В один из тихих осенних вечеров, когда солнце почти скрылось за горизонтом, в проулке, возле дома тетушки Май, среди банановых деревьев появился невысокий худой старик в крестьянской одежде. Он был бос, на плече висела плетеная кошелка. У ворот старик в нерешительности остановился и заглянул во двор.

Навстречу ему выбежала Тху и, не спуская любопытных глаз с незнакомого человека, крикнула:

— Ба-а-а, тут какой-то дедушка пришел!

Старик, все еще не снимая нона[1], пошел по тропинке за девочкой.

Старая Май стояла на земляном приступке, образующем под широким навесом крыши открытую терраску, и силилась разглядеть гостя.

— Приветствую вас, тетушка! — Старик снял нон, обнажив неровно обритую голову, на которой местами уже отросли волосы. — Не вы ли мать Кхака?

Куен возилась на кухне; сняв с тагана котелок, она поворачивала его, чтобы рис равномерно дошел на жару. Услышав имя брата, она вздрогнула и поспешно выбежала из кухни. Она поздоровалась с незнакомцем и пригласила его в дом, а сама пошла заварить чай. Старик отряхнул с одежды дорожную пыль, вошел в комнату, опустился на потемневшую от времени, лоснящуюся скамью и, поставив рядом с собой кошелку, окинул взглядом скромную обстановку, которая свидетельствовала о старинном укладе семьи.

Куен принесла чай. Тху молча встала рядом с ней.

— Никак жена Кхака? — Гость внимательно посмотрел на Куен.

— Сестра, — ответила тетушка Май. — Жена умерла, когда этой, — она показала на Тху, — и трех не было.

Старик понимающе кивнул. И правда ведь, на брата похожа. Но кто же была та женщина, что приходила к нему в тюрьму?

Мать и дочь в тревожном молчании ждали, что скажет старик. А тот не знал, как приступить к делу, и все медлил, потягивая чай из пиалы.

— Вы, дедушка, знаете моего брата? — решилась наконец нарушить молчание Куен.

— Знал, — сказал старик. В доме все точно замерло. — А разве вы не получили никакого известия?

Сердце старой Май сжалось от недоброго предчувствия, как и двадцать с лишним лет назад, в ту минуту, когда она узнала, что муж погиб на Пуло-Кондор. А теперь, видно, и сына постигла та же участь!

Старик низко опустил голову:

— Ваш сын был настоящим революционером… Такие, как он, навсегда останутся в памяти людей!

У Куен подкосились ноги, она обессиленно прислонилась к столбу. Тху громко заплакала.

Май не проронила ни звука, все так же неподвижно сидела она на скамье, и только когда послышался плач Тху, старая женщина тихо произнесла:

— Куен…

Старик сочувственно посмотрел на тетушку Май. Да, у этой женщины и не могло быть иного сына! Сердце старика наполнила боль, он был поражен мужеством матери.

Куен опустилась на лавку рядом с Тху, прижала девочку к груди. Слезы хлынули у нее из глаз.

— Прошу вас, — едва слышно сказала старушка гостю, — расскажите, что случилось с моим мальчиком.

Старик достал из кошелки и развернул серый свитер.

— Ваш сын погиб. Это осталось после него… У меня и сейчас сердце кровью обливается, как вспомню, что пришлось вынести бедному Кхаку. Они пытали его несколько месяцев кряду. Он уже и на человека не был похож, но держался до конца. Еще шутил. Все читал мне по памяти стихи из «Кьеу». Увидел однажды, что у меня истрепалась одежда, и отдал мне свою рубашку. Ее передала ему с воли какая-то женщина. Сам он ее так ни разу и не надел. В этой рубашке я и похоронил его. Лучшего ничего не нашлось… Как только они не издевались над ним! Жгли током, били так, что даже стены камеры были в крови. На нем живого места не осталось, весь распух, и с головы до ног — сплошные синяки. Большие пальцы на руках были почти совсем оторваны, его подвешивали за них на тросе… Когда он умер, я обмыл его, прибрал, и лежал он такой спокойный, ясный, словно и не было всех этих мук… Вы не поверите, какой-то месяц с небольшим пробыл я в тюрьме с вашим Кхаком, а хоронил — горевал, будто по родному сыну! Господи боже мой, что это был за человек!..

Тетушка Май слушала, глядя на старика каким-то далеким-далеким взглядом, и лишь время от времени еле заметно кивала головой. Куен сидела затаив дыхание и, прижав к себе девочку, казалось, впитывала в себя каждое слово.

