, снова сжал, и глаза Люджины потемнели, губы приоткрылись, – хорошо. Дробжек, – твердо произнес он ей в губы, – больше никаких перестрелок, никаких заданий. Будете сидеть дома.

– Вы такой смешной, Игорь Иванович, – пробормотала она снисходительно. – Все время думаете, что я хрустальная. Не развалюсь. Я пока еще сотрудник Зеленого крыла. И уходить не собираюсь.

Он стиснул ее сильнее.

– Тогда будете в кабинете сидеть, Дробжек. Или в отпуск отправлю долгосрочный. Или вообще уволю.

– А это уж как вы пожелаете, Игорь Иванович, – согласилась северянка весело. – Ваше право. Я тогда обратно к полковнику Тандаджи попрошусь.

Скрипнула дверь. Они повернули головы – на пороге стоял Тандаджи собственной персоной и разглядывал их с каменным выражением на лице.

– Выздоровление идет полным ходом, как я погляжу, – с едва заметным ехидством произнес он. Капитан покраснела, отстранилась, и Стрелковский, с укоризной посмотрев на тидусса, пересел обратно на стул.

– Доброго дня, полковник, – невозмутимо поздоровался Игорь, – присаживайся. Какими судьбами?

– Пришел лично убедиться, что вы не при смерти, – Тандаджи аккуратно сел на стул, сложил руки на коленях. – Убедился. Теперь надо дождаться выписки.

– Мне говорят, еще дня три минимум, Майло, – с сожалением ответил Игорь. – Разве что ты раньше организуешь нам транспортировку в Рудлог.

– Организую, – легко согласился Тандаджи. – Запрос одобрили, так что сегодня вечером или завтра с утра переведут вас в Иоаннесбург. В Королевский лазарет.

– И нужно что-то решать с гвардией.

Тидусс легко улыбнулся.

– Решили уже. Гвардия остается в замке по личному распоряжению Бермонта. Он сказал: «Жена у меня есть, королева у страны есть, не вижу причин отзывать гвардейцев». Я поставил Осинского командиром, будут при королеве, заодно и сведения нужные соберут. А тебя, Игорь Иванович, работа ждет. Судя по всему, – он взглянул на красную Дробжек, – в кабинет ты вернуться уже можешь. Хотя бы на полдня. Вот из лазарета и будешь ходить. А то я как-то привык уже к тому, что работа по внешней разведке на тебе и что я могу периодически ночевать дома. И, честно скажу, сейчас дел очень много. Супруга меня две недели почти не видит и грозит взорвать Управление – она несколько взбудоражена из-за беременности. А мне очень не хотелось бы привлекать ее за терроризм.

– Серьезная угроза, – кивнул Игорь с улыбкой. – Завтра я буду в Управлении, Майло. А капитан, ты уж извини, пока на работу не выйдет. Может, и вообще не выйдет.

– Сначала напиши запрос на перевод в твое подразделение, – ледяным тоном сказал тидусс. – А потом уже решай. А вы, капитан, – обратился он к Люджине, – не хотите ли остаться на оперативной работе? В службе внутренней безопасности?

– Я, господин полковник, с Игорем Ивановичем останусь, – твердо сказала Дробжек.

– Конечно, – сухо ответил тидусс и удовлетворенно качнул головой. И добавил с иронией: – Но если он вас уволит, приходите ко мне. Для вас место всегда найдется. Вы отлично справляетесь с самыми сложными заданиями.

Стрелковский сощурился, Тандаджи ответил ему невинным и равнодушным взглядом. Дальше разговор зашел о текущих делах. Господа полковники сильно увлеклись импровизированным совещанием и еще долго бы общались, если бы в палату не заглянул врач и непререкаемо не приказал посетителю удалиться, а пациентам – разойтись по своим койкам. И не испугали старого доктора ни ледяное недовольство одного рудложского полковника, ни раздражение другого. Его дело – лечить, а эмоций за свою жизнь он насмотрелся столько, что они уже не трогали.

12–18 декабря, Иоаннесбург

Горе бывает разным. Кто-то носит его в себе, как Ангелина, и оно изъедает ее изнутри, прорываясь болью в глазах, упрямо вздернутым подбородком и болезненной бледностью. Кто-то, как Каролина, выплескивает его вовне, растворяя в скипидаре и раз за разом упрямо рисуя солнечно-желтым и улыбчивым образ нашей Пол, распахнувшей руки, хохочущей, стремящейся навстречу, словно собираясь обнять или защекотать зрителя. Алина рыдает и твердит свои формулы или уходит на мороз гулять с высоким крепким парнем, готовым защитить ее от всего мира. Наш отец спасается от тяжести, помогая нести ее родным.

Мое горе имело вкус злости и табака, стучалось в виски головной болью, выворачивало наизнанку и склеивало ресницы солью – но слезы не приносили облегчения. Отсутствие Полины ощущалось как нехватка дыхания, невозможность вдохнуть полной грудью. Мы жили, привычно чувствуя друг друга, как младенец в утробе матери ощущает биение ее сердца, – только мы слышали вибрации пяти родных сердец. И без одного из них было страшно, тягостно и непривычно.

Видимо, за семь прошедших лет наша связь стала крепче – или мы стали сильнее? Когда ушла мама, ощущения были куда терпимее. В понедельник же, во время операции, которая, по счастью, подходила к концу, меня будто ударило лопнувшей струной – только боль была намного сильнее. Сразу пришло осознание, что Полины на Туре больше нет, окружающее поплыло – и я только успела шагнуть в сторону, чтобы не свалиться на склонившегося над пациентом Эльсена.

Похоже, я стоила главврачу немало седых волос. Когда я очнулась от резкого запаха нашатыря в подсобке для медперсонала, рядом собрались чуть ли не все виталисты больницы, охранники, бормочущие в рации, и сам Новиков, нервно интересовавшийся, как я себя чувствую.

Как будто мне вырвали кусок души.

Слезы текли сами по себе, и мне душно и мерзко было находиться среди людей.

– Нашатырь очень едкий, – я едва смогла выдавить из себя первые слова – горло схватывало, и хотелось рыдать, орать и крушить все вокруг. – Все в порядке, Олег Николаевич. Голова почему-то закружилась. Могу я пойти домой?

– Конечно. – Я говорила так четко и медленно, что главврач нервно потеребил пуговицу на халате. – Эльсен настойчиво попросил отправить вас отдыхать. Может, вам взять несколько дней в счет отпуска, Марина Михайловна? Я приставлю к Сергею Витальевичу другую сестру.

Моих сил хватило поблагодарить обеспокоенных коллег, попросить не оставлять других пациентов без внимания и, не переодеваясь, добрести до «уголка принцессы», откуда меня забрал Кляйншвитцер.

Трясти меня начало уже в его кабинете, и флегматичный придворный маг как-то ловко и настойчиво заставил выпить склянку со знакомой успокоительной настойкой. Видимо, во дворце она пользовалась большой популярностью, и запасы всегда были под рукой.

Зелье мне не помогло – я лишь отупела и оглохла на пару минут, которых хватило, чтобы дойти до Семейного крыла, – и там уже, за спинами гвардейцев, охраняющих вход в коридор, я начала хватать ртом воздух – голова снова закружилась, я прислонилась лбом к прохладной стенке и заплакала.

Мне срочно нужны были родные, и я, пошатываясь, пошла по коридору, вытирая мокрые щеки, и одну за другой распахивала двери покоев сестер, отца. Хоть кого-то теплого, своего рядом, чтобы обнять, найти опору!

Но везде было пусто. До студии, где наверняка сидели Каролина и отец, добираться сил не осталось. У последней двери – в детскую – я остановилась. Там взволнованно причитала няня, что-то ровно и успокаивающе говорил Мариан, а мальчишки рыдали в два голоса.

Только меня там не хватало. Я развернулась и пошла к себе. Прогнала горничную, забралась с ногами на кровать и начала судорожно звонить сестрам. Телефон мгновенно намок, и я слушала звонки, всхлипывала и оттирала его ладонью.

Открылась дверь; ко мне вбежала испуганная, растерянная Алинка. Губы ее дрожали, и я притянула ее к себе, заставив сесть рядом, обхватила, не переставая звонить, – и сестренка тоненько завыла мне в плечо.

Ответила Ани.

– Мы уже во дворце, Марина, – голос старшей был сдержанным и немного злым. – Сейчас будем. Отцу я позвонила.

Все собрались в моей комнате. И отец с Каролиной, и крепко обнимающий Василину Мариан. Кажется, только за счет мужа она и держалась – оперлась на него, прильнула, словно желая раствориться. И, вытирая с лица слезы и почему-то поглядывая на молчащую Ани, рассказала о том, что произошло в Бермонте.

– Луциус утверждает, что она в коме, а не умерла, – с неожиданной твердостью добавила Василина. – Тело осталось живо, хоть и ушло в звериную ипостась, значит, душе есть куда вернуться. Я верю, что так и будет.

Что нам оставалось, кроме веры?

– Просто проклятие какое-то, – горько сказала я. – Может, и правда кто-то из предков провинился, а мы теперь расплачиваемся?

Ани остро взглянула на меня и задумчиво опустила глаза.

– Можно навестить ее? – жалобным голосом спросила Алинка и сняла очки. Глаза ее были красными, веки – припухшими. Впрочем, мы все, кроме Ани, Мариана и отца, прижимающего к себе Каролину, выглядели не лучше.

Василина покачала головой.

– Пока нет, Алиш. После полнолуния я договорюсь с Демьяном о визите. Он обещал держать нас в курсе, но сейчас у него в стране такая политическая ситуация, что не до нас. И мы с Марианом уезжаем в поместье. Полнолуние послезавтра, не хочу лишних тревог.

– Я продержусь здесь, Василина, – мрачно произнес Байдек. – Нет нужды, если это не вовремя.

– Дети ведь тоже почувствовали, – кротко ответила она. – Им там будет спокойнее. Поедем, Мариан.

– Но почему Пол так поступила? – расстроенно спросила Каролина. И снова Василина бросила на Ани быстрый взгляд, и снова от старшей повеяло холодом. Поругались? Что же там произошло такого, о чем нам не рассказывают?

– Потому что Демьян ей так же дорог, как и мы, Кариш, – вдруг сказала я сипло. – А ради любимого человека можно многим пожертвовать. Хотя я бы очень желала, чтобы она выбрала другой путь. Васюш. – Сестра подняла на меня несчастные глаза. – Только не вини себя. Мы все упертые. Если Поля так решила, то никто не смог бы ей помешать.

– Любовь – очень страшная вещь, – пробормотала Каролина.

И я не могла с ней не согласиться.

Мариан и Василина уехали утром, забрав с собой мальчишек и Мартинку. А я заставила себя пойти на работу. Были плановые операции, Эльсен надеялся на меня – как я могла оставить его? Старый хирург, когда я пришла, одобрительно хмыкнул и приказал готовить операционную. И я готовила – с гулкой головой и сухими глазами, – и подавала инструмент, и курила в перерывах, и заливалась кофе – и в минуты, когда эмоции захлестывали с головой, твердила себе: «Она жива. Вернется. Обязательно».

Волна отчаяния откатывалась, чтобы через несколько часов – или минут – вернуться снова, и внутри росло уже знакомое напряжение, заставляющее скрипеть зубами и думать о качелях над бездной. О том, что позволит мне стряхнуть его безопасно для окружающих.

По этой же причине я не хотела никого видеть. Старательно сдерживала свой злой язык с родными. Избегала Кати, хотя обещала встретиться с ней. И Мартина – но он, послушав мой бесцветный голос, настойчиво произнес:

– Я позвоню в воскресенье. И, если услышу опять эти безнадежные ноты, приду выколупывать тебя из скорлупы.

– Мне просто нужно побыть одной, Март, – вздохнула я жалобно. – Не обижайся. Я сейчас в неадеквате. Могу сорваться и натворить такого, что ты меня не простишь никогда.

– Я? – иронично удивился блакориец. – Девочка моя, даже если ты мне голову откусишь, я тебя пойму. Я и сейчас понимаю, – добавил он серьезно. – Трудно улыбаться и шутить, когда все внутри болит. Но я могу просто помолчать с тобой. Звони, когда понадобится, Марин.

Он действительно понимал.

В четверг я вернулась домой уставшей донельзя. Меня встретил Бобби, которому душевные терзания хозяйки не помешали радостно гавкать и тяпать за пальцы на ногах, просясь погулять. Пришлось выходить в парк.

Подросший пес носился под фонарями по снегу, распугивая синиц, слетевшихся к кормушкам, прыгал на деревья, лаял на прогуливающихся придворных, почтительно кланяющихся мне и приседающих в реверансах, обследовал подсвеченный разноцветными огнями ледяной городок, по традиции построенный на зиму и обожаемый Василиниными детьми. А я брела следом, кивая встреченным людям и задумчиво разглядывая расходящиеся в разные стороны дорожки. Так и жизнь. Рано или поздно приходит момент, когда надо выбирать свой путь. Станешь на него – и не свернуть больше. Вот и Пол когда-то давно выбрала свой. И думала ли она, что закончится он так? А если бы знала – стала бы что-то менять?

«Вряд ли. Жизнь не так важна. В конце концов, важно только то, ради чего ты живешь и ради чего готова умереть».

А ради чего живешь ты, Марина?

У меня не было ответа.

По возвращении меня ждал букет от Люка. Радостный, составленный из солнечных ромашек и небесно-голубых васильков. Пах он летом и немного – больницей, и я, стянув перчатки, обхватила его и с наслаждением вдохнула тонкий успокаивающий запах под недоуменным взглядом горничной.

– Что, Мария? – спросила я.

– Слишком простые цветы для вас, моя госпожа, – чуть сварливо ответила горничная.

Что бы она понимала в цветах.

Я достала телефон – там ожидаемо светилось сообщение.

«Немного радости для тебя».

Я уже переоделась к ужину и расслабленно курила, поглядывая в телевизор. Диктор вещал с серьезностью проповедника, сюжеты радовали позитивом и ударным оптимизмом, и я невольно улыбалась, косясь на яркие цветы.

До тех пор, пока не замелькали на экране кадры из Дармоншира. Ангелина и Люк в какой-то больнице, затем они же – на выставке цветов. Он держит мою сестру за руку, склоняется к ней, улыбается, глядит на нее, сощурившись, что-то говорит журналистам – о, как хорошо я знала этот взгляд и этот голос!

Восхищение в его глазах было неподдельным. И сестра смотрела на него так, как ни на одного мужчину на моей памяти. С приязнью. И одобрением.

Внутри полыхнула злость – я сжала зубы, схватила пепельницу и с яростью швырнула ее в экран. По стеклу побежали трещины, со звоном посыпались вниз осколки, телевизор замерцал и погас, а я вытащила из вазы букет, распахнула окно – сразу в лицо ударило холодом и снежной пылью – и выбросила его. И на ужин не пошла. Побоялась наговорить Ангелине гадостей. Разве она виновата, что я ревную? Безумно ревную. Безумно!

Змей Кембритч как почувствовал мое состояние – завибрировал на столике телефон, взорвался гулкими басами и ритмами, ускоряясь звуками рок-песни «Полночная дорога». Я успела возненавидеть ее, а Люк все не унимался – и я сердито нажимала на «отклонить вызов», пока не разозлилась окончательно и не выключила телефон.

В пятницу после работы Мария передала мне запечатанный конверт. Внутри был плотный лист бумаги с какими-то странными цифрами и знаками. Маленькая визитка, на голубом фоне которой был изображен пушистый белый одуванчик. И подпись «Суббота, 11 утра».

Я раздраженно смяла конверт, поискала взглядом мусорную корзину.

«Неужели выбросишь?»

Я с досадой шлепнула рукой по гладкой поверхности тумбочки. Любопытство, мой вечный спутник, уже просыпалось, мягко шелестело внутри, привлекая в союзники знакомые уже трепет и предвкушение.

«Нет. Конечно нет».

Внутренний голос обидно хмыкнул, но промолчал. А что говорить: и так знаю, кто моя самая большая слабость в этом мире.

Моих скудных познаний хватило, чтобы обнаружить среди знаков где-то виденные магические символы. И я, зажав в руке лист бумаги, пошла к нашей всезнайке.

Алинка была в спортзале – красная, мокрая, подтягивалась на перекладине. С большим, надо сказать, трудом. Увидела меня, выдохнула с облегчением и спрыгнула на пол.

– В понедельник зачет по физкультуре, – пожаловалась она, – а до нормы трех раз не хватает. Десять нужно. И вообще, старалась-старалась, а все равно недотягиваю.

– Все ты сможешь, ребенок, – я постаралась, чтобы голос звучал ободряюще. – Я к тебе за консультацией. Это что такое?

И я сунула ей послание от Люка.

– Это же координаты для Зеркала, – недоумевающе объяснила Алишка. – Так их записывают, если маг не бывал в месте, куда нужно открыть переход, и никого из знакомых людей там нет.

– Понятно, – протянула я. – А открыть сможешь по ним?

– Ты что, – с ужасом сказала сестричка, – мы только на третьем курсе будем учиться их строить. Тогда и приходи. – Она помрачнела. – Если я не вылечу до этого времени, конечно.

– Ребенок, – я погладила ее по плечу, – я вот вряд ли смогу хотя бы раз подтянуться. И ты еще полтора месяца назад не могла. А сейчас – семь раз! Да ты почти чудо совершила. Только разозлись – вот увидишь, и пробежишь быстрее всех, и перекладину от усердия погнешь. Я уже тебя боюсь – мне кажется, для тебя невозможного не существует.

– Скажешь тоже, – улыбнулась сестренка грустно, и в улыбке этой я увидела отголосок нашей общей тоски.

– Много раз скажу, – я дернула ее за косичку. – И вообще, уходи-ка ты из этой комнаты пыток, ужин через полчаса.

– Сейчас, – Алина вздохнула. – Еще раз попробую. Или два.

Из зала я вышла под ее сдавленное пыхтение.

Зигфрида я поймала, когда он уже одевался, спеша улизнуть от нас на выходные. Но магу не повезло. Он посмотрел на меня почти обреченно и послушно взял координаты.

– Сможете открыть? – спросила я. – Мне нужно туда завтра к одиннадцати.

– Смогу, – голос был несчастным.

Ну извините, господин Кляйншвитцер, все претензии отправляйте в Дармоншир.

– Тогда я зайду к вам с утра? – уточнила я.

– Конечно, ваше высочество, – сказал самый грустный маг на Туре, и я поспешила удалиться, пока меня не замучила совесть.

Хорошо, что Ангелины не было за ужином – она задерживалась в Теранови. Она бы точно поняла, что со мной что-то не так. Меня просто потряхивало от возбуждения. Мариан с Васей еще не вернулись с Севера, а младшие сестренки и отец легко приняли мое объяснение, что завтра я еду на ипподром. Тяжесть и вялость как рукой сняло – и лишь тихий голос внутри укоризненно шептал мне, что я в очередной раз сбегаю от проблем, что не время пускаться в приключения. Я была с ним согласна. Но если не отвлекусь, точно убью кого-нибудь – и лучше пусть это будет Дармоншир. Заслужил.

Суббота, 17 декабря

Утром еще более печальный, чем вчера, Зигфрид открыл Зеркало – и я шагнула в огромный серый ангар. Прямо передо мной были распахнутые высокие двери, и за ними сверкало бесконечное заснеженное поле. А на нем ярким полосатым пятном выделялся подпрыгивающий на снегу воздушный шар.

– Вам точно сюда, моя госпожа? – с сомнением спросил Кляйншвитцер. – Я могу подождать вас.

Я огляделась – натянутые от потолка до пола наискосок тросы, высокий помост, маты внизу, полки с какими-то сумками. Сердце застучало быстрее. Не может быть. Я всю жизнь об этом мечтала.

– Точно, Зигфрид, – уверенно сказала я. – Идите. Я позвоню.

Он исчез в Зеркале, а ко мне со стороны шара уже шагал какой-то человек. Низенький, плотный, с обветренным загорелым лицом.

– Здравствуйте, госпожа. Меня зовут Рич Самкинс. Я владелец этого клуба.

Говорил он по-инляндски, чуть картавя.

– Позвольте ваш пригласительный?

Я поколебалась и протянула ему «визитку» с одуванчиком.

– О, да, да! – воскликнул он. – Сейчас, одну минуту! Костюм, и потренируем посадку!

Начался инструктаж. Я скользила вниз по тросам, послушно сгибала ноги, пробегала вперед – и все смотрела в открытые двери, за которыми виднелось затянутое легкими облаками голубое небо. И, случайно повернув голову, наткнулась взглядом на выходящего из Зеркала Люка. Он поклонился, усмехнулся со своим обычным дерзким прищуром. Ничего не сказал. Просто стоял и смотрел на меня, а я сжимала зубы от его присутствия – и потом, когда он отошел в сторону и стал переодеваться, не могла не глядеть на его крепкие плечи и спину, на линию позвоночника, уходящую под ремень брюк. Худощавый, жилистый. Великолепный.

Еще через полчаса мы стояли напротив друг друга в корзине поднимающегося воздушного шара. Самкинс быстро повторял уже выученные наизусть инструкции. Не паниковать. По правилам шар опускается пустым, поэтому прыгать придется в любом случае. Свободное падение – с трех километров, длительность сорок секунд, считать до тридцати, затем дернуть кольцо. Если не дернуть – у новичков парашют раскрывается принудительно. Даже если не раскроется, снизу подхватит маг.

Земля, чуть покачиваясь, удалялась, я вдыхала морозный воздух, слушала шум горелки и смотрела в темные глаза молчаливого Кембритча, закрытые плотными очками, – и светло-голубая бесконечность за его спиной, с зимним, почти белым солнцем и светящимися желтым и розовым облаками манила меня так, что хотелось кричать. Я с детства мечтала прыгнуть. Но сначала не разрешала мама. Потом на это не было времени и денег. А после и вовсе не до этого стало.

Инструктор что-то говорил, хвастался, отмечал километраж – дышать становилось труднее, мороз усиливался – но мы не слушали его, прикованные друг к другу знакомым невозможным притяжением.

«Страшно?»

«Ну тебе же не страшно».

Он снова усмехнулся. Дыхание у меня от предвкушения прерывалось, и сердце стучало уже так, что слышно должно было быть на километры вокруг.

– Проходим облачность, – крикнул инструктор, и мы погрузились в вязкую влажную дымку. Вынырнули через несколько длительных минут. И полетели к солнцу – а под нами пышным взбитым ковром стелились белые облака. И дух захватывало от высоты, от виднеющихся в промежутках крошечных поселений, от расчерченных тонкими ниточками дорог заснеженных полей, щетины лесов и крутой линии горизонта.

– На борта! – скомандовал инструктор.

Я заледенела. Выдохнула. Люк, ухватившись за стропу, забрался на борт корзины, встав спиной к пустоте, – и в лице его, в глазах появилось что-то хищное, темное. Он посмотрел на меня, словно спрашивая: «Испугалась?» И я полезла тоже, хотя ничего не соображала от страха.

Борт оказался широким, и я вцепилась в стропы, с ужасом глядя себе под ноги – туда, где не было ничего. Только волнистое поле облаков. Адреналин в крови зашкаливал, и холода не чувствовалось, и мышцы болели от напряжения.

– Старт! – крикнул Самкинс.

Кембритч взглянул мне в глаза – и я задохнулась от требовательности в его взгляде, вздернула подбородок – и разжала пальцы.

Тридцать.

Медленно, лицом к солнцу, полетела вниз, раскинув руки и крича от страха и счастья – и видя, как от стремительно поднимающейся корзины отделяется мужская фигура в черном костюме – и, вытянувшись стрелой, летит ко мне.

Двадцать один, двадцать…

Я влетела в плотное облако – и тут меня нагнали, обхватили, с жесткостью вжались в губы губами, и я обвила его ногами, вцепилась руками. Мы словно зависли в невесомости. Не видно было ничего – мы крутились, парили в белом тумане и отчаянно, жадно целовались, и ветер свистел мимо, вокруг, яростно пытаясь отцепить нас друг от друга.

Десять… девять…

Облака вдруг кончились – ударило по глазам светом и пространством. Люк, обхватив меня за талию, еще раз прикоснулся к моим губам и четко, хоть и не расслышать было ничего, проговорил:

– Не злись.

И дернул за кольцо. Падение остановилось – меня рвануло вверх, раскрылся цветной купол парашюта, – но я смотрела не наверх – вниз. Туда, где сумасшедший Кембритч летел к земле.

Парашют он так и не раскрыл. Взметнулся прямо под ним снежный вихрь, поглотил, затормозил его – и аккуратно опустил на землю. Сработал маг. А я облегченно выдохнула и выругалась. А если бы не успел? А если бы у стихийника нос зачесался или маг чихнуть бы захотел в этот момент?

Когда я спустилась, Люка уже не было. И правильно. Нам опасно долго быть рядом друг с другом.

Губы мои горели от ветра и его поцелуев, и во всем теле была такая легкость, будто полет этот разом вышиб все тревоги, все переживания. Как заново родилась.

Только вот руки и ноги были слабыми и вспотела вся, оказывается. И голос сорвала. Но зато впервые за долгое время ощущала себя абсолютно и неприлично счастливой.

И во дворец я вернулась в блаженном опустошении.

Люк Дармоншир

Люк вышел из портала в своих покоях, тут же, скидывая куртку, двинулся к зеркалу. Облокотился на столик, внимательно посмотрел на себя.

Ничего необычного. За исключением совершенно идиотской полуулыбки на губах и покрасневшего лица.

Рука потянулась к телефону – позвонить Тандаджи. Но, с другой стороны, о чем его спрашивать? Скажи-ка, бывший начальник, почему мои галлюцинации приобретают устойчивый характер?

В двери деликатно постучали, и Люк отвернулся от зеркала, наблюдая, как в проем просачивается его одноглазый секретарь Майки Доулсон. Человек, который имел поразительный нюх на то, когда Люка можно застать на месте.

– Добрый день, ваша светлость, – учтиво поздоровался он.

– Добрый, – отозвался Люк, выбивая из пачки сигарету и прикуривая. – Я вас опасаться скоро начну, Майки. Признайтесь: вы установили здесь камеры и теперь следите за мной?

Секретарь побледнел.

– Лорд Дармоншир… Я бы никогда…

– Успокойтесь, Доулсон, – с досадой сказал его светлость, выпуская дым. – Видят боги, у вашего отца с чувством юмора куда лучше. Что у вас за дело? Опять пытка бумагами?

– Нет, – секретарь пришел в себя и отвечал уже с достоинством. – Ваша матушка, леди Шарлотта, здесь. Вместе с вашей сестрой и братом.

Люк внутренне застонал. Точно, Майки утром настиг его прямо перед отправкой в клуб и напомнил об обеде. Но ветер, адреналин и Марина отшибли память начисто.

На этой неделе Люк по просьбе матери отзвонился-таки младшей сестрице в Блакорию. И настойчиво пригласил ее в выходные навестить мать и присоединиться к семейному обеду, чтобы обсудить необходимые вопросы.

– Я занята, – буркнула сестрица. – У меня вообще-то сессия на носу.

– И ты прекрасно выделишь день на посещение Лаунвайта. – Люк педагогическими талантами не обладал, зато знал, как подкупать людей. – Приедешь – организую тебе на каникулах практику в королевском госпитале, в родильном отделении. Хотя, заметь, мог бы просто настоять, чтобы ты появилась. Мать скучает.

– Сам-то, – грубо ответила Рита, – часто дома появлялся? А она плакала. И по тебе точно скучала больше, чем по мне.

– Рита, – задушевно произнес лорд Лукас, пользуясь дедовыми наработками, – если не приедешь, тебя свяжут и доставят сюда. И никакой практики. С утра в субботу чтобы была у матери.

Он одобрительно послушал, как сестрица ругается, и положил трубку.

И вот сейчас предстояло спускаться и заседать за обедом в роли главы семейства.

– Мне нужно принять душ и переодеться, Доулсон. – Люк небрежно затушил сигарету, снял рубашку и под укоризненным взглядом секретаря бросил ее на кровать. – Сообщите, что я буду через двадцать минут.

Но перед тем как направиться в ванную, лорд Лукас Дармоншир подошел к окну и некоторое время задумчиво смотрел на покачивающиеся от ветра черные ветви деревьев. И потом, стоя под горячими струями душа, он нет-нет да и поглядывал в высокое зеркало на противоположной стене. Что за ерунда с ним творится? Помимо того, что он счастлив как щенок, конечно.

Из парашютного клуба он просто заставил себя уйти, хотя так изначально и планировал поступить. Но вцепившаяся в него в воздухе испуганная Марина, ее сухие и горячие губы, огромные синие глаза, потемневшие от страсти и адреналина, и собственное удовольствие, подкрепленное опасностью и возбуждением, были достаточным искушением, чтобы забыть о чести аристократа и данном слове. Которые он, надо сказать, с легкостью попирал при работе на Тандаджи.

Люк честно собирался выдержать назначенные ему два месяца. Но накануне была встреча с Ангелиной Рудлог, которая явилась в замок Вейн телепортом для участия в очередном публичном мероприятии. Невозмутимая, безупречная, красивая. В бежевом зимнем пальто с высоким воротником и широким поясом на тонкой талии, в сапожках на каблуках, делавших ее еще тоньше. Держалась она очень уверенно.

Уже прошли в прессе сюжеты о ситуации в Бермонте, но, как Люк ни вглядывался в невесту, ни следа тревоги или расстройства на ее лице он не обнаружил. Чувства скрывать она умела не хуже его самого.

– Сколько точно времени займет мероприятие? – ровно спросила принцесса, когда с приветствиями было закончено. – У меня еще дела.

– Три часа, не больше, – отозвался Люк. – Нас ждет машина, ваше высочество.

Она кивнула, подала ему руку и с легкостью спустилась по широкой лестнице замка Вейн к выходу.

– У вас прекрасный замок, – автомобиль уже развернулся и мягко двинулся по дороге, а Ангелина смотрела в окно, оценивая заснеженные владения нынешнего Дармоншира. – Когда он построен?

Светская болтовня им обоим давалась легко.

– В нынешний вид приведен около трехсот лет назад, Ангелина. Изначально был куда меньше, без башен. Могу провести вам экскурсию, если хотите, – любезно предложил Люк.

– Не думаю, что в этом есть нужда, – суховато ответила принцесса.

Кембритч усмехнулся. Естественно, он и не думал, что она согласится. Да и что он ей может показать? Что он вообще тут знает? Площадки башен, с которых он в детстве гонял наглых голубей и смотрел на море? Крышу, по которой лазил так, что мать чуть в обморок не падала? Подвалы, в которые пытался спуститься, надеясь обнаружить тайный ход, – но дед так и не показал его (кстати, надо поднять план замка и найти все-таки, куда он ведет). Или скучнейшую галерею Дармонширов, где были собраны, кроме портретов семьи, произведения известнейших мастеров?

Увы, живописи Люк не понимал. Зато любил местную библиотеку – очень старую, уютную: там в раннем детстве дед читал ему книги о приключениях. Наверное, только тогда Люк мог усидеть на месте – слушая выразительный голос старика. К сожалению, это бывало нечасто. Зато сохранилось дедово кресло, такое широкое, что они помещались в нем вдвоем и даже вместе с пледом, в который кутались зимой.

По словам старого герцога, в высоких шкафах можно было обнаружить экземпляры рукописных книг, которые и в королевской библиотеке найти было невозможно. Да, дед гордился своим замком и своей землей. И правил ею крепко. Не то что он, Люк.

Или можно было бы отвезти Ангелину на старую систему фортификаций, дугой обхватывающую герцогство со стороны Инляндии. Укрепления и форты остались с того времени, когда Дармонширы взяли себе слишком много воли, и монарх пошел войной призывать вассала к порядку. Закончилось все полугодовой осадой – дальше фортов войска не прошли – и, ко всеобщему удивлению, женитьбой овдовевшего к тому времени короля на наследнице замка Вейн. В детстве Люк облазил их все – и не раз солдаты гарнизонов, к которым были прикреплены форты, возвращали его обратно в замок. Но разве это будет интересно женщине, в жилах которой течет лед?

Люк еще раз посмотрел на профиль старшей Рудлог. Нет, все же чувствуется напряжение. Смотрит вперед, в одну точку, руки лежат спокойно. Чересчур спокойно.

– Сочувствую вашей утрате, – сказал Люк с некоторой неловкостью. Принцесса изумленно повернулась к нему. Глаза ее были ледяными, как и тон.

– Не нужно об этом, Лукас.

– Как ваша семья? – спросил он, подавляя желание заткнуться.

«Как Марина?» – хотел спросить он.

– Нам тяжело, – спокойно ответила она. Снова с холодком взглянула на него. – Вы хотите спросить о ком-то конкретном?

– Да, Ангелина.

Она помолчала и, когда Люк уже думал, что не ответит, заговорила:

– Марине всегда труднее нас всех. Она очень ранима. И впечатлительна. И я очень рассчитываю, – добавила она, – что эта информация не приведет вас к решению еще больше раскачать ее эмоциональное состояние. И вы не расстроите меня.

Он усмехнулся – иногда в тоне невесты прорезывались железные ноты наставников из кадетской школы. Только выражения у тех были подоходчивее.

– Вам не в чем меня упрекнуть, Ангелина, – Люк легко выдержал ее взгляд.

– Я знаю, – отозвалась она, отворачиваясь. – И, признаться, удивлена. Не думала, что вы ограничитесь цветами. И обойдетесь без публичных скандалов в Инляндии.

«Тандаджи, сукин сын, работает блестяще».

Ему удалось удержать спокойное выражение лица.

Знала бы она, чем он занимался всю эту неделю.

За неполный месяц регулярных встреч и выходов на публику Люк привык развлекаться, наблюдая за спутницей и пытаясь прочитать ее реакции, а то и провоцируя на отклик – очень аккуратно, из чистого любопытства. И все же начал замечать отголоски эмоций в мимике и жестах.

Чуть дрогнувшие ресницы при чрезмерно смелом вопросе от какого-то писаки. Тень недовольства во взгляде, когда проводишь большим пальцем по тонкому запястью. Предупреждающе напрягающиеся плечи, когда слишком сокращаешь дистанцию. Легкая улыбка в ответ на шутливый тон. Интересно, она вообще когда-нибудь смеялась от души, не оглядываясь на окружающих? Увлеченность и даже горячность – по сравнению с ее обычной холодностью, конечно, – при обсуждении политики. Теплел ее взгляд, только когда речь заходила о семье.

Тем не менее им всегда было о чем поговорить, и Люк находил в этом удовольствие, как и в том, что его сопровождает красивая женщина. Или он сопровождает ее. Неважно.

Наблюдал Люк и то, как легко меняется Ангелина при общении с разными людьми – от любезной с чиновниками и аристократами, сухой, почти высокомерной с журналистами и до внимательной и отзывчивой, пусть и без сердечности, с обычными гражданами.

Чем дальше, тем больше видел он и схожие с Мариной черты в лице старшей Рудлог, в ее жестах. Наклон головы, особенно когда недовольна чем-то. Линия губ – он иногда откровенно засматривался на них. Ровные плечи и манера выпрямляться, если ей что-то не нравилось или нужно было сосредоточиться.

Сегодня же, после неожиданных откровений Ангелины, вся эта схожесть стала еще очевиднее – и невыносимо захотелось хотя бы услышать оригинал. Люк честно продержался до вечера. И набрал-таки Марину.

Несколько скинутых звонков и отключенный телефон разбили в прах всю его выдержку. И, захоти она, не смогла бы найти лучшего способа разжечь в нем азарт.

И Люк, усевшись в любимое кресло, покусывая сигарету и попивая коньяк, улыбаясь и хмурясь, разработал очередной план. Действовать аккуратно. Зацепить за любопытство. Провести через сомнения и злость – Люк уже изучил привычки третьей Рудлог, и нежелание говорить означало только одно: что он снова в немилости. Оглушить, ошарашить острыми эмоциями. И при этом постараться сдержать слово – хотя бы формально.

Нужные звонки были сделаны, вся необходимая подготовка проведена – и все равно Люк до последнего сомневался, что она придет. С Мариной никогда и ни в чем нельзя было быть уверенным.

Она пришла. И он старался держаться поодаль и просто смотреть на нее. Боги, в одних ее глазах было больше жизни, чем во всей Ангелине.

А потом, когда его светлость уже летел к Марине сквозь обжигающий ледяной воздух, когда целовал в толще облаков, когда смотрел на нее – изумленную, растерянную, – понял, что если сейчас не переступит через себя, если они спустятся вместе, то из клуба он унесет ее к себе, даже если принцесса будет кричать, проклинать его и отбиваться. И даже если этим он спровоцирует войну между Рудлогом и Инляндией.

Сил хватило оторваться от нее, хотя в голове шумело, вытянуться стрелой и полететь вниз. И тогда-то и произошло то, что заставило сомневаться в собственном душевном здравии. Бьющий по лицу воздух вдруг стал ласковым, как руки матери, уплотнился, словно Люк несся к земле в струях щекочущей тело воды.

И он увидел ветер.

Все вокруг было ветром. Стелились по земле белесые широкие полосы ровного воздушного потока, подметая снег и качая деревья, поднимались над неровностями почвы светлыми волнами, играли в лесу маленькими серебристыми вихрями. Необыкновенно было красиво – темно-зеленый хвойный лес и тысячи танцующих завихрений среди деревьев, похожих на кудри прекрасной женщины. Вокруг самого Люка били вверх, расширяясь и закручиваясь, молочно-голубоватые струи. И кругом, насколько он мог видеть, поднимались ввысь, огибая облака, и спускались к земле широкими водопадами бесконечные светящиеся ветра. Холодные и теплые, влажные и сухие – он чувствовал их, ощущал кожей, несмотря на костюм, и казалось, что одно усилие – и он сможет полететь вместе с ними так далеко, как только возможно.

Люк так ошалел, что, только когда навстречу взметнулся вихрь и мягко принял его в свои объятья, понял: долетел до земли. И не сразу расслышал вопрос мага, подхватившего его в конце полета и интересующегося, все ли с ним в порядке.

– Прекрасно, – ответил Люк. А когда снова поднял глаза – вокруг все уже было нормально. И только высоко над ним под пестрым сине-красным куполом парила в небесах Марина Рудлог.

Его светлость полюбовался на нее немного, а потом кивнул магу, терпеливо ожидающему, чтобы открыть Зеркало.

И до сих пор он не мог прийти в себя.

Люк выкрутил кран холодной воды, выругался от острых ощущений – зато в душе́ воцарилось спокойствие. Все по порядку. Сначала обед, а потом уже разбираться.

Через несколько минут он уже здоровался с семейством, собравшимся в дубовой гостиной. Поцеловал мать, поднявшуюся ему навстречу из обитого кожей кресла, отметив, что она превосходно выглядит, едва ли не его ровесницей.

– Леди Шарлотта, – сказал он галантно, – вы просто светитесь.

– Я счастлива, что все мои дети рядом, милый, – с чувством ответила графиня и ласково погладила главу семьи по затылку.

Щеголяющий в форме братец отметился крепкими, почти костоломными объятьями.

– Берни, полегче, – просипел Люк, и двадцатилетний увалень тут же отпустил его, смущенно потер черную бородку и пробасил:

– Извини. Рад тебя видеть, Люк.

Кажется, малыш к нему действительно привязался, хотя встречались они всего-то пару раз в неделю – выкурить сигарету и поболтать в шутливом тоне.

А вот сестрица, стоявшая у окна, с убранными наверх длинными волосами, в синем платье до пола, наверняка подаренном матерью – уж очень недовольно она одергивала его и косилась на свое декольте, – сверкала в сторону Люка темными глазами и до ужаса была похожа на Кембритча-старшего.

– Боги, – произнес Люк, подходя к ней, – ты что, кудрявая?

– Всю жизнь такой была, – едко ответила Маргарета, – просто ты всегда смотрел мимо. А вот ты, – она окинула его взглядом, – выглядишь куда лучше, чем семь лет назад.

– Я и соображаю куда лучше, – согласился он, обнимая сестру. – Рад, что ты приехала. Прошу всех к столу.

Повара и слуги расстарались на славу, и собравшееся в роскошной, украшенной золотой лепниной столовой семейство некоторое время дружно отдавало дань восхищения превосходному густому и острому крабовому супу. Потолок столовой, к слову сказать, около двух веков назад разрисовывал известнейший художник, маэстро Фельдин, и теперь на Кембритчей и одного Дармоншира сверху смотрели пухлощекие и крутобедрые девы с внушительными грудями, стыдливо прикрытыми арфами, кистями винограда, кувшинами вина и клочками одежды. Бернард нет-нет да и поглядывал наверх, мечтательно вздыхая. Люка эти взгляды очень веселили.

Леди Шарлотта с легкостью поддерживала светскую беседу, расспрашивая Берни про успехи на военном поприще, а сестру – про учебу. И если первый разливался соловьем, периодически глядя на брата – и Кембритч видел в его глазах потребность в одобрении именно от него, Люка, – то вторая что-то бурчала в ответ и глаз почти не поднимала.

– В этом году сезон дебютанток открывается раньше, – как только слуги удалились, леди Шарлотта перешла в атаку. – Как раз не заденет твою сессию, Рита.

– Да не хочу я, – зло ответила сестра. – Мне еще четыре года учиться. И для чего? Чтобы выйти замуж?

– Милая Рита, – произнес Кембритч иронично, стараясь не давать прорезаться ехидству (сказывалось, ой, сказывалось общение с Тандаджи), – увы, родись ты какой-нибудь Бетти Смит, ты легко могла бы резать пуповины и принимать орущих младенцев сколько захочешь. И быть свободной от необходимости надевать платье стоимостью в годовую зарплату этой Бетти и идти в общество высших домов страны. – Он глотнул великолепного вина и аккуратно поставил бокал на кружевную скатерть. – Но так как тебе не повезло носить фамилию Кембритч, давай опустим все наши препирания и уговоры. Иначе я передумаю насчет разных вкусных вещей, которыми решил тебя поощрить, если будешь хорошей девочкой.

– Замуж не пойду, – отрезала Маргарета.

– Я пока не нашел отчаянного, который согласился бы тебя взять не глядя, Рита, – усмехнулся герцог, – поэтому этот вопрос тебе придется решать самостоятельно. Но для начала – сезон.

– Люк, – сестра решила сменить тактику, и в голосе ее прорезались жалобные нотки, – ты понимаешь, что сейчас, когда ты получил титул и принцессу Рудлог в невесты, меня начнут осаждать толпами? Да и вообще, почему я? Тебе скоро тридцать шесть, а ты еще не женат! В конце концов, Берни старше меня! Давайте его женим.

Бернард побледнел и чуть не подавился супом.

– Ты осторожнее, Рита, – ехидно сказал Люк, – а то останется у тебя только один брат. Берни, в отличие от тебя, блистает уже три сезона. Набирается опыта.

– Знаю я, где он его набирается, – проворчала сестра. Бернард из бледного стал красным и опасливо покосился на мать. Та сделала вид, что ничего не слышала, пригубила вино и отставила бокал.

– Маргарета, – произнесла она примиряюще, – никто пока не говорит о замужестве. Но выезжать давно пора. Я и так дала тебе время, хотя нужно было начать выводить еще в шестнадцать. Но если твой дебют не состоится этой весной, пойдут сплетни. Это никому не нужно.

– Обо мне? – фыркнула младшая Кембритч. – Да обо мне на фоне слухов о Люке никто и не вспомнит.

– Цени это, – небрежно отозвался новоявленный глава семьи. По сути, Риту он понимал и, если бы не просьба матери, не стал бы давить. Но тут пришлось проявить коварство: – Если посетишь сезон, на замужестве настаивать до твоего выпуска не буду. Только если сама захочешь. В конце концов, аристократические дома Инляндии ежегодно поставляют на балы сотни жаждущих найти себе мужа девиц. Тебе продержаться одну весну, а потом привыкнут и перестанут обращать внимание.

Рита задумалась, а леди Шарлотта послала сыну благодарный взгляд.

– Ладно, – со вздохом согласилась сестра.

– Но гардероб подбираю я, – строго сказала графиня Кембритч. – И примешь компаньонку в квартиру – не хватало еще, чтобы тебя скомпрометировали. И тебя будет посещать учитель танцев и этикета. Прости, Рита, но твои манеры ужасны. Два года вне дома – и ведешь себя как простолюдинка.

Сестра уныло болтала ложкой в супе, демонстрируя отсутствие тех самых манер.

– Мама, – отвлек воодушевленную графиню Люк, – скажи-ка мне. А в чем, кроме умения понимать животных, проявляется наша родовая магия?

Леди Шарлотта настороженно взглянула на него – и он отметил и этот взгляд, и тревогу в глазах.

– Дед твой боль хорошо умел снимать, – ответила она, – у меня куда слабее это, но, слава богам, ни разу вы у меня не кричали от колик или прорезывания зубок. Да и с животными я не очень, так, успокоить могу, если понадобится. Погоду чуем, но ты это и сам знаешь.

– У меня с животными совсем слабо, – грустно сказала Рита, – это у Бернарда хорошо. Зато я чувствую, где у человека что болит. И органы чувствую, если ладонью провести… правильно ли работает всё.

– Я собак слышу, – пробасил Берни. – И они меня слушаются. И вообще… хотел сказать, что после военного училища я, скорее всего, пойду второе образование получать.

– И кем же ты хочешь быть, милый? – удивилась леди Шарлотта. Рита тоже подняла голову, с одобрением взглянула на брата – видимо, она что-то знала.

– Ветеринаром, – смущенно пробормотал Бернард и как-то неловко посмотрел на Люка. – Ты ведь не будешь против?

– Ну, во всяком случае, у нас в семье всегда найдется кому присмотреть за беременными и собаками, – саркастически заключил Люк. – Главное, что в монастырь никто не уходит. Мам, и это всё?

– Всё, – подтвердила леди Шарлотта. – Твой отец тоже имеет ментальные способности – он отличный оратор, повышенный дар убеждения. Как и у тебя, сынок.

– Я думал, это все мое бесконечное обаяние, – усмехнулся Кембритч. – А это отцовское наследие, оказывается.

– А почему ты спрашиваешь? – спросила она уже с откровенной тревогой и тут же осеклась.

Люк покачал головой.

– Интересно просто. А у Инландеров какой дар, кроме виталистического и ментального? – поинтересовался он. – Я в детстве много сказок слышал….

– Что белые короли ночами превращаются в летучих огромных змеев… – загробным голосом произнес Берни.

– И что могут смотреть из любого зеркала, – подхватила его тон Рита.

– А еще как-то один из Инландеров заставил врага съесть свое собственное сердце, – провыл Бернард.

Леди Шарлотта с отвращением посмотрела на отбивную, которую перед ней как раз поставили.

– Это невозможно, Берни, – снисходительно пояснила Рита.

– Эту байку я тебе сам рассказывал, Берни, – усмехнулся Дармоншир. Брат насупился. – Зато ты слушал, открыв рот. Мам, а ты ничего не скажешь?

– Я не знаю, Люк, – ответила она несчастным тоном. – Дом Инландер хорошо хранит свои секреты.

Он кивнул и успокаивающе улыбнулся ей. Хотя очень хотелось спросить, не светились ли у его величества Луциуса глаза, когда тот прижимал леди Шарлотту к стенке.

Люк невольно поморщился и перевел разговор на события в герцогстве.

Позже он все же набрал Тандаджи. Мозг требовал информации, и просто необходимо было прояснить один вопрос.

– Тандаджи, слушаю.

– Майло, – вкрадчиво проговорил Люк, крутя в пальцах зажигалку. Потянулся – после прыжка тело побаливало. – Скажи мне не как глава разведки, а как друг. Что случилось со мной между тем, как меня проткнул гигантский муравей, и тем, как я попал в Инляндию?

– Тебя лечили, – ровно отозвался тидусс.

– Меня много раз до этого лечили, – ехидно сообщил Люк, – и либо в яде этого животного было какое-то неизвлекаемое галлюциногенное, либо, мой молчаливый начальник, ты от меня что-то скрываешь. А так как анализы крови у меня, можно сказать, идеальные…

– …И это очень удивительно для твоего образа жизни. Что касается твоего вопроса – это государственная тайна. – Ну кто бы кроме Люка мог заподозрить, что Тандаджи издевается. – Так что думай сам, лезущий туда, куда не зовут, и скорбный головой Дармоншир.

– Хм, – Люк вытянул из пачки сигарету, зажал ее зубами и развалился в кресле, скидывая ботинки. – Значит, это касается королевской семьи Рудлог?

– Если ты еще хоть слово произнесешь, придется тебя ликвидировать, – зловеще предупредил тидусс.

– Уже боюсь, – нагло протянул Люк. – Спасибо за подтверждение неучтенного фактора.

– Что-то случилось? – поинтересовался Тандаджи с кажущейся небрежностью.

– Это тайна, – мстительно проговорил Люк и с удовлетворением затянулся.

– Это тебе тайна, а мне одной головной болью меньше, – равнодушно отозвался начальник Зеленого крыла. – Кстати, рад, что научил тебя заметать следы. Чую, именно ты организовал одной из моих подопечных сегодняшний подвиг, а доказать не могу.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – с максимально честными интонациями сообщил Кембритч и забросил ногу на ногу. Ему стало совсем хорошо.

– А вот врать надо еще потренироваться, ваша светлость.

– Ты какой-то подозрительный стал, Майло, – настроение выросло до совсем замечательного.

– Завершаю разговор, – сухо сказал Тандаджи, – не трать мое время.

– И я был рад тебя слышать, полковник, – с теплотой проговорил Кембритч и положил трубку. И с этим приподнятым настроем Люк пошел пересматривать свои записи о встречах с родными погибших аристократов из списка наследования. Было, было в их рассказах нечто общее. Только вот объяснения он получить не мог, хоть со времени бала в Дармоншир-холле ни дня не проходило без нужных встреч.

И, признаться честно, он наслаждался этим расследованием. Снова его потряхивало от азарта, и заскучавший было без дела ум работал как надо, и добыча информации требовала определенных артистических усилий… наконец-то Люк занимался тем, что доставляло ему ни с чем не сравнимое интеллектуальное удовольствие.

Кабинет был готов для мозгового штурма. Стояла на тяжелом столе чистая пепельница, аккуратно лежали рядом сигареты и зажигалка, заманчиво поблескивал коньяк в хрустальном графине («Потом, – мысленно пообещал ему Люк, – если голова откажется работать»), встреченный им по пути из покоев в кабинет Доулсон уже наверняка спустился в кухню, чтобы принести хозяину кофе.

Да. Кофе и сигарета. Что может быть лучше для раздумий.

Коньяк насмешливо подмигнул бликом на хрустале.

Люк сел в свое – он уже привык называть его своим – удобное кресло. Разложил перед собой записи веером, как карточную колоду. И принялся за чтение.

Нынешний герцог Роберт Таммингтон, чья мать погибла, поскользнувшись в ванной, был ровесником брата Люка, Бернарда. Титул свалился на лорда Роберта в семнадцать лет, и, видимо, под его тяжестью герцог скукожился, при своем высоком росте и явной схожести со всей высшей аристократией – и им, Люком, – напоминая книжного червя в очках. Однако высказывался он разумно, четко, и Дармоншир даже прикинул, просматривая записи, не отдать ли несчастного на растерзание Маргарете. Сестра быстро поставит его перед необходимостью выпрямиться, выработать командный голос и силу воли. Титул был равным, а Таммингтоны числились даже ближе к трону, чем Дармонширы: если Люк уходил далеко за третью сотню, то мать нынешнего герцога считалась тринадцатой, а сам Таммингтон наверняка едва ушел за сотню.

На балу, который Люк давал в честь принятия герцогского титула, молодой человек отсутствовал, но на предложение встретиться, обсудить взаимодействие между землями ответил согласием и со всей положенной любезностью.

Разговор долго шел о торговле – и, признаться, Роберт Таммингтон разбирался в вопросе куда лучше собеседника. Вывести его на откровенность, не вызывая подозрений, было необходимо, и Люк не отказался от предложенного виски – и намеренно частил, заставляя очевидно непривычного к алкоголю герцога пить вместе с собой. Через час молодой лорд расслабился, снял очки, щеки его покраснели. Для Люка полбутылки виски были так, легкой разминкой, и он, похлопывая собеседника по плечу, предложил выпить еще. Через час Таммингтон был готов, и Кембритч приступил к расспросам.

– Мой дед очень похвально отзывался о вашей матери, – сказал он, покачивая в ладони бокал с виски, – жаль, что не довелось с ней познакомиться.

– Матушка погибла два года назад, – объяснил лорд Роберт чуть сбивчиво, – я в то время учился, она управляла герцогством. Несчастный случай. Впрочем, – он вздохнул, – я не очень-то удивился, как бы ужасно это ни звучало. Знаете, Дармоншир, с ней постоянно что-то случалось. То запнется на ровном месте и с лестницы упадет, то каблук подвернется, то чуть под машину не попадет. Мы уж думали, проклятье на ней, вызывали мага – но тот посмотрел, сказал, нет ничего.

– А мага как звали, не помните? – небрежно поинтересовался Люк.

– А вам зачем, лорд Лукас? – насторожился Роберт. Видимо, недостаточно был пьян.

– Есть у меня подозрение, что на мне тоже проклятье, – развел руками Дармоншир и тут же долил слишком хорошо соображающему визави еще алкоголя. – Превосходный у вас виски, Таммингтон, – он отсалютовал и допил из своего бокала. – Хочу вот провериться у надежного специалиста.

– А, – успокоенно проговорил молодой человек, довольно бодро заглатывая свою порцию. Люка даже совесть уколола на мгновение: «Спаиваешь беднягу, да?»

– Он практикует в Лаунвайте, Ирвин Андерис, – вспомнил лорд Роберт. – Но, видите, нам не помог. Матушка, правда, смеялась, что она просто такая невезучая по жизни.

– А давно это началось? – Люк с сомнением посмотрел на бутылку, на собеседника. Глаза у того уже были расфокусированные, красные. Но все-таки долил ему виски.

– Сколько я себя помню, – запинаясь, поведал Таммингтон. – За детские годы, сами понимаете, ручаться не могу, но последних лет десять точно. А у вас?

– А у меня – недавно, – успокоил его Люк. – Может, и перестраховываюсь, но нужно проверить.

– Понимаю, – пробормотал Таммингтон. Встал, покачнулся.

– Э-э-э-э, дружище, – благодушно произнес лорд Лукас, – вам, видимо, нужно отдохнуть. Я откланиваюсь.

– Да, – молодой лорд неуверенно потер глаза, – извините, Дармоншир, но я, пожалуй, не смогу вас проводить.

– Ничего, – успокаивающе произнес Люк. – Буду рад видеть вас у себя.

К визиту к графине Уэфри он готовился с особой тщательностью. Графиня приняла его вечером – еще немного, и это было бы неприличным. Провела по большому дому в Лаунвайте, рассказывая про супруга. Но все это были общие слова. «Я так скучаю по мужу, Лукас…», «Он был замечательным человеком». Вывести на четкое изложение, не вызвав подозрений, никак не получалось, и он выжидал, не теряя, впрочем, времени зря – аккуратно поддерживал ее под локоть, изображал, что засматривается на ее губы и тело, вставал волнующе близко.

Благородная дама едва заметно краснела и опускала глаза.

Печаль ее была вполне искренней, но и в серых глазах проскальзывали ожидание и томность, и светло-рыжие волосы были взбиты с особым кокетством, и декольте было не просто намекающим – кричащим. Впрочем, Люк себе не отказывал в удовольствии оценить и чуть раздавшуюся вширь фигуру бывшей любовницы, и налившиеся груди, и очень даже аппетитную задницу, подчеркнутую узким платьем.

Духов графиня не жалела, и, хотя он любил такие сладковатые, чуть резкие ароматы на женщинах – они лучше всяких слов говорили «возьми меня», – тут же вспомнил Марину Рудлог, от которой пахло только ею самой, очень тонко и будоражаще.

Действовать нужно было очень осторожно. Будет неприятно, если те, кому он нанес визиты, встретятся и решат обсудить разговор с ним. И если Таммингтон вряд ли четко вспомнит, о чем они беседовали, то с графиней нужна была другая тактика. Так, чтобы потом она даже не думала проговориться или раскрыть обстоятельства, при которых состоялся разговор.

Они спустились в маленькую гостиную в покоях графини. Обнаружившаяся здесь же служанка, наполнив чашки чаем и сделав книксен, удалилась. Люк подождал, пока за прислугой закроется дверь, поднялся и пересел на диван, почти вплотную к печально вздыхающей хозяйке дома.

– Джейн, – произнес он проникновенно и взял ее ладонь в руку, мягко сжал. – Благодарю вас за то, что рассказали мне о друге. Пожалуйста, не сердитесь, но вы будто подарили мне встречу с ним. И я позволил себе принести вам ответный подарок. В знак признательности. Пообещайте, – он чуть склонился к ней и скользнул пальцами выше, к локтю, – что не откажетесь.

– Это неправильно, Лукас, – прошептала она, но руку не отодвинула и всем телом потянулась к нему.

– В конце концов, – он понизил голос, – мы были близки.

Графиня склонила голову, но он успел увидеть признаки возбуждения: и чуть покрасневшие щеки, и взволнованно поднявшуюся во вздохе грудь.

– Вы так красивы, – проговорил он почти ей на ухо, – думаю, это оттенит вашу красоту еще больше. Посмотрите, Джейн.

Графиня осторожно протянула руку к плоской коробочке, открыла – Люк как бы невзначай положил ладонь на женскую спину, повел пальцами вниз. Дама ахнула.

– Но, Лукас, это великолепно!

Конечно, великолепно. Алмазный гарнитур – колье, серьги и браслет.

– Позволите? – спросил он. Графиня смущенно кивнула, и Люк осторожно надел на нее колье, словно мимоходом коснувшись груди. Поднял глаза, оказавшись к женщине очень близко.

– Джейн, память о бедном Уэфри не дает мне покоя. Мне кажется, если бы я был рядом, несчастья бы не произошло. Успокойте мою совесть, милая, – он коснулся ее губ, и глаза женщины затуманились, – расскажите, что же случилось.

– Вы не смогли бы ничего сделать, – тем же взволнованным шепотом ответила графиня, – он последнее время был сам не свой, Лукас. Очень рассеянный.

Ее пальцы расстегнули две пуговицы на его рубашке, и Кембритч отвлеченно подумал, что тело привычно реагирует на женскую ласку.

– У вас такие нежные руки, – сказал он хрипло, сам поражаясь, какую чушь несет. – Джейн, что значит сам не свой?

Она подняла на него потемневшие глаза, вздохнула – и пришлось поцеловать ее в шею со всем усердием. Как всегда, внутри Люка оставался тот, кто холодно наблюдал за происходящим со стороны, просчитывал и подсказывал варианты поведения. Только с одной женщиной это не работало. Только с одной.

– Постоянно подвергал себя опасности, – графиня тяжело дышала, говорила сбивчиво: все это – и разговор о муже во время соблазнения, и действия потенциального любовника – ее возбуждало. – То все нормально было, то целыми днями какие-то происшествия. О-о-о, Лукас…

Грудь ее правда была волнующей.

– Дальше, Джейн, – проговорил он ей в ухо, стягивая платье с плеча. – Дальше…

– Как будто рассеянность на него нападала и целыми днями… не… везло.

– И в день смерти так же, милая Джейн?

– Да-а-а, – она уже расстегнула на нем рубашку, и мягкая ладонь осторожно касалась его груди, спускаясь все ниже и периодически замирая от смелых действий бывшего любовника. – Это днем… случилось… Ах, Лукас, вот так, да… а с утра на него люстра упала, чуть-чуть мимо… оскол… ками… порезало… потом у машины… тормоз… не сработал…

Верхняя часть платья уже была спущена, и Люк любовался на роскошное белье, выбранное с очевиднейшим прицелом.

– Он домой вернулся… – герцог распустил ей волосы, – пошел… в кабинет. А через полчаса нашли его внизу, у окна…

Он узнал, что хотел. Люк тяжело вздохнул – проскальзывала, ой проскальзывала шальная мысль закончить начатое – и натянул платье обратно на женские плечи. Со вселенской печалью посмотрел в недоумевающие серые глаза.

– Вы даже не представляете, что я хочу сейчас с вами сделать, Джейн, – сказал он тихо, обводя линию ее скул. – Но это сильнее меня. Не могу… простите меня. Вы такая страстная и великолепная, а я слаб. Ощущение, что я на могиле друга соблазняю его супругу. Я так хочу вас, так ждал этой встречи… и не могу. Вы простите меня?

Графиня всхлипнула и прижалась к нему пышной грудью.

– Это вы меня простите. Я так порочна!

– Вы великолепны, – успокаивающе сказал Люк, поглаживая ее по спине.

– Я так любила мужа, – прорыдала она ему в плечо. – И теперь, когда вы сказали… Ведь уже четыре года прошло, Лукас! Я думала, что смогу с вами, но вы правы, нельзя!

– Не плачьте, Джейн, – говорил он, морщась – слезы мочили рубашку, – это я во всем виноват. Ну же, милая, посмотрите, перед вами мужчина, который, если бы не муки совести, с наслаждением бы стал вашим. К сожалению, не могу предложить вам руку и сердце из-за известных обязательств… И, как оказалось, просто быть с вами тоже не могу.

Женщина плакала долго, и Кембритч терпеливо успокаивал ее, утешая раненую гордость и пытаясь сгладить разочарование. Наконец Джейн Уэфри успокоилась. Отстранилась от него, улыбнулась с усилием.

– Я даже рада, что так случилось, – сказала она, аккуратно прикасаясь салфеткой к покрывшимся пятнами щекам и красному носу. – Мне стало гораздо легче, Лукас. Словно у нас получилось отпустить его, не предав. Я думала, что уже не смогу нормально жить.

– Конечно, сможете, – произнес он, застегивая промокшую рубашку, – вы еще так молоды. И достойного мужчину найдете.

– Но не вас, – сказала она с неожиданной проницательностью и трезвостью.

– Не меня, – усмехнулся он, – увы. Прощайте, Джейн. Спасибо вам.

Он поторопился уйти. Малышка Джейн провожала его на удивление задумчивым взглядом, словно что-то поняла о нем.

В дверь постучали – Люк отвлекся от записей, поднял глаза. В кабинет вошел величественный Доулсон, с некоторой даже лихостью державший на кончиках пальцев тяжелый поднос. Молча, почти не морщась от сигаретного дыма, выставил всё на стол, налил кофе, поклонился и вышел. И Люк, сделав глоток обжигающего напитка, продолжил чтение.

Побывал он и на зимних скачках, хотя это ему не доставило удовольствия. И там разговорился с другом одного из погибших аристократов, которого затоптал лично им выученный и выращенный жеребец.

Пришлось сходить и в один из великосветских мужских клубов. Не «Поло» Билли Пса, конечно. Уровня, установленного наркоманом Доггерти, достичь пока не удалось никому. Но и тут все было на высоте: роскошная обстановка, карточные столы и бильярд, отзывчивые девушки, категорический запрет на присутствие прессы и вынос происходящего здесь наружу. Только лиц в этом клубе не прятали и внешние приличия старались соблюдать. Там, под парами алкоголя и дорогих сигар, Люк убедительно проигрывался старому барону Томарду, у которого с деньгами было не очень – и чей внук тоже оказался в числе тринадцати погибших. Пил, наливал барону за свой счет, оглаживал юных прелестниц с умелыми ручками, прижавшихся к нему по бокам, шепотом подсказав одной из них подсесть к противнику – и разомлевший от неожиданной удачи старик после очередного куша поведал ту же историю. Одно к одному. Череда несчастных случаев и закономерный финал: у машины лопнуло колесо, и семнадцатый в списке наследования улетел в реку.

Отыгрываться Люк не стал. Информация стоила потраченных денег.

Мать еще одного погибшего, графа Хеммингема, Люк застал на кладбище. Старушка, как ему доложил Леймин, каждую неделю по четвергам исправно ходила на могилу уже восемь лет. И прийти туда с цветами, якобы случайно столкнувшись с женщиной, было довольно просто. Как и разговорить ее – вдовствующая графиня готова была рассказывать про сына бесконечно и после представления и нескольких минут общения пригласила Люка выпить чаю. С ней он был деликатным и обходительным, почти трогательным, слушал с участием, вздыхал и потирал покрасневшие от сочувствия глаза, качал головой. Все как обычно. И попрощалась с ним старушка, будучи совершенно уверенной в том, что нынешний герцог Дармоншир – необыкновенно приятный и милый во всех отношениях, глубоко чувствующий и понимающий человек.

Сын ее был поздним, тщательно оберегаемым ребенком. Муж умер рано, и вся любовь оказалась направлена на отпрыска. Он только-только был представлен ко двору, поступил в королевскую военную академию – и на второй год службы, стоя на карауле во время сильного ветра, попал под снесенный вниз ураганом кусок кровли.

Картина складывалась понятная, и Люк, выйдя из дома вдовствующей и очень одинокой графини, несколько минут жадно вдыхал зимний морозный воздух пополам с привычной снежно-дождевой пылью Лаунвайта. От общения с графиней Хеммингем осталось тягостное чувство. Но вместо того чтобы поехать домой отдохнуть, Люк сел в машину, выжал газ и понесся к магу, который делал заключение о проклятии в семье Таммингтон.

Устал, да. Но, как охотничий пес, вставший на след, уже не мог отказаться от расследования, и азарт будоражил его так, что он периодически втягивал носом воздух и скалился от предвкушения.

Все-таки титул делал свое дело – герцога Дармоншир в офисе Ирвина Андериса приняли без записи. Маг держал частную практику и явно процветал: офис находился в деловом центре Лаунвайта, в роскошном здании, и секретарь у волшебника была очень даже, хоть и немного вертлявая, и помещение оказалось сплошь увешано грамотами и сертификатами.

– Я к вам за консультацией, – сказал Люк, усаживаясь в кресло в обставленном как комната психолога кабинете. Окна во всю стену, сверкающая чистота, белые стены, минимализм, милые мелочи, на которых можно остановить взгляд. Маг располагающе улыбнулся и кивнул. Тоже отработанные жесты и мимика. Как почти все инляндцы, он был тощ, рыжеволос и бледнокож. На вид ему казалось лет сорок, но кто знает этих магов?

– Слушаю вас, – приятным голосом откликнулся Андерис. – Сделаю все, что смогу, ваша светлость.

– Вы ведь специалист по проклятиям, – продолжил Люк. – Мне вас рекомендовали как лучшего в этой области.

– Это преувеличение, – скромно улыбнулся маг. – Позвольте вашу руку, милорд?

Люк безропотно протянул ладонь через стол, и стихийник некоторое время держал ее в руке, закрыв глаза и к чему-то прислушиваясь.

– На вас никаких проклятий нет, – удовлетворенно сказал Андерис. – Ни свежих, ни родовых – я чувствую их до седьмого колена. Ауру я вижу не глазами, этот уровень мне недоступен, увы, но чувствую точно, да.

– Да я, собственно, не по поводу себя, – усмехнулся Дармоншир.

Маг подобрался, глаза его похолодели.

– Ваша светлость, – проговорил он почтительно, – если вы хотите узнать о ком-то из моих клиентов, то я сразу скажу: все происходящее здесь строго конфиденциально. Как на исповеди, никто и никогда ничего не узнает. Поэтому и вы лично можете быть спокойны. Это же спокойствие я обеспечиваю всем своим посетителям.

– Хорошо, – протянул Люк. – Тогда чисто теоретически, господин Ирвин. Это можно?

– Конечно, – успокоенно кивнул маг.

– Предположим, с каким-то человеком долгое время происходят несчастные случаи. Очень долгое. И из-за плотности этих случаев один из них не может не стать для него фатальным. Однако маг никакого проклятия на нем не обнаруживает. Есть ли какое-то другое объяснение? Например, если проклятие навел более сильный маг – можете ли вы, если вы слабее, не ощутить его?

– Нет, – пробурчал Ирвин, – я все равно почувствую. Я на этом специализируюсь, ваша светлость. Я даже после смерти некоторое время могу уловить остаточные вибрации проклятия. Возможно, какой-нибудь недоучка и не увидит, но не я. Что касается невезения… Скажу вам честно, но рассчитываю, что это останется между нами.

– Обязательно, – пообещал Люк.

Маг вздохнул.

– Девяносто девять процентов того, что считают сглазом, действием проклятия, наговора, – простая человеческая глупость. И особенности характера, в том числе и семейного. Женщина жалуется: мол, прокляли, замуж выйти не могу, как и мать моя, как и бабушка. На иную и без разбирательства глянешь – сразу понятно, почему замуж не берут. А иногда чуть копнешь – а там в семье такой характер, что у бабушки, что у потомков, что даже растения не выживают, куда там мужику. Или, например, муж загулял. Жена бежит ко мне: приворот, снимите! А чуть мои ребята начнут расследование – так муж этот половину Лаунвайта уже осеменил. Диагноз – не приворот, а обыкновенная распущенность.

– На вас и сыщики работают? – понимающе спросил Дармоншир. Андерис ответил ему спокойным взглядом.

– Конечно, ваша светлость. Мое время дорого, и, если в обращении все очевидно, зачем мне напрягаться?

Люк задумчиво покрутил в руках неизвестно как оказавшуюся там сигарету. На автомате достал во время разговора, видимо.

– А как же про́клятые предметы? – спросил он. – Я слышал много баек. В королевском музее, например, лежит алмаз Терхи, который якобы приносит владельцам смерть.

Маг поморщился.

– Тоже большая часть – вранье, ваша светлость. Сами понимаете, там, где деньги, где такие знаменитые камни, много желающих их себе прибрать. Вот и случаются с владельцами неожиданности.

– Но бывает и по-иному, да?

– Да, – неохотно согласился Ирвин. – Но проклятия на вещи – сложная работа. У каждого из таких «мастеров», – слово это он произнес с презрением, – свои секреты и способы маскировки. В отдел МагКонтроля попасть не хочется, а денег хочется. Вот и стараются умельцы. Какие-то предметы начинают работать только при контакте с телом того, кому хотят причинить вред, а остальное время находятся в спящем режиме. И обнаружить подобный предмет очень сложно. Какие-то активируются через много лет, чтобы никто не связал вещь и несчастье. Много секретов, ваша светлость. Да что там говорить, – досадливо махнул рукой маг, – иногда какая-нибудь бабушка-самоучка такого наворотит от вдохновения, чистым самопалом, что и не раскрутишь. Проклятия вообще тонкая вещь, ваша светлость. Бывает даже так, что на одного человека накладывается заклятье, которое активируется вторым человеком и именно этому второму приносит несчастье.

Люк напряженно думал, сопоставлял.

– Господин Ирвин, – спросил он. – А можно ли, например, внушить человеку склонность к саморазрушению?

Маг тоже задумался.

– Это уже сфера менталистов, и сильных менталистов, ваша светлость. Чисто теоретически можно внушить мысли о суициде. Или подавить инстинкт самосохранения. Но, повторюсь, это нужно обладать очень большой силой.

«И это никак не объясняет лопнувшее колесо или падение в ванной», – подумал Люк мрачно.

– Понятно, – он поднялся. – Спасибо вам за потраченное время, господин Андерис. Надеюсь, в моем отношении политика конфиденциальности тоже будет соблюдена.

– Конечно, – твердо пообещал маг. – А что касается времени – вы его достаточно щедро оплатили, ваша светлость.

Кофейник пустел, а Люк всё просматривал листы со своими пометками, вспоминал, пытаясь вычленить неучтенную деталь. Что-то, способное натолкнуть его на след злоумышленника.

Итак. Во всех рассказах проскальзывает одна общая черта – смерти происходили как нелепейшие несчастные случаи. И в большинстве своем перед гибелью люди переживали череду неудач и происшествий.

Но при этом самый напрашивающийся вывод – о наведенном проклятии – отметается тем, что графиню Таммингтон проверял опытный специалист. Да и вряд ли служба Розенфорда не обратила на это внимания и не пригласила бы мага для проверки погибших.

Остается предположить, что все это простые совпадения («Конечно», – ехидно прозвучал в голове голос Тандаджи). Или что есть какой-то надежный способ маскировки проклятия.

Люк хмыкнул. Вряд ли на внутреннюю безопасность работают слабые маги. И возникни подобное подозрение у следователей, то его бы не отмели, пока не проверили бы досконально.

А может, его и не отмели? И ты, Кембритч, пришел сейчас к тому, что давным-давно известно Розенфорду.

Но ведь дела закрыты. Если о проклятьях известно – то почему закрыты? Не покрывает ли милейший глава службы безопасности преступников? Не участвует ли он сам в зачистке возможных претендентов на престол с какой-то неведомой целью?

Так, Люк, стоп.

Дармоншир с тоской повернулся к графину с коньяком и все же встал, плеснул себе немного в бокал. И выпил.

Ты пришел к тому, с чего начинал. Сделай Розенфорд хотя бы шаг в сторону от преданности короне, и похожий на унылую собаку Инландер выпотрошил бы его мозги, не меняя выражения лица.

Люк раздраженно поставил пустой бокал на стол. Подумал и налил себе еще.

А если проклятие все-таки на предметах? Или, как сказал маг, активируется каким-то человеком? Или все-таки внушение, а остальное – просто несчастные случаи? Кто-то же заставил барона Уотфорта выстрелить в Люка на охоте?

Если, конечно, барон не обычный криворукий идиот.

Люк застонал от злости – он ходил по кругу. Сжал зубы, потянулся за сигаретой. Щелкнул зажигалкой, прикуривая, и глубоко затянулся.

Спокойно. На неделе будет встреча с Леймином, посмотрим, что они успели нарыть. И Билли Пес отчего-то молчит. И еще. Не пообщаться ли с теми, кто входит в первые двадцать пять пунктов из списка наследования, но еще жив? Вдруг кого-то из них тоже и прямо сейчас преследуют несчастные случаи?

План действий привычно успокоил, и Люк, набросав несколько пунктов срочных дел, удовлетворенно откинулся в кресле. Распутает он этот клубок. Обязательно распутает, не будь он Люком Кембритчем.

Вторая половина декабря, Пески, Тафия

Владыка Четерии слово держать умел. Поэтому нашел время среди свалившихся на него городских забот, оставил во дворце молодую жену и полетел в Йеллоувинь.

Опять его приняли как дорогого гостя, и снова возглавлял встречающих высокомерный и почтительный чиновник Винь Ло. Но дракон долгих церемоний разводить не стал. От отдохновения и омовения отказался, приказал позвать тех, кто полетит с ним в Пески, и накрыть обед прямо на берегу озера, среди цветущего золотого императорского сада. И после обеда долго в этом самом озере плавал.

А когда вышел – ждал его на берегу императорский внук Вей Ши, одетый в шелка и золото, со слугой, что держал сумки с пожитками. Дракон ухмыльнулся, поцокал языком, но ничего не сказал: если захотел юноша покичиться знатностью рода напоследок, так холодный воздух в полете быстро дурь из головы выдует.

Ждала Чета и делегация чиновников с местными аристократами для встречи с Нории. И далеко от важных господ заметил дракон крупную фигуру массажистки, что стояла, опустив голову, рядом с еще какой-то женщиной и ребенком. К ним он и направился, одевшись.

Приблизился – женщины рухнули на колени, растянулись на траве.

– Что же ты, Люй Кан? – спросил Четери недоуменно. – Я же тебя не в рабство беру.

– Просить хотела, великий, – ответила массажистка приглушенно. – Откажешь – так тому и быть. Это моя сестра, Ану Кан, и мой племянник. Одни мы друг у друга. Не могу я их оставить. Возьмешь моих родных с собой? Она детский врач, педиатр, работать умеет, лишним ртом не будет.

Четери услышал знакомое слово и обрадовался.

– А сестры-акушерки у тебя нет? – поинтересовался он небрежно. – Нет? Ну и ладно. Найду. Полетели?

Первыми он приказал устроиться женщинам. Затем – делегации. А после – уже новоприобретенному ученику, поколебавшемуся, но поклонившемуся учителю с должным почтением. Чет глянул на будущего императора почти одобрительно.

– Слугу оставь, Вей Ши. У меня ученики сами всё должны уметь.

– Но как же? – засуетился стоявший тут же Винь Ло. – Нельзя оставлять благородного воина без помощи! Кто будет стирать ему одежду и чистить оружие?

– И на ночь одеялом укрывать… А клинок держать тоже помощник будет? – усмехнулся дракон.

Ученик уничижающе взглянул на побледневшего Винь Ло, поджал тонкие губы, взял у растерянного слуги вещи. Терпеливо дождался, пока Четери обернется и все рассядутся. И только потом полез назад, мимо почтительно молчащих сановников и красных от смущения женщин.