Спустились сумерки, в доме стало совсем темно, но света не зажигали. Старик все говорил, говорил, изливая то, что накопилось в душе за долгие месяцы, проведенные в тюрьме.

— Я всего два дня как на воле. Только вышел за ворота тюрьмы, тут же пошел разыскивать его могилу. Боялся, не дай бог забуду, где она, тогда никто уже не найдет. Ведь времени прошло немало, и дожди и ветры были. Но нет, я хорошо запомнил: лежит наш Кхак рядом с рисовым полем, недалеко от одинокой гуайявы. Могилку я подправил и надпись сделал, все как полагается. Вздумаете навестить сынка, пошлите за мной Куен в пагоду Нгай, она находится у горы До. Пусть спросит старика Хьеу, ей покажут. Тамошняя настоятельница пригласила меня присматривать за пагодой. Место безлюдное, пагода ветхая, разрушаться начала. Невестка, правда, меня не отпускает, да у них у самих семь ртов, рисовой похлебки не напасешься. А сына все еще в тюрьме держат. Нет, мне, кроме как в эту пагоду, податься некуда. Ну вот, значит, долг я свой выполнил, теперь, с вашего позволения, пойду.

Старик поднялся со скамьи. Май словно очнулась.

— Что вы, как можно! На дворе ночь, дорога неблизкая, переночуйте у нас, утром пойдете.

— Благодарствую, тетушка, но меня дела ждут. Я и так только за полночь доберусь.

— Ну, если дела — не смеем неволить. Дороже Кхака у меня не было никого на свете. И вот… такая беда. Теперь… — Голос старой Май задрожал, прервался, но она справилась с собой: — Не знаю, как и благодарить вас! За все, что вы сделали…

Выйдя во двор, старик надел нон, повесил через плечо кошелку и, поклонившись на прощание, направился к воротам. Куен пошла проводить его и тут только вспомнила то, о чем хотела спросить еще во время их беседы.

— Простите, вы упомянули про какую-то женщину. Вам известно, кто она?

— Ах да! — Старик остановился. — Я ведь думал, что это его жена. Сам он, когда отдавал мне рубашку, так вроде и сказал: жена прислала. И ребята в тюрьме говорили, приходила, мол, жена его, хлопотала о свидании. Свидание не разрешили, а передачу он получил. Может, они недавно поженились? А то у партийных и так бывает — скажут, что женаты, чтобы удобней связь со своими держать. Но тут что-то не похоже. Ребята говорили, любила она его. Может, и вправду жена.

Он вздохнул, задумался. Да, видно, над домом этим тяготеет рок!..

Стемнело. Старик еще раз простился и ушел.

Вернувшись в дом, Куен застала мать на том же месте: она неподвижно сидела рядом с Тху, горестно опустив голову. Дом казался вымершим. Тишину нарушали лишь всхлипывания девочки. И тут Куен вдруг охватил страх: ей представилось, что мать умерла. Но нет, нельзя опускать руки, иначе все в доме пойдет прахом! Ведь она теперь стала опорой семьи, единственным утешением старой матери.

Куен вывернула фитиль и пошла на кухню готовить ужин.

Они сели ужинать. Тетушка Май чувствовала такую слабость, что палочки валились у нее из рук. На все уговоры Куен она отвечала только: «Оставь меня, дочка, покорми лучше Тху». Девочка не сводила глаз с бабушки и тети. Она видела их горе и едва сдерживалась, чтобы снова не расплакаться.

Когда Куен убрала поднос с посудой, старая Май сказала ей:

— Возьми кусок белой ткани в моем узле, оторви ленту и повяжи Тху. Да зажги благовонные палочки на алтаре, я помолюсь.

Куен обвязала голову Тху белой траурной лентой. Старушка обняла девочку, притянула ее к своей иссохшей груди:

— Тебе, внучка, уже девять лет, и теперь ты вместе с нами три года будешь носить траур. Твой отец ушел туда, где пребывает душа дедушки. Французы сослали дедушку на каторгу, и он там умер. А теперь они убили твоего отца. Это не люди, это — звери!.. Я теперь стала совсем уже старенькая, умру — останешься жить с тетей. А вырастешь — не забывай об отце!