Так, с толпой людей на спине, Владыка Четерии и отправился в Пески.

Было, было искушение поиграть в воздухе, дабы к Нории почтенные йеллоувиньцы прибыли достаточно устрашенными, но это оказалось бы не-дип-ло-ма-тич-но. Поэтому летел он ровно, быстро и через несколько часов уже опускался во внутренний двор своего дворца.

Света, как всегда, вышла встречать его – красивая, загоревшая, прохладная. Удивленно посмотрела на спускающихся со спины мужа гостей – не ожидала, что их будет так много, – остановила взгляд на женщинах.

– Это помощницы тебе, жена, – сказал Четери после того как обернулся и выпил чашу крови. Пил жадно, но Света смотрела не морщась, только спросила: «Еще налить?» Дракон мотнул головой – его глаза медленно приобретали обычный цвет. – Обещал же, что врача найду, – добавил он, принимая из ее рук одежду. – Сестра доброй Люй Кан лечит детей. А сама Люй Кан имеет волшебные руки. Массаж делает. Не смог оставить ее там.

Светлана настороженно осмотрела опустившую глаза в пол крупную массажистку, ее сестру, испуганно прижимавшую к себе мальчонку лет пяти, решила, что соперничеством тут и не пахнет, и кивнула. Повернулась к расположившемуся неподалеку стройному йеллоувиньцу, немного синеватому от холода, с длинными черными волосами и узкими темными глазами, и шепотом спросила:

– А это кто?

– А, – вспомнил Четери. – Это мой ученик. Вей Ши, подойди, – позвал он. И, когда внук императора, чуть задержавшись, приблизился, приказал: – Это моя жена, Светлана. Слушай ее как меня. Говорит она на рудложском, поэтому с ней общайся на ее языке.

– Каких она кровей? – не глядя на Светлану, величественно поинтересовался молодой человек. Света улыбнулась – голос у него был приятный, даже чуть напевный, но, как у всех йеллоувиньцев, очень непривычно для рудложского уха ходил от низких и агрессивных, быстрых модуляций до высоких, почти женских.

– Простых, – усмехнулся Чет с обманчивым спокойствием, внимательно отслеживая мимику ученика.

– Мастер, – глухо, глядя в сторону от Светланы, проговорил тот. – Для меня нет позора подчиняться вам. И клялся я только в этом. Но я не могу служить женщине, тем более простолюдинке, вся слава которой – в ее муже.

Света покраснела и тут же забеспокоилась, примиряюще коснулась руки Чета – не разозлился бы. Йеллоувиньские делегаты, перед которыми и выступал наследник, скромно и терпеливо стояли рядом и молчали, ожидая, чем закончится первое противостояние гордого Ши и учителя.

– А на кухне есть у нас работа? – небрежно поинтересовался Чет у Светы. Та неуверенно кивнула. – Там ведь трудится повариха? Думаю, ученику стоит сначала подраить котлы под командованием поварихи. Тогда подчиняться жене Владыки будет не зазорно.

– Я воин, а не прислуга! – вспыхнул Ши, тонкие губы его изогнулись.

– Воин? – рявкнул Четери, да так, что одетые в шелка сановники качнулись назад в испуге. – Какой ты воин, сосунок?! Ты не воин, ты даже не куколка воина еще, так, тело с руками и ногами. Здесь даже полотер выше тебя, потому что знает и умеет делать свою работу. И запомни: жена моя – с этого дня госпожа над тобой. Понял?

Ши непреклонно выпрямился. Чет покосился на сжавшую его руку Светлану и продолжил уже тише, но со стальной жесткостью в голосе:

– Гордыня – первый враг того, кто учится бою. Так что, – дракон оглянулся, – вставай на ворота, будем гордыню проветривать. На одной ноге, руки в стороны. Спустишься только в кухню, котлы драить. И только после того, как у жены моей попросишь разрешения.

Принц насмешливо хмыкнул, побежал к воротам, полез наверх, как обезьяна, и встал на створку, подняв ногу в колене.

– Света, – предупредил Чет, – не жалей.

– Ну ты и грозный, – прошептала Светлана, сделав большие глаза, – детей наших тоже так гонять будешь? Теперь я понимаю, откуда у тебя прозвище Гроза.

– Это не ребенок, а нахаленок, – отмахнулся Владыка Тафии с усмешкой. – Не научится подчиняться мне – не сумеет подчиниться мечу. Пусть стоит.

Света еще раз, через головы застывших с каменными лицами и старающихся не оборачиваться йеллоувиньцев, посмотрела на парня. Тот держался упрямо, разглядывая город, и черные волосы его струились по ветру. Створки вдруг дернулись – и Ши покачнулся, но устоял. Во двор заходили слуги, удивленно рассматривая невиданное украшение на воротах и громко обсуждая его на своем языке.

– Пойдем, почтенные, – вежливо сказал Четери обеспокоенным йеллоувиньцам, – отдохнете, поедите, и дальше полетим. Владыка Нории ждет нас к вечеру.

Чиновники все как один поклонились ему, затем – удивленно улыбнувшейся Свете и зашагали за хозяином дворца в благословенную тень, оставив своего будущего господина и императора изображать цаплю на тяжелых кованых воротах. Света осталась с женщинами.

– Вы понимаете рудложский? – спросила она.

– Очень плохо, госпожа, – с достоинством ответила массажистка. – Но мы научимся. Если вам не угодно наше присутствие, мы уйдем, не обижайтесь на мужа.

– Да куда вы уйдете? – удивилась Светлана. – Тут пустыня кругом. Вы скажите, вам лучше при дворце жить или в своем доме?

– Не для дворца мы, госпожа, – почтительно сказала Люй Кан. – Мы же не благородных кровей.

Света, по правде сказать, растерялась. Чет принял решение, а куда девать прибывших – непонятно.

– Вы ведь врач? – вспомнила она, обращаясь к сестре массажистки. – Но здесь, к сожалению, нет лекарств.

– Я травы знаю, госпожа, – с еще более жутким акцентом проговорила целительница. – И не только детей лечить могу.

– Прекрасно, – обрадовалась Света. – Травы на рынке можно купить, хоть они и дорогие. Давайте так. Вы пока поживите во дворце, походите по городу, присмотрите себе дом. Деньги на обустройство и закупку трав я вам выдам, а как готовы будете – переедете. Вы начнете во дворце работать, а вы – дома принимать людей. Можете взять помощников. Станете у нас первым медиком Владыки.

Женщины напряженно вслушивались в ее слова, переглядывались.

– Пойдемте, – решила Светлана. – Сейчас вас накормят, а потом я попрошу служанку помочь вам, провести по городу. Не стесняйтесь обращаться к ней, а если понадобится – то и ко мне. Пока у нас тут бардак и все по-простому, но жизнь наладится.

И жена дракона сама повела опешивших сестер в роскошный дворец драконьих Владык.

Нории принял йеллоувиньских гостей ласково, а вот Чету, собиравшемуся сразу после прибытия улизнуть, коротко сказал:

– Побудь на встрече, тебе это понадобится.

– Зачем? – буркнул Четери.

– Если останешься один, – спокойно пояснил Нории, – тебе нужно будет знать, о чем мы договаривались.

Мастер клинков сверкнул глазами.

– Нории, – рыкнул он. Вздохнул, успокаиваясь. – Последний раз прошу. Заклинаю тебя. Скажи ей о проклятии. Скажи о терновнике. Сил моих нет видеть, как вы, два упрямых дурака, к смерти идете.

– Проблемы должны решать мужчины, – с каким-то неживым спокойствием повторил ему Владыка Владык уже сказанное однажды. Глаза его были пусты, и сила изливалась таким потоком, будто он решил за несколько дней опустошить себя, отдав жизнь земле. – И думаешь, как отнесется она к тому, что в несчастьях ее семьи повинны мы? Ты не знаешь характера этой Рудлог. А я знаю. Знаю, что теперь по своей воле она никогда не вернется. Поэтому не спорь со мной. Хватит об этом.

– От тебя идет холод, – проговорил Четери тихо. – Ты думаешь, я могу принять это?

– Придется, – ответил Нории жестко. – И не иди против меня, друг. Я вижу, о чем ты думаешь. Запрещаю тебе с ней говорить.

Мастер клинков сжал зубы.

– Это уже не мудрость, Нории. Это гордость. Только-только одного юнца на ворота за нее выставил. Может, и тебе встать? Проветриться?

– Лучше потом дай мне бой, Чет, – усмехнулся Владыка Истаила. – Отвлечься сейчас мне очень нужно.

Чет кивнул, покачал головой и промолчал. И принял участие в долгих велеречивых переговорах, которые продолжились и на следующий день. Впрочем, и ему они принесли пользу: чиновники, впечатленные показательным наказанием наследника, настойчиво предлагали дракону ту помощь, которая понадобится для Тафии. И Чет, подумав и вспомнив все, что говорила ему мать Светланы, продиктовал им свои пожелания, пообещав, что все будет щедро оплачено. Врачи. Больница. Школа. Хотя бы один супер-маркет. В котором обязательно должны быть детские товары. И книжный магазин с литературой на рудложском языке.

Светлана дожидалась мужа во дворе. Давно уже было темно, она зевала, но упорно ждала. Маячащий на воротах плотной тенью наследник ее так и не позвал, хотя пережил и жаркий день, и двигающиеся туда-сюда створки, и к концу светового дня выглядел уже мрачным, по сторонам не глядел, и руки его, раскинутые в стороны, периодически подрагивали.

Жалость в ней, конечно, плескалась, но не столько к «нахаленку», сколько к Чету. Это же сколько он выдержал в таком обучении, пока научился так танцевать с оружием?

В медленно остывающем дворе вдруг уплотнился воздух, встал серебряной гладью, и оттуда шагнул профессор Максимилиан Тротт. Кивнул Свете, снисходительно вытерпел поцелуй в щеку.

– А Чета все еще нет, – грустно сказала Светлана. – Сегодня, наверное, не будет занятия, Макс.

– Я думал, может, сигналка разладилась, – с сомнением произнес маг. – Вот и пришел в обычное время по ориентирам. Ну, раз нет, обратно пойду.

– Подожди, я хоть молока тебе попрошу налить, – Светлана вскочила. – А может, поужинаешь со мной? Подождешь? Вдруг вернется?

– Нет, – сухо отказался Тротт.

– Ты когда ел сегодня? – словно не слыша его, спросила Светлана. Макс промолчал, и она вздохнула. – На кухне стоит готовая еда. Полчаса – и можешь идти. Все равно тебе надо отдохнуть после перехода.

Слуги быстро накрыли столик прямо во внутреннем дворе, у фонтана. И Света, не обращая внимания на молчаливость гостя, развлекала его беседой. Он видимо расслаблялся, и жареную баранину ел уже с удовольствием, и на вопросы отвечал не так, будто одолжение делает.

В один из моментов оглянулся, недоуменно задержал взгляд на воротах.

– А это кто?

– Второй ученик, – сообщила Светлана жалостливо. – Наказан.

Макс задумчиво всмотрелся в едва видимую тень и вдруг хмыкнул – представил себя там, на воротах. И ведь встал бы.

– Хороший метод воспитания, – сказал он насмешливо и совсем по-человечески, – студентов бы так учить. Хорошо, что наш ректор с драконами знаком не был.

Он потер переносицу, встал.

– До свидания, Света.

– Может, переночуешь у нас? – спросила она с сомнением. – Тут такой воздух, знаешь, как спится? Я еле по утрам вылезаю из кровати.

– Нет, – ответил инляндец ожидаемо. – Я пойду. Четери мое почтение.

Макс исчез, а Света решила все-таки идти спать. И легла ведь, но сон не шел – вся изворочалась, сбила простыни, и тщетно накрывала голову подушкой, и ложилась на место мужа – не могла заснуть, и все тут. Вздохнула, накинула легкое платье и пошла во внутренний двор.

Тяжелое дыхание стоящего на воротах парня она услышала еще с галереи. Остановилась, переживая. Нарушить просьбу Чета? Или все же не помогать?

Все-таки подошла.

– Эй, – позвала она тихо. – Как тебя там? Май Ши? Спускайся давай. Хватит с тебя.

– Уходи. Как великий воин мог взять в жены женщину простых кровей? – раздался сверху злой голос. – И тебя он предпочел моей сестре? Прекрасной деве рода Ши?

Света улыбнулась и пообещала себе приласкать Чета по возвращении.

– Скажу твоему мужу, что ты мужчину без него принимала, – продолжал очень уж дерзкий ученичок. – И что приказ его нарушила не отпускать меня. Вот он тебя и выгонит.

– Ну ты и дурачок, – без обиды сказала Светлана. – Спускайся, герой, кому говорят. Я тебе приказываю. Отоспишься – и завтра на кухню.

– Учитель сказал стоять, значит, буду стоять, – высокомерно ответила тень на воротах. – И меня зовут Вей Ши, женщина. Такие, как ты, обращаются ко мне господин Вей Ши.

– Господин Вей Ши, – с иронией произнесла Света, – ты будешь с беременной женщиной спорить? А что скажешь учителю, если я ноги сейчас застужу?

Парень молчал, и пришлось пойти на военную хитрость.

– Ой, – крикнула она и чуть не рассмеялась от ненатуральности, – живот прихватило! Ох, не дойду до кровати!

И для правдоподобности согнулась и обхватила себя за живот.

Рядом раздался стук – парень спрыгнул с ворот и застонал, тряся затекшей ногой.

– Ну что ты, – произнес он растерянно, – обопрись на меня, говори, куда идти.

– Да конечно, – едко ответила Светлана, – тут еще кто на кого опираться будет. Пойдем, покажу тебе твою каморку. Покоев не заслужил, уж извини, поселю, куда муж распорядился. И ко мне нужно обращаться на «вы», господин Вей Ши. Ну что? Обратно полезешь? Или пойдешь со мной? Все равно ведь уже спустился.

Она, не оглядываясь, пошла вперед. За ней, нахмурившись и прихрамывая, шагал наследник Желтой империи, мрачно рассуждающий, что все женщины коварны, а простых кровей – особенно. И теперь учитель будет уверен, что он слаб и воспользовался первой возможностью уйти от наказания.

Чет прилетел во второй половине следующего дня. Обнял подошедшую Светлану, оглянулся на ворота.

– Пожалела-таки? – спросил он и усмехнулся. Аккуратно провел ладонью по ее животу, поцеловал в висок.

– Я заснуть не могла, – жалобно ответила Света, ластясь к нему, гладя по спине и просительно заглядывая в глаза. – Не сердись. Тебя не было, я себя каким-то палачом почувствовала. Совесть замучила. Четери?

– Я так и думал, – сказал он и добавил со строгостью: – Я не сержусь, но, Света, не балуй мне учеников. Насколько ты сумеешь, конечно.

– Я постараюсь, – пообещала она. Муж только хмыкнул недоверчиво. – Очень-очень. А сейчас нас ждет обед, – проворковала она ему в шею. – Вкусный.

– Самое время, – проворчал дракон. – У меня от этих пе-ре-го-во-ров голова гудит. Так что срочно кормить меня и ласкать.

– Это как раз то, что я умею, – успокоенно пробормотала Светлана. – Кстати, Чет, сюда Макс приходил. Не дождался сигнала, забеспокоился.

– Усердный, – проговорил Четери с удовольствием. – Вот что, жена моя. Задание кормить, – он сжал ее и куснул за ухо, – и ласкать, – Света замурлыкала и потерлась о него, – остается в силе. А потом я тебя снова покину ненадолго. Увлеченность нужно вознаграждать… хотя и рано ему, но рискну.

* * *

Профессор Максимилиан Тротт завершал дела в лаборатории, когда на запястье мягко завибрировала и сжалась сигналка от Четери. Однако природник, заканчивающий плести сложную вязь заклинания нового зелья для министерства здравоохранения, даже не дернулся. Чуть отвлечешься – и погубишь плод почти недельной работы. Настойка на основе сафары южной. Человек, принявший ее, может не спать до пяти суток, а потом, вколов деактиватор, спокойно вернуться к нормальному режиму. Мозг и тело на пятый день действовали так же четко и бодро, как на первый, правда, отоспаться после деактиватора было жизненно важно.

Макс запечатал флаконы с экспериментальными образцами, рядком выставил их на полку, оглядел свою сверкающую лабораторию – и шагнул в Зеркало, как-то мимоходом вспомнив, что не обедал и не ужинал.

На Тафию уже спускались ласковые бархатные сумерки. Все так же мирно плескал фонтан во внутреннем дворе и витал над лазурно-белой плиткой душистый, чуть приторный аромат южных трав и цветов. В стороне, на ступенях у выхода из дворца, угрюмо и упорно начищал какой-то котелок молодой йеллоувинец, видимо, тот самый второй ученик, и скрежещущие звуки от его усердия казались в этой мирной тишине неуместными. На вышедшего из перехода Макса парень посмотрел с любопытством, тщательно скрываемым под маской равнодушия. Тротт присмотрелся – и чуть не присвистнул от удивления. Аура у несчастного посудомоя была очень примечательной.

– Здравствуй! – весело крикнула Светлана. – Молоко у фонтана, попей!

Она забралась на резную, выложенную мозаикой скамью с ногами, скрестила их и выглядела как отдыхающая на курорте. Рядом с ней сидел Чет, лениво откинувшись на спинку скамьи, и поглаживал длинный кожаный сверток, лежащий на коленях, периодически касаясь пальцами Светиной стопы. Между супругами россыпью лежали яркие солнечные мандарины, один из которых и чистила Светлана, добавляя сладости и горечи в воздух.

Макс приветственно кивнул в ответ, вздохнул – внутри от этого запаха заворочался голод, накладываясь на слабость от перехода, – и торопливо пошел к фонтану, взял кувшин с молоком и принялся жадно пить, чувствуя, как почти мгновенно согревается и наполняется силой тело, как крепнут дрожащие руки. Потом умылся, снял рубашку, повернулся к учителю. Мастер клинков уже вставал навстречу.

– Я обещал тебе меч, – сказал дракон торжественно, но это не казалось ни пафосным, ни смешным. – И искал его для тебя – но эти клинки позвали меня, хотя ты и не обучен сражаться обеими руками. Ну ничего. Если покорятся тебе, если выдержишь – научу. Бери. И терпи.

Он развернул сверток, и Макс задохнулся от совершенно детского восторга. Там лежали клинки. Тонкие, изогнутые, льдистые и сверкающие голубоватым лунным холодом. Один чуть меньше другого, с черными рукоятями. От оружия шла чуждая холодная сила, колющая протянутые ладони, отталкивающая, словно магнитом. Четери смотрел внимательно, выжидающе, и Тротт преодолел сопротивление и взял их. И чуть не заорал – руки до плеч прострелило электрическими дугами, клинки раскалились добела – и истаяли, впитавшись в ладони.

– Приняли тебя, – сказал Четери довольно, не обращая внимания на обожженные руки ученика. Макс, сжав зубы и помотав головой, чтобы стряхнуть с ресниц слезы, лечил себя, и боль отступала, оставляя голову пустой, а его самого – совершенно измотанным. Света отвернулась, опустила голову, зато новый ученик поглядывал на него с плохо скрываемой завистью.

– Теперь они всегда будут с тобой, – продолжал дракон. – Слились с твоей аурой, и позвать их сможешь где угодно. Это Дезеиды, Смерть несущие, клинки моего учителя, мастера Фери. Он сам создал их из своей энергии, в них жива частица величайшего воина. Позови их сейчас. Мысленно представь в руках.

Макс дернул пальцами – и в ладони легли черные рукояти. Уже ласково, холодя кожу, прочно уместившись в руках, словно всегда там и были. Как для него сделанные. Идеальные.

– Спасибо за честь, мастер, – с трудом произнес Тротт и поклонился.

– Будь достоин их, – строго проговорил Чет. – Учитель мог нанести сотню ударов, не касаясь земли. Когда мы сражались с ним, на деревьях рядом не оставалось листьев, а люди падали, неспособные вынести звук схватки.

– Но почему ты не взял их себе? – недоуменно спросил Тротт.

Чет усмехнулся.

– К тому времени, как учитель умер, я уже умел создавать свои.

Он развел руки – и в его ладонях появились сияющие клинки.

– Начнем, – сказал он просто. – Объясню тебе отличия.

И он терпеливо начал обучение. Показывал позиции, основные движения, порыкивал, когда что-то не удавалось, и явно сдерживал себя, скорость движения.

– Утром встаешь – и повторяешь. Спать ложишься – и повторяешь, – говорил Четери. – Тогда тело само перестроится на бой двумя руками и будет действовать, не подключая сознание. Помни: с двумя клинками для тебя неважно, сколько вокруг врагов. Важна только твоя скорость. И ритм.

В конце, когда снова дрожали и наливались свинцом руки, а ноги стали заплетаться, Четери вдруг ускорился, начал обидно вспарывать кожу кончиками лезвий, и опять запах собственной крови и невозможность защититься вызвали ярость – а с ней пришла и скорость, и усталость отступила, и последние минуты во дворе разносился непрерывный звон оружия и звук легких шагов сражающихся.

Достать дракона не удалось – лезвие клинка Четери полоснуло по бедру, нога подвернулась, и измученный Тротт рухнул на землю. Перевернулся на спину, чувствуя, как холодит плитка кожу, и глупо улыбнулся, глядя в черное небо с сияющей пылью звезд. Клинки медленно истаивали в руках.

Чет косился на него с усмешкой, протирая оружие. Подошел к ученику.

– Левая рука у тебя совсем слабая, – сказал он недовольно, поднимая Макса за ладонь. – Запястье, пальцы. И дыхание с непривычки сбил. Плохо, ученик. Не так плохо, как я думал, но похвалить не могу.

– Будет лучше, – сипло сказал Макс, залечивая свои раны. – Обещаю.

– А куда ты денешься? – весело удивился Четери. – Тренируй руку. Отжимайся на пальцах.

Света подошла к мужу с полотенцем, и тот облился водой из фонтана, протер тело.

– Смотри, – приказал дракон и опустился на плитку. Светлана присела на край фонтана, откровенно любуясь мужем. – Отжимаешься сначала в обычной позиции, потом упор на пальцы, – Чет легко поднялся-опустился несколько раз, – потом правую убираешь, – он поднял руку, но отжимался так же легко, – а потом груз на спину. Света, встань на меня.

– Я не груз! – с притворным возмущением возразила Светлана. Но сняла тапочки, осторожно прошла по ногам мужа к спине, встала, удерживая равновесие. Чет даже не поморщился.

– Держишься?

– Угу, – и взвизгнула – Четери опустился вниз, поднялся, снова опустился. – Подожди, – сказала она, дракон застыл, – я лучше сяду.

Светлана осторожно села, скрестила ноги и заулыбалась – муж под ней ходил вверх-вниз, и ощущения были, будто ее на качелях катали. Наклонилась, обхватила его за шею и тихо, горячо прошептала на ухо:

– Ты такой сильный, Четери.

Дракон смешливо фыркнул, опустился на землю, подождал, пока она сойдет.

– Пробуй, – сказал он Максу, снова присосавшемуся к кувшину с молоком. – Чтобы окрепнуть, в день нужно делать минимум пятьсот раз на пальцах. Но не переусердствуй, груз добавляй постепенно, чтобы не вывернуло запястья и суставы.

И Тротт, хоть сил не было вообще, послушно опустился на плитку, завел правую руку за спину и начал отжиматься. Чет его не останавливал – с наслаждением пил какой-то ягодный морс и блестящими глазами поглядывал на заливающегося потом обладателя кучи научных наград и степеней.

Макс сломался на третьей сотне. Упал на плитку, больно приложившись подбородком, и закрыл глаза. В ушах шумело, пальцы болели, левую руку он почти не чувствовал. Услышал шаги – и перевернулся, сел. Над ним стоял дракон, и на лице его была прямо-таки отцовская гордость.

– Я доволен твоим упорством, – сказал Чет. – Вставай. Обмоешься, и будем ужинать. И, – он понизил голос, – сделай лицо не таким страдающим, а то Светлана от жалости уже готова плакать.

Света потерла нос и извиняющеся улыбнулась Максу.

Воскресенье, 18 декабря, Блакория

С утра у дома придворного мага Блакории появился нежданный посетитель. Потоптался на крыльце, сдернул перчатку и решительно нажал на звонок.

В доме было тихо и сонно. Даже повар на кухне посудой погромыхивал деликатно, приглушенно, и почти неслышно шуршали метелками горничные, собирая пыль, да дворецкий просматривал на свет хрустальные бокалы, дабы укорить потом прислугу за найденные пятна.

Звонок привел дворецкого в недоумение – все знакомые хозяина знали, что в такую рань приходить бесполезно. Слуга аккуратно запер бокал в шкафчик и неспешно двинулся к двери.

На пороге стоял молодой человек лет девятнадцати, ежась от мороза, и, хотя одет он был тепло, щеки его уже покраснели и в носу хлюпало. Однако вид он имел решительный и даже отчаянный.

– Я к ректору фон Съедентенту, – выпалил он и постучал ногой о крыльцо. Звук получился деревянный.

– Господин ректор по делам академии принимает на рабочем месте, – сухо ответил дворецкий. – Сейчас выходной, молодой человек, беспокоить его я не буду.

– А я по его заданию, – довольно нахально высказался студент и потер ладонью красный нос. – Он говорил, это очень важно! А в университете его застать невозможно, я всю неделю пытался…

Дворецкий поколебался.

– В любом случае раньше полудня он не сможет вас принять, молодой человек.

– Я… подожду здесь, – жалобно сказал студент и шмыгнул носом. – Это правда важно и срочно.

Слуга с каменным лицом оглядел посетителя, подумал, что вряд ли барон обрадуется, если носитель важной информации примерзнет к порогу и скончается тут же от холода, и отступил в сторону. Опять придется вызывать огонь на себя.

– Проходите. Я провожу вас в малую гостиную. Выпьете чаю, согреетесь. Будем надеяться, лорд фон Съедентент быстро… освободится. Как вас представить?

– Руфус Винхальтер, – молодой человек топал за дворецким, разматывая с шеи широкий колючий шарф и с восторгом глядя на большую прихожую, на тяжелые двери и мрачноватую обстановку. Никто из студентов здесь не бывал, а вот он теперь сможет рассказать друзьям, как живет ректор. Зашел в гостиную и, скинув на кресло пуховик, подбежал к камину, протянул к огню руки.

– Как здесь здорово, – сказал он с восторгом. Обернулся, наткнулся на предупреждающий взгляд сопровождающего. – Я не буду ничего трогать, честно. Я подожду.

Мартину фон Съедентенту спалось очень сладко. Было тепло, где-то на краю сознания мозг улавливал потрескиванье поленьев в камине, и одеяло было мягким, и снилась барону какая-то приятная чушь с зелеными полянками и прогуливающимися по ним лошадьми. И он с удовольствием бы досмотрел сон до конца, но этому помешала суровая реальность в виде голоса дворецкого, призывающего хозяина проснуться.

– Виктор, – прорычал очень злой будущий ландграф, открыв один глаз и узрев нарушителя, – уволю к чертям собачьим! Пошел вон!

Дворецкий, на всякий случай держась подальше от кровати, с каменным лицом повторил:

– Простите, милорд, но я подумал, что это важно для вас. Вас дожидается господин Винхальтер, ваш студент. Он сказал, что здесь по вашему заданию.

– Какому к чертям заданию! – рявкнул барон в подушку и натянул на себя одеяло. – Не было у меня никаких заданий! Гони его прочь!

Дворецкий незаметно покачал головой и направился к двери. С тех пор, как хозяин внезапно примкнул к секте, проповедующей воздержание, характер его сильно испортился. А раньше, бывало, выпустишь из спальни девиц, принесешь кофе, и тебе еще и премию вручат от приподнятого настроения.

– Постой, – вяло пробубнил из-под одеяла Мартин и неохотно высунул наружу ногу, пошевелил пальцами. – Я вспомнил. Лучше бы не вспоминал. Так, отвлеки его, накорми…

– Уже, милорд, – почтительно сказал Виктор.

– Еще неси, – приказал Март, – студенты всегда голодные, сколько ни корми, мне ли не знать. Я сейчас очухаюсь, мозги в рабочее состояние приведу… Завтрак мне сюда, Виктор.

– Будет сделано, милорд, – вежливо сказал дворецкий и удалился.

Через полчаса ректор магакадемии и будущий ландграф спустился в малую гостиную. И застал там дрыхнущего на диване студента. Он бы даже умилился, если бы оный студент тем самым не напомнил ему об опустевшей теплой кровати.

– Винхальтер, подъем!

Парень подскочил.

– Я не сплю, не сплю! Повторите вопрос, профессор!

Лицо его приобрело осмысленное выражение, он огляделся с недоумением, потер сонные глаза и встал.

– Простите, господин ректор. Я ждал, ждал и сам не знаю, как заснул.

– У меня были дела, – сурово объяснил Мартин. – Итак, что вас привело ко мне?

Студент зевнул широко, с оттяжкой, вызвав в королевском маге прямо-таки злобную ненависть.

– Я это… – пробормотал он. – По делу.

– Я уже понял, – сообщил строгий ректор, усаживаясь в кресло напротив. – По какому?

– Вы обещали, если что-то про конец света найдем, поможете с экзаменами, – студент выжидательно посмотрел на мага.

– Смотря что нашли, – подтвердил Мартин. – Говорите, Винхальтер, не тяните время. Неужто осилили весь список тидусских эпосов?

– Я их вообще не читал, – признался студент. Март мрачно поднял брови, и юноша торопливо добавил: – Я в другом месте нашел. Я же подрабатываю, господин ректор, в музее династии Гёттенхольд. И, когда вы задание давали, я прочитал его на стенде. И что-то вспомнилось. Я долго ходил, пытался вспомнить, где же я видел упоминание о конце света. И вот.

Мартин чуть не застонал от столь бессвязной речи.

– Что вспомнили? – доверительно спросил он.

– Так я… это… Пошел посмотреть. А там – надпись!

И студент уставился на ректора с гордым видом кота, который первый раз сходил в лоток.

– Где? – медленно зверея, уточнил Мартин. – Что за надпись?

– На копии поминального камня одного из Гёттенхольдов, – неожиданно четко сказал студент. – Они, господин ректор, Гёттенхольды то есть, перед смертью писали наставление сыновьям. Те, кто успевал, конечно. И потом это длинное наставление выбивалось золотом на широкой плите, чтобы потомок, навещая родителя, всегда его видел. И вот в музее стоят копии этих поминальных плит, сами-то они на кладбище старой династии. Их совсем недавно сделали, копии, потому что от непогоды плиты разрушаются…

– И что там написано? – поинтересовался Мартин нетерпеливо.

– А я сфотографировал. – Студент полез в карман и вынул довольно-таки помятую фотографию. – Не всё понимаю, если честно. Камню почти шестьсот лет, что-то стерлось.

Мартин взял фотографию и некоторое время глядел на нее, постепенно мрачнея.

– Да, – сказал он со вздохом. – Молодец, Винхальтер. Проводишь сейчас меня к камню, нужно самому посмотреть.

– Экзамены? – рискнул напомнить пытливый юный ум.

– Раз обещал – будут тебе экзамены, – с видом мученика подтвердил Мартин. Парень просиял. – Но это только на ближайшую сессию распространяется, Винхальтер. Следующую придется сдавать самому.

– Конечно! – радостно и очень убедительно ответил студент.

Тем же вечером у Мартина дома собрались друзья. И фон Съедентент, облокотившись на стену под светильником, подсвечиваемый отблесками огня из камина, с выражением зачитал текст с фотографии.

«Знай же, что весною встретилась мне старуха Гретта, про которую говорили, что видит она будущее. Она бросилась под копыта моего коня, и Рьеверн встал как вкопанный. И сказала она мне: „Великий король! Сильна твоя кровь, однако и она ослабнет и семя твое в веках истончится. И с концом Гёттенхольдов начнется конец мира сего. Где твой повелитель, король-ворон?“

„Что ты видела, Гретта?“ – спросил я почтительно, ибо старость, пусть и безумная, требует уважения.

„Видела я Смерть под небом другого мира, мой король, – ответила она, – и смерть Смерти. Видела я камни, видом похожие на застывшую кровь, силы невиданной, которые могут вернуть ее. Изгнана смерть огнем! И твердо держат потомки богов Туру, закрывая ей возможность вернуться. Камни те – божественная рута, смолой свернувшаяся; каждый, обладающий таким, увеличивает силу свою. А вступивший в брак с огнем может тот камень заменить, силу огненную впитав“.

Речь ее становилась бессвязной, но я внимательно слушал, потому что говорила она о тех вещах, которые для дома нашего были непостижимы от начала веков.

„Явлено было мне, что в вершину года, – говорила она, ухватив меня за сапог, – камень нужно окропить кровью пленника и кровью пленившего, се будет ключ от ворот блистающих и ослабит запрет. Падут же врата тогда, когда сила владык земных иссякнет“.

Заклинаю тебя, сын мой, собери провидцев, ибо старуха уже умерла и больше ничего я добиться от нее не смог. Возлагаю на тебя и потомков моих обязанность найти тот камень и открыть путь на Туру нашему божественному покровителю».

Мартин закончил читать и помахал фотографией.

– Ну что? Впечатляет?

– Впечатляет, – расстроенно подтвердила Вики и вздрогнула – в камине звонко треснуло полено.

Тротт молчал, уйдя в себя и рассеянно поднося к губам бокал с вином. Мартин не стал включать верхний свет, оставив для уюта только напольные светильники, и выражение лица инляндца было сложно рассмотреть.

– Ну что же, – подвел итог Алекс. – Для бреда слишком много пересечений с сегодняшним днем. А значит, подтверждается то, к чему мы пришли самостоятельно – все происходящее: и иссякающая стихия Смерти, и буйство нежити, и пространственные прорывы – связано с отсутствием Черного Жреца. По всей видимости, он изгнан в другой мир, и, чтобы вернуть его, нужно провести некий ритуал.

– Да, только нужно теперь понять, что это за ритуал, – сердито сказала Виктория. Она всегда злилась, когда чего-то не понимала. – Что за камень? Что за пленник и пленивший?

– Если смерть – пленник, то пленивший, по логике, огонь, – Мартин уселся в кресло и задумчиво оглянулся на пляшущее в камине пламя. – Вечный Воин. А кровь – кровь их потомков, полагаю. Если только это не метафора и кровью смерти и огня не обозначены их стихии, например. Или еще что-то столь же поэтичное. Учтите, что я переводил со староблакорийского, часть надписи не поддается прочтению, да и смысл при переводе на современный язык может немного меняться. Остается надеяться, – добавил фон Съедентент с невеселым смешком, – что у почившего Гёттенхольда была крепкая память и он не переврал слова старой ведьмы. Забавно все-таки, что мы вынуждены опираться на перевод воспоминаний умирающего о бреде безумной.

– Есть другой вариант? – огрызнулась Виктория.

– Ты еще не похвалила меня за этот, – вкрадчиво сказал барон и посмотрел на ее губы, опустил взгляд ниже и снова нахально взглянул в глаза. На лице его она увидела удовольствие от того, что она сейчас здесь, в его доме, в его кресле – и привычно фыркнула:

– Тебя за что хвалить? За эксплуатацию студентов?

– Он вовсе не выглядел угнетенным, поверь, – заверил ее Мартин. – Да и вообще, за угнетением неофитов обращайся к Максу, он в этом деле светоч и образец. Малыш, ты чего молчишь? Заснул?

Тротт поморщился и допил вино.

– Не вижу причин для оживления и радости, – сухо проговорил он. – Положим, конец света возможно остановить, если вернуть Черного Жреца. Для этого всего-то нужно найти неизвестный камень, окропить его неизвестно чем в непонятно какой день и ждать, пока ослабнет сила королей. А если это сработает, в чем я сильно сомневаюсь, вспомним видения Алекса про тысячи чудовищ из Нижнего мира. Не открытие ли прохода для бога спровоцирует массовое нашествие таких тварей, как тха-охон-ги? И не будет ли это катастрофичнее падения стихий?

– Ну что, – жизнерадостно вмешался Мартин, – перспективы отличные. Если не пытаться вернуть Жреца, конец света точно наступит вместе с уходом магии и катаклизмами. Если пытаться – есть большой риск, что нас всех сожрут гигантские муравьи и добьет война.

– Может, именно отсутствие Смерти на Туре и уход магии поспособствуют открытию порталов, – возразила Вики.

– Предположения, – проворчал Макс недовольно. – Вот именно, что мы гадаем, а не знаем. А для принятия решений нужны факты.

– Да, о фактах, – вспомнил Свидерский. – Первая партия твоих камер со спектральным ви́дением готова, Макс. Уже договорились, что их установят в Северных горах, в сейсмоактивном районе. Если будут открываться переходы, увидим и сможем изучить. И, пожалуйста, зайди ко мне завтра, подпиши патент, иначе следующую партию не скоро запустят.

Макс сухо кивнул.

– Данилыч, – окликнул ректора МагУниверситета Мартин, – а что сказал Алмаз по поводу твоих видений? Удалось встретиться с ним?

– Мне иногда кажется, что Дед ставит на нас особо опасные эксперименты, – сказал Александр с веселой досадой. – Он накумарил меня до состояния овощной икры. И, пока я видел себя повелителем Вселенной и крутил шарик Туры на ладони, поковырялся в моем сознании. Кстати, Малыш, тебе стоит поговорить с ним на предмет его травок. В транс отправляют за две затяжки. Правда, руки-ноги отказывают и тела не чувствуешь, но зато сознание расширяют так, что возвращаться не хочется. И ощущения… экстатические.

– Правда? – заинтересовался Март, наткнулся на суровый взгляд Вики, улыбнулся широко и поднял руки. – Я только попробовать, мамочка, клянусь.

– Я обойдусь, – буркнул Тротт. – Что Дед сказал по поводу войны?

– А что там говорить, – серьезно ответил Свидерский. – Как только первый приход отпустил, видения снова полились. Чистенькие, яркие, просто загляденье. Танки против тха-охонгов. Провалы в земле, откуда они выползали. Захваченные города. Огромное войско… но какое-то средневековое, что ли. Алмазыч всё считал и выгнал меня. А, нет, перед этим пробубнил, что поговорит с коллегами из старшей когорты и чтобы мы не лезли в божественные замыслы, ибо Великим Стихиям вернее знать, как возвращать одного из них, и не человеческого это уровня дело.

– Если так, то почему же они раньше его не вернули? – ехидно поинтересовался фон Съедентент. – Или это невозможно – и раз они не могут, то мы и подавно?

– Я не успел спросить, – Алекс развел руками. – День потом отходил от Алмазовых травок.

– И что нам теперь делать? – расстроенно спросила Виктория. – Искать камни, которые кровь богов? Упоминание о них?

– Угу, – мрачно подтвердил Март. – И, если найдем и решим этот ребус, – очень хорошо подумать, открывать проход или нет. Потому что мне, конечно, совсем не хочется лишаться силы и стареть. Но войны мне, наверное, не хочется больше.

И четверка магов вдруг в первый раз задумалась о том, что́ грядущий катаклизм принесет лично им. Старость. Немощь. И скорую – для тех, кто мог прожить еще столько же лет, – смерть.

Понедельник, 19 декабря, МагУниверситет

Алина Рудлог собиралась в университет почти торжественно. Аккуратно сложила в сумку форму, проверила кроссовки, дужки от очков – чтобы не слетели во время бега, – вздохнула. Последнюю неделю, после известия об уходе Поли в медвежью ипостась, она буквально заставляла себя посещать занятия, учить вопросы к зачетам и готовиться к экзаменам. А хотелось… хотелось на все это время запереться в спальне и лежать, ни о чем не думая.

Все казалось бессмысленным и ненужным. Спасал только Матвей – он буквально придавал ей сил. Каким-то чудом ухитрялся готовиться к своей, предпоследней и очень сложной сессии и одновременно звонить ей утром и вечером, подбадривать на переменах, выходить с ней гулять хотя бы на полчаса, когда она звала. И каждый раз после встречи с Алинки словно слетала привычная уже тяжесть, появлялись силы, даже в висках и ладонях покалывало от бодрости.

«Конечно, малявочка», – басил он в трубку и через десять минут открывал Зеркало в ее гостиную. Ни разу не отказал. Алина договорилась с Василиной о том, чтобы ему дали доступ, Зигфрид что-то поколдовал со щитами – и Матвей почти каждый день бывал у нее.

Семикурсник очень смущался из-за окружающего богатства, принцесса смотрела на обстановку его глазами и тоже ужасно стеснялась. И торопилась поскорее увести гулять. Потому что взгляд его тяжелел, и видно было, как неуютно он здесь себя чувствует.

Но с семьей Алина его познакомила. Василина приняла Ситникова радушно, проговорив: «Рада, что у сестры есть такой мужественный и верный друг». Матвей покраснел, но поклонился с таким достоинством, что Алинка потом целый день им гордилась. Марина оглядела «верного друга» с ног до головы, пожала ему руку и сказала, что теперь она спокойна: хоть один ребенок в семье под надежным присмотром. А Каролинка, забежавшая во время одного из посещений, открыла рот и просто потребовала у Матвея попозировать ей. Ситников качал головой, Каролина уговаривала его, заламывая руки и стреляя глазками, и получила-таки согласие.

«Только после сессии», – твердо сказал Матвей, и младшая Рудлог, удовлетворившись этим, отвела их двоих в королевский музей, где Ситников долго смотрел на удивительно похожего на него древнего воина, замахивающегося на кого-то мечом. А Алина глядела на них обоих и почти видела своего друга полуобнаженным, с таким же мечом, в бою, в стремительном развороте.

Ангелина днем пропадала в Теранови и Матвея не заставала. И, наверное, Алинка была даже рада этому. Кто знает, что скажет старшая сестра о такой тесной дружбе между принцессой и хорошим, сильным, но простым Ситниковым?

Будильник на часах запиликал. Половина восьмого. Пора выходить. И Алинка, снова вздохнув, накинула пуховик и пошагала к Зигфриду.

Зачет по физической культуре сегодня стоял четвертой парой, и она не могла не переживать: подтянуться положенные десять раз получилось только однажды. И в беге она все равно отставала. Зато остальное получалось неплохо.

Университет уже шумел, просыпаясь, из столовой пахло булочками и компотом; уборщица сердито замывала оставленные студентами грязные следы в холле. Алинка вежливо поздоровалась с ней, на цыпочках прошла по краю вымытого, прижимая к себе сумку с формой, и направилась к каменам.

– Мне срочно нужен заряд бодрости, – грустно сказала она. – У меня плохое предчувствие. Не хочу вылететь. Я столько старалась!

– Козочка, только не рыдай, – тревожно прошамкал Ипполит. – Ежели не сдашь, мы за тебя отомстим, а? Сожжем все ведомости. Давненько чой-то я огнем не игралси…

– Или преподавателя памяти лишим, – голосом безумного маньяка предложил Аристарх из-за ее спины. – Или запрем в раздевалке и будем держать, пока не поставит зачет.

– Зря я вам детективы читала, – принцесса укоризненно посмотрела на ничуть не пристыженных каменных диверсантов – от этих физиономий хотелось смеяться. – Не надо ничего делать. Просто скажите: «Алина, все будет хорошо».

– Будет, – подтвердил Аристарх.

– А если не будет, – провыл Ипполит, – то этот день запомнят надолго-о-о-о!

– Ну спасибо, – девушка сердито поправила очки. – Теперь я точно постараюсь сдать, только чтобы вы ничего не натворили. Ой! Опоздаю!

Заорали окружающие камены, сообщая о скором начале пары, и она бегом понеслась на второй этаж и через несколько минут с головой нырнула в учебу. А вынырнула уже тогда, когда нужно было идти в раздевалку и выходить на стадион.

* * *

Профессор Тротт появился в кабинете у Свидерского около двух часов дня. Ректор, разговаривая по телефону, сделал Максу знак подождать, и тот, взглянув на часы и поморщившись – пятнадцать минут, выделенные на обед, утекали, – раздраженно мотнул головой.

– Конечно, мы будем рады принять студентов из Пьентана на соревнования, – говорил Алекс в трубку. – У нас прекрасно оборудованный стадион и достаточно места, чтобы их разместить.

Свидерский усмехнулся, глядя на недовольное лицо друга, зажал трубку между ухом и плечом, наклонился и достал из ящика пачку сигарет и зажигалку.

– Две минуты, – проговорил он одними губами.

Макс поджал губы. Но сигареты, подумав, взял, пошел к окну, распахнул его и закурил. И глянул вниз.

Там, на беговой дорожке, стартовала группа студентов, и среди рванувшей вперед толпы он сразу нашел взглядом Богуславскую. Она мгновенно отстала, но бежала сосредоточенно, довольно уверенно действуя руками, не глядя по сторонам, и косички ее мотылялись туда-сюда. Однако расстояние между ней и основной группой все увеличивалось.

Тротт выпустил дым, прислонился плечом к стеклу. Ее упорство его забавляло.

И кто дернул ее поднять голову и посмотреть на ректорскую башню? Девчонка мгновенно запнулась и полетела на дорожку, неаккуратно, наверняка стесав себе ладони до ссадин. Он хмыкнул и отвернулся. Безнадежна.

– Не переживайте, уважаемый Той Дэ, – Алекс продолжал разговор, увещевая собеседника, как ребенка. – Мы в состоянии обеспечить привычное вашим студентам питание. Пришлите моему секретарю меню и ваши пожелания…

* * *

Алина торопливо подошла к преподавателю физической культуры. Ее одногруппники уже завершили забег, и, похоже, все сдали, кроме нее. Ладони жутко болели, но хотя бы ногу не подвернула. И на том спасибо.

– Пожалуйста, – жалобно попросила она, – Наталья Геннадьевна, разрешите мне снова бежать. Я споткнулась.

Тренер неохотно кивнула.

– Идите на старт, Богуславская.

И она пошла. Но перед этим еще раз взглянула на башню ректора. Окно открыто, но никого там нет. Показалось? А если этот гад стоит там и наблюдает за ней? И насмехается?!

На старте Алина перевела дыхание, сосредоточилась. И по свистку понеслась вперед под дружные подбадривающие возгласы одногруппников. И как-то все пошло хорошо: и дыхание держалось ровно, и ноги будто сами собой ускорялись, и дорожка ложилась под подошвы мягко, пружиняще. Она почти летела, будто у нее вдруг выросли длинные и быстрые ноги. И добежала-таки. Одногруппники свистели и кричали: «Молодец!» и «Давай, Алинка!!!»

– Ну? – с волнением спросила она преподавательницу. – Как? Сколько?

– Сдала, – удивленно сообщила та, и Алинка аж подпрыгнула от счастья. – Почти впритык, Богуславская. Но сдала. Умница!

Алинке стало стыдно: тренер явно радовалась за нее. Но Наталья Геннадьевна тут же построжела и добавила:

– Теперь давай отжимания и на турник.

Принцесса потерла влажные саднящие ладони о штаны и побрела туда, где уже начинали выстраиваться студенты для отжиманий.

* * *

– Время для медитаций тоже дадим, – успокаивающе говорил Алекс. Макс докурил, мрачно подумал, что обед ему сегодня уже не светит, – и потянулся за еще одной сигаретой. И снова пошел к окну. Как раз чтобы застать счастливо прыгающую рядом с преподавательницей Богуславскую.

Он выпускал дым, Алекс бубнил за спиной, то уговаривая, то обещая, и Макс с удовлетворением подумал, что к своему счастью отказывался от всех предложений возглавить то или иное учебное заведение. Потому как такого терпения у него точно никогда не было. И не будет.

Тем временем внизу юные спортсмены отжимались – и среди них, провисая корпусом и застывая на дрожащих руках, Богуславская, – кидали мячи, подтягивались. Когда-то и ему было непросто осилить двадцать движений на турнике, первую норму для парней. А сейчас предел мечтаний – пятьсот движений на пальцах левой руки. Тротт пошевелил плечами – рубашка натянулась, мышцы приятно заныли. Хорошо. Действительно хорошо.

Сигарета почти дотлела, когда к турнику на спортплощадке подошла очень упорная принцесса. Он наблюдал за ней даже с каким-то азартом, смешившим его самого. И с первого же рывка вверх понял, что не осилит. Тело болталось, ноги она старалась держать прямо, а нужно было помогать ими, сгибая. Но девчонка упорно толкала себя наверх, касалась подбородком перекладины и валилась обратно, давая лишнюю нагрузку на мышцы. И перерывы между подъемами становились все больше. Вот сделала пятый… повисела… Шестой.

Он затянулся и усмехнулся одними губами.

Седьмой. И повисла – Макс очень четко увидел капельки пота на ее затылке и то, как почти соскользнули с турника тонкие пальцы. Зажал сигарету губами, мгновенно экранировал преподавателя, выставил руки, прикрывая глаза и чувствуя, как далеко внизу он обхватывает ее за талию, – и потянул легкое тело вверх. Медленно, осторожно, чтобы не вызвать подозрений. Девчонка дернулась и замерла, послушно двигаясь к перекладине.

Раз. Другой. Третий.

Ну хотя бы ума хватило не завизжать.

Сигарета обожгла губы, и он с отвращением выкинул ее в окно. И отошел – в тот самый момент, когда принцесса спрыгнула на землю и начала растерянно оглядываться.

– Договорились. Ждем вас в феврале, уважаемый Той Дэ, – Свидерский завершил разговор, положил трубку и с наслаждением потянулся. – Кофе? – спросил он. – Правда, теперь я готовлю его сам – очень странно себя чувствую, когда напитки мне подает герцогиня.

– Зачем тогда брал? – сухо поинтересовался Макс. – Для красоты? Бумагами тоже сам занимаешься?

Ректор улыбнулся.

– Нет, с бумагами худо-бедно работает Екатерина, – он достал из стола стопку документов, протянул Максу. – Подписывай, а я сделаю кофе. Или, может, пообедаешь со мной?

– Не нужно, – Тротт быстро просматривал документы. – Времени нет, Данилыч. Сейчас у меня лекция у первого курса по основам стихийных закономерностей, а до нее нужно еще вернуться домой, в лаборатории центрифуга на таймере стоит. И до вечера нужно по максимуму успеть с делами, а то завтра несколько часов выпадает: с утра студентов тренирую, потом зачет у первого курса.

– Мне иногда страшно за тебя, Малыш, – Алекс все же пошел к кофемашине, включил ее: вдруг успеет впихнуть в друга чашку? – Кажется, что однажды ты просто упадешь и умрешь от переутомления.

– Не умру, – буркнул Тротт, не поднимая взгляд от бумаг, – пока не закрою все долги точно.

– Ну а поскольку ты тут же наберешь новых задач, – Свидерский поставил перед ним кофе, – то будешь жить вечно!

– Да будет так, – проворчал Макс, поколебался, но под насмешливым взглядом друга все же потянулся к чашке. Выпил в несколько глотков, дочитал, кивнул удовлетворенно, взял со стола ручку и быстро расписался там, где это было необходимо.

Но из кабинета Свидерского Тротт отправился домой не сразу. Он вышел из Зеркала на первом этаже университета, у настороженно воззрившихся на него каменов. Впрочем, настороженность эта имела явный оттенок глумливости.

– А чего мы видали… – забавно закатывая глаза, протянул Аристарх. Голос его эхом прокатился по пустому коридору – до окончания пары было еще минут сорок.

– Ну, сердце-то небось не камень, – поддержал его Ипполит, – проняло девичьими страданиями-то. Чегой пришлепал-та, малец? Будешь уговаривать, чтоб не раскрывали тебя? А что нам за это будет?

Камены захихикали.

– Пришел напомнить, что ей у меня еще экзамен сдавать, – сухо прервал веселье Макс. – Как бы ваша болтовня не навредила.

– От ведь парази-и-ит! – восхищенно и разочарованно простонал Аристарх. – От интриган!

– Злодеюшко! Шантажуст! – подвывая, вторил ему Ипполит. – Нет чтобы поклониться, попросить слезно, так он угрожать!

– У меня нет на это времени, – привычно ответил Макс и открыл Зеркало. – Рад, что мы с вами друг друга поняли.

* * *

Принцесса Алина, получив выстраданный зачет и удивленную похвалу от тренера, устало поковыляла через стадион к раздевалке. Рядом с ней шли Ивар с Олегом, о чем-то болтая, но она слушала вполуха и отвечала невпопад. Периодически ее обгоняли другие одногруппники, радостные, шумные, поздравляли – и она смущенно и почти сердито улыбалась в ответ.

Болели содранные ладони, при падении она еще и что-то в боку, как оказалось, ухитрилась потянуть, что обнаружилось на отжиманиях – никак не принять было правильную позицию. И к турнику она подходила почти со слезами, не представляя, как сможет хотя бы висеть, не то что подтягиваться.

«Только у меня могло так получиться, – злилась она, – столько готовиться и споткнуться в самом начале».

Но ведь почти сумела, хоть и дергала ногами, и скособочилась, и шипела от жжения в ладонях! И уже готовилась просить пересдать с другой группой, но ей помогли. Точно помогли – ощущение крепких рук на талии, с легкостью поднимающих ее вверх, Алинка запомнила очень хорошо. И кто?

После пары она первым делом побежала к каменам. Вид у них был самый заговорщицкий, Ипполит вообще сделал вид, что спит.

– Признавайтесь, – потребовала принцесса, – вы помогли?

– Что помогли? – сделав невинное лицо, спросил Аристарх.

– Да сдать зачет же! – сердито объяснила Алинка. – Вы?

– Так ты сдала? – фальшиво удивилась каменная морда. – Слышишь, Ипполит, сдал наш цыпленочек-то!

– А? Что? – сонно пробормотал второй заговорщик, но тут же ухмыльнулся под укоризненным взглядом принцессы. – Не, козочка, мы не помогали.

– А кто? – подозрительно спросила она и сощурилась, повернувшись к Аристарху.

– Не смотри так, – занервничал камен, – не знаем мы ничего.

– Спали мы! – гулко подтвердил Ипполит. – Ничего не видели. Ни как ты упала, ни как подтягивалась…

– Старикашка! – рявкнул Аристарх и тут же льстиво обратился к Алинке: – Красотулечка, может, ты сама сдала, а? Вошла в транс, открыла второе дыхание… Может, у тебя в роду берсеркеры были? Разозлилась и отмахала вверх-вниз в беспамятстве.

Алинка вздохнула: уже поняла, что ей ничего не расскажут.

– Нет, – ответила она расстроенно, – не сама.

– Не обижайся, – залебезил камен. – Да какая разница, кто помог? Главное – отметка есть! Ты молодец!

Принцесса грустно улыбнулась и погладила друга по холодным бровям.

– В том-то и дело, что я не молодец, – сказала она. – И мне от этого плохо.

– Это ничего, – очень по-доброму и серьезно проговорил Аристарх. Сейчас он не кривлялся. – Сходи в столовую, скушай булочку и выбрось глупости из головы.

Будет у тебя возможность еще проявить себя. Беги, малышка.

Идея была неплохой. Время до начала пары еще оставалось, и Алина быстро расцеловала друзей в гладкие мраморные щеки и пошагала за булочками. И там, запивая стресс чаем рядом с подошедшим Матвеем, поинтересовалась и у него: не является ли зачет его заслугой?

– Я бы помог, но ведь пара была, – объяснил Матвей. – Да и по описанию похоже на дальнюю проекцию. Не каждый сможет, Алин, тем более манипулировать крупным предметом на расстоянии… это очень сильным надо быть.

«Крупный предмет» вдруг покраснела и опустила глаза.

Пятой парой стояли основы стихийных закономерностей. И профессор Тротт в придачу. Алинка забилась на самый дальний ряд лектория и сверху подозрительно рассматривала инляндца. Сама не зная, чего ожидала: что тот взглянет на нее? И она сразу поймет: именно этот бесчувственный, как дерево, профессор, ей помог?

Больше ведь некому.

Но природник ни разу на нее не посмотрел. Сдержанно, очень четко читал лекцию, чертил на доске схемы, тут же приводил примеры, показывая на простейших заклинаниях взаимодействие тех или иных стихий. В руках его появлялись огненные шары, поднимаясь под потолок и расширяясь почти на всю аудиторию – пламя можно было потрогать руками, потому что оно было таким тонким, что не жглось, – а Тротт сухо обращал внимание на структуру устойчивого шара, на обратную связь объема и силы. Демонстрировал примитивную заморозку – и останавливал заклинание в полете, не давая ему коснуться учеников, и подсвечивал плетение для первокурсников, еще не умеющих видеть в спектрах. В какой-то момент происходящее стало напоминать фееричное цирковое представление, и Алинка так увлеклась, что все подозрительные мысли исчезли. Во всяком случае, до конца пары.

А в конце она задержалась. Встала у двери, пропустила однокурсников. Вздохнула, набираясь смелости, чтобы задать вопрос. Тротт наконец заметил ее.

– Вы что-то хотели, Богуславская? – спросил он неприязненно.

– Да… – смелость закончилась, и принцесса запнулась. – Я могу помочь вам вытереть доску, профессор.

– Вытирайте, – ответил он равнодушно и склонился над журналом, делая какие-то пометки. Алина помялась, подошла к доске и начала ее протирать. В оглушающей тишине лектория инляндец шуршал бумагами, а она краснела и ругала себя, сомневалась: а если спросит, а это не он, и только поставит себя в смешное положение? Собиралась с духом, открывала рот… и закрывала его. Спину ее периодически покалывало холодком, и волоски на затылке словно ветерком поднимало. Будто он поглядывал на нее. И очень хотелось обернуться.

За спиной раздались шаги, и Алинка сжалась, осознав вдруг, что происходящее ее почему-то очень пугает. И обернулась через несколько мгновений.

Но в лектории уже никого не было – только медленно истаивало в трех шагах от нее серебристое Зеркало.

Воскресенье – понедельник, Северные горы, граница Бермонта, Рудлога и Блакории

Наступала ночь с 18 на 19 декабря, начало трех дней почитания Извечной Смерти, Черного Жреца. Через три дня – самая длинная ночь года в северном полушарии Туры, напоминающая людям, что мир принадлежит тьме и холоду. И в то же время дающая надежду: дни на изломе зимнего сезона поворачивали к лету, к теплу, жизни и урожаю.

В эти даты Вечного Ворона чествовали даже в храмах Рудлога – потому что божественная вражда враждой, а смерть была явлением, наглядно доказывающим могущество своего господина, вызывающим извечный страх и желание отсрочить ее. Сейчас по всей Туре взывали к милости бога, молчавшего долгие века, просили долгой жизни родным, короткой зимы и скорого прихода весны.

Давным-давно, больше тысячи лет назад, когда почитание Великого Ворона было запрещено в Рудлоге волей беснующегося Огня, в три дня до зимнего солнцестояния в храмах оглушающе молчали гонги и не возносились молитвы. И первый же год тишины выдался на диво холодным: снега и морозы захватили и сезон Белого, и сезон Желтого не только на северах, но и в южных районах Рудлога, в предгорьях Милокардер, и лишь с вступлением в силу Красного Воина, в июне, холод начал уходить. Неохотно, огрызаясь заморозками, ледяными дождями и градом.

И прокатился по стране страшный голод, память о котором до сих пор сохранялась в летописях и сказаниях. Сколько человек умерло от морозов и истощения, сколько детей не родилось! Но понадобилось еще несколько лет, чтобы Красный, ворча грозами и буйствуя вулканами, уступил, совладал со своим упрямством и дал священству в самые короткие дни года снова творить молитвы.

Следующий же год стал благословенным и изобильным. Тепло пришло раньше, чем обычно, и ветви деревьев ломились от плодов, и леса дали столько грибов и ягод, что хватило детям и внукам тех, кто собирал и сушил их, и колосья поспевали тяжелые, сытные, золотые.

Так велика была сила Черного, что даже в изгнании, силой только своего оставленного сердца, влиял он на сезоны.

Так и повелось в Рудлоге: в эти дни Красный Воин мрачно отступал и снова кланялся Черному, как когда-то давно и извечный его соперник кланялся Огню в дни летнего солнцестояния.

Под короткой солнечной дугой Мать-Вода укутывала Туру косыми снегопадами, проливая слезы у холодного трона в опустевших владениях мужа. И снова звала его, ожидая ответа. Но за все эти века он ответил только раз.

Маленькая богиня останется в тусклом высоком дворце до конца темного сезона. Будет проходить по длинным залам из узорчатого темного льда с окнами, выходящими в пугающую бесконечность Вселенной: звезды здесь сияли так близко, что, казалось, можно было потрогать их, а Луна и вовсе была рядом – хочешь, сходи, погуляй по серебристому песку с голубоватым отливом, полюбуйся, как откликается небесной красавице родная стихия, поднимаясь горбом над океанами и бесконечно двигаясь вокруг Туры.

Но богиня не оставит дворец, упорно выполняя роль жены при тени мужа. Будет любоваться занавесями из северного сияния, играть с ночными духами, вечно алчущими тепла, наводить в замке уют, растить среди льдов и мрака вечнозеленые сады и ложиться спать на то самое ложе, с которого ушел он на последнюю битву с Красным. И раз за разом прокручивать в голове уже случившееся и грядущее. И спрашивать себя: все ли она успела сделать к этому моменту? Все ли нити выплести, все ли судьбы столкнуть, расплачиваясь пребыванием в страдающих человеческих телах? Не ошиблась ли где? Не оступилась ли?

Теперь всё или почти всё зависело от тех, к появлению которых она так долго шла. И если они ее подведут – времени ткать новый узор не останется.

* * *

Этой ночью в заснеженную долину меж трех дымящихся вулканов, расположенную на границе Блакории, Бермонта и Рудлога, прибыли шесть человек. Неподалеку остывали доставившие их сюда длинные снегоходы, а люди, укутанные в теплую одежду, развели высокий костер – один из них был магом, и снег и отсутствие топлива не стали для него преградой, – и стояли вокруг, выжидая.

Старший из них, чуть сутуловатый, грузный, почти не двигался. Глаза его были закрыты, и он изредка поводил головой из стороны в сторону, словно прислушиваясь.

– Может ведь и не появиться сегодня? Или вдруг Брин не почует? – тихо спросил соседа один из собравшихся, самый молодой. Прошло уже семь часов с момента, когда они прибыли сюда, мороз всё крепчал, да звезды медленно кружились в черном холодном небе. И всё.

– Должен появиться, Дуглас, – не открывая глаз, проговорил старший, тот самый Брин. Говорил он терпеливо, словно повторял это уже много раз. – Не сегодня, так в следующие две ночи. Связь сегодня крепче, чем когда-либо, и мы в самом геоактивном месте континента. Я почувствую истончение пространства, усиление связи с Черным. Ждите.

И они продолжали ждать. Топтались вокруг созданного костра, чтобы согреться, вглядывались в тревожные, красные лица друг друга, подсвеченные пламенем, негромко переговаривались. Вот и небо уже посерело, затем и солнце взошло, и совершило свой низкий путь по небу, и начал подходить к вечеру понедельник, и спускались в долину сумерки, когда сутулый чародей вдруг повел носом и сорвавшимся голосом сказал:

– Есть! Справа, километрах в двух, начинается прорыв. Пошли!

Они не пошли – побежали за ним к вездеходам. Взревели аппараты, вызвав недовольное ворчание рыхлого снега на нижних склонах вулканов, и понеслись за указывающим путь Брином, а впереди, освещая путь, летел большой «светлячок», подогревая воздух и создавая тонкий коридор с туманными стенками.

Долетели за несколько минут – и спешились, наблюдая, как в серых сумерках раннего зимнего вечера оформляется и растет над толстым слоем снега крупный, в два человеческих роста, переливающийся шар перехода, заполненный клубящейся дымкой.

Было тихо. Только тяжелое дыхание приближающихся к пузырю людей да скрип подошв по плотному снегу нарушали эту тишину. Они подошли почти вплотную, когда шар чуть вытянулся, дрогнул и раскрылся огромным цветком, в котором продолжал стеной клубиться туман.

– Кровь, – торопливо потребовал старший, доставая из кармана маленький мешочек. Вытряхнул из него на ладонь камень, Лунный глаз, бывший недавно в коронационной подвеске королей Бермонта. Теперь, когда с него сняли серебро, выглядел он совсем непритязательно. Брин взял у одного из сообщников флакон с кровью Полины Рудлог, снял с него стазис – она оказалась еще теплой – и вылил на камень. В это же время самый молодой из них, Дуглас, морщась, резал себе запястье. И, когда кровь потекла широкой лентой, щедро окропил ей Лунный глаз.

Кровь впиталась в камень мгновенно, практически полностью, он нагрелся, стал тяжелее, и собравшиеся отчетливо увидели исходящее от него темно-фиолетовое, почти багровое пульсирующее свечение. Такое иногда вспыхивает в небесах отголосками далеких страшных гроз. На лицах людей царил страх вперемешку с восхищением.

А пожилой темный уже входил в зев открывшегося перехода. Встав вплотную к стене живого тумана, потрогал перегородку – она была упругой, пальцы не пропускала – и камнем, мокрым от крови, торопливо начал чертить на ней знак смерти, пустой шестиугольник. Линии вспыхивали призрачно-мертвенными всполохами, тянулись за рукой рисующего. Когда он закончил, знак продолжал светиться. И в центр его чародей приложил тяжелый горячий камень.

Знак налился чернотой, загудел – люди замерли в ожидании, – но он полыхнул раз, другой и медленно истаял. И вслед за ним начал таять и пространственный «цветок», закрывая переход в Нижний мир.

Старший повернулся к соратникам и мрачно качнул головой.

– Не вышло.

В наступившей отчаянной тишине вдруг захрипел и повалился на снег тот самый Дуглас, покатился, хватаясь за голову.

– Держите его! – крикнул старший. – Руки к земле прижмите!!!!!

На бедолагу накинулись, растянули его по снегу – он выгибался с нечеловеческой силой, глаза его светились зеленью, и вокруг тела, пульсируя, уплотнялась темная дымка. Главный торопливо расстегнул куртку, вынул из внутреннего кармана флакон – его он носил с собой постоянно, на всякий случай, – и, разжав зубы воющему темному, вылил ему в рот содержимое склянки. И нажал на кадык, чтобы не выплюнул, проглотил.

Дуглас подергался еще с минуту, но движения его становились вялыми, спокойными, и наконец он погрузился в сон без сна, потеряв сознание.

– У нас есть четыре часа, чтобы доставить его на территорию храма Триединого, – резко сообщил старший. – Кто-то еще не может справиться? Орин? Пробивает тех, кто сильнее, как ты?

– Я продержусь, – сказал Орин, тяжело дыша. Их товарищи уже заводили вездеходы, двое тащили беспамятного Дугласа к транспорту. – Все же… ослабела грань, да?

– Я надеялся, что лопнет, – мрачно ответил сутулый. – Но сам видишь. Либо красная кровь четвертой принцессы оказалась недостаточно сильна, либо живую ее надо… в таком случае варианта два. Старшая Рудлог или третья. Королева под такой охраной, что не сдюжим.

– Либо необходимо ослаблять королей, – настойчиво произнес Орин. – Как и говорил Людвиг Рибер. Если бы Бермонт уступил корону слабейшему, то сил того не хватило бы, чтобы держать землю так, как Бермонт. А теперь что?

– А теперь у нас нет выбора, – хмурясь, проговорил старший. – Приходится признавать, что и Рибер, и Соболевский были правы. Нужно убирать держателей тронов. Тогда переход не будет встречать сопротивления. И нужно пробовать повторить ритуал с более сильной кровью. До конца сезона есть еще время.

– А если дело в камне? – неуверенно спросил третий. – Если он потерял силу?

– Будем надеяться, не потерял, – хмуро сказал старший. – Ибо взять в жены кого-то из Рудлогов куда труднее, чем получить их кровь. Ближе всех был Фабиус. Но и ему не повезло. Знали бы мы тогда, что подвеска и есть искомый камень! Семь лет в Рудлоге не было королевы, и не было драконов, которые добавили миру устойчивости. Но что теперь говорить.

Они погрузились на снегоходы и уехали, оставив за собой истоптанный снег и пятна крови на нем.

Вечер понедельника, 19 декабря

Макс Тротт, аккуратно обрезающий зеленые крошечные шишки с прибывшей партии хвойного лапчатника, со стороны напоминал безумного садовника. В наушниках у него грохотал тяжелый рок, а выстроившиеся вокруг профессора горшки с маленькими елочками в стерильной лаборатории смотрелись диковато.

Макса вдруг затрясло – и он метнулся к шкафчику с репеллентом, но не успел, рухнул на пол. Внутри взорвался ослепительный дикий голод, разрядами сбежавший по рукам, – и сквозь зеленоватый туман, застилающий глаза, Тротт отчетливо увидел, как растения на столе и на полу скукоживаются, мгновенно увядают и скручиваются, словно сгоревшая бумага. Тело изгибалось, отказываясь подчиняться, – инляндец, пытаясь справиться с заполняющей разум жадной силой, приложился затылком о пол. Боль отрезвила, позволила перехватить контроль, и Макс, тяжело дыша, на четвереньках дополз до шкафчика, распахнул дверцы, роняя содержимое, дотянулся до импликанта, набрал в него репеллент и проявитель.

Рванул с плеч рубашку и трясущимися руками выбил защищающие знаки на обоих предплечьях.

Он еще долго сидел, прислонившись спиной к шкафу и приходя в себя. И только почувствовав, что отпустило, осторожно вышел в гостиную, сел на диван и зажал раскалывающуюся голову ладонями.

Тело было мокрым от напряжения и страха. Под пальцами было влажно. Наверное, разбил голову. Но сил не осталось даже посмотреть.

В шкафу, прямо рядом с репеллентом, он хранил яд, который мог убить его мгновенно. И, кажется, время пришло.

Потому что, если бы это произошло, когда рядом были бы студенты, – это означало бы смерть для них. А если бы рядом был Мартин? Или Алекс? Они бы, возможно, отбились. А вот Виктория – нет.

Макс сидел, уставившись на дверь лаборатории, и собирался с духом. Когда-то ему казалось, что он легко сможет оградить мир от себя.

Сейчас же он понял, что отчаянно, до крика хочет жить. Учиться у Четери. Встречаться с друзьями. Заниматься делами. Открывать новое и быть на две головы выше остальных ученых в этой области. Учить увальней-студентов. Читать раздражающие лекции для глупых и бесперспективных первокурсников. И первокурсниц.

Инляндец встал и, пошатываясь, пошел в лабораторию. Оглядел дело рук своих, поморщился. Открыл шкафчик и выбил на своих плечах еще два знака – поверх недавних. Затем залечил разбитую голову, выпил, наверное, литра два молока и отправился к тому единственному, кто мог поставить ему мозги на место.

Четери был занят – решал какие-то городские дела, – и Макс тихо присел на мозаичную лавку и терпеливо ждал, пока дракон освободится. Выглянувшая во двор Светлана удивленно помахала ему рукой, знаками показав, что тоже занята, и убежала.

Но через пару минут во двор вышла служанка с молоком, ароматным травяным чаем и скромными закусками. Выставила это все на столик перед Троттом, на плохом рудложском спросила, нужно ли господину еще что-то, и, когда он покачал головой, с сожалением удалилась.

Здесь было хорошо, и страх отступал перед щебетом поющих птиц и плеском фонтана, перед темным и теплым южным вечером, гомоном людей за воротами, обилием цветочных запахов и порхающими туда-сюда огромными бабочками. Перед вкусной пищей, наконец, – Макс сам не заметил, как кусочек за кусочком съел огромную лепешку с медом, уничтожил теплое ароматное мясо в травах и лениво, чувствуя уже сытость, доел сочную ореховую баклаву.

Прошедшая паника в конце этого пиршества в одиночку показалась постыдной. И он хотел уже уйти, чтобы не беспокоить Чета по пустякам, когда тот показался во дворе. Подошел, внимательно осмотрел, покачал головой.

– Что привело тебя сюда так рано, Макс? Я собирался звать тебя через несколько часов.

Тротт молчал – стыдно было признаваться в слабости. Но под серьезным взглядом зеленых глаз все же начал говорить.

– Помнишь, ты обещал убить меня, если я сойду с ума, Четери?

– Я не забываю такого, – спокойно отозвался дракон, подцепляя уцелевший кусочек баклавы и отправляя его в рот. – Пришел за смертью?

– А если я скажу, что да? – Макс искоса взглянул на учителя.

– Скажу, что ты сидишь рядом, и говоришь со мной, и так же разумен, как накануне, ученик, – Чет усмехнулся. – Говори.

– Сегодня я не справился с собой, – четко выговаривая слова и глядя в глаза дракону, сказал Макс. – Выпил жизнь из растений. Если бы рядом был человек, я бы убил человека. А испив одного, не остановился бы. Я чувствую, что-то происходит, Мастер. Мне все чаще приходится использовать репеллент, и я боюсь, что однажды его не хватит. И я погружусь в безумие.

Четери молча смотрел на льющийся фонтан.

– Я знаю, что такое безумие, – наконец проговорил он. – Это случается, если у тебя нет якорей в этом мире. И если воля твоя слаба. Повторю, ученик. Ты сидишь рядом, говоришь со мной, ты спокоен, в твоей ауре – лишь шлейф старого страха. Тебе ли с твоей силой контроля волноваться? Просто прими, что для тебя нет невозможного. Ты всегда сможешь остановить себя. Сегодня ты получил урок, получил знание, которым воспользуешься в следующий раз, как только почувствуешь признаки надвигающегося приступа. Помни об этом. И не сомневайся; сомнения – причина поражений. А сейчас, – Мастер вскочил, покрутил плечами, – раз ты пришел, снимай рубашку. Пять минут, и я выгоню из тебя сомнения вместе с потом и кровью.

* * *

Не только профессору Тротту было плохо в этот вечер. Алина Рудлог, готовящаяся к зачету, почувствовала слабость. Заслезились глаза, заныл живот – но она упорно повторила всё по вопросам, еще ухитрилась выцепить Зигфрида и пройтись с ним по основным моментам курса, несмотря на то что пришлось даже отказаться от ужина из-за подташнивания.

«Точно перезанималась, – грустно думала она, – или отхожу от напряжения последних дней. Или завтрашнего… боюсь».

Спать она пошла, шатаясь от слабости, и заснула мгновенно, даже не открыв книжку, чтобы почитать перед сном.

А ближе к утру принцесса проснулась от ноющей боли внизу живота. Мышцы крутило, и она повернулась на бок, засунула руки между ног и застонала.

А через некоторое время почувствовала, как у нее горячо и влажно между бедер.

Алина, кое-как разогнувшись, нацепила очки, включила ночник и уставилась на свои пальцы.

На них была кровь.

Она лихорадочно стянула с себя пижамные штаны, стала осматриваться: где могла пораниться? Было очень страшно. И только через несколько минут принцесса сообразила, в чем дело. Пометалась по комнате, накинула халат и понеслась мимо неспящих гвардейцев в Маринину комнату.

В гостиной сестры на нее лениво тявкнул Бобби, и Алинка тихо прошла в спальню. Марина спала, прижав кулачки к шее, и очень стыдно было ее будить, но надо же что-то делать!

– Мариш, – отчаянно прошептала Алинка, – Марин! Проснись!

– А? – Марина открыла глаза, недоуменно уставилась на Алинку. – Ребенок, ты чего? Кошмар приснился? Забирайся ко мне под бок, только дай доспать, умоляю.

– Да нет! – волнуясь, выпалила Алина. – Марина, мне помощь нужна! У меня это, к-кажется, цикл начался!

– Ну поздравляю, – сонно сказала сестра и села, включая ночник. Волосы ее торчали во все стороны, и одета она была в коротенькую маечку и шортики. – Теперь ты совсем большая. Ликбез нужен? Ну почему все это происходит и какие процессы запускает в организме?

– Я об этом в пять лет прочитала, – проворчала Алина.

– Ну тогда чего ты паникуешь? Регулы – это не страшно, Алиш.

Марина зевнула и потянулась.

– О, у тебя новая татуировка? – заинтересованно спросила Алинка. Марина смущенно прикрылась рукой.

– Потом покажу. Еще воспалена немного. Ты чего разбудила-то меня? Я, конечно, польщена, что первой узнала о такой новости…

Алина покраснела.

– Мне бы чего-то, Марин… Я ведь не разбираюсь, и нет у меня!

Марина некоторое время, что-то соображая, смотрела на нее. Потом взгляд ее просветлел, и она потрясла головой.

– Сестра у тебя – дуреха, – сказала она с чувством. – Пойдем, проведу инструктаж. Живот болит?

– Болит, – буркнула Алина.

Марина наклонилась, порылась в тумбочке.