Куен хлопотала у алтаря, прислушиваясь к тому, что говорит мать. Эти неторопливые наставления словно возвратили Куен в далекое детство, когда вот так же, как теперь, мать, оставшись без мужа, говорила с ней и братом. Как и Тху, отца своего Куен видела, когда была совсем еще маленькой, и образ его едва сохранился в ее памяти. Иногда он снился ей, но как-то смутно, неопределенно, и, проснувшись, она никак не могла вспомнить его лицо. Всякий раз, когда в семье случалось что-нибудь серьезное, мать непременно вспоминала об отце, поэтому, хотя они и росли без отца, дух его постоянно присутствовал в семье. Часто по вечерам, когда Куен слушала наставления матери, ей казалось, что она слышит самого отца. Мать удивительно живо помнила каждую черточку в характере отца и, рассказывая о нем детям, умела передать даже его интонации, манеру держаться. Вероятно, именно эта постоянная живая память о муже и придавала мягкой от природы тетушке Май силу в борьбе с невзгодами. Но достанет ли на этот раз у нее сил, выдержит ли она? У Куен разрывалось сердце.

Когда циновка была разостлана на кирпичном возвышении перед алтарем, старушка поднялась на него, внимательно осмотрела, все ли на месте, все ли сделано, как того требует ритуал, и, опустившись на колени, низко поклонилась. Стоявшие за ее спиной Куен и Тху потрясли сложенными на уровне груди ладонями, после чего Куен вывела девочку из дому. Старушка поднялась и зашептала молитву. С порога комнаты Куен смотрела на алтарь, и в струях дыма, поднимавшегося от благовонных палочек, ей словно виделись души отца и брата, сошедшие с небес и строго взиравшие на них.

Старая Май склонила голову и молча застыла перед алтарем, мысленно обращаясь к мужу: «Теперь сын с тобой… Если бы ты знал, как я устала и как я слаба! Все, что ты наказывал мне, я исполнила. Я вырастила детей добрыми и послушными, ни одним проступком не запятнали они чести нашей семьи. Прости за то, что не смогла уберечь Кхака. Но сын наш отдал жизнь за людей, за отчизну, и нам не должно стыдиться за него. Боже праведный! Какие муки принял он перед смертью! Ты, отец, должен помочь ему на том свете. Видно, скоро и я отправлюсь туда». Старушка горестно вздохнула. «Ну а ты, сын мой, что же ты покинул свою мать? Ушел из жизни, умер на чужбине, не дал мне закрыть тебе очи, не дал услышать твои последние слова! О Кхак, Кхак! Сынок мой родной! Как же мне теперь жить!»

Старая Май опустилась на колени, чтобы поклониться, но тут силы оставили ее и она повалилась на циновку.

— Мама, мамочка! — Куен хлопотала возле матери, стараясь привести ее в чувство.

Старушка открыла глаза.

— Иди, мама, ляг, отдохни!

— Помоги мне дойти до кровати, дочка.

Куен отвела мать в ее комнату, уложила на кровать и, укрыв одеялом, опустила москитник.

— Постарайся заснуть, мамочка. Ради нас с Тху побереги себя. Что поделаешь, такова, видно, судьба!

Измученная горем старушка забылась тревожным сном. Заснула и Тху. А Куен все никак не могла покончить с бесчисленными домашними делами, развязаться с которыми ей обычно удавалось лишь за полночь. Весь дом погрузился в сон, одна только Куен бодрствовала в комнате, освещенной крохотной керосиновой лампешкой.

Подул холодный ветер, тревожно зашумели во тьме деревья.

Куен присела к столу. В голове ее мелькали какие-то обрывки мыслей, руки машинально теребили свитер, оставленный стариком. Кто же все-таки была та женщина? Пожалуй, старик прав: она просто приходила в тюрьму по поручению, видно, нужно было что-нибудь сообщить Кхаку, передать одежду и лекарства. Тоже, наверное, революционерка, как и брат. Да, скорее всего, так и есть! Вряд ли это была жена. Тем более сейчас — в такое трудное и опасное время… Куен вспомнила рассказы брата о девушках-революционерках, которые во имя дела жертвовали собственным счастьем. А вот она, Куен, не может последовать их примеру, если бы и захотела: теперь на ее руках остались мать и племянница. Но даже если ей суждено всю жизнь быть привязанной к дому, она все равно не станет женой какого-нибудь корыстолюбца, чтобы только и знать, что рожать ему детей и прислуживать в доме. Ни за что не будет она жить со свекровью, насмотрелась она на них. Куен вздохнула и задумалась. И тут ее вдруг будто что-то толкнуло, в памяти всплыли слова из последнего письма брата, которое она помнила наизусть. Куен схватила лампу, разыскала письмо и, вывернув побольше фитиль, стала торопливо перечитывать пожелтевшие страницы. «…Сестра… наконец мне представился случай послать тебе письмо…» Теперь, Кхак, ты уже никогда больше не напишешь сестре! Куен почувствовала, как горький комок подкатывает к горлу. «…Я очень тоскую по дому, беспокоюсь о вас, но, к сожалению, не могу писать часто. Пришлось переложить на твои плечи все: и заботу о маме, и воспитание дочери. Прости меня, сестра, но сейчас я ничем не могу тебе помочь…» Из глаз Куен брызнули слезы. Она поспешно стерла капли со страниц, которые хранили последние слова брата. Долго сидела она так, всхлипывая и вытирая слезы, потом снова принялась читать эти бисерные, прекрасные, как и всякое дело, всякая мысль брата, строки. Вот! Наконец-то нашла… У Куен от волнения сильнее забилось сердце. «А теперь мне надо рассказать тебе кое-что… У меня сейчас… возможно…» Слова эти были зачеркнуты. Очевидно, Кхак хотел о чем-то рассказать, но потом передумал. Ну конечно, он хотел написать об этой женщине! Значит, и правда у него была любимая! «Ладно, мой товарищ уже заждался, расскажу в другой раз…» Теперь не расскажешь…