– Вот тебе обезболивающее. Пошли в ванную, девушка. Буду тебя учить страшным женским премудростям. А потом, – она взглянула на часы, – постараемся все-таки поспать. Еще два часа точно есть. А ты привыкай быть взрослой, ребенок, – она хмыкнула и потрепала Алинку по голове. – Хотя какой ты теперь ребенок, раз ты уже своих детей иметь можешь.

После всех треволнений пятая принцесса не пошла к себе. Растянулась рядом с сестрой, укуталась в теплое одеяло – боль в животе отпустила, и заснула она почти мгновенно.

И снилось ей, что рядом – солнце, и она, маленькая, голодная и холодная, протягивает к нему руки, чтобы вобрать этот свет, согреться, – и лучи мягко впитываются в кожу, делая принцессу легкой и счастливой. От света этого щекотно в животе и радостно на душе. Она пьет и пьет его – и внутри, откуда-то из древних глубин подсознания поднимается понимание, что нельзя больше. Хватит. И еще мамин голос: «Алина, нельзя жадничать! Ты же принцесса Рудлог!»

И она пристыженно отходит от солнышка. Внутри нее теперь тоже горячо и тепло, и она смотрит на свой живот и понимает, что в ней есть свое солнце. И она всегда может согреться им.

Алина недовольно повернулась к сестре спиной, накрылась с головой и засопела. Ее голод лениво ворчал, затихая, и, кажется, тоже задремал где-то внутри. Больше она его не ощущала.

С утра пятая принцесса подскочила бодрой, как воробушек весной. Рядом потягивалась Марина. Сонно улыбнулась сестре.

– Полегчало?

– Ага, – Алинка включила свет, потянулась к очкам, надела их – и вокруг все странно поплыло. Сняла, с возмущением оглядела линзы, потерла их рукавом. Снова надела.

Марина врубила радио – сразу ударило по ушам ритмами, понеслась бойкая музыка – и, подтанцовывая, подошла к зеркалу расчесаться. Открыла большие золотые часы – Алина в ступоре четко увидела и мелкие камешки в них, и стрелки, показывающие половину седьмого. Марина хмыкнула и нарочито небрежно швырнула их в ящик стола. И только потом заметила, что младшая сестра застыла у выключателя с очками в руках, и губы у нее дрожат.

– Алиш, ты чего? – испуганно спросила третья принцесса. Подошла, заглянула в глаза, уверенно взяла за руку, отсчитывая пульс. – Болит что-то? Помощь нужна? Ты только в обморок не падай!

– Марин, – слабо и жалобно сказала Алинка, – я вижу без очков. Я честное слово всё вижу!

Она дернулась в сторону, подбежала к окну и уставилась в парк.

– Далеко вижу, хоть и темно! – возбужденно крикнула она и повернулась, поднесла к лицу руку. – И близко!!! Марина!!!

И расплакалась. Эмоции захлестывали неожиданно ярко, хотелось и плакать, и смеяться одновременно.

– Чудесный ты ребенок, – чуть ворчливо и радостно проговорила старшая сестра. Алинка всхлипывала и вертелась вокруг себя – рассматривала все вокруг. – А рыдать-то зачем? Это же счастье! Хотя понятно, гормоны. Добро пожаловать в трудный женский мир неустойчивой психики, Алиш.

Алинка улыбнулась сквозь слезы, махнула рукой:

– Ну чего ты ворчишь?

– Это я от радости, – старшая сестра подошла к младшей, обняла ее. – Интересно, это на тебя начало цикла подействовало? Не припомню, чтобы у кого-то из семьи такое бывало. Эх… мне бы подобный подарочек в компенсацию за страдания. Проснулась в тринадцать, а у меня не только сыпь на лице, но и грудь выросла за ночь. Или хотя бы ноги.

Алина хихикнула, уткнувшись сестре в плечо, затем отстранилась и очень серьезно заверила:

– Ты очень красивая, Марин, ты просто не представляешь, какая красивая.

– И ты, красноносая моя, – третья Рудлог легко щелкнула Алинку по оному носу. – И сейчас, а уж когда вернется твоя внешность, то, уверена, будешь диво как хороша. Боги, к счастью, не обделили нас красотой, – она хмыкнула. – Вот ума, думается мне иногда, недодали. Мне так точно. Беги, собирайся. Очки не выбрасывай – отдашь потом в семейный музей!

Завтрак прошел в том же радостном возбуждении – из-за присутствующих мужчин Алинка постеснялась говорить все, но зато обретенным зрением похвасталась вволю. И эта вспышка радости словно немного развеяла уныние, в котором пребывала семья после свадьбы Поли. Даже Ангелина улыбалась, глядя на пятую Рудлог, а Василина так вовсе растрогалась, став, несмотря на строгий костюм и прическу – сегодня был какой-то важный выезд, – совсем простой и домашней. Только что не причитала от счастья, приложив руку к щеке.

И о том, что сегодня зачет у профессора Тротта, Алина Рудлог вспомнила, только когда привычно проверяла рюкзачок перед выходом. И в Зеркало из кабинета Кляйншвитцера она ступила с высоко поднятой головой – как будто шла в клетку с тигром.

* * *

Профессор же, напротив, с утра был мрачен как никогда. Убрал погибшие растения из лаборатории, потретировал семикурсников в спортзале – те уже научились определять, когда он в настроении согнать с них семь потов, и занятие провели в молчании и сосредоточенности, что не уберегло, впрочем, от едких замечаний и синяков. Позанимался сам, с неудовольствием думая, что, видимо, придется вкатывать себе мышечный стимулятор, чтобы не терять времени на укрепление левой руки. На всякий случай, перед тем как отправиться в университет, выключил свет в гостиной, сел на диван и прикрыл глаза, вслушиваясь в себя: не покалывает ли где-то внутри сосущее чувство будущего приступа?

Но репеллент действовал. И Макс снова всё контролировал.

В коридоре уже толпились студенты первого курса. Поздоровались с ним нестройным хором, настороженно уставились на него. На экзекуцию отводились первые две пары, но он планировал управиться быстрее.

– Заходим по одному, – сухо сказал Тротт в наступившей тишине. – Чтобы не терять времени, тянем билет и сразу отвечаем. Если знаете, как положено, вспоминать нет нужды. Пересдача через куратора, я даю одну возможность.

От молодых людей и девушек плеснуло паникой, растерянностью, страхом – но он, не обращая на это внимания, повернулся и зашел в аудиторию.

Следующие два часа инляндец скучал. Уже по глазам входящего студента было видно, сдаст он или нет. И достаточно было нескольких первых слов, чтобы понять уровень его знаний. К тому же Макс всех помнил по лекциям и семинарам и помимо основного билета спрашивал по темам, в которых отвечающие провисали по ходу обучения.

В ведомости, лежащей перед ним, одна за другой появлялись отметки «незачет», разбавляемые редкими «зачтено». И не подкупали его ни дрожащие губы очередного студиозуса, ни глаза, полные отчаяния, ни просьбы задать еще вопрос, ни уверения, что «честное слово, учил, забыл, профессор, пожалуйста, дайте подумать!»

В бою и в экстремальной ситуации времени подумать никто не даст. Зато к пересдаче все от зубов отлетать будет. И страх исключения только поможет материалу закрепиться в голове. А если в намеренно жестких условиях, в которые он их поставил, рука не дрогнет при плетении связки по заданной формуле и стресс не помешает действовать быстро – значит, действительно научил как полагается.

Студенты менялись, пустая аудитория эхом отражала голоса сдающих, в помещении накапливалась хаотичная энергия от многих десятков попыток колдовать, за дверями стоял шум, который с каждым вышедшим набирал силу – и затихал. В коридоре пустело, прошедшие испытание первокурсники разбредались кто куда.

Наконец ведомость была заполнена. Двадцать сдавших – неплохо. Очень даже неплохо.

Макс расписался в документах и уже встал, когда в дверь постучали, и в аудиторию заглянула раскрасневшаяся Богуславская. Без очков, прижимающая к себе какую-то бумажку, как щит. На лице ее была написана решимость, да и вообще вид она имела отчаянный.

– Доска чистая, – сказал он едко, и студентка, набиравшая воздух, чтобы что-то выпалить, задохнулась, недоуменно посмотрела на него, на упомянутую доску. И тут же собралась.

– Я не за этим, профессор Тротт. Я сдать зачет по магмоделям.

– Вы же не посещали занятия, – ответил он ровно, приставляя стул к столу.

– В уставе университета, – голос ее звенел так громко и торжествующе, что он поморщился и потер висок пальцами, – профессор, сказано, что обучающийся может самостоятельно пройти программу и сдать зачет. Я еще в пятницу подписала у куратора заявление. – Она подошла и положила перед ним на стол лист, и Макс посмотрел на него с таким омерзением, будто это был грязный ботинок. – Мне выдали индивидуальную ведомость. Профессор.

Последнее прозвучало как «Вот так-то, профессор!!!».

Она наконец-то замолчала и перевела дыхание. Макс посмотрел на ее руки – пальцы подрагивали, – на лицо. Без очков она выглядела непривычно. Опять часто моргала, словно готовилась расплакаться, и он с раздражением подумал, как ему все это надоело. Нет, никакого преподавания в следующем году.

– Вам заняться нечем, Богуславская? – спросил он недовольно. – Или вы выбрали способ добиться исключения из университета? Можно сделать это, не тратя мое время.

– Вы обязаны принять у меня зачет, – отчеканила она дрожащим голосом.

– Обязан так обязан, – согласился Тротт с ледяным спокойствием. – Но если я увижу слезы, Богуславская, сразу же поставлю вам незачет. Понятно?

От нее вдруг полыхнуло теплом, даже жаром – он аж пошатнулся, – и девчонка почти прорычала в ответ – столько злости было в ее голосе:

– Понятно!

И осеклась тревожно, виновато, с удивлением посмотрела на свои сжавшиеся кулаки.

Макс молча отступил от нее на пару шагов. Всмотрелся. Там, где раньше было серое мельтешение, полыхало яркое, почти белое пламя Рудлогов. За ним даже видно ничего не было. Полыхало ослепительно и вкусно – у Тротта аж во рту пересохло, и он мгновенно опустил на себя несколько щитов и только после этого смог набрать в легкие воздух.

Вот как выглядит новорожденный первозданный огонь, оказывается.

Клетка ауры, ярко-алая, переливающаяся текучим огнем, поднималась высоко, выше потолка аудитории, и под ней медленно, как тонкие хлопья пепла над костром, двигались вверх родовые знаки. В области матки пламя набирало мощь, интенсивность и казалось почти синеватым. Видимый ранее слабенький магический дар за этим сиянием просто не был заметен.

Он моргнул и вернулся к привычному зрению. Принцесса смотрела на него с настороженностью.

– У вас проснулась родовая магия? – спросил Макс с почти хищным любопытством и бестактностью исследователя. – Что это спровоцировало? Есть отличия в ощущениях?

Алина удивленно посмотрела на него и покраснела.

– Извините, п-профессор, это мое личное дело. И семейный секрет. Я не могу об этом рассказывать.

Он хмурился, разглядывая ее, сопоставлял. Ну конечно же. Нашел о чем спрашивать. Снова потер пальцами висок и отодвинул стул. Сел.

– Я даю вам последнюю возможность передумать, Богуславская.

Она грустно качнула головой.

– Профессор Тротт… не могу. Я должна. Теперь – тем более. Это ведь вы вчера помогли мне с физкультурой?

– Что за чушь взбрела вам в голову? – поинтересовался он ледяным тоном.

– Вы! – сказала она упрямо, заглядывая ему в глаза. – Больше некому! Я бы не сдала сама. Зачем?

– Алина, – процедил он, – вы слишком хорошего обо мне мнения. Кто бы вам ни помог, я искренне об этом жалею. Вы удивительно навязчивы.

Она еще пару секунд всматривалась в него, затем моргнула, насупилась и отвернулась. Неловко завозилась, в тишине стягивая со спины рюкзак, села за первую парту, оперлась локтями о столешницу и подняла на него серьезные зеленые глаза.

– Задавайте вопросы, профессор. Я готова.

Он гонял ее по курсу так, будто мстил за свою слабость.

На пределе сил, видя, как она бледнеет, и не останавливаясь. Задавал сложнейшие формулы и с насмешкой смотрел, как усердно она, не поднимая на него глаз, закусив губу, шевелит неловкими пальцами, создавая плетения. Через десять минут Богуславская поднялась – рукам не хватало пространства. Над губой проступили капельки пота – она слизнула их, сняла жакет и, прикрыв глаза, продолжила рисовать нужные рисунки, задействуя нужные нити, и даже ногой притоптывала, словно задавая ритм движению рук. Натягивалась белая плотная блузка на груди, когда девчонка отводила руку в сторону – слишком размашисто, как все только осваивающие плетения. Короткая юбка колыхалась, обнажая колени, и ритм каблучка Макса просто завораживал. До смеха и изумления – такой техники он еще нигде не видел. Вот что значит самоучка. Самоучки – те самые новаторы, которые нарушают каноны и изменяют науку.

Инляндец так увлекся, что сам снял пиджак, двигал руками, требуя повторять за собой и с любопытством ожидая: сможет? Нет? Спрашивал определения и велел чертить выведение решеток и вязей, хмыкал, когда она задумывалась, морщился, когда поглядывала на него почти умоляюще. Веснушки на бледной коже стали ярче, и пряди прилипли к вискам, а он всё не останавливался.

И, конечно, она ошиблась. Не могла не ошибиться. Вздохнула, опустила дрожащие руки и как-то тускло посмотрела на него.

– Я приду на пересдачу, профессор.

Он, поморщившись, поставил отметку в ведомость, передал ей.

– Что у вас с глазами?

– Зрение восстановилось, – устало ответила принцесса. – Сегодня.

– Понятно, – Макс встал, взял пиджак.

– Профессор, – тихо и немного испуганно позвала она и осторожно коснулась его плеча. – У вас кровь.

Он посмотрел на ее напряженное бледное лицо и только потом – на свою руку. Там, под ее пальцами, на месте вчерашней импликации расплывалось красное пятно. Жар снова стал пульсацией пробивать его щиты – Макс сглотнул, отступил, и теплая ладонь скользнула по плечу и упала вниз.

– Ничего страшного, – сухо ответил он. – До свидания, Богуславская.

Алинка подождала, пока Тротт уйдет в Зеркало, присела на парту и опустила голову. Устала невозможно. Даже злиться и плакать сил не было.

И только на выходе из аудитории, взглянув на ведомость, она увидела, что там ровным острым почерком написано «зачтено».

Камены встретили ее с оживлением.

– Птенчик, да ты молодец! – заорал Ипполит на весь коридор. – Утерла нос паразиту энтому!

– Показала, что неча малявок задирать! – поддержал его Аристарх.

Алина рассеянно улыбалась, поглаживая Аристарха по лбу. Он смешно крутил носом.

– Тяжело было? – заговорщическим тоном спросил Аристарх.

– Да нет, – со вздохом призналась Алинка. – Интересно.

– Интересно ей, – недовольно пробурчал Аристарх и клацнул каменными зубами. – Любите вы, девки, злыдней разных. Валил ведь он тебя, ой валил!

– Мы уж думали снова воспитательные меры применять, – прошамкал Ипполит грозно.

– Это какие такие воспитательные меры? – строго поинтересовалась Алинка.

– Да заговаривается он, – заюлил Аристарх и тут же сменил тему: – А ты, козюлечка, нам рассказать ничего не хочешь? Например, что это у тебя с аурой, что аж меня прошибает?

Алина покраснела и по привычке дернулась поправить очки.

– Да-да, – обиженно проворчал Ипполит, – и почемусь энто ты без очков? И что энто ты нам раньше не сказала? Мы всё ждем, ждем, пока признаешься… у ректора нашего подслушали еще когда…

По коридору ходили студенты, и Алинка взмолилась шепотом:

– Тише!

Камены насупились.

– Не ругайтесь, – попросила принцесса и погладила Аристарха по лбу, – мне же тут не дадут спокойно учиться, если я скажу, кто я.

– Это да, – пробормотал еще насупленный Аристарх. – Вот ведь диво.

– А папка-то у тебя кто? – заорал Ипполит, воспользовавшись тем, что коридор на время опустел. – Что там вторым тоном-то полыхает?

– Что полыхает? – удивилась Алина.

– Так ведь…

– Полик! – рявкнул Аристарх. – Глаза настрой! Полыхает там у него!

Принцесса с подозрением смотрела на друзей.

– Ты иди, покушай, малышка, – льстиво проговорил Аристарх. – Восстанови силы. Выпил всё аспид этот.

– Что вы там увидели? – Алина не обратила на его слова внимания.

– Полик! – предупреждающим тоном рявкнул Аристарх.

– Да ничего, – заныл Ипполит, – старенький я, показалось мне.

– Что показалось? – не отступала Алинка с похвальной въедливостью, и, будь у камена ноги, он бы предпочел сбежать. Но ног не было, и он решил сделать вид, что заснул. Захрапел очень натурально, даже рот приоткрыл. Принцесса покачала головой и повернулась к Аристарху, вопросительно подняв брови.

– Что ж ты дотошная такая, – пробурчал хранитель университета. – У тебя в ауре не только красные родовые знаки видны.

– А какие?

– Да разные, – протянул Аристарх, – сколько твоих предков из разных домов жен-мужей брали? Вот и отсвечивают.

Алина с сомнением глядела на него, он отвечал честным взглядом.

– Булочки сегодня вкусные-е-е, – напомнил камен, – и кавалер там твой уже сидит, место греет. Он хоть и громадный, но правильный, не то что злодеи всякие. Так что беги, радуй великана своего.

Принцесса вздохнула и побрела в сторону столовой. В коридоре некоторое время висело молчание. И хорошо, что не слышала она последующий разговор.

– Да уж, – пробормотал открывший глаза Ипполит, – что делается-то, Арик, что делается-то! И прятать ведь не умеет еще…

– Оно само получится, болтун ты эдакий, – беззлобно пожурил его каменный коллега.

– Да я думал, она знает, – попытался оправдаться старый хранитель. – Папка-то непростой.

– Папка у ней, – менторским тоном сказал Аристарх, – муж королевы. А ты про темных в консортах слыхал? Вот то-то же. Думалку включай, каменная башка, прежде чем болтать, – сколько раз говорил!

Среда, 21 декабря, Бермонт

Демьян Бермонт спешно наверстывал дела, накопившиеся в его отсутствие. График оказался жестким, на сантименты времени не было. И если подчиненные и раньше знали, что король сух, требователен и жёсток, то сейчас он часто замечал в их глазах не просто опасение – откровенный страх. Что он сорвется и порвет кого-нибудь.

В глаза ему осмеливались смотреть лишь матушка да Свенсен с Леверхофтом – и еще жена Хиля, Тарья, которая, видимо, была абсолютно уверена, что муж ее защитит от кого угодно – и от короля тоже. А еще она его откровенно жалела. И даже когда уехала обратно в их со Свенсеном дом, с пониманием выносила долгое отсутствие мужа, которого излеченный монарх втянул в свой ритм, как и других подчиненных.

Он видел этот страх, чувствовал его запах – и усилием воли возвращал себя в прежнее равновесное состояние. А раздражающих элементов было много.

В замок Бермонт стали приезжать младшие дети линдморов, а за неимением оных – племянники и внуки. И подавляющее большинство из них составляли юные прекрасные девы.

Прибывающих быстро распределяли: прекрасных дев – на помощь замковому лекарю и в королевский госпиталь, в приюты и на уход за стариками Ренсинфорса, молодых людей – в гвардейское подразделение. Там за три-четыре года муштры и общения со взрослыми товарищами мозги встанут на место. Школьников – в королевский пансион на обучение.

А младенцами и их матерями занялась леди Редьяла.

Демьян не возражал. Боги не дали матушке больше детей, да и внуков теперь она могла не дождаться. И он знал, что она прекрасно понимает: как бы ни были великолепны молоденькие берманки, съезжавшиеся в замок и наполнявшие его призывным юным женским запахом, нет и не будет у него никого кроме Полины. Зато малыши – совсем еще младенцы, не отнятые от материнской груди, и постарше, лепечущие что-то или носящиеся по замку, – очевидно вызывали в ней острое щемящее чувство. Женщины жались к леди Редьяле в поисках защиты от страшного короля, и она даже ожила немного, успевая и решать их вопросы, и проводить время с Полиной, когда сын был занят. Даже начала оборачиваться, хотя давно этого не делала. С того дня, как погиб ее муж, отец Демьяна.

– На что они рассчитывают? – хмуро спросил Свенсен после очередного представления прибывших, когда партия заложниц самого цветущего возраста вышла из зала. Вид девы имели откровенно жалкий и испуганный. – Что твое сердце дрогнет от взгляда на этих трясущихся от страха невест, ты забудешь свою медведицу и смягчишь приговор?

На что они рассчитывают, король Бермонта осязаемо понял вчера ночью. Он только-только заглянул к себе после неприятного и тяжелого дня, чтобы принять душ. А когда вышел – обнаженный, влажный, взбодрившийся ледяной водой, – обнаружил у кровати стоящую на коленях дочь Ольрена Ровента.

Девушка была прикрыта только волосами и голову склонила, как надо, чтобы пробудить в звере желание от покорной самки, и пахло от нее будоражаще – она как раз входила в пору, и пробивались уже нотки крови, щедро замешанные на страхе.

– Что тебе нужно? – спросил он, подавляя желание схватить ее за волосы и выкинуть в коридор так, голышом, в назидание другим. Отвернулся, налил из кувшина воды в стакан и выпил – только чтобы успокоиться.

– Вы, мой король, – тихо и робко ответила она.

Демьян усмехнулся, не поворачиваясь.

– За отца пришла просить?

Не понявшая, что ей дают возможность уйти, девушка встала и подошла к нему сзади. Прислонилась, потерлась умело – мужчины у нее уже очевидно были. И он едва сдержал рык, сжал стакан рукой с выскользнувшими когтями, вздохнул, чтобы унять красное бешенство, плеснувшее в глаза.

– Если вы можете оказать такую милость, господин мой, – сказала она уже уверенней и потянулась поцеловать его в плечо. И тут же взвизгнула, засучила ногами – он рыкнул, развернулся и сжал ей горло.

Он не убил ее только потому, что она не подняла глаз и не пискнула даже. Задыхалась, плакала беззвучно, но не смотрела на него – и Демьян медленно разжал пальцы, напоминая себе, что это женщина, а не враг. И даже если ее научили, а не сама по своей глупости решила действовать, не стоит мстить ей за предательство отца.

– Одевайся и уходи, – очень ровно и внятно проговорил Бермонт. Подождал, пока несчастная торопливо собрала одежду и выскочила в коридор. Вышел вслед за ней.

– Как пропустили? – сухо спросил у охранников, побледневших при виде короля и, видимо, что-то сообразивших.

– Она сказала, что от леди Редьялы, – ответил старший. – Виноваты, ваше величество.

– После дежурства доложиться Свенсену, пусть определит вам взыскание, – так же ровно сказал король. – Ко мне не пускать никого, кроме матери.

Гвардейцы понятливо склонили головы. И он осознал, что его сдержанности опасаются больше, чем гнева.

Вернувшись в покои, Демьян распахнул окна, чтобы выветрить навязчивый женский запах, и снова пошел в душ. А потом – во внутренний двор, ночевать рядом с Полиной.

Пол окрепла, уже вставала и бродила по лесочку внутреннего двора, но все равно много спала и не откликалась на его зов и уговоры. Мужа она пугалась, тяжело убегала за деревья и пряталась там, и он привык оборачиваться подальше от нее – во второй ипостаси он явно был приятнее жене, чем в человеческой. А она ему была нужна любой. Только живой.

Нынешний разговор со Свенсеном всколыхнул в нем воспоминания о прошлом вечере. Подобное стоило пресекать раз и навсегда.

– А на что рассчитывают те, кто присылает мне в залог жен с младенцами? – проворчал король, вставая и направляясь к двери – нужно было вернуться в кабинет, оставались еще дела. – Что я тут ясли устрою?

– Или что отправишь обратно, – подсказал комендант замка, последовавший за ним.

– Не отправлю, – жестко отрезал Бермонт. – Зато сразу видно, кто осознал отцовскую вину, а кто и тут пытается схитрить. Вот что, Свенсен. Чтобы избежать повторного обнаружения в моей спальне готовых на все девиц – поговори с моей гвардией, с неженатыми офицерами. Девушек не обижать, относиться с уважением и присмотреться хорошо: если кто придется по сердцу, отдам в жены. Будем скреплять кланы с гвардией. Привяжем кровью – в следующий раз подумают, против кого идут. Да, Хиль, что с поисками подвески?

Их шаги громким эхом разносились по пустому коридору – похоже, придворные начали прятаться от своего короля.

– Мы допросили всех колдунов страны, кого смогли найти, – доложил Свенсен. – От ментальной проверки никто из них не отказался, о замыслах Рибера ничего не знают. Но есть зацепки. Несколько человек из темных исчезли почти сразу после свадьбы. Дома пусты, вещи на месте и никаких следов. Ищем, Демьян. Опрашиваем магов в кланах: если кто-то из глав связывался с Рибером, они должны знать. Нам бы линдморов допросить… но как это сейчас сделаешь?

Демьян промолчал, кивком отпуская подполковника. Потеря подвески была неприятна. Но еще неприятнее было то, что камень оказался кому-то настолько важен, что его не просто продолжали пытаться выкрасть – ради него принесли в жертву и бермана Эклунда, и колдуна Рибера, и короля Бермонта, который в свою очередь мог бы заразить почти всю верхушку берманских кланов.

Подвески ему не хватало – он привык к ее тяжести на шее, к ровной силе, которую она излучала. Правда, сил у него теперь, без подвески, было больше, чем раньше. До свадьбы.

И не мог он винить Полину за ее решение. Она себя не пожалела, что ей какой-то камень.

Больше всего ему хотелось забрать ее сейчас в загородную резиденцию, в глухой лес. Найти там старую берлогу, в которой он прятался, еще когда был подростком, обернуться и жить с женой под толстым покровом снега, в тишине безлюдных лесов. Носить ей дичь, спать рядом, показывать оленьи и заячьи тропы. Любить ее там, в старых волшебных лесах, помнящих еще лапу Великого Бера и напоенных его силой. И ждать медвежат. Если дети не заставят ее вернуться, то что?

Но страну оставить он не мог. Поля была ему дороже всей власти мира, но разве люди виноваты, что стоит ему удалиться – и покорные ныне линды снова втянут Бермонт в кровавую войну за корону?

По внутренней линии Демьян связался с коллегами и созвал их на внеочередной совет – обсудить сложившуюся ситуацию. Последней он набрал Василину. Попросил ее передать через посольство в Теранови приглашение драконьему Владыке и пригласил вечером навестить сестру.

И только потом, закончив дела, снова пошел к Пол.

Во внутреннем дворе, к его неудовольствию, было шумно и многолюдно. Точнее, многодетно. В лесу носились дети всех возрастов, визжали, кричали, плакали; матери, расположившиеся на травке, покрикивали и пытались призвать отпрысков к порядку. Но бесполезно. Какой-то мальчишка лет четырех, ничуть не боясь страшного короля, налетел на него, поднял голову, открыл рот в восхищении и потянулся за ножом, который Демьян носил на поясе.

Его величество детскую ручонку отстранил мягко, но непреклонно.

– Беги к матери, – сдержанно приказал он.

Дитя покрутило головой и обняло короля за ногу. Демьян вздохнул, поднял пацана на руки. Он очень хотел сейчас отдохнуть. И побыть с Полиной.

– Кто позволил? – поинтересовался он у гвардейцев.

– Ее величество, – сдержанно ответил один из бойцов. – Распорядитесь убрать детей, мой король?

Демьян качнул головой – он уже взглядом нашел мать, сидящую на траве среди встревоженных женщин, пошел к ней. Ребенок увлеченно ковырял золоченую пуговицу на форме. Леди Редьяла спокойно улыбнулась сыну, поднялась, чтобы взять из его рук мальчишку и передать испуганной матери.

– Матушка, – почтительно, но твердо произнес Демьян. – Здесь детям не место. Не дай боги Пол кого порвет.

Королева-мать протянула ему руку.

– Пойдем, сынок. Посмотришь.

Они тихо прошли вглубь лесочка, почти к самому озеру. Леди Редьяла прижала палец к губам и кивнула куда-то меж деревьев.

– Смотри.

Там меховой горкой, вытянув лапы, лежала Полина и урчала. Нежничала. Вокруг нее сновали дети – трехлетние, четырехлетние, какой-то малыш забрался на нее верхом и лежал, обнимая, какой-то примостился под лапу, и она вылизывала его, тыкаясь в живот мордой. Вдруг потянула носом воздух, повернула голову к мужу и прижала уши к голове, заскулила и поползла назад, подальше от него. Дети, недоумевая, кинулись за ней.

– Ребятам нужен воздух, – шепотом объяснила леди Редьяла. – Я разрешила вывести, пока она спит, а она сама вышла к нам. Поначалу дичилась, а потом, смотрю, одного лизнула, другого.

– Черт знает что такое, – мрачно проговорил король.

– Ты ведь не запретишь? – с тревогой спросила матушка.

– Нет. – Он смотрел, как Поля задом отползла, развернулась и прыжком скрылась за деревьями. – Но сейчас я хочу побыть с ней.

Матушка не стала спорить. Созвала женщин, те собрали детей и молча удалились. А Демьян обернулся, встал на четыре лапы и снова пошел к жене. Звать, уговаривать и заново приучать не бояться себя.

Вечером в среду я намеревалась-таки наведаться к Кате. Подруга уже больше двух недель как вышла на работу в университет, и очень хотелось посплетничать, посмотреть на нее. Рассказать, наконец, о том, что произошло у нас в семье, не боясь сорваться в слезы или грубость.

Но днем позвонила Василина и коротко предупредила, что нас приглашают в Бермонт. И попросила не задерживаться на работе.

К залу телепорта я прибежала последней. Сестры, отец и Мариан уже ждали меня.

– Извините, – пробормотала я, – срочный гнойный аппендицит.

Вася поморщилась. Я послушно встала рядом с ней, наблюдая, как Зигфрид настраивает кристаллы на арке телепорта.

Встречал нас лично Демьян Бермонт. И смотреть на него было страшно. Одна Алинка пялилась на его желтые глаза и мелькающие во рту клыки с любопытством и пыталась зайти вперед, чтобы разглядеть получше. А я нутром чувствовала, что не нужно сейчас к нему лезть. Поэтому взяла сестричку за локоть и настойчиво придержала ее, отстав от основной группы на несколько шагов. Алинка возмущенно глянула на меня, и я покачала головой.

– Тебе хватит того, – очень тихо сказала я, кивая на гвардейцев, мимо которых мы проходили, – что в твою сторону все встреченные берманы оборачиваются и принюхиваются.

Глаза у этого невинного ребенка стали огромными, она покраснела и уже сама прижалась ко мне.

Мариан, даром что полнолуние уже прошло, крепко держал Васюту за руку и, кажется, едва сдерживался, чтобы не зарычать и не утянуть ее обратно в телепорт. Если честно, и у меня от диких глаз Бермонта и ощущения тщательно подавляемой им агрессии волосы дыбом вставали.

Вася же, словно не замечая исходящей от короля опасности и насупленности мужа, с Демьяном общалась ровно и спокойно. Он рассказывал о самочувствии Полины, обсуждал какой-то будущий совет, сестра отвечала деликатно и мягко, будто они на светском рауте были. Ани шагала позади, рядом с Каролинкой и отцом, холодная и погрузившаяся в свои мысли.

Кажется, сестры так и не помирились.

На улице было уже темно. Погодный купол над внутренним двором едва заметно мерцал, окутанный снаружи сыплющимся мелким снегом, и по круглому щиту, как по стеклу, во все стороны съезжали тоненькие ручейки поземки, закручиваемые ветром. Во дворце, окружающем двор, светились окна, но в них не было видно людей. Словно он был совершенно пуст, не считая охраны. В лесочке горела пара фонарей, ухали совы, что-то шуршало и чавкало. Жутковато так. Бермонт провел нас на освещенное пространство и коротко попросил:

– Подождите.

Через пару секунд рядом с нами встал огромный медведь. Склонил голову, нюхая землю, и потрусил в лес. И через несколько минут вернулся с отчаянно зевающей маленькой медведицей. Маленькой по сравнению с ним, конечно. Мне нынешняя Пол была по грудь. А в сторону Демьяна я лишний раз старалась не смотреть.

Он порыкивал и подталкивал ее носом в бок, медведица тяжело вздыхала и шлепала к нам. Глаза ее были совсем сонными. И звериными. Замерла неподалеку. Оскалилась и зарычала – и тут же притихла, остановленная коротким тявканьем огромного Демьяна.

Так мы и стояли напротив друг друга под фонарем, окруженные лесом – молчаливые и подавленные дети дома Рудлог и наша сестра, превратившаяся в дикого зверя. Полины в ней я не чувствовала.

Молчание наше приобретало истерический оттенок: я закусила губу, рядом всхлипнула Алина, уткнулась лицом в грудь отца Каролина. Вася стояла бледная как мел.

Ани вздохнула, решительно вышла вперед, подошла к мохнатой Пол и обняла ее – я похолодела, ибо тонкая шея сестры оказалась прижата к зубастой пасти. Медведица стояла не шевелясь, только ворчала угрожающе, поджав уши и набычившись, и косилась на молча возвышающегося рядом зверя. Снова зевнула во всю пасть – и это словно сорвало нас с места. Мы рванули к ней, не слыша уже предупреждающего рычания короля Бермонта, окружили, начали обнимать и гладить. И звать.

Полина, Полиночка! Сестричка!

Гомон и писк стоял невозможный, и я, прижимаясь щекой к теплому, пахнущему животным меху, подумала, что на месте Поли точно бы нас покусала.

В конце концов она, виляя задом и прижимая голову к земле, с утробным ворчанием уползла назад и в несколько прыжков скрылась в лесу.

– Ну, она выглядит довольно бодро, – произнесла я сдавленно и оптимистично и сама почувствовала, как фальшиво это прозвучало. Сестры посмотрели на меня укоризненно. Мы, встрепанные, с покрасневшими глазами, приходили в себя. И понуро отправились обратно вслед за медведем-Демьяном. Он довел нас до телепорта, так и не обернувшись. Коротко рыкнул на прощание и, не дожидаясь, пока мы уйдем в переход, ушел из зала.

Я его не осуждала. Хотя, конечно, это было не только против всех норм этикета, но и против простой вежливости.

Трудно быть вежливым, когда хочется кого-нибудь убить. И когда чувствуешь такую вину.

Пока придворный маг Бермонта настраивал телепорт, Василина о чем-то напряженно раздумывала. И, уже когда мы вышли в нашем дворце, решительно сказала:

– Девочки. Я хочу, чтобы вы все умели защитить себя. Чтобы ни с кем больше не произошло того, что случилось с Полей. Поэтому в выходные будем заниматься. Ангелина, ты поддержишь меня? Ты говорила, что Владыка Нории помогал тебе освоить родовой дар. Считаю, – добавила она, твердо глядя в холодные глаза старшей сестры, – что мы обязаны научить девочек всему, что умеем и что они способны освоить. Алина уже может тренироваться, а Кариша пусть пока просто посмотрит.

Мы, как всегда в последнее время, настороженно замолчали, наблюдая за продолжающимся и нервирующим всех нас противостоянием старших. Отец глядел на Васю с Ани и хмурился. Но Ангелина не стала спорить. Кивнула и отвернулась.

Чуть позже, когда мы перед ужином расходились по своим комнатам, я увидела, как Вася догоняет входящую в дверь своих покоев Ангелину.

– …Не считаешь, что нам наконец-то нужно поговорить? – долетел до меня ее голос.

Жаль, что у меня не хватило наглости остановиться и подслушать дальше. Впрочем, звуков из покоев Ани было достаточно, чтобы составить себе картину происходящего.

Королева Рудлога вошла в покои старшей сестры и остановилась у двери. Хозяйка гостиной прошла дальше, повернулась. В глазах не прочитать ничего. Та самая хваленая выдержка, которой самой молодой правительнице так не хватало.

– Ани, – сказала Василина твердо, хотя внутри вся трепетала – никогда она не умела противостоять старшей, да никогда и не вставала против нее. – Нам всем тяжело. Нам всем плохо. И я сполна чувствую и вину, и боль за то, что не смогла уберечь Пол. Но я отказываюсь извиняться за свое решение. Если бы сейчас меня снова поставили перед выбором, я бы поступила так же.

– Я это понимаю. И разве требую извинений? – сухо переспросила старшая Рудлог.

– Ты уже вторую неделю демонстрируешь, как я неприятна тебе, – резко ответила королева. – Мне надоело, Ани. Мы выясним всё здесь и сейчас, и я хочу, чтобы, когда мы договорим, больше недопонимания между нами не было. Мне плохо от этого. И семья всё видит.

– А мне плохо от того, что ты не поддержала меня, – ледяным тоном парировала Ангелина. – Мне плохо, что Поли с нами нет. Твое слово могло переломить ее убеждение.

– Оно бы переломило ее жизнь! – Василина в отчаянии топнула ногой – спокойствие слетело мгновенно, как и не было его. – Боги, Ани, да включи ты мозги наконец! Сейчас мы имеем живого Демьяна и надежду для Поли. Если бы мы ее отговорили, Демьян был бы мертв. И Полина бы не справилась с этим!

– С нашей помощью бы справилась, – отрезала Ангелина, не повышая голос. В гостиной ощутимо похолодало. – Все можно пережить. Пережили же мы смерть мамы. Любовь – не то чувство, которое нельзя заглушить.

– Откуда тебе знать? – горько спросила Василина. – Ты думаешь, я слепая? Думаешь, отшвырнула своего дракона, и рано или поздно в душу придет мир? Не придет, Ани. Не придет. И ты поймешь это. Поймешь, что нельзя так жить. И я бы не смогла без Мариана, если бы знала, что могла спасти его и не сделала этого. И Полина бы не смогла.

Ангелина не опускала взгляд, но лицо ее постепенно бледнело и глаза светлели, превращаясь в куски льда. Василина не видела себя со стороны – но в гостиной уже щелкал занавесками ветерок, и под ногами сестер ковер схватывался узорчатым инеем.

– Я, – очень четко произнесла Ани, – не желаю обсуждать свои отношения с Нории ни с кем. И я не хочу больше слышать этого, Вася.

– А придется! – зло крикнула королева. – Потому что кроме меня вас видели и слышали и Гюнтер, и Луциус. И половина двора Бермонта. И я хочу понимать, чего ждать дальше. Я хочу знать, что произошло в Песках, черт побери! Потому что я беспокоюсь за тебя! У меня стойкое ощущение, что ты загоняешь себя в пропасть, Ани! Если ты любишь его…

– Не люблю, – отчеканила Ангелина. По стенам с треском побежала изморозь, с жалким звоном взорвалась и осыпалась люстра.

– Не ври мне! – крикнула Василина.

С сухим треском начали лопаться окна, и занавески больше не трепетали – стучали по стенам, покрывшись льдом.

– Почему ты врешь? – в бешенстве кричала королева на замораживающуюся прямо на глазах, прямую как статуя Ани – по ее одежде, по волосам бежали вверх полосы инея, и дышало от нее таким холодом, что ковер стал скручиваться, поднимаясь. – Неужели ты думаешь, что я перестану уважать тебя или восхищаться тобой за это? Или кто-то из нас? Ани, да мы счастливы будем, если ты хоть раз проявишь слабость! Поля в шкуре медведицы живее тебя! Нельзя хоронить себя заживо! Боги! Да крикни ты! Поплачь!

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне, – каким-то утробным голосом процедила Ангелина. – Уйди, Василина, немедленно!

– Нет, – жестко и яростно рявкнула королева. Застонали от мороза стены, и гостиная не выдержала – полетели друг навстречу другу осколки стекол, лепнины и сворачиваемые в щепу столики и стулья, клочьями под вой ветра начал рваться ковер, и одежда сестер тоже потянулась друг к другу – они же обе чуть отклонились назад, глядя друг другу в глаза, тяжело дыша и стараясь успокоиться. Предметы до них не долетали – осыпались золой и каплями расплавленного стекла у ног. Грохот стоял страшный, будто гигантский механизм со скрежетом быстро перемалывал огромные камни.

И закончилось все почти одновременно – стуком щепы и осколков, осы́павшихся на пол, когда улегся локальный ураган. Вася покачнулась, оперлась о щиплющую пальцы сухим холодом стену; Ани стояла прямо и прерывисто, с сипами дышала. И долго старшие дочери дома Рудлог молчали, приходя в себя под похрустывание льда и шелест ветра в разбитых окнах, ожидая, кто из них заговорит первой. Так долго, что от стен и пола потянулись вверх языки тумана.

– Хорошо, что мы раньше не ссорились, – устало произнесла Ангелина, оглядываясь. Королева потрясла головой и очень по-взрослому жестко хмыкнула:

– Все еще сердишься на меня?

– Я люблю тебя, Василина, – сдержанно сказала Ани. – Наверное, я вас всех слишком люблю. Поэтому, прошу, не спрашивай меня о Песках. Я расскажу… Возможно, расскажу когда-нибудь.

– Больно? – тихо уточнила королева.

– Невыносимо, – ровно подтвердила Ангелина. Василина потрясла одной ногой, другой, расшвыряла носком туфли обломки вокруг и с облегчением уселась на пол. И Ани, шурша щепками и рискуя порезаться, проследовала к подоконнику, оперлась на него спиной.

– Что тебе нужно знать… я не выйду за Дармоншира, Василина.

– Как будто я слепая, – грустно ответила королева. – Зачем этот спектакль?

Ани пожала плечами.

– Купировать сплетни, умиротворить Инландера и дать время остыть Марине. В последнем я очень не уверена, Вась. На одно рассчитываю: что если он возьмет ее, то у него хватит чести предложить ей руку и имя. И наша Марина не откажется из принципа. Он… интересный человек. Не слабый, Василина. Далеко не слабый.

Василина расстроенно махнула рукой, ничего не говоря.

– По поводу Полины, – Ани помолчала. – Наверное, я сознаю, что, даже будь ты против, Поля все равно настояла бы на своем. Но и ты пойми меня, Вась. Я так привыкла, что вы во главе угла, что на всех остальных мне плевать. Лишь бы вы были живы. Даже если вы жить не хотите. Так было и будет всегда. Ничего важнее семьи. Ничего и никого важнее вас. И мне трудно… принять, что ты можешь думать по-другому. Что ты легко можешь отпустить кого-то из нас на смерть ради такого эфемерного чувства, как любовь.

– Мне не было легко, Ани, – сердито ответила королева. – Мне и сейчас не легко. И решение далось мне очень тяжко. Будь у меня хоть капля сомнений в том, что она сможет выжить без своего Демьяна… я бы дрогнула. Ты же видишь, как я категорически против Марининой увлеченности Кембритчем. Я не вижу там любви, одно упрямство и стремление к острым ощущениям. И он не кажется мне достойным кого-либо из семьи.

Ангелина задумчиво покачала головой, а Василина продолжала:

– Но даже при том, что я не вижу любви, если бы она хоть слово мне сказала… но она не может. А с Полиной… ну все же очевидно, Ангелина. Посмотри на отца. После смерти матери он так и не ожил. Существует, а не живет. И задержали его здесь мы. Не будь нас – как думаешь, что бы он сделал? А что бы ты сделала, если бы мы все погибли?

– Я бы не остановилась, пока не отомстила бы всем причастным, – ровно ответила Ани.

– А потом? – грустно спросила королева.

– Жила бы, чтобы не прервался род Рудлог, Вась.

Василина вздохнула и встала.

– Ты невозможно упряма.

– И ты, к моему удивлению, – сухо улыбнулась старшая Рудлог. – Василина. Не тревожься. Я могу быть сердита, но я не перестану любить тебя. В конце концов, ты королева и я обязана смириться с твоим решением.

– Ну зачем ты так? – расстроенно спросила Василина. – Разве я хоть одним словом или делом обратилась к тебе как повелительница, а не как сестра?

– Нет. Прости. Хотя, – Ани пожала плечами, – и стоило бы. Тебе нет нужды щадить меня, Василина, ты не обидишь меня.

– Даже если решу выдать тебя своей волей замуж? – опасно поинтересовалась королева.

Старшая Рудлог улыбнулась холодно и выразительно глянула на сестру. И та улыбнулась в ответ – они друг друга поняли. И Ангелина продолжила, словно не было этой паузы:

– Вот, например, сейчас ты мне нужна как королева, ваше величество. Можешь договориться с Хань Ши о частной встрече со мной? Никакого официоза, короткий разговор.

– Что ты придумала еще, Ани? – с тревогой поинтересовалась королева.

– Я хочу убедиться, что проклятия не существует, – ровно ответила старшая Рудлог. – Мне надоело, что с нами происходят несчастья, я не верю, что это совпадения, Вася. А у Хань Ши есть возможность дать страждущим задать вопрос. И получить ответ. Потому что если оно есть – я сделаю всё, чтобы снять его. И защитить вас.

– Разве там не требуется какая-то чудовищная оплата? – Василина задумалась, с сомнением наморщила лоб. – Я смутно помню, но говорили, что за вопрос колодцу то ли двадцать лет жизни отнимается, то ли что-то очень дорогое спрашивающему. Ты не помнишь?

– Слухи, – усмехнулась принцесса Ангелина. – Чтобы не было толп желающих.

Василина настороженно всмотрелась в невозмутимую, уже пришедшую в себя сестру и неохотно кивнула.

– Я поговорю с ним на совете, – она огляделась. – Ну что? На ужин? Успокаивать родных, что мы живы и не убили друг друга?

– Да, нужно, – Ани пошевелила ногой кусок ковра. – Сейчас. Вызову горничную, пусть организует уборку. И приду.

Сестры разошлись. И ни одна из них не показала другой, насколько тяжело им дались прошедшая вспышка и разговор.

Четверг, 22 декабря, Инляндия

– Прочитали мы ментально главного редактора «Сплетника», ваша светлость, – сказал Жак Леймин, стукнув по столу папкой. Устрашающее лицо старика сморщилось от досады. – Извините, что так долго – следили за его распорядком, ждали, пока останется один. Но на эти выходные нам повезло: семья его уехала к родителям жены, он ночевал дома.

– Все гладко прошло, надеюсь? – уточнил Люк.

– Да, неплохо, – кивнул старый безопасник. – Лучше, чем если бы пришлось его похищать и взламывать память насильно. Перед этим слежка доложила, что наш клиент выпил почти полбутылки виски, поэтому спал как убитый.

«Слабак», – с сарказмом подумал Люк.

– Хотя мы на действие алкоголя не полагались, конечно, – продолжал Леймин, – предполагалось, что в крепкий сон объект отправит менталист. Подождали, пока заснет, вскрыли дом… очень аккуратно, вы не беспокойтесь, следов не осталось.

– Я и не беспокоюсь, Леймин, – заверил его Люк. – У вас лицо опытного взломщика.

Старик с неодобрением посмотрел на хозяина, и его светлость покаянно качнул головой.

– Прошу прощения, господин Леймин. Что дальше?

– Зашли в спальню. На всякий случай менталист усилил сон. И, пока прочесывали дом в поисках документов, способных пролить свет на взаимодействие редактора с заказчиком статьи, маг поработал с его памятью.

– И что? – Люк нетерпеливо постучал зажигалкой по столу.

– А ничего, – все с той же досадой высказался безопасник. – Заказы на статьи ему приходят по телепорт-почте. Готовые статьи, если точнее, письма, помеченные красным карандашом. А согласился он размещать эти материалы в «Сплетнике» по банальной причине.

– Шантаж? – небрежно уточнил Люк.

– Совершенно верно, – с одобрением подтвердил Леймин. – Пригрозили, что похитят жену и детей. Работает он на шантажиста давно, лет семь уже, тот сливает ему горячие сплетни про аристократов. И оплачивает действительно очень щедро – шлет деньги через тот же телепорт.

– И никаких контактов, конечно, с заказчиком не существует, – хмуро проговорил Дармоншир.

– Никаких, ваша светлость. Первый раз редактору звонили с общественного телефона – он пытался пробить звонки, – предложили сотрудничество и, когда отказался, сообщили, в какую школу ходит его дочь, какое у нее расписание, с кем она дружит и во что сегодня одета.

– И, конечно, он согласился.

– Естественно, – брезгливо ответил Леймин. – А после первого письма и пачки денег у него и совесть успокоилась. Так что здесь тупик, ваша светлость.

Люк задумался.

– Статьи, которые шлет заказчик, касаются только аристократов?

– Да, ваша светлость.

– То есть это некто из нашего круга.

– Скорее всего, лорд Дармоншир.

– Вот и подтверждение моим выводам: заказчик – не Розенфорд, – уныло сказал Люк. – Лорду Дэвиду смысла нет так сложно все организовывать. Достаточно приказать редактору работать на разведку, и тот полетит исполнять.

– Может, заказчик – кто-то из подчиненных Розенфорда? – предположил Леймин. – И работает независимо от шефа.

– Мы с вами мыслим в одном направлении, господин Леймин. Я думаю, организатор публикации – человек, который вращается в аристократических кругах, но не встречается лично с его величеством Луциусом и не рискует быть прочитанным. Он имеет возможность следить за высшим светом. И был на Серебряном балу. Осталась сущая мелочь, – Кембритч сплел пальцы в замок, потянулся, улыбнулся с хищным предвкушением. – Вычислить его. Возможно, спровоцировать, но это отложим на крайний случай.

Открылась дверь, появился Доулсон с кофе, молча прошествовал к столу.

– Вы его трением, что ли, разогревали, Доулсон? – раздраженно спросил Люк и нетерпеливо потянулся к чашке. Он не выспался и кофе ждал как живой воды. – Что так долго?

– Никак нет, ваша светлость, – невозмутимо ответил дворецкий, – кофе подан вам как всегда, в течение пятнадцати минут.

– Вот я и говорю: вечность, – уже благодушнее пробурчал Кембритч, допивая напиток. Покосился на небольшой кофейник. – А что так мало?

Доулсон молча направился к двери, скрылся за нею и с видом фокусника вернулся обратно, держа в руках поднос со вторым кофейником.

– Вы меня посрамили, Доулсон, признаю, – согласился Люк. – Третий там же стоит?

– Совершенно верно, ваша светлость.

– Вы чудо, Доулсон. Как вы меня терпите?

– У меня большой опыт, ваша светлость, – с величественной снисходительностью проговорил старый слуга и удалился.

Жак Леймин наблюдал за сценкой с устрашающей ухмылкой, постукивая своей чашкой по столу.

– Если есть в мире явления непостижимее Доулсона, – Люк с наслаждением опрокинул в себя вторую чашку кофе, – то я таких не знаю. Но вернемся к нашим делам. По контактам почившего оружейника, Хитслоу, который передал убийцам заказ на меня, что-нибудь узнали?

– Пробиваем, ваша светлость. Пока всплывают мелочь и местные проблемы, форштадтские. Собственно, – Леймин вздохнул, – не очень-то мы вам пока помогаем.

– Вы освобождаете мне время, которое пришлось бы тратить на те проверки, что делаете вы, – возразил Люк. – А у меня есть чем с вами поделиться.

И Дармоншир очень кратко, буквально в двух словах рассказал о догадке, что погибшие аристократы умирали от проклятий, и о вчерашнем визите к магу Ирвину Андерису, который только укрепил его подозрения.

– Надо искать нелегала, промышляющего проклятиями, господин Леймин, – заключил Люк.

– Займемся, ваша светлость. И, если позволите, совет. Будьте осторожнее. За вами наверняка следят, и ваш интерес к друзьям и родственникам погибших и специалисту по проклятиям не остался незамеченным.

Люк угрюмо хмыкнул.

– Я же не только их посещал, Леймин. Всё понимаю. У меня в последние дни – сплошь визиты, встречи, и абсолютное большинство к расследованию отношения не имеет. Устал от людей, знали бы вы как. Но зато вряд ли хоть кто-то найдет логику в моих посещениях. Да, еще просмотрел родословные тех аристократов, которые заказывали их у генеалога. Только время потратил. Тупик. Все они слишком далеко от трона.

Люк потер двумя пальцами переносицу и потянулся налить себе третью чашку.

– У меня есть ощущение, что ответ лежит на поверхности, но я его не вижу.

– Бывает, – сочувственно сказал Леймин.

– Да, – с раздражением согласился его светлость. – Итак, если откинуть вероятность того, что все смерти случайны, то таинственный убийца – тот, кто достаточно близок к трону, но не настолько, чтобы обратить на себя внимание Луциуса, и обладает широкими возможностями и средствами. Но если считать, что цель всех этих убийств – корона, то под ударом, очевидно, находятся и принцы Инляндии. Однако с ними, как я понимаю, ничего странного, что можно списать на проклятие, не случалось.

– С Инландерами постоянно что-то случается, – грубовато ответил Леймин, – уж очень любят риск и женщин. Но это семейное, увы. Остепеняются, только когда на трон садятся. И то… – он замолк.

– Да оставьте, Леймин, – сухо сказал Люк, – о том, скольких любовниц поменял его величество Луциус, вся Тура гудит. Однако он мне не показался человеком, склонным к опрометчивым поступкам.

– Это вы его в молодости не застали, – усмехнулся Леймин. – Расспросите вашу матушку, они с вашим дедом часто гостили в королевском дворце. Иногда кажется, что целительский дар дан Инландерам в компенсацию, чтобы могли себя потом по косточкам собрать.

– Расспрошу, – подтвердил Люк. – Спасибо, Леймин. И все же я не понимаю. Предположим, только предположим, что убийца – двадцать пятый в списке наследования. Вот убрал он всех, кто перед ним. Так, чтобы не вызвать подозрений, а это уже сложно: вопросы и слухи точно пойдут. Но в этих кровных связях такая неразбериха, что корона вполне может выбрать двадцать шестого. Или тридцатого. Или пятидесятого, если у него гены так сложились удачно. Рисковать ради вероятности получить корону?

– А почему бы и нет? – заметил старый безопасник.

– Но тогда – если на его счету столько смертей – не логично ли очистить поле и после себя? Чтобы уж наверняка? Но после двадцать пятого плотность смертей не превышает норму. Если только он не ближе к трону, чем мы думаем. Например, десятый. И очищает и перед собой, и после.

Люк вздохнул.

– Все равно собирался пообщаться с оставшимися в живых из списка – не происходит ли у них череда несчастий прямо сейчас. Если да, то смело можно вычеркивать из подозреваемых. И заодно посоветовать провериться у мага. А если нет – это уже подозрительно. А вы, Леймин, продолжайте следить за редактором и работать над контактами этого оружейника.

– Конечно, ваша светлость, – кивнул Леймин, деликатно допил свой кофе и поставил чашку на стол. – В Форштадте постоянно крутится пара наших ребят. Если вдруг заметят что-то нужное нам – сразу сообщат.

– А колдуна, промышляющего подпольными проклятиями, видимо, через Билли искать придется, – заключил Люк. – Разорит он меня.

Сказать по правде, разорить его не могла и тысяча Псов, но глухое недовольство – что дело движется не так быстро, как хотелось, – заставляло язвить и искать крайних.

Пятница, 23 декабря

Билли Пес как чувствовал. Позвонил ночью, под утро. Люк с трудом выплыл из сна, нехотя нажал на «ответить».

– Надо встретиться, – сказал Доггерти быстро. – У меня есть информация. Но за нее, ваша светлость, вы мне заплатите вдвойне.

– Аппетиты растут, Билли? – небрежно поинтересовался Люк.

– Да какие аппетиты, – голос старого наркомана прервался, и Дармоншир вдруг понял, что тот испуган до паники. – Я бы смылся уже сейчас, но Уильям Доггерти всегда держит слово. Человек, который дал наводку, убит, за клубом следят, телефон наверняка прослушивают – навещали всех, с кем я связывался. Чуял я, что не стоит соваться в это дело, ваша светлость.

– Откуда звонишь? – Люк уже сел в постели, включил ночник.

– От Софи, – нервно отозвался Доггерти. – Умная девочка, многому научилась у меня… всегда держит чистый телефон про запас. Сами понимаете, говорить ничего не буду, иначе ее щипцами за задницу возьмут и она всё расскажет. Заехал якобы развлечься, сообщил помощникам: есть подозрение, что кто-то из них работает не на меня. Вокруг моя охрана; пока тихо, но некомфортно мне, лорд, так некомфортно мне было последний раз, когда меня дома мокрушник с ножом поджидал. Сегодня в мертвой зоне, Клевер. Помните? В мертвой зоне. Я оставлю бумаги. Не приедете завтра до полудня – не ищите меня больше, я уеду. Взял бы девочку с собой, но не могу, баба с детьми слишком приметна. Все документы, касающиеся посетителей «Поло», я уничтожил.

– Помню, – медленно ответил Люк. Мертвой зоной назывался у представителей криминального мира трущобный пригород Лаунвайта, Свамперс, поставляющий столице проституток, карманников и убийц. Где можно было пропасть без вести и прятаться от полиции – так это там. Старые домишки, узкие болотистые улочки, злачные заведения, разрастающиеся как на дрожжах. Их с завидной регулярностью сносили, но они так же быстро отстраивались. В той, другой жизни Люк частенько посещал притоны Свамперса, чтобы пощекотать себе нер вы: никогда нельзя было быть уверенным, что ты выйдешь оттуда на своих двоих, а не ногами вперед. Вдыхал местное зловоние, смешанное с наркотическим дымом, участвовал в кровавых боях, пил дрянной самогон, с жадным безумием имел местных безотказных шлюшек, не испорченных еще долгой трудовой жизнью и за банкноту готовых на всё, – и там же получал от человека Доггерти пакеты с травкой и колесами.

– Возьмите с собой деньги, – потребовал Доггерти.

– Возьму, – согласился Люк. – Но, Пес, не дай боги это ловушка.

– Богиней клянусь, нет. Поспешите, ваша светлость, – выдохнул Билли и положил трубку.

Его светлость спешил. Взял пистолет, достал из сейфа мешочек с алмазами – тут было куда больше, чем требовал Пес, но мелочиться не оставалось времени. Надел полумаску, плотную кожаную куртку – и сбежал по лестнице в гараж мимо удивленного, только что вставшего дворецкого.

В Свамперсе всегда, и зимой, и летом, стоял желтоватый туман, воняющий серой, канализацией и пороком. Люк осторожно вел неприметный серый «Вран» – любимую машину среднего класса – по вязким, чуть схваченным ледком улицам под светлеющим небом. Мимо работающих баров с что-то кричащими ему вслед и кидающимися комьями грязи пьянчугами, мимо притонов с голыми проститутками, дремлющими в тускло светящихся окнах. Перед машиной то и дело шмыгали крысы и тощие собаки, а Кембритч смотрел по сторонам, вспоминая, как после одного из боев харкал кровью вот у этого подвальчика, как там вот, в подворотне, его обслуживала местная профессионалка, уперевшись руками с ярко-алыми когтями в стену. Сколько лет прошло, а он отчетливо помнит эти когти. А однажды привели ему совсем девочку с испуганными глазами, и он – сообразил же что-то сквозь дурман – выкупил ее у хозяина и пристроил в пансион, положив обеспечение. Слава богам, не лег на нее несмотря на то, что хорошо укололся в тот день… трудно было бы простить себе. Совсем забыл про этот случай… интересно, как и где она сейчас. Вернулась сюда или нашла силы выкарабкаться? Да и сколько этих девочек тут торговали девственностью, продаваемые собственными родителями…

Помнил Люк и то, как шлялся тут, в тумане, под кок-треком, желая встретить местных любителей поживиться за чужой счет, и как наполняли его злым и болезненным адреналином эти встречи – когда он дрался, как в последний раз в жизни. И нередко выходил отсюда с ножевыми ранениями и переломанными ребрами.

Чудо, что он остался жив после всего этого. Не иначе, боги зачем-то хранили его. Или они просто снисходительны к идиотам? Сейчас Люк морщился, вспоминая собственную глупость. И внутри росло что-то очень похожее на стыд за себя.

И почему только Луциус не убрал эту гнилую опухоль столицы за столько лет правления?

Место встреч с курьером Доггерти он нашел легко. Серое кривоватое трехэтажное здание с черными окнами-глазницами, за которое нужно было завернуть, попетлять во дворе – и спрятать машину под неприметным навесом за кучей земли.

Куча была на месте, покрытая лежалым льдом и пылью. Рядом находилась страшноватая, ржавая детская площадка, похожая больше на пыточную, засыпанную мусором. Тут же стояла еще одна машина.

Люк вышел, выкинул сигарету, посмотрел наверх, на окна третьего этажа. Занавеска шевельнулась, или ему показалось? Мешочек с алмазами жег грудь через ткань внутреннего кармана куртки.

Чутье взвыло, заставив собраться, сжаться, и тут же включился мозг, обрабатывая всю получаемую информацию.

Следы на грязи. Слишком много для одного Доггерти, а машин охраны нет.

Открытая машина Пса. Сигнализация нервно частила огоньком, показывая, что двери не заперты.

Отодвинутое назад пассажирское кресло. Приоткрытый бардачок.

Люк взял еще одну сигарету, потянулся к ширинке и отступил за росшее чуть поодаль тощее дерево. От него автомобиль было видно сзади. Постоял немного, надеясь, что за ним наблюдают и не нападут тут же, в процессе – это было бы чертовски забавно, – затянулся, застегнул молнию.

Багажник машины Пса был взломан и прикрыт обратно.

«Уезжай!» – вопила интуиция. Да, это было бы самым разумным.

Люк сплюнул, дернул уголком рта и пошел к обшарпанной двери дома. Запястье холодил тонкий нож, спрятанный в рукаве куртки, карман оттягивал пистолет.

По лестнице вверх он поднимался, не таясь. Если его могли увидеть, то уже увидели. Здание было жилым, но в подъезде стояла тишина: то ли жители прятались в своих комнатах, не желая вмешиваться в происходящее, то ли просто спали в ранний час. Тишина, звук его шагов – и бешеный стук адреналина в ушах.

У квартиры на третьем этаже Кембритч взялся за пистолет и аккуратно толкнул дверь.

Те же тишина и темень. Из кухни, воняющей памятной синтетикой, пробивался тусклый мерцающий свет.

– Пес? – позвал он, чтобы обозначить себя.

Мозг работал, с бешеной скоростью подмечая детали.

Грязь на полу.

Прикрытая дверь в комнату. Если и ждут, то там, чтобы ударить сзади.

Запах… запах. Дымок по полу.

Твою ж мать!

Люк шагнул к кухне, распахнул дверь – и успел увидеть и лежащий на полу выпотрошенный портфель, и общий разгром, и Пса с тонкой синей линией на шее и страшным багровым лицом. Горящего Пса – языки пламени лизали его одежду, волосы, уже занялись пол и занавески. Воняло керосином и паленым мясом.

Он успел присесть, когда сзади набросились, накинули удавку на горло. Нож сам скользнул в ладонь – и Кембритч ткнул назад, чувствуя, как разрезает бечевка кожу, захрипел, вывернул руку, полоснул по пальцам нападающего, порезав и свою шею, и удавку на ней. И тут же развернулся – чтобы увидеть, как оседает на пол, держась за бок, рыжий толстый мужик. Он скреб пальцами по полу, пытаясь что-то сказать – во рту булькала кровь.

– Желудок, – прохрипел Люк. – Кто послал? Ответь. Отвезу тебя к виталисту. Останешься жив.

Мужик еще что-то просипел. Пламя за спиной Кембритча горело уже гулко, еще немного – и поджарится.

– Приказали… дождаться… на всякий случай, – выговорил убийца, – не знали… кто будет…

– Кто? – нетерпеливо спросил Люк, растирая горло – кровь текла за воротник, порез щипало. – Кто заказчик?

– Дьершт… Дьер… – мужик забулькал, глаза его закатились, рука упала безвольно. Люк выругался, потряс несостоявшегося душителя носком ботинка, прижал руку к горлу. Мертв. Здесь делать больше нечего.

Обратно он спускался с пистолетом в руке и был на таком взводе, что, встреться ему кто-то из несчастных жителей дома – точно палец на курке бы дрогнул. Прыгнул в машину, перевязал шейным платком рану и погнал домой. Но по пути набрал-таки краткий номер.

– Свамперс, Кривая улица, дом два, – сказал он в трубку. – Труп в квартире четырнадцать, пожар. Анонимно.

Все равно найдут, кто звонил, если захотят.

Доулсон, увидев вернувшегося окровавленного хозяина, воздел очи к потолку и срочно вызвал врача и виталиста. Люк морщился, ругался, пока его шили, отказался от анестезии, пил коньяк и так был раздражен и унижен неудачей, что не сразу услышал звонок телефона.

Поднял трубку – врач сурово прикрикнул на неугомонного герцога, – но Люк отмахнулся, сунул в рот сигарету и нажал на «ответить», склонив голову, чтобы удобнее было шить.

– Да, – сказал он, кривясь.

– Лорд, – испуганный женский голос, – это Софи.

– Откуда мой номер? – спросил он резко.

– Уильям звонил с телефона, – всхлипнула женщина. Рядом с ней раздался детский плач, и она что-то успокаивающе заворковала, прикрыв трубку.

Люк зашипел – врач покрывал рану чем-то щиплющим.

– Простите, что звоню вам, – в голосе было отчаяние, – но я боюсь, что меня убьют. Я с детьми выбралась через окно и задний двор, за входом следят! Пожалуйста, дайте мне защиту. У меня… кажется, у меня есть то, что вам нужно!

– Где ты? – быстро поинтересовался Люк.

– В торговом центре «Звезда», – сказала Софи, – детская комната. Пожалуйста, лорд Клевер… пожалуйста… мне так страшно за детей!

– Жди, – проговорил он и положил трубку. Отмахнулся от виталиста, накинул куртку и снова спустился в гараж.

Промелькнула мысль о слежке, но он с утра в спешке спросонья и так напортачил: если кто хотел проследить, куда он ездил, сделать это было очень просто. Одна надежда, что «Враном» обычно пользовались слуги, и в ранний час следящие могли просто не разобрать, кто за рулем. Хотя не стоило на это рассчитывать.

В этот раз Люк рассчитывал на давнюю возлюбленную, безотказную подругу – скорость. Запрыгнул в «Колибри», приласкав крыло автомобиля длинными пальцами, надел полумаску, подождал, пока откроется дверь гаража, и вылетел на улицу.

Уже к вечеру наверняка в газетах появятся заголовки «Падший гонщик взялся за старое?», но его это не волновало. Он летел, обходя машины, с визгом проносился по перекресткам, сворачивал во дворы, проулочки – не было в Лаунвайте машины быстрее и маневреннее его птички, и никакие преследователи не смогли бы его догнать.

Бросил «Колибри» у входа в торговый центр и взбежал по ступенькам, пугая чинно спускающихся мамаш с колясками и модниц с пакетами. Чуть затормозил у карты комплекса и быстрым шагом направился вдоль магазинов к детской комнате.

Там его встретила улыбающаяся администратор:

– Чем я могу вам пом… ой!

Он не глядя сунул ей какую-то купюру, прошел в игровую комнату. На полу, рядом с двумя маленькими девочками, сидела Софи – в какой-то толстовке, с нерасчесанными волосами, в ботинках на босу ногу. Ненакрашенная – он даже не сразу узнал ее с бледными губами и тусклыми глазами.

– Пойдем, – приказал тихо, и она кивнула, быстро натянула на дочерей курточки, ботинки и послушно последовала за ним.

– Я поселю тебя в замке Вейн, – говорил Люк, срезая повороты и лавируя между машин – дети сзади, надежно пристегнутые, повизгивали, Софи бледнела. – Он наиболее защищен. В замок ни одна собака не проскочит. Гулять выходить только во внутренний двор. Со слугами не трепаться, звонить исключительно с внутреннего номера и чем меньше, тем лучше, свой телефон выбросить. Все нужное тебе и детям предоставят. Про дом свой забудь.

Он набрал номер на телефоне, подождал, пока ответит помощник.

– Майки, открывай ворота гаража. Я буду через пару минут, и они должны быть уже открыты. Я с гостями, пусть Доулсон подготовит комнату для временного пребывания. И сообщит магу, что понадобится телепорт. И пусть Леймин немедленно идет ко мне в кабинет.

Люк вывернул руль на свою улицу, приглушенно выругался, обходя старенький, еле тарахтящий автомобильчик, посмотрел в зеркало. Софи сидела с круглыми от ужаса глазами и, кажется, прикидывала, не безопаснее ли было остаться дома.

Ворота еще двигались, когда он не останавливаясь влетел в гараж, развернулся к стенке и затормозил так, чтобы с улицы не могли увидеть и сфотографировать, кто находится в салоне.

И только когда ворота опустились обратно, выдохнул. Открыл дверь машины, снял полумаску, вытер ладонью вспотевший лоб.

К нему спешил очень озабоченный одноглазый Майки Доулсон.

– Ваша светлость, – отчеканил он, – распоряжения передал, позвольте поинт… – он осекся, увидев выходящих из автомобиля женщину и детей.

– Майки, – прохрипел Люк – рана на шее снова начала дергать, и ощущения от удавки будто усилились, да и адреналиновый откат делал его речь и жесты несколько лихорадочными, – это моя гостья, Софи…

– Руфин, – своим воркующим голосом произнесла бывшая работница «Поло», уже пришедшая в норму – крепкие же у нее нервы! – и протянула Доулсону-младшему руку. Тот растерянно пожал ее.

– Доверяю Софи твоим заботам. Через час она уйдет в замок Вейн, но, если что-то понадобится, будет обращаться к тебе. А сейчас проводи даму в ее комнату, накорми… черт, что там делают с гостями? А, простите, малышня, – покаянно просипел он и погладил старшую по голове. Та обмерла, глядя на страшного, некрасивого и ругающегося дядьку, и заревела. – Вот, – ухмыльнулся он криво, – и дети меня боятся. Не плачь, кудряха, дядя Майки купит тебе куклу.

Рев стал еще громче, и Люк досадливо потряс головой.

– Не любишь куклы? Майки, разберись, что любит юная леди. Софи, через пятнадцать минут жду тебя в своем кабинете. Майки проводит.

– Подождите, – попросила она, залезла рукой в карман толстовки и вынула несколько смятых бумаг. – Вот то, о чем я говорила. Пусть лучше будет у вас.

Они удалились, а Люк бросил на капот «Колибри» полумаску, закурил, присел, осмотрел шины, хмыкнул удовлетворенно.

– Была бы женщиной – расцеловал бы, – пробормотал он и снова ласково погладил машину по крылу.

Дармоншир поднялся в свои покои, где терпеливо дожидались врач и виталист. Вытерпел укол в мягкое место – антибиотик, объяснил врач, – и очень вежливо попросил виталиста подождать еще и насладиться превосходным обедом, который сейчас накрывают специально для медиков в столовой.

– Накрывают ведь, Доулсон? – грозно спросил он у ненавязчиво маячащего возле дверей слуги.

– Конечно, ваша светлость, – не моргнув глазом соврал дворецкий и спешно удалился.

Надо было, конечно, отдать себя в руки виталисту сразу после ранения – иначе дольше будет заживать, – но Люк сейчас не мог позволить себе уйти в сон.

Леймин уже ждал его в кабинете, попивая чай – и когда это Доулсон всё успевает? – и недовольно нахмурился, глядя на синий след от удавки и заклеенную чуть ниже уха шею.

– Потом мне всё выскажете, Леймин, – прохрипел Дармоншир и рухнул в кресло, закинул руки за голову и потянулся с наслаждением. Место укола возмущенно заныло. – Сейчас послушайте меня.

И он рассказал про утреннюю поездку в Свамперс, и про убитого Билли, и про мужика с удавкой, и про звонок Софи.

– Смею заметить, ваша светлость, – после долгого молчания проговорил Леймин, – что рисковать собой – наша работа. Ваша – отдавать приказы. Вы у нас в единственном экземпляре, а я уже привык к новой должности. И подобной глупости и безрассудства, уж извините… я думал, это в прошлом. Почему не позвонили мне? Ребята мгновенно и в Свамперс отправились бы, и забрали бы эту… даму.

– Билли бы не стал разговаривать ни с кем кроме меня, – сипло ответил Люк. Леймин послушал его голос, покачал головой, встал и налил ему чаю. – Спасибо, Жак. А с Софи я не хотел терять время. Если бы ее выслеживали, каждая секунда была бы на счету. Повезло, что меня с утра не отследили от Дармоншир-холла. Иначе я бы сейчас с вами не разговаривал.

– Вы действительно счастливчик, – согласился Леймин. – Это немного компенсирует ваши суицидальные порывы. Странно, что вас ждал всего один человек.

– Я думаю, – Люк сделал еще глоток, и чай смочил измученное горло, – убийцы не знали, что Билли, мир его праху, планирует с кем-то встречу. Следили за ним – да, возможно, слушали основной телефон или, скорее всего, поставили маячки, чтобы знать, куда он двигается. Но, увы, что бы Билли ни собирался мне передать, это забрали. Или оно сгорело. Зато есть вот это, – он потряс листами, исписанными убористым, чуть скачущим вверх почерком – будто пишущий очень торопился. – Скоро придет госпожа Руфин, даст свои пояснения. А пока…

Леймин фыркнул, выражая свое отношение к «госпоже». Он был служакой старой закалки и проститутками не пользовался.

– «…Лорд, – торопливо писал почивший Билли, – оставляю бумаги Софи, так как не уверен, что уцелею в этом дерьме. К сожалению, верить сейчас не могу никому кроме этой девочки.

У меня есть кассета с записью, которая отвечает на все ваши вопросы. Я отработал ваше золото, лорд Клевер, а Билли всегда выполняет договоренности. Иначе я бы не стал тем, кем стал. Но если каким-то образом меня перехватят в мертвой зоне, пишу кратко то, что я услышал и узнал. Хитслоу из Форштадта был членом картеля убийц и держал общак банды. Мне пришлось потратить немало ваших денег, прежде чем с моим человеком согласились поговорить, но с условием, что никаких имен называться не будет. Мы узнали, что Хитслоу промышлял не только нелегальной наркотой и оружием, но и заказами на мокрые дела, а иногда развлекался шантажом. Все разговоры в его лавке писались. Кассеты хранились там же, где общак, в загородном доме. Однако с его смертью не смогли вскрыть сейф, чтобы достать деньги, – он был вдобавок к коду зачарован только на прикосновение хозяина.

В ответ на разрешение прослушать записи я нашел им мага, который согласился за кругленькую сумму вскрыть сейф. Это единичный специалист, и он согласился работать только под мои гарантии.

В сейфе оказались не только деньги, но и сотни кассет, аккуратно подписанных. И среди них – кассета с подписью „Дьерштелохт – Дармоншир“.

Если кратко, там запись того, как некто Альфред Дьерштелохт договаривается с Хитслоу о том, чтобы шлепнуть вас. Надеюсь эту кассету вам передать.

Удалось моим людям пообщаться и с дружками Хитслоу. На то, чтобы разговорить их, ушла тоже немалая сумма – вы почти сделали меня нищим, лорд Клевер. И моему человеку намекнули, что после того, как газетчики зашумели о попытке вас шлепнуть и дело взял под контроль сам Розенфорд, Хитслоу решил пощупать блакорийца на предмет доплатить за тайну. Результат вы сами знаете.

Мне передали кассету, передали на словах то, что удалось узнать, – и мой человек поехал обратно в Форштадт, чтобы рыть под этого Дьерштелохта. Увы, Луи, по заключению полиции, чистил в гостиничном номере пистолет и случайно выстрелил себе в рот. Я слишком стар, чтобы верить в такие случайности.

Прощайте, в любом случае мы уже не увидимся. „Поло“ я завещаю Софи. Ее девочки – мои дети».

Люк дочитался до того, что у него совершенно сел голос, и заканчивал он уже жутковатым шепотом, как нельзя лучше иллюстрирующим письмо с того света.

– Мда, – сдержанно высказался Леймин.

– Осталось найти этого Дьерштелохта, – прохрипел Люк и поспешно глотнул еще чаю.

– А что его искать, – мрачно сказал старый безопасник. – Альфред Дьерштелохт, младший брат Фридо Дьерштелохта. Слыхали о таком?

Люк покачал головой.

– Старший брат – барон, командир личной гвардии ее величества королевы Инляндии, прибывшей вместе с ней в день свадьбы из Блакории. Младший долгое время служил у ее величества, затем, когда Лоуренс-Филипп Инландер попался на Диане Форштадтской, перешел после его женитьбы по наследству сыну королевы и отбыл в Форштадт в качестве командира личной гвардии принца.