Нужно непременно навестить его могилу. Придется привезти тетю Бэй, чтобы маме было полегче. Да и самой тете нужно помочь. Негодяй муж недавно опять избил ее и уехал к проклятой хозяйке игорного дома, а тетя несколько месяцев не вставала с постели. К тому же он ее, несчастную, еще и дурной болезнью, кажется, наградил. Нет, ее нельзя оставлять там! Когда они будут вместе, им станет легче и, случись куда уехать, Куен будет спокойна за семью. Хорошо еще, что она сама здорова, а заболеет, так за матерью и девочкой даже присмотреть некому. Чтобы свести концы с концами, Куен приходилось работать с утра до ночи. Проклятый долг сборщику налогов все еще висел над ними. Проценты не знаешь как выплатить, а о самом долге даже подумать страшно. От сборщика покоя нет, а последнее время он стал даже угрожать Куен. Решил, видно, не мытьем, так катаньем своего добиться. Старый козел! Чуть женщину увидит, тут же заблеет. Но напрасны все его старания. Куен скорее руки на себя наложит, чем за него пойдет. Не будь матери с племянницей, она бы ему показала! Тху очень смышленая девочка. В подготовительной группе, а пишет не хуже, чем школьница. Учительница не нахвалится, души в ней не чает. Нет, Куен сделает все, что в ее силах, только бы выучить девочку. Тху должна получить образование, не то что она, Куен.

Долго еще сидела она за столом, едва слышно шевеля губами, мысленно перебирая свои заботы. За стеной, в ночи, шумел ветер. Время от времени Куен поднимала голову и прислушивалась.

Под утро полил дождь. Незаметно девушка задремала, уронив голову на руки, а когда проснулась, светильник погас и ее окружала холодная, сырая темнота. Дождь усилился, слышно было, как по крыше хлестали водяные струи.

Проснулась она со смутным ощущением тревоги. Что ей снилось? Она с трудом припомнила, что они будто бы шли с Кхаком вдоль берега реки и вдруг увидели что-то страшное, что именно, она не помнила. Потом она повстречала мужчину, который доставил ей последнее письмо Кхака. Того, с большими глазами и тонкими бровями, которые не выходили у нее из памяти. Куен зябко поежилась. Шум дождя сливался с воем ветра, шелестом банановых листьев и тростника. Где-то рядом поскуливал пес. Ухо Куен улавливало эти привычные звуки, но мысли все еще витали среди образов, навеянных сном, от которого в душе осталась непонятная тоскливая боль. Все прошедшее показалось сейчас Куен какой-то тревожной полуявью.

Куен передала тете в Намсать, чтобы та немедля приезжала к ним погостить. Едва переступив порог, тетя Бэй залилась слезами и принялась выкладывать свои бесчисленные горести. Однако с ее приездом в доме стало как-то оживленнее. Помогая Куен по хозяйству, она без умолку болтала либо с ней, либо с соседями, забегавшими во двор.

Выждав некоторое время, Куен попробовала намекнуть, что неплохо было бы тете совсем остаться у них, но та ответила неопределенно: «Надо подумать». Куен не выдержала: «Чего думать? Может, желаете вернуться к своему благоверному, чтобы он вас до смерти забил?» Тетушка только вздохнула: «Что ты знаешь! Нелегко порвать с прошлым!» Куен недоумевала: «Отчего это люди так цепляются за свое прошлое?»