– Б***! – хмуро и сипло выругался Люк и посмотрел на бумаги в руках, как на грязь. – Я никого из них не знаю. Да и с младшим принцем пересекался считанное количество раз. Какие могут быть мотивы?

– Может, ваша светлость, – предположил Леймин почти не иронично, – вы у него бабу увели?

– Может, и увел, – буркнул Люк, – я не помню. У кого из них, интересно? Но, клянусь, Леймин, последние семь лет я блудил только в Рудлоге… последний месяц в Инляндии ведь не считается?

Безопасник смотрел на него с видом святого отца, готового призвать на голову грешника гнев всех богов.

– Да и вряд ли такие трудности из-за женщины, – уже серьезно проговорил Дармоншир, – тут максимум морду бы набили или на дуэль вызвали. Подумайте сами: столько трупов, чтобы скрыть информацию. Нет, – закончил он убежденно, – не в бабе дело. Тут что-то гораздо более серьезное.

– Да понятно, – согласился Леймин. – Осталось узнать что.

В дверь постучались. Майки Доулсон спросил разрешения войти и пригласил в кабинет Софи – уже посвежевшую, похорошевшую, в платье, подчеркивающем все ее соблазнительные изгибы. Леймин даже едва слышно присвистнул, а Люк нахмурился – неужто в матушкиных запасах и такое есть?

– Спасибо, Майки, – прошептал он и закашлялся. – Присаживайся, Софи. Бумаги действительно важные. Спасибо, что позвонила.

– Мне некуда было обратиться, – тревожно проворковала она и закинула ногу на ногу. Люк взглянул на эти ноги, на ее губы. Хороша, зараза. И пользуется этим.

– Каким образом Билли оказался у тебя? – поинтересовался Люк.

Софи опустила глаза.

– Он часто приезжал, лорд Клевер. Мы были любовниками. Все знали.

– Но тебе же не было нужды принимать его больше, – с недоумением сказал Люк. Леймин цинично хмыкнул.

– Он не платил мне денег, – возмущенно проговорила бывшая работница великосветского борделя. И вытерла со щек слезы. – Я… я любила его, лорд. Не смотрите так, мне нравилось работать в «Поло»! Билли вытащил меня из нищеты, показал мне жизнь. Был добрым и веселым, – она всхлипнула. – И он хотел жениться на мне.

«Бросить он тебя хотел здесь, вместе с детьми», – раздраженно подумал Люк. Видимо, старого наркомана возбуждало, что его женщина и мать его детей спит с кучей аристократов и приносит ему деньги.

– Куда он поехал после того, как ушел от тебя?

– К себе в кондоминиум, – дрожащим голосом ответила Софи. – Он говорил, что за ним следят и что он никому не может верить. Поэтому решил отпустить телохранителей и уйти из квартиры по лестнице для обслуживающего персонала и полуподвал с выходом в магазин в доме. Накануне я отвела машину во двор поблизости, он хотел воспользоваться ею. А потом сказал, что заберет откуда-то запас на черный день, с какой-то тайной квартиры, вызовет магателепортиста и придет за мной с девочками.

– Что за маг? – вмешался Леймин. Софи захлопала ресницами и умелым чувственным движением, видимо, на автомате уже, облизнула губы и заправила локон за ухо.

– Нелегал, он работал с Билли. Я видела его пару раз, но не знаю имени.

– Понятно, – просипел Люк. – Можешь идти, Софи. Скоро откроют телепорт, в Вейне ты будешь в безопасности.

– Если позволите, – вмешался Леймин, – я бы хотел позже еще поговорить с… госпожой Руфин.

Софи тревожно взглянула на Люка и чуть приоткрыла губы. Он невольно усмехнулся ей. Опыт никуда не денешь.

– Не беспокойся, Софи, – сказал его светлость хрипло, – господин Леймин будет нежен. Иди. Я не забуду того, что ты сделала.

Когда за ней закрылась дверь, Жак Леймин посмотрел на хозяина. Тот, морщась, тер шею ребром ладони.

– Я не жалуюсь – могли бы и пристрелить, – с мрачной иронией высказался Люк. – Видимо, не хотели привлекать внимание соседей. Так что удавка – не худший вариант.

Он покрутил головой, покривился, снова чувствуя, как начинает плескать в крови азарт.

– Ну что же, Жак, – проговорил он с предвкушением. – Похоже, я еду в Форштадт.

Четверг, 22 декабря, Теранови

– Ваше высочество, посол от короля Бермонта, барон Лерьен Норден.

Ани, просматривающая отчет о торговле между Истаилом и Теранови, недоуменно подняла брови и отложила бумаги. Товарооборот набирал мощь, несмотря на сложности доставки – сначала до телепорта у границы Песков и Рудлога, затем на склад в Теранови и оттуда уже на выстроенные в городке «драконьи ряды». Торговали там жители Песков, и довольно бойко торговали.

Но все равно это была капля в море. Без нормального сообщения, без железной дороги, логистических центров каплей это и останется. Хоть и съезжались в город дельцы со всего Рудлога, чтобы заключить контракты на поставку текстиля и ковров, шерсти и драгоценностей, если не решить вопрос с транспортной доступностью, интерес постепенно утихнет и трудно будет разжечь его вновь.

– Просите, Вероника Сергеевна.

Секретарь кивнула и закрыла дверь. А через несколько секунд в кабинет вошел представительный пожилой берман. В форме, с седеющими русыми волосами. Учтиво поклонился вставшей навстречу принцессе.

– Барон, – Ани протянула руку для рукопожатия, и тот невозмутимо принял ее – если и были сомнения, продиктованные берманским отношением к женщинам, годы дипломатической работы приучили скрывать их. – Располагайтесь. Какие напитки предпочитаете?

– Благодарю, ваше высочество, – сдержанно ответил посол, – не хочу утруждать вас. Я по поручению его величества короля Бермонта. Так как вы уже организовали дипломатические отношения с Песками, прошу посодействовать нам. Бермонт планирует королевский совет и хочет передать приглашение Владыке Нории. Я знаю, что здесь постоянно находятся драконы и ведут с вами работу. Но сами понимаете, здесь ваша территория, и, пока нет договоренностей между Бермонтом и Песками, мне неэтично и некорректно напрямую обращаться к ним. Я могу просить вас передать письмо Владыке от Бермонта и написать сопроводительную записку, в которой вы порекомендуете меня как контактное лицо? В перспективе, когда мы наладим отношения, уже не придется тревожить вас.

Ани выслушала просьбу, кивнула. Про совет она знала – именно на нем Василина должна была попросить Хань Ши о личной встрече для Ангелины.

– Конечно, барон Норден. Королева Василина уже отдала специальные распоряжения на этот счет, как и разрешение драконам пользоваться порталом на границе для перехода в Бермонт и другие страны. Что касается письма, я сегодня же передам его контактному лицу, и к вечеру оно уже будет у Владыки.

– Благодарю, – повторил посол. Встал, передал принцессе запечатанный пакет. – Всего хорошего, ваше высочество.

– До свидания, – отозвалась Ангелина.

За сопроводительную записку она принялась сразу же, как за бароном закрылась дверь. Сухо, безэмоционально, конкретно. Писала, и вокруг сгущалась тишина – или это она ушла в процесс с головой? Слова ложились на бумагу, как руны на щит:

«Владыка Владык, великий правитель Песков. Примите мое глубочайшее почтение. Перенаправляю вам пакет от короля Бермонта…»

Как ты там, Нории? Появишься ли здесь когда-нибудь?

«Подтверждаю, что запрос официальный, и осмелюсь рекомендовать содействие…»

Если бы ты знал, как я обижена и зла на тебя. И на себя. Слова произнесенные становятся замка́ми и преградами, и нет у меня возможности вернуть их назад. И самое главное, не сомневаюсь я в том, что сделала. Сомневаешься ли ты? Видимо, нет. Я понимаю, почему ты так поступил, но никогда не смогу принять. Потому что ты должен быть на моей стороне в любом решении.

«Дежурные маги у телепорта на границе получат указания настраивать переход в Бермонт по первому запросу…»

В любом случае, появись. Дай мне накричать на тебя, рассердиться. Увидеть. Не жди. Придумай что-нибудь.

«Буду признательна, если вы отправите ответ, чтобы я передала его послу Нордену…»

Понедельник, 26 декабря, Бермонт Королевский совет

Владыку Нории встречал у телепорта сам король Бермонта. Суховатый, спокойный; только аура тревожная, тяжелая. Хозяин замка пожал Нории руку, приветствовал представленных ему дипломатов во главе с Ветери.

– Подполковник Свенсен проводит вас в зал, где будет проходить встреча, – сказал он со сдержанной любезностью, – прошу, господа, следуйте за ним. Нории, – Демьян повернулся к наблюдающему за ним дракону, – нас тоже уже ждут.

Они не спеша прошли по коридорам сумрачных владений Бермонта, и Владыка с удовольствием смотрел на каменных духов-варронтов, на токи энергии старого замка, который давно уже слился со скалой, что стала его корнями, уходящими в чрево земли, и сделала его местом силы – неподвластной дракону, но приятной и знакомой. Варронты словно чуяли появление сильного и знающего про них чужака – поворачивали со скрипом и треском головы, принюхивались, – а замок легко покалывал его сквозь подошвы холодком, приветствуя и узнавая. По каменному полу к ним пробегали едва уловимые зеленые волны.

– Первый раз вижу, чтобы он на кого-то так реагировал, – с удивлением проговорил Демьян. – И чтобы кто-то не из моей семьи ощущал его.

– Он просто вспомнил меня, – усмехнулся Нории. – Как старый верный пес. Я бывал здесь очень давно, у твоего далекого прадеда. Здоровается. Знает, что я не причиню вреда. А про ощущение – уверен, что царица как сенсуалистка тоже чувствует его.

Демьян задумчиво и почти нежно погладил серую стену – от его руки побежали те же зеленоватые волны, что струились сейчас по полу.

– Я хочу еще раз принести извинения за свое некорректное поведение в нашу первую встречу, – ровно сказал он, когда они вышли на лестницу, – и поблагодарить тебя за исцеление.

– Без твоей жены я бы не смог помочь, – ответил Нории, наблюдая, как аура короля-медведя темнеет, и с удовлетворением думая, что воля у этого бермана так же велика, как его сила – сдерживать рвущийся оборот и ничем не показывать этого. – Здорова ли она сейчас?

– Физически она оправилась, – чуть рычаще проговорил повелитель Бермонта. – Что касается остального – на всё воля богов. Но я не могу не вернуть долг. Могу ли я что-то сделать для тебя, чтобы отблагодарить?

– Да, – помедлив, сказал дракон. – Я хотел тебя просить помочь мне.

Они спустились по лестнице и остановились у тяжелых и высоких деревянных дверей, из-за которых едва слышно доносились голоса, женские и мужские.

– Если это в моих силах, я помогу, – кивнул Демьян. – Что тебе нужно, Владыка?

– Ты сын земли, и сила твоя велика. – Нории внимательно отслеживал ауру собеседника – нравились ему мужская сдержанность и отсутствие тщеславия, гордыни. – Мой народ, как ты знаешь, заключен в камне Драконьего пика в Милокардерах. Сам понимаешь, что это для меня значит.

В желтых глазах Бермонта появилось понимание.

– Я не знаю, остались ли там живые; на мой Зов никто не откликается, – тихо и рокочуще продолжал Владыка. – Но я верю, что их можно спасти. Если из разрушившейся части горы смогли освободиться и выжить более трехсот драконов, то я уповаю, что по милости Матери-Воды братья и сестры мои продолжают спать в оставшейся части. Но я не властен над камнем. А ты – да.

– Я силен, но я не бог, – хмуро сказал Демьян. – Только им подвластно двигать горы. Но я попытаюсь, Нории. С помощью коллег, если они поделятся силой, может получиться. Но даже если удастся разрушить монолит – не погибнут ли они под обвалом, не перемелет ли их камень?

– Праотец Инлий наградил нас волей к жизни, – Нории склонил голову, – нужно только разрушить тюрьму и дать шанс выбраться.

– На совете и обговорим, – Демьян потянул на себя дверь, и двое оборотней, берман и дракон, вошли в зал, где их уже ждали венценосные коллеги, восседая за монументальным круглым столом и живо общаясь.

Царица Иппоталия, как всегда сияющая и нежная, поднялась навстречу дракону, ласково обняла его – и он опять отметил полыхнувшую ревностью ауру одного белого короля и интерес другого. Грела своим огнем красная королева, приветствующая его мягкой улыбкой и кивком – такая похожая и непохожая на обжигающую и ледяную Ангелину Рудлог. Император Хань Ши заполнял пространство золотистым умиротворением. И только аура присутствующего тут эмира Персия была слабой, что, впрочем, не помешало тому многословно и витиевато высказать свой восторг от встречи с Владыкой. И, когда эмир закончил речь, присутствующие незаметно вздохнули с облегчением.

– Итак, коллеги, – сурово сказал Демьян, настраивая всех на деловой лад, – рад, что мы собрались в полном составе. Жаль, что прошлой нашей встрече помешали неприятные обстоятельства, но теперь мы можем обсудить насущные вопросы. Приступим?

И опять, как обычно, пошло обсуждение международных вопросов, совместных мероприятий. Нории наблюдал за присутствующими, говорил мало, больше слушал и запоминал. А в конце перешли к вопросам частным, но не менее важным.

– Коллеги, – немного волнуясь, начала королева Василина. – Я хочу вернуться к вопросу покушения на моем дне рождения. Недавно глава службы внутренней разведки передал мне записку от ректора Иоаннесбуржского МагУниверситета Александра Свидерского. В ней он описывает свои виде́ния касательно возможной будущей войны с армией, состоящей из таких же чудовищ, как появившееся на празднике.

Монархи посерьезнели.

– Я передам вам копии этой записки. И еще кое-что, – уже успокоившись, сказала Василина. – Это фотографии напутственного слова одного из Гёттенхольдов, почившего более шести сотен лет назад. Александр Данилович считает, что оно даст ответы на вопросы касательно покушения и дальнейших событий.

Василина передала коллегам копии отчета Свидерского, фотографии и листы с переводом. Впрочем, последние не понадобились.

– Староблакорийский, – с любопытством сказал король Гюнтер и бегло стал переводить непонятные надписи. Которые, впрочем, понятнее от этого не стали.

– Предсказание. И виде́ния. Очень много, – хмыкнул Луциус.

– Александр Данилович – один из сильнейших магов современности, мы все понимаем, что он не стал бы беспокоить нас, если бы не посчитал это важным, – возразила Василина. – Его видения подтверждены Алмазом Григорьевичем Старовым, представлять которого тоже не нужно. Я читала перевод. Если соотнести все события с заговором в Рудлоге, с покушениями, с попытками похитить моих детей и с этим предсказанием, ситуация вырисовывается неприятная.

– «Видела я камни, видом похожие на застывшую кровь, силы невиданной, которые могут вернуть Смерть… Камни те – божественная рута, смолой свернувшаяся мощь красного и черного; каждый, обладающий таким, увеличивает силу свою», – процитировал Гюнтер. – О каких камнях здесь может идти речь?

– Наверное, я могу дать ответ, – рокочуще проговорил Нории, и все повернулись к нему. – Я знаю только один камень, который попадает под это описание. Рубин королей, тот самый артефакт, из-за которого и началась война между Песками и Рудлогом пятьсот лет назад. В него словно было заключено две стихии, Огня и Смерти, и удивительным образом они не противоборствовали, а усиливали остальные.

– Как он выглядел? – резко спросил Бермонт.

– Как свернувшийся сгусток крови с лиловыми прожилками, – ответил дракон. – Размером с птичью голову, формой похож на грушу.

Королева Василина круглыми глазами посмотрела на короля Демьяна. Тот хмуро поджал губы.

– Что же, – сказал он, – теперь многое становится ясным. Коллеги, как я понимаю, сейчас мы знаем Рубин королей под именем Лунный глаз. Это коронационная подвеска Бермонтов, попавшая к нам с принцессой Лю Ши более четырехсот лет назад из Йеллоувиня. Уважаемый император, а как она оказалась у вас?

– Увы, брат мой, – мягким голосом сказал Хань Ши, – мне ведомо далеко не все, что делали мои предки. Я велю поднять старые свитки; если где-то есть какое-то упоминание, то мы его найдем.

– Йеллоувинь, – с горькой усмешкой проговорил Нории и покачал головой.

– Не спеши судить, брат, – откликнулся император, – пока неведомо, как она попала к нам. Демьян, можешь нам ее показать?

На мгновение маска спокойствия на лице принимающего монарха треснула – желтые глаза почернели, во рту мелькнули клыки, он напрягся и зарычал.

– Обернется? – с восторженным громким шепотом обратился эмир Персий к сидящей рядом Иппоталии. С другой стороны от нее расположился Гюнтер и как-то совсем не стесняясь придвинул тяжелый стул слишком близко к царице. Нории, сидящий напротив, видел больше, чем остальные, – и веселые искры в глазах прекрасной царицы, и пульсирующее единение этих двоих.

– Демьян, – предупреждающе и ласково позвала морская царица, и сидящие вокруг ощутили волну спокойствия и нежности. Король-медведь вздрогнул, моргнул и выдохнул. Глаза его медленно светлели.

– Извините, коллеги, – сухо сказал он. – Что касается подвески – ее у меня нет.

Король-медведь замолчал. Монархи сверлили его взглядами.

– И? – не выдержал Гюнтер.

– За прошедшие полгода ее несколько раз пытались выкрасть, – неохотно признался Демьян и коротко глянул на Василину, поджал губы. – Однако все попытки были безуспешными. По всей видимости, ради того, чтобы получить ее, меня и заразили во время боев. Уже больше двух недель, как она у темных. И у них есть красная кровь. Моей жены.

– Подробности? – настороженно поинтересовался Гюнтер. От венценосных гостей замка Бермонт просто-таки плескало любопытством.

– Это внутреннее дело страны, – ровно ответил Демьян, – и к сути вопроса отношения не имеет. Но подтверждает сказанное в пророчестве.

– Так что же, – уточнил Луциус, – нам теперь ждать возвращения Черного Жреца? Это неплохо, братья.

– Плохо то, – резко сказала Василина, – что нас пытались убить на моем дне рождения. И что пытались убить Демьяна. Мне не нравятся их методы, и я никак не могу поддержать подобные действия. Сейчас же… есть вероятность, что ритуал уже провели?

– Судя по тому, сколько времени прошло с момента… исчезновения подвески, – деликатно вмешался Хань Ши, – ритуал либо не удалось провести, либо заговорщики ждут какого-то особого дня.

– Или готовят покушения на нас, – поддержал Василину Гюнтер. – «Падут же врата тогда, когда сила владык земных иссякнет», – напомнил он. – Как иначе ослабить нашу силу? Только убрать физически.

Иппоталия сокрушенно покачала головой.

– Я бы только приветствовала возвращение Повелителя Смерти. Но такой ценой?

– С другой стороны, – продолжил размышлять Гюнтер Блакори, – мы все не беззащитные овечки. Да и нужно быть сумасшедшими, чтобы попытаться пройти через нашу охрану и щиты.

– И она не помогла, когда на праздник призвали тха-охонга, – раздраженно сказала Василина. – Демьян, – вспомнила она. – Я всё хочу спросить: а откуда такое название?

Бермонт раздраженно побарабанил пальцами по столу.

– Да делись, Демьян, – грубовато потребовал король Блакории, – ты же видишь, какие дела творятся. Хватит уже секретность соблюдать.

Король-медведь очевидно едва удержался, чтобы не рыкнуть в его сторону. И нехотя ответил:

– У нас чаще, чем у вас всех, случались прорывы из Нижнего мира. И однажды там, где появилось чудовище, мои люди обнаружили человека. Очень странно одетого, испуганного и раненого. Он скончался, но перед этим все бормотал «тха-охонг, тха-охонг» и показывал на уничтоженную тварь. Так что в Нижнем мире живут люди, – заключил он, – прекрасно знающие этих существ.

– И ты нам не говорил! – возмутился Гюнтер.

– Это внутреннее дело страны, – с нажимом повторил Демьян Бермонт. – Все же, братья и сестры, предлагаю отнестись серьезно к предсказанию. Мы не знаем, правдиво оно или нет, но очевидно, что к нему серьезно относятся представители противоположной стороны. А значит, мы все в опасности.

Эмир Персий, немного переживающий из-за того, что он не является потомком бога и Туру не держит, при этих словах почувствовал себя отомщенным.

– И к войне, – добавил Демьян, глянув на лист с записями Свидерского, – подготовиться не помешает. Мы привыкли жить в мире с тех пор, как стали проводиться королевские советы. Армии наши не готовы к крупному конфликту. Об этом надо думать, коллеги.

Коллеги согласно закивали.

– И последнее, – сказал Демьян. – Нории просил помочь ему в освобождении драконов из Драконьего пика. Нории?

Владыка спокойно повторил свою просьбу. Замолчал, склонил голову, наблюдая за сильнейшими мира сего.

– Я помогу, – твердо сказала Василина. Дракон улыбнулся ей – сейчас она казалась очень похожей на сестру.

– И я, конечно, – подтвердила Иппоталия. – Хоть сейчас. Демьян, а ты готов?

– Естественно, – сухо сказал тот. – Но как туда попасть?

– Я могу отнести вас, – предложил дракон. – Боюсь только, почтенному Хань Ши это будет не вполне комфортно. Там холодно.

– Я крепче, чем кажусь, брат, – с мягкой насмешкой сказал старик император.

– Да не надо никуда лететь, – пробурчал Гюнтер, – у меня есть специалист, который может считать информацию о месте и перенести нас туда. Один из лучших магов в мире.

– Хвастун, – тихо хмыкнул Инландер.

– Не завидуй, – огрызнулся Гюнтер.

Нории улыбнулся, глядя на двух братьев по воздуху – такие разные внешне и такие похожие по ауре, соревнующиеся как мальчишки.

Вызванный монархом барон фон Съедентент появился через несколько минут. С невозмутимым лицом оглядел представительное общество, поклонился. Вежливо выслушал задание, попросил у Нории разрешение считать информацию о местонахождении горы – и, подержав ладони на висках дракона, незамедлительно открыл огромное Зеркало на срезанную вершину бывшего Драконьего пика.

Демьян уже распорядился принести теплые вещи, и утеплившиеся правители отправились в заснеженные Милокардеры.

Драконий пик напоминал огромный пень, наискосок срезанный взмахом острейшего клинка. На этом «пеньке» и вышла монаршая делегация. Вокруг него лежали горы перемолотого камня: с места, где находились короли, камни казались маленькими, но были там и громады размером с трехэтажный дом. Вершина горы съехала в ущелье, перегородив горную реку и превратив ущелье в широко разлившееся замерзшее озеро. И Владыка Валлерудиан снова вспомнил свое болезненное пробуждение. То, как из последних сил летел он к своему Истаилу, чтобы хотя бы умереть дома. То, как спасли его простые люди. Разве мог после этого он не пытаться отблагодарить их, дав жизнь Пескам?

– Они могут быть как в вершине, так и в оставшейся части, – глухо пророкотал дракон. Он единственный отказался от теплых вещей. – Больше всего должно быть внизу… многие уже успели приземлиться. Но вершина меньше.

– Даже если получится разрушить вершину, вода хлынет вниз, – хмуро отозвался Демьян. – Ниже по долине и дальше на равнинной части наверняка есть поселения. Погибнут люди.

– Воду я смогу усмирить, – певуче проговорила Иппоталия. – Закую полностью в лед, будет таять потихоньку. Но, Нории, гора огромная. Мы сильны, но не всемогущи… не уверена, что получится.

– Я все же попробую, – проговорил Демьян. Он присел на корточки и, трогая снег, слушал камень под ним. – Василина, прошу, встань рядом. Когда я начну, коснись меня. Иппоталия… Великий император… коллеги. Мне нужна вся ваша помощь.

– Сколько смогу, Демьян, – понятливо отозвалась царица. Монархи выстраивались вокруг короля Бермонта в кольцо, прикрывали глаза, поднимали руки в стороны – и снег под ними, вокруг них начинал таять, и воздух уже подрагивал, гудел и искрил от общей, свободно льющейся в центр круга силы. Император невозмутимо кивнул:

– Синхронизирую. Начинай.

Демьян снова погладил землю, прижал к ней руки, прислушался – и Нории увидел, как заворачивается вокруг потомка Хозяина лесов плотная и тяжелая сила. Василина растерянно положила руку ему на плечо – и полыхнул впитываемый и преобразуемый мощью Бермонта огонь. Король-медведь закрыл глаза, выдохнул и с силой ударил кулаками по снегу.

Срезанная гора под ними подпрыгнула едва заметно, заворчала, загудела – толстый слой снега стал трескаться, раскрывая неглубокие трещины в камне, а по склонам ее полились камнепады и потоки снега.

Бермонт сжал губы – на лбу его выступил пот, – приподнялся и еще раз с выдохом-стоном впечатал кулаки в снег. Вокруг королей, взрываясь каменной крошкой и снежной пылью, заструились трещины, и каждый из монархов в этот момент почувствовал, как окутывает их сила разных стихий, как струится она к огненной королеве – и пламя усиливает совокупную мощь держателей Туры, жарким столбом вздымается вверх и перетекает в Демьяна.

Гора загудела так мощно, что у людей заболели уши и в глазах помутилось, затряслась… Бермонт вжимал кулаки в камень и что-то рычал, у Василины срывалось дыхание и дрожали руки – и Нории чувствовал, как истекает из него сила и пот струится по вискам. Камень трещал, выл и ревел, словно раненый огромный зубр, двигался, скрипел и лопался толстый многометровый лед на озере, вставая бурунами, – и вдруг будто струна лопнула, раскидав отдачей монархов по снегу. И всё затихло.

– Не хватает чуть-чуть, – рычаще сказал Бермонт, поднимаясь и отряхиваясь от снега и талой грязи. – Совсем неглубоко. Хотя бы одного еще такого же сильного, как мы. Или если бы у меня уже были дети… Слишком большой объем. Я не могу. Прости, Нории.

– Не за что прощать, – ответил дракон, помогая встать почтенному императору, который даже лежа в грязи ухитрялся выглядеть величественным. – Ты попытался. Не печалься, брат. У Песков есть еще возможность выжить. В конце концов, это не твоя ответственность, а моя.

Вторник, 27 декабря,

Иоаннесбург, МагУниверситет

– Екатерина Степановна!

Катя подняла голову от письма, которое надиктовал ректор, – она переписывала начисто. Перед столом стоял воодушевленный шестикурсник, сжимая в руке букет цветов.

– Это вам.

– Благодарю, – и, главное, на лице ровное выражение. Не дать понять, что ты смущена или тебе приятно, иначе воспримут как поощрение. – Поставьте в вазу, пожалуйста. Она в шкафу справа.

Студент с готовностью оглянулся, чуть потемнел лицом – в приемной уже стояло три букета, – но послушно взял вазу. Дальше она не смотрела – дописывала письмо. Можно было бы напечатать, конечно, но особая корреспонденция – к главам других учебных заведений, к людям, занимающим высокие должности, – требовала в знак уважения писать от руки.

Студент помялся рядом, и она снова подняла голову.

– Очень красивый букет, – сказала Катерина мягко, но с вполне однозначным намеком.

Студент вздохнул.

– Павел. Сухоплатов.

Катя посмотрела на часы. Но тут зловеще заухал филин – и за нее ответил ректор, появившийся в дверном проеме:

– Пара начинается через семь минут, господин Сухоплатов.

– Да, Александр Данилович. Извините, – парень неохотно покинул помещение.

Катерина покосилась на начальника. Тот ответил насмешливым взглядом.

– Разбиваете сердца моим студентам, Катерина Степановна?

– Я ничего не делаю, – сдержанно ответила она.

– Да не сжимайтесь вы снова, – сказал Свидерский с досадой. – Я шучу. У меня такое ощущение, что вы меня побаиваетесь, Катерина Степановна.

Она не ответила. Что отвечать, если так и есть? Свидерский за все время, что она работала здесь, ни разу не повысил голос, даже когда поначалу она ошибалась по-страшному. Ни разу не выразил недовольство, был терпелив, всё объяснял. Но ей все время казалось, что это ненадолго. Что все это маска, и вот сейчас он разозлится по-настоящему и проявит себя во всей красе. И понимала она, что это «наследие» от мужа, чтоб ему на том свете все воздалось, а поделать с собой ничего не могла.

Катя старалась не показывать своей настороженности, но ректор все равно замечал. И как она избегает прикосновений. И как нервничает из-за его оценивающих взглядов, которые он и не скрывал. Ей все время хотелось опустить глаза и отступить, но она сдерживалась и смотрела куда-то начальнику в переносицу.

– У меня для вас есть задание, зайдите, – Александр развернулся и отправился в кабинет. И Катерина, задержавшись на несколько секунд, чтобы посмотреть на себя в зеркальце и тронуть губы красной помадой, захватила блокнот и пошла за ним.

– Кофе, Катерина Степановна? – предложил Свидерский, когда она вошла в кабинет. Катя покачала головой.

– Разве это не моя обязанность, Александр Данилович?

Бывшая секретарь, Неуживчивая, номер которой Катерина первую неделю набирала по двадцать раз на дню и которая учила ее премудростям работы с терпеливостью монахини, позвонила сегодня, чтобы проконтролировать дела, – и высказала свое негодование тем, что начальнику не варят кофе и не приносят обед. Катя пообещала исправиться.

– Ваша, – согласился он с улыбкой. – Но я кофеман. Могу до десяти чашек в день выпивать. Осилите бегать туда-сюда?

– Я осилила нормативные акты, – сказала она ровно, – теперь, думаю, невозможного для меня не существует.

– И то верно, – проворчал ректор. – Ну пожалуйста, приступайте.

И когда она колдовала над кофемашиной, и когда склонялась за капсулами – отчетливо чувствовала на спине его взгляд. Будь это просто мужской взгляд, Катя бы не нервничала так. Но ей постоянно казалось, что там есть что-то еще. Словно он подозревает, что она канцелярию ворует, что ли.

Впрочем, она сама привыкла наблюдать за начальником исподволь. Своеобразная терапия. Поиск отличий от мужа.

Двигался Свидерский скупо, в отличие от знакомого ей экспрессивного Мартина и от высокомерно-небрежного герцога Симонова. Не любил костюмы, но постоянно носил пиджаки, однако вечерами, когда заканчивалось приемное время, Катерина часто заставала его в рубашке, с закатанными рукавами. Излучал доброжелательность и уверенность. Больше любил двигаться, нежели сидеть, – письма и приказы диктовал, быстро прохаживаясь по кабинету. Симонов не был толстым, но тело у него было нетренированное, ленивое. А Свидерский, хоть и казался худым для своего роста, мог похвастаться крепкими мышцами. Во всяком случае, по дому он ее пронес не запыхавшись. Подмечал мелочи: «У вас новая помада? Приятный оттенок». «Не выспались?» «Устали?» Легко говорил комплименты – она уже успела привыкнуть к его «Чудесно выглядите, Екатерина Степановна». И постоянно наблюдал за ней – оценивающе и забавляясь, будто охотник, смотрящий в прицел на зайчиху с зайчатами.

– У вас же здесь есть кухня, – сказала Катя, возвращаясь с двумя крошечными чашечками на блюдцах. – Можно варить, а не прибегать к механике. Вкус совершенно другой.

– Умеете? – он сощурился, глаза блеснули.

– Я много чего умею, – ответила она легко. Села на кресло, пригубила напиток и едва заметно недовольно хмыкнула: права, совсем не то.

– Сами напросились, Екатерина Степановна, – ректор свою порцию выпил залпом и вздохнул, тронул языком уголок губ, где осталась темная полоса. – В следующий раз вызову вас, сва́рите. Оценю ваши таланты.

Катерина кивнула.

– У вас было ко мне дело, Александр Данилович.

– Да, – Свидерский крутанул чашку на блюдце. – Скажите, Екатерина Степановна, как ваше окружение отнеслось к новой должности? Ведь, если откровенно, она не по статусу вам, совсем не по статусу.

«Какое окружение? – подумала Симонова с раздражением. – Марина только за, дети в саду, светскую жизнь я не веду».

– Мне звонила ваша мать, – пояснил он свой вопрос. – По прямой линии, минуя вас. Откуда-то взяла телефон.

– Я не давала ей, – сообщила Катя. Поморщилась. Мама могла найти что угодно, если поставила себе цель. Вспомнить только, как она добивалась внимания Симонова к дочери.

– Очень решительно потребовала, чтобы я не нарушал все светские устои и не потакал вашему, гм, убитому горем рассудку в совершенно неприемлемых стремлениях. Грозилась, что устроит мне обструкцию.

– А вы? – спросила она спокойно.

Александр усмехнулся.

– Как вы уже успели заметить, я не очень люблю, когда меня шантажируют. – Катерина опустила глаза. – Но я был вежлив, честное слово. Однако уже третий день мне звонят… так понимаю, покровительницы и приятельницы вашей матери и требуют того же самого. Не скажу, что меня это расстраивает, однако это отнимает время. И хотелось бы понимать, каких проблем еще ждать. У вас есть друзья, знакомые, может, мужчина… который мог бы создать трудности?

«Любовник?» – прозвучал невысказанный вопрос.

Катя сделала глоток, погрузившись в свои мысли. И только через несколько минут поняла, что в кабинете тишина и ректор терпеливо и ничуть не смущаясь ждет ее ответа.

– Родители, – проговорила она неохотно, – считают, что я обязана выйти замуж повторно. За человека с высоким титулом.

«Они привыкли жить в блеске привилегий, которые дает родство с герцогом».

– Я не поддерживаю с ними отношений по многим причинам. Поэтому они пытаются воздействовать на меня через окружение.

«Я в суд подам, я заберу у тебя детей! – кричала последний раз мать в трубку. – У них должно быть воспитание, а не сумасшедшая мать-алкоголичка!»

Конечно, иметь в опекаемых наследников герцогства – тут не только родную дочь сумасшедшей объявишь.

– Я благодарна, что вы не поддались, Александр Данилович. Мне никакого беспокойства несоответствие титула и должности не доставляет. В конце концов, титул… мужа, а мы из мелкопоместных дворян. Вы знатнее меня, хоть ваш титул и приобретенный. Что касается звонков… простите за это. Я поговорю с родителями.

– Не нужно, – сказал он твердо. – Я решу этот вопрос.

– Вы слишком занятой человек, – возразила Катерина.

– Именно, – согласился ректор. – Именно поэтому мне нужна секретарь, которая будет разгружать меня, не отвлекаясь на свои проблемы.

Катя опять кивнула, поставила чашку на стол.

– У меня нет мужчины, Александр Данилович. Думаю, родители единственные могут доставить вам хлопоты.

– Почему нет? – поинтересовался он небрежно.

– Четыре месяца назад умер мой муж, – сухо ответила Катя. – И извините, Александр Данилович, но это мое дело. Вас оно не касается.

– Отчего же? – глаза его блеснули весельем. – Быть может, я узнаю́, свободен ли путь для меня.

– Извините, – повторила она с иронией, хотя внутри все оборвалось, – но секретарь и начальник – это слишком пошло.

– И правда, – согласился ректор с той же насмешкой, ничуть не обидевшись. – Раз я отвергнут, то перейдем к делу. Я к чему все это выяснял, Катерина Степановна. Завтра в королевском дворце прием, где будут все главы высших магических заведений Рудлога и представители аристократии, из тех, кто занимается меценатством в обучении студентов. Будет много шампанского, разговоров о том, кому дать денег, и хвастовства друг перед другом. Обычно меня сопровождает Виктория, но она занята на должности придворного мага и в этом году не сможет. Я рассчитывал на вас – вы сможете потом составить список договоренностей и контактов. И заодно проследите, чтобы я, не дай боги, не взял не тот прибор за столом или не совершил ошибку, запив икру красным вином. Итак, не будет ли вам дискомфортно под оценивающими взглядами аристократии? Сможете не побить кого-нибудь, кто задаст вам очередной вопрос о том, как вы дошли до жизни такой?

– Я очень постараюсь, – Катя улыбнулась. – Конечно, я буду рада сопровождать вас, Александр Данилович.

– Вот и прекрасно, – сказал он с удовлетворением. И недовольно глянул куда-то ей за спину, чтобы тут же усмехнуться. – Привет, Мартин.

– Привет, – оттуда раздался бодрый голос блакорийца. – Я на три секунды, Данилыч. Ох, богиня! – Катерина встала, улыбнулась, и темноволосый маг тут же взял ее за руку, поцеловал и вручил маленькую коробочку шоколадных конфет. Он периодически притаскивал ей сладкое – и как угадал, что она его обожает? Оглядел герцогиню с ног до головы – почему-то его взгляды Катю ничуть не смущали. Наверное, потому что она понимала: он шутит. – Екатерина, вы ослепительны. На месте вашего начальника я бы давно пересадил вас к себе в кабинет, чтобы разбавить эту унылую обстановку вашим прелестным лицом.

– Я думал об этом, – непринужденно откликнулся Александр. Он, откинувшись на спинку кресла, наблюдал за ними с тем самым выражением в глазах. Оценивающе-забавляющимся. – Но, боюсь, я тогда не смогу работать. Буду постоянно отвлекаться.

Мартин поднял глаза к потолку.

– Нет, вы слышали это? – спросил он страшным шепотом. – Не ценит он вас, Екатерина, ой не ценит. Может, все же пойдете работать ко мне? Делать ничего не нужно. Просто сидеть, улыбаться прямо так, как сейчас, – Катя уже хихикала, – иногда посылать мне воздушные поцелуи.

Он болтал какую-то сладкую и шутливую чушь, и настроение стремительно поднималось. Мартин был теплым, веселым и совсем не страшным. И при этом сильным: это было видно в движениях, во взгляде, когда он замолкал или задумывался. Никакой легкости внутри, но и никакой жесткости. Он точно никогда бы не смог обидеть женщину.

– Увы, – сказала она смешливо, – боюсь, тогда меня можно будет обвинить в легкомысленности. Так что я останусь верна Александру Даниловичу. Оставлю вас, господа. С вашего разрешения, Александр Данилович.

Уже выходя из кабинета, Катя услышала бодрое: «Данилыч, как ты смотришь на то, чтобы напиться посреди недели?»

Под шоколад работа пошла быстрее и радостнее. Периодически Катя вспоминала шумного блакорийца и улыбалась. И задумывалась: какие же разные люди собрались в компании Свидерского. Мартин, чьего сердца и радушия хватало, кажется, на весь мир. Александр, непонятный ей, спокойный, любящий подшутить и не скрывающий своего к ней мужского интереса, – но как раз его она легко представляла в доспехах, с огромным мечом в руках, рубящим головы пленникам в каком-нибудь захваченном замке. Была в нем под этим спокойствием жесткая сердцевина. Очень жесткая. Профессор Тротт, который производил на нее настолько тягостное впечатление, что хотелось спрятаться под стол. Хотя он вообще, кажется, ни разу на нее не посмотрел. И Виктория. Немного высокомерная, уверенная в себе. С Катей они оказались чем-то похожи: обе темноволосые, темноглазые, высокие, но если Катерина вся была контрастной и холодной – светлая кожа, черные волосы, стройное тело, – то смуглая Виктория носила свою гриву волос почти всегда распущенной, пышной, перекинутой через плечо и могла похвастаться роскошной, знойной фигурой, какая бывает у уроженок юга Рудлога. Волшебница всегда была вежливой, пусть и без приветливости и тепла.

И Катя, если уж совсем честно, немного завидовала ей – что она своя в компании этих мужчин, что ее принимают как равную и обожают все трое.

После рабочего дня она аккуратно – как учила ее Неуживчивая – собрала все документы, распределила их по папкам, привела свой стол в идеальный порядок и, все еще чувствуя на губах вкус шоколада, пошла к машине. Свидерский ушел раньше, и здание университета было уже совсем пустым: катились по стенам волны аккумулируемой энергии с легким гулом, похожим на морской, шуршали швабрами уборщики, переговаривались многочисленные камены, громко прощаясь с ней, – Катя кивала и улыбалась каждому. Гремели посудой в столовой повара да попадались редкие студенты, спешащие то ли на тренировку, то ли в библиотеку.

На улице было холодно и темно, и Екатерина осторожно, чтобы не поскользнуться, направилась к своей машине. И, только подойдя ближе и уже нажав на электронный ключ, увидела, что у автомобиля ее дожидается какой-то человек. Невысокий, крепкий, в такой же полумаске, как у нее.

Она заспешила, испугавшись – сердце застучало, – распахнула дверцу. Человек непринужденно и очень быстро переместился вплотную к ней и без улыбки сказал:

– Не вздумайте кричать, если вам дороги ваши дети. Садитесь в машину. И не надо уезжать, если хотите, чтобы с ними все было хорошо.

Катерина застыла на месте, и он нетерпеливо подтолкнул ее – ноги у нее не гнулись, губы пересохли от ужаса. Она заторможенно села в машину, положила руки на руль. Мужчина захлопнул дверь и сам обошел вокруг автомобиля, сел рядом.

– Что вам нужно? – спросила Катя, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Деньги?

– Заводите машину и езжайте потихоньку к дому, ваша светлость, – ровно посоветовал незнакомец. – Сейчас я все вам расскажу. Но для начала я объясню, что случится, если вы откажетесь… сотрудничать. В данный момент ваша няня и ваши дочери в безопасности. Там они и будут оставаться и будут возвращены вам в тот же момент, как случится наша сделка.

– Боги, – Катя резко затормозила. – Вы что, похитили моих детей? Вы похитили моих детей?!

Она сорвалась в истерику и полезла в драку. Колотила мужчину по лицу, по плечам, – он только отмахивался, – расцарапала ему лицо под полумаской, ухватила за волосы, пока он не поморщился и не выкрутил ей руку за спину – и отжал от себя, от своего плеча, потому что она вцепилась в него зубами, оставив на куртке след алой помады.

– Немедленно верните их, слышите!!! – кричала она ему в лицо. – Вы что, не понимаете, что им страшно? Да что же вы за люди!!! Верните их! Верните!!!

Мужчина скучающе смотрел мимо нее на проезжую часть – вокруг них объезжали машины, раздраженно и оглушительно сигналили: в столице вечер, гололед, пробки, да еще и какая-то сумасшедшая пара решила выяснять посреди шоссе отношения.

– Успокойтесь, – процедил он сквозь зубы. – Дети… считайте, в санатории. Им объяснили, что мама занята и недельку они побудут там. Няне всё донесли, пугать девочек она не будет. Теперь все зависит от вас.

– Я не буду ни о чем договариваться, пока они не возвратятся домой, – неожиданно твердо даже для самой себя проговорила Катя. Ее трясло.

– Будете, – усмехнулся похититель. – Трогайтесь, герцогиня. Продолжим, раз вы успокоились.

Она не успокоилась – она отупела и только и думала, как, к кому обратиться, чтобы вызволить девочек.

– Крайне не рекомендую делать глупости, – продолжил незнакомец, словно читая ее мысли, – и рассказывать кому бы то ни было о том, о чем мы с вами поговорим сейчас. Иначе детей вы не увидите.

– Чего вы хотите? – мертвым голосом спросила Екатерина.

– Вот, уже пошел деловой разговор, – удовлетворенно отметил похититель, и она вдруг отметила слабый блакорийский акцент, как у Мартина. – Нам нужны ваши связи, госпожа Симонова. Вы близки с Мариной Рудлог и работаете на господина Свидерского. Нам нужны оба, но по понятным причинам мы не можем к ним приблизиться. А вы – можете. У вас есть неделя. За две недели вы должны организовать встречу с вашей подругой в указанном нами месте. И в другое место в конце этой недели привезти господина Свидерского. И там дать ему вот этот порошок, – он достал из кармана пакетик и повертел его в пальцах.

– Вы сумасшедший, – потерянно и жалко проговорила Катерина. Сняла полумаску, вытерла ладонью мокрые щеки, потерла глаза – тушь попала под веко, и жутко щипало. – Я не пойду на это. Не пойду, слышите?!

Мужчина равнодушно пожал плечами и одними губами проговорил: «Дети». И герцогиня снова заплакала.

– Пожалуйста, – умоляла она, жалобно глядя на него, шмыгая носом, – не заставляйте меня. Пожалуйста! Не заставляйте меня делать подлость, пожа-алуй-ста-а-а… Я люблю Марину… Я не могу! Не могу! Прошу вас… Я хочу жить, понимаете? Я хочу нормально жить! Оставьте меня в покое-е-е-е… – она выла и всхлипывала, – пожалуйста… просто оставьте меня все в покое… отдайте детей, прошу! Прошу вас!.. Как же мне надоело… Боги, да за что же мне это?

Она снова остановилась, рыдала, просила, и мужчина терпеливо ждал – даже носовой платок ей подал, который Катя швырнула ему в лицо.

Наконец она затихла, уткнувшись лбом в мокрый кожаный руль; только плечи мелко вздрагивали да руки побелели. Боги, зачем, зачем она придумала себе эту работу? Почему не сидела с дочерьми дома? Почему не уехала в монастырь, как хотела, ведь чувствовала же, что нужно!

– Я не так близка со Свидерским, чтобы он поехал со мной куда-либо, – глухо сказала она.

Мужчина усмехнулся ее поражению.

– Вы очень красивая женщина, госпожа Симонова. Придумаете что-нибудь. Соблазните его, например, и он пойдет за вами куда угодно.

– Что с ними будет? – тихо спросила она. Не поворачиваясь.

– Лучше вам не знать, – ответил похититель с некоторым даже сочувствием. – Мы постараемся, чтобы они остались живы. И могу вас успокоить: никто вас не заподозрит. Вас похитят с принцессой и отпустят с ней же. Мы свяжемся с вами и обозначим место. А чтобы я был уверен в вашей лояльности, – он коснулся ее затылка, и голову заломило, заныли виски – но тут же отпустило, – вам поставлен ментальный блок. Теперь вы точно никому ничего не расскажете. Езжайте, Екатерина, высадите меня на перекрестке. За вашим домом наблюдают, мне не нужно светиться.

Она покорно нажала на газ. Довезла его до перекрестка. Не отреагировала на насмешливое: «Прощайте, госпожа Симонова». И, как только захлопнулась дверь, понеслась домой – в надежде, что это просто угрозы, глупая шутка и девочки каким-то чудом дома.

Но детская была пуста. И дом был пуст. Ее малышек дома не было.

Весь вечер она металась по дому. Поднимала трубку, чтобы позвонить Марине или Свидерскому, и бросала ее. К алкоголю даже не притронулась – нельзя было мутить рассудок. Плакала. Курила. Смотрела на нож для фруктов: перерезать вены – и все, никто больше ее не тронет. Но дочери далеко. Нельзя их оставлять.

Кто может понять боль истерзанного материнского сердца? Оно так болело, что Катя думала, умрет. И все никак не умирала. У нее немели руки и горело лицо, и она отчаянно, зло проклинала похитителей, желая им самой страшной смерти и самых чудовищных мучений, и ей казалось, что от ее горя даже свет в доме потускнел и слуги затихли.

Заснула она совершенно измученной, уйдя в сон в молитве Синей. Чтобы Великая Мать уберегла ее девочек и защитила Марину и Александра Свидерского. Любой ценой. Пусть даже ее, Катиной, жизни.

Далеко от нее, в Блакории, у дверей номера, где спали дети Симоновой, вдруг схватился за сердце и осел на пол охранник. И еще один мужчина, уже в Рудлоге, трясущимися руками распотрошил аптечку и кинул себе под язык сразу несколько сердечных капсул. И третий, виталист Брин, проснувшийся оттого, что у него немеет левая рука, положил правую на грудь и стал размеренно дышать, излечивая сам себя и одновременно избавляясь от неумелого, путаного, но удивительно мощного проклятия. И затем уже встал и стал обзванивать братьев, узнавать, нет ли и у них болей в сердце.

Так или иначе пострадали все замешанные в похищении детей. Охранника спасти не удалось.

Среда, 28 декабря

Александр Свидерский проснулся рано утром от звонка телефона. Звонила Катерина Симонова.

– Да? – проговорил он сипло, потягиваясь в постели. Вчера они с Мартином, совратившим его таки на поход в бар, ушли аж в Эмираты, накурились там кальяна, напились местной слабой травяной водки и вернулись далеко за полночь. И в голове еще бродили остатки алкоголя.

– Александр Данилович, – как-то сдавленно произнесла герцогиня, – я вчера забыла вас предупредить, а вы как мужчина наверняка не подумали.

– О чем, Екатерина Степановна? – поинтересовался он.

– К приему мне нужно подготовиться. А это парикмахер, визажист, да и платья подходящего нет. Я не успею, если выйду на работу. Сами понимаете, мне нельзя выглядеть… просто.

– Вы правы, – сказал Алекс, переворачиваясь на бок и глядя на часы: половина восьмого утра. – Я не подумал. Что ж, я попрошу на входящие звонки посадить сегодня кого-нибудь из секретарей деканатов. Спасибо, что предупредили. Я заберу вас без пятнадцати пять, пройдем прямо во дворец.

– Лучше в половине пятого, – предупредила герцогиня. – Не нужно опаздывать. Принято приходить за полчаса до начала приема.

– Хорошо, – легко согласился он. Снова посмотрел на часы. – Восемь часов на подготовку – это страшно. Вы поразите меня, Екатерина?

– Думаю, да, – невозмутимо ответила она и положила трубку, не прощаясь.

Алекс появился у ее дома ровно в половине пятого. Открыл дверь дворецкий, склонил голову, сообщил, что госпожа герцогиня будет через две минуты.

И она спустилась – красное платье, стекающее по телу к полу, красная помада, белое лицо, огромные глаза, уложенные волнами черные волосы. Чуть-чуть смягчающая впечатление бежевая накидка, расшитая серебром. Драгоценные камни на шее, в ушах, на пальцах. Напряженная как струна.

– Чувствую себя недостойным находиться рядом с вами, – сказал Свидерский, кланяясь и целуя ее холодные пальцы.

– Ну я же не могла вас подвести, – ответила Катя без улыбки. Глаза ее были тревожными, и Алекс не мог не спросить:

– Вы чем-то взволнованы, Екатерина Степановна?

– Нет, – она передернула плечами. – Не беспокойтесь, Александр Данилович.

Наблюдать за ней на приеме было одно удовольствие. В удовольствии этом себе не отказывали и окружающие мужчины: подходили, представлялись – больше половины присутствующих не принадлежали к аристократии и легко нарушали этикет, – заводили беседы. Катерина вежливо и очень изящно переключала внимание на Александра, хотя тот и так не страдал от его отсутствия. Он познакомил ее с коллегами, после фразы «Ее светлость герцогиня Симонова, мой секретарь» взирающими на Катерину как на даму с причудами, и за полчаса до начала официальной части она узнала, видимо, все слухи и новости научного и учебного мира.

Наконец церемониймейстер объявил о появлении ее величества Василины Рудлог. Та вышла к гостям в чудесном и очень простом платье, не умалявшем, впрочем, ее величественности. Произнесла короткую речь – без высокопарности, поблагодарив за работу в сфере образования и вручив пожилому ректору награду за пятьдесят лет безупречной работы. Перекинулась парой слов с каждым из присутствующих, подошла и к Александру с Екатериной.

– Замечательно выглядите, – мягко сказала она Катерине, – жаль, что Марина еще на работе и вы не сможете увидеться.

Катя опустила глаза – Алекс, наблюдающий за ней, отметил и эту деталь.

– Мы встретимся на неделе, ваше величество. Сегодня я сопровождаю Александра Даниловича. Я работаю у него секретарем.

– Вот как, – немного удивленно откликнулась королева. – И как это вы согласились на должность?

– Мне нужно было чем-то заняться, ваше величество, – сдержанно пояснила Катя, – не могла больше сидеть дома. А Александр Данилович был так добр, что поддержал меня в этом стремлении.

Королева улыбнулась и кивнула.

– Да, теперь я понимаю, почему вы так дружны с Мариной. Она тоже не может сидеть дома. Это похвально, могу только поддержать вас.

– Благодарю, ваше величество.

Молодая правительница обошла еще несколько пар и со всеми была одинаково любезна. И затем, мило попрощавшись и сославшись на дела, удалилась, оставив гостей слушать министра образования и других докладчиков и спасаться от скуки шампанским, закусками и сплетнями.

Женщины не были столь благодушны, как мужчины. Особенно аристократки. И первой крепость решила штурмовать высокая сухощавая дама в возрасте. Она подплыла к Алексу, пробующему шампанское, величественно склонила голову:

– Добрый вечер, ваша светлость, добрый вечер, лорд Свидерский.

– Ольга Ивановна, – без особой радости поприветствовала ее Екатерина. – Позвольте представить, Александр Данилович, Ольга Ивановна, графиня Ольжанская. Меценатка, очень заботится об образовании в Рудлоге.

– Мы с вами общались несколько дней назад по телефону, – заговорщическим тоном сказала графиня Свидерскому, – рада видеть вас здесь. Герцогиня, – дамы обменялись изящными кивками, – откройте же секрет, зачем, ну зачем вы пошли работать?

– Я был очень настойчив, ваше сиятельство, – улыбнулся Александр. Катерина удивленно посмотрела на него, скользнула холодными пальцами по руке.

– Мой бедный муж, – Катерина понизила голос, и графиня, умирающая от любопытства, склонилась к ней, – очень гордился своим участием в жизни университета. Я решила продолжать его дело. Узнать побольше о жизни заведения, о его нуждах изнутри. Александр Данилович предложил мне эксперимент, – Алекс едва заметно хмыкнул, – я согласилась. Ведь, кроме всего прочего, я подаю прекрасный пример молодым девушкам, не так ли, Ольга Ивановна? И поднимаю престиж не самой популярной работы.

– Это так решительно, Катерина Степановна, – проворковала графиня с видом примеряющейся к укусу гадюки. – Так необычно. Почти экстравагантно.

– О, уверяю вас, – с улыбкой сказала Катерина, – работа скучнейшая, но на что не пойдешь ради благотворительности. Боюсь, ваша жизнь куда ярче и полезнее моей, Ольга Ивановна.

Кажется, графиня сарказма не заметила – кивнула горделиво, отошла.

Гости общались, договаривались о встречах и совместных проектах, и гул разговоров заглушал легкую музыку, играющую в светлом зале. Наконец столы с закусками опустели, удалился министр образования с помощниками, стали расходиться и гости.

– Скука смертная. И этот страшный высший свет, – пробормотал Алекс, когда они вышли из зала.

– Это еще цветочки, – улыбнулась Катя. – Так, покусывание. Вот когда эти хищницы собираются втроем-впятером, тут только успевай отбиваться.

– Вы из-за этого так нервничали сегодня? – спросил он, открывая Зеркало.

– Нет, – сказала она. Помедлила, достала из сумочки телефон, взглянула на него – губы горько дрогнули. – Впрочем, вы правы, послевкусие мерзкое. Пока время нерабочее, отведите девушку в хороший ресторан, Александр Данилович. Нужно спасать вечер.

– С удовольствием, – сказал он мягко, почти мурлыкающе. И подал ей руку, прежде чем ступить в перенастроенное Зеркало.

Весь вечер он наблюдал за ней. Отмечал, как периодически она поглядывает на экран телефона. Как устало и тревожно опускает глаза, когда никто на нее не смотрит. Как улыбается подходящим так блестяще, что ни у кого не может возникнуть сомнения в искренности этой улыбки. Как оценивающе смотрит на него – и тогда у славящегося своим чутьем на опасность Алекса холодок пробегает по спине.

Ресторан он выбрал старый, почти камерный. Тихий, со стенами из потемневшего от времени дерева, украшенными выцветшими гравюрами – при всей своей блеклости стоимость каждой из них исчислялась сотнями тысяч руди. С округлыми сводами без ламп и люстр – построен он был еще в то время, когда мир не знал электричества, и в зале свято блюли традицию: горели только свечи на столах и в высоких подсвечниках, стоящих на полу. За тридцать лет, пока он не был здесь, ничего не изменилось: всё те же кружевные скатерти ручной работы, все то же серебро, бережно хранимое семьей, владеющей рестораном. Разве что скрипач, стоящий на балкончике сверху и периодически заводящий тонкие, пронзительные и тягучие мелодии, был другим. Но похож, да. Сын, наверное.

Катерина сняла накидку, и сияние от свечей, стоящих на столе между ними, просвечивало тонкую ткань платья, очерчивая прекрасную грудь, кидало желтоватые отблески на ее лицо и руки. Она говорила мало, но беседу поддерживала непринужденно, хотя и было ощущение, что губы шевелятся – а она сама где-то далеко.

– Я и забыл, что вы курите, – проговорил Александр, когда спутница после ужина достала из сумочки мундштук и тонкую сигарету.

– При начальстве – нет, – сумрачно выдохнула Симонова и подожгла сигарету. Курила, и чувствовались от нее какой-то нерв, какая-то решительность – собственно, Алексу уже понятно было, к чему идет дело, и только очень интересовала причина столь резкой перемены. Сейчас она очень отличалась от Катерины, к которой он привык в своей приемной. От нее исходила угроза, а темная аура завораживала, манила прикоснуться, как бархатная тьма, чуть покалывала, словно заигрывая. Раньше он этого не замечал, хотя часто бывал рядом. Активизировалась только сегодня. И Катерина теперь уже смотрела на него в упор, разглядывая руки, губы, глаза, – взгляд скользил по его чертам так, будто она пыталась привыкнуть к нему за короткое время.

– Я вам нравлюсь? – спросил он с иронией.

Катерина удивленно взглянула ему в глаза.

– Вы похожи на моего мужа как две капли воды, Александр Данилович, – пояснила она, и Алекс мысленно выругался: сомнительное удовольствие быть похожим на мужа-садиста, – так что нет. Вы мне определенно не нравитесь. У нас с ним были не самые теплые отношения. Но, – задумчиво продолжила она, – для моего желания это не имеет никакого значения. И, раз уж у нас пошел такой разговор, – а я вам, Александр Данилович?

– Я-то восхищен, – признался он вполне искренне. – Вы похожи на фарфоровую куклу. На резную игрушку.

– Я очень дорогая игрушка, – Катя выпустила дым, затушила сигарету. – Очень требовательная, Александр Данилович.

«И опасная», – подумал он. Его раздражала и цепляла эта игра, нужно было признать. И он откликнулся легко:

– Для меня это не проблема, Екатерина Степановна. Я умею ценить дорогие вещи.

– И не на один раз, – предупредила она и потянулась к бокалу с вином, стала пить, внимательно глядя на него. Слишком внимательно и тревожно.

– Боюсь, одного раза мне будет недостаточно, – усмехнулся он.

– И баловать меня готовы, Александр Данилович? Например, если я захочу, чтобы вы вывезли меня куда-нибудь? Или сорвались ночью по моей просьбе?

– Вы разве склонны к капризам? – удивился он.

– Всегда хотела попробовать, каково это, – горько проговорила герцогиня и допила вино. – Налейте мне еще, Александр Данилович. Пусть бокал сегодня не пустеет. Не бойтесь… я останусь во вменяемом состоянии.

Вино заканчивалось, вечер уходил в ночь, а она сидела и курила, задумавшись о чем-то, и он наблюдал за ней в третьем магическом – аура ее колыхалась, то сжимаясь, как перед броском, то растекаясь расслабленно. Алекс свою спутницу не тревожил – кивнул официанту, подошедшему сменить свечи, попросил счет.

– Екатерина Степановна. Вы ведь не бывали еще у меня дома? – спросил он, когда герцогиня все же подняла на него затуманенные глаза. Между бровей у нее пролегла крошечная морщинка, и губы горестно опустились вниз. Она недоуменно посмотрела на него, нахмурилась и через секунду понимающе кивнула, улыбнулась через силу.

– Катерина, Александр Данилович. Вне работы можете называть меня по имени и на «ты». Вы хотите показать мне, как живете?

– Хочу, – подтвердил он, глядя на ее полные красные губы. – Тогда и я – Александр.

Дом его был тих и темен – не зажигая света, он провел ее в спальню, принял накидку. Катя скинула туфли, став сразу меньше ростом, стянула с шеи тяжелое колье и бросила его куда-то на пол.

– Как удавка, – прозвучал в темноте ее раздраженный голос. И она пошла к окну, встала там, обхватив себя за плечи. Александр раздевался – скинул пиджак, глядя на ее силуэт, подсвеченный уличным снежным сиянием, снял рубашку, брюки, подошел к ней сзади, стянул с плеч лямки платья.

– С чего такая благосклонность ко мне, Катерина? – спросил он тихо и поцеловал ее в шею. От нее пахло вином и немного – солью и духами. Герцогиня промолчала, не двигаясь. Ее темная аура остренько пощипывала его кожу, но не пыталась присосаться, нет. Не время еще? Пытается усыпить его бдительность?

– Не надо разговоров, Саш, – ответила она наконец. – Прошу.

Он принял и эту странную игру. Спустил по ее рукам платье, снял тончайшее белье – она осталась в чулках, послушно выгнулась, уперлась руками в подоконник, уткнулась лбом в стекло и даже не вскрикнула, когда он вошел. Только спина напряглась да плечи под его руками. Не поворачивалась, не откликалась на размашистые прикосновения его бедер – лишь пальцы сжимались на подоконнике и дыхание туманило стекло. Ни вздоха, ни писка, словно отрабатывала наказание – и это, к недоумению Алекса, вдруг завело его так, что в глазах потемнело, и застонал он первым, – а она разве что привставала на цыпочки, когда он ускорялся до бешенства, и вздрагивала, когда жестко сжимал ее грудь, гладил по спине, по острым, выступающим лопаткам, как хорошую, послушную лошадь. И шептал: «Вот так… да… какая ты, Кать, вот ты какая…» А в конце и вовсе обхватил ее ладонью за шею, потянул на себя, заставив выгнуться дугой – волны волос спускались по тонким плечам вниз, касались его груди и колыхались туда-сюда, и он застонал в эти волосы, переживая острейшее, мучительнейшее наслаждение.

Темная аура, окутавшая его на секунду, словно огладила шершавой колючей перчаткой, поцеловала нежно и крепко, ошпарив холодом, – и отпрянула.

Катерина так и стояла, запрокинув голову, и Алекса кольнуло стыдом: он перехватил ее за грудь и талию, прижал влажное тело к себе. Она не сопротивлялась. Шея ее была чуть склонена, как у поникшей и безвольной куклы.

– Ты самая странная женщина из всех, что у меня были, – сказал он ей на ухо. – Что же у тебя в голове?

Катерина отклонилась, укоризненно взглянула на него и прижала пальцы к его губам. И он не стал продолжать – взял ее на руки, понес к постели. В конце концов, Александр Свидерский умел не только брать, но и давать. И добился-таки того, что под его руками и губами она сначала расслабилась, размякла, как тронутый солнцем горький шоколад, затем снова напряглась, задышала часто – и был потом и первый стон, и крик, и слезы после длительного наслаждения, и тот самый, будоражащий женский отклик, и вновь опасный, обостряющий все чувства и рефлексы поцелуй темной ауры.

– Останься, – сказал Алекс сонно, когда задремавшая было Катя встала, натянула платье, закурила в окно. Включил ночник, приподнялся на локте.

– Не нужно, – откликнулась она, обернувшись. Красная помада размазалась по лицу, и рот ее казался испачканным свежей кровью. – Открой мне Зеркало, Саш.

Он открыл переход. Но перед тем как отпустить Катерину, перехватил ее за руку, повернул к себе, поднял пальцем подбородок.

– Что тебя тревожит?

– Дети, – сказала она глухо, и он не увидел лжи. Стремится домой, к ним? Кивнул с сомнением, успокаиваясь на время, и отпустил ее.

Четверг, 29 декабря, Форштадт

Люк вывернул руль болида, обошел притирающуюся к нему машину соперника, ощутив, как перегрузкой тело вдавливает в кресло, а виски ноют так, что вот-вот пойдет кровь из носа, – и выжал педаль газа. Узкий «Шторм» завыл, разрезая воздух, и понесся вперед, к мелькающим яркими бортами соперникам.

– Четыре, – прошелестел в наушниках голос штурмана. Еще четыре круга.

Люк почти не слышал его голос – мозг будто автономно отмечал нужную информацию. Мир сузился до тонкого тоннеля трассы и требовательного рева двигателя.

Один из соперников, идущий впереди, вдруг вильнул – из-под колес повалил черный дым, и пилот спешно вывернул на внутренний круг. Минус один. Хорошо.

Сколько лет он не соревновался – и все равно тело все помнило. Они с машиной говорили на одном языке, языке адреналина и скорости, и понимали друг друга.

«Я еще могу», – ревел мотор.

«Выдержим, жми», – выли шины.

И Люк, чувствуя, как от возбуждения его потряхивает, словно алкоголика при виде заветной бутылки, вдавил педаль до упора и полетел к победе.

Через десяток минут он стоял на подиуме для призеров. Дармоншир занял третье место в любительских гонках по трасфлаю на кубок Форштадта – в нем принимали участие и действующие гонщики, и жаждущие развлечения аристократы – и был обласкан многотысячной толпой, под погодным куполом стадиона наравне с именами других победителей гулко орущей его имя, ослеплен сотнями вспышек фотоаппаратов. Был жутко недоволен поражением, кривился от собственной ничтожности: будь это профессиональные заезды, он бы и в первую двадцатку не вошел.

«А чего ты хотел?» – хмуро спросил себя Дармоншир. Отсутствие регулярных тренировок, возраст. Машина, не сделанная под него, а взятая в аренду здесь, в Форштадте, – их держали специально для богатых любителей развлечься. Майки Доулсон совершил чудо, за три дня и обеспечив участие Люка в турнире, и арендовав ему болид с командой, и сняв шикарные апартаменты. Да и времени не было: прежде чем выйти в первый заезд на трассу, получилось сделать только с десяток «притирочных» прокатов. Удивительно, что он вообще до финиша доехал.

Шум и приветственные выкрики усилились – под аплодисменты к победителям направился князь Форштадтский, Лоуренс Филипп, сопровождаемый министром спорта княжества.

Князь был рыж, худощав, любопытен и щедро расточал улыбки подданным.

– Вы сотворили сенсацию, Дармоншир, – бодро произнес его сиятельство, вручая герцогу маленькую бирюзовую ласточку, украшенную драгоценными камнями, и энергично тряся за руку. – Я ставил на вас, правда, прочил вам первое место. Но почему вы еще не появились при дворе?

– Я здесь неофициально, – улыбнулся Люк, не показывая досады от проигрыша, – не смел навязывать вам свое общество.

– Сегодня, – категорично заявил Лоуренс Инландер, ныне князь Форштадтский, – вам пришлют приглашение на бал.

– Почту за честь, – поблагодарил его светлость и чуть склонил голову. По факту их титулы были равны, но никогда не стоит пренебрегать толикой лести. Ему нужно было попасть в призеры, чтобы получить приглашение во дворец, он этого добился – так отчего же не расположить к себе нужного человека?

Князь кивнул и шагнул дальше – поздравлять и приглашать на бал занявших второе и первое места.

После награждения был душ, осмотр врача: «Да вам вообще нельзя на трассу с таким анамнезом выходить!» – повторил ему доктор то, что сказал перед квалификационным заездом. И фуршет, на котором Дармоншир с удовольствием выпил дорогого шампанского, закусывая его икрой с медом и тонкими ломтиками карамелизированных фруктов, попозировал для фотографов в обнимку с липнущими к спортсменам разряженными девицами и уехал в апартаменты. И там, пообедав, взялся за папку с досье на правящую семью Форштадта и братьев Дьерштелохт, которое спешно собрали для него люди Леймина. В дело пошло все – и официальные биографии, и газетные вырезки, и записанные слухи.

– Почему просто не приехать туда, якобы на отдых, и не выказать князю свое почтение? – ворчал Леймин, когда Люк озвучил ему идею. – Или подать запрос на официальную аудиенцию по вопросам торговли между вашими землями?

– Я хочу, чтобы возникло минимум подозрений, – терпеливо отвечал герцог. – Если так удачно совпало, что в ближайшую неделю гонка, – почему бы не пойти этим путем? Форштадт всегда приглашает победителей к себе.

– Вы не покушение едете раскрывать, а в заездах поучаствовать, – не поверил старый безопасник. – Охота вам опять рисковать?!

– Неужели вы считаете меня настолько легкомысленным? – Люк в упор, тяжело посмотрел на Жака Леймина. Но тот не купился: буркнул себе что-то под нос, сказал «Информация будет» и ушел.

А Дармоншир ждал поездки с тоской и предвкушением. Снова ощутить вибрацию трассы, упоение от победы над соперниками и тонкую грань скорости, разделяющую победу и смерть, – как он мог от этого отказаться?

И сегодня, выезжая на линию старта, он дрожал и волновался, как в шестнадцать лет – перед первой своей близостью с женщиной, – и зимнее солнечное небо и черная трасса вдруг вернули его назад, в то время, когда он был молод, безрассуден и почти невинен.

Его светлость тряхнул головой и усмехнулся.

Воспоминания, воспоминания.

Люк зашуршал отчетом, перелистывая страницы. Веселая семейка, что сказать. Тот же серпентарий, что и при всех дворах. Только из-за небольшого размера княжества скандалы получаются громче.

Молодая княгиня Диана Форштадтская с похвальным упорством создала себе славу покровительницы искусств. Ежегодно на территории Форштадта проходили песенные конкурсы, соревнования поэтов и танцоров, и это приносило немалый доход: сюда съезжались со всей Туры артисты и их поклонники. Пока супруга увлекалась благотворительностью и поиском талантов, князь выбрал себе утешение – проведение внеэтапных соревнований на Кубок князя Форштадта по трасфлаю. И тут правящая чета не прогадала: деньги от таких, как Люк, не имеющих статуса профессиональных гонщиков, текли рекой, не терялись и спонсоры, приезжали туристы и фанаты, так что увлечение младшего Инландера ощутимо пополняло бюджет маленького княжества.

Старый князь, почти военной хитростью выдав дочь замуж и поучив зятя первые года три, ушел на покой и круглый год рыбачил в своем поместье далеко от столицы. И, по слухам, содержал молоденькую любовницу из деревенских, способную и лунку просверлить, и рыбу почистить, не воротя нос от потрохов, и засолить ее, и закоптить.

Ходили сплетни о скандале, который молодая княгиня устроила не старому еще отцу – он был на десяток лет старше самого Люка, – мол, где это видано, брать официальной фавориткой деревенскую девку. И якобы на это ушедший на покой князь ответил, что придворными шлюхами сыт по горло, а если дочурка начнет чинить препятствия, то он не постесняется снять ремень и отбить охоту лезть в его дела. Или вовсе подумает, не вернуться ли ему на правление, оставив зятя без княжеской цепи.

Диана намек поняла и больше батеньку, кроме как с нежностями и заверениями в любви, не беспокоила.

Люк стукнул по столу пачкой, выбивая сигарету, сунул ее в рот: чтение его так увлекло, что он не сразу вспомнил о необходимости прикурить.

Нынешний князь Форштадтский, Лоуренс Филипп, явно не подозревал о зубастой хватке отца будущей супруги, когда с какой-то дури, будучи обрученным с блестящей Ангелиной Рудлог, решил сорвать и цветок юной княжны. Это было, можно сказать, политическим безрассудством.

Форштадт давно являлся яблоком раздора между Инляндией и Блакорией, искусно лавируя между двумя крупными государствами и получая дивиденды за лояльность от обоих. Где-то три-четыре десятка лет назад он все же отошел Инляндии, но нить, сшившая границы, была еще слишком тонка – и неумеренность молодого Филиппа едва не сыграла со страной роль острых ножниц. Кто знает, как там все было на самом деле? Случайно ли папенька решил навестить дочку посреди ночи и застал принца с голой задницей, так сказать, в процессе, или любвеобильного Лоуренса искусно приманили и заарканили? Люк склонялся ко второму.

Старого князя удалось умилостивить, отдав принца в ручки юной Дианы, оговорив, что править будет Лоуренс под чутким руководством тестя, – и тем самым навечно привязав Форштадт к Инляндии.

– Идиот, – презрительно фыркнул Люк, глядя на фотографию княгини Форштадтской. Нет, Диана была приятной на лицо, несколько крепко сбитой, но не пышной. И по сравнению с Ангелиной выглядела как ржавый нож рядом с драгоценным острым клинком. Да и что ни говори, статус принца-консорта в Рудлоге выше, чем князя в маленьком Форштадте. У иных баронов было земли больше, чем в этом княжестве.

«Впрочем, – подумал его светлость, – возможно, бедняга Филипп просто боялся Ангелину Рудлог».

С ней рядом и Люку иногда становилось не по себе, а более слабых людей она, вероятно, выкручивала и ровняла с землей, даже не замечая этого и не меняя выражения лица.

Дармоншир перелистнул страницу и снова углубился в чтение.

Лоуренс Филипп, тридцать два года, на полтора года младше наследника престола. В управление княжеством глубоко не вникает – оставил дела на старую гвардию – и, пока супруга развлекается поиском талантов, ведет блестящую светскую жизнь. Любит балы, скачки – Люк дернул уголком рта и наконец-то прикурил, – организует гонки по трасфлаю. Тщеславен. Скоропалительная свадьба его ничему не научила: имеет несколько любовниц, любит дорогие бордели, и вряд ли хоть одна придворная дама моложе пятидесяти прошла мимо его постели.

Герцог покачал головой. Слухи, естественно, всегда будут, но если ты уже женат – потрудись блудить так, чтобы об этом не знала вся Тура. Как это делает король Луциус – никто и никогда не мог назвать имени его очередной любовницы, кроме, наверное, службы безопасности. Хотя периодически и появлялись новости: такая-то фрейлина вдруг удалялась от двора, воспылав любовью к морскому побережью, – и якобы в окнах ее дома видели иногда рыжую голову его величества; или родовитая вдовушка, замеченная при дворе, вдруг получала свое поместье; или некая дебютантка, потанцевавшая с потомком Белого Инлия, вдруг пропадала на год – и потом неожиданно выходила замуж с щедрым приданым. Понимающие люди могли сделать выводы, и они их делали.

Подозреваемые в согревании постели короля дамы молчали как скалы – видать, Луциус не только откупался содержанием и устройством будущего, но и не брезговал ментальными блоками.

Наследник престола явно пошел скрытностью в папеньку – его супруга могла держать голову прямо. А вот княгиня Форштадтская, при которой муж не стеснялся флиртовать и уходить из залов с женщинами, вызывала жалость.

«Идеальный источник информации», – отметил про себя Люк. При должном подходе обиженная княгиня, вряд ли избалованная мужской лаской, раскроет всю подноготную и о супруге, и о его людях.

Дальше в отчете шли разрозненные сведения – мелочи, собранные людьми Леймина и способные помочь в расследовании. Любимая музыка княгини. Тип женщин, которых предпочитает князь. Время, когда они ужинают.

И так далее: куча разнонаправленной информации, кусочки глины – из них можно при умении создать дудочку, и под нее будут плясать нужные люди.

В кабинет постучали.

– Да, – Люк поднял голову. Вошел Жак Леймин, за ним – маг из замка Вейн.

– Менталист тоже здесь, – доложил безопасник. – Ваша светлость, я все-таки настаиваю, чтобы вам поставили щиты. У вас нет четкого плана, вы идете туда, где находится убийца, и, если пострадаете, мне останется только застрелиться.

– У меня есть план, – лениво возразил Люк, – импровизация. Спровоцировать и заставить расколоться. А не получится – выманить, усыпить, прочитать с помощью менталиста.

– Щиты, – мрачно настаивал на своем старик.

– А как я буду танцевать с ними, вы подумали? – уже чуть раздраженно поинтересовался Дармоншир. – Или общаться? Да меня за параноика примут.

– Лучше быть параноиком, чем трупом, – упрямо процедил Леймин. – Ваша светлость, клянусь, я уволюсь тотчас же, если вы не согласитесь на щиты.

– Шантаж, Леймин? – Люк нехорошо прищурился.

– Так точно, ваша светлость, – безопасник угрожающе вытаращил глаза.

Кембритч вздохнул.

– Вокруг меня одни няньки, – проворчал он. – Давайте компромисс, Леймин.

И обратился к магу.

– Господин Эроэн, вы можете поставить щит только от пуль? Чтобы реагировал исключительно на выстрел? От всего остального я как-нибудь увернусь. Если там, конечно, окажутся идиоты, которые решат убить меня на балу, среди сотен людей.

– Ваша светлость, не надо относиться к этому легкомысленно, – с упреком произнес несколько успокоившийся старик. – Удача любит предусмотрительных. Эроэн?

Маг, получивший возможность говорить, развел руками.

– Боюсь, это не моя специализация, ваша светлость. Простой щит я могу поставить, а с добавочными плетениями – нужен специалист посильнее.

– Ну вот, – пробормотал Люк удовлетворенно, – вопрос и решился. Не переживайте, Леймин, я буду осторожен. Больше подозрений вызову, явившись в щитах и расталкивая ими толпу, как волнорез.

– А если я найду специалиста? – старик был упорен.

– За четыре часа до бала? – удивился Люк. – Найдете – соглашусь.

Четверг, 29 декабря, Иоаннесбург

Катя вернулась домой от Александра в четыре утра. Первым делом посмотрела почту за день – письма лежали на подносе в ее спальне, как и журнал записи звонков на домашний телефон от экономки.

Никто не пытался с ней связаться. Неужели что-то случилось и она им больше не нужна?

Она похолодела.

А вдруг девочек уже нет в живых?

Ни на что особо не надеясь, она вышла из спальни и побрела вниз, к почтовому телепорту. Маленький шар на двух ножках над чашей искрил, как обычно – она пригляделась и трясущимися руками вынула из сферы плотное письмо без каких-либо надписей на конверте. Тут же, в свете телепорта, распотрошила его – на вспотевшую от ужаса ладонь вывалилось несколько фотографий и записка. Катя медленно пошла наверх.

Снимки дочек – улыбаются, играют в какой-то детской комнате. Сердце немного отпустило. Не похоже, что их обижают. Няня – нахмуренная, встревоженная. На фотографиях время – сегодняшний вечер. Тогда же она платила Александру собой за то, что принесет его в жертву. И записка с адресом. С двумя. Первый – бунгало в Эмиратах, на берегу океана. Второй, для Марины, – горнолыжный курорт в Блакории.

Катерину начало трясти, и она прислонилась к стенке, прямо на лестнице. Тело ныло, помня крепкие мужские руки и прошедшие несколько сумасшедших часов, но на удивление Катя чувствовала себя бодро – будто не дремала какой-то час, а то и меньше, после последнего раза. Спать не хотелось вообще.

Тут же вспомнилось, что и как с ней делал Свидерский, – щеки запылали, и она опустила голову. Куда проще было бы, если бы он оказался таким же мерзавцем, как Симонов. Но нет. Увы. Пусть с ним не было так весело и немного безумно, как с памятным ей Инклером, чтобы ему хорошо было по жизни. Но в таком состоянии довести ее почти до беспамятства… да, дело свое он знал. И нежным быть умел. И, такое ощущение, вообще комплексами не обладал. И как хорошо и как ужасно, что ей, понятия не имеющей, как соблазнять мужчин – а где бы она этому научилась? – это удалось так быстро. Хоть и тяжело было… и противно до мути. И сейчас противно – потому что на какое-то время она забыла обо всем.

Что же теперь делать? Что делать? Как она сможет его – который в ответ на ее молчание так стонал и так шептал горячие, возбуждающие, нежные слова – отдать тем людям?

Катя еще раз посмотрела на фотографии и заплакала. А что еще ей остается? Девочки важнее, и никто ей не поможет. Опять она одна. Совсем одна. Бессильная и жалкая. Не в состоянии даже защитить своих детей. Да и как защитишь, если не знаешь, где они?

Катерина вытерла влажную ладонь о платье и, держась за стенку, поднялась наверх. Сняла одежду, глядя на свое отражение в темном зеркале. И пошла в душ.

А через несколько минут выскочила оттуда, не вытираясь, накинула халат и побежала на чердак – босиком, тихо, оставляя за собой мокрые следы и стараясь не привлекать внимание слуг, чьи комнаты находились на третьем этаже. Наверху, среди вещей, перевезенных из старого дома и еще не распакованных, находилась и старая бабушкина шкатулка. В ней лежали и клятвенный камень, который она брала на встречу с Инклером, и другие запрещенные в Рудлоге артефакты.

Катя долго рылась в коробках и, когда наконец наткнулась на тяжеленькую черную деревянную шкатулку, перевела дыхание, чтобы успокоить сердце. Спустилась вниз, прижимая ее к себе, как сокровище.

В спальне Катерина первым делом откинула с пола ковер. Взяла из шкатулки черный мел и одну старую свечу, оплывшую, уже начавшую расслаиваться, зажгла ее. И в свете свечи, очень приблизительно, на память, стала быстро рисовать на полу карту Туры, точнее, двух материков, Рики и Манезии, делить Рику на страны.

Пока нет бумажной карты, попробует так. А если пойдет… если получится, то завтра купит и бумажную, и другие нужные ингредиенты.

Последними герцогиня достала из шкатулки толстую иглу и маленький, крепко связанный моток шерстяных ниток. Когда-то шерсть была белой, но сейчас клубок выглядел побуревшим, грязным. Катя прокалила иглу на свече, проколола палец и приложила его к ниткам. А затем зашептала тихо, прямо в клубок, чувствуя губами свою кровь, так, как учила бабушка.

– Поди найди, кого хочу. Заклинаю, найди, кого хочу. Заклинаю кровью своей.

«Пользуйся только в исключительных случаях, – учила бабушка, – нам нельзя увлекаться. Сойдешь с ума – потеряешь себя».

Заклинаю кровью своей… Найди кого хочу. Поди найди, заклинаю….

Горестный упрямый шепот и запах крови. Неправда, что она бессильна. Есть сила, есть. Только страшная, для нее самой прежде всего. Кому нужна сумасшедшая мать? Но если выбирать… клубочек, клубочек… заклинаю тебя кровью своей…

Катерина медленно вытянула руку над нарисованной картой и, замирая от страха, перевернула ладонь с клубком. Ее начало тошнить, закружилась голова – но клубок не упал. Завис над рисунком, закрутился как волчок, – Катя остро ощутила, как он тянет из нее силы – и покатился кругом над картой, медленно, дергаясь, как машина у неумелого водителя, но захватывая все больше пространства.

Она наблюдала за ним, затаив дыхание, хотя желудок уже схватывало судорогой и желчь плескала в горло. Ждала и терпела. Но живот сжало, ее скрутило и вырвало – и клубок с мягким шлепком упал на пол.

Сил не хватило.

Конечно, когда крови только четвертиночка, да еще и младшая дочь, откуда возьмется достаточно силы?

«А ведь у тебя есть откуда взять, – пронеслось у нее в голове. – Нельзя, да, плохо может кончиться – но там энергии столько, что и дочек найдешь, и спасти их сможешь сама. А потом… главное что они будут в безопасности, и ты никого не предашь…»

Она поднялась, достала салфетки, вытерла рот, пол, тщательно затирая карту. И заперла клубочек с иглой обратно в шкатулку.

«Если используешь ритуалы, обязательно сразу принимай настойку, – говорила бабушка, – и в храм Триединого на следующий день иди, проси благословения. В нас живет зло, девонька, не выпускай его».

Старая ведьма, всю жизнь прожившая благочестиво и часто посещавшая храм, тем не менее не унесла семейные секреты с собой в могилу. Она начала учить Катю в двенадцать, когда у внучки пошла женская кровь. Мать и отец были озабочены старшими сестрами, которые начали выезжать, а Катя все больше оставалась у бабушки, матери отца. Внучке старушка и оставила свои вещи, когда умерла. Мать покопалась-покопалась, забрала несколько старинных шалей, почти все золото, а шкатулку не тронула, как и не увидела ее. Там, помимо артефактов, лежала тетрадка, исписанная сначала прабабушкой, потом бабушкой, с рецептами и ритуалами, которые они помнили еще с тех пор, когда семья жила в Блакории. Катя иногда листала ее и удивлялась: в себе она точно никакой силы не чувствовала. Но настойку варила регулярно, пила ее раз в месяц, по выработанной бабулей привычке.

Катерина заклеила кровоточащий палец пластырем и легла спать, не приняв настойку. И в храм она завтра не пойдет. Потом сходит. Если сможет.

Рано утром, когда не было еще и семи, Катерина Симонова позвонила на дом нотариусу, с которым работала после смерти мужа, и потребовала немедленно подъехать к ней с двумя поверенными. Дождалась, подписала все необходимые бумаги и направилась в университет, по пути заехав в магазин и купив карту. Теперь нужно было отсидеть на работе день. И как-то постараться без смущения глядеть в глаза Свидерскому. И не шарахаться от него, раз теперь она официально его любовница.

Катерина просматривала список звонков, полученных вчера ее сменщицей, параллельно договаривалась с деканами о вечерней встрече с ректором по вопросам свободной практики на зимние каникулы для особо усердных студентов. Вежливо объясняла редким посетителям, что Александр Данилович отсутствует, что будет он во второй половине дня, тогда и можно подходить. Александр появился только к обеду.

Щелкнул динамик, и голос ректора произнес:

– Добрый день, Екатерина Степановна.

– Добрый день, – ответила она спокойно. – Мне зайти?

– Пожалуйста, – сказал он и отключился. Катерина привычно посмотрела сначала в маленькое зеркальце, потом в большое на дверце шкафа. В строгом, темно-фиолетовом, почти черном платье ниже колен она выглядела безупречно. Ничего вызывающего, ничего провоцирующего. Взяла список звонков и, внутренне холодея, пошла к начальству.

Но Свидерский, не успев прийти, уже ухитрился начать телефонный разговор. Кивнул Кате, застывшей от неловкости, взглядом показал положить список на стол и сделал умоляющие глаза и жест, как будто подносит ко рту кружку.

– Да, Всеволод Игнатьевич, думаю, экскурсия для гостей из Инляндии по университету вполне возможна.

Катя чуть улыбнулась – видимо, звонил Всеволод Игнатьевич Машков, министр образования, – и направилась к маленькой кухоньке, чтобы сварить кофе.

– Да, конечно, Екатерина Степановна может сопровождать нас, – уверенно сказал Александр и чуть хмыкнул. Катя обернулась – он с усмешкой смотрел на нее, и ее отпустило и от неловкости, и от стыда. – Конечно, я тоже считаю, что она украшение нашего университета. Да и сам не знаю, как мне так повезло.

Кофе она сварила с запасом. И вернулась с двумя чашками.

– Теперь вы не только студентам сердца разбиваете, но и министрам, – весело сказал Алекс, пока она шла к его столу. – Мне позвонили исключительно чтобы спеть вам дифирамбы. Думаю, экскурсия – повод снова увидеть вас, но зато под это дело нам выдадут немалую сумму на благоустройство территории.

– Рада, что оказалась полезна вам, – отозвалась Катя, аккуратно наклоняясь рядом со Свидерским и поставив на стол одну чашку.

– Порезались где-то? – ректор погладил ее по ноге – от коленки вверх по внутренней стороне бедра, накрыл рукой ладонь с уколотым вчера пальцем, и Катя дернулась, стремясь отстраниться, – чашка взлетела вверх, и кофе россыпью окропил стол со всеми бумагами. Алекс вскочил, тряся обожженными пальцами, – а Катерина отшатнулась, сжалась от ужаса, согнулась, закрыв рукой лицо. Однажды такое случилось с мужем.

– Боги, Катя, – растерянно проговорил Свидерский, приближаясь к ней, – да что ты… Да ты что, думаешь, я бы ударил тебя?

Он обхватил ее, прячущую от стыда глаза, прижал к себе – и она разрыдалась, ощущая, как изливаются из нее и переживания за детей, и постыдный, липкий ужас. Никогда и никому не могла бы она рассказать, что закрыть голову, живот, согнуться инстинктивно – это еще не самое страшное. Стыдно и страшно, когда после побоев приходится менять белье, когда сорван голос, когда в соседней комнате дети, и ты зажимаешь себе рот, чтобы не кричать. Когда за какую-нибудь провинность муж начинает бить девочек и ты кидаешься наперерез, с боем вытягиваешь их из-под кулаков – и получаешь и за них, и за себя. Когда после этого терпишь тирана на себе, потому что его это возбуждает.

Катя плакала и плакала, выплескивая с солью и горечью все пережитое, все эти семь лет, превратившие ее в психического урода, который может жить и делать вид, что у него все в порядке, но это никогда так не будет. И которого жизнь никогда не оставит в покое, ударяя по самому ценному, что у него есть.

– Всё, Катюш, всё, – проговорил Свидерский минут через пятнадцать, когда она стала затихать, уверенно гладя ее по спине и крепко придерживая второй рукой, – все, клянусь, я не буду тебя трогать больше. Прости. Я не хотел тебя пугать. Что же ты… если я настолько тебе неприятен. Забудем, Кать. Было и было.

Эта доброта и то, что он, не шевелясь, стоял так долго, кольнула ее, заставила дрожать и прижиматься ближе в поисках тепла.

– Нет, нет, – лихорадочно проговорила она и обняла его, потянулась к губам, заговорила прямо в них, – мне надо, Саш, надо. Саша, Саша… пожалуйста!

– Кать, – сказал он терпеливо, глядя ей в глаза и не отстраняясь, – тебе не надо. Это откат после срыва. Я, конечно, люблю секс, но пользоваться тобой в таком состоянии – это слишком. Пойдем, умоемся, я за тобой поухаживаю. У меня в холодильнике торт стоит, глюкоза – самое то после слез.

– Теперь ты меня не хочешь, да? – сказала Катерина и опустила голову. Тело отпускало от страшного напряжения, но она никак не могла заставить себя сделать шаг назад – очень тепло рядом было. А то, что отказывается, – понятно. Конечно, кому нужны истерички?

Свидерский невнятно выругался.

– Женщины! – пробормотал он с досадой, взял ее на руки и понес в ванную. – У нас с вами, Екатерина Степановна, уже традиция вырабатывается – я постоянно ношу вас на руках.

– Извините, – прошептала она, и он снова выругался.

– Убил бы урода! Почему не ушла от него, Кать?

– А куда бы я ушла от детей? Узнавал про меня, да? – грустно сказала Симонова. Он поставил ее возле раковины, включил воду. Катя посмотрела на себя в зеркало. Да уж. Красная опухшая жаба с глазами-щелочками, потекшей тушью и размазанной помадой. Чисто привидение из фильма ужасов. Такую и захочешь – не захочешь.

– Да если бы и не узнавал, – резко сказал Александр, – все бы и так понятно было. Умывайся. А лучше иди в душ, я буду снаружи. Заблочу кабинет, чтобы никто не вошел.

– Не уходи, – попросила Катя жалобно и вцепилась ему в рубашку. – Мне надо, чтобы кто-то рядом был.

– Две секунды, – сказал он. – Подожди две секунды.

Конечно, отсутствовал он дольше – она успела и умыться, и стянуть платье и чулки с бельем, и зайти в душ. И когда Свидерский появился в ванной, позвала сипло:

– Иди ко мне. Я уже успокоилась. Иди, Саш.

Он нахмурился. Но начал расстегивать пиджак. И через минуту уже стоял рядом с ней. Прижал к себе спиной – она откинула голову ему на грудь, закрыла глаза – и стал медленно гладить по телу вверх-вниз. Очень целомудренно и спокойно, как ребенка, и эти движения и исходящее от него тепло привели ее в совершенно сонное состояние – и льющаяся вода шумела мерно, омывая тело горячими струями, и было ощущение, что они не в университете – где-то далеко, только вдвоем. Было так хорошо, что Кате снова захотелось плакать. И она повернулась, обняла Свидерского за шею, ткнулась губами куда-то в ключицу, лизнула.

– Ты просто недоласканная, – сказал он глухо ей в макушку – руки его так же спокойно гладили ее по спине, по ягодицам, – вот оно что. Пуганая и недоласканная маленькая девочка. С тобой не сексом надо заниматься, а баловать и сладким кормить. Какая из тебя любовница, Кать?

– Мне вчера было хорошо, – лениво возразила она, подняла голову и поцеловала его в губы. Он был такой горячий, что хотелось вжиматься, впитывать это тепло. Забросила ногу ему на бедро, потерлась. – А тебе разве нет?

– Честно, – сказал он после небольшой паузы, заполненной ее поцелуем – Александр не отвечал, но и не отталкивал, а рука его прошлась по бедру, придержала ее за коленку и мягко опустила ногу вниз, – чувствую себя чудовищем. Зачем ты вчера пошла со мной, Кать?

– Захотела, – сказала она как можно честнее. Свидерский чуть напрягся, но кивнул.

– Хорошо, – ответил он задумчиво.

Несмотря на внешнее спокойствие, глаза его темнели, но он все так же размеренно двигал руками, оглаживая ее, правда, поднимался теперь и до плеч, и до груди и от поцелуев не отказывался. Но, когда она потянулась ладонью вниз, покачал головой.

– Откат, – повторил он сухо.

– Вместо сладкого, – шепнула Катя и заглянула ему в глаза, – Саш, пожалуйста… правда нужно.

Ей было очень важно, чтобы ее не отталкивали, чтобы сделали то, что хочет она. И очень-очень хотелось сейчас зарядиться от него силой, уверенностью, спокойствием. Внутри было холодно и пусто, и Катерина тянулась к единственному источнику тепла и почти снова готова была заплакать от разочарования, что он ей отказывает.

– Тебе домой сейчас нужно, – возразил он и откинул голову назад, сглотнул – она все-таки добралась до цели.

– Середина рабочего дня, – Катя прижалась к его плечу лбом и завороженно смотрела на свою руку и на его пальцы, вытянутые по бедрам. – Саш… Саша… неужели правда больше меня не коснешься? Считай, что это терапия…

Он вздохнул, подхватил ее под бедра, сделал несколько шагов и прижал к стене. И застонала она сразу – хоть двигался он медленно, аккуратно, очень бережно. И правда, лечебная процедура, а не секс. Впрочем, какая разница, если через несколько минут пришла разрядка и стало так же пусто в голове и хорошо, как вчера?

Пятница, 30 декабря, Иоаннесбург

В ночь с четверга на пятницу Катерина Симонова проснулась от холода, скрючившись под одеялом, поджав колени к груди и шмыгая носом. Ее знобило. Катя потрогала распухшим языком губы – они пересохли, ощущались ватными, словно в них вкололи наркоз. И перед глазами все расплывалось, будто она смотрела на окружающее через пелену колышущегося тумана.

Герцогиня сощурилась – мир стал четче, – осторожно взялась за край одеяла (слава богам, ткань не поползла, рассыпаясь в прах) и всмотрелась в мигающие зеленым цифры на будильнике. Полтора часа до подъема.

Дом спал, тихий и пустой без детей, и она натянула на себя еще одно одеяло, застучала зубами – от движения стало еще холоднее. И внезапно темнота вокруг запульсировала бархатом и охрой, сжалась – и отпрянула в стороны, открывая жутковатое зрелище. Живые теплые огоньки этажом выше, там, где спала прислуга. Очень страшно это было – чувствовать себя рентгеном. Видеть сквозь потолок и стены белесые контуры спящих людей и то, как мерно пульсируют густые пятнышки света у них в груди. Катя некоторое время испуганно таращилась на открывшуюся картину, затем перевела взгляд на потолок – там, наверху, была комната ее горничной. И с ужасом обнаружила, как белая дымка, окружающая девушку, спускается прямо к ней, к Кате, словно притягиваемая магнитом, и несет с собой спокойствие и тепло – а служанка наверху начинает беспокойно ворочаться, и сердце ее пульсирует все реже. И от других людей потянулись к хозяйке дома тонкие язычки жизненной силы.

Катерина всхлипнула, вскочила, подавляя желание остаться и согреться, наспех оделась и выбежала из дома. Вторая машина, широкая, темная, которой она пользовалась, когда выезжала куда-то с девочками, выехала из гаража и понесла ее к храму Триединого. Сил не было больше держаться.

Обитель Творца, расположенная неподалеку от ее нового дома, была построена по единому образцу – где бы ни находился храм, в Тидуссе или на Маль-Серене, все они были похожи на перевернутый бокал без ножки с круглым отверстием в потолке, по центру, – службы проводились под ним, чтобы Творец видел и слышал священника. В помещении по кругу были расставлены чаши с зерном, куда ставились толстые и короткие свечи, густо пахнущие медом и воском. У стен, меж вытянутых окон, стояли скамьи, а на подоконниках лежали святые книги и жизнеописания отшельников и угодников, чтобы каждый молящийся мог присесть и почитать, проникнуться благодатью – и, может, чуть меньше нагрешить, когда выйдет из храма в мирскую жизнь. А стены были расписаны знаками Творца – золотыми, стилизованными, крутящимися посолонь колесами с шестью спицами, на кончики которых были надеты такие же колеса.

Благодарственные службы – за создание мира, с просьбами не отворачиваться и не забывать в суете великих дел и иногда поглядывать на Туру – проводились каждое утро. И, увы, паствы много на них не присутствовало, ибо в основном горожане предпочитали посещать храмы шести богов или персональные часовни Великих Стихий. Что не мешало священникам исполнять свои обязанности без малейших сомнений.

В храмах, особенно в деревнях, далеко от шумных городов, часто видели стихийных духов, добрых и злых, – они не шалили, мирно лежали на полу или сидели на подоконниках и дремали, чтобы потом снова улететь или уползти по своим загадочным делам.

Никто не мог объяснить, почему на потомков Черного Жреца маленькие и скромные храмы бесплотного и безобразного Триединого оказывали такое умиротворяющее влияние. Священники же, если их спрашивали, рассказывали, что Триединый заключает в себе все Великие Стихии и много больше – и именно поэтому нахождение в месте его особой силы, молитва и прием освященного зерна восстанавливали баланс энергии в человеческом теле, уравновешивали его. Помогали не только потомкам Черного – в монастырях Творца лечили душевнобольных и потерявших память, восстанавливая целостность человеческого тела и души. Недаром в священники к Триединому уходило столько виталистов.

Катя пробыла в храме недолго. Зачерпнула из глубокой чаши целую горсть просяного зерна, сунула его в карман юбки, зажевала несколько зернышек – и сразу ощутила холодный кокон вокруг себя. Подышала плотным и тяжелым ароматом лаванды и ладана, вздохнула и представила, как кокон исчезает, растворяется в ней. Голове стало легче, и мир стал четче. Помолилась с просьбой не оставить ее девочек и помочь ей. И поехала на работу, время от времени поглаживая сумочку, где лежали фотографии дочерей.

В университете еще никого не было – сторож, Василий Иванович, от которого сильно пахло алкоголем, добродушно проворчал: «Эх, молодежь, и куда же вам столько работать?», открыл ей дверь и ушел в свою каморку досыпать. Катя, перебирая зерна в кармане, шла по пустым коридорам, слушая эхо от своих шагов. Вокруг нее просыпались и зевали камены, бурчали приветствия, о чем-то шептались за спиной, но она почти не осознавала этого, погруженная в собственные мысли.

Может, попробовать сейчас завернуть в подвал? И, если получится взять силы, начать действовать – тут же, пока будет способна сдерживаться от срыва, поехать к телепорт-вокзалу… или лучше в одно из турагентств, заплатить и попросить сразу открыть портал в санаторий. А там уже она найдет, как спасти девочек: в сумочке лежали артефакты из бабушкиной шкатулки, да и подручными средствами можно воспользоваться, глаза отвести, желудочную болезнь на охранников наслать – не зря ведь учила заговоры и причетки из заветной тетрадки.

А если не справится? Если она слишком надеется на свои силы?

«А на кого мне еще надеяться?» – вздохнула Катя и тут же отругала себя за слабость и сомнения.

Она так задумалась, что чуть не подпрыгнула, когда в коридоре, ведущем к лестнице на ректорскую башню, ее окликнули скрипучим и недовольным голосом:

– Эй, красавица, ну-ка подыть сюда!

Катя испуганно завертела головой – на нее со стен сурово взирали два камена, похожие на строгих учителей.

– Ты, красавица, зачем сюда явилась? – сварливо спросил один из них. – Тебе счас надо в монастыре спрятаться и там сидеть, пока в себя не придешь. Вон глазища какие голодные! Точно пожрешь кого-нибудь, и ректор наш по доброте своей тебе голову смахнет. Зря, что ли, спасали? Надо было в подвале оставить, там бы тебя Данилыч и порешил.

– Так это вы меня домой отправили? – тихо спросила Катерина. От предположения, что Свидерский может обо всем догадаться и сдать ее в тюрьму или в отдел МагКонтроля, неприятно засосало под ложечкой.

«Или убить», – промелькнула паническая мысль, и Катю снова заколотило.

– А кто ж еще? – фыркнул второй. – Что забыла-то здесь?

– Мне еще надо, – сказала она почти неслышно. – Немножко.

– Э-э-э, не, – прошамкал первый. – Ты уж прости, девочка, но мы тебе больше питаться не дадим. Не дело это. Вы же как – чем больше потребляете, тем больше хочется. А мы как-никак за местных оболтусов отвечаем. Жалко их на корм отдавать, хоть и дурные, да и тебе не впрок пойдет. Так что скажись больной и беги, пока Александр наш Данилыч тебя не пронюхал.

– А почему вы мне помогли? – недоуменно спросила Катерина. – Если знаете, что я опасна?

– А ты, думаешь, первая такая? – хмыкнул тот, что справа. – Тут и преподавательница была из ваших. Тоже пыталась. Откачали и внушение сделали, как миленькая в монастырь уехала. И через год вернулась в норму. Эт вы не от хорошей жизни, так что, сразу в расход пускать? Тем более ты девчонка еще совсем. Уезжай, кому говорят.

– Нет, – ответила она неожиданно твердо. – Не могу.

Камены что-то заворчали ей вслед – но Катя отвернулась, зажала уши руками и быстро-быстро зашагала к подвалу. Но там, как ни пыталась открыть, ничего не получалось. Ключ не поворачивался, от двери било разрядами тока и где-то далеко слышалось глумливое хихиканье.

Катерина, чуть не плача, прислонилась лбом к проклятой двери.

– Пожалуйста, – прошептала она, – мне очень-очень надо. Пожалуйста…

Дверь не открылась, как ни трясла она ее и ни пинала. Где-то у входа в университет уже слышались звонкие голоса ранних студентов, и герцогиня вытерла слезы и быстро пошла к лестнице. У нее есть еще день, чтобы что-то придумать. И на крайний случай есть завтра. В Эмиратах.

На столе Катю ждали бумаги, уже трезвонил телефон. И она окунулась в привычный рабочий ритм, периодически закидывая в рот просяные зернышки – когда чувствовала, что спрятанное внутри готово развернуться и потребовать пищи.

Прибыл серьезный Александр – его дожидалась целая делегация преподавателей, и он только поздоровался с ней, окатив волной сладкой и горячей силы, и пригласил их зайти. И хорошо, что отвернуться успел, потому что Екатерина застыла на месте, напряженно глядя ему в спину.

А если ей не дали взять у университета… может, попробовать у Саши? Немножко, он и не заметит… если отвлечь…

Она боялась того, что хотела сделать, до мокрых ладоней. Боялась, что он заметит, что остановит ее и сдаст в МагКонтроль, если действительно не прибьет там же, на месте. Но в сумочке лежала фотография дочерей. И если не взять сегодня, то завтра придется везти его в Эмираты… а этого она точно не хотела делать.

Свидерский освободился только к обеду. Вышел, провожая уставших преподавателей под уханье филина, остановился в дверях, задумчиво и насмешливо глядя на нее, пока посетители хлопали дверьми и выходили на лестницу.

– Кофе, Александр Данилыч? – великосветским тоном спросила Катя.

Тот кивнул, поманил ее к себе и зашел в кабинет. И она, привычно глянув в зеркало – боги, он точно все поймет! Бледная, растерянная, испуганная! – выдохнула и пошла за ним.

– Как сегодня себя чувствуешь? – спросил Алекс, пока она колдовала на кухоньке, а он что-то записывал себе в ежедневник.

– Хорошо, – выдохнула она и посмотрела на трясущуюся ложку, из которой с шуршанием сыпался сахар. Да уж, злодейка из тебя никакая, Катерина Степановна. – Саш, ты извини за вчерашнее. Мне иногда нужно побыть одной.

– Нет проблем, – отозвался он легко. Раздался стук – видимо, захлопнул ежедневник. – Определилась, куда тебя завтра отвезти?

По кабинету уже тек удивительный горьковатый аромат крепкого кофе, и Катерина помолчала, ловя момент, когда «шапочка» из пены поднимется вровень с краями турки, чтобы мгновенно разлить напиток по чашкам.

– А? – опомнилась она. – Да, Саш. Отель «Белый закат», это в эмирате Ороона. Там есть виллы на берегу моря. Туда хочу.

Катя медленно прошла по кабинету. Запах кофе придавал уверенности, а вот приближаться к Свидерскому было трудно – как кошке к рыбке, чтобы не мявкнуть и не броситься на него. Поставила чашку на стол, посмотрела, как он пьет, и улыбнулась его блаженному виду, сама пригубила кофе, оставшись стоять.

– Удался.

– Удался, – протянул Свидерский довольно. Протянул руку, и Катя послушно пошла к нему, села на колени, сосредоточенно рассматривая голубые глаза, светлые и очень короткие волосы. Было тепло, даже жарко – как рядом с печкой сидела. И он не терялся – тут же небрежно погладил ее по спине, коснулся плеча губами. – Почему именно туда? – вдруг спросил Александр, и расслабившаяся Катерина встрепенулась.

– Виды красивые. И никто не побеспокоит. Можно купаться нагишом и загорать так же.

Чтобы избежать дальнейших расспросов, решилась – перекинула ногу так, чтобы сесть к нему лицом, прижалась. Алекс тут же откинулся назад, уверенно положил руки ей на бедра и пробормотал в губы:

– Кожу не спалишь? Ты же совсем белая, Кать.

Пальцы его гладили ее по коленям, бедрам, проскальзывая под юбку, и хорошо и сладко было от этих движений. И вообще он был такой расслабленный, довольный…. Катя чуть не всхлипнула, закусила губу и пожала плечами:

– Натрешь меня кремом. – Внутри нее разгорался холодок, и она уже отчетливо видела светлую огромную дымку вокруг мужчины – плотную, вкусную, теплую. Вздохнула судорожно, обхватила его за шею и поцеловала. И отпустила себя, чувствуя, как льется от Алекса горячая, мощная энергия.

Руки вокруг нее сжались крепче, переместились на шею, словно он хотел ее задушить, и снова ослабли, скользнули по груди нетерпеливой лаской, спустились под юбку – она пила его, захлебываясь от страсти и от ужаса, раздирала на нем рубашку, стонала, и Александр отвечал ей с такой силой, что в голове мутилось. Остановиться Катя уже не могла, и желание впитать его, вобрать всего доводило ее до исступления. Дальнейшее она видела словно в температурном бреду – и чувствовала мужчину в себе, и слышала его глухое рычание и свои стоны, и отрывалась от твердых губ на какие-то мгновения, чтобы набрать воздуха, – и снова впивалась и пила его.

Александр прикусил ей губу до крови – и от этой капельки боли ее накрыло такой волной наслаждения, что Катерина зашипела, царапая ему спину и изгибаясь. И последнее, что она почувствовала, – крепкую руку в своих волосах, зубы на плече, напряженный стон – и прохладные пальцы у виска. И улетела в темноту.

Алекс несколько минут приходил в себя, поддерживая Катю за спину и тяжело дыша. Кто бы знал, что близость с активной темной – это так остро и вкусно?

Он заметил ее изменившуюся ауру, едва только она вошла. И следил внимательно, и готов был к нападению – но не к тому, что оно окажется таким чувственным. И продолжил, не смог не продолжить.

Свидерский аккуратно уложил отправленную в сон Катерину на диван. Застегнулся, одновременно хмурясь и любуясь на ее опухшие губы и бесстыдно оголенные бедра. Белье ее валялось где-то под столом, содранное им же.

Да, он и припомнить не мог, когда его так накрывало.

Вытер ее, опустил юбку. Застегнул блузку, не удержавшись, поцеловал грудь. Урона Катя ему значительного не нанесла, но все же Александр выпил Максов тоник и только после этого присел на диван и положил руки ей на виски. Что же ты скрываешь, Екатерина?

Конечно, он не был так силен в менталистике, как Макс. Но блок ментальный увидел сразу, как и сложную защиту на взлом. Можно было попытаться самому, но зачем, если есть тот, кто способен сделать это незаметно?

– Макс, – хрипло сказал ректор в трубку. – Ты мне срочно нужен.

Позвонил и Мартину. Тот пообещал, что прямо сейчас запрется в своем кабинете и придет в университет.

Тротт прибыл через несколько минут. Посмотрел на друга, задержав взгляд на измятой рубашке, где не хватало пуговиц, на лежащую на диване женщину, втянул носом воздух и поморщился.

– Чертов извращенец, – произнес он с совершенно Мартиновыми интонациями. Алекс усмехнулся.

– Помоги мне.

– Зачем? – ледяным тоном спросил Тротт. – Ты и так уже укатал девицу до бессознательного состояния.

– Кто тут кого укатал? – раздался жизнерадостный голос Марта. Блакориец увидел Катерину, присвистнул восхищенно. – Понятно. А нас-то зачем позвал, Данилыч? Порадоваться за тебя? Поаплодировать? Жаль, медаль дома забыл.

– Вы на ауру ее посмотрите, – ровно сказал Свидерский. Рыжий и черноволосый маги синхронно повернулись к Кате, скосили глаза, переходя в первый магический спектр, – и одновременно же выругались.

– Это у кого она так насосалась? – недоуменно спросил Мартин. Макс отошел, распахнул окно. Алекс выразительно посмотрел на друга, и тот изумленно поднял брови. – У тебя? Чертов извращенец!

Свидерский не выдержал, захохотал. Ему отчего-то было очень легко и радостно, будто Катя взяла не только силу, но и все заботы и тревоги, всю тяжесть прожитой жизни. Друзья смотрели на него с обеспокоенностью.

– Может, он того, умом двинулся? – громко прошептал Мартин. – Может, его стукнуть чем потяжелее, чтобы пришел в себя?

– Алекс, – сухо высказался Тротт, – время. Зачем позвал?

– Кроме как похвастаться, – едко добавил блакориец.

– На ней ментальный блок, – уже спокойно сказал Свидерский.

– Ну и что? Разве теперь это не дело МагКонтроля? – инляндец не впечатлился.

– Забудь о МагКонтроле, Макс, – с улыбкой, очень ласковым тоном – за которым слышалась сталь – посоветовал ректор. Тротт посмотрел на него, хмыкнул.

– Вот почему я не люблю женщин. Сколько она здесь? Неделю, две? А у тебя уже мозги в штаны ушли.

– Да ладно тебе, Малыш, – добродушно вмешался Мартин. – Девочка хорошая. И дети у нее прелесть. Если можно вернуть ее в нормальное состояние без правовых процедур, то отчего бы не сделать Данилычу приятное?

– От меня-то что требуется? – сухо прервал его Тротт, глядя на Свидерского.

– Снять блок, конечно, – ответил тот. – Март, а тебя я не ржать позвал. Ты нужен со своим обратным щитом. Я, боюсь, силы не рассчитаю, приложу так, что не встанет.

Тротт нахмурился, обеспокоенно потер ладони. Но кивнул недовольно.

– Я посмотрю. Не отвлекайте меня пока.

Он присел на корточки и протянул руки над спящей Екатериной. Дернулся недовольно и как-то странно посмотрел на друзей. И словно через силу прикоснулся к ее вискам, прикрыл глаза, что-то бормоча себе под нос.

Мартин скучал, развалившись в кресле. Алекс обнаружил-таки пикантную деталь женского туалета, улетевшую под книжный шкаф, и постарался аккуратно и незаметно достать ее оттуда.

– Коллекцию начнешь собирать? – невинным шепотом предположил Мартин. – Была у меня когда-то такая…

Со стороны Макса раздалось раздраженное порыкивание, и Мартин сделал страшные глаза и умолк.

– В следующий раз тебе рот заклею, раз ты слов не понимаешь, – ледяным тоном произнес инляндец, поднимаясь. – Данилыч, блок стоит серьезный, со второй завязкой. Еле уловил. На смерть в случае снятия или попытки рассказать о том, что запрещено. Какую-то важную информацию эта твоя темная скрывает. Любопытно было бы взглянуть на умельца. Я уже видел подобный стиль, правда, там нелетальные были. Думаю, у одного учителя обучались.

– Сам снять сможешь? – поинтересовался Алекс.

– Я все могу, – ровно ответил Макс – он привычно пошел мыть руки. – Но всегда есть небольшая вероятность ошибки. И тогда она умрет. А если умрет, с МагКонтролем придется разбираться уже мне.

Свидерский нахмурился, посмотрел на Катерину – и завис, засмотревшись и задумавшись. Мартин любовался им с комическим выражением успешной сводни и едва удерживался, чтобы не захихикать. Макс глядел как на скорбного головой.

– Все равно это бомба замедленного действия у нее в мозгах, – наконец проговорил Александр. – Рано или поздно рванет, поэтому нужно обезвредить. И лучше тебя с этим никто в мире не справится.

– Это верно, – раздраженно проговорил Тротт. – Подожди две минуты, я пойду стазис на препараты брошу. Раз уж мне предстоит потерять тут несколько часов. И, Март. Откачай у нее энергию. Мне это… очень мешает.

За окном уже стемнело, в кабинете Свидерского стояла тишина. Макс работал над Катериной, словно развязывая невидимые запутавшиеся нитки, периодически восхищенно присвистывая или ругаясь. Алекс уже закрыл вход в башню, чтобы их никто не беспокоил, и теперь сидел в кресле, наблюдая за снимающим блок другом. Мартин, развлекающийся написанием записочек хозяину кабинета – так как говорить и даже шептать было чревато, – успел воспользоваться обратным щитом, затем отзвонился помощникам и сообщил, что сегодня его во дворце не будет, поэтому «справляйтесь сами, и нечего мне тут стенать». Блакориец скучал, но все же это было лучше, чем работа при дворце.

– Всё, Алекс, – раздался голос Макса. Он был бледным, и Свидерский понятливо указал ему на чашку с кофе, на его собственный тоник, достал сигареты. – Читай сам. Заглянул… как в грязи измазался.

Он за один глоток выпил кофе, закурил, подойдя к открытому окну, и несколько раз вдохнул воздух, встряхивая головой, пытаясь прийти в себя после изматывающей процедуры.

Свидерский осторожно сменил его, тоже коснулся висков женщины пальцами. И посыпались на него образы, заставляющие его, почти восьмидесятилетнего боевого мага, видевшего в жизни столько, что другой давно поседел бы, морщиться и ругаться сквозь зубы. Боги, сколько боли и отчаяния. Сколько слез и нежелания жить. И муж… правда похож. Ох, Катя, Катя… что же тебя заставило спать со мной, если его ты боялась до тошноты?

Ответ пришел в конце. Мужчина в машине. Похищенные дочери. Угрозы. Отель «Белый закат». «Только дайте ему этот порошок… Вы красивая женщина… соблазните его». Санаторий на севере Блакории.

– Все понятно, – глухо сказал он. – Макс, а возможно точно восстановить вязь блока, если понадобится?

– С ума сошел? – отозвался инляндец. Он вымыл руки и сейчас вытирал их, недовольно поглядывая на друга. – Я могу, но зачем?

– Чтобы никто не знал, что его ломали, – задумчиво проговорил Алекс. – Если сейчас не получится решить проблему, придется идти обходным путем. И действующий блок понадобится.

– Что-то серьезное? – заинтересовался Мартин. Он оживился – впереди маячило развлечение.

– Серьезнее некуда, – кивнул Свидерский. – И твоей принцессы касается.

Он рассказал друзьям об увиденном, умолчав, впрочем, о причинах того, почему Катерина решилась на связь с ним. Только о том, что Симонову используют как живца для него и ее подруги, принцессы. О том, что Катины дети на севере Блакории и герцогиня применила наследие своей крови только после того, как узнала, что дочери похищены, чтобы разыскать их.

– Надо спасать девочек, ты прав. И я предупрежу Марину, – непривычно сдержанно подвел итог Мартин. – И, Алекс, ты же понимаешь, что нужно поставить в известность службу безопасности?

– Тандаджи я сообщу, – согласился Свидерский. – Но, – жестко проговорил он, – позже. Это теперь мое дело, Март. Я хочу решить его сам.

«Потому что хочу сам придушить урода, который заставил ее спать со мной. Потому что крайне неприятно знать, что все это время ты был соучастником насилия. И к тебе бы никогда не подошли, если бы не шантаж».

– Остается вопрос, зачем шантажистам я и принцесса, – добавил он. – Так что нам нужен живой источник информации. Сейчас мы пойдем за детьми. Март, ты же общался с ними. Можешь открыть Зеркало? Я первый, вы за мной. Макс?

– Я с тобой, естественно, – сухо сказал рыжий маг.

Блакориец довольно сощурился, попытался открыть переход… и Зеркало, зазвенев, лопнуло. Барон удивленно присвистнул, сделал еще одну попытку. Тот же результат.

– Не знаю, где они, Алекс, – Март раздосадованно потрепал пятерней волосы, – но Зеркало туда открыть невозможно. То ли слишком маленькое помещение и нет пространства для перехода, то ли место, где очень сильны стихийные колебания. Любой блок я пробью, сам знаешь. Ну или почти любой, – задумчиво добавил он, – но вряд ли их прикрывает Алмазыч или кто-то сильнее меня. Может, так, ножками? Телепортируемся до этого санатория, а там уже осмотрим? Координаты я найду, дома где-то валяется телепортационная карта Блакории.

– Найди, – кивнул Алекс, и чуть ли не пританцовывающий от нетерпения Март снова открыл Зеркало.

– И не вздумайте звать Викторию, – предупредил он перед тем, как уйти. – Задача может оказаться опасной, нечего Вики там делать. Приглушите сигналки. Пусть лучше она потом мне голову откусит, чем сейчас ринется помогать.

Алекс понятливо усмехнулся, коснулся запястья, перенастраивая сигналку, и Макс тоже, что-то бурча, последовал его примеру. Успокоенный барон исчез в Зеркале.

– А с ней что делать? – Тротт качнул головой в сторону Кати. – После взлома она проспать должна минимум сутки. А если к ней за это время кто-то попробует переместиться?

– Сейчас, – Алекс подошел к помощнице, невозмутимо поднял ее на руки и открыл Зеркало. – К себе отнесу. Там до нее никто не доберется.

Макс поднял глаза к потолку и покачал головой. Одни проблемы от этих женщин.

Катерина Симонова, обессиленная, лежала на спине в озере бесконечного колышущегося тумана, и ощущения были дремотные, легкие. Слышала эхо далеких мужских голосов. Чувствовала, как щекотно в голове, хотела повертеть ею, но получалось плохо – движения были замедленными, вялыми. Зато озеро вокруг стало вскипать огромными лопающимися сухими пузырями, волноваться – и сама Катерина вдруг почувствовала, что рядом находится кто-то сильный. Кто-то, ощущавшийся своим. Это его энергия заставила возмутиться озеро ее спокойствия, вернула чувствительность телу. И силы начали понемногу возвращаться.

Затем щекотка прекратилась, и она снова задремала.

Второй раз она очнулась от ощущения тепла. Озеро исчезло. Катя лежала на белой горячей печке в их старом деревенском доме и грелась, а где-то бормотала-напевала бабуля старушечьим тонким голосом, и напевами этими полились ей в голову заговоры и причетки, выученные наизусть – буквы плясали перед глазами, складывались в сияющие хороводы, в картины прошлого. Пробегали перед Катиным взглядом лица знакомых и родных, и вот замерцали перед ней фигуры спящих дочерей – и она вздрогнула от ужаса, вспомнив всё, и очнулась. Скатилась с кровати, испуганно глядя на замершего Александра.

Внутри снова завыл-застонал голод, потянулся к Алексу темными щупальцами – и он резко опустил руку, поставил щит. Катя трясущейся ладонью полезла в карман юбки – ткань под ее пальцами расползалась, и она еле успела зачерпнуть горсть зерен.

– Кать, не дергайся, – жестко приказал Александр. – Я не причиню тебе зла. Я помогу. Успокойся!

Стук сердца – как набат. И интонации знакомые. Как у мужа. Она перевела взгляд на его руки – он что-то выплетал. Сеть для нее? Не мог же не заметить, как она пила его. И где они? И что будет с детьми?

Тьма в помещении стала объемной, бархатной, – Алекс дернул рукой – и Катя зашипела, сыпанула зерна вокруг себя и выкрикнула:

– Защиты! Кровью своей заклинаю! Защиты!

Зерна рванулись вверх черными туманными побегами, сплетаясь, прошивая потолок и образуя плотную дымную перегородку – а за спиной Катерины со звоном сыпалось на пол стекло из окна. Она оглянулась – это залетали в комнату вороны и галки, оставляя на осколках кровь и перья, кружили вокруг с оглушающим карканьем и криком, касались горячими крыльями, делясь жизненной силой, и падали бездыханными. Туманные струи вспыхивали – это прорывался к ней Александр, а Катя с горьким хохотом – нельзя верить мужчинам, нельзя! – метнулась к окну. В торчащем окровавленном осколке увидела свое отражение со светящимися зеленым глазами – а окно уже плавилось, рассыпалось стеклянной крошкой, потому что поднималось в него что-то холодное, прозрачное, темное, похожее на тонкую длинную змеептицу. И пахло от нее смертью.

– Защищ-щ-щу-у-у-у, – прошелестело существо, припадая к полу, – крылья его клочками тумана стелились над мертвыми птицами, – кровью-ю-ю прос-с-с-с-ш-с-с-сила. С-садис-с-с-ш-сь… чс-с-сшего хочес-с-сшь?

Перегородка еще раз вспыхнула и начала осыпаться, обращаясь в пепел.

– Кать! – заорал Свидерский. – Остановись! Я не обижу тебя, Катюш!

Катерина снова захохотала – мысли в голове были звонкие, злые, – обхватила тонкую шею существа руками, чувствуя, как немеет кожа там, где они соприкасались, и вскочила на него верхом.

– К детям! – крикнула она. – К моим детям!

И с визгом вылетела в окно.

Сказать, что Свидерский был удивлен, – ничего не сказать. Все произошедшее заняло не больше десяти секунд – с ее странным щитом он мог бы справиться и быстрее, но больше осторожничал, боясь задеть Катерину.

А так… сколько любопытного за какие-то мгновения. Защита, выдержавшая его первый удар, – при том что Катя никогда не училась магии. Да и защита очень своеобразная. И необычное поведение птиц… И эти горящие зеленым глаза – чисто ведьма из сказки, только улетела не на метле, а на стихийном духе. Подобных ему Алекс встречал несколько раз. Дух смерти, сомнарис. Обитатель ледяных пещер и подвалов в заброшенных деревнях, старых кладбищ и курганов. С людьми в контакт старался не вступать, но иногда являлся одаренным перед смертью в виде бледного двойника или скелета в темном плаще. Питался жизненной силой и горячей кровью. И не выносил огня.

– П***ц, – раздался в спальне ошарашенный голос Мартина. Появившийся почти одновременно с ним Макс, присев, изучал иссушенные тела десятков, а то и сотен птиц – половина спальни была усеяна ими, и возвышалась эта куча чуть ли не до колена. Там, где были рассыпаны зерна, виднелись черные лунки, будто пол был проеден кислотой. Друзья застали последний акт драмы и успели увидеть, как улетает в окно зеленоглазая ведьма.

– Поймаем, – наконец сухо сказал Тротт, – и в монастырь, Данилыч. Это если ты ее в живых оставишь. Сейчас птиц выпила, а ведь так же и людей может.

Алекс поморщился.

– Моя ошибка. Как она так быстро восстановилась?

– А что мы знаем о ведьмах? – небрежно ответил Макс. – Мы сталкивались только с мужчинами. Возможно, женщины изначально сильнее.

– Нет, – покачал головой Свидерский. – Это какая-то кустарщина, Макс. Как у деревенских знахарок. То ли интуитивное колдовство, то ли ритуалы какие-то неизвестные. Как у шаманов, древние. Мне показалось, она сама удивилась тому, что случилось.

– А мне понравилось, – мечтательным голосом проговорил Мартин. – Красиво ведь, Данилыч. Скажи, красивая?

Алекс усмехнулся.

– Красивая, – согласился он.

– Вляпался? – с грустным пониманием спросил Мартин. Свидерский неопределенно пожал плечами.

– Идиоты, – процедил Макс.

– Возможно, – снова согласился Свидерский. – Но надо спасать, пока не натворила чего-то, за что на нее охоту объявят. Март, удалось найти координаты?

– Угу, – блакориец пощелкал пальцами, и в спальне открылось еще одно Зеркало. – Пойдем?

Катерина, крепко вцепившись в длинную холодную шею странной тени-змеептицы и прижавшись к ней щекой, взлетала над огромным, заснеженным, сияющим вечерними огнями Иоаннесбургом. Сверху, с его сверкающими жилами-магистралями, заполненными тысячами машин, с вязью из миллионов светящихся окон и фонарей, город походил на дивную звездную паутину, разделенную пополам белым льдом реки Адигель.

Полупрозрачная темная змеептица все поднималась и поднималась вверх, и ледяной ветер с сыпью секущих лицо и руки кристалликов льда усиливался, заставляя глохнуть от жгучего холода. Тела Катерина уже почти не чувствовала и только надеялась, что не разожмет руки и не полетит вниз, – уж лучше замерзнуть здесь, на лету. Сорванное от крика горло болело, и голова была гулкой, как пустой кувшин. И страх казался уже тупым и привычным, как непомерно тяжелая холодная глина, заполнившая тело. Кажется, она просто перебоялась.

«Не-с-с-с-с бойс-с-сшс-ся», – прошелестел у нее в голове бесплотный голос. Катя не успела подумать, чего еще ей надо не бояться, – птица, поднимающаяся теперь почти отвесно, сложила черные полупрозрачные крылья, растекающиеся в небо клочками тумана, и, вытянувшись в стрелу, понеслась к земле, вспыхивая ослепительным белым светом, восхитительно горячим, мгновенно согревшим, напитавшим ее. Наверное, с земли они смотрелись падающей звездой. И вдруг столица, несущаяся навстречу, исчезла, а вокруг вспыхнула мягким сиянием заворачивающаяся мириадами искр радужная пыль. Какой-то переход? Подпространство? Место, исполненное изначальной силы, духом творения, прошившего Катерину от головы до пяток и напоившего ее такой бодростью, какую она чувствовала только в детстве.

А через несколько ударов сердца они вынырнули над покрытыми снегом горами, прямо над долом, заполненным туманом, подсвеченным изнутри тусклыми огнями строений. Змеептица медленно спланировала в этот туман и понеслась над небольшим городком, над темными парящими озерами – видимо, это и была долина Хорндорф, – и через несколько минут опустилась у одного из них.

Вокруг стояли небольшие коттеджи, к которым тянулись выложенные брусчаткой дорожки. Светили затейливые кованые фонарики, виднелись указатели с надписями на блакорийском и рудложском: «Горячие источники», «Ресторан „Лавина“», «Лечебный корпус санатория Варм бассер». Снега на земле почти не было, по ногам тянуло сыростью.

– Спасибо, – сипло (сказалось-таки переохлаждение) проговорила Катерина, когда наконец-то расцепила скрюченные пальцы и сползла на землю. Удивительно, как она не потеряла туфли. Птица терпеливо ждала, поводя башкой, похожей на голову ящерицы, по сторонам, и Катерина протянула руку и осторожно погладила свою воздушную лошадку по длинной шее. Теперь она могла разглядеть существо лучше – и правда змея или длинная и тонкая ящерица с птичьими крыльями и тупой мордой. Цвета ее неожиданная помощница была удивительного – тьма, но во тьме этой были все оттенки, от иссиня-черного до густого красного. Так выглядит последний отблеск заката на ночном небе.

– Кро-ов-в-ви-и-ис, – прошелестело существо требовательно и облизнулось длинным раздвоенным языком, – т-с-ты-ы-ы обе-ещ-с-с-с-щала-а-а-а…

– Они здесь? В каком доме? – быстро спросила Катерина. Ее начало трясти крупной дрожью – отходила от перелета. Где-то вдалеке раздавались голоса – в санатории было многолюдно. Периодически в тумане возникали и пропадали шагающие куда-то люди – парочки, семьи с детьми. На Катю они не обращали никакого внимания. Может, не видели из-за дымки?

– С-с-с-сначалас-с-с кровьс-с-с, – прошипел темный дух. Шея его шла нетерпеливыми волнами – ну чисто извивающаяся змея, – он распахнул пасть и блеснул тонкими иглами-клыками, вылезшими из десен. Катя вздрогнула, отвернулась и протянула ему руку. И через несколько секунд вскрикнула, глотая слезы, – в предплечье словно вонзились два ледяных шила, к коже присосалась холодная пасть, и побежала вниз, к кисти, ее собственная горячая кровь.

Существо пило жадно, впиваясь в землю когтями от удовольствия, поскребывая мерзлый наст, и крылья периодически сжимались в комки, а затем снова распускались туманными полотнами. Язык, слизывающий кровь, щекотал кожу. Катерина терпела, оглядывая дома. Внутри снова росла та самая нетерпеливая, злая сила, требующая сейчас же идти к своим детям, сломать все замки, снести все препятствия и спасти их.

Дух наконец оторвался от нее, и герцогиня прижала руку к себе. Ранки противно покалывало, кожа вокруг онемела. Существо облизывалось, и немигающие глаза его горели зеленью.

– С-с-с-слабенькая-я-я-я, – прошелестело оно укоризненно. – Почти бес-с-с-свкус-с-сная-я.

– Ну извини, – прошептала Катя застуженным горлом, – какая есть. Где дети?

Змеептица вдруг вытянулась в тонкую смазанную тень, длинной нитью пронеслась мимо Катерины и остановилась недалеко от одного из домиков. И Катя зашагала туда. Но подойти к зданию не смогла – наткнулась на прозрачную преграду. Зашарила по ней ладонями – внутри ворочался тяжелый голод, рос, грозясь захватить ее всю, в тело хлестала чужая сила, но было ее очень много, так что даже в голове мутилось. В какой-то момент Катерине показалось, что она теряет контроль над собой, – и она с усилием оторвалась от щита. Повернулась к помощнице, и вовремя: та прижалась к земле, расправив крылья, – по всей видимости, собиралась улетать.

– Помоги! – прохрипела герцогиня умоляюще. – Пожалуйста! Не улетай! Мне еще дочек обратно возвращать нужно!

– Нельзя, малысшей нельзя касаться, – тревожно завибрировало существо, – не просшс-с-с-си!

– Ну хоть побудь со мной, – тихо попросила Катя. – Пожалуйста! Помоги пройти туда!

Дух зашипел, замотал головой, прижался к земле, трепеща туманными крыльями.

– Тогда улетай! – с отчаянием крикнула Катерина. – Сама справлюсь!

Змеептица взмыла вверх и исчезла в туманной дымке. Катя зло стряхнула выступившие слезы и прижалась к покалывающему разрядами щиту. В домике светилось несколько окошек. Где-то там были ее девочки.

Она закрыла глаза.

Что можно сделать ради спасения детей? Все что угодно. Даже потерять себя.

Герцогиня вздохнула и отпустила свой голод.

В коттедже, укрытом щитом, в удобном кресле мирно дремал под унылое бормотание телевизора пожилой виталист и темный маг Оливер Брин. Он умел ждать и уже несколько дней терпеливо дожидался выходных – когда к нему должен был попасть Александр Свидерский. Подкупленная горничная в доме Симоновой докладывала, что хозяйка с ректором встречаются, и она не ночевала дома. И были все основания полагать, что в скором времени у них появится источник энергии для инициации новых темных и усиления уже имеющихся. А затем, когда они станут сильнее, в их руки попадет третья Рудлог, с помощью крови которой обязательно получится провести ритуал. Не может не получиться.

Дети Симоновой вели себя тихо – их даже выпускали дважды в день гулять за дом, на берег озера. Коттедж находился на отшибе, вдалеке от пешеходных дорожек, был закрыт мощным щитом, администрация была предупреждена, что соваться к отдыхающим господам магам не нужно. В здании, помимо самого Брина, находилось еще восемь человек – и темные, и классические маги-стихийники, сочувствующие их делу, и нанятые для охраны люди, за звонкую монету не слишком печалящиеся о вопросах морали. Брин был готов платить – слишком дороги были заложники и слишком много оказалось на них поставлено.

Периодически на щит, окружающий временный штаб заговорщиков, натыкались отдыхающие, но это случалось крайне редко – в таких случаях сигналка на запястье темного мага едва ощутимо вибрировала.

Вот и сейчас она задрожала, и Оливер Брин с досадой открыл глаза, потер их, потрогал ворох амулетов на груди. Те молчали – никакой опасности, простое прикосновение. Но все равно нужно было проверить – и темный маг тяжело поднялся из кресла, подошел к окну – чтобы увидеть, как через вспыхивающую защиту просачивается тонкая женская фигура, почти невидимая из-за тумана. Это было настолько невероятно, что Брин застыл на несколько мгновений. Щит не был сломан – сквозь него прошли, словно горячий нож сквозь масло.

Темный недоверчиво покачал головой. Оливер Брин был человеком осторожным, и пусть женщина шаталась, как пьяная, странно встряхивая головой и растерянно озираясь по сторонам, перестраховаться было не лишним. Так же, как и увести детей.

Он на всякий случай активировал тревожную нить – и во дворе один за другим стали открываться Зеркала, через которые выходили маги. Щелкнул пальцами, призывая духов-охранников – когда-то давно Брин стал известен магическому сообществу как создатель амулетов с заключенными в них стихийными духами. Но ловить недобрых духов, подчинять их было делом долгим и опасным, а амулеты были дороги и пользоваться ими могли только маги – так и осталось его открытие практически невостребованным.

В комнату, вызванный нитью, вошел Орин Лерой, друг и соратник Брина. Приблизился к окну.

– Уводить детей? – спросил он тревожно, глядя на улицу.

Один из магов, кажется, Синский – как тут разглядишь в вечном тумане? – приблизился к женщине, что-то начал говорить ей – она так же мотала головой, как припадочная, сжимала ладонью горло – и мужчина нетерпеливо схватил ее за руку.

Женщина подняла голову, оскалилась – блеснули зеленью глаза – и ткнула ладонью в грудь Синского. Тот как-то странно дернулся, скорчился и упал.

– Она из наших? – в голосе Лероя звучало такое же изумление, которое ощущал сам Брин. Они всматривались в нападающую и ничего не могли разглядеть.

В женщину полетели Сети, и она неожиданно быстро присела, загребая ладонью землю – и бросила ее в сторону охранников, что-то отчаянно крича. Поднялась пыль столбом, завыл ветер, опуская видимость почти до нулевой.

– Уводи, – резко скомандовал Брин, махнул рукой и торопливо направился к дверям. За ним тихими тенями вставали из-под пола стихийные духи – белесые топники и ярко-оранжевые огневики, – и было их столько, что Орин Лерой передернул плечами. Целая небольшая армия.

Брин вышел из дверей коттеджа как раз тогда, когда пылевая буря успокоилась. И женщина обнаружилась совсем близко, вполоборота.

– Стоять! Буду стрелять! – крикнул один из охранников, и нападающая, невероятно быстро двигающаяся среди мужчин, отмахнулась, что-то бормоча – и вокруг нее вырос шар будто из затемненного стекла, по поверхности которого с шипением растеклось пламя от Лопастей, выпущенных одним из магов. Видимо, не выдержали нервы. Растеклось и впиталось. Незваная гостья ответила сгустком темной силы, вытягивая нити жизни из бегущих к ней людей – и мужчины падали как подкошенные, иссыхая просто на глазах. Вокруг нее кружился растущий темный кокон, в котором вязли пули и о который с ревом разбивались боевые заклинания, заставляя ее вздрагивать, падать на землю и снова подниматься, вытирая текущую из носа кровь.

Она в очередной раз встала. И наткнулась взглядом на стоящего у порога Брина. И застыла, оскалившись.

– Где. Мои. Дети?! – вибрирущим и низким голосом провыла она.

Он узнал ее и выругался. Теперь понятно, откуда прилетело к ним недавнее сердечное проклятье. Хотя его создать мог любой, обладающий способностями классического мага, но если бы проверили… Как, ну как можно было упустить темную? Сейчас она бы уже была с ними по своей воле. И принцессу, и ректора привела бы сама. А теперь бессмысленный взгляд и дерганые движения говорили только об одном: поздно. Она не сможет удерживать себя. Придется убирать.

– Взять, – спокойно приказал Брин духам, перебирая свои амулеты. Из-за его спины под ослепительную вспышку щита над коттеджем понеслась к герцогине Симоновой подчиненная его воле призрачная армия.

Маги, вышедшие несколько минут назад у административного здания санатория и разделившиеся, чтобы обыскивать коттеджи, одновременно увидели, как на другом конце здравницы вспыхивает в тумане яркий белый купол. И почти синхронно открыли Зеркала, настраиваясь на Катерину. И успели разглядеть, как растекается пламя Лопастей по какой-то немыслимой защите вокруг Катерины и как высасывает она жизнь из нападающих на нее. Рядом с Алексом присвистнул Мартин.

– А казалась такой тихой девочкой.

Свидерский не ответил, да Март и не требовал ответа.

Блакориец прощупывал щит, пытаясь пробить его, Александр закрывал на огромной площади возможность для телепортации – непонятно, на что надеялась Катерина, но он бы на месте злоумышленников сразу перенес детей в место, в котором их не найдут. Макс с непонятным выражением на лице следил за двигающейся к дому женщиной. Губы его были плотно сжаты.

– Есть, – удовлетворенно проговорил Март, и огромный щит вспыхнул и начал таять. Алекс не стал ждать ни секунды, шлепнул себя по бедру – и грудь его, и руки, и ноги сковали тонкие светлые доспехи, в руку легла тяжелая светящаяся цепь. Заговоренная в храме Триединого, простое оружие, которое он любил больше всех мечей и молотов.

– Ищи детей! – рявкнул Свидерский Марту и мгновенно переместился вперед, встав перед Катериной и хлестнув запевшим, искрящимся цепом ближайшее из нападающих существ.

– Как что, так я без драки остаюсь, – буркнул фон Съедентент. Но не стал медлить – по широкой дуге помчался к дому. За его спиной лорд Максимилиан Тротт со скучающим выражением на лице закручивал над собой гигантские огненные Лопасти – а об его щит уже разбивался первый Таран противников.

Тщетно пытался Орин Лерой, открывший Зеркало, восстановить его – девочки плакали, няня обнимала их, дрожа от страха, – скрипнула дверь, он почувствовал чье-то присутствие, обернулся – щит его разлетелся вдребезги, сам маг застыл в стазисе.

– Так, – весело сказал Мартин, – что у нас тут за болото соленое? А ну, малышня, хватит рыдать.

Девчонки завизжали, запрыгали вокруг него, мгновенно забыв плакать.

– Дядя Мартин! Дядя Мартин!

– Ну-ну, полегче, – сказал он смеясь. – Скоро домой пойдем. Где у вас теплая одежда?

Няня засуетилась, вытаскивая из шкафа ботиночки, куртки, шапки. Снаружи раздался треск, дом затрясло, и блакориец, оторвавшись от детей, незаметно поставил щит – если дом рухнет, они точно останутся живы.

– Или не скоро, – добавил он жизнерадостно, схватил курточку и натянул на младшую. – Ну, кто умеет быстро бегать? Чур, ничего не бояться! На улице салют!

Дом снова затрясло – и он, не переставая улыбаться, отошел от двери, распахнул окно, будто так и было задумано, выпрыгнул в него и одну за другой принял девочек, помог спуститься испуганной няне.

– Отважная женщина, – шепнул он ей голосом заправского соблазнителя, и няня перестала дрожать, зарделась. Подхватил старшую на руки, усилил щит – поблизости творилось светопреставление, – отшвырнул кого-то из попытавшихся остановить его магов.

– Бегом!

И они побежали – к озеру и дальше, за границу закрытой Александром телепорт-зоны.

Алекс, закрывая Катерину, хлестал цепом, пытаясь приблизиться к управляющему духами человеку со смутно знакомым лицом. Герцогиня упрямо двигалась к дому, и он не мог ее пока остановить – никак не отвлечься было, – и движение это ему очень мешало. Он кричал ей, что детей увели, но она словно не слышала и не узнавала его.

Свидерский уклонился от броска огневика, ударил по нему ледяными Лезвиями, накрыл Катю еще одним щитом – духи словно взбесились. Чуть в стороне невозмутимо теснил противников к стене дома Макс – против него стояли с десяток магов, непрерывно бомбардирующих природника всем набором боевых заклинаний, но он управлялся с ними играючи. Бледное лицо его в тумане казалось почти зловещим.

У самого дома открылось еще одно Зеркало, и Алекс выругался: какой силы должен был быть человек, чтобы пробить его запрет? Из перехода выступила фигура в полумаске, осмотрела поле боя и двинула рукой.

Земля загудела – один за другим стали лопаться щиты, валиться на землю люди. Алекс успел прыгнуть к Кате, схватить ее за руку, укрепляя защиту и чувствуя привычный шершавый поцелуй темной ауры, – когда от вновь прибывшего побежала во все стороны расширяющаяся воронка, и время вдруг замедлилось, зазвенело, застывая. Александр только и успел увидеть, как невыносимо медленно взлетает вверх Макс, расставив руки, пытаясь уйти от гигантской глушилки, – и тут под ногами Свидерского открылось огромное Зеркало, и они с Катей провалились в него.

Леди Виктория, одетая в короткий и очень фривольный халатик, красила ногти на ногах в ярко-алый цвет, когда в ее покоях взвыла сигналка, щит жалобно тренькнул, не выдержав и рассыпавшись, и в гостиную ввалился запыхавшийся, раскрасневшийся Мартин в сопровождении двух визжащих девочек и одной женщины на грани обморока.

– Вики, – сказал он, переводя дух, – к тебе гости. Это Лиза, это Аня, и она, кажется, хочет по-маленькому.

– Что происходит? – зло спросила волшебница, едва удерживаясь, чтобы не метнуть в него флакончик лака.

Мартин махнул рукой и со словами «классные ножки, Кусака» поспешил ретироваться, оставив Викторию наедине с испуганными детьми и схватившейся за сердце няней.

Вышел он из Зеркала как раз вовремя, чтобы увидеть, как рушится дом, на его месте поднимается огромная воронка, расходясь во все стороны высокими волнами сжатого воздуха, как от мощного взрыва. Барон успел укрепить щит и удержался. И, переждав стихийное возмущение, побежал на место сражения.

Там было пусто. Сверху раздался окрик – блакориец вскинул голову и увидел снижающегося Макса.

– Ищи Алекса, быстро, – процедил тот, прижимая руку к земле и к чему-то прислушиваясь. Март не стал переспрашивать – настроился на друга. Но Зеркала лопались, как прежде, и он застонал от досады.

– Никак, Макс. Что здесь случилось?

– Явление кого-то из старшей когорты здесь случилось, – рявкнул инляндец и потряс рукой, словно обожженной. – Не чувствую, мать твою, не чувствую! Разбросал нас, как котят. Данилыч бы устоял, как и я, но полез спасать эту ведьму, – Тротт сплюнул с таким омерзением, что Марту кисло стало. – А я побоялся его задеть, помедлил – и упустил. Я таких Зеркал не видел никогда – забрал всех, кто был на площади, и дом уволок.

– Не Алмазыч? – с сомнением спросил Мартин.

– Он, конечно, садист каких поискать, – прошипел Тротт, – но вряд ли стал бы играть против нас. – И добавил еще несколько смачных ругательств.

– Сашу надо найти. С той стороны половина были темных. Если его высосут, гарантировано появление одержимых.

– Найдем, – твердо сказал Март. – Старших не так много. Найдем.

Свидерский, выкатившийся из перехода куда-то в полную темноту, крепко сжимающий потерявшую сознание Катерину, не успел сориентироваться, как его щиты смяли – он еще боролся, бил во все стороны, пытаясь уберечь ее, выстраивал защиту, – бился, как бык в загоне, освещая пространство вокруг десятками Светлячков, ловил страшные удары, попутно откачивая из Кати энергию обратным щитом – чтобы, когда пришла в себя, не пыталась выпить всех вокруг. Нападающий был чудовищно силен, но Свидерский держался.

Вокруг полыхал огонь, взвивались огненные смерчи, освещая высокую пещеру, под ногами хлюпала вода. Сверху посыпались камни – свод не выдержал, и Алекс заскрипел зубами, принимая на себя и эту тяжесть, и пошел в атаку, долбанул во все стороны круговым Тараном – чуть правее от него засветился щит нападающего, раздался едва слышный стон. Свидерский, воспользовавшись передышкой, уже начал открывать Зеркало, вливая в него немыслимое количество силы – потому что здесь стоял запрет куда сильнее, чем даже у него дома, – когда вокруг полыхнуло белым. Стало невыносимо тихо – и только потом он ощутил, как его сбивает с ног Молот-шквал, боевое заклинание, которым строго запрещено пользоваться всем магам, ибо стандартный резерв оно выпивает досуха.

Свидерский упал навзничь, расшиб затылок – и ослеп от боли. Из последних сил держа щит – камни продолжали сыпаться, – он нащупал рядом Катерину и перекатился на нее, закрывая своим телом. И дрогнул, чувствуя, как опускается на его защиту второй Молот-шквал. Заскреб по вязкой земле ногтями, удерживаясь в сознании и выстраивая над собой и Катериной невысокий купол. И потерял сознание.

30 декабря, пятница, вечер

Север Рудлога

Через несколько минут после закончившегося боя в Северных пиках прямо у огромной обсерватории открылось Зеркало, и на склон вышли двое мужчин – рыжий и черноволосый. Большой щит вокруг здания едва заметно переливался в темноте, небо, на счастье прибывших, было чистым, черным, с яркими звездами и голубоватым полумесяцем, чье сияние делало снег почти лиловым. Холод стоял такой, что волосы непрошеных гостей мгновенно схватило инеем, а одежда задубела.

– В прошлый раз он меня за щит чуть не сожрал, – пробормотал барон фон Съедентент, любовно проводя рукой по защите – как по изгибам красивой женщины. – Я ему настройки попортил.

– Я попробую отсюда открыть Зеркало, – сообщил Макс. Кому, как не ему, было понять, что это такое, когда плоды твоей работы разрушают. – Здесь близко, должно получиться.

– Ну давай, – с ехидством предложил блакориец. – И поскорее, а то я здесь и останусь ледяной статуей.

Изо ртов их шел пар, а ресницы стали белыми и пушистыми от изморози, как и брови.

Зеркало открыть удалось, и Мартин с завистью поглядел на друга.

– Растешь, Малыш. Скоро придется встречать тебя поклонами и песнопениями. И, – добавил он жизнерадостно, – теперь мы точно знаем, что это не Алмазыч темным помогает. Раз мы к Алексу пробиться не смогли.

– Шагай давай, – раздраженно подтолкнул его Тротт. – Думаешь, легко держать?

– В логово к чудовищу, – торжественно объявил Мартин и шагнул в переход.

У Зеркала их ждал очень суровый учитель. Но увидел выходящего Макса и обеспокоенно нахмурился. Вокруг кипела работа: ученые и маги в белых халатах что-то оживленно обсуждали, записывали, пищало оборудование.

– В кабинет, – буркнул Старов, развернулся и пошел прочь из зала. Друзья последовали за ним.

– Вы как-то доброжелательнее сейчас, Алмаз Григорьевич, – с усмешкой сказал Март ему в спину.

– Потому что, – ответил тот не оборачиваясь, – я четко знаю: Тротт меня по пустякам и дури беспокоить не станет. В отличие от тебя.

– Чувствую себя ущербным, – уныло протянул Мартин. Макс молчал, жадно оглядываясь вокруг, остановился у какого-то датчика, всмотрелся, протянул руки, чтобы просканировать настройки.

– Ну конечно, – язвительно хмыкнул фон Съедентент, – уже забыл, что Алекса нужно спасать. Гений.

Последнее слово у него прозвучало как оскорбление. Тротт не ответил, но прибавил шагу.

Алмаз Григорьевич выслушал их, недовольно постучал ладонью по столу, потеребил бороду.

– Ауру считать не успел? – поинтересовался он у Макса.

– Нет, – сухо ответил Тротт, – не до того было.

Старый маг снова хлопнул ладонью по столу, уже раздраженно.

– Мужчина, женщина? Хоть это разглядел?

– Нет, – процедил инляндец. Мартин покосился на него – лицо друга было спокойно, но очевидно, что предстать раззявой перед Дедом ему было неприятно.

– Понятно, – сварливо проговорил Алмаз Григорьевич. – И обнаружить его не можете. Сейчас.

Маг едва заметно шевельнул пальцами. У стены кабинета начал формироваться серебристый переход. Он подрагивал, наливался силой, Старов хмурился все сильнее – и наконец встал, подошел вплотную, прикоснулся раскрытыми ладонями и начал напрямую вливать в него резерв.

Зеркало загудело, завибрировало (Алмаз что-то пробурчал шепотом, и Мартин мог бы поклясться, что это было грязное ругательство) – и лопнуло, истаивая тысячами сияющих осколков.

– Он не на поверхности Туры, – с досадой сообщил Дед, поворачиваясь к ученикам. – Скорее всего, где-то в горах, в глубокой пещере или в подземном помещении, настолько маленьком, что я не могу открыть проход – мешают стены. Плюс щит, плюс стихийные возмущения. Занятно, – старик дернул себя за бороду, задумался. – Ну-ка, ученички, уйдите с глаз моих. Выйдите за дверь, и, пока я не скажу, не входить. А сейчас молчать, лучше даже не дышать.

Пока друзья выходили, он открыл дверцу узкого шкафа, стоящего у высокого окна, достал оттуда темную бутыль со знаменитым северным бальзамом «Старая Лесовина», плеснул в бокал и сел в кресло. И широко повел рукой, открывая длинное и узкое Зеркало, вставшее перед столом полукругом. Один за другим раздавались тихие звоны – вызываемые откликались.

Март тихо прикрыл дверь и под укоризненным взглядом Тротта прижался к ней ухом.

– Коллеги, – услышал он, – вынужден оторвать вас от дел. Около получаса назад в долине Хорндорф в Блакории пропал мой ученик. Во время магического боя. Вы все его знаете, Свидерский Александр Данилович. Кто-то из вас причастен к этому?

– Ты пьян, что ли, Алмазушко? – раздался суховатый знакомый голос. Это Черныш.

– Возмутительно, – поддержал его мужчина с йеллоувиньским акцентом, видимо, Ли Сой. Почтенный старец давно избрал сферой деятельности возможности разума, пытаясь решить загадку века – как сделать из обычного человека мага.

– Успокойтесь, коллеги, – мягко прожурчала какая-то женщина. – Думаю, у Алмаза есть основания так говорить.

– Спасибо, Таис, – буркнул Алмаз. Мартин затаил дыхание: значит, предыдущая дама с мягким голосом – Таис Инидис, давно уже работающая с кристаллами и создающая амулеты невероятной силы. – Свидетель – профессор Тротт. Как понимаете, причин не верить ему у нас нет. Он утверждает, что нападавший был сильнее его. А все, кто сильнее его, сейчас здесь, дамы и господа.

– Ты кого-то из нас обвиняешь? – спросил мужчина с надтреснутым голосом. Его Мартин тоже знал – Гуго Въертолакхнет, его соотечественник, легендарный маг, работающий с климатом. Это он разработал повсеместно использующиеся климатические купола и создал формулы заклинаний, позволяющих поддерживать нужную температуру вокруг тела, чтобы не замерзнуть и не умереть от жары; он же стал основоположником целого направления в магнауке – управления погодой. Впрочем, все, кого барон сейчас слышал, были легендарными. Молчала только Галина Лакторева. Великая женщина. Листолеты и нынешние стационарные телепорты были сконструированы при ее непосредственном участии. Она же написала первый учебник по магмеханике.

– Пока никого, – жестко проговорил Старов. Неожиданно жестко. – Но, коллеги, мы все знаем, что для нас нет преград, если мы идем к какой-то цели. Предлагаю следующее. Александра отпускают, и я закрываю на это происшествие глаза. В ином случае я буду искать его сам. И, когда найду – похитивший станет моим личным врагом.

Собеседники возмущенно зашумели. Дверь вдруг стрельнула электричеством, и барон, чуть не взвыв, прижал ладонь к уху, поспешно исцеляя себя. Голоса затихли.

Алмаз вышел из кабинета минут через десять. Посмотрел на хмурого Мартина, хмыкнул и позвал их обратно.

– Я сегодня помедитирую, посмотрю локацию. Завтра вызову вас. Коллег я предупредил, дураков среди них нет, мои возможности они знают.

– А если я ошибся? – ровно спросил Макс.