Когда дела в доме наладились, Куен решила, что пора съездить на могилу брата. Однажды утром она собрала на дорогу узелок и, оставив дом на попечение тетки, отправилась искать старого Хьеу. Вышла она на рассвете, и, когда миновала ворота деревни, сердце тревожно сжалось. Пес Ванг увязался за ней, весело вертя хвостом. Путь до пагоды в горах До, где жил старик Хьеу, не такой уж дальний, но эта неизвестная дорога почему-то вызвала у Куен предчувствие, что придет время, и она покинет родной дом, уедет куда-то далеко-далеко… Куен остановилась, чтобы прогнать пса. Тот отбежал в сторону, уселся, будто предлагал: «Давай вернемся!» Куен двинулась дальше по дороге. Пес с минуту постоял, недоумевая, и последовал за ней. «Вернись, Ванг!» — крикнула Куен. Пес остановился. Навострив уши, он стал следить за хозяйкой, которая уже шла через поле. Пес понимал, что ему придется вернуться, ибо здесь была граница, которую он еще не переступал, но на всякий случай поскулил — не разрешат ли на этот раз пойти дальше, потом повернулся и нехотя побрел домой.

Куен шла средь полей спелого риса. Изредка она оборачивалась, смотрела на кусты бамбука, на верхушки арековых пальм и фруктовые деревья. Куен всего лишь несколько раз приходилось уезжать из родного села. День за днем протекала здесь незаметно ее жизнь. Самыми дальними ее путешествиями были поездки в Намсать, на родину матери, да как-то раз, когда Кхак еще учился в школе, ездила она в Ханой. Видно, поэтому так тревожно сейчас было у нее на душе.

Уже совсем рассвело, когда она подошла к переправе через речку на границе уезда. Куен повезло — двуколку, возившую пассажиров до местечка До, не пришлось долго ждать. Дорогу эту обслуживало несколько крытых повозок на старых, отживших свой век автомобильных колесах. Попутчиками Куен оказались два торговца табаком и лоточница. Куен примостилась рядом с возницей и, когда повозка тронулась, невольно прислушалась к разговору торговцев. И о чем они только не болтали! Начали с довольно соленых шуток, потом заговорили о ценах, о японцах, которые сгоняют народ строить аэродром под Хайфоном, посетовали на то, что пряжа стала дорога, вспомнили о рынке, что открылся где-то в «Шайгоне», о том, что король Бао Дай собирается скоро совершить поездку на Север.

Старая лошадка трусила по асфальту, поматывая реденькой гривой. Горы, которые до этого дня Куен приходилось видеть только издали — голубоватыми, с неясными, размытыми очертаниями, — сейчас заметно приближались. Подъехали к реке. Двуколка остановилась в ожидании парома. Между берегов, поросших банановыми деревьями, текла мутная кирпично-красная вода. Уж не их ли извилистый Лыонг добрался сюда? Когда выехали на противоположный берег, дорога потянулась вдоль подножия гор с почти отвесными склонами. Постепенно она стала забирать все круче, поднимаясь к невысокому перевалу, зажатому между голых скал. Пассажиры сошли с повозки и пошли пешком. Лошадь едва справлялась с подъемом, она натужно вытянула шею и вся лоснилась от пота.

Был полдень, когда они наконец добрались до места. Куен заглянула в небольшую харчевню, рассчитывая перекусить там и узнать дорогу к пагоде Нгай.

— Если тебе нужна пагода, — сказала хозяйка харчевни, — иди прямо по шоссе. Пройдешь каменный мост и, как увидишь печь, где обжигают кирпич, сворачивай и дальше иди по тропинке. Пагода вон у тех высоких гор. По дороге увидишь лишь холмы, тростники да ручьи, а порою и лес. Смотри не заблудись. Места здесь безлюдные, опасные. В прошлом месяце часов в пять вечера на этой дороге убили двух сестер. И взяли-то несколько десятков донгов. Бандитов здесь полно, только и знают грабить да опиумом торговать. На что уж я рядом с крепостью живу, и то редко когда осмелюсь отойти от дома. Постарайся возвратиться пораньше. Неужто одна идешь?

После таких наставлений Куен поспешила отправиться в путь. Солнце начало припекать. Она быстро шагала по крытому щебенкой шоссе, время от времени оглядываясь на крепость, казалось, ее башни на высоком холме не желали выпускать Куен из поля зрения.

Время близилось к полудню. Окрестные села были далеко, дорога словно вымерла. Куен шла в полном одиночестве, лишь коротенькая тень неотступно следовала за ней.

Перейдя бетонный мост, она подошла к старой заброшенной печи и, как велела хозяйка харчевни, свернула на тропинку