– Извинюсь, – легко пожал плечами Дед. – Все, идите отсюда. На меня не надо рассчитывать, действуйте параллельно.

– Что делать будем? – спросил фон Съедентент, когда они вышли из Зеркала в гостиной его дома.

– Мне нужно предупредить, что я не появлюсь на тренировке, – Макс уже открывал Зеркало. – Затем вернусь к тебе. И… никогда не думал, что это скажу, но нам не помешает резерв Вики.

– Да, Вики, – спохватился Мартин, наблюдая, как друг исчезает в Зеркале. Но перед тем как предстать перед грозные очи волшебницы, взял телефон. – Ваше высочество, добрый вечер. Вы просили звонить, если Марине будет угрожать опасность.

– Да, – коротко проговорил Мариан Байдек.

– Я прошу вас усилить охрану. Нам стало известно, что Марину хотят похитить. Темные.

– Подробности? – поинтересовался Байдек.

Мартин вздохнул и очень кратко рассказал о роли Катерины Симоновой и о случившемся в Блакории.

– Благодарю, барон. Я приму все меры и оповещу Зеленое крыло. И прошу вас не сообщать Марине, что ее подруга похищена. К сожалению, с нее станется пойти геройствовать.

– Верно, – вздохнул фон Съедентент. – Обещаю.

Второй звонок он сделал Марине.

– Ты хочешь меня видеть? – спросила она смешливо. – Наконец-то.

– Очень, – подтвердил Март мягко. – Но не сейчас.

– Занят?

– Мир спасаю, Марина.

– Весомый аргумент.

– Ты ведь разумная девочка, высочество? Серьезно отнесешься к тому, что я сейчас скажу?

– Что такое, Март? – голос ее стал тревожным.

– Тебя хотят похитить. Байдеку я сообщил, поэтому готовься к толпе охраны. И желательно вообще не выходить из дворца, пока мы не разберемся с ситуацией.

– Я понимаю, – сказала она медленно. – Не бойся, у меня голова на плечах есть.

Он недоверчиво хмыкнул.

– Мартин? – позвала она.

– Да?

– Береги себя. Я не переживу, если с тобой что-то случится.

– А я – если с тобой, Марин.

Макс вернулся через две минуты после того, как фон Съедентент положил трубку. «Тебе нет нужды каждый раз предупреждать меня, – сказал Тротту Мастер. – Я знаю: если ты не появился – у тебя серьезная причина. Иди и делай, что должен».

Блакориец протянул другу стакан, бутылку молока – и Тротт выхлебал ее почти полностью. Сходил к себе в Инляндию за какими-то препаратами. И лишь потом они отправились к Виктории.

– Только не ори, – предупредил фон Съедентент волшебницу, когда вновь появился в гостиной. – Я сейчас все объясню.

– Да уж пожалуйста, – скорее встревоженно, чем ядовито проговорила Вики. Она пыталась казаться спокойной, но подол короткого домашнего платья был измят – да и сейчас она сжимала его пальцами. Поднялась навстречу Максу, аккуратно поцеловала его в щеку. Мартин наблюдал за этим представлением с хмурым терпением. – Дети с няней в спальне. Накормила, успокоила, но им тут негде разместиться на ночь.

– Я к себе сейчас заберу, – решил фон Съедентент. – Виктор присмотрит, дом у меня большой. Можно зайти к тебе в спальню, Кусака?

– Когда это тебе требовалось разрешение? – удивилась она.

Мартин не стал острить в ответ, и в глазах ее мелькнуло изумление. Прошел в спальню – оттуда раздались писк и его жизнерадостный голос:

– Мама скоро будет с вами, а пока погостите у меня, хорошо?

– Молоко есть? – тихо спросил бледный Макс у Виктории. Та внимательно вгляделась в него, кивнула, и через несколько минут он уже опустошал вторую бутылку.

Из спальни показался барон, нагруженный детьми. Вики чуть рот не открыла, а он что-то ворковал низким голосом, и девочки, сидящие на обеих руках, прильнули к нему как к родному. Няня, шедшая следом, глядела ему в спину с благоговением и влюбленностью.

– Домой хочу, – ныла младшая, Лизочка.

– Домой поедете с мамой, – мягко говорил Мартин, – а мама пока занята и попросила меня за вами приглядеть.

– А плохие дядьки больше не придут? – застенчиво спросила вторая. У девочки не было передних зубов, и она шепелявила.

– Не-е-ет, – убежденно ответил блакориец. – У меня целый замок, и вы будете в нем как принцессы. А какая у вас комната! Вот увидите, сразу спать захотите.

Макс мрачно пил молоко и наблюдал, как у Виктории глаза раскрываются всё шире. Мартин прошел мимо них, туда, где было достаточно места для открытия Зеркала.

– Что нужно сказать леди Виктории?

– Спасибо, леди Виктория! – запищали девочки. – До свидания!

– До свидания, – протянул он тонким манерным голоском и препохабно подмигнул волшебнице, сразу испортив впечатление. И исчез в переходе.

– Прирожденный отец, – ледяным тоном проговорил Макс. – Кто бы мог подумать, да, Вики?

Она независимо пожала плечами с видом «с чего ты взял, что меня это интересует?». И тут же встрепенулась:

– Ты мне расскажешь наконец, что случилось, Макс?

– Да, – сказал природник. – Только принеси еще молока. Мне потребуются силы.

Через полчаса вернулся лохматый Мартин. Широко улыбнулся Вики, схватил стакан, отнял у Макса молоко и налил себе.

– Боги, – простонал он, – я уже забыл, какой это кайф. Почище, чем от алкоголя. Вики, не смотри на меня так, я сейчас подавлюсь.

– Поверить не могу, что вы меня не позвали, – сказала она со злостью.

– Я устроил истерику и запретил, – откликнулся Март и вытер губы ладонью. Макс брезгливо поморщился. – Не хотел делиться славой. Нам драки и самим было мало.

– Все трясешься надо мной, Кот? – с обидной проницательностью спросила Виктория.

Тротт, сняв пиджак и закатав рукава рубашки, молча сдвигал мебель в стороны, пока эти двое привычно выясняли отношения.

– Конечно, – серьезно ответил блакориец, глядя ей в глаза. – А как иначе, Вик?

Она отвернулась и услышала, как Мартин смешливо хмыкнул.

– Ко мне не прикасаться, – предупредил Тротт, садясь на пол и набивая трубку. – Ни в коем случае, понятно? Помещение можно проветрить, как уйду в транс.

– Недотрога, – пробурчал барон, усаживаясь по правую руку от него. Вики села напротив, изящно скрестив ножки, и глаза Мартина блеснули: он мог бы поклясться, что увидел кружевной край чулок.

– Если он в сознании, я его услышу, – терпеливо наставлял инляндец, зажигая длинную спичку и поднося к трубке. Табак, смешанный с настойкой гамарры, затлел, в комнате тут же потянуло сладковатым дымком. – Источники аккуратно начнете подкачивать часа через два. Можете говорить, я минут через десять уйду в транс. Выйду сам. Меня не трогать.

– Да поняли уже, – рявкнул барон. – Давай, зануда, закрывай глаза, или тебе колыбельную спеть? Данилычем там, может быть, уже закусывают.

Только сейчас стало заметно, как он злится и переживает за Александра.

– Алекс не мальчик, способен о себе позаботиться, – сухо ответил Тротт. – И ты знаешь, что он не легкая добыча.

Мартин раздраженно дернул губами, взлохматил пятерней волосы, но ничего не сказал. Вики хлопнула в ладоши, и гостиная погрузилась во тьму.

В темноте этой лорд Максимилиан Тротт мерно вдыхал и выдыхал дым из трубки, раскачиваясь вперед-назад и бормоча что-то на выдохе. Вокруг него начало разливаться мягкое голубоватое свечение. Оно расширялось, захватывая и тихо сидящих друзей, наблюдающих за началом ментального поиска, и пространство вокруг них, освобожденное от мебели. Дым струился в этом свечении, переливался, образуя причудливые картины, и Тротт наконец отклонился назад так сильно, что коснулся затылком пола. Трубка выпала у него из рук, и Мартин тихо подобрал ее. Свечение потекло вверх, образуя едва заметный призрачный столб. Макс резко выдохнул – и его напряженное тело расслабилось.

* * *

Александр Свидерский приходил в себя мучительно долго. В глаза что-то светило, но он видел этот свет будто бы через толстый слой черного стекла.

– Удивительно, как мощно и быстро у него восстанавливается резерв, – сказал кто-то. – Дуглас, бери, сколько можешь. Как почувствуешь, что теряешь контроль, прекращай.

– Я справлюсь, – ответил какой-то молодой мужчина.

Алекс сжался, вскочил, разбрасывая окружающих – перед глазами было темно, наткнулся кулаком на чье-то лицо – брызнуло горячим на костяшки, схватил еще кого-то за руку, повернул – человек заорал, раздался хруст – и тут на него словно навалилась каменная плита. Он упал лицом вниз, противодействуя давлению и пытаясь поднять Сеть щитом.

– Укол, – сухо сказал знакомый голос. – Быстро!

Он уже почти вырвался и первого, которого ощутил рядом с собой, отбросил Тараном. Что-то зазвенело, загрохотало, раздались ругательства – и снова его придавило, и сверху навалилось несколько человек. В шею кольнуло, и сознание поплыло, тело сразу стало непослушным. Но прикосновение чужой голодной ауры Алекс почувствовал очень отчетливо. И заскрежетал зубами от бессилия.

Его укололи еще раз, после того как в голове начало звенеть от оттока энергии. Ощущение было такое, будто у него берут кровь в донорском пункте.

– Двойную дозу, – приказал тот же голос. Свидерский никак не мог вспомнить, где слышал его. – И вниз. К женщине. Сюда прорываются, не хочу тратить силы на щит.

– Когда повторим?

– Ночью, – сказал он. – Господин Макроут, вы в порядке?

– Да, – тяжело просипел тот, кого назвали Дугласом.

– Продержитесь. Скоро здесь будет вторая участница ритуала.

Алекс слушал, пытаясь оставаться в сознании как можно дольше, и упрямо пытался пошевелиться. Он по-прежнему ничего не видел и не знал, было ли это последствием удара или укола. Но сознание уплывало, и последнее, что он ощутил, – это то, что его куда-то несут.

Очнулся он в той же темноте. Рядом кто-то тяжело дышал, всхлипывал, растирал ему лицо, руки. Он сразу понял, что это Катя. Обострился нюх, и пахло ею – немного тоски, чуть нежности и горечи, капля ее духов. Обострилось осязание, и Свидерский снова ощущал трепетные и шершавые прикосновения темной ауры.

– Ну-ка, отойди, – прозвучал грубый приказ.

– Не трогайте его! – закричала Катерина, и этот крик чуть не взорвал Алексу голову.

Раздался шорох; Свидерский приоткрыл глаз, но всё, что сумел разглядеть, – силуэты людей. Катю оттаскивали от него. Помещение было низким, маленьким, больше всего похожим на пещеру. В глаза ему снова посветили фонариком.

– Кать, – просипел Александр, повернув голову в ту сторону, где, кажется, находилась она, – дети в безопасности.

Симонова замолчала, перестала всхлипывать, только задышала часто-часто.

Лицо Свидерского прижали к камню – и он извернулся, зажал руку надсмотрщика и ударил его локтем в живот. Тот застонал, повалился – и на Алекса набросились еще двое, скрутили и вкатили два укола. Сознание снова начало уплывать.

Но в этот момент его позвали. Голову сдавило, как обручем. Короткие слова появлялись перед глазами, как пульсирующие точки, расплываясь сиянием.

Где ты. Где ты.

– Здесь, – прошептал он. Голоса не было, только губы шевелились.

Где ты. Покажи. Где ты.

– Я в какой-то пещере. Меня обкалывают наркотой и седативными. Уже питались от меня.

Ориентиры. Ориентиры. Хоть что-то.

– Не знаю. Где я. Убивать не собираются. Пока.

Найдем. Терпи. Найдем.

– Поторопитесь. Здесь сильный маг. Мужчина.

Найд…

Алекс заснул.

* * *

Далеко от него, во дворце короля Инляндии, зашевелился лорд Максимилиан Тротт. Со стоном встал на четвереньки и зашипел на потянувшихся к нему друзей.

– Не трогать!

Инляндец поднялся, встал с закрытыми глазами, хотя в гостиной было темно. Шатаясь, прошел вперед, наткнулся на спинку кресла, оперся на нее. Макс прижимал ладонь ко рту, корчился – его сотрясали рвотные позывы.

– Глаза сейчас взорвутся, – простонал Тротт. – Я в ванную, Вики. Март, принеси мне стабилизатор минут через пять. Я поговорил с Алексом. Он жив. Надо пробовать что-то другое. Он сам не знает, где находится.

Марина

Перед ужином ко мне зашел Мариан, провел строгую беседу, и я клятвенно пообещала, что на выходных побуду во дворце и отвечать на звонки буду только со знакомых номеров. Послушно согласилась даже в парк выходить с охраной. На семейном ужине, больше похожем на поминки, Мариан повторил предупреждение для всех – темные снова вышли на охоту за нашей семьей. Я маялась от всеобщего тревожного внимания так, что кусок в горло не лез.

Ани и Вася, объединившись в воспитательном порыве, зашли ко мне после ужина и в два голоса провели внушение. Замолчали только тогда, когда я раздраженно пнула столик (Бобби, присутствовавший при беседе, испуганно подскочил) и, стараясь сдерживаться, четко проговорила:

– Я все поняла, мамочки. Я не ребенок и не умственно отсталая. Успокойтесь уже.

Сомнение в их взглядах было для меня очень нелестным.

Ощущение, что я в плену, росло внутри, как и чувство, что мне чего-то недоговаривают. У дверей и окон выставили охрану, пришел Зигфрид, укрепил щиты, и после того как меня наконец оставили в покое, я готова была головой об стенку биться от облегчения.

Уже когда я лежала в кровати, зажужжал телефон. Я посмотрела на входящий – домашний Катин номер. Обрадовалась – может, хоть она ко мне завтра приедет, скрасит одиночество?

– Катя?

– Хотите увидеть свою подругу живой? – поинтересовался спокойный мужской голос.

«Началось».

Я посмотрела на дверь. Пройти на цыпочках до охраны, включить громкую связь? Но на меня напало оцепенение, и я молча лихорадочно обдумывала: почему ни Март, ни Мариан не сказали, что у Кати проблемы?

– Если хотите, – продолжил тот же голос, – никому не сообщайте о звонке. Катерина Симонова у нас.

Я все еще молчала, пытаясь сообразить, что делать, и теребила серьги в ухе.

– Вы слышите меня? «Черт, Кать, как тебя угораздило-то?»

– Слышу, – насколько могла спокойно сказала я. – Вы понимаете, что вам лучше сейчас же отпустить мою подругу и бежать на другой континент? Потому что вас в любом случае найдут.

– Сейчас вам лучше послушать меня, – невозмутимо ответил мужчина. – Если не сделаете, как вам говорят, ее смерть будет на вашей совести.

– А если сделаю, то умру сама, – «догадалась» я. Запоздало ударило страхом. За себя, за Катьку. Горло перехватило, и я потянулась к пачке сигарет.

«Иди к охране. Открывай дверь. Напиши, что звонят из Катиного дома, они сейчас его поймают. И найдут ее».

Я не двинулась с места. А если не найдут? А если ее и правда убьют?

– Вы останетесь живы, – недовольно сказал злоумышленник. – И даже через какое-то время вернетесь к семье. Нам нужно несколько дней. С вами мы отпустим и герцогиню.

– Я под охраной, – пришлось несколько раз щелкать зажигалкой, чтобы прикурить, – руки дрожали. – Мне никуда не дадут выйти, вы это понимаете? И с чего я должна вам верить?

– А что вам остается? – почти добродушно поинтересовался собеседник. – У вас время до трех ночи. В три вы должны быть вне дворца. Мы вам позвоним ровно в указанное время. Если вы не ответите, или будете еще во дворце, или кому-то расскажете – герцогиня умрет.

Я зашипела.

– Я не могу никуда выйти, понимаете вы? У меня тут ступить некуда от охранников!

– В ваших интересах решить этот вопрос, – спокойно сказал звонивший и отключился.

* * *

Ворвавшиеся в дом Симоновой наблюдатели, получившие сигнал из центра слежения о звонке, сделанном на телефон Марины Рудлог, застали только истаивающее Зеркало и застывшую в стазисе испуганную экономку, видимо, услышавшую голос ночного гостя и спустившуюся в холл проверить, кто это.

* * *

Я посидела, разглядывая телефон и, спохватившись, стала набирать Катин номер. А вдруг меня пытаются обмануть, взять на испуг?

«Ты сама-то в это веришь?»

Нет.

В трубке шли гудки. Сигарета истлела в пальцах, и пришлось зажигать вторую. Я жала на вызов снова и снова, но ответа не было, и я швырнула телефон на постель и нервно затушила окурок в пепельнице.

«Прости, Катя, но я просто должна поступить правильно».

Внутри закололо, и меня окатило таким презрением к себе, что дышать стало трудно.

«Спасаешь свою жизнь за счет подруги?»

– Я же обещала, – пробормотала я в пустоту жалобно. – Я не могу. Да и как я выйду?

«У тебя есть возможность уйти».

Да, верно.

Я потеребила воротник ночной рубашки и встала. Начала лихорадочно одеваться, застыла. В сердцах бросила на кровать свитер, выругалась. Снова схватила его и натянула. Засунула в карман кошелек. Увидела себя в зеркале: бледное лицо, лохматые волосы, глаза на пол-лица, – упала на кровать, закрыла лицо руками и застонала. Что же делать?

«Ты знаешь что. Разумно сейчас позвонить в службу безопасности и все рассказать. Пусть они разбираются. Ты не спецагент. Ты даже магией родовой пользоваться не умеешь!»

Я застонала еще громче.

«Ты же не так глупа, чтобы верить, что они оставят тебя в живых? И Катю не спасешь, и себя подставишь».

Все верно. Надо действовать разумно.

Я потянулась к телефону и набрала Тандаджи. Он откликнулся так быстро, будто ждал звонка.

– Ваше высочество, слушаю вас.

– Полковник, – с трудом проговорила я. – Мне только что звонили из дома моей подруги, Катерины Симоновой. Грозили убить ее, если я не соглашусь на встречу.

– Да, ваше высочество, – ласково проговорил он. Удовлетворенно даже.

– Ее действительно похитили?

– Местоположение герцогини на данный момент нам неизвестно, – уклончиво сказал тидусс.

– Полковник, – я даже не постаралась сделать голос менее резким, – потрудитесь отвечать на вопрос прямо. Что с Катей? Вы можете ее найти?

– Мы стараемся, ваше высочество. Вы расскажете, о чем общались с заговорщиком?

– А разве вы не прослушиваете мой телефон? – желчь была на моем языке, от желчи и страха горело горло.

– Не поймите меня неправильно, ваше высочество, – с таким терпением, будто разговаривал с ребенком, произнес полковник. Я раздраженно подергала сережку на ухе. – Я бы и рад. Но это неэтично – все-таки я работаю на вас. Мы действительно засекли звонок из дома Симоновой. Разговор записан, по первым фразам мы поняли, о чем речь, но мы не можем прослушивать членов вашей семьи без санкции королевы. Или без вашего разрешения.

Я вздохнула.

– Считайте, что на этот разговор оно у вас есть. Мне подойти к вам?

– Если вы не против. Признаться, я сам хотел просить вас об этом. Нам нужно подключить ваш телефон к аппаратуре на случай, если преступник снова с вами свяжется. Тогда мы сможем выяснить его местоположение.

– Я сейчас буду, полковник.

Трубка нагрелась, и я потерла ее о свитер. Все сделала как надо, да? Тогда почему же внутри все ноет и корчится?

Следующие пара часов в Зеленом крыле были скучны и бессмысленны. Пришел Мариан, собралась куча народу – охрана, безопасники. Я послушала свой голос на записи – боги, я правда говорю так низко и с таким придыханием?

– Мариан, – позвала я тихо, когда прослушка закончилась, и телефон подключили к какому-то штекеру. Байдек подошел к креслу, в котором сидела я. Добрые секретные агенты принесли мне чай и рогалики, но еда казалась безвкусной, и я больше крошила, чем отправляла в рот.

– Да, Марина?

Я посмотрела на него снизу вверх. Спокойный, собранный, с едва заметным следом от подушки на лице.

– Ее ведь спасут?

Он бы не стал врать. Он и не стал.

– Пока про Симонову ничего неизвестно, Марин, – сочувственно сказал барон. – Но люди работают и делают все, чтобы найти ее. Хорошо, что ты сразу обратилась к Тандаджи.

В глазах закололо – я коснулась щеки рукой, почувствовала, что она мокрая, и стиснула зубы, чтобы не разреветься и не опозориться. Бедная моя Кати. Никто тебе не помогал раньше и сейчас тоже не поможет. Всем вокруг важно, чтобы со мной ничего не случилось, а на тебя им плевать. И я тоже… только болтать горазда и советы давать с высоты своего положения. А как случилась у тебя беда – тут же побежала прятаться за спины службы безопасности.

– Успокоительного, ваше высочество? – отвратительно приятным голосом предложил Тандаджи. Я едва удержалась, чтобы не метнуть в него рогалик.

Время шло, наполненное моей дремотой, слишком быстрым движением стрелки часов и бурчанием мужчин. За окном стояла морозная ночь, сияли далекие огни трасс Иоаннесбурга. Я сидела, забравшись с ногами в кресло, сжавшись и периодически прислушиваясь к разговорам, к поступавшим донесениям. Из дома Кати звонил маг, схватить его не удалось, сейчас допрашивают слуг при участии менталиста. С помощью экономки составляют фоторобот преступника. На всякий случай усилена охрана вокруг дворца. Подняты по тревоге дополнительные наряды полиции, которым приказано проверять всех подозрительно выглядящих мужчин.

Я слушала, затем снова погружалась в себя и мрачно рассматривала плавающих в аквариуме радужных рыбок. Время медленно приближалось к трем ночи, а чувство вины во мне смешивалось в ядовитый коктейль с паникой и безнадежностью. Будто я собственноручно заношу над шеей Кати топор.

Без пяти три я вскочила – мужчины обернулись ко мне – и схватила Тандаджи за рукав. Он внимательно посмотрел на меня и едва заметно поднял брови.

– Полковник, послушайте. Время идет, результата нет. Давайте сделаем вид, что согласны на его требования? Дайте мне спокойно выйти. Установите слежку, приставьте агентов, накройте меня щитами – и ничего не случится. Зато вы сможете схватить его и узнать, где Катя. Пожалуйста!

В конце моей речи голос сорвался, и я сама услышала, как по-детски жалобно прозвучало это «пожалуйста».

Тандаджи равнодушно покачал головой. Сухой болванчик, а не человек.

– Ваше высочество, мы ни в коем случае не будем рисковать. Ваша безопасность первостепенна. Вы ведь понимаете это?

Я разжала пальцы и заставила себя кивнуть. Отступила и медленно опустилась в кресло.

Стрелка часов дернулась и остановилась на трех ночи. Прошло несколько мгновений, в течение которых я представляла, как убивают сейчас Катю, – и тут зазвонил мой телефон. Гудки шли и шли.

– Есть, – сказал сидящий у аппарата агент. – Есть контакт, началось определение. Можно говорить.

Тандаджи аккуратно снял телефон с аппарата слежения и передал мне. Раздражающе играла веселая мелодия «Эй, подруга, пойдем-ка танцевать», а в кабинете стояла мертвая тишина. Мужчины, кажется, даже дышать перестали.

– Да, – сказала я как можно ровнее и нажала на кнопку громкой связи.

– Хотите напоследок поговорить с подругой, принцесса? – издевательски проговорил все тот же голос. Раздалось какое-то шуршание, и задыхающаяся, плачущая Катя затараторила мне в ухо:

– Мариш, только не соглашайся ни на что! Марин, не слушай их!

Стук и ее истошный крик. Я почувствовала, как по виску стекает струйка пота. Зубы начали стучать.

– Она еще жива, ваше высочество, – сказал мужчина мне в ухо. На периферии было слышно, как рыдает Катерина. – Но ненадолго.

– Дайте мне время, – попросила я, теребя ворот свитера – Тандаджи кивал, Мариан смотрел прямо на меня. – Я не могу сейчас уйти. Дайте мне время. Я с утра уеду на ипподром, там я смогу сбежать…

– Ваше время истекло, – жестко проговорил похититель.

Катя снова закричала. Я рванула ворот, задыхаясь.

– Подождите! В руку легла переноска Зигфрида. Мариан рванулся ко мне – в глазах его полыхнули ужас и злость.

– Прости, – сказала я жалобно и сжала пальцы. И полетела в темноту. Через какие-то мгновения очутилась посреди пустынной улицы и закричала в трубку: – Вы еще здесь? Здесь?!

– Да, – немного помедлив, с явным удивлением сказал мужчина.

– Я смогла уйти. Я перезвоню. Подождите только! Не трогайте ее!

– Теперь, – сказал он удовлетворенно, – мы вас дождемся, ваше высочество.

– Поклянитесь, что отпустите ее. И меня, – потребовала я.

– Клянусь, – ответил он. – Мы отпустим вас обеих, как только исполним задуманное. Не позже чем через три дня.

– И я хочу увидеть ее. Я должна убедиться, что она жива.

– У вас есть мое слово, ваше высочество.

«Слово преступника».

– Ждите, – буркнула я и нажала на «отбой».

Я затвердила номер наизусть, шагая по холодной улице, выключила мобильный. Ветер пробирался под свитер, холодя вспотевшую кожу, с шорохом поднимал у ног полосы поземки. Я, ускоряя шаг, шла мимо темных окон спящих домов, под качающимися фонарями, и читала названия улиц, пытаясь понять, куда же меня занесло.

«Включи телефон. Ты еще можешь вернуться».

«Заткнись, а?!»

Зигфрид объяснял: переноска построена так, что из любого места отправит нас во дворец. А если во дворце – выбросит подальше, активировав на полчаса щит и закрыв пространство вокруг для тех, кто попытается добраться до тебя Зеркалом. У меня было всего полчаса, и я искала хоть одну живую душу, у которой можно попросить телефон, вертела головой в поисках круглосуточных магазинов или баров.

На работающее кафе я наткнулась через десять минут быстрой ходьбы. Открыла дверь и скользнула в теплое помещение. Там тихо играла музыка, было темно и пусто, только за стойкой, украшенной иллюминацией, стоял бармен и расставлял на полках бутылки с алкоголем. На меня он вытаращился с недоумением.

– Извините, девушка, мы уже закрыты, – он тянул слова, как уроженец юга Рудлога.

– Мне нужно позвонить, – я подошла к стойке, вытянула из кармана кошелек и достала несколько купюр. – Я заплачу. Потеряла телефон.

Бармен посмотрел на деньги и потер нос.

– Можно? – поторопила я его.

Он кивнул и достал из-под стойки аппарат. И застенчиво сгреб в кулак купюры. Я даже не посмотрела, сколько дала, – какая разница, если они мне могут вообще не понадобиться?

Замерзшие пальцы отказывались попадать по кнопкам, но наконец в трубке раздались гудки. И тут же прозвучал щелчок – на той стороне нажали на «ответить».

– Это я, – слова вылетали быстро, видимо, чтобы не дать мозгу задуматься и остановить безумие хозяйки. – Как мне встретиться с вами?

– А вы где, ваше высочество? – поинтересовался мужчина.

– Где я? – шепотом спросила я у настороженно прислушивающегося бармена. – Как город называется?

– Мальва, – ответил тот таким же шепотом. Любопытство в его глазах было таким жарким, что им полгорода согреть было можно.

– Я в Мальве. Это юг Рудлога. В каком-то баре. Но я не могу тут долго оставаться. Меня скоро найдут.

– Секунду, – сказал мужчина быстро. Он с кем-то приглушенно заговорил. Я нетерпеливо притопывала и жалела, что не взяла сигареты.

– Координаты бара есть?

– Есть координаты? – тут же поинтересовалась я у бармена. И подсунула ему еще одну купюру. Тот, глазея на меня, как на сумасшедшую, – и не так уж он был неправ, – протянул мне визитку.

– Готовы записывать?

В трубке невесело хмыкнули.

– Очень неожиданный поворот, принцесса. Не ждет ли рядом с вами группа захвата? Откуда мне это знать?

– Оттуда же, – я раздраженно постучала кулаком по стойке – добрый бармен поставил передо мной бокал с коньяком, – откуда я знаю, что вы отпустите меня и Катерину. Я готова рискнуть. А вы?

– Диктуйте, – проговорил он после небольшой паузы.

Я поднесла к глазам визитку.

– Эс пять ноль три… восемь дэ восемь…

Я закончила диктовать и отключилась. Взяла в руку бокал, пригубила – телу после пробежки по холоду становилось удушающе жарко.

– Есть сигареты?

Бармен заторможенно кивнул, потянулся куда-то под кассу. В углу разгоралось серебристое сияние перехода. Вот оно сформировалось, оттуда неуловимо быстро выскользнул маг – и тут же ударил вокруг каким-то заклинанием. Бармен за моей спиной замер, по моему щиту пробежали волны, и я невольно расправила плечи. Мужчина оглядел меня, бар, и лицо его, напряженное, расслабилось. Поклонился. Я хмуро смотрела на него – не так я себе представляла преступников. Невысокий, крепкий, с внимательными глазами и квадратным лицом, он больше походил на аптекаря, чем на злоумышленника.

– Меня зовут Константин Львовский, ваше высочество, – в речи его чувствовался слабый блакорийский акцент. – Проследуйте за мной.

Страх куда-то исчез – наконец-то пришло чувство, что теперь я права. Я осушила бокал, вытянула из пальцев бармена пачку сигарет, приняла руку похитителя и шагнула в Зеркало.

* * *

В Зеленом крыле разъяренный принц-консорт рычал на придворного мага. К чести последнего, тот держался стойко.

– Куда, – Мариан едва удерживался, чтобы не встряхнуть Кляйншвитцера за грудки, – куда могла забросить Марину ваша переноска?!

– В любое безопасное место в радиусе от пятисот до тысячи километров, – в который раз отвечал Зигфрид. – В населенный пункт. И она полчаса будет под щитом, запрещающим поиск.

Мариан покосился на Тандаджи, который наблюдал за штатными магами – они пытались открыть Зеркало. Смуглый тидусс сейчас был бледен, как полотно, и Мариан мог бы поклясться, что в пальцах он крутил вовсе не сигарету.

– Я не понимаю, – рявкнул барон, – почему вы как изготовитель не можете найти ее!

– Так действует амулет, – объяснил блакориец слабым голосом. – Переноска тем надежнее, чем меньше на ней условий. И условия должны быть простые. «Не может обнаружить ни один человек», и всё. Включая создателя. Ваше высочество, щит скоро растает.

Но через полчаса Марину оказалось все так же невозможно обнаружить. И принц-консорт под утро, после ночи бесплодных поисков, все же отправился в свои покои, оставив позади неспящее Зеленое крыло. Он шел по просыпающемуся дворцу и думал, как будет объяснять случившееся Василине. Думал он и о том, что опять недоглядел. Теперь уже за Мариной. И что взывать к голосу разума в ее случае было неверным. Хотя, даже если бы он знал, что злоумышленники решат действовать напрямую, – разве мог бы он забрать переноску? Амулет, с помощью которого Марина может спастись в случае опасности?

Мариан замедлил шаг, набрал на телефоне барона фон Съедентента – тот ответил сразу, и голос у него был напряженный, усталый. Тоже, видимо, не спал в эту ночь. Байдек объяснил ситуацию и попросил сообщить в случае обнаружения Свидерского. И пообещал любое содействие, если оно потребуется.

Придворный маг короля Гюнтера, выслушав его высочество, шумно – как буйвол в пору гона – выдохнул и весьма неэтично выругался на своем лающем языке. Извинился и заверил, что сделает все, чтобы найти Марину. И вполголоса проворчал по-блакорийски что-то, похожее на «А когда отыщу – придушу».

– Главное – найти, – ответил Байдек сдержанно.

Главное – найти. Живой.

31 декабря, ночь с пятницы на субботу

Мы петляли сквозь пространство, если слово «петлять» вообще можно применить к проходу через Зеркала. Выходили в каких-то темных помещениях или заснеженных лесах, и шантажист сразу открывал следующее Зеркало, затем еще одно – и так не менее десятка. Видимо, сил не хватало открыть одно в конечную точку. К концу этих скачек я чувствовала себя так, будто меня засунули в чашу для коктейлей и хорошо взболтали: ужин просился наружу, коньяк стоял в горле, и в ушах звенело, отдаваясь тягостной болью в затылок и виски. На Львовского я посматривала не без тревоги – он уже создавал переходы с видимым усилием, торопясь, чтобы меня не успели обнаружить.

Я молчала. Не хотела его отвлекать. Болтовня и сарказм очень спасают, когда ты нервничаешь, но не стоит злить того, от кого зависит, будешь ты распылена в подпространстве или нет. Это был бы бесславнейший из концов.

Наконец мы вышли на утоптанную снежную площадку. Львовский согнулся, тяжело дыша, зачерпнул рукой снега, приложил ко лбу, обтер лицо.

Я еле держалась на ногах. Перед глазами постепенно светлело. Метрах в двадцати от нас возвышалась черная скала, освещаемая месяцем; к ней вела тоненькая тропинка. Вокруг, под темным небом, насколько хватало взора, стояли тихие подавляющие горы, укутанные взбитым льдистым туманом. Снега по краям тропинки было мне по грудь. И холодно здесь оказалось так, что я мгновенно промерзла насквозь – даже губами пошевелить было невозможно. Попыталась двинуться, и тут же меня затошнило – пришлось закрыть глаза, пережидая, пока пройдет приступ.

На плечи легла теплая куртка.

– Спасибо, – голос был до отвращения испуганный. – Не хотите, чтобы ценная пленница околела от холода?

– Не хочу, – сипло согласился бледный шантажист. – Быстрее, ваше высочество, – он зашагал по тропинке, не оглядываясь и не проверяя, иду ли я за ним. Впрочем, куда я тут еще могла пойти?

Не дойдя до скалы, Львовский остановился и протянул мне руку.

– Мне нужно провести вас через щит, – ответил он на мой вопросительный взгляд. – Сами не пытайтесь его пройти, можете получить разряд.

– Спасибо, что предупредили, – с милой улыбкой процедила я, заметив то, на что сразу не обратила внимания, – глубокую обледеневшую канавку, пересекающую тропинку и словно ножом разрезающую снежную толщу по бокам от дорожки.

Пальцы у мага были такими же ледяными, как у меня. Он погладил воздух, что-то пробормотал – и под его ладонью вспыхнула синеватая огромная полусфера, уходящая далеко вверх и в стороны ровно по разрезам. Зашипел снег, поднимаясь столбом пара, канавка мгновенно наполнилась водой – и вдруг в щите открылся подрагивающий и зло потрескивающий искрами проход, а меня потащили дальше. К скале, в которой уже видна была узкая расселина – я хорошо ободрала куртку, протискиваясь в нее, прежде чем попасть в низкую пещеру. Маленькую, неприметную – как раз подходящую для того, чтобы прибить и спрятать одну дурную на всю голову принцессу. И не найдут ведь.

«А если выберешься, если получится спастись, то тебя прибьют сестры. Так что ты все равно смертница».

Дыхание от мысли о доме перехватило, я зло смахнула выступившие слезы и шагнула за Львовским дальше – пещера расширялась, спускалась вниз неровным коридором. Было сыро и холодно, и даже зажженный магом светлячок не спасал от страха и удушливой тяжести горы над головой. Я ускорилась и подошла почти вплотную к Львовскому. Хоть какая-то живая душа, пусть и злодейская.

Здесь, под давящей толщей камня, от которой хотелось втянуть голову в плечи, а ноги становились ватными и непослушными, вдруг остро начали ощущаться мое одиночество и уязвимость. Как я, оказывается, быстро привыкла к тому, что в последние месяцы за моей спиной встала не только любящая и могущественная семья, но и охрана, и Мартин. Сейчас ко мне вдруг вернулось чувство, преследовавшее меня все семь лет до коронации Василины, – что нужно стоять за себя, что ты одна на передней линии фронта.

«Разнылась. Давай поплачь еще».

Я сердито фыркнула, нащупала в кармане брюк зажигалку и распечатала пачку сигарет. Львовский покосился на меня, но ничего не сказал. А табачный дым и согрел, и успокоил, и даже настроил на умиротворенный лад. Я крутила головой, пытаясь запомнить путь, но потом плюнула. Сама я здесь обратно никогда не пройду.

Тонкие и узкие коридоры спускались и поднимались, разветвлялись, сворачивали то вправо, то влево. Вниз то и дело отходили ответвления, из которых тянуло теплом, но меня вели дальше. Кое-где на стены крепились светильники, освещавшие подземелье страшноватым красным светом, но в основном мы шагали в такой тягостной темноте, что мне все время казалось: сейчас на нас из очередного ответвления точно кто-нибудь бросится.

– А где мы? – не выдержала я. Звук собственного голоса немного успокоил.

– Под горой, – сухо ответил Львовский, ускоряя шаг.

– Содержательный ответ.

Он промолчал. Под моей ногой что-то хрустнуло, и я едва удержалась, чтобы не взвизгнуть. Руки от нервов были влажными, и я вытерла ладонь о куртку.

– И почему злодеи всегда выбирают такие жуткие места?

– Вы еще не видели жутких мест, ваше высочество. – Нет, он правда пытается от меня убежать! Я на ходу прикурила вторую сигарету и тоже ускорилась.

– Может, скрасите нашу увлекательную прогулку и расскажете, что вам нужно?

– Вам всё объяснят, – раздраженно пробурчал маг. – Потерпите. Немного осталось.

– Да ладно, – едко сказала я, – а я-то только во вкус вошла. Век бы тут гуляла.

Он усмехнулся.

– Вы хорошо держитесь. Не рыдаете и не визжите.

– Повизжать? – с готовностью предложила я. Голова от стресса уже не соображала, и язык молол что попало. Кажется, Львовский это прекрасно понял, и я приказала себе молчать, чтобы не позориться. Но через несколько минут все же сорвалась. – Что с Катей?

– Все с ней нормально, – неохотно ответил мужчина.

– И вас ничто не смущает? Совесть не мучает?

«Марина, да закрой ты свой рот. Это же преступник, не дразни его».

Он снова не ответил. Впереди, в стене, показалась обычная деревянная дверь. Ее открыли, пропустив меня вперед, – и я оказалась в тепле. В светлой, большой гостиной самого настоящего дома с большими окнами, множеством дверей и разожженным камином. Комната была обставлена с той шикарной небрежностью, которая бывает только у очень богатых людей.

– Располагайтесь, – похититель кивнул на диван у камина. – Отдохните.

– Я хочу поговорить с Катей, – упрямо напомнила я. Голос был ужасный – сиплый, скрежещущий.

– Я все устрою, – ответил Львовский. – Подождите.

И исчез за одной из дверей. Оттуда послышались мужские голоса. Я не стала прислушиваться – обошла гостиную, выглянула в окна. Пятна света из дома ложились на снег, вокруг чернели горы. С той стороны, откуда мы пришли, окон не было – видимо, дом одной стеной был пристроен к скале. Меня начало потряхивать, поэтому пришлось отложить исследования и погреться у камина. Пальцы отогревались, оттаивали, тошнота медленно проходила, и меня начало клонить в сон, но я упрямо открывала смыкающиеся веки, терла глаза и мрачно размышляла, есть ли здесь кофе и не убьют ли меня за наглость, если я его потребую.

Дверь за моей спиной наконец-то открылась. Я обернулась, расправила плечи и тут же удивленно подняла брови. Если Львовский походил на зажиточного аптекаря, то вошедший с ним мужчина – на толстого пожилого пекаря, страдающего почечной болезнью.

– Ваше высочество, – в глазах его плескалась просто-таки фанатичная радость и недоверие, – меня зовут…

– Нет-нет, – перебила я его поспешно. – Не надо представляться. Оставьте мне иллюзию, что вы меня отпустите, как обещали. Вряд ли вам нужно, чтобы я знала ваши имена.

– Если все получится, это будет неважно, – отмахнулся он. – Меня зовут Оливер Брин. Счастлив вас видеть.

– Не могу сказать того же, – резко ответила я. – Где Катерина? Вы ее не покалечили?

– Никто ее не бил. Просто попугали, – тоном доброго воспитателя сказал Брин. – Это было необходимо. Ваша подруга в соседней комнате. Я дам вам несколько минут, а затем мы снова уведем ее. Но до этого я должен проверить, нет ли на вас жучков, ваше высочество.

– Только не прикасайтесь ко мне, – предупредила я. Ненавижу прикосновения посторонних людей.

– В этом нет необходимости, – заверил он. Подошел – я не двинулась с места, – провел руками вдоль моего тела, от ботинок до макушки.

– Ничего нет, – сказал он удовлетворенно. – Но вам придется отдать переноску.

– Нет, – сказала я с милой улыбкой и отступила назад. Его глаза сощурились, и я схватилась за амулет.

– Она все равно разряжена. И мы окружены щитом, вы не выберетесь с ее помощью.

– Тогда вам нечего опасаться, правда? – высокомерно спросила я. – Извините, господа, но я вам по понятным причинам не доверяю. И отдавать единственную надежду на спасение не буду. Вы, конечно, можете попытаться ее забрать, но тогда ни о каком добровольном сотрудничестве с моей стороны речи не будет.

Вряд ли им нужна была добровольность. Но и я, и они понимали, что я в их власти, и переноска ничего не решит. Видимо, поэтому решили отступить.

– Пойдемте, – сказал наконец Брин. – Пообщаетесь с подругой.

Катя была зареванной, похудевшей и бледной. Сидела за столом, уткнувшись лицом в ладони, – перед ней стояли чашка с чаем, печенье. Нетронутые. Подняла голову, увидела меня, сжала кулаки и простонала:

– Марина-а-а!.. Ну зачем же ты пришла! Зачем, Рудложка?

– За тобой, Кать, – сказала я беспомощно. – Тебя били?

– Нет, – всхлипнула она, – по столу перед лицом долбанули, потом какой-то плетью мимо хлестнули, я жутко испугалась. Извини, извини, пожалуйста. Все из-за меня! Они девочек моих похитили, я не могла тебе сказать и вот…

Она зарыдала. Я села рядом с ней – и она отпрянула.

– Рудложка, не прикасайся ко мне, пожалуйста. Я опасна. Лучше отойди.

– Да чем ты опасна? – недоуменно спросила я.

– Я темная, Мариш, – сказала она жалким голосом, – инициировалась я. Едва сдерживаюсь. Прикоснешься – присосусь и буду пить из тебя энергию. Отойди, прошу.

Я наклонилась близко-близко.

– Кать, – прошептала я. – Тебя отпустят со мной. Мне обещали. Потерпи немного. Я не оставлю тебя. Скоро мы будем дома. Не бойся. Я же ничего не боюсь.

Она понимающе молчала, подняв на меня непривычно черные жуткие глаза и наверняка видя и мой страх, и тонкий щит самоуверенности, в который я оделась, а потом серьезно, безнадежно спросила:

– Ты сама-то в это веришь, Марин?

– Верю, – твердо сказала я. – А если не отпустят, то нас найдут, – я оглянулась на стоящих в двери мужчин. – Найдут и тут все с землей сровняют.

Брин кивнул без улыбки. Будто знал, что моя угроза не пустая, и был готов рисковать.

– Ваше высочество, – проговорил он с великосветским почтением, – прошу выходить. Чем скорее мы сделаем то, ради чего пришлось таким способом привлекать вас к помощи, тем быстрее мы… поймем, что будет дальше.

– Вы точно нас отпустите? – спросила я небрежно.

Он развел руками.

– Я хочу этого не меньше, чем вы, принцесса.

– Что сейчас будет с Катей?

– Ее изолируют, – сухо сказал он. Увидел мои сузившиеся глаза и добавил: – Ваша подруга действительно опасна, Марина Михайловна. Только то, что в ней слишком мало темной крови, не позволило ей пока сойти с ума. Но она на грани.

Катя устало закрыла глаза. Смотреть на нее было больно – и я тщательно загоняла внутрь и эту боль, и ярость, от которой начинало покалывать в пальцах. Нельзя показывать страх. И срываться тоже нельзя.

К Катерине подошел Львовский, и подруга послушно встала и проследовала за ним.

Меня окружили самой настоящей заботой – можно было подумать, что я на курорт попала. Принесли огромную кружку, где оказался кофе с молоком, предложили ужин. Я отказалась: вряд ли я смогу проглотить хоть что-то в этой ситуации. Так и сидела перед камином с кофе в руках, пытаясь не заснуть, бесконечно куря и наполняя комнату дымом. Впрочем, никто мне и слова не сказал.

Гостиная постепенно заполнялась мужчинами – молодыми и пожилыми, в полумасках и без них. Общим у них было только одно: все они рассматривали меня с тем же выражением безумной радости, что я видела в глазах Брина.

– Я должен объяснить вашу роль, послушайте меня внимательно. Вы нам нужны для ритуала, – главный среди этой толпы фанатиков, Оливер Брин, присел рядом со мной на диван. Слава богам, не очень близко – нервы мои были на взводе. – Точнее, ваша кровь. Когда я скажу, надрежете кожу и будете четко выполнять все указания. И да помогут нам боги.

– А суть ритуала не хотите объяснить? – полюбопытствовала я.

– Потом, если все получится, сами всё увидите, – говорил он очень серьезно и внятно, будто сомневался в моей способности усваивать материал. А может, преподавал где-то? – Вы будете причастны к величайшему событию последних тысячелетий. Вы даже не понимаете, насколько вы важны, ваше высочество.

– Отчего же, – усмехнулась я невесело, – моя важность весьма наглядно демонстрируется моей удаленностью от дома.

– Мне жаль, что приходится идти на это, – ответил мужчина серьезно и с легкой усталостью. Я ему поверила, конечно. Но очевидно было: никакие сожаления не заставят его раскаяться и отступить от цели. Было в его взгляде что-то, очень напомнившее мне выражение глаз демона, который погубил мою мать.

Ярость, горькая, отдающая желчью, снова плеснула внутри, выбивая слезы – и я удержала их немыслимым усилием воли, задавая вопрос, который царапал меня все это время:

– Вы убили мою мать?

– Не я, – проговорил он сухо. Я смотрела в упор и сжимала руки, чтобы не потянуться к его толстой шее.

– Кто это был? Он из вашей… банды?

– Это была случайность, – неохотно сказал Оливер Брин. – Насколько мы потом смогли понять, у вашей матери каким-то образом получилось убить Смитсена, хотя мы очень живучи. В момент смерти срабатывает отдача. Проклятие. Королеву погубило это проклятие.

– Но зачем? Что вам нужно? – жалобно спросила я. – Ради чего вы сломали жизнь нашей семьи и ввергли страну в хаос?

В гостиной открылось Зеркало, и из него появился высокий человек в черном плаще и полумаске. Брин оглянулся, приветливо кивнул. И поднялся.

– Ваше высочество, – проговорил он и потер висок, поморщился. – Я бы ответил на ваш вопрос, но тогда в случае неудачи вам придется остаться здесь. Отдыхайте. Нам предстоит сложная ночь. Вам принесут теплую одежду, переоденьтесь, подготовьтесь. Там, куда мы собираемся, очень холодно.

Он направился к давно уже присутствующему здесь молодому человеку, взиравшему на меня с явным сочувствием. Я поджала губы и отвернулась. Но краем уха услышала:

– Дуглас, спускайся вниз. Напитайся под завязку. Скоро отправляемся, нельзя терять время.

* * *

Во дворце Рудлогов королева Василина, разозленная до невозможности, и заледеневшая, спокойная Ангелина, уже одетые, слушали доклад Тандаджи о поисках Марины. В углу зала Зеленого крыла, в котором кипела работа, тихо ухитрялся дремать с открытыми глазами придворный маг. Мариан Байдек, переживший отчаяние и слезы жены, молча стоял рядом с ней, как всегда, поддерживая ее своим присутствием.

– Несколько тысяч сотрудников! – резко говорила Василина. – Огромная организация! Для чего вы работаете, если моя сестра сейчас у преступников?

– Виноват, ваше величество, – ровно согласился Тандаджи, не опуская глаз перед пышущей гневом королевой. – Мы делаем всё что можем. Но пока никакой обнадеживающей информации. Мы даже примерно не представляем, где ее искать. Допрошены слуги в доме Симоновой. Один из них работал на злоумышленников, передавал им информацию. Мы сделали фоторобот контактного лица, следим за местом их встреч, сейчас подняли всех руководителей учебных заведений – раз он маг, значит, должен был где-то обучаться. Завтра опросим студентов из МагУниверситета – возможно, кто-то видел, как к Симоновой садились в машину, и сможет опознать человека. Но на это нужно время.

– Марина сейчас на северо-западе, – прервала его Василина. – Где-то в сторону Блакории. Мы с Ани постараемся ее найти, если только господин придворный маг соизволит проснуться. Вдвоем у нас точно получится.

– Я не сплю, ваше величество, и готов исполнять ваши приказания, – честно заверил Кляйншвитцер и зевнул в кулак.

– Вы хорошо знаете Блакорию?

– Отлично, ваше величество.

– Тогда откройте нам Зеркало в Рибенштадт. Там на месте сориентируемся, куда двигаться дальше. Полковник, – Тандаджи внимал распоряжениям с неподвижным лицом видавшего виды истукана, – у вас пять минут, чтобы собрать нам в сопровождение боевых магов.

Мариан за ее спиной нахмурился, и она словно почувствовала это, повернулась к нему.

– Ты против?

– Тебе лучше оставаться во дворце, – коротко сказал он. – Твоя безопасность – первостепенна.

Она вспыхнула, закусила губу… и сдержалась. И только похолодевший воздух показывал, чего ей это стоило.

– Он прав, – ледяным тоном поддержала Байдека Ангелина. – Оставайся здесь. Я все сделаю. Если не смогу – позову тебя. И позвони Гюнтеру, – тихо добавила старшая Рудлог. – Чтобы не было потом политических последствий.

– Да, – Василина с благодарностью взглянула на сестру. – Сейчас.

– Ваше величество, – кротко позвал Тандаджи и стойко воспринял еще один гневный взгляд. – Позвольте мне связаться с бароном фон Съедентентом. Он тоже блакориец, и они сейчас ищут господина Свидерского. Полагаю, под их защитой принцессе Ангелине ничего не грозит. И совместные усилия принесут куда больше пользы.

– Делайте что считаете нужным, – с металлом в голосе ответила королева. Обожгла тидусса льдом из глаз, развернулась на каблуках и пошла к себе – звонить коллеге.

* * *

Гуго Въертолакхнет, задремавший в кресле с трубкой в зубах и выглядевший довольно забавно со своими лохматыми кустистыми бровями, седыми волосами и приоткрытым ртом, проснулся от истошно запиликавших сигналок. Он был маленьким человеком, широким в талии, с гладким круглым лицом и брюзгливыми морщинами у рта. Лениво – за столько лет жизни маг стал настоящим сибаритом и не любил лишних движений – повел рукой, открывая перед собой мерцающий план своих владений. И с изумлением потер щетинистую щеку, стряхнул пепел с колена и встал.

Сквозь его щиты аккуратно пробивался кто-то очень неслабый. Старый маг хоть и родился на севере Блакории и любил свою страну, не желая никуда переезжать, зиму терпеть не мог и всю жизнь потратил на разработку и совершенствование погодных куполов с функциями защиты. Нежданному гостю просто не повезло. Как и все из старшей когорты, Въертолакхнет был параноиком и только вчера расставил у купола новые сигналки, одну из которых, замаскированную, и задел взломщик.

– Та-ак, Листик, и кто это у нас? – недовольно пробурчал погодник, обращаясь к толстому одышливому псу с приплюснутой мордой, еще более ленивому, чем хозяин. Листик неохотно шевельнул хвостом – мол, разбирайся сам, я сплю.

– Принеси мне ботинки, – повелел маг, и пес, тяжело, совсем по-человечески вздохнув, потрусил за обувью. На что не пойдешь ради очередной сочной косточки.

Гуго ждал четырехлапого слугу, поглядывая на экран. Негодяй, проникший под защиту, двигался прямо по любимым пионам мага, а за ним в проход устремились еще две точки.

Въертолакхнет с кряхтением поднялся, недовольно подумав, что давно пора восстановиться и снять себе пару-тройку десятков лет, неспешно набил трубку заново, поджег ее и открыл Зеркало. Пришлепнет нарушителей, смешает с навозом – и обратно, спать.

– Вот это силища, – шепотом восхищался Мартин, шагая в темноте по жалобно хрустящим растениям. – У него этот купол запитан на самоподдерживание, ты заметил, Макс?

– Не болтай, – буркнул природник. – Двигайся быстрее. Надо просканировать тут все, пока хозяин не проснулся.

Владения Въертолакхнета были обширными, как заповедник, располагались в предгорьях – и над всей этой красотой стоял погодный купол, низкий и широкий, практически невидимый. Вокруг тройки магов распевали ночные птицы, стрекотали кузнечики, и тепло было как в середине лета. Мартин вдруг хлопнул себя по щеке и выругался.

– Тут и комары есть!

– Что-то как-то мирно для жилища злодея, – неуверенно пробормотала Виктория.

– Думаешь, у злодеев, как только переступаешь щит, раздается зловещий хохот? – хмыкнул Мартин. – Макс, кстати, запоминай идею. Научи дубы злобно хохотать, пора повышать градус безумия вокруг твоего дома.

– Помолчи, – процедил Тротт. Присел, положил руки на землю, прислушался. Покачал головой. – Нет. Ничего не чувствую.

– Дальше надо идти, – шепотом сказал фон Съедентент. – Там у него строения, возможно, есть и подземелье. А вообще лучше разделиться, быстрее справимся.

Он сделал еще несколько шагов – зашуршали ветки, сладко запахло фруктами.

– О! – обрадовался Мартин. – Персик! Кусака, хочешь, тебе тоже сорву?

Раздалось сочное чавканье. Виктория покосилась на Макса – тот поморщился.

– Разделяемся, – тихо проговорил он. – Вики, будь осторожнее.

Волшебница недовольно кивнула и сделала шаг в сторону. И замерла – из темноты послышалось рычание. Впереди цыкнул Мартин, запустил светлячок – и вполголоса выругался. Их тройка была окружена стаей волков. Кольцо сжималось, и намерения у магической стражи были самые прозрачные.

– Подчиненные, – прошипел Тротт. – Придется пробиваться.

– Я попробую договориться, – Вики дернулась вперед, охнула, ощутив на запястье крепкий захват. Рядом встал мигом посерьезневший Мартин, потянул ее себе за спину.

– Стой, героиня. Под мой щит они не пройдут. Двигаемся дальше.

Виктория незаметно потерла запястье. Наверняка синяки будут.

– Я бы не был так в этом уверен, молодой человек, – раздался невозмутимый голос, над ними вспыхнули десятки светлячков, целая иллюминация, и они на мгновение ослепли. Мартин вдруг покачнулся, сжал зубы и нахально улыбнулся хозяину «заповедника», нежно почесывающему одного из волков за загривок и попыхивающему трубкой.

– Сильно бьете, уважаемый коллега. Всех гостей так встречаете?

Въертолакхнет рассматривал их с удивлением, как чудесных букашек, приземлившихся на нос. Поднял руку – Мартин снова дернулся и улыбнулся еще шире. Старый маг нахмурился, пошевелил пальцами – и со страшным гулом затряслась, запрыгала под ними земля; волки выли в ужасе, пытаясь отползти на брюхах, с влажными шлепками сыпались с деревьев персики, но фон Съедентент, сбитый с ног, держал щит, хотя удары сыпались один за другим.

Макс уже открывал Зеркало, когда Мартин придушенно простонал:

– Почтенный Гуго, мы, кажется, в позиционном тупике. Может, поговорим?

Толчки прекратились, и маги перевели дух.

– Что вам нужно? – поинтересовался хозяин поместья. – Постойте-ка, постойте…

Один из светлячков, легко проскользнув сквозь щит, подлетел к лицу фон Съедентента, осветил его – блакориец раздраженно отмахнулся, и тот улетел к Виктории, уже поднявшейся на ноги с такой милой улыбкой, будто она просто решила ночью погулять по саду, а после метнулся к недовольно поджавшему губы Максу.

– Фон Съедентент? Лыськова? Тротт? – изумленно проговорил старый маг. – Я просто не знаю, что сказать. Это возмутительно, коллеги. В чем причина проникновения? Если вы хотели увидеть меня, можно было просто договориться о встрече.

– Это не он, – вполголоса произнесла Виктория. Друзья синхронно кивнули. И так понятно было, что не он.

– Профессор, позвольте мне объяснить, – Макс прошел вперед, вышел за щит и невозмутимо двинулся мимо приходящих в себя волков. Одного, попытавшегося цапнуть его за бедро, не поворачиваясь, отправил в стазис. Кустистые брови Въертолакхнета поползли вверх – он, казалось, не мог поверить такой вопиющей наглости.

– Мне приятно встретиться с вами, – Тротт протянул руку, и старик неохотно ее пожал. – Жаль, что это произошло при таких обстоятельствах. Дело в том, что мы ищем нашего друга. Александра Свидерского.

– Алмаз сегодня про него говорил, да, – задумчиво сказал Гуго. – И мы встречались несколько раз, сильный маг, да. Но с чего вы взяли, что найдете его здесь? Думаете, мне заняться нечем, кроме как похищениями?

– Если позволите, – ровно проговорил Макс, – мы проверим. И уйдем.

– Неслыханная наглость! – возмутился старый маг.

– Я могу компенсировать вам неудобства, – Тротт сделал паузу. – Слышали об орхидее Тонирус? Она цветет только в полнолуния, цветки твердеют и издают нежный звон.

На слове «нежный» сзади фыркнул Мартин.

– Я привез несколько луковиц из экспедиции на юг Тидусса, – продолжил Макс.

– Что вы мне говорите, профессор, – пробрюзжал старик, – она не растет нигде кроме как в одной долине, на единственном склоне. Метр от ареала обитания – и погибает.

– Я сделал так, что не погибает.

Гуго вздохнул.

– Осматривайтесь. Я пойду спать. Волчки вас не тронут. Но, – он погрозил пальцем, – пионы я вам не прощу.

Маг развернулся и ушел, попыхивая трубкой. За ним потекла стая волков, растворяясь в саду. Тройка друзей обалдело смотрела ему вслед.

– Он что, правда ушел спать? – недоверчиво спросила Виктория.

Мартин хохотнул.

– Может, там впереди ловушки, и ему не о чем беспокоиться. К утру от нас ничего не останется.

Вики передернулась.

– Хватит болтать, – окликнул их Макс. – Осмотрим тут все для успокоения. И к Чернышу.

Они уже заканчивали, когда у фон Съедентента зазвонил телефон.

– Да, – сказал он в трубку. – Да, господин Тандаджи. Мы сейчас будем, пусть Кляйншвитцер проведет ее высочество прямо в мой дом. Он знает ориентиры. Конечно, мы поможем. Если принцесса действительно способна найти сестру, разумно объединить усилия.

Ночь с пятницы на субботу, 30–31 декабря

Катерине Симоновой было страшно до отупения. За тяжелой, черной от старости дверью тихо переговаривались охранники. Было холодно и голодно: еда, которую ей предлагали, не лезла в горло, да и организм требовал другой пищи, пусть и чувствительность к чужой ауре, болезненно обостренная ранее, была притуплена какой-то дрянью, которую ей вкололи, когда повторно привели сюда. А там, наверху, когда в комнату вошла Марина, Кате пришлось очень туго. Она выть была готова от голода.

Впервые герцогиня увидела Марину не как человека, подругу, изящную и немного нервную девушку с ехидно или сочувственно поблескивающими глазами – в зависимости от ситуации, – а как живой факел, согревающий особым теплом. К ней было невозможно не тянуться. Катя сдерживалась до боли в скулах и спазмов в диафрагме и почти с облегчением позволила увести себя из помещения, где находилась принцесса Рудлог.

Сейчас, сидя в полутемной пещере – освещалась она только тусклым магическим светильником, – укутанная в шерстяное одеяло, Катерина в сонном отупении размышляла о том, что стало очевидным только теперь. Видимо, она всегда ощущала это тепло. С Мариной рядом она становилась сильнее. Просто сейчас все чувства обострились – и Катя со всей ясностью поняла, что Мари, которую она помнила и смешной зареванной девчонкой, и тревожной неформалкой на своей свадьбе, и яркой дочерью дома Рудлог на балу, – не просто человек. А может, и вовсе не человек. Воплощенный огонь, притягательный и абсолютно противоположный ей, Катерине.

В доме похитителей герцогиня ощущала и холодноватые ауры находящихся рядом мужчин. Но они не вызывали никаких чувств – она оставалась равнодушна к их силе, как равнодушна кожа к воде такой же температуры. Разве что освежает немного. Их сила была слабым подобием ослепительной энергии змеептицы, которая в полете подзарядила Катерину не хуже мощного аккумулятора. И еще Симонова точно, совершенно точно ощущала нечто подобное, когда заснула в кабинете Александра. Что это было? Какая-то генетическая память о сильных мужчинах темной крови? Галлюцинации? Неизвестно. Но присутствие этого неизвестного оживило ее, подпитало: пусть немного, но все же этих сил хватило и на ритуал защиты, и на призыв птиц и змееподобного крылатого духа. И, самое главное, притушило голод в ее крови.

В коридоре за дверью раздались шаги, тихие мужские голоса, и Катя сжалась, подтянула под себя ноги. Хоть бы не сюда. Хватит с нее. И с Саши.

От препарата, который ей ввели, неумолимо клонило в сон. Но она боялась засыпать. Боялась, что потом не проснется и навсегда останется здесь, под землей.

Александр, прикованный к стене за руки, лежал неподвижно – лицо его было заостренным, полуприкрытые глаза закатились, дыхание вырывалось со свистом, и ей все казалось, что ему ужасно холодно, – но Катя даже не могла подойти и укрыть его. Ее тоже приковали. Свободно, чтобы дать возможность прилечь или сходить в выставленное тут же ведро, но недостаточно для пересечения камеры.

Цепь была ржавой, тяжелой. Да и вообще в этой пещере, когда Катя привыкла к полумраку, тут и там обнаруживались страшные старые предметы: например крюк, вбитый в потолок и почти источенный ржой, кольца на стенах, цепи, какие-то распорки. Пока Катерину конвоировали сюда, она видела в узком коридоре, по которому они шли, такие же небольшие пещерки и останки ржавых дверей. Были и совсем узкие лазы, похожие на мешки, закрытые рассыпающимися люками, и она холодела, думая о том, с каких времен все это осталось и какие трагедии здесь происходили. Видимо, в истории Блакории было много такого, чего знать ей не хотелось бы. Больше всего эта система переходов и пещер напоминала старые шахты с естественными пустотами, использовавшиеся как страшная тайная тюрьма, из которой нет выхода. Почти все камеры были полузатоплены водой. Пещера, куда кинули Катю и Александра, находилась чуть выше остальных, и, хотя здесь чувствовалась влажность, воды не было. И дверь сохранилась. Видимо, поэтому их сюда и определили.

Шаги приблизились, и Катерина зажмурилась, поспешно растянулась на ложе. Только бы не трогали ее больше.

– Как пленники? – спросил знакомый голос. Голос того, кто ее шантажировал. Теперь она знала его имя – Константин Львовский, – но что это могло ей дать?

– Тихие, – ответил один из охранников. – Женщина сначала плакала, сейчас, похоже, спит.

– Ее можно было оставить наверху, – неуверенно сказал другой мужчина. Голос у него был совсем молодой.

– Брин хочет исключить возможность побега, – сдержанно объяснил Львовский. – Мы не понимаем природы ее силы. С такой мизерной долей темного наследия в крови она вообще не должна была инициироваться. Разве что связь со Свидерским так подействовала… Поэтому перестраховываемся. Здесь их никто не обнаружит, даже если щит разрушится.

– А если она подпитается от Свидерского? – так же неуверенно спросил молодой.

– Невозможно, Дуглас, – резко ответил его спутник. – Мы вкололи блокиратор. А для подпитки нужна концентрация. Открывайте дверь!

Завизжала с трудом отодвигаемая щеколда, и у Катерины дыхание перехватило так, что она едва не закашлялась. Герцогиня боялась открыть глаза, только слушала – как зашли в камеру и остановились прямо над ней, постояли, хмыкнули. В голове словно пробежались перышком.

– Не спит, – сказал Львовский. – Боится. Ваша светлость, прекратите сопротивляться. Все равно уйдете в сон, но, если не будете противодействовать препарату, избавите себя от головной боли.

Катя молчала и глаз не открывала, умирая от страха и беспомощности.

– Оставь ее, Костя, – резко проговорил Дуглас. – Брин ждет. Подстрахуй меня. Если вдруг хлебну больше чем надо – коли.

– Постарайся не оплошать, – предостерегающе попросил Львовский.

Молодой человек напряженно проворчал что-то себе под нос. И почти сразу громко заскрипел зубами Александр, застонал, заворочался на своем ложе. Катя слушала эти стоны и мелко дрожала под одеялом. Перед глазами плясали пятна, но она слушала и молилась, чтобы они не убили Алекса. В конце она не выдержала, открыла глаза – и с ужасом увидела, как корчится и выгибается напротив Свидерский, а от него к молодому человеку идет поток силы.

– Все, – придушенно простонал Дуглас, – все. Под завязку. Мне надо уходить. Не могу… еще хочу.

Он почти выскочил из камеры. Львовский не спешил уходить. Пощупал у Свидерского пульс, покачал головой, чуть поколебался – и воткнул ему в предплечье очередной шприц.

Катерина не смогла удержаться от вскрика, получившегося похожим на придушенный писк. Константин обернулся к ней, сощурился, сделал несколько шагов и прикоснулся холодными пальцами к виску. И Катя провалилась в сон.

Утро субботы, 31 декабря, Блакория

Никогда не считала себя нытиком. Но, простояв несколько часов на морозе, готова была дрогнуть и устроить показательное выступление в стиле «капризная принцесса». Останавливало меня только то, что маги вокруг тоже пребывали в нехорошем расположении духа и, судя по мрачнеющим лицам, только и ждали, чтобы на ком-нибудь отыграться. А кто подходит под это больше, чем беззащитная и не способная никуда деться я?

Амулет-переноску я время от времени проверяла, но он, увы, заряжался очень медленно и никак на прикосновение не откликался.

Мне выдали мужской лыжный костюм ужасающего ядовито-зеленого цвета. Костюм этот светился в темноте (предполагаю, и выбран он был исходя из того, что меня в нем можно было обнаружить издалека), вручили тяжелые мужские ботинки и плотные перчатки. И настойчиво попросили держаться поблизости, резких движений не делать, а если мое высочество чего-то пожелает деликатного, то не стесняться об этом сказать. Я кивнула в ответ, подумав, что скорее язык себе откушу.

Буквально через полчаса после моей встречи с Катей собравшиеся мужчины открыли Зеркало, и мы перешли в какой-то сарай, заставленный снегоходами. А затем в памяти остались только воющая вокруг метель и мой страх. Я боялась так и остаться в этих снегах неизвестно где, потому что лыжные очки забивало белое крошево, а когда я неуклюже смахивала его огромной перчаткой, обнаруживала, что вокруг ничего не видно. В конце концов я вцепилась в спину сидящего передо мной темного, Константина Львовского, закрыла глаза и почти уснула.

Проснулась я от какой-то тряски, прижавшись щекой к сидению снегохода, обхватив его руками и ногами как бревно. Но мы не двигались. Я зашуршала фольгой, которой меня кто-то заботливо накрыл, отлепилась от сидения, повертела затекшей шеей и сняла с глаз лыжные очки – они так врезались в кожу, что на ней наверняка останутся кровоподтеки.

Метель, слава богам, стихла, но от холода щипало ноздри, а вязаная лыжная маска у рта заледенела.

Все еще было темно, но из-под отступающих снежных туч светила узкая луна, насыщая белый покров долины голубоватым перламутром, а вокруг в ее сиянии были отчетливо видны три конические горы. Над одной из них стоял дымный гриб, подсвеченный красным, и его ежесекундно пронзало молниями. Я потерла слезящиеся от ледяного ветра глаза, присмотрелась и почувствовала, как сердце уходит в пятки. Гора со столбом дыма оказалась извергающимся вулканом, и алые потоки текли по склону прямо в нашу сторону, поднимая столбы пара и дыма.

Я могла бы поклясться, что на фоне черного неба вижу вылетающие из жерла вулканические бомбы, а, учитывая расстояние, размером они должны были быть с грузовик. Тут же вспомнилось, как Пол рассказывала, что одна такая бомба может пролететь несколько километров. А если эта огненная горушка взорвется? Тогда прощай и темные маги, и ритуалы, и третья принцесса дома Рудлог.

Ноги мои задрожали, но через мгновение я поняла: это не я поддалась панике – землю действительно потряхивало, при пробуждении мне это не почудилось. Снег шел волнами, будто вода, и вокруг гудело, словно вот-вот нас должна была засыпать лавина.

«Какая лавина, трусиха? До ближайшего склона несколько километров».

Глаза привыкали к тусклому свету, и я разглядела над двумя другими вулканами тонкие дымки, будто они покуривали, поглядывая на соседа, и думали: не пора ли нам тоже показать себя?

Я вздохнула и на слабых ногах пошла к мужчинам. Они, похожие на разноцветных идолов в своих лыжных костюмах и масках, кружком стояли вокруг непонятно как горевшего костра. Увидели меня, расступились, пропуская к огню, и я, продрогшая, подошла к пламени так близко, что ощутила, как краснеет и натягивается кожа на лице.

– Ваше высочество, – по голосу я узнала Львовского, – возьмите.

Он впихнул мне в руки большую термокружку, и я поспешно отпила из узкого отверстия. Горло ошпарило горячим так, что на глазах выступили слезы, но тело мгновенно отпустило, и я поняла, как же ужасно замерзла. Глотнула еще раз – вкусно, сладко. Хорошо. Совсем не обжигающе – это мне показалось по первости. Сейчас еще покурить, и жизнь совсем наладится.

Но судьба, видимо, решила, что хватит с меня приятных авансов, ибо следующие несколько часов стали самыми скучными в моей жизни. Мужчины большую часть времени молчали, изредка перебрасываясь словами, я прислушивалась к ним, бродя по кругу, усеивая окрестности окурками – уже подходила к концу пачка, и светлело за извергающейся горой небо, а ничего не происходило. Разве что все больше тряслась земля, вулкан, кажется, загудел в десять раз сильнее – и над соседним, который находился ближе к нам, вырос огромный дымный гриб. По склону потекла первая красная нить, расширяясь у истока. Я повернулась – так точно, третий уже плескал лавой, и она переливалась через край, как суп из кастрюли.

Злоумышленники тоже впечатлились, начали тревожно переглядываться.

– Я поставил щит, – сдержанно успокоил их высокий и худощавый маг с пронзительными темными глазами. По-блакорийски, но с заметным рудложским акцентом. – Лава сюда не пройдет, даже если поток успеет дойти. Оливер, как там у тебя? Чувствуешь что-нибудь?

– Ничего нет, господин Черныш, – резко бросил Брин (я узнала его по обширности талии). Эту фразу он повторял уже несколько раз, и с каждым повтором в голосе мужчины слышалось все больше отчаяния и раздражения.

– У нас совсем немного времени, – сухо проговорил его собеседник. – К утру наверняка уже несколько человек будут знать, где она и Свидерский.

Я подавилась готовым сорваться с губ возгласом. Они еще и Свидерского ухитрились поймать? А названный Чернышом продолжал:

– Есть разные методы поиска. Не хочется, чтобы нас здесь блокировали. В любом случае держитесь рядом, я способен удержать щиты долго, несмотря на то что стихийная активность периодически ослабляет их, и вывести нас. Но это потребует максимум сил, поэтому предпочтительнее вернуться в менее геоактивное место на снегоходах.

Они совсем перестали стесняться, обращались друг к другу по именам и фамилиям, и все отчетливее я понимала: вряд ли меня отпустят – я уже знала достаточно, чтобы их всех попросту уничтожили.

Примерно в это же время в Великой Лесовине вышел из длительного транса длиннобородый старый маг. Поцокал раздраженно языком, восстанавливая координацию движений, что-то нелестное пробормотал про одного старого знакомого и взялся за карту Блакории с отмеченными координатами для Зеркал. Поводил пальцем, вспоминая ориентиры, увиденные во сне, хлебнул тоника, изготавливаемого по патенту его гениального ученика-природника, и начал терпеливо, вливая невиданное количество энергии, выстраивать Зеркало.

Это было трудно. Почти невозможно. Но Алмаз Григорьевич был очень зол и очень упрям.

Более полутора месяцев назад…

Не все королевские дворцы и военные объекты охранялись так же надежно, как владения профессора Черныша. Один из старейших магов Туры давно выбрал для проживания север Блакории. Выкупил у государства узкую долину, треугольником вклинивающуюся в горный массив – склоны вокруг были высокие, обрывистые, неприступные. Единственный вход в долину перегородил щитами, взломать которые могли один-два человека в мире, и выстроил себе в горлышке ущелья удобный и функциональный дом, из которого каждый день ходил на работу в научно-магический исследовательский институт в Дармоншире и обратно. Данзан Оюнович не терпел лишних людей в доме, но иногда брал учеников, которые жили рядом, в небольшом коттедже.

Здесь и нашли прибежище потомки Черного Жреца.

Мировой гений, обладатель стольких ученых степеней, что и не сосчитать, предмет восхищения и подражания среди молодого поколения стихийников, Данзан Оюнович Черныш был человеком, ставящим науку во главу угла. Если бы ему предложили в нескольких словах озвучить свой жизненный принцип, то он бы не задумываясь ответил: «Нет ни добра, ни зла, есть только целесообразность». И еще: «Нет проблемы, которую не может решить человеческий разум».

– Ты иногда вызываешь у меня желание тебя уничтожить. Для спасения мира, – как-то сказал ему давний друг и соперник Алмаз Старов.

– Для спасения мира я делаю куда больше, чем ты, носясь со своей обсерваторией, – насмешливо и едко ответил Данзан Оюнович. – Не лицемерь, Алмаз, мы оба знаем, что часть моих опытов и исследований была бы отвергнута широкой общественностью. Хотя плодами оных опытов общественность с удовольствием пользуется, стыдливо закрывая глаза на процесс.

Черныш умел оценивать свои поступки с точки зрения этики и гуманизма, не будучи при этом ни этичным, ни гуманным. Ничего, что мешало бы полету мысли. Вся щепетильность ушла с возрастом, когда он понял, что в истории повторяются одни и те же сценарии и одни и те же ошибки – и всё из-за инертности людей. И что естественное развитие общества – путь в никуда. Ибо люди не хотят меняться – они хотят вкусно есть, мягко спать и иметь достаточно времени для семьи и отдыха. И никаких тебе высоких задач и самоотверженности ради будущего человечества.

А его целью, его горящей мечтой был идеальный человек. Человек бессмертный. Независимый от божественного вмешательства. Человек, который не будет довольствоваться одной планетой и покорит всю Вселенную. Этой цели Черныш посвятил всю жизнь, кропотливо исследуя взаимодействие стихий Жизни и Смерти.

Данзан Оюнович не был жестоким ради жестокости и всегда старался минимизировать вред для объекта исследования. А по молодости и вовсе частенько испытывал на себе собственные препараты, новые заклинания и методики, пока не перешагнул через ту грань опыта, за которой его смерть могла бы нанести чудовищный вред науке.

Был ли он фанатиком? Вряд ли. Скорее, исследователем, упоенным своими возможностями. Разум его был чист и не обладал признаками патологии. Черныш не бросался с пеной у рта на оппонентов и не вещал бесконечно на интересующие его темы. Всегда выслушивал разумные аргументы, не отрицая того, что он может ошибаться.

Но ради целесообразности он легко мог бы принести в жертву и чужую жизнь, и свою. Хорошо, что сейчас в этом необходимости не было – молодые коллеги, боготворящие руководителя проектов, без всякого сомнения записывались в добровольцы для его опытов.

Именно Черныш в свое время систематизировал знания по виталистике, разработал приемы, которые легли в основу методов, применяемых во всех лечебных учреждениях мира. По его учебникам обучали студентов, по его работам писались диссертации, а он трудился дальше, не почивая на лаврах.

То, что стихия Смерти начала иссякать, Данзан Оюнович почувствовал несколько десятков лет назад. Но тогда он посчитал, что это временное явление, циклическое колебание. Однако по привычке ничего не упускать выделил время на наблюдения – и, когда стало понятно, что ситуация ухудшается, забил тревогу, добился организации научно-исследовательского института по вопросам изучения нежити: ведь зависимость вспышек поднятия мертвых от колебаний стихии Смерти была очевидна.

По итогам многолетних наблюдений был сделан неутешительный вывод: вся его многолетняя, вековая работа может пойти к чертям, если ситуацию не выправить. Это Алмаз со своим философским мировоззрением спокойно принимал все происходящее. Позволить же себе потерять результаты исследований Черныш не мог.

Поэтому он и согласился выступить на конференции в Йеллоувине. Но целью выступления было не столько донесение до коллег нехитрых истин о приближающейся стихийной катастрофе и будущем упадке магии, сколько сигнал для потомков Черного Жреца.

Приходите. Я дам вам защиту и обеспечу поддержку, а вы поде́литесь со мной информацией.

Утро субботы, 31 декабря, Блакория

Еще через час ожидания я уже была готова на любое развитие событий. Вулканы ревели всё сильнее и так надоели, так утомили своим гулом, что страх ушел. Пусть меня тут принесут в жертву, или накроет вулканической бомбой, или слепят из меня снеговика, что угодно, только бы это ожидание наконец-то закончилось.

Я раздраженно пнула снег, отошла подальше (на мои перемещения уже махнули рукой), достала последнюю сигарету, щелкнула зажигалкой, затянулась… и застыла.

В нескольких шагах от меня раздувался перламутровый пузырь. Всего за несколько секунд он вырос до моего роста и продолжал увеличиваться. Нехороший такой пузырь, неправильный, с клубящейся внутри серой мглой. Я отступила на несколько шагов назад.

– Это ищете? – хрипло окликнула я мужчин.

– Да, – сказали за моей спиной. Оказывается, заговорщики его тоже заметили и подошли, встав позади. – Снимайте перчатку, ваше высочество. И отойдите назад, – меня потянули за рукав, и я послушно отошла на несколько шагов.

Очень быстро и тихо шла подготовка к ритуалу. На снег летели шапки, перчатки. Оливер Брин достал из темного мешочка какой-то камень, развернул два ножа, протянул один мне.

Пузырь тем временем раздулся до устрашающих размеров – кажется, трехэтажный дом был бы ниже. Мы отступали, чтобы не попасть под растущую аномалию. Я нетерпеливо поглядывала на Брина, но он никаких команд не давал.

Наконец шар со мглой перестал расти. Он просто висел над снегом, словно прозрачное яблоко на блюдечке, и едва заметно пульсировал.

– Спокойно, – внезапно сказал Черныш, и в этот же момент я вздрогнула от испуга, заморгала заслезившимися глазами. Над нами – выше пузыря, далеко по кругу – вспыхнул большой щит. И раздался оглушительный голос – так мог бы орать человек в мощный мегафон:

– Черныш! Иди сюда, друг мой, – это прозвучало очень зловеще, – побеседуем!

Я повернулась, вгляделась – далеко, у края переливающегося щита, стоял мужчина. Единственное, что я могла разглядеть, – что он очень легко одет. И что у него длинная седая борода.

– Продолжайте, – сухо сказал Черныш, не оборачиваясь. Словно и не слышал. Руки его быстро двигались – и защита над нами наливалась силой, становилась мутной, видимой.

– Где мой ученик?!! – голос перекрыл даже рев вулканов, и я наконец-то узнала его – Алмаз Григорьевич, старый знакомый. – Данзан, иди сюда!!! Иначе я разнесу тут всё к чертям собачьим!!!

Щит снова задрожал, и что-то вокруг засветилось, загрохотало. Пузырь тоже затрясся и стал меньше объемом.

– Он сейчас может исчезнуть, – встревоженно сказал Брин. – А еще не раскрылся.

– Все в порядке, – сообщил Черныш и открыл Зеркало. – Сейчас я решу эту проблему.

Я обернулась – он выходил из перехода рядом с Алмазом. Ну как выходил… я увидела только открывающийся проход – и Алмаза тут же отбросило от щита на добрую сотню метров, он поднялся… а потом началось светопреставление.

Неслись навстречу друг другу огненные столбы, скручиваясь и поднимаясь в небеса пылающими смерчами. То и дело сотрясалась земля, словно от ударов огромных кулаков. Рев стоял такой, что, казалось, даже вулканы застыли в изумлении. Маги не двигались, замерев в сотне шагов друг от друга, – а вокруг них бушевали стихии: поднимались пласты земли размером с бальный зал и пытались накрыть противника, снег свивался в толстенные жгуты-плети и хлестал, как стволы деревьев в бурю, летели сверкающие лезвия, грохотали разряды. Над магами с каждым ударом разбегались оставшиеся после метели тонкие перистые облака, и вулканические дымные столбы отклонялись в сторону от долины.

Казалось, они забыли о нас и сейчас сметут и защиту, и всех находящихся под куполом. Но щит держался, а потускневший ненадолго шар вдруг завибрировал и раскрылся, образовав что-то наподобие гигантского цветка. Внутри него все так же клубился туман.

– Что это? – пробормотала я, с отвращением услышав собственный нервный голос.

– Переход между мирами, – отозвался стоящий рядом со мной Львовский. Я открыла рот, но тут в мою руку вцепился Брин, подтягивая меня к себе.

– Дуглас, подойди, – позвал он, так крепко удерживая меня, будто я собиралась убегать. Куда тут бежать? Под щитом, рядом с непонятной аномалией сейчас всяко безопаснее, чем снаружи, где бьются вошедшие в раж маги.

Молодой человек, запомнившийся мне еще в доме Брина, остановился рядом со мной. Ему тоже вручили нож, и он рассек себе руку. Брин посмотрел на меня, кивнул, и я быстро сделала разрез на ладони. Во рту стало горько.

Оливер Брин измазал какой-то мелкий багровый камень с фиолетовыми прожилками в нашей крови и пошел в клубящуюся мглу. Я бы не рискнула, но кто поймет фанатиков? Он слепо нашаривал что-то ладонями, затем остановился и начал рисовать на тонкой проступившей перегородке пустой шестиугольник. Закончил и приложил камень в центр фигуры. И она начала чернеть.

Мужчины напряженно следили за происходящим. Я незаметно отступала назад – что-то во мне требовало немедленно убираться как можно дальше. Дошла почти до снегоходов, когда меня нагнал и схватил за руку Львовский. Предупреждающе покачал головой, поднес свои пальцы к моей порезанной ладони и залечил ее.

А с переходом-цветком творилось что-то странное. Тонкая перегородка вся почернела и начала выгибаться то внутрь, то наружу, как парус на ветру. Туда потянуло снег, завыл ветер, уходя в переход, как в холодный тоннель. Я схватилась за руль снегохода – меня тоже потянуло к «цветку». Языки тумана, поднятого битвой магов, вставали спиралью и втягивались сквозь перегородку.

– Так и должно быть? – поинтересовалась я напряженно.

– Мы не знаем, как должно быть, – сухо признался Львовский.

– Так, может, – разумно и настойчиво сказала я, – надо бежать?

Он промолчал. Мужчины неохотно отступали от перехода, сгибаясь от порывов усиливающегося ветра, и напряженно всматривались внутрь, словно чего-то ожидали.

– Господин Львовский, – я почти кричала, потому что к реву все усиливающих извержения вулканов и грохоту магической битвы добавился свист ветра, и приходилось сгибать ноги и упираться ими в снег, – раз моя роль выполнена, я жду выполнения вашего обещания. Здесь нам делать нечего. Пойдемте обратно, выпустите Катерину и отправьте нас домой.

Маг искоса глянул на меня – а ветер вдруг стих. Все замерло, но тут заполыхало уже под щитом. Мужчины разбегались, били заклинаниями в сторону перехода, а из него страшным роем вылетали какие-то чудовищные стрекозы. Невероятной величины, с огромными зелеными глазами, двумя парами крыльев и лапами с крюками на концах, все шипастые-зубастые. Челюсти даже отсюда выглядели устрашающе – мне показалось, что такая тварь запросто может заглотить человека. И опять, как на дне рождения Василины, я остро ощутила чуждость этих существ нашему миру. Их просто не должно было здесь быть.

«Цветок» с громким чавканьем начал заворачиваться внутрь себя, образуя простую дыру в воздухе с рваными краями, а оттуда всё неслись и неслись эти твари. Их уже было куда больше, чем людей. Маги спешно накрывали себя щитами – но кто-то не успел, и я увидела, как пикирует на него одно из чудовищ и отхватывает половину туловища – и тут же падает, сплющенное чьим-то магическим ударом.

Заговорщики спешно и довольно слаженно организовывали оборону, но мы были закрыты под начавшим сжиматься щитом, как насекомые в банке. Жри не хочу. Несколько стрекоз бились о купол, словно бабочки, другие приземлялись на снег и крутились – не нравился им холод, ой не нравился. Но остальные кидались на людей, и чем больше те колдовали, тем яростнее их атаковали. Я чувствовала, как у меня позорно стучат зубы, и снова застыла, не в силах пошевелиться, окаменев от страха. Внизу живота сжимался горячий ком, и руки немели, и виски начало разрывать болью.

– Спрячьтесь между снегоходами, – коротко приказал Львовский и понесся к своим, на бегу создавая перед собой стену из ледяных лезвий. Я, еле шевеля ногами, послушно нырнула куда сказали, закрыла голову руками, согнулась, слушая крики, грохот, гул. Только бы не заметили!

Я почувствовала опасность раньше, чем увидела, вжалась в землю сильнее; что-то чиркнуло по снегоходу, распороло мне куртку – я подняла глаза и завизжала, наблюдая, как одна из «стрекоз» разворачивается в воздухе и несется прямо на меня. Горячий ком под пупком полыхнул огнем по телу, виски взорвались болью, я подняла руки в попытке закрыться – и с изумлением увидела, как белеют и взрываются отвратительные глаза насекомого, как прямо в полете оно обугливается, теряет крылья и вспыхивает. Я только успела присесть, как чудовище пронеслось прямо надо мной и рухнуло, заскребло лапами.

Посмотрела на свои ладони. Аккуратно и заторможенно прикоснулась к ним языком. Холодные.

– Марина!

Я обернулась и за границей щита увидела группу людей. И среди них – Мартина. Очень злого Мартина. Он что-то творил с куполом, и тот дрожал, высвечивался сегментами, но пока держался. Однако сейчас блакориец смотрел на меня и определенно сердился.

Да какая разница? Я всхлипнула и побежала к нему, увязая в снегу и ежесекундно оглядываясь. За моей спиной разворачивалась настоящая бойня: снежная взвесь стояла в воздухе пополам с розовым крошевом, и я не сразу сообразила, что это кровь. «Стрекозы» пикировали на группу людей, как стервятники, – и я пригнулась, отвернулась и побежала быстрее.

– Ложись! – заорал Мартин.

Я упала на снег, перекатилась на спину и засипела сорванным от ужаса горлом – на меня пикировали еще две твари. В этот момент раздался чистейший хрустальный звон – лопнул щит, и от оглушительной вибрации повалились на землю и летучие чудовища, и люди. Снег взметнулся вверх, одна из «стрекоз» упала, превратившись в глыбу льда… что-то кричал Март… а вторая «стрекоза» до обидного деловито зацепила меня крюком на лапе и полетела прочь, набирая высоту.

Мне показалось, что с меня сейчас сдерут кожу. Стрекоза проткнула куртку, задев бок, и я выгибалась и плакала от боли, беспорядочно дергая руками и ногами. Над моим лицом, в каких-то двух метрах, двигались чудовищные челюсти.

Куртка, натянувшись, душила меня, и я извернулась, чуть не теряя сознание от боли в боку, и исхитрилась-таки ухватиться за сегментарную лапу рукой, чтобы хоть как-то уменьшить вес.

Но это меня не спасло. Тонкая нога «стрекозы» просто рассыпалась пеплом в том месте, где я обхватила ее, и я полетела головой вниз.

Прямо в пылающий поток лавы.

«Боги, отец, помоги!»

Я завизжала, чувствуя жар от огненной реки, закрылась рукой. И зависла сантиметрах в пяти от сероватой, стреляющей алыми язычками крови земли.

Из лавы медленно поднималась полупрозрачная упругая спина – и я поднималась вместе с ней, открывая и закрывая рот от ужаса, словно рыба. Как я не потеряла сознание, не знаю.

А тот, кто спас меня, приобретал все более узнаваемые очертания – меня держал на своей спине огромный огненный бык с широко расставленными рогами и белыми глазами. Языки пламени плясали, прыгали вокруг – но я ощущала их ласковой щекоткой. Ухватилась за пылающие рога, прижалась к огненному духу, стараясь не соскользнуть, – чистый огонь нас не трогал, но, боюсь, с лавой моя младшая кровь бы не справилась.

Бык гудел, как гудит сильное пламя в печи, ступал аккуратно – за ним поднимались красные фонтанчики лавы, рассыпались вязкими плевками. На мне горела и плавилась одежда, коже было горячо, но не больно, а я пошевелиться боялась. Но все же отодрала от себя запекшуюся крючковатую лапу – из бока под ребрами мгновенно хлынула кровь и почернела, сворачиваясь от жара. Я стонала сквозь зубы. Непередаваемое ощущение, когда видишь, как на твоей коже вскипает и оседает черной сажей пластик, пока не остались на мне только дотлевающие лохмотья на плечах.

Наконец огненный дух вышел из алого потока, пошел по тающему снегу, поднимая клубы пара и тяжело вздыхая, уменьшаясь и становясь менее плотным прямо на глазах.

– Не губи себя, – прошептала я в его жесткую гриву, – отпусти, иди обратно.

Бык опустился на колени – огонь его стал почти прозрачным, – подождал, пока я спрыгну в холодный снег, и одним прыжком вернулся обратно в поток.

А я осталась на морозе, одетая только в черную жирную сажу. Мимо с шипением и треском текла река лавы, а внизу, в долине, гремело сражение. Я сжала переноску – она откликнулась покалыванием в ладони… и не сработала. Не успела я подумать, что делать дальше, и даже с места шагнуть, как рядом открылось угрожающе изгибающееся Зеркало, и оттуда выскочил взъерошенный Мартин. Подбежал ко мне, схватил за плечи, потряс хорошенько – я вскрикнула от боли.

– Потом поговорим, – рявкнул он, вдруг прижал меня к себе и с суровой нежностью поцеловал в краешек губ, измазавшись в саже. – Жива, дурочка, жива!

Я зашипела.

– Мартин! Бок!

Он мельком глянул туда, провел рукой и начал снимать с себя куртку.

– Ничего страшного. Сразу к виталистам, Марин!

Накинул мне на плечи одежду, что-то поколдовал с Зеркалом – по лицу блакорийца катились капли пота, переход то выравнивался, то снова начинал дрожать и изгибаться, и мне, честно скажу, страшновато было туда заходить.

– Марш! – он подтолкнул меня в спину. – Я не пойду, буду стабилизировать отсюда. Быстро, Марин!

Я, прихрамывая и на ходу застегивая куртку (она едва-едва прикрывала ягодицы), шагнула в Зеркало. И через несколько мгновений головокружения вышла в своих покоях. Таких тихих и спокойных, что после грохота и рева в горах это показалось почти невыносимым.

Переступила грязными замерзшими ногами, заторможенно оглядела окружающее великолепие, погладила Бобби, который зашелся лаем. На шерсти пса остались черные следы. На стене размеренно и умиротворяюще тикали часы, показывая без тринадцати девять утра.

Всего полночи прошло с тех пор, как я ушла отсюда. Не верится. Кажется, пролетела целая жизнь.

Пес, скуля, тыкался мне в ладонь, затем подбежал к подарку Марта, огромному медведю, лег между плюшевых лап кверху пузом и призывно задергал ногами. Я подняла взгляд. Игрушечный мишка укоризненно смотрел на меня черными глазами, а его улыбка казалась немного зловещей. Горло сжалось.

«Тебе надо сообщить, что ты дома. Тебе надо сказать родным, что…»

…Но я вспомнила чудовищ, лавовый поток и умирающих магов, осознала, что Мартин остался там и неизвестно, что с ним будет, – и меня накрыло истерикой. Я скорчилась на полу, даже не плача – пытаясь восстановить дыхание и изгибаясь от боли в груди, спазмов в горле и судорог в мышцах.

Каким-то чудом через несколько минут я все же доползла до душа, врубила горячую воду и зарыдала уже там, умоляя всех богов, чтобы лучший мужчина в мире остался жив.

Макс Тротт словно плыл в вязком тумане, сосредоточившись только на том, чтобы размеренно, ритмично дышать.

Вдох-выдох. Вдох.

«Все дело в воле. Ты всегда сможешь остановить себя».

Руки сами выплетали боевые заклинания, но основная часть его резерва шла сейчас на удержание щитов. Глаза едва различали людей и носящихся над ними чудовищ. Рваная дыра пространственного перехода пульсировала чуть в стороне, дышала холодом и пустотой. И знакомой, необходимой темной энергией. Совсем чуть-чуть, будто дыхание Черного едва просачивалось сюда.

Если бы не люди, можно было бы накрыть всё здесь огненным столбом и уничтожить «стрекоз» одним махом.

Это было необходимо, пока чудовища не разлетелись по окрестным поселениям. Поэтому-то и пришлось вступать в бой.

На крошечном пятачке шла настоящая рубка. Люди не могли уйти отсюда – мало кто способен открыть Зеркало, когда вокруг безумствуют стихии и силы природы. Да и на это просто не было времени. Озверевшие от обилия стихийной силы раньяры – так назывались «стрекозы» в Нижнем мире – атаковали магов. Раньяры, как и тха-охонги, были тварями полумагическими, и ничего слаще мяса, начиненного силой, для них не было. Голод перебивал инстинкт самосохранения, и десятки иномирских насекомых снова и снова кидались вниз, получали отпор – или выхватывали кого-то и дрались за разодранное тело в воздухе, и кровавая морось лилась сверху на щиты защищающихся людей.

Эта первобытная беспощадность сплотила всех – и темных, потерявших уже с десяток товарищей, и боевых магов из ведомства Тандаджи, и их четверку. Точнее, тройку – Март ушел за своей принцессой.

Макс бил, прикрывая Викторию, которая двигалась неподалеку и с удивительной силой накрывала стрекоз стазисом. Краем глаза Тротт видел Алекса, орудующего своей цепью так быстро, что заметны были только светящиеся смазанные полукруги – его зачарованное оружие вытягивалось на десятки метров и разрубало тварей, словно бумажных. Во рту пересохло – но Тротт дрался. И дышал.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Он видел не только людей и чудовищ, но и завораживающее, манящее буйство стихий, такое сытное, такое полноводное. Впитай все это – и станешь мощнейшим в мире. Уймешь дикий голод, что грызет изнутри до боли во внутренностях.

– Да что с тобой такое? – крикнул появившийся из Зеркала Мартин, когда спикировавшая «стрекоза» едва не ухватила Макса, но в последний момент он снес ее Тараном, чуть не задев соратников. – Не выспался?

– Иди к черту, – с трудом пробормотал инляндец.

Вдох-выдох. Вдох-выдох. Справа разливалось ослепительное зарево – там, не обращая внимания на происходящее, с упоением сражались двое старейших магов планеты. Сколько мощи, потраченной впустую! Выплеснутая сила растекалась по земле – снег уже растаял, и под ногами хлюпала грязь, смешанная с кровью. Растекалась и поднималась по склонам вулканов, и нутряной глубокий гул усиливался, земля дрожала уже непрерывно. Еще немного – и никто не сможет удержаться на ногах.

– Надо это прекращать! – проорал Свидерский. Сравнительно легко открыл Зеркало, полоснул цепью по решившему поживиться им чудовищу и ушел.

– Спас? – ехидно спросила у Мартина Вики. – Благодарность была горячей?

– Не ревнуй, – фыркнул барон, но Виктория обидно-равнодушно пожала плечами.

Тротт медленно отдалялся от друзей. Неизвестно, сколько он еще сможет выдержать.

Первые признаки начинающегося приступа он почувствовал сразу, как они вышли в долину. Отголосок голодной тяги ударил в виски, и Макс сразу усилил щиты. А когда отряд подошел ближе к куполу над переходом и Мартин уничтожил его – тогда и началось самое трудное.

Останавливать себя. Поддерживать щиты. Уничтожать раньяров. Дышать.

Минут через десять он с удивлением обнаружил, что все еще в состоянии двигаться. То ли тренировки у Мастера приучили его действовать, невзирая на слабость и боль, то ли работал недавно обновленный импликант, но Макс оставался в сознании и до сих пор никого не выпил.

В нескольких сотнях метров от перехода между двумя огненными потоками, несущимися друг к другу, встал человек в легких доспехах и со светящейся цепью в руке. Поднял ладони, заскрипел зубами – и огненные реки ушли в небеса, мгновенно подняв температуру в долине на несколько градусов.

– Наглые у тебя ученики, Алмазушко, – хрипло крикнули с одной стороны.

– Не наглее тебя, – сварливо откликнулся Старов, выкручивая огромную земляную плеть. – Свидерский, цел?

Дождался кивка и снова перевел взгляд на противника.

– Как тебе в голову пришло перейти мне дорогу, козел ты старый?

– Ты все равно не поймешь, – Черныш раскинул руки, и из земли потянулся туман, образуя над его головой плотный облачный шар, потрескивающий молниями. – Всегда был слюнтяем.

Они ударили одновременно – и раздраженный Алекс, которому и слова не дали вставить, упал на колени, впечатал ладони в землю, и на секунду вокруг него все застыло. Мерцал облачный шар, медленно окутывая едва двигающуюся земляную плеть, и маги, недовольно шипя, спешно снимали с себя заморозку.

– Коллеги, – крикнул он, – вы сейчас взорвете долину вместе с людьми! Алмаз Григорьевич! Данзан Оюнович! Посмотрите, наконец, направо!

Старов, первым растопивший заморозку, дернул головой вправо, нахохлился и взлетел над землей, приблизился к Свидерскому. Потрепал его по щеке.

– Здоров, молодец, молодец. Черныш! – крикнул он в сторону оттаявшего соперника, тоже обратившего внимание и на вулканы, и на чудовищ. – Мы не договорили! Не надейся, что я оставлю это!

– Не ори, – недовольно отозвался тот, раскинул руки и унесся в сторону битвы. Алмаз сплюнул, повертел кистями рук и искоса взглянул на ученика.

– Ну пошли, что ли.

С подкреплением дело пошло веселее. Черныш прикрывал своих, поджаривая стрекоз полотнами молний, Алмаз азартно швырялся Таранами, его ученики от него не отставали. Стрекоз становилось всё меньше, хотя периодически одна-две появлялись из перехода. А вот вулканы, растревоженные невиданной стихийной битвой, гудели всё сильнее – пока не раздался оглушительный взрыв, с треском прокатившийся по долине, и все присутствующие не обернулись к одной из гор, над которой вырастало иссиня-черное облако.

Один из ее склонов медленно оседал внутрь, и от масштабов катастрофы замирало дыхание, а сверху по вулканической стене, под грохот эха от обрушения, что металось по долине, неслась синяя, расширяющаяся, клубящаяся огнем туча. За ней, как металл из плавильни, толстым потоком переливалась на склон алая стена лавы. Завыл горячий ветер, лица людей опалило жаром.

– Б***! – выругался Мартин и поднял руки, накрывая всех щитом и укрепляя его. Под купол попало несколько «стрекоз» – Алекс изжарил их и подбежал к Алмазу, который на пару с Максом пытался открыть Зеркало.

Неподалеку от них Черныш тоже спешно открывал огромный телепорт. Переход вставал дугой, отказываясь стабилизироваться, и старый маг все лил и лил в него силу, укрепляя, добавляя плетений.

Огненная буря, за несколько секунд достигшая долины, ударила по щиту, и Мартин застонал, чувствуя, как выворачиваются суставы. Мгновенно стало темно, как ночью, – и только свечками сгорали и испарялись над мутным стеклом купола очертания гигантских стрекоз.

Щит начал потрескивать, по нему побежал рисунок сегментарной решетки.

– Март! – крикнула Вики с беспокойством. – Отступай!

Он не ответил. Чудовищная сила природы вдавливала его в землю – и казалось, что не по щиту течет огонь, а по его коже. Резерв утекал, как песок в песочных часах.

Чернышу удалось стабилизировать Зеркало, и один за другим туда уходили маги. Купол уже не трещал – вибрировал, освещенный красноватыми всполохами из темного облака, – и тут по одной из стен ударила лава. Ударила, плеснула вязкими потеками – и пошла по кругу, обходя щит и поднимаясь все выше.

Март шептал ругательства на блакорийском и смотрел на светящуюся красную массу, поднявшуюся уже на высоту человеческого роста. Двигаться он не мог. Руки противно подрагивали.

Внезапно стало легче – фон Съедентент с трудом повернул голову и увидел, как Черныш, перед тем как сделать шаг в Зеркало, поколебался и все же поднял руки, добавляя свое плетение в щит.

Мартин обернулся.

Алекс и Алмаз держали Зеркало, пропуская боевых магов Тандаджи. Те уводили раненых товарищей, но это происходило слишком медленно.

Макс, странно бледный, стоял, пошатываясь, стабилизируя переход. А к барону бежала Виктория.

– Пошла прочь, – заорал он – и откуда только силы взялись. – Уходите, Вики!!!!

– Только с тобой, – заявила волшебница. Обхватила его за талию, докачивая источники. – Шагай, Кот! Шагай, кому говорю!!!

Он сделал несколько шагов назад. Вздохнул – Виктория щедро делилась своей силой.

– Сама обнимаешь, – хрипло сказал он.

– Ну надо же кому-то и тебя спасать, – огрызнулась она, – не все же тебе святым быть. Шагай!

Они еле-еле добрели до Зеркала. Лава поднималась все выше, оставив наверху дымное оконце. Ушли в переход Алмаз и Алекс, убедившись, что ученик и друг в состоянии двигаться. Поколебавшись, шагнул туда и Макс со словами «Я буду удерживать с той стороны».

Щит пошел трещинами.

– Я за тобой, – рвано сказал Мартин, становясь почти вплотную спиной к переходу. – Давай, Вик.

– Вместе, – прошипела она и с силой толкнула его в Зеркало. Почувствовала, как рушится щит, как спину опаляет невыносимым жаром, – и вцепившаяся в волосы рука уволокла ее за собой.

К Мартину Зеркало строить было ближе всего, и они вывалились в его гостиной – и тут же за спиной Вики, чуть не клюнувшей носом пол над плечом Марта, тренькнул и рассыпался переход.

Уставшие и грязные мужчины рассаживались по креслам, Алекс с Алмазом спешно осматривали раненых.

– Где ее высочество Марина Рудлог? – напряженно спросил старший группы боевых магов.

– Марина дома, – простонал фон Съедентент из-под Вики. – Жива.

Виктория приподнялась на локте, посмотрела на лежащего под ней бледного Мартина, села рядом и осторожно прикоснулась к его груди, сканируя. Блакориец растянулся на полу и закрыл глаза, переводя дыхание. Губы его потрескались и пересохли.

– Чуть не сдох, – вполголоса признался он. И аккуратно проскользил рукой по ее плечу, животу, перенес ладонь на спину и кивнул удовлетворенно. – Пожалеешь меня?

– Ты все сделал правильно, – Виктория улыбнулась и убрала черные пряди с его глаз. Мазнула ладонью по губам, стирая сажу, погладила по виску. – Спас нас всех.

Он зажмурился как кот, но она уже вставала.

– Молоко у тебя есть?

– Это надо у Виктора спросить, – пробурчал он. И снова закрыл глаза. Сил подняться не было.

– Я за тоником, – сообщил Тротт как-то нервно, открывая Зеркало.

– У меня есть запасы! – заторможенно проговорил в его сторону Мартин, но инляндец уже исчез. Вики тоже ушла из гостиной – искать дворецкого. В углу комнаты устало отчитывался перед начальством старший группы.

Тротт вернулся через несколько минут, посвежевший и будто даже повеселевший. Деловито присел на корточки рядом с Мартином, расстегнул ему рубашку и начал набирать препарат в шприц.

– Каким садистским огнем горят твои глаза, – натужно прошептал фон Съедентент и тут же дернулся. – Эй! Полегче, медсестричка!

– Полежи еще пять минут, – сказал Макс невозмутимо, вынимая шприц и прикладывая руку к ранке. Та затянулась, и Тротт встал, пошел к отдыхающим боевым магам. Они хорошо сражались и, будучи куда слабее их четверки, опустошены были почти полностью. Конечно, если бы они с друзьями не прикрывали отряд Тандаджи, были бы и убитые.

Один, с рваной раной на спине, лежал неподвижно – с ладоней Алекса текла перламутровая дымка стазиса. Ректор встретил взгляд Макса и покачал головой.

– Думаю, не жилец, – проговорил он одними губами. Свидерский морщился и сжимал зубы. Переживал.

Тротт обошел тех, кто был в сознании, всем поставил уколы. Вернулся к Алексу – тот отмахнулся, – подошел к Алмазу, колдующему над пострадавшим.

– Не лезь, – проворчал старик.

– Будьте разумны, – тихо и настоятельно сказал Тротт. Алмаз недовольно глянул на него, прочитал в глазах ученика, что тот видит, сколько сил он отдал на противостояние с Чернышом, и, ругаясь, протянул руку.

Открылась дверь, вошел Виктор с огромным подносом, полным бутылок молока. Дворецкий окинул взглядом творящееся в гостиной, особое внимание уделив изгаженным ковру и полу, тяжело вздохнул. Придерживающая ему дверь Вики уже завладела одной бутылкой и жадно пила. Схватила вторую, подошла к Мартину и опустилась на колени.

– О-о-о, – простонал блакориец, открывая глаза, – ради этого стоило выплескивать резерв.

– Пей, – беззлобно сказала Виктория, приподнимая его, прислоняя к себе. – Потом поерничаешь.

Он замолк, опираясь на дрожащую ладонь и прижимаясь к плечу Вики. Она одной рукой обнимала, а другой поила его, наблюдая, как он глотает, как останавливается, чтобы сделать передышку. Слабый, словно котенок.

В гостиной началась настоящая молочная вечеринка – вряд ли даже в клубе убежденных алкоголиков с такой жадностью потребляли виски, как здесь и сейчас маги уничтожали запасы молока. Как в группе дошколят, только печенья не хватало. Впрочем, Виктор принес и его и сейчас элегантно обносил всех подносом, собирал пустеющую тару и выдавал добавку. Никто не капризничал. Кроме Макса – он потребовал себе стакан и теперь пил из него.

– Куда вас? – тихо спросил Александр у старшего группы, только что закончившего подробный доклад Тандаджи.

– Сначала в Королевский лазарет, – сказал тот, – если возможно. Нужно разместить тех, кто в стазисе.

Он взглянул на самого тяжелого бойца и покачал головой. Алекс понимающе хлопнул его по плечу.

– Плохо, да. Но чудеса случаются.

Потом открывали переходы в лазарет, и вызванные врачи транспортировали пострадавших. Ушли боевые маги. Ушел Алмаз, наказав Свидерскому зайти как можно скорее – обсудить, что с ним случилось и как искать Черныша по горячим следам.

Друзья остались вчетвером. Обсудили залитый лавой проход в Нижний мир и неудачу темных. Мартин так и лежал на полу, иногда подавая голос, но на середине разговора попросту уснул. Сухой и собранный Тротт и Вики, сидевшая рядом с блакорийцем и периодически сканирующая его, выслушали Алекса.

Свидерский ничего не скрывал. К концу рассказа заглянул Виктор и сообщил, что дети проснулись, позавтракали и просят маму.

Алекс улыбнулся, извинился и ушел.

– Я обещал, – только и сказал он.

Макс закатил глаза.

– Я тоже пойду. Работа не ждет. Вик, ты останешься здесь?

Виктория посмотрела на фон Съедентента и неуверенно кивнула.

– Правильно, – безэмоционально проговорил инляндец. – Тоник, конечно, способствует восстановлению, но от такого перенапряжения могут быть судороги. Не уходи далеко.

Виктория с подозрением посмотрела на друга, но Тротт встретил ее совершенно прозрачным и правдивым взглядом голубых глаз.

– У меня медицинское образование, – напомнила она.

Макс усмехнулся, пожал плечами и ушел в Зеркало.

* * *

Настоятель монастыря, отец Виталий, встретил Александра и девочек с няней радушно, кратко рассказал, что выделил герцогине самый большой домик, который у них имелся, снабдил сменной одеждой, накормил и оставил отдыхать.

Посмотрел на девочек, погладил младшую по голове и благословил на поселение.

Выполнив долг вежливости, Свидерский перенесся к Катерине. И застал ее крепко спящей в маленькой гостиной, в одежде явно с чужого, мужского плеча, с недопитой чашкой чая у дивана.

– Ой, госпожа, – со слезами запричитала няня, – исхудала-то как! И синяков сколько!

– Мама, мамочка!!! – закричали девочки, и Катя сонно заморгала, завертела головой, резко села и распахнула объятья, в которые влетели ее дочери. Няня стояла рядом и всхлипывала, а Алекс смотрел на визжащий-пищащий клубок и чувствовал, как хорошо ему становится.

Он оставил девочек переживать встречу, решил осмотреть дом. Тот был простым и бедным. Минимум обстановки, хозяйская спальня на крошечном чердаке, теплая детская на первом, маленькая кухня и небольшая гостиная. И для прислуги – пристроечка на три крошечных комнатки. Да, тут штат слуг держать не получится.

Чуть позже, когда он спустился вниз, няня уже начала обживать кухню и вызванивать повариху и горничную, дети – смотреть детскую, и они с Катей наконец-то остались одни. Александр, усмехнувшись ее настороженности и ошалевшему от счастья взгляду, подошел к ней, коснулся губами губ и присел рядом.

– Ну, привет, – сказал он.

– Привет, – улыбнулась герцогиня и замолчала.

– Как тебе здесь? Ты, наверное, не привыкла к бедности, Кать.

Она огляделась.

– Мне здесь спокойно, Саш. Это главное. Я больше не испытываю дикого голода. И не хочу к тебе присосаться, когда ты так близко. А ведь знаю, что бывали случаи, когда и монастырь не помогал.

– Бывали, – согласился он мрачно. Взял ее за руку, поцеловал теплые пальцы. – Теперь я тебе не нужен?

Катя вздрогнула, опустила глаза.

– Прости, – прошептала она. – Что я втянула тебя во все это. Мне так стыдно, Саш, за то, что я делала. Ты, конечно, можешь идти, я сама здесь справлюсь.

– Катя, – сказал он с насмешкой, – из всех возможных вариантов, как можно было понять мою фразу, ты выбрала самый неправильный.

У него зазвонил телефон, и Свидерский встал, погладив ее по коленке. Катерина тревожно и чуть испуганно смотрела на него. Пришла няня, принесла две кружки чая, печенье и через несколько секунд пошла с подносом в детскую – там тоже намечалось чаепитие.

Александр закончил разговор, сел рядом с Катей на диван, отпил немного чая.

– Звонил Тандаджи, – сказал он, – просит твоего согласия на то, чтобы сюда приехали пообщаться следователи. И он настойчиво советует, чтобы ты пока не связывалась с Мариной Рудлог и не говорила с ней, даже если она сама будет звонить.

Герцогиня побледнела.

– Меня посадят в тюрьму, да?

– Никто тебя пальцем больше не тронет, – отчеканил Алекс так резко, что она как-то сразу поверила. – Просто любая информация может помочь защитить королевский дом. Поговоришь с ними? Я буду рядом.

– Сегодня? Я так устала, Саш.

– Сегодня, – сказал он сочувственно. – Это не так страшно, как бродить по подземельям вместе с духами смерти. Кстати, эту историю я хотел бы услышать лично.

Катя молчала, закусив губу и что-то обдумывая.

– Саш, – он поднял брови, – а зачем ты помогаешь мне сейчас? Когда все закончилось?

– А вы подумайте, ваша светлость, – Александр легко щелкнул ее по носу. – Вроде мы договорились: ты моя любовница, я тебя балую и защищаю. Но, – он увидел, как она нахмурилась, – даже если ты больше не хочешь меня в своей постели, Катерина, я все равно продолжу тебя баловать и защищать. Похоже, это вошло у меня в привычку.

– Я же темная, – сказала она беспомощно.

– У всех свои недостатки, – Свидерский иронично пожал плечами. – Я похож на твоего мужа.

– Совсем нет, – пробормотала герцогиня убежденно.

– А я, кажется, прикипел к тебе, – признался он, положил руку ей на спину, погладил. Катя прикрыла глаза и вздохнула.

– Будешь приходить сюда?

– А какая мне разница? Здесь очень уютная спальня, – тихо сказал Алекс, забираясь ладонью под рубашку и гладя теперь уже прямо по худенькой спине. Катерина почти замурлыкала, потянулась за лаской поближе, но все еще была напряжена. – Котенок ты напуганный. Чего ты боишься, Кать? Ты же знаешь, я никогда не обижу тебя.

– Знаю, – с трогательной честностью ответила Симонова и продолжила расстроенно: – Но что я могу дать тебе? Ты сам видишь, у меня ничего не осталось. И дети всегда будут на первом месте. Я не смогу… угождать тебе, Саш.

– Это ничего, это правильно, – проговорил он мягко. – Угождать – моя задача. Позволь заботиться о тебе. И о твоих девочках. Мне этого хочется.

– Я тебя использовала, – сказала Катерина через силу и едва заметно отодвинулась, напряглась.

– Мне понравилось, – заверил Свидерский с усмешкой. Катя укоризненно взглянула на него.

– Я тебя подставила. И переспала только из-за детей. Чтобы заманить в ловушку.

– Только из-за этого? – спросил он внимательно, и она опустила глаза.

– Первый раз… да…

Голос у нее дрожал, и Алекс обнял ее крепче, прикоснулся губами к уху.

– Не гони меня, Кать, – попросил он тихо. – Мне хорошо с тобой. Дай нам шанс.

– И теперь у тебя нет секретаря, – продолжила она сквозь слезы.

– Я уже позвонил Неуживчивой, котенок. А через годик ты вернешься в университет студенткой.

– А еще я в любой момент могу сорваться снова.

– Поздравляю, – его смешок защекотал ей ухо, – я один из немногих людей, которому ты вряд ли навредишь и который всегда сможет тебя остановить.

Герцогиня беспомощно посмотрела на него.

– Не понимаю, – сказала она, – зачем я тебе. Жалеешь меня?

– Жалею, – согласился Александр. – Но дело не в этом. Все на самом деле очень просто, – он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. – Похоже, я всю жизнь ждал именно тебя, Кать.

Она долго и недоверчиво вглядывалась в него.

– Дай мне время, – попросила Катерина жалобно. – Слишком это неожиданно, Саш.

– Сколько угодно, – ответил он легко. – А сейчас подумай, что и кого тебе нужно перевезти из дома. Магический извоз к вашим услугам, госпожа.

* * *

Виктория, оставшаяся в доме фон Съедентента, посидела еще немного после ухода друзей, вздохнула, поднялась, запустила формулу левитации и потянула барона в спальню. Виктор, выглянув из кухни, тихо спросил, не желает ли госпожа Лыськова позавтракать. Она кивнула, уже поднимаясь по лестнице. Март летел перед ней, как дирижабль.

Виктория опустила его на кровать, стянула с него ботинки. Затем штаны и рубашку. Укрыла. И забралась с ногами в кресло.

Мартин спал, а волшебница смотрела на него и думала о том, как же она его когда-то любила. За необузданность, злость – он всегда был готов сорваться в драку, и это будоражило ее кровь. За совершенно животную притягательность и наглость. За взгляд, который становился голодным каждый раз, когда он смотрел на нее.

Она так любила его, что не замечала никого и ничего вокруг. Принимала его постоянные отлучки куда-то на работу, ничего не спрашивала и безоговорочно, безумно доверяла. А он ревновал к друзьям, к преподавателям и даже к каменам. Утверждал, что она флиртует и кружит всем головы. Обижался, а затем сам хохотал над собой. Так увлеченно рассказывал о чем-то новом в магической науке – размахивая руками, встряхивая головой, отчего темные волосы постоянно падали на глаза, – что у нее во рту пересыхало и хотелось снять с себя одежду и тут же отдаться ему.

Виктория, хорошая, залюбленная родителями девочка из благополучной семьи, продержалась не больше полугода. И в конце концов, когда родители уехали на прием к друзьям, позвала Мартина к себе.

– Ты уверена? – спрашивал он, словно не понимая, что она говорит. Спрашивал, а сам стаскивал, срывал с нее одежду, только иногда замирал на мгновение, прикрывая глаза. И набрасывался, целовал так жадно, с таким напором, что она стонала от боли.

В ее девичьей спальне, среди шелка и кружев, он сделал ее женщиной. Было ужасно больно, и Вики кричала, отталкивая его:

– Март, не надо, убери его, убери!!!

Он почти рычал, останавливаясь, и лицо блакорийца было таким диким, что она вздохнула и снова притянула своего первого мужчину к себе. А потом просто распласталась на кровати и смотрела, как он двигается на ней – в тенях и полосах света от уличных фонарей, на фоне атласного балдахина, с диким перекошенным лицом. Любовь захлестывала ее так, что Вики захлебывалась в этом шторме и не понимала, что происходит. Внутри горел сосуд с чудесным огнем, с пламенной эйфорией, и так много ее было, что счастье лилось слезами и выходило дрожью и жаром.

Боль была забыта после – когда он кружил Викторию по спальне и орал как безумный:

– Вики, как я люблю тебя, как же я тебя люблю-ю!

Потом бросил обратно на кровать и зацеловал всю. С пальцев на ногах до макушки. Полечил там, где саднило, и долго лежал на ее животе, поглаживая бедра и аккуратный лобок. И что-то шептал по-блакорийски – кажется, это были стихи.

Не клянусь, но люблю и любить всегда буду тебя, Хоть огонь, хоть потоп – в этой жизни ты только моя. Искушай хоть Сирены Морской дочерьми, Нет и не будет вовек для меня бесконечней любви.

Потом она возненавидела эти стихи. Так, что заставила себя забыть имя поэта, который их написал.

«Конрад Лампрехт-Вассер», – шепнула память.

Мартин ушел вечером, и только потому, что должны были вернуться родители. А Виктория осталась дома на выходные и провела субботу с родными.

Но утром в воскресенье она пришла к нему – сутки без Марта показались удушающей вечностью. Добрые студентки шепнули ей про вечеринку, кто-то обмолвился, что фон Съедентента можно найти у Стефаны, где вроде как пили до сих пор.

Знали ли они, что она там увидит? Злорадствовали ли?

В холле все еще продолжалась вялая пьянка, кто-то наигрывал на гитаре. Кто-то заржал ей вслед. Сильно пахло сигаретами и кислым алкоголем, и Вики, досадуя, распахнула дверь комнаты.

Она увидела совершенно голую Томскую с сиськами, мотыляющимися как вымя у коровы, и Марта позади нее. И почему-то эта пошлая поза, и его пьяное лицо, и расфокусированные глаза, и идиотская нежная улыбка, и визг первокурсницы вызвали такое отвращение к самой себе, что Викторию затошнило и повело. Она оперлась на дверной косяк, глядя, как губы, которые позавчера целовали ее, шептали ей стихи, двигаются, как Март пьяно мычит что-то типа: «А, Вики, это ты-ы…» Кажется, он был так пьян, что даже не понял ничего.

И она сбежала.

С тех пор стоило ей подумать о нем – и ее тошнило. Стоило увидеть – и разбитый сосуд внутри впивался в ребра и сердце такой болью, что она задыхалась. Обожающая весь мир за то, что он был в нем и рядом с ней, девочка умерла и рассыпалась пеплом.

Виктор принес завтрак тихо, чтобы не пугать уставившуюся в одну точку волшебницу, сервировал столик и неслышно удалился. Он старался не смотреть на нее: по бледным щекам прекрасной женщины непрерывным потоком лились тяжелые слезы, и при этом она не моргала, не шевелилась и, кажется, не дышала.

Боль стала источником злости. Заставила высоко держать голову. Общаться с Максом, Александром и Михеем. Заставила учиться так, что Вики чуть ли не в обморок падала от перегрузок.

Боль требовала причинить ему еще больше боли. Отомстить. И Вики стала встречаться с парнями, демонстративно, упрямо. Смеяться ему в лицо или цедить оскорбления, когда он пытался поговорить. Не отворачиваться, когда он начал появляться с другими студентками.

Но время лечит. Да и Алмаз Григорьевич, как-то сказавший ей: «Не обмани моих надежд, Лыськова», тоже стал отличным лекарем. А совместные испытания на боевках, отдельные занятия для их пятерки так сплотили друзей, что Виктория чувствовала себя почти шизофреничкой: с одной стороны, она доверяла ему безоговорочно, с другой – ненавидела.

И стало ей казаться, что он меняется. И – дура дурой – она снова стала подпускать его к себе. Мартин не прикасался к ней. Не пытался взять нахрапом. Как-то незаметно опять начались прогулки и разговоры. И то, что было разбито, казалось, навсегда, начало робко греть изнутри.

Наступало время последних экзаменов.

Впереди была целая жизнь. Которую она не мыслила без Мартина.

И на осторожный вопрос, пойдет ли она с ним на выпускной, Вики настороженно ответила «да». Мартин просветлел лицом.

– Ты не пожалеешь, – сказал он сипло. – Спасибо, Вик. За второй шанс.

После был странный разговор с Михеем, который пришел к ней подвыпившим. Мялся, рассказывал о том, как хочет уйти в армию, – и внезапно предложил ей стать его женой. Она так удивилась, что рассмеялась. Нет, она знала, что все – и Макс, и Алекс, и Михей – немного влюблены в нее, но это все было несерьезно. Почти шутливо.

– Ты думаешь, Кот женится на тебе? – с пугающей трезвой злостью спросил друг. В груди закололо, и она начала задыхаться. – Да он поспорил на тебя. Давно поспорил, Вик. На то, что ты будешь с ним. А Март такой человек, сама знаешь, он не может уйти из драки проигравшим.

– Убирайся, – проговорила Виктория севшим горлом. – Уходи, Михей. Уходи.

– Это правда, – рявкнул он, – ты можешь посмотреть. Я покажу тебе, – он постучал пальцем себе по виску. – Вик, родная, зачем он тебе? Я всегда буду любить тебя. Всегда.

Он едва успел выставить щит – Вики ударила Тараном. И заорала:

– Пошел вон!!!

Михей убрался, а она осмотрела разрушенную гостиную совершенно сухими глазами. Ее снова мутило, и снова, как тогда, свежесодранная рана резала сердце льдом. Было так больно, что ей казалось, она сейчас умрет.

То, что он сказал, не было ложью.

А назавтра случился выпускной.

Потом Михей, трезвый, серьезный и виноватый, уговаривал ее, убеждал, каялся. Орал, что он идиот и предатель. Просил простить. Сжимал кулаки и твердил, матерясь: тебя он любит, тебя одну, а я сука последняя, Вик, черт попутал, не слушала бы ты меня! Ну что ты! Да давно это было, да он жить без тебя не сможет!

Он смог. И она смогла. Так и жила – вопреки. Со временем равнодушие стало привычным, работа вышла на первое место, дороги с друзьями разошлись.

Со временем Виктория поняла, что больше не вынесет боли. Что третий раз станет для нее последним. И что единственный способ избежать этого – бить первой. Она и била, и относилась к Мартину словно к так и не выросшему мальчишке, с его тупыми шутками, подколками, бесконечными женщинами и разгульным образом жизни.

Но сейчас перед ней лежал человек, которого она, кажется, не знала. Не знала, насколько он силен – вряд ли кто-то другой мог бы хоть пару секунд продержаться против огненной смерти. Не знала, как он может быть тих и беспомощен, когда настолько измотан. И еще. В ней совсем не осталось злости.

Слезы текли и текли – а Виктория тяжело вздыхала и жалела и себя, и его, и прошедшую жизнь, и тех, кем они были и кем так и не стали. И, скорее всего, уже не станут.

Суббота, 31 декабря, Иоаннесбург

Пятая принцесса дома Рудлог научилась предчувствовать надвигающиеся кошмары. Цветные картинки спокойных снов словно подергивались мутной пленкой, замирали и рассыпались чернотой. А Алину затягивало в пустоту. Она будто бы с размаху падала с огромной высоты в беспамятство и безразличие. А потом постепенно включались органы чувств. И принцесса начинала ощущать окружающий мир.

Мокро. И вязко. Теплая грязь.

Вонь. Как от застоявшегося болота летом. И страшная жажда – так хочется пить, что можно умереть.

Головокружение. Никак не получается сфокусировать взгляд. Тяжелый спертый воздух, которым трудно дышать.

Стальное небо над тобой – или чуть фиолетовое, с праздничными всполохами озона, если попадаешь сюда ночью. И две луны. Далекие, идущие одна за другой и не круглые, похожие на ноздреватый белый картофель. За одной из лун тянется светлый хвост, и звезды видны очень плохо – наверное, спутник успел намотать вокруг планеты пылевую вуаль.

Непривычно неуклюжее тело. Руки словно выворачивает назад, если пытаешься встать, ноги не слушаются. Зато глаза, когда зрение восстанавливается, работают великолепно. Ночью ты видишь так же хорошо, как и днем – на несколько километров вокруг. И, куда ни глянь – ровная, словно стол, луговина, с кочками из какой-то острой травы.

Трава режет по-настоящему. И боль настоящая – Алина проверяла, вытянув пальцы и попытавшись сорвать пучок сизой растительности.

Далеко впереди, насколько ты можешь видеть сквозь былье, – странный гигантский лес, похожий на тропический, с высокими деревьями, точно как толстый кряжистый бамбук, увитый лианами. Сбоку – низкая гора со столбом дыма над ней. Вулкан. Ночами он освещает небо красным пятном, и, если присмотреться, можно увидеть на облаках еще несколько таких же далеких пятен. Рядом с вулканом видна полоса беловатой воды, словно там очень соленое озеро или меловой карьер размером с море.

Дожди здесь жестокие, страшные. Настоящие тропические грозы. И молнии бьют низко – один раз принцесса попала в кошмар во время такой грозы и лежала, сжимаясь в грязи, закрывала голову руками и ловила ртом воду.

Ты голая. Нет никакой одежды. Но это неважно, потому что двинуться ты все равно не можешь.

Иногда ты слышишь, как над тобой проносятся огромные существа или кто-то тяжело проходит рядом. Или видишь на горизонте огромные силуэты, похожие на гигантских насекомых, сбившихся в стадо.

Каждый раз ты просыпаешься на одном и том же месте, в грязевой колыбели, и замечаешь следы от своих рук, примятую траву там, где в прошлых кошмарах пыталась перекатиться и встать.

Очень страшно; тело не справляется с нутряным ужасом из-за собственной беспомощности и ощущения, что это место с ненавистью пытается вытолкнуть тебя отсюда. И лишь иногда словно кто-то касается тела ласковым и любящим взглядом, от которого проще дышать и мысли приходят в порядок.

А как только начинаешь двигаться, пытаясь приподняться, и выбиваешься из сил – тут и просыпаешься у себя, в своей кровати, и нет ничего желаннее этого пробуждения.

Вот и в ночь с пятницы на субботу, ближе к утру, принцесса Алина снова почувствовала приближение кошмара. Как всегда, запаниковала, стала дергаться, пытаться проснуться, но сон не отпускал, рассыпаясь чернотой, – а затем одним ударом выкинул ее под стальное небо, так быстро, словно бездна сделала бросок, будто кобра, и заглотила ее.

Очнулась Алина днем, под ослепительно белым солнцем, так нещадно палящим, что от окружающего полуболота поднимался дурно пахнущий пар, создавая мутноватое марево. Вдали, от горы и полосы воды за ней, шли грозовые тучи – низкие, фиолетовые, гулко рокочущие. В равнину били молнии, и косой ливень за какую-то минуту плотной пеленой закрыл обзор на вулкан.

На сей раз все было как-то непривычно. Очень быстро восстановилось зрение – раньше принцесса долго лежала, наблюдая только цветные пятна перед глазами. И слышала сейчас куда четче. И, самое главное, увереннее ощущала тело.

Алинка попробовала пошевелиться – и достаточно легко перевернулась на живот. Плечи заныли, будто она вывихнула их.

– Ну, – пробормотала пятая Рудлог и сама испугалась звука своего голоса, потому что раньше говорить не удавалось. – Смелее. Если хочешь домой.

Она оперлась о кулаки, которые тут же ушли в грязь. Приподнялась, по плечам что-то скользнуло – принцесса скосила глаза и с изумлением увидела светлые волнистые пряди, испачканные в грязи.

В грязи была и она вся. Алина с трудом поднялась на колени и осмотрела себя.

Тело было чужим. Грудь меньше, острее, бедра другой формы, и кожа светлее. И волосы такие длинные, что в них путаются руки.

Гроза гремела уже совсем близко, принцесса испуганно заозиралась в поисках укрытия – и заметила то, чего не видела ранее, пока лежала. Прямо на нее неслось, убегая от ливня, стадо огромных насекомых, похожих на тха-охонга, которого Алина видела на записи из бального зала. Под их лапами брызгали комки грязи и травы, и бежали они к лесу, впиваясь в землю передними ногами-лезвиями, похожими на зазубренные ножи.

Принцесса пискнула, попыталась встать – но слабые ноги заплелись, подвели, и Алинка неуклюже взмахнула руками и свалилась боком в чвякнувшую жижу, лицом к надвигающимся чудовищам. Скорчилась, обхватила себя и заплакала от страха.

Мимо пронеслась первая тварь размером с грузовик – принцесса отчетливо увидела и муравьеподобную башку, и панцирь, и сочленения суставов, – и тут же раздались свист и грохот. Мимо нее проносилось стадо инсектоидов, втыкая в болотистую почву лапы, и Алинка только вздрагивала и плакала беззвучно, когда страшные лезвия пролетали прямо над ней.

Когда все затихло, когда она уже подумала, что все, спаслась, – один из убегающих вернулся. Она не видела его, но слышала – и застонала, пытаясь отползти от посвистывания и щелканья, заглушаемых звуком первых капель ливня и грохотом молний. Алина с трудом волочила тело по острой траве, уперлась в выросшую перед лицом кочку, замерла и затаила дыхание, тихонько поскуливая. В нос ударил мощный запах муравьиной кислоты, свист раздался, казалось, прямо у ее макушки – и тут разверзлись небеса и ударила гроза.

Существо в спешке убегало, оглушительно топая. А над принцессой из низких туч били бесконечные молнии, и воздух щипал электричеством, и луг поплыл, покрылся водой – она заливалась в ухо, добралась до ноздрей, и Алина, леденея от собственных движений, повернулась лицом к бушующему небу и открыла рот. Жажда оказалась сильнее страха.

Вода здесь была с кисловатым привкусом, словно в нее брызнули сок лимона. Но главное, что она была, и ее можно было пить – и Алинка глотала, размазывая ее по грязному лицу, и с ужасом смотрела прямо на тучи, по которым паутинкой пробегали белые разряды, вдавливая принцессу в землю оглушающим громом. И твердила себе, как молитву: «Это сон. Ничего случиться не может. Я сплю. Сплю».

Гроза уже вечность выла и терзала землю – от вспышек и жестких струй заболели глаза, и холодно стало, а вода все прибывала и прибывала. Но наконец грозовой вал ушел в сторону леса и снова выглянуло солнце. И потянулись вверх, к серым прозрачным небесам, острые языки тумана.

Алина снова приподнялась, всхлипывая, – еще никогда кошмар не длился так долго. В животе заурчало – то ли от страха, то ли от голода, – и она чуть не сорвалась в истерику – настолько настоящим все казалось на этот раз.

Опять попыталась встать, увязая в жидкой грязи, скользя по ней коленками и локтями. Наконец и это удалось, и принцесса выпрямилась, расставила руки для равновесия и глубоко вдохнула плотный воздух, чувствуя, как стекают по телу потоки грязи.

Что-то щекотало спину, слишком жесткое для волос, и Алинка, стараясь не упасть, кое-как завела руку за плечо, нащупала странную мокрую тряпку, потянула ее – и взвизгнула от боли. Изогнулась, попробовала дотянуться сбоку. Зажала в кулак, удивляясь непривычным ощущениям – она будто касалась своей кожи и чувствовала прикосновение пальцев. И вытащила пойманную «тряпку» вперед.

А потом долго и тупо смотрела на то, что оказалось в руке.

Там был пух. Грязный, длинный, тонкий, рыжевато-черный пух. Он покрывал длинное сжатое крыло – и это крыло совершенно точно было частью ее тела, потому что вдруг прострелило плечо, и от этой боли крылья – ее крылья! – вдруг захлопали суматошно, забили по спине, по бокам, и принцесса не удержала равновесие, снова свалилась, подвернув под себя новообретенную конечность и взвыв.

– Да что же это такое! – пробормотала она, отдышавшись. Зажмурилась, смахнув слезы, и пожелала проснуться. Поскорее.

Но ничего не получилось.

Пришлось встать и брести к лесу, увязая в болоте и чувствуя, как яростно печет солнце, как нагреваются макушка и плечи, несмотря на длинные волосы. Надо было идти, потому что еще немного, и она здесь точно изжарится.

Алина кое-как натянула на голову уголочек крыла – мышцы были непослушными, как бывает в занемевшей ноге, и приходилось придерживать его рукой. А когда она пыталась им пошевелить, получалось только беспорядочное дерганье и хлопанье, как у испуганной курицы. Словно у птенца, учащегося летать.

Алина шла по вспаханному тха-охонгами затопленному лугу, а лес был все так же далеко и почти не приближался. В голову то и дело ударяло какое-то далекое жужжание, и перед глазами снова все плыло. А жужжание приближалось… и вдруг будто струна лопнула, и принцесса отчетливо услышала:

– Госпожа, госпожа, просыпайтесь… завтрак скоро… Да как же добудиться-то? Госпожа… Ваше величество, как хорошо, что вы здесь! Простите, что попросила позвать… вот… Разбудить не могу.

У Алины резко закружилась голова, и она остановилась, покачнулась от странных, почти безумных ощущений.

Ко лбу словно прикоснулась теплая рука – перед глазами сразу все потемнело, – и пятая Рудлог распахнула глаза, увидев склонившуюся над ней обеспокоенную Василину, и потянулась к ней, схватилась за ладонь, задыхаясь от крика и боясь, что ее снова утянет обратно. Потому что одновременно со своей спальней она видела ослепительное белое солнце и далекий тропический лес и ощущала грязь под ногами. Тело прошило теплом – и кошмар выпустил ее и тут же подернулся дымкой, забываясь, уползая за эмоции, за счастье, за облегчение.

– Какая ты холодная, – встревоженно сказала Василина. Выглядела она очень усталой. – Заболела, Алиш?

– Нет, – жалобно ответила принцесса, подползла к краю кровати и прижалась к сестре, обхватив ее за бедра. – Кошмар приснился. Опять. Мне почему-то часто стали сниться плохие сны, Вась.

Королева присела на кровать, кивнула горничной, отпуская, и крепко обняла вцепившуюся в нее Алинку. И пятая принцесса затихла, постепенно согреваясь. И перестала плакать.

А королева долго гладила ее по спине и не могла, не имела сил оторвать от себя этого испуганного ребенка. А нужно было: фамильное чутье, тревожившее ее уже более часа, вдруг оформилось в осознание, что Марина здесь, рядом. Что она вернулась.

Рана в боку ныла и дергала, но все оказалось не так страшно, как я думала. Горячий душ смыл мои слезы, оставив голову пустой, и я, стараясь не шевелить левой рукой и не тревожить бок, яростно терла себя губкой, убирая сажу и копоть. Вода на пол лилась черная, грязная, оставляя жирные следы, и я почти заснула там. Очнулась от того, что стала сползать вниз. Пошатываясь и зажимая рану ладонью, вышла из душа и оперлась о мраморную плиту перед зеркалом. И только потом решилась осмотреть себя.

От вида разорванной кожи замутило, и вдруг ударила боль.

Вода сняла засохшую корку, и кровь текла по бедру, капала на плитку пола. Летающее чудовище прихватило своим крюком кожу, порвало мышцы, но, слава богам, несмотря на мою худобу, не задело внутренние органы и не проникло в брюшную полость.

Нужно было сразу идти к врачам. Я разогнулась – страшно кружилась голова, – потянулась к красному полотенцу с нашим гербом и, кое-как укутавшись, вышла в спальню.

Меня уже ждали, и лица старших сестер не предвещали ничего хорошего.

Василина и Ангелина шагнули ко мне одновременно, сжали в объятьях; Вася заплакала, Ани так вцепилась в плечо, что еще немного – и проткнула бы не хуже стрекозы.

Отпустили. Я стояла, глядя на них, они смотрели на меня – и тишина становилась звенящей, и очень хотелось опустить глаза.

– Ты даже не подумала зайти и сказать, что все в порядке, – сквозь слезы, очень зло произнесла Василина.

Я села на кровать и обхватила голову руками. В боку разгорался пожар.

– Ты подставила всех нас. Нарушила свое слово.

– Вась, я… Прости.

– Детский лепет! – крикнула она и глубоко вздохнула, чтобы остановить рыдания. Вот от кого я не ожидала. Стоящая рядом Ани смотрела так, что хотелось спрятаться, но именно от нее я ждала разноса.

– Детский лепет, – повторила Василина твердо. – Как ты могла, Марина? Как ты могла? Как теперь доверять тебе? Ты поставила под удар не только себя, но и всю семью!!! Я думала, в твоей голове есть хотя бы немного ответственности!

Она сжимала кулаки и повышала голос, а я нехотя косилась на нее. Сказать, что ранена, – точно убьют.

– С этого дня, – сказала Василина яростно, – никакой работы. Никаких выездов. Ты сидишь во дворце до тех пор, пока мы не будем уверены, что ситуация с темными разрешилась. И видят боги, если мне понадобится запереть тебя в камере, я это сделаю! В твоей голове больше глупости, чем у Каролины!

Я начала злиться.

– Ты забыла, что я не маленькая девочка, чтобы ставить меня в угол, Вась, – очень четко проговорила я.

– Я, – жутким тоном ответила она, – имею право решать, что ты можешь, а что нет, Марина.

– Не имеешь, – голос мой сипел и срывался. – Ани оговаривала, что мы можем жить как хотим.

Василина как-то нехорошо сощурилась – но тут Ангелина взяла ее за руку. И шагнула ко мне. Я едва удержалась, чтобы не поежиться от светлого взгляда ее ледяных глаз. Сестра подавляла, несмотря на то что была меньше меня.

– Я, – проговорила она с таким презрением, что мне захотелось орать и кусаться, – крайне разочарована в тебе, Марина. И я поддержу Василину.

Я начала задыхаться. Вскочила, забыв про боль и пережитый страх. Меня – под домашний арест?!

– Мне двадцать три года, – рявкнула я, – и пока за эти годы семья не давала мне ничего, кроме понимания, что я у вас кривое колесо! Я с шестнадцати лет зарабатываю себе на жизнь, и мне нахрен не нужны ни этот статус, ни ваша опека! Идите к черту, сестрички! Вы даже не дали мне объясниться!

– Марина. Закрой рот, – сухо процедила Ани.

– А то что? – внятно и с вызовом спросила я и увидела, как она дернула рукой, словно хотела влепить мне пощечину.

Воздух похолодел.

– Катя – одна, ей никто не пришел бы на помощь, – я попыталась дышать глубоко, потому что на язык уже просились слова, которых мне не простят. Рана стреляла болью. – Я не могла ее оставить. Да как вы не понимаете! Я бы не простила себе, если бы ее убили!!!

– Катя – не член семьи, – тяжело проговорила Ани. Она даже отошла на несколько шагов – видимо, боролась со своими искушениями. – А ты – не боец и не спецназовец и можешь только помешать в таких ситуациях. Ты ответственна перед семьей, перед страной, перед нашими предками. И в таких случаях приходится принимать нелегкие решения. И да, – она повысила голос – и он сорвался в конце, – нести ответственность за последствия этих решений всю жизнь! Всю жизнь, Мари, – добавила она убежденно. – Василина этим занимается каждый день, от ее решений каждый день зависят жизни людей! А ты – разве ты настолько глупа, чтобы не понимать этого? Или Катерина для тебя ближе родных?

– Почему мне нужно делать выбор? – спросила я дрожащим голосом. То ли от холода, то ли от потери крови меня начало трясти.

– Ты представляешь, что было бы с нами, если бы тебя убили? – тихо и страшно спросила Василина. Она уже не плакала – стояла неестественно ровно, кусая губы и обхватив себя руками. – А если бы они начали шантажировать меня тобой? Поставили бы перед выбором, трон или ты?

– Ну надо ведь принимать нелегкие решения, – едко сказала я, – пришлось бы выбрать трон. Ты бы поплакала немного, конечно, но что делать…

Я увидела только, как Вася расширила посветлевшие глаза, как-то судорожно вздохнула, побелела, махнула ладонью – и меня унесло к стене, впечатав в камень. От шока и боли сознание начало уплывать, и я перестала видеть – только слышала глухие отдаляющиеся голоса.

– Боги, боги, Марина!!! Я не хотела! Марина!!! – отчаянный голос Василины.

– Она ранена, Вась. Смотри. Осторожнее.

– Ани, я не хотела, не хотела! – рыдания и какой-то жуткий сип. Руки, трясущие меня, прижимающие к теплому телу.

– Я зову врачей. Успокойся. Успокойся, Вась.

Старшая сестра, как всегда, собранна.

– Ненавижу ее! Боги, как я ее ненавижу! Я поседела за эту ночь!!! Мариша, Мариша, – рыдания, укачивания, – милая, прости… Я так за тебя волновалась! Какая же ты дура! Как мне хочется тебя убить! Мариша… сестренка… малышка моя…

Я хочу сказать, как мне горько и обидно, но вместо этого изо рта течет слюна, я захлебываюсь кашлем и хриплю. Венценосная сестричка что-то выговаривает мне, причитает, качает – долго, больно, – затем меня куда-то несут. Открывают веки, светят в глаза. Белый человек надо мной похож на смерть, только у смерти не может быть такого встревоженного лица.

– В операционную! Бок жжет – его стерилизуют, вена ноет – в ней игла.

Анестезия, но я все чувствую. Как меня чистят, как шьют. Боль бесконечна, а у меня перед глазами – сотни чудовищ, странные высокие леса с огромными деревьями, две луны на небе и Алинка с повисшими черными крыльями на руках у какого-то мужчины. Вася, поднимающаяся из лавы и взрезающая себе вены. Ангелина, парящая птицей над горячим песком, и волна огня, расходящаяся от нее. Высокий красноволосый мужчина идет к ней сквозь этот огонь – его кожа покрывается ожогами, его волосы сгорают в пламени. Что это? Страхи, метафоры, картины будущего или прошлого?

Становится горячо – я тону в лаве, захлебываюсь в ней, а огненный бык вгрызается в мое тело там, где рана, и вырывает кусок мяса.

– Мартин, – сиплю я, потому что моего друга, моего дорогого мужчину разрывает на куски огромная стрекоза.

– Я – это навсегда, – говорит он мне обескровленными губами и нежно целует в уголок рта.

– Добавить анестетика!

Бред заканчивается писком аппаратуры – я вижу волны звука, синие, желтые, красные, они подбрасывают меня вверх-вниз, все выше и выше – и я улетаю куда-то в темное небо, с которого глазами-звездами смотрит на меня Люк.

Пятница, 30 декабря, Форштадт

С утра Люк отдался в руки виталиста. Голова трещала, есть не хотелось – поганый алкоголь подавали на форштадтском балу. Маг быстро вывел остатки похмелья из организма, и теперь Дармоншир, приняв ванну, жадно пил воду, пока перед ним выставляли завтрак. Не хотелось предстать перед княгиней с опухшей мордой.

Леймин, выслушав его, покачал головой.

– И чего вы добились? Если Дьерштелохт не идиот, то все понял.

– Вот и прекрасно, – невозмутимо откликнулся Люк, допивая вторую чашку кофе. – Время обдумать и засуетиться у него было. Сегодня предложу ему встретиться наедине. Там-то и повяжем.

Он поднялся.

– Щиты обновите, – хмуро напомнил старый безопасник.

– Некогда, Леймин, – нетерпеливо отмахнулся его светлость. – Надо вспахать и засеять вторую линию. У меня сейчас утро, посвященное музыке. Если потом успею, то загляну к прекрасной Виктории.

Старик поднял глаза к потолку и покачал головой.

Пятница, 30 декабря, Форштадт

Очнулся Люк от потока ледяной воды и чуть не взвыл: голова раскалывалась так, будто по ней булыжником приложили. Находился он в той же комнате, в которую зашел с продажной шлюшкой. Голый, привязанный к стулу. Его вещи деловито распарывали на широкой кровати напротив, а прямо перед ним стоял Альфред Дьерштелохт, скрестив руки на груди.

– Какая встреча, – просипел Люк и слизнул воду со щеки. – А вы затейник, барон. Правда, это я вас ждал к себе в гости, а не наоборот.

Блакориец, не меняя выражения лица, врезал герцогу по морде – сразу пошла носом кровь, а в многострадальной голове зазвенело.

– Это за чистку сапог, – пояснил барон невозмутимо и пнул Люка в живот. Кембритч замычал – стул упал назад, и опять его светлость приложился затылком. Руки придавило собственным весом и, кажется, вывихнуло запястья.

– И за угощение спасибо, – простонал Дармоншир. – Всегда говорил, что блакорийцы – гостеприимный народ.

– Поднять, – приказал Дьерштелохт вполголоса, и один из распарывающих одежду, поднапрягшись, поставил стул прямо. Люк задыхался от текущей из разбитого носа крови, сплевывал ее сквозь зубы.

– Итак, – сказал блакориец, – зачем вы приехали в Форштадт, герцог?

Люк снова сплюнул и усмехнулся. Потрогал языком передний зуб – шатается или нет.

– Так вы из-за этого не дали мне порезвиться, барон? Вы просто спросить не пробовали? На кубок по трасфлаю, представляете?

Сейчас ударили больнее – в колено, – и Люк долго стонал сквозь зубы, загребая ногами и смаргивая слезы.

– Конкретизирую вопрос, – так же ровно проговорил Дьерштелохт. – С какой целью вы пытаетесь сблизиться с княгиней, проникнуть в окружение князя и избавить его от моего присутствия?

Люк тяжело дышал, запрокинув голову, – от боли и слабости начало тошнить. Чертов безалаберный идиот!

Со следующим ударом он обмяк, расслабился, закатил глаза и даже рот приоткрыл. Труднее всего было не орать от боли и не сжимать зубы.

Ему приложили пальцы к шее.

– Жив.

– Подохнет тут у нас, начальник. Скандал будет, рыть начнут.

– Не начнут. Я все устрою. Рейли, что с ментальным сканированием?

Ладони на висках – и Люк старательно вообразил перед глазами и в голове черноту и пустоту.

– Блок у него, господин Дьерштелохт. Не пробить.

Что делать, Кембритч, что же делать? Маячок наверняка нашли, как и нож. Одна надежда, что Леймин сейчас сюда с группой ворвется. Руки связаны сзади, болят. Башка не варит. Боги… если выберусь, клянусь, буду осторожнее… Черт, кого ты обманываешь, Кембритч? Сейчас убьют ведь… хотя, если бы хотели, убили бы уже, что мешает? Странное поведение для заказчика… странное…

В горле скопилась кровь. Люк терпел сколько мог, но закашлялся.

– Подлечи его. Нужно, чтобы мог отвечать на вопросы.

Тепло и покалывание от виты. Перед глазами все расплылось, начало клонить в сон – но снова на Люка обрушилось ведро холодной воды. Его собственный нож мелькал в руках блакорийца: тот играл им, щелкал, складывал-раскладывал – и порхала в пальцах стальная бабочка-убийца.

Думай, Кембритч, думай.

В окна бил ветер со снегом, за стеной протяжно застонала женщина, и Люк скосил глаза, дернул уголком рта и захохотал. «Убит в борделе» – какая сочная эпитафия, описывающая всю его жизнь.

– Весело? – осведомился барон. – Мы долго можем тут смеяться, ваша светлость, но в результате вы обязательно мне все расскажете. Зачем вам броня под рубашкой? Откуда маячок в рукаве и нож в скрытом кармане? Что вам нужно от меня и от Форштадта? Ну? – Дьерштелохт зашел Люку за спину и провел лезвием по его шее, нажал острием в плечо, прямо над нервным узлом – знает, куда бить, чтобы было больнее всего. По спине потекла кровь. – Нажать? – поинтересовался блакориец.

– Только нежно, – пробормотал Люк и заорал, заскулил от боли, снова забился в веревках так, что стул поехал в сторону. Левая рука онемела.

Барон вынул лезвие и похлопал по ране ладонью.

– Герцог, простолюдин, – сказал он небрежно, – а кровь красная у всех. Ничего не хотите сказать, Дармоншир?

– Хочу, – прошептал Люк, сглатывая. Ком страха в груди начал расти, и его светлость едва успел сжать челюсть, чтобы не застучали зубы. Звук от бьющего в окна ветра вклинивался в голову, как дрель: выключите! – хотелось заорать, – выключите чертов звук!

– Ну? – спросил барон. Обошел пленника, склонился к лицу: Люк силился что-то сказать, но рану на плече дергало, и в голове опять плыло.

– Вы покойник, барон, – прошептал Кембритч и плюнул во врага кровью. Тот вытерся, покачал головой и наотмашь, резко ударил его ладонью по губам.

– Я, Дармоншир, обязан служить. А вы отчего упрямитесь? Ведь это всё, – он щелкнул окровавленным ножом, – цветочки, сами понимаете. У вас ведь есть мать? Сестра? Брат? Не выйдет получить информацию от вас – расскажете, когда их будут резать на ваших глазах. И, поверьте, вас не найдут. А если, – он усмехнулся, – мы привезем сюда эту Рудлог, с которой вы в беседке обжимались? Думаете, нет лазеек, раз она сестра королевы? Всегда есть. Получится ли у вас молчать, когда ее будут тут расписывать на пятерых?

Вот теперь у него получилось ударить по-настоящему. Люк закаменел, слушая стоны женщины за стеной и вой ветра. В голове шумело, стучало, словно молотом, а каменеющие мышцы сжались в единый спазмированный комок: герцог захрипел от боли, сглотнул, – его забили судороги, он заорал, выгибаясь на стуле. Задребезжало, застучало окно – и ставни вынесло, а в комнату ворвался поток воздуха такой силы, что людей расшвыряло, как кости, вышибло дверь. Люка вбило вместе со стулом в стену с таким грохотом, что стул треснул, развалился, и герцог, пытаясь не орать от боли в выворачиваемых суставах, увидел, как поднимается от урагана кровать и валится прямо на него.

Клуб затрясло – вокруг стоял такой гул, что уши закладывало. Кричали люди, визжали женщины. А Люк, дезориентированный, слабый, вытащил из-под себя действующую руку с обломком стула, впился в веревку зубами, пытаясь ослабить узел. Не получалось. Он дергал, сжимая пальцы, шипел, понимая, что передышка заканчивается. Ветер стихал.

– Ваша светлость! Ваша светлость!

Кровать подняли, и Дармоншир сжался, зажмурился, улыбаясь разбитыми губами, – по глазам просто полоснуло ярким светом. В комнате слышались удары, стоны.

– Леймин, – сказал он, пытаясь открыть глаза и проморгаться, – вы немного опоздали.

У безопасника, разрезающего веревки, было такое лицо, будто он готов завершить начатое блакорийцем. Люк оглядывался: полная комната народу с оружием, в масках, скрученные форштадтцы, разгром, ледяной ветер, гуляющий по помещению.

– Что здесь такое? – раздался пьяный голос Инландера. Его сиятельство заглянул внутрь, осекся, замотал головой. – Черт, Дармоншир, что это значит?

– Мы с бароном, – сказал Люк сипло, – стеснялись вам сказать, что мы любители жестких игр. Вы не против, если мы с ним продолжим у меня? Забирайте, – он кивнул головой на Дьерштелохта. Повертел головой, принял из рук понимающего Леймина простыню, кривясь от боли в руках, обвязался ею.

– Я п-против! – категорически заявил принц.

– Ваше сиятельство, – раздраженно прервал его Люк и снова сплюнул кровь, – ваш цепной пес напал на меня, пытал, угрожал моим близким. Если бы не предусмотрительность моей службы безопасности, меня бы, возможно, не было бы уже в живых. И у меня один вопрос: он это делал по вашему приказу?

От Инландера-младшего пошла волна недоумения, удивления, возмущения. Не в курсе. Этот не в курсе.

– Вы же не хотите скандала? – продолжил Люк. – Дармоншир – не последнее по значению герцогство в Инляндии. Если вы против, я буду вынужден предать случившееся огласке. Только из уважения к вам и вашей супруге и нежелания беспокоить его величество Луциуса я предлагаю решить это дело тихо. Я выясню мотивы барона и, если захотите, верну его вам. Сами определите взыскание. Если вы тоже будете молчать, конечно. И друзья ваши. Если будут интересоваться, где милейший Дьерштелохт, – скажете, что он срочно попросил отпуск и уехал, о причинах не сообщил.

Кажется, какое-то понимание о политических последствиях в Инландера-младшего все же вбили. Ибо он задумался, оперевшись на выломанный косяк, и затем обернулся: по взволнованным голосам было понятно, что на втором этаже собралась толпа народу.

– Все пошли вон! – заорал Лоуренс Филипп. – В свои комнаты!

Застучали по полам ноги, затихли голоса. Принц, почти протрезвевший, внимательно смотрел на Люка, оценивая его потрепанный вид, на пятна крови на полу.

– Оставьте Альфреда в живых, – попросил он. – Он верно служил мне, и я верю, что это какое-то недоразумение. И да, я планировал утром выкупить его у вас обратно. По пьяни предал друга. Прости, Альфред.

Люк посмотрел на барона – тот, с вывернутыми за спину руками, с заклеенным уже ртом яростно сверкал глазами.

– Я подумаю, – пообещал Дармоншир, задумчиво потрогав разбитый нос. – Я хорошо подумаю, ваше сиятельство.

Под молчание и мрачные взгляды князя барона вместе с его людьми вывели из клуба. Ураган, налетевший так внезапно, уходил дальше, на столицу, уже ослабев, лишь сыто и глухо ворча громом и сверкая в ночном небе молниями. Под ногами чавкал мокрый снег; удивительная гроза пришла сюда. Дождевая – зимой.

Задержанных погрузили в фургон, а Люк дохромал до стоянки, плюхнулся на заднее сидение роскошного автомобиля прямо в покрытой пятнами крови простыне и застонал, откидывая голову на спинку.

Открылась дверь. Рядом сел Леймин. Засопел грозно.

– Молчите, Жак, – попросил Люк слабо. – Дайте лучше сигарету… да-а-а-а… а-а-а-а-а, – он затянулся, закашлялся, снова затянулся. – А коньячку нет?

Безопасник с непроницаемым лицом достал фляжку, открутил крышку и поднес к губам хозяина. Машина тронулась. Люк лакал коньяк – разбитые губы так щипало, что опять выступали слезы, но тело согревалось, отпускало от позорного страха. Отстранился, снова затянулся. Покосился на безопасника.

– Молчите, – опять попросил он. – Все равно вы не скажете ничего матернее того, что я уже сказал себе.

Помолчал, докурил сигарету, выбросил ее на мокрые улицы Мьелнхольна. Из бара, мимо которого они проезжали, раздавался смех, кто-то играл на гармошке и пел витиеватые народные песни. Люка начало укачивать, но он упрямо вытряхнул из пачки еще сигарету, вставил ее в зубы дрожащей, ноющей рукой. Поправил простыню.

– Спасибо, Леймин, – сказал он. – Спасибо.

– Как вы поняли, что нужна помощь? – спросил герцог через несколько минут у безопасника, завершившего отдавать приказы по телефону. – Маячок?

– Если бы, – пробурчал старик. – Маячок сейчас в княжеском замке, видимо, нашли и отправили его туда телепортом. Мы посчитали, что вы все переместились в гости к князю, тем более что на прослушке тоже тишина пошла, а в замке стоит глушитель сигнала. Насторожила перед отключением возня какая-то… но подумали, что вы забавляться начали, ваша светлость, – Леймин виновато взглянул на Люка.

– У меня женщины обычно громко реагируют, – усмехнулся Люк. – Это на будущее, Леймин.

– Буду знать, – буркнул тот с неловкостью. – Отправил я наблюдение и к воротам замка, на всякий случай оставил двух человек у борделя. И правильно сделал: один сметливый насторожился, что на втором этаже окна зажигаются, гаснут – не похоже, что в здании нет клиентов, – и попросил у меня разрешения разведать… обстановку.

– Премию ему, Леймин, – попросил Дармоншир.

– Организуем, ваша светлость. Пока он пробирался через забор, чтобы охрана не засекла, пока по саду полз… пока окна проверял – на первом этаже уже никого, пока ко второму лез… Короче везде темень, и только в нескольких горит свет. Он туда – а там вас, ваша светлость, метелят. Отполз, сообщил нам. Я сразу группу захвата отправил к нему через Зеркало, сам прошел, за нами машина выехала. Хорошо, что успели. И гроза подсобила.

– Это верно, – согласился Люк, морщась от боли в плече. – Очень хорошо, что успели. А то по глазам милейшего Дьерштелохта было видно, что он уже близок к тому, чтобы лишить меня потомства. Клянусь, я никогда не думал, что могу так сильно хотеть детей.

И он нервно засмеялся над собственной шуткой, не обращая внимания на мрачный взгляд старого безопасника.

Воскресенье, 1 января, Иоаннесбург

Я очнулась, когда за окнами было темно; мерно пищал аппарат у койки, бок оказался наглухо заклеен повязкой, во рту было сухо и кисло.

– Марина Михайловна, – жизнерадостно сказал кто-то рядом, – вот и прекрасно, вот вы и проснулись. Снова вы у нас.

Я повернула голову – знакомая медсестра, ухаживающая за мной после коронации Василины. Только я никак не могла вспомнить ее имя.

– Сейчас воскресенье, семь вечера, – она ободряюще улыбнулась. – Возможны небольшая слабость и тошнота после анестезии.

– Знаю, – просипела я и закрыла глаза.

Среда, 4 января, Инляндия

– Когда я буду иметь удовольствие видеть вас снова? – с едва заметной усмешкой спросил герцог Дармоншир у невесты, ощущая на едва поднывающем еще локте твердость ее ладони. Сегодня был запланированный выход в свет – они посещали скучнейшую выставку детских работ из художественных школ герцогства, и Люк, чтобы не заснуть на ходу, развлекался, наблюдая за спутницей. Напряжение последних недель приучило его мозг к нагрузкам, а бессмысленность текущего занятия почти отправила ум в анабиоз.

Ангелина мыслями явно витала где-то далеко, и настолько несобранной герцог видел ее впервые. Хотя даже в таком состоянии она по самодисциплине могла бы дать фору любому изнуряющему себя аскезой тидусскому монаху.

– К сожалению, – ответила принцесса тем самым ледяным тоном, который, будучи усилен в мегафон, наверняка стал бы причиной похолодания климата, – не могу вам точно сказать. Мой секретарь известит вас не менее чем за три дня до встречи. Чтобы вы распределили время.

– Дела? – поинтересовался его светлость небрежно. Не то чтобы ему это действительно было интересно.

Она не ответила, снова задумавшись о своем, и Люк прибег к запрещенному приему – приблизился, наклонившись почти к ее уху, и понизил голос:

– У вас проблемы, Ангелина? Я могу как-то помочь?

– Если бы требовалась ваша помощь, – сказала она, высокомерно поведя плечом и обжигая его полярным холодом во взгляде, – я бы сказала. Все в порядке, Лукас. Прелестная картина, не правда ли?

– М-м-м-м-да, – иронично подтвердил он, глядя на чудовищную собаку с вылупленными от усердия глазами, и потрепал засиявшего пацана – автора, стоявшего рядом с картинкой, – по макушке. – Шедевр. Хотите, подарю?

Она все-таки дернула губами. И отвернулась.

После этого были награждение победителей и выдача утешительных призов проигравшим, дружный детский рев непризнанных гениев. И когда они наконец-то вернулись к автомобилю, Люк чувствовал такое облегчение, будто только что покаялся во всех грехах и получил отпущение.

– Мне кажется, – пробормотал его светлость, подождав, пока Ани сядет, и разместившись рядом с ней, – парочка таких посещений способна разрушить самый крепкий брак. – Он откинулся на спинку сиденья, едва сдерживая зевок. – Как вы выдерживаете, ваше высочество?

Она недоуменно пожала плечами.

– Это куда проще, чем копать грядки, Лукас.

– И не поспоришь, – буркнул он с сарказмом. – Останетесь на обед?

– Нет, – старшая Рудлог посмотрела на часы и покачала головой. – Прошу прощения, Лукас, но через час я должна быть в Йеллоувине. Это частный визит, поэтому вы избавлены от необходимости меня сопровождать.

– Что вы, я бы с удовольствием, – возразил он галантно и не выдержал, усмехнулся. Принцесса снова искоса посмотрела на него.

– Вы стали свободнее в выражении своих чувств, Лукас. Больше не боитесь меня?

– Умираю от ужаса, – легко сказал Люк. – Вы могли бы пощадить мою мужскую гордость и сделать вид, что не замечаете этого.

– Да, – сказала Ангелина медленно, – понимаю, что в вас нашла Марина.

– И что же? – спросил он с любопытством. – Готов выслушать ваш приговор.

– Вы все время играете и оттого непредсказуемы. В попытках избавиться от скуки не брезгуете ничем. И не только любите нарушать правила, эдакий разбойник в тесных одеждах благопристойности, но и обладаете свойством заражать страстью к неповиновению окружающих.

– Помилуйте, – удивился он, – и вас?

– Нет, – теперь пришла ее очередь усмехаться, – меня вам не одолеть. Но оно и к лучшему. Еще месяц, и мы свободны. Забавно: я многое знаю о вас, и тем не менее вы вызываете у меня симпатию. Опасный вы человек, лорд Дармоншир.

– Не опаснее вас, – сказал Люк с той же легкостью. Эта женщина препарировала его с безжалостностью врача, видимо, в отместку за поведение на выставке, но он лишь улыбнулся уголком рта, принимая упрек.

– Я очень рассчитываю, – продолжила старшая Рудлог, глядя на него в упор, – что у вас хватит ума выдержать срок.

Его светлость ответил абсолютно невинным взглядом, хотя внутри росло раздражение от выговора. Было понятно, что он где-то прокололся и, видимо, о его знаках внимания Марине стало известно и старшей сестре.

– Я уяснил правила игры, ваше высочество. Разве я за время нашего с вами договора чем-то оскорбил вас или дом Рудлог?

«Не стоит усердствовать в попытках прижать меня, ваше высочество», – говорил его тон. И Ангелина, судя по сощурившимся глазам, поняла подтекст. Но не стала принимать вызов. А может, просто не захотела тратить свое время. Только предупреждающе покачала головой.

– Как я уже сказала, вы слишком любите нарушать эти правила.

Автомобиль доехал до замка Вейн. Люк проводил невесту до телепорта и прошел в свои покои. Память о творчестве юных талантов прямо-таки вопияла, требуя вытравить ее коньяком. Понятливая прислуга заранее выставила на столик графин, бокалы – и Люк плеснул себе алкоголя, поднес бокал ко рту. Но зажужжал телефон – герцог нажал на кнопку, увидел знакомый номер и открыл сообщение.

«Меня не будет».

Дармоншир набрал номер и несколько секунд слушал тягостные длинные гудки. Наконец Марина взяла трубку.

– Не любишь органную музыку, принцесса? – спросил он, скидывая пиджак и разваливаясь в кресле. Поиграл зажигалкой, прикурил.

– Люблю, – проговорила Марина с иронией.

– Не хочешь меня видеть?

Она хмыкнула и не ответила на вопрос.

– Помнится, вам запрещен въезд на территорию Рудлога, ваша светлость.

– Беспокоишься за меня? – коньяк был невероятно вкусен, играл летом и лесным зноем, и тело начало потряхивать от удовольствия. Пить, курить, слушать ее голос в телефоне – что может быть лучше?

– Увы, – проговорила принцесса мрачно, – я имела несчастье прогневить сестру. Меня охраняет вся армия Рудлога, Люк. И, возможно, пара дивизий из дружественных государств.

– О-о-о-о, – протянул его светлость с удовольствием, запрокинул голову и чему-то совершенно идиотски заулыбался, – детку заперли в клетку? Сильно проштрафилась, Маришка?

– Из десяти баллов тысяча, – со смешком сказала она.

Что же она должна была натворить, чтобы мягкая, как теплый воск, королева решилась на такие жесткие меры?

– Расскажешь?

– Потом, Люк.

– И все же, Марина, – жестко потребовал он и услышал, как она яростно выдохнула.

– Я чуть не погибла. Натворила глупостей. И не жалею об этом. Этого хватит?

«Нет, – хотелось прорычать Дармонширу. – Куда смотрел идиот Байдек, все твои сестры и дражайший Майло в придачу?»

Но он сдержался.

– Тебя прослушивают? – Люк почти воочию увидел, как кривится Тандаджи, проматывая этот вопрос, и с мрачным удовольствием стряхнул пепел в пепельницу. – Наверняка да.

– Не думала об этом, – голос принцессы стал недоверчивым. – Нет. Не может быть.

А вот теперь в нем звучала злость.

– Нет, Люк, уверена, что нет.

Успокоилась. Доверчивая девочка.

– Видишь ли, – сказал он хрипло, – я слишком хочу тебя увидеть.

Она замолчала. И, кажется, затаила дыхание.

– Но какова будет моя награда, принцесса?

– Разве ты не герой? – невольно настраиваясь на его тон, тихо проговорила Марина. От бархатистых ноток в ее голосе Дармоншир сжал стакан и рассмеялся.

– Нет, детка, я не герой. Я алчный и корыстный тип.

– Да? – провоцирующе продолжила она.

– И хочу быть вознагражден.

Как его заводила эта игра – до сухих губ, до влажных ладоней.

– Ну… – она волнующе вздохнула, – кажется, я знаю, что тебе предложить.

– А я – тебе, – Люк затянулся. – Свободу.

Марина молчала, и ее дыхание раскаляло трубку так, что он лизнул край стакана, прежде чем снова выпить.

– Испугалась, принцесса? Лучше останешься в клетке?

– Нет, – едва слышно выдохнула она после долгого, мучительного колебания.

– Я решу эту проблему. Веришь мне?

– Да.

– И сама ни во что не лезь. Дай мне заработать награду. Обещаешь?

– Да, Люк.

– Умница, моя принцесса. Научись ждать. И не делай глупостей, предоставь это мне.

– Пойдешь на международный скандал? – недоверчиво уточнила она.

– Ради тебя, Марина, – ответил он, и имя ее имело вкус коньяка и лета, – я пойду даже на эшафот.

– Вы меня пугаете, ваша светлость, – с непривычной нежностью, от которой он совсем размяк и расслабился, произнесла дочь дома Рудлог.

– Я и сам себя пугаю, Марина, – совершенно искренне признался Люк. – Погубите вы меня когда-нибудь, ваше высочество. Так что, – хрипловато и иронично заключил он, – клади трубку, пока я не плюнул на все и не сорвался к тебе прямо сейчас.

Принцесса усмехнулась и отключилась.

Герцогу Дармонширу пришлось приложить немало усилий, чтобы прогнать совершенно подростковое, щенячье чувство счастья, собраться и вернуться к работе. Требовалось сделать всего несколько шагов, чтобы решить наконец загадку смертей аристократов из списка наследования Инландеров. Люк был настроен на триумф, как охотничий пес, загоняющий дичь, – но и в этой азартной гонке необходимость увидеть Марину проскакивала острыми уколами возбуждения и горячими снами.

Его светлость докурил, с наслаждением выдохнул последний дым и поднялся. Нужно было срочно сделать несколько звонков… навестить склон горы в Блакории, съездить в Лесовину… и раскрыть преступление.

Первая декада января, Йеллоувинь

Императорские сады – та часть, в которой поселили старшую принцессу дома Рудлог, – утопали в золоте, купались в алом и желтом, отражаясь в бесконечных каплях прудов, подчеркиваемые строгой прелестью черных резных пагод, медленно двигающихся по водной глади.

Здесь царила осень, овевая бежевый и красный резной павильон под названием «Забвение» сладковатым и чуть зябким ветерком, полным запахов прелой листвы, грибов, мхов и влажной земли. Широкие двери павильона выходили на большую веранду, где можно было посидеть, посмотреть на зеркально расположенный павильон на дальнем берегу огромного длинного пруда, на тихую гладь воды и мигрирующие по ней фонарики и послушать тревожные крики готовящихся к зиме птиц.

Зима в Пьентане была очень короткой – всего месяц снега на границе черного и белого сезонов, после которого начинала вступать в свои права весна, куда более смелая здесь, в вотчине Желтого, чем в любом другом городе Туры.

Ангелину, несмотря на неофициальный статус визита, встретили с такими почестями, будто она собралась замуж за наследника Йеллоувиня. Телепорт, из которого вышла принцесса, находился на залитом солнцем пригорке – и, когда она появилась, сочная трава под ее ногами оказалась покрыта яркими трепещущими цветами. Но стоило сделать шаг, как зазвучали перезвоном крошечные тисаймаси – полые трубочки на подвеске, по которым проводят палочкой, – в руках окруживших телепорт женщин, а цветы заволновались и вспорхнули вверх тысячами волшебных бабочек, собравшихся в изображение взмывающего алого сокола, рассыпавшегося воротами-радугой, в которые и прошла принцесса навстречу встречающим.

Встречала ее лично супруга императора, великолепная Туи Сой Ши, «Сапфировая бабочка» императорского сада, сохранившая к своим шестидесяти с лишним годам и прямую спину, и нежную кожу цвета топленого молока, и твердый взгляд. Торжественно, в окружении дочерей и внучек, проводила принцессу в павильон, и их процессия по залитому солнцем парку напоминала стаю дивных пташек, двигающихся так слаженно, будто они были сработавшимся боевым отрядом.

Хотя, может, так оно и было: женщины семьи Ши, по слухам, обучались боевым искусствам наравне с мужчинами и могли себя защитить.

Ани старалась не показывать настороженности от оказанной ей чести. Так могли бы приветствовать королеву или царицу, но не ее – не в том статусе была одна из сестер повелительницы Рудлога, чтобы ее одаривала благосклонными улыбками сама императрица.

Однако Хань Ши никогда не делал ничего просто так. Значит, что-то задумал. Хотя Ани наверняка узнает, что ему нужно. На встрече, только дождаться бы ее.

– Здесь будут только женщины, – сказала императрица, остановившись перед дверью павильона. – Никто не оскорбит вас мужским присутствием. Служанки будут появляться по вашему зову, – она протянула Ангелине маленький длинный колокольчик. – Позвоните, и вас услышат. Мы счастливы обеспечить вам покой и одиночество, красная принцесса.

– Благодарю, – почтительно ответила старшая Рудлог и, как велел йеллоувиньский этикет, подождала на пороге, пока величественная Туи Сой Ши с сопровождением скроется из виду. Расспрашивать, когда ее примут, было совершенно неприличным, так же как и озвучивать императрице просьбу, с которой принцесса приехала в страну долгой весны.

И потянулись дни томительного ожидания и звенящего одиночества. Осень теплыми руками будила принцессу по утрам, гладя солнечными лучами по лицу и телу, и бархатными сладкими ночами звала в постель. Осень звенела журавлиными криками, парила дымом из маленькой бани на берегу пруда – водопад с крыши лился прямо в водную гладь, создавая прозрачную стену. Осень приносила тысячи мыслей и удивительно выстраивала их в четкую систему, отделяла шелуху, всматривалась в пруды золотым оком солнца и уносила тревоги. Одиночество и золото великолепного леса незаметно и очень легко сняли броню, которой принцесса закрывалась от людей, – здесь не было в ней нужды, – заставили ее всматриваться в окружающий мир и в себя, и с каждым днем взгляд этот становился все пристальнее, все безжалостнее и откровеннее.

9 января, понедельник, Инляндия

С утра герцога Дармоншира вызвали в управление безопасности Инляндии. Он мог бы и отказаться, но кто же отказывается от информации, которая сама идет в руки? И от возможности притупить бдительность соперников?

Разговор происходил в кабинете высокого начальника, и Люк, раздраженный из-за ноющей руки, дурачился, наблюдая, как медленно звереет лорд разведчик. Розенфорд прохаживался по кабинету, Люк сидел в кресле и поигрывал пачкой сигарет.

– Дармоншир, не включайте идиота. Звонок был сделан с вашего номера.

– Не может быть! – с натуральным удивлением воскликнул Люк. Лорд Дэвид брезгливо поджал губы.

– Соседи и жители района видели серый «Вран». Есть у вас такая машина, Дармоншир?

– Не знаю, – нагло ответил Люк. – Я езжу на красной «Колибри», но гараж у меня большой, машин в нем много.

– У вас есть «Вран», Дармоншир, – не моргнув глазом, проговорил инляндец. Выдохнул и склонился к собеседнику. – Вот что у нас получается, лорд Лукас. В квартире в Свамперсе два подгоревших трупа. Удушение и нож. Вашу машину видели там, вы звонили по поводу пожара. Что мне мешает сейчас арестовать вас по обвинению в убийстве?

– То, что я не идиот – сначала развести пожар, а потом звонить, чтобы его потушили? – предположил Люк с усмешкой.

– Отводите подозрения, – с легким презрением пожал плечами Розенфорд.

– Это я могу, – согласился его светлость, и лорд Дэвид нахмурился.

– Хватит, Дармоншир. Сейчас вы мне расскажете, что там произошло. Или выйдете отсюда в наручниках. Вы утомили меня.

– Мы оба понимаем, – протянул Люк, – что, если бы вы могли меня арестовать, вы бы уже арестовали. Преступление произошло, как вы говорите, больше двух недель назад, а вызвали вы меня как подозреваемого только сейчас. Почему?

Розенфорд поморщился, потер длинный подбородок с едва заметной рыжей щетиной, сел в свое кресло. В нем он выглядел очень респектабельно – да и вообще этот деревянный кабинет с красной бархатной обивкой смотрелся очень добротным и внушающим доверие. Лорд разведчик о чем-то задумался, поглядывая на Люка.

– Потому что по крайней мере одно убийство было совершено точно не вами, – наконец решился он. – Убитый Уильям Доггерти задушен, второй лежал рядом с разрезанной удавкой, в кармане у него нашли запасные. На канистре нашли его отпечатки. Огонь успели потушить. И я хочу знать, лорд Лукас: что вы там делали?

– Откровенность за откровенность, лорд Дэвид, – легко ответил Люк. – Доггерти работал на меня. Он искал тех, кто заказал мое убийство. Видимо, нашел. И решил поделиться со мной. Но не успел. И теперь мой вопрос: вам известно что-то о том, кто устраивает на меня покушения?

– Расследование идет, Дармоншир.

– На чем они приехали? Убийц было больше чем один. Не пешком же они пришли.

– Кроме вашей и машины Доггерти во дворе никаких автомобилей не было, – отрезал Розенфорд. – Дармоншир. Если у вас есть информация, которая может помочь следствию, самое время поделиться. Третьего раза вы можете не пережить.

– К сожалению, Доггерти был моим единственным выходом, – мрачно сообщил Люк. И под внимательным взглядом начальника разведки рассказал о своем сотрудничестве с Псом. Опустив острые детали, конечно. И ни словом не упомянув о Софи.

Если кто-то здесь имеет доступ к материалам или сам лорд Дэвид как-то связан с убийцами (хотя вероятность этого крайне низка) – не помешает их успокоить.

– Мой вам совет, – очень сухо сказал инляндец на прощание. – Уезжайте в Вейн, он достаточно укреплен. И переждите там.

– Я подумаю, – так же сухо ответил Люк, и они с неудовольствием пожали друг другу руки. Через несколько минут герцог Дармоншир, раздражаясь из-за усиливающейся боли в плече и локте, уже выруливал с парковки дворца, направляясь домой.

Он уже несколько дней как очнулся от виталистического сна – и единственное дело за это время, которое завершилось удачно, не относилось к расследованию. Люк посетил, как и собирался, Лесовину, затем Блакорию и вернулся очень довольный. Все получилось просто идеально.

А вот остальное не так радовало.

Захваченный Альфред Дьерштелохт, как и его люди, всё еще находились в камерах замка Вейн. Никто не вламывался к Люку с требованием освободить их или с угрозами. Видимо, принц Лоуренс Филипп так впечатлился тем, как выглядел герцог при их последней встрече, что понял: болтать об этом не нужно.

К сожалению, помощники блакорийского барона сказать могли немного, хотя Леймин очень старался, выуживая из них информацию. Был приказ, они его выполнили. Мотивы, причины им никто не объяснял.

Зато из общения с бароном сразу после его захвата Люк сделал необходимые выводы. Первый: против него работает очень сильный менталист, который поднаторел во внушении. Возможно ли, что это темный, как Соболевский? Или кто-то из белой аристократии, скрывающий свое умение? Точно можно было сказать, что это не высокородный йеллоувинец – хотя они и сильнее всех в ментальной родовой магии, но на охоте точно ни одного сына Желтого ученого не присутствовало.

Или же преступник – из классических магов-менталистов? Мог ли он же насылать проклятия на аристократов из списка наследования?

Второй вывод: похоже, убийства аристократов и покушения на него, Люка, связаны.

Третий: злоумышленник или его сообщник – явно из окружения барона. И Дармоншир очень подозревал, что не обошлось тут без участия старшего Дьерштелохта.

Ну и четвертый: он, Люк, представляет собой какую-то опасность. Но какую и для кого? Прав ли Тандаджи, предполагающий, что покушения связаны с особым вниманием короля Луциуса к новоиспеченному герцогу и это просто политические игрища?

Были и другие выводы, смутные подозрения и целый ворох версий, которые герцог и собирался проверять.

А еще он снова отложил в копилку памяти и уберегший его от выстрела, самостоятельно возникший щит (второй или третий раз, считая случай на охоте?), и так внезапно и удачно налетевший ураган. Последнее было слишком даже с учетом того, что его любит удача. Факты и странности копились, и Люк давал им отлежаться, не торопясь раскрывать и эту загадку. Сейчас важно было другое.

13 января, пятница

После ухода короля Инляндии Люк подозвал дворецкого, предупредил, что будет обедать в Вейне, поднялся в свои покои, стянул рубашку и развалился на кровати. Нужно было спать, но он не мог: на душе было погано и тревожно.

Не привык он проигрывать, а чем, как не проигрышем, можно назвать ситуацию, когда он узнал, кто преступник, но не узнал почему? И если по поводу покушений на себя он мог сделать предположения – и делал их, – то с мотивацией убийств аристократов было глухо и даже опереться было не на что.

Черт бы побрал эти темные омуты королевских тайн!

Мозг никак не мог смириться с тем, что перед отгадкой захлопнули дверь, – и он, Люк, не полезет туда, хоть и мог бы. Не из чувства самосохранения, нет, – когда это оно было ему свойственно? – а из мрачного понимания, что некоторые двери нужно оставлять закрытыми.

Его светлость то замирал, почти погружаясь в дрему и силой заставляя себя забыться и не задавать вопросов, то поднимался и принимался хмуро, с оттяжкой, курить, бросал сигареты, вертел телефон и наливал себе коньяк – напиться было бы лучшим выходом. Но и алкоголь казался пресным и ненужным, и он, сделав пару глотков, отшвыривал бокалы.

Ему хотелось драться, или жадно, безудержно любить женщину, или сесть в машину и погнать на пределе, или прыгнуть со скалы… или совершить еще какое-нибудь безумство. Усталость сменялась настоятельной потребностью выплеснуть куда-нибудь невостребованную энергию, смыть привкус гнили от итога расследования острым вкусом настоящей жизни.

Люк знал это состояние – похожее на лихорадочную ломку от наркотиков, – знал и то, что если его сорвет, то плевать будет на все запреты и правила… он швырнул телефон куда-то в угол комнаты, разделся донага, ушел в ванную, встал под горячий душ и попытался успокоиться.

Сейчас. Он пообедает, запрется в спальне и напьется. Или вернее будет попросить врача вколоть ему снотворное, чтобы наверняка проспал до завтра.

Сон все вылечит.

Да, точно.

Люк вышел из душа, посмотрел на себя в зеркало – красные глаза, сжатые губы, – потер черную щетину на подбородке.

Точно. Так он и поступит.

Марина

Внезапно в нашем отделении оказалось слишком много хирургов и медсестер – не обошлось, видимо, без вмешательства моей венценосной сестрички – и нагрузка резко снизилась. Главврач настоятельно попросил, а точнее, приказал Эльсену отгулять переработанное время. Не знаю, как он уговорил его – льстил, угрожал, выговаривал, что не может позволить, дабы лучший хирург свалился от переутомления, – но Сергей Витальевич, выйдя из его кабинета, хмуро зыркнул на дожидавшихся его ассистентов (и меня, затесавшуюся между ними) и пробурчал:

– Всем три дня отдыха. В понедельник – плановая операция. Всех срочных у нас отобрали, распределили по коллегам.

И удалился, раздраженно стуча подошвами ботинок.

Мне бы радоваться и благодарить Васю, но эта забота вызвала лишь глухое раздражение. Опять вмешательство в мою жизнь, опять манипулирование. Да и что там делать, во дворце? Месить снег в парке, выгуливая Бобби до состояния замерзшей собаки и чувствуя спиной взгляды охранников? Ныть Марту в трубку, чтобы он вывел погулять уже меня? Не получится выехать ни на ипподром, ни в торговый центр – снять стресс безудержными покупками, – ни встретиться с Катей.

При мысли о Кате сердце заныло.

– С ней все хорошо, – сказал мне Мартин в нашу прошлую встречу, – она в монастыре на побережье, Марин. Вместе с детьми. Жива и здорова. Не переживай, за ней приглядывает Данилыч.

Боги, как хотелось увидеть ее, поболтать, обсудить все, что случилось, пообниматься, поплакать вместе, в конце концов! Но Катин телефон не отвечал, и сама она мне не звонила. У Мартина я не стала просить ее номер – он не откажет, добудет его, но не хватало еще, чтобы мне и с Мартом запретили встречаться.

Вместо этого накануне после в кои-то веки вовремя завершившегося рабочего дня я вышла из телепорта и направилась прямиком к Тандаджи. Крокодил в звании полковника сидел за заваленным папками столом и пил чай.

– Ваше высочество, – он встал, увидев меня, поклонился. – Рад видеть вас в добром здравии.

Его лицо выражало что угодно, только не радость.

– Полковник, – я остановилась у стола, не предложила ему садиться. – Мне совершенно необходимо поговорить и встретиться с герцогиней Симоновой. Дайте мне ее телефон. И я считаю, вам следует сказать ее величеству, что не видите причин препятствовать нашим встречам.

Он бесстрастно смотрел на меня – самодовольная рептилия, понимающая, что чирикающая у ее носа птичка ничего ему не сделает. Я, пожалуй, знала ответ, уже когда шла сюда. Не к нему мне нужно было обращаться.

«Но я никогда и ничего больше не попрошу у Василины».

«Правильно, упрись рогом – это так по-взрослому».

– Прошу прощения, моя госпожа, – ответил он ровно, – но я не могу этого сделать. Как и рекомендовать королеве допустить ваши встречи. Герцогиня определенно опасна. Ваша безопасность – основная задача и гвардии, и секретной службы, и, если есть хоть малейший риск, я вынужден ограждать вас от него.

– Я настаиваю, – проговорила я сухо.

Глупая чирикающая птичка.

Он покачал головой, и я мгновенно вскипела, взмахнула рукой – полетели со стола папки, бумаги, посыпались карандаши и ручки. На краю каким-то чудом удержалась, не опрокинувшись, его кружка с чаем.

«Отыгрываешься на тех, кто не может тебе вмазать?»

– Вы можете разнести мой кабинет или все Управление, – почти сочувственно – насколько рептилии вообще могут сочувствовать – произнес тидусс, – но без приказа ее величества я не могу дать вам эту информацию.

– Я знаю, – рявкнула я и швырнула об стену его кружку. Посмотрела на осколки, на стекающую янтарную жидкость и раздраженно влепила ладонями по столу.

В глазах крокодила наконец-то мелькнула эмоция. Кажется, он жаждал меня выпороть. Но вместо этого открыл ящик стола, достал пачку салфеток, отошел к стене и начал вытирать ее.

Боги, какой стыд.

Я сбежала оттуда, хлопнув дверью и струсив даже извиниться. На ужин не пошла – не хотела встречаться с Васей. Ангелина все еще пропадала в Йеллоувине, и тревожно было от ее отсутствия, хотя я злилась и на нее тоже. Заглянула к Алинке, но ребенок, успешно сдававший экзамены и уже почерневший от учебы, не заслуживал нервных излияний старшей сестры. И я просто посидела рядом, молча, наблюдая, как она бормочет что-то непонятное над учебниками.

Алина очень повзрослела за то время, пока я ее не видела, пропадая на работе. То ли ее вступление в девичью пору завершило метаморфозы, произошедшие как-то молниеносно, то ли тяжелая учеба наложила свой отпечаток, но сейчас она казалась старше своих лет и была очень напряженной.

Я тихо попрощалась, погладила ее по голове, поцеловала в макушку и ушла.

Совесть и злость за свое поведение в кабинете Тандаджи глодали меня со вчерашнего дня, заставляя кривиться и ругать себя последними словами. Нужно будет извиниться. Поступила я, прямо скажем, недостойно.

Эльсен уже ушел, ушли и его ассистенты, а я все слонялась по отделению. Мне было проще и свободнее здесь. Я прицепилась к старшей сестре, заставив ее выдать мне задание, – в результате она отослала меня сортировать и раскладывать в кладовой прибывшее после обработки белье.

Хоть какое-то дело. И пусть оно не уберегло от ставшей верной спутницей злости за ограничение моей свободы, пусть не исцелило от горечи из-за мыслей, что мне не хочется возвращаться во дворец, что я не чувствую теперь себя в нем комфортно. Зато оно придало смысл начавшемуся дню.

Звонок раздался, когда я, нагруженная целой башней из простыней, пыталась утрамбовать их на полку. Приближалось обеденное время – часы за наведением порядка пролетели быстро. Я, придержав стопку плечом, запихнула ее наконец-то на полку, полезла в карман, прижала трубку к уху.

– Марина, – сказал Люк хрипловато и непривычно резко, – где ты сейчас?

– На работе.

– Во сколько заканчиваешь сегодня?

– В шесть, – я прислонилась спиной к полке и закрыла глаза.

– Подари мне этот вечер. Я хочу показать тебе что-то красивое.

– Но…

– В шесть ноль пять поднимись на крышу. Или не поднимайся.

– Выход закрыт, Люк.

– Он будет открыт.

– Выкрадешь меня? – спросила я тихо.

Он хмыкнул – и вдруг лопнуло напряжение, в котором я находилась все эти дни, и все снова стало ярким и наполненным смыслом. Я улыбнулась, коснулась пальцами губ.

– Давно нужно было это сделать, – чуть помедлив, проговорил Кембритч своим невозможным голосом. – К черту все. Дай мне увидеть тебя.

Я доделала все дела в совершенно безмятежном и чуть оглушенном состоянии. Выслушала выговор от главврача, сетовавшего на то, что Эльсен отучил нас отдыхать. В пять меня начало потряхивать, а минуты потянулись с вязкостью смолы, в половине шестого я уже захлебывалась от эмоций и ожидания, но все же нашла в себе силы спокойно со всеми попрощаться, переодеться и выйти в шесть на черную лестницу.

Интересно, через какое время охранники сообразят, что я иду не туда, куда надо?

Топот ног на нижних этажах я услышала уже на середине железной лестницы, по перекладинам которой лезла наверх, к задраенному люку, ведущему на крышу.

– Марина Михайловна, пожалуйста, остановитесь!

Я поднялась впритык, попыталась поднять люк, заколотила в него ладонью, и он со скрежетом распахнулся. Сверху порывом ледяного ветра сорвало водопад сухого снега, обжегшего лицо, а меня выдернули в свежесть и сумрак, потянули за собой по крыше – крепкая рука на запястье, не позволяющая проваливаться в сугробы, широкие шаги.

И маленький двухместный листолет с открытыми дверями, к которому мы бежали.

– Марина Михайловна!

Люк помог мне забраться в листолет, прыгнул на сиденье пилота с другой стороны, закрыл двери – аппарат загудел, чуть завибрировал и поднялся в воздух.

На крышу выбрался один из охранников, что-то закричал мне вслед. Тут же достал рацию, начал говорить в нее.

Я отвернулась и посмотрела на Люка – его лицо скрывала полумаска. Он нажал на какие-то кнопки и, потянув руль к себе, отчего мы взмыли почти вертикально, наклонился ко мне и поцеловал, царапая щетиной. Но тут же отстранился, кинул мне на колени тонкую полумаску.

– Надень. Может понадобиться.

Я все же оглянулась – далеко над городом мелькали огоньки патрульных листолетов. Люк тоже увидел их. Выругался весело и послал аппарат вниз, почти к проезжей части.

– Так нас труднее обнаружить, – объяснил он, каким-то чудом сворачивая между домов и сияющих желтым светом фонарей, проносясь над толкающимися в пробках автомобилями.

Ожил приемник на приборной панели.

– Срочно! Всем листолетам, находящимся в воздухе, спуститься на ближайшую посадочную площадку! Всем спуститься! Нарушившие приказ будут оштрафованы и лишены прав! Повторяю…

Люк протянул руку и вырубил звук. Посмотрел на меня, усмехнулся так, что у меня дрожь пробежала по телу, и нырнул в какой-то переулочек. Попетлял и вылетел к небольшому ангару с открытыми дверями.

– Здесь я арендовал листолет, – сказал он хрипло. – Маска, Марин.

Я поспешно надела маску, а он уже приземлялся в ангаре, глушил мотор.

– Я еще могу вернуть тебя обратно, – проговорил Кембритч перед тем, как открыть дверь.

– Правда? – c иронией поинтересовалась я.

– Нет, – пробормотал он с веселой безуминкой в глазах и улыбнулся краем рта. – Такую добычу не отпускают, Маришка.

Вышел, приложил к уху трубку, открыл мне дверь. Кивнул подбежавшему удивленному работнику, бросил ему ключи и помог мне выбраться.

– Готов, – сказал в телефон и прижал меня к себе. – Открывай.

Через пару мгновений в ангаре появилось Зеркало, и я с отчаянно бьющимся сердцем шагнула в него, крепко держась за руку его светлости герцога Дармоншира.

Мы вышли у какого-то широкополосного шоссе, на освещенной фонарями парковке. Маг, открывший Зеркало, кинул на меня быстрый взгляд, поклонился Люку и без лишних слов ушел в переход. Мимо по расчищенной трассе со свистом проносились редкие машины, где-то далеко позади виднелись облака, подсвеченные сиянием большого города. Вокруг дороги плотной стеной стояли заснеженные ели. Было холодно.

– Где мы?

– В Блакории. Там, куда успели отогнать машину. Садись в салон, Марина, замерзнешь.

Я послушно двинулась в сторону автомобиля… и замерла, не дойдя нескольких шагов. Уставилась на машину. Обернулась к Люку.

– Не может быть!

Он хмыкнул.

– «Колибри» последней модели!

Я прикоснулась к красному крылу с трепетом, погладила и со вздохом признала:

– У тебя хороший вкус.

– У тебя тоже отличный автомобиль, – с намеком отозвался Люк и прислонился спиной к двери. – У меня был такой же.

– Но не «Колибри», – я умоляюще посмотрела на него. Он со смешком покачал головой.

– Нет, Марина.

– Я хочу ее попробовать.

– Ты уже одну попробовала. Я слишком дорого заплатил за ключи.

Я очень старалась не улыбаться.

– По моему опыту, одна сломанная нога – и ты становишься сговорчивей. Не жадничай, Люк.

– Я подарю тебе потом такую птичку.

– А я, – сказала я с нажимом, – хочу сейчас. Ну же, Кембритч. Обещаю, я буду аккуратной и тебе не придется визжать.

Он захохотал и открыл мне двери.

– У тебя есть пятнадцать минут, детка. Отрывайся. Но сначала дай мне телефон Байдека. Не стоит начинать в Рудлоге широкомасштабную полицейскую операцию.

Я помрачнела, достала свою трубку, нашла контакт и протянула ему. Люк шагнул в сторону, и я уселась на сиденье, оставив ноги на земле, бросила куртку назад, закурила. Он набрал номер на своем телефоне, отдал мне мой, и я отключила его.

Несколько мгновений тишины. Я нервно сжала руки.

– Ваше высочество, – проговорил Люк, – это Дармоншир. Марина со мной. Я пригласил ее на прогулку. Вы старший мужчина в семье, я обязан сообщить это вам.

Я прислушивалась изо всех сил. В трубке почти рычали. Лицо Кембритча оставалось спокойным, лишь губы чуть дергались.

– Я обещаю вернуть ее в целости и сохранности.

Снова низкие, резкие отзвуки слов – как удары.

– Нет, это полностью моя инициатива. Марина не знала, что я планирую. Я попросил просто встретиться. Не стоит винить ее. Позвонил, чтобы уберечь вас и ее родных от беспокойства.

Пауза.

– Да, она не против. Я клянусь вам, что буду оберегать ее не меньше, чем вы супругу.

Послушал еще немного.

– Я дам ей трубку, если вы пообещаете не угрожать и сдерживаться.

В трубке что-то рявкнули. Люк усмехнулся, протянул телефон мне.

– Да, – проговорила я тихо.

– Марина, – в голосе Байдека проскальзывало рычание, он явно пытался успокоиться. – Ты с ним по своей воле?

Я посмотрела на Кембритча – он закурил, прислонившись к автомобилю и поглядывая на меня сверху вниз.

– Да, Мариан.

– У него хотя бы хватило смелости позвонить, – рявк нул Байдек. – Я поговорю с твоей сестрой. Но…

– Я все понимаю, – быстро сказала я. – Я люблю ее, Мариан, но не могу так жить. И, если бы я попросила, она бы отказала. Я вернусь и повторю это ей в лицо. И прости, что поставила тебя на передовую. Я вернусь. Но, прошу, – голос все-таки сорвался, – дайте мне немного вздохнуть!

– Марина, – голос Мариана звучал глухо, и он поколебался, перед тем как продолжить. – Хорошо подумай, прежде чем что-то сделать. Дай мне Дармоншира.

Снова трубка перекочевала из рук в руки. Люк выслушал то, что ему говорили, очень спокойно.

– Не нужно озвучивать мне это, ваше высочество, – он взглянул на меня и отошел, выбросил сигарету. – Да, – снова усмехнулся. – Как всегда, в любое время сочту за честь, ваше высочество.

Люк сунул телефон в карман, хлопнул дверью с пассажирской стороны, вывернул регулятор громкости на радио – и зарычала, заорала музыка, застучали в ушах ритмы.

Я закрыла дверь и дрожащими руками взялась за руль.

– Успокойся, – хрипло сказал герцог, – с капризными механизмами нужно сохранять спокойствие. Вздохни.

Я хищно втянула в себя воздух – запах табака и чуть горьковатой туалетной воды, кожи и металла.

Газ.

Машина завибрировала, отзываясь, и понеслась вперед, к трассе. И через несколько секунд я с головой отдалась божеству по имени скорость.

То самое ощущение, когда летишь так быстро, что не чувствуешь ускорения, когда машина словно парит над землей. Когда слушается движения пальцев и почти предугадывает мысли.

Мне кажется, я забыла дышать, растворившись в черной ленте дороги и смазанных, остающихся далеко позади огнях других авто. Фонари у шоссе превратились в единую светящуюся линию, а я ускорялась и ускорялась, пока не почувствовала предел – еще немного, и я не смогла бы справиться с управлением. Задохнулась от адреналина, который шумел в ушах, и медленно стала отпускать газ, пока плавно не остановилась у обочины.

Сердце стучало так громко, что заглушало музыку. Я повернулась к Люку – он смотрел на меня с выражением: «Ну как, поигралась?»

– Как тебе моя скорость? – спросила сипло.

Он усмехнулся и выключил радио. И как он понял, что я люблю нестись по трассе под громкую музыку?

– Неплохо. Вылезай.

Я молча вышла – слишком много счастья было сейчас во мне, слишком слабы были ноги. Пересела на пассажирское сиденье, достала сигарету. Люк поправил кресло, ласкающим движением погладил руль.

– Сейчас я покажу тебе, что такое скорость, детка, – сказал он мне хрипло, и от этого тона, и от предвкушения у меня холодок пробежал по телу.

Я щелкнула зажигалкой, а «Колибри» завизжала, заныла от восторга и полетела вперед. И я, вжавшись в кресло, так и не подожгла сигарету.

За пару минут Люк достиг моего предела, и преодолел его, и разгонялся все сильнее, пока я не вцепилась свободной рукой в дверную ручку, глядя, как шоссе превращается в черный космический тоннель, изредка освещаемый вспышками проносящихся навстречу метеоров-машин, и понимая, что по сравнению с Кембритчем я просто неумелый ребенок.

Холодок разливался по коже, собирая мои мышцы дрожащими струнами, потек по венам покалывающими разрядами, прокатился по затылку и спине волнами страха, делая тело слабым, отозвался внизу живота и в груди тянущим возбуждением – я смотрела вперед, задыхаясь от удовольствия и кусая пересохшие губы, и, кажется, кричала и смеялась оттого, что могу чувствовать весь этот невозможный и невыносимый коктейль эмоций и оставаться в живых.

Люк был богом, гением скорости, и дорога с готовностью покоренной женщины подчинялась ему, укладываясь на землю и сжимая в объятьях. Выгибалась поворотами, низко стонала под шинами, сотрясалась холмами и напряженно застывала прямыми участками – чтобы снова вздохнуть, уходя вверх, лукаво блеснуть неожиданным изгибом или извернуться, попробовать вырваться из-под контроля – но сжимались на руле крепкие руки, чуть сужались темные глаза на спокойном лице, и она опять признавала мужское превосходство.

Боги, он был прекрасен. И, похоже, чувствовал мои взгляды, исполненные священного ужаса, – потому что губы его дергались в усмешке, а я выдыхала раскаленный воздух, и ревновала Люка к машине, и желала запрыгнуть на него, впиться, поцеловать до боли, до крови – так сжималось все внутри от этих кривых улыбок.

Люк затормозил перед каким-то крупным поселением, взглянул на меня и свернул к обочине. Я хотела сказать что-то остроумное, но мысли остались далеко на трассе, разметанные скоростью. Он открыл окно, закурил, снова обжег меня взглядом темных глаз, и я дернула ремень и сделала то, что так хотела, – перебралась к нему на колени, оседлала, оказавшись мучительно близко. Люк с низким смешком откинулся на кресле, чуть отодвинул его назад и потерся об меня бедрами. Я облизнула губы, забрала сигарету и вдохнула терпкий дым. И наконец-то смогла говорить.

– Умеешь ты ухаживать за девушками, – я провела большим пальцем по его щеке, нажала на уголок рта – и Люк лизнул мой палец, забрав сигарету обратно.

– Так – только за тобой, – сказал он хрипло, делая затяжку, надавил большой ладонью мне на поясницу, прижимая к своим бедрам еще сильнее, – так что я изогнулась, застонала, сжала пальцы в черных волосах, притянула его к себе и поцеловала. Все напряжение, скопившееся в моих жилах, вылилось в этот поцелуй – и это было лучше, чем лететь по трассе, потому что Люк покорял дорогу, а я сейчас покоряла его, и он, со своими жесткими губами, смелыми руками и терпким вкусом, принадлежал мне.

– Нам еще около двух часов ехать, – проговорил Кембритч мне на ухо тихо, когда я уткнулась лицом в его плечо, стараясь успокоиться и прислушиваясь к своему тяжелому, сиплому дыханию. Губы его, касающиеся моей кожи, были горячими, и дышал он так же прерывисто, пытаясь отстранить руки, и снова гладил по спине под блузкой, сжимал ягодицы. – Мы могли бы перенестись туда телепортом, но я не мог отказаться от возможности опробовать сквозную трассу Блакории вместе с тобой.

– Куда мы едем? – спросила я только ради того, чтобы отвлечься.

– Тебе понравится, – Люк провел носом по моей шее и со вздохом отстранился, закинул руки за голову. – Теперь я в этом абсолютно уверен.

Два часа пролетели как один миг. Мы то молчали, стараясь не смотреть друг на друга, то обменивались колкостями, то болтали как старые друзья и хохотали как безумные. Машина ровно гудела, оставляя позади сотни километров, разговор начинался и прерывался, и это казалось уместным и комфортным.

– Хочешь есть?

– Да.

– На заднем сиденье посмотри, мне должны были положить бутербродов и термос.

Я отстегнулась, перевалилась назад, светя попой в лобовое стекло, достала пакет и следующие несколько минут ухаживала за водителем, подавая ему бутерброды и наливая содержимое термоса в стаканчик. В салоне пахло кофе и хлебом, Люк ел, откусывая огромные куски с такой жадностью, будто голодал несколько суток, а я любовалась им и улыбалась.

После, сытые и довольные, мы отряхивались от крошек и ехали дальше – к одному Люку ведомой цели.

– Я смотрела записи твоих гонок.

Хмыканье.

– Честно! Не все, конечно. Чемпионские заезды.

– Это было давно, Мариш.

Немного горечи в хриплом голосе, и хочется, чтобы он усмехнулся.

– У тебя были длинные волосы. И ты носил чудовищно огромные очки.

– Я вообще был стильным парнем, – наконец-то улыбка.

– И проколотые уши. Хотела бы я быть знакома с тобой тогда.

– Я бы тебе не понравился. Я был чудовищно самоуверенным сукиным сыном. Считал, что весь мир лежит у моих ног.

– Почему был?

Опять смешок.

– Впрочем, я тогда была младенцем семи лет от роду. Куклы меня интересовали больше, чем плохие мальчики.

Он повернул голову и сверкнул глазами.

– Хорошо, – сказал он медленно, – что сейчас это не так.

Снега вокруг все прибавлялось, впереди поднимались горы – с темнеющими ущельями, с пятнами поселений и курортов. Дорога тоже шла вверх.

– Ответишь на вопрос?

– Да?

– Откуда у тебя машина? Та, на которой вы подвозили меня летом. Как я понял, вы очень бедно жили.

Я усмехнулась.

– Не можешь оставить без ответа ни одной тайны?

– Люблю, когда все понятно.

Потянулась, потерлась щекой о свое плечо.

– Сама бы я никогда не скопила, конечно. Это подарок. Эльсен – хирург, с которым я работаю, – оперировал мужика, попавшего в аварию. У него вместо ног было месиво. Уж на что я привычная, а смотреть было страшно.

– У меня после аварии на ралли прошлой зимой тоже была отбивная вместо ноги. Мясо с осколками костей. Врачи и виталисты сотворили чудо. Очень долго хромал.

– Вот-вот. И тут не думала, что ноги можно спасти, – удивительно, что он в живых-то остался. А Эльсен спас. Конечно, и виталисты работали, да и несколько повторных операций было. Пациент после выписки пришел к Сергею Витальевичу и сказал, что больше за руль не сядет. И что хочет подарить вторую машину, старую, ему. А Эльсен ответил, что всю жизнь не водил и сейчас не собирается. Посмотрел на меня – я карты заполняла – и говорит: «А вот отдайте Марине Станиславовне. Ей нужнее». Вот так. Я не смогла отказаться. На бензин почти всегда хватало, а времени мне это экономило очень много.

– Один раз не хватило.

– Да, – немного едко проговорила я. – Я только недавно перестала считать это несчастливой случайностью.

Он задумчиво улыбался, глядя на дорогу, и я протянула руку, погладила его по плечу.

– Сколько всего произошло, Люк. А меньше полугода, как мы встретились. Как меняет жизнь случай.

– Я бы все равно нашел тебя. Вас, – проговорил он с небрежной уверенностью, рассмешившей и разозлившей меня одновременно. – Но да, даже с моей удачливостью не могу не признать, что на случайность наша встреча не тянет. Ты знаешь, что мне дали задание найти вас через день после того, как ты остановилась рядом на парковке торгового центра?

В груди что-то сжалось, как всегда со мной бывало, когда речь заходила о вещах, неподвластных людям.

– А что ты там делал, кстати?

– Заскучал, решил посмотреть себе новый автомобиль, – он постучал пальцами по рулю. – И купил, но мне собрали и доставили его из Блакории только к концу сентября. На нем я и поехал в Лесовину.

– Мой «Птенец»?

– Да.

– Вот черт, – несколько нервно заключила я.

– Вот и я так же думаю.

Окончательно стемнело, и небо рассыпалось острыми белыми звездами, налилось голубоватым лунным сиянием – полнолуние, месяц яркий, огромный. Мы въехали в какую-то долину – то тут, то там на склонах светились редкие огоньки домиков. Вскоре пошел снег, и я вовсе перестала понимать, куда мы движемся, а Люк спокойно рулил, поглядывая на меня, и обнимающая наш великий побег тишина, приправленная влажной дробью бьющего в стекла бурана, становилась все напряженнее и громче.

Уже не хотелось ни курить, ни разговаривать – только поскорее приехать бы, и будь что будет.

Люк свернул – и как только увидел поворот в этой метели? – и через несколько минут оказался перед светящимся шлагбаумом. Нажал какую-то кнопку на брелоке, и штанга поднялась вверх, а мы, проехав во все усиливающемся снегопаде еще сотню метров, оказались в ярко освещенном тоннеле под горой.

Еще несколько минут, и еще поворот в отходящую от основного тоннеля дорогу, и машина остановилась.

– Почти приехали, – сказал Люк. – Теперь нужно выйти.

Здесь было светло и очень холодно – искусственная пещера глубоко под горой, – и я мгновенно замерзла, задрожала, несмотря на то что надела куртку. Сразу вспомнились недавние приключения после другого тоннеля под другой горой, и стало совсем не по себе. Кембритч взял меня за руку и повел к стене, где находилось нечто, больше всего напоминающее двери лифта.

Это и был лифт. Зазвенел сигнал, открылись створки, мы вошли внутрь – здесь было чуть теплее, но пар изо рта все равно шел, – Люк нажал на кнопку, привлек меня к себе, и мы понеслись наверх, сквозь гору, вдоль проложенных вертикально светящихся полос.

Я сунула руки ему под куртку, греясь, прижалась щекой. Горячий, какой же горячий.

Стен у «лифта» не было – просто площадка, возносящаяся в будто бы выплавленной каменной трубе.

Над нами распахнулись створки – и мы, как пробка из бутылки, выскочили в узком помещении, облицованном зеркалами. Я посмотрела на наши отражения – двое бледных, обнявших друг друга людей с горящими голодными глазами.

Здесь было теплее, и я прижалась сильнее – и как только за несколько минут ухитрилась промерзнуть насквозь?

– Сейчас согреешься, – голос Люка звучал тихо и глухо. Наконец-то звенькнула дверь «лифта», и мы вышли наружу.

– Вот это да, – я остановилась, огляделась. Огромная квадратная комната со сферическим сверкающим потолком и стеклянной стеной, за которой разворачивался во всю мощь снежный буран, рисуя на стекле узоры сухим снегом. Здесь царил мрак, только по углам горели светильники. Я прошла дальше – мимо огромной ванны в полу, почти бассейна, подсвеченной синим и зеленым, мимо широкой кровати, застеленной черным бельем. Повернулась – Люк наблюдал за мной, прислонившись к стене, и взгляд у него был тяжелым, пугающим.

– Где мы?

– В моей холостяцкой берлоге, Марина.

– Впечатляет, – сказала я тихо. – Идеальное место для одиночества.

– Поэтому и купил. – Он подошел к ванне, присел, нажал на какие-то кнопки, и с ровным гулом полилась в нее толстая, размером с руку, струя горячей воды – аж пар шел от нее. – Раздевайся, согреешься. Я принесу халат. Потом накормлю тебя ужином, – он кивнул в сторону огороженной стойкой бара кухни, перед которой стоял роскошно накрытый стол – со свечами, двумя скатертями, полной выкладкой приборов. – Слуги постарались.

Я беспомощно переступила с ноги на ногу.

– А где они сейчас?

Люк остро взглянул на меня, и я как загипнотизированная медленно расстегнула куртку, бросила ее в кресло. Потянулась к тонкой блузке – и он отвернулся, давая мне еще немного времени подышать.

– Они нас не побеспокоят, – ответил Кембритч, открывая какую-то дверь и скрываясь в комнате. И уже оттуда донеслось: – Сейчас вокруг на километры нет ни одного человека. Только ты и я.

Я успела раздеться и забраться в ванну – боги, как же хорошо, когда тепло! – и лежала в темноте, в подсвеченной чаше, смотрела на бьющийся в стену снег и лениво шевелилась, чтобы не уснуть от блаженства. Люк все отсутствовал, а мне было страшно и захватывающе, и предвкушение заставляло прислушиваться, осаживать сотни мечущихся мыслей, сжимать руки на бортиках, останавливая паническое желание выскочить, спуститься вниз и угнать еще одну машину.

Буран все усиливался, и я заморгала, присматриваясь. Показалось, что там, за стеной, в гуще снега, полыхнула белая вспышка. Только я решила, что разыгралось воображение, как дом завибрировал от оглушительного раската грома. А когда наступила тишина, я услышала шаги. Рядом со мной лег аккуратно сложенный халат, звякнул ножкой бокал с красным вином.

Люк стоял у ванны и смотрел на меня, а я не поднимала на него глаз, даже чуть отвернулась, чувствуя, как воздух холодит шею. Нервно перевела дыхание – и Кембритч дернулся то ли вперед, то ли назад – и отошел во мрак. Краем глаза я увидела, как он подошел к креслу у стены, сел сбоку от меня, взял пульт.

Вздохнула аудиосистема – и полилась по дому тихая органная музыка. Низкие вибрации, неистовые волны высоких звуков, все убыстряющиеся, торжественные, пронизывающие. Расслабляющие своим нервом и эмоцией, они дарили ощущение полета.

Я знала эту композицию. «Великий шторм» маэстро Олиерина.

Снаружи снова полыхнуло, и опять загремел гром, вплетая свой рокот в божественную мелодию бури, воплощенной в музыке.

– Началось, – раздался хриплый голос. – Смотри, Марина.

Люк говорил тихо, так что я едва слышала его – он будто ушел далеко-далеко, чтобы не трогать меня. Я закрыла глаза и провела под водой кончиками пальцев по коже – от груди к бедру.

Глупый. Я давно заклеймила себя им, и даже великая музыка не заставляла так дрожать и вибрировать мое тело, как звук его голоса. Идеально резонирующего со мной.

Над нами беззвучно открывалась крыша, смещаясь в сторону и оставляя под собой прозрачный стеклянный купол, над которым белым маревом бился буран. И в снежном безумии вдруг полыхнула одна короткая молния, другая, загрохотало – и над куполом потекло электричество, непрерывно вспыхивая белыми ветвистыми разрядами под аккомпанемент «Великого шторма».

Я застыла и потеряла счет времени – так это было красиво и страшно, что хотелось уйти с головой под воду и в то же время выбраться туда, наружу, ощутить эту мощь кожей, кончиками пальцев, впитать ее в себя.

* * *

Люк пил вино, сидя в кресле, в сумраке, напряженный, собравшийся. Сверкали молнии, отпечатывая на сетчатке глаз обнаженную девушку, что лежала в истекающей паром ванне. Он прикрывал глаза и видел под веками контуры ее тела, откинутую голову, тонкую шею, круглую и острую грудь, показывающуюся из воды. Открывал – и затягивался сигаретой, запивал дым вином и почти рычал от того, что он сейчас не рядом с ней.

– Почему ты молчишь?

– Смотрю на тебя, Марина.

Как же трудно говорить.

– Ты привез меня сюда полюбоваться на снежную грозу?

– Нет. – Она повела плечами, будто собираясь оглянуться. – Привез, чтобы посмотреть, как ты любуешься грозой.

Музыка закончилась. Наступила тишина. И в тишине этой она поднялась из воды – белое тело во мраке, – не вытираясь, накинула на себя халат, подошла к стеклу. Приложила ладонь – Люк со своего места видел, как образовался вокруг туманный след, как сухо, совсем близко к стене сверкнул разряд, потек к ее пальцам, словно она приманила к себе молнию, побежал от них ломаной паутиной в стороны – и Марина на мгновение стала ярче, будто пила эту мощь, поглощала ее без остатка.

Он еще уговаривал себя оставаться на месте, но ноги уже сами несли его к ней. Остановился в нескольких шагах позади.

– Марина, – голос царапал нёбо, прерывал дыхание. – Покажи мне.

Она каким-то чудом поняла его. Склонила голову с влажными волосами на затылке, повела плечами, спустив с плеч халат. Обнажила спину. И вздрогнула – вот теперь он подошел почти вплотную. По спине ее от светлых волос вдоль позвоночника бежала капля воды, и Люк провел пальцами по следу, повторил контуры огненного цветка.

– Все время вспоминаю его, – сказал он хрипло, – и днем и ночью. Не могу выбросить из головы. Марина… я привез тебе кое-что.

– Что же?

Люк достал из кармана длинную жемчужную нить, обвил вокруг ее горла, спустил руки на обнаженную грудь и застегнул украшение. Поцеловал в шею, провел ладонями по плечам и повернул к себе.

– Я очень хотел увидеть его на тебе.

– Смотри, – принцесса отступила на шаг назад, почти прижавшись к стеклянной стене. Вызывающе подняла на него огромные испуганные глаза.

Поздно, милая. Сегодня я тебя уже не отпущу.

Жемчужная нить тускло мерцала между ее грудей, спускаясь к пупку, под полы халата, и Люк коснулся украшения пальцами – закачались молочные бусины на молочной коже, проигрывая ей и красотой, и желанностью.

– Боги создали тебя идеальной.

Она нервно вздохнула.

– Откуда оно у тебя?

Люк задумчиво закрутил одну из нитей вокруг ее соска, полюбовался, отвел халат в сторону. Развязал ослабевший пояс – Марина безвольно опустила руки, только плечи держала прямо – и за спиной ее сверкали, переливались белым и фиолетовым близкие молнии и непрерывно, оглушающе гремел гром.

– Выкупил в Лесовине, – проговорил он, касаясь еще одной татуировки под левой грудью. – Летящий сокол?

– Набила на втором курсе. Как еще одно напоминание себе о том, кто я.

Погладил и этот рисунок. Коснулся халата – и он с мягким шелестом лег на пол.

– Люк…

– Тс-с-с… тише…

В глазах ее – ужас и странное предвкушение. А его руки – всё ниже: исследуют, гладят, играют.

– Не смотри.

Она закусила губу, прижимая ладонь справа к низу живота, почти над лобком.

– Не буду, если не хочешь.

Наконец-то коснуться губами груди, попробовать, ощутить, вспомнить вкус кожи. Наконец-то обнять, прижать к себе – чтобы уже не вырвалась, – впечатать ладонь в ягодицы, вжаться в нее. И никого и ничего на целом свете, кроме снежной грозы вокруг них. Никого и ничего, что бы помешало ему.

Подняться выше, найти ее губы, впиться в них – самые желанные на Туре и во всей Вселенной, вжать принцессу в стекло – вокруг нее ореолом разлились ломаные линии разбегающихся молний, закололи его острым льдом: помни, кто сейчас с тобой, помни, кто она! Больно и до дикости возбуждающе, до тьмы, поднимающейся из самых глубин тела, до хрипа и сжимающихся на запястьях пальцев – не отпущу, ни за что, никогда.

Марина вдруг отвернула голову, с каким-то отчаянием толкнула его в плечо – он шагнул назад, тяжело дыша, готовый уложить ее тут же, у стены, – и медленно, глядя ему в глаза, отняла руку от живота.

Люк опустил взгляд и замер, заметив, как дрожит она, сжав в кулаке жемчужную нить.

Там, на тонкой коже над тазовой косточкой, было выбито его имя, стилизованное под извивающегося кольцами, поднявшего голову змея. И не узнать свой почерк было невозможно – выглядела татуировка так, будто он взял острое перо и вырезал на ней свое клеймо.

Lucas.

Змей атакующий.

Прокричи она свое признание – и то оно не произвело бы такого эффекта.

Люк коснулся рисунка пальцем, повторяя движение руки при росписи, вздохнул, тряхнул головой, ослепленный вскипевшим желанием, притянул ее к себе за жемчужную нить, как за ошейник, – она спрятала лицо у него на плече, – подхватил под ягодицы и понес к кровати.

Марина, Марина…

Ты сама отдала себя мне в руки – и я не пожалею тебя.

Горячие губы на солоноватой от изнеможения коже – жемчуг мешает, и ты рвешь его под грохот громовых раскатов.

Я не прошу жалости. Только касайся меня вот так, обжигай темными глазами, царапай щетиной, сжимай, хрипя, как зверь. Только не останавливайся.

Грудь – покрасневшая, набухшая, ноющая, – а тело тяжелое сверху, и пальцы жадны, и губы неистовы и снова и снова терзают тебя.

У тебя ведь никого не было? Скажи мне! Скажи…

Болезненный и злой женский укус в шею – и сдавленное ревнивое рычание, и пальцы там, где все уже влажно и горячо. И растерянный, ошалевший от удовольствия взгляд, когда она прекращает вздрагивать и выгибаться.

Скажи!

Не… было… никого…

Свирепая, бессмысленная радость – не ты ли растрачивал себя, тебе ли требовать того, что требуешь? И нежность – насколько ты еще вообще способен на нее, – потому что от одного Марининого низкого голоса, шепчущего что-то отрывистое, от бесстыдно торчащих вверх сосков, от атакующего змея под губами голову сносит напрочь.

Она, как миллионы покоренных женщин до нее, ложится на спину, вытягивает руки над головой, и приоткрывает губы, и разводит бедра, и выстанывает мужское имя: сейчас это твое имя – Люк, Лю-ю-ю-юк, – и кажется, что за одной ею ты охотился всю жизнь, единственную искал во всех остальных. Приподнимается, царапает ногтями черные простыни – потому что наконец-то ты в ней, и никакой крик и мольбы не могут остановить тебя.

Но она и не кричит – лишь сжимается от боли и всхлипывает, закусив губу. Пахнет кровью и солью.

«Марина», – шепчешь ты во влажный висок, задыхаясь от темной страсти, и руки твои дрожат, и голос срывается, и ты не можешь не двигаться.

Она не отстраняется – тяжело дышит, и комкает ткань, и ищет твои губы: дай, дай мне поддержки, дай мне себя.

Марина. Марина.

Она застывает, распахнув глаза и вцепившись тебе в плечи, – а ты продолжаешь бешено, неистово рваться вперед, – и видит вас обоих в объятьях снежной грозы, и судорожно, рычаще выдыхает в твои губы, и от звука этого все вокруг сжимается в горячий плотный комок и взрывается, заставляя тебя слепнуть и глохнуть от удовольствия.

Мир погрузился в тишину. И время перестало существовать.

Сколько раз после они шептали, кричали, выстанывали имена друг друга на черных простынях затерянного в горах логова? Сколько задремывали в обнимку – чтобы через какие-то минуты опять жадно тянуться к горячему телу рядом? Марина снова ложилась на спину, и становилась на колени, и выгибалась – и двигался навстречу его бедрам огненный цветок, доводя до исступления, – а он поил принцессу вином и кормил фруктами, обтирал влажными полотенцами, целовал ее лоно, чувствуя уколы вины и возбуждения, и гладил длинными пальцами свое клеймо на тонкой коже. Снова засыпал, не в силах оторваться от нее, – и ощущал теплую ладонь на своей щеке и мягкие усталые губы на плече.

Гроза, громыхая, уходила, открывая сереющее небо, когда силы покинули их, и они заснули, прижавшись друг к другу, – мужчина и женщина, наконец-то познавшие друг друга.

* * *

Я проснулась от жажды и от бьющего в глаза яркого солнца. Мне было жарко – Люк спал рядом, обхватив меня рукой поперек талии, закинув ногу на бедра.

Тяжелый.

Заморгала, зажмурилась – над нами разливалось ослепительно-голубое небо, и, если бы не тонкие струйки снега, стекающие по куполу, было бы полное ощущение лета. Пошевелилась, застонала сквозь зубы.

Все тело болело.

Люк задышал мне в волосы, потянулся поцеловать с закрытыми глазами.

– Нет-нет, – голос у меня был каркающий, сорванный, – никаких поцелуев с нечищеными зубами. Медсестра внутри меня категорически протестует.

Он усмехнулся, подул мне на висок и отстранился, закинув руки за голову. Я же попыталась встать.

За спиной щелкнула зажигалка, потянуло дымом.

– Отдам невинность за кофе, – простонала я, поднимаясь. Ноги дрожали.

– Отнести тебя?

– Отнеси, – я рухнула обратно на кровать. – Боги, как все болит. Кто-то вчера постарался.

С его стороны раздался сытый смешок. Я обернулась: Люк лежал расслабленный, довольный и улыбался солнцу. Выглядел он таким помятым, что мне резко расхотелось видеть себя в зеркале.

– Ты знаешь, – пробормотала я лениво, подползая к нему и утыкаясь губами куда-то под мышку, вдыхая его запах и запах нашей близости, – что у тебя глаза светятся?

Ох, Люк, Люк.

Меня накрыло оглушающей, почти животной нежностью, и я прижалась еще сильнее.

Теперь я знаю, какой ты в любви – неистовый, сильный. Как завораживающе темны и беспощадны твои глаза, как искажается твое лицо в моменты наслаждения и срывается голос, как беспомощно подрагивают губы после. Как уязвим ты передо мной.

Я все знаю о тебе, даже то, что ты еще не понимаешь. И о себе тоже.

– Светятся, – отозвался он после недолгого молчания и провел рукой по моей спине. – После ранения началось. Когда я тха-охонга усмирить пытался.

– А-а-а, – успокоилась я. – Тогда это моя кровь действует.

– Кровь? – переспросил он хрипловато.

Я потерла глаза, морщась от ноющих мышц.

– Тебе не сказали? Этот муравей тебя не только проткнул, но и ядом отравил. А наша кровь способна нейтрализовывать яд. Она еще усиливает родовую магию. Пришлось тебя напоить. Только не говори никому, это семейный секрет. Мариан вон после того, как Васиной крови глотнул, начал оборачиваться, а в тебе, значит, тоже какие-то семейные способности проснулись. Вряд ли они заключаются только в светящихся глазах. С тобой больше ничего странного не происходило?

– Я начал видеть ветер, – проговорил он медленно.

– Ого, – я поцеловала его куда дотянулась. – Ветер – это вроде вотчина Инландеров. Есть родня?

– Дальняя, – ответил он небрежно. Сел, погладил меня по животу, задержал руку на змее.

– Откуда?

– Ты подписывал документы на дарение Пастуха, Люк. Полным именем. Просто скопировала, увеличила – и мне нарисовали, что хотела.

Он молча и почти по-хозяйски гладил меня по животу – и я, к ужасу своему, снова почувствовала теплое тянущее желание, будто за одну ночь безудержной страсти Люк усилил потребность в себе в сотни раз. Тоже села, провела рукой по его волосам – он охотно повернул голову, улыбаясь. Потеребила ухо, ощущая кончиками пальцев зажившие дырки от серег. Потянулась к своей мочке, вынула золотой гвоздик – крошечный цветок шиповника с белой окантовкой и маленьким рубином в центре.

Он наблюдал за моими действиями с любопытством – а его руки опять не давали мне покоя.

– Будешь носить мои цвета, Люк? Он усмехнулся, склонил голову.

– Чьи же, если не твои, Марина.

– Дай мне вина. Нужно простерилизовать.

– Детка, – хрипловато проговорил он, – после этой ночи говорить о стерилизации нелепо.

– Не спорьте, ваша светлость, – я прибавила строгости в голосе, и он пожал плечами, отклонился, пошарил рукой у кровати и протянул мне недопитый бокал.

Я оседлала Люка, окунула в вино серьгу – плотная красная жидкость потекла по моим пальцам – и с усилием вставила гвоздик в мочку. Кембритч едва заметно поморщился. Под серьгой выступила красная капля – или это было вино? Я слизнула ее, поцеловала его в шею и прошептала:

– Теперь и я пустила тебе кровь.

Он молча обнял меня, прижал к себе. И поднялся, понес в ванную комнату.

Следующий день незаметно перетек в ночь. Мы долго и лениво лежали в ванне, пока голод не выгнал нас к столу и меня наконец-то напоили кофе.

Мы выходили на заснеженный склон, и наблюдали, как несутся в долине машины, как двигаются тени от гор на слепящем снегу, и дышали свежим морозным воздухом – чтобы потом вернуться в теплый дом, скинуть с себя одежду и снова свалиться в постель. Не включали ни радио, ни телевизор, и казалось, что мы одни на Туре. Болтали, рассказывая друг другу о себе, – и теперь, после нашей близости, я понимала его гораздо лучше. Поведала я и о своих недавних приключениях – он страшно ругался и курил, и пришлось отвлекать надежным способом. Кажется, я вошла во вкус.

Нам было хорошо. Но нужно было возвращаться.

– Выходи за меня замуж, Марина, – сказал он ближе к утру, когда я, измотанная, уже почти дремала на его груди, ощущая, как сладко тянет тело, и вдыхая мужской запах.

– Ну уж нет, – пробормотала я и потянулась, – ты обещал мне свободу, а не брачные браслеты.

– А если серьезно?

– А если серьезно, я подумаю. Вдруг через месяц мы друг другу опротивеем?

Он усмехнулся.

– Я бы на твоем месте на это не рассчитывал.

– Рано, Люк. Мне всего двадцать три. И есть еще Ани. Мне нужно поговорить с ней.

– Я сам поговорю. Это мое дело и моя ответственность, Марин.

– У меня дурной характер. Невыносимый. И злой язык.

– Знала бы ты, сколько людей думают так же обо мне. А с характером, – он легко сжал мне место пониже спины, – мы что-нибудь придумаем. Не так уж он и страшен.

Я потерлась о Люка щекой. Теперь мне все время хотелось прикасаться к нему.

– Это потому, – сказала я ехидно, – что с тобой я почти всегда была кроткой овечкой. И Вася никогда не даст согласия на нашу свадьбу.

Он засмеялся.

– Это да. У ее величества я на плохом счету.

– Заслужил, – буркнула я лениво.

– Заслужил, – согласился он. – Так что, ты говоришь «нет»?

– Я говорю «давай спать». С чего это ты озаботился женитьбой?

Он помедлил.

– Ты – Марина Рудлог.

– Хочешь заглушить муки совести? Совратил невинную деву благородных кровей?

– Это будет честно.

Я подняла голову и насмешливо посмотрела ему в глаза.

– А если бы я была простой медсестрой Мариной Богуславской, ты бы тоже рвался жениться?

Темные глаза на мгновение стали задумчивыми, и он пробежался пальцами по моему запястью.

– Я хочу привязать тебя к себе. И хотел бы, кем бы ты ни была.

– Это почти «я люблю тебя», – с иронией проговорила я, поцеловала его в губы, провела носом по шее. – Врешь, но приятно. – Он дернул уголком рта. – Спи, Люк. Я подумаю. Только не торопи меня. Моя жизнь и так только что круто изменилась.

– Придется за тобой побегать.

– Угу.

– Я люблю тебя.

Столько изумления в хриплом голосе, что пришлось сдержать довольный вздох. Наконец-то ты догадался.

– Я тоже тебя люблю, Люк.

Мы выехали из долины, ставшей нашим убежищем, в середине следующего дня. Перед выездом я включила телефон – пусто. Ни звонков, ни сообщений. Набралась смелости и из машины позвонила Василине.

– Да, Марина, – голос ее был грустен.

– Я еду домой, Вась. Жива и здорова.

– Хорошо. Мы ждем тебя. Мы всегда ждем тебя, Мариш.

Я покосилась на Люка – он вел машину, сосредоточенно глядя на дорогу. Не хотел мешать разговору, видимо.

– Ты не сердишься?

– Сержусь. Но этого следовало ожидать. Хорошо, что с тобой все в порядке. И хорошо, что вы сообщили Мариану. Я бы не восприняла это… достойно.

– Прости.

– Не за что. Я вспомнила себя, Марина.

– Да. Я тоже думала о тебе. Ангелина не вернулась?

– Нет еще.

– Плохо.

– Ты не ощущаешь ее сейчас? Чувствуешь, в какой она стороне?

Я покрутила головой.

– Она жива. Но я не очень соображаю, в каком направлении мы сейчас двигаемся. Она где-то на юге, да?

– Да, – моя венценосная сестра тяжело вздохнула. – Она опять в Песках, Марина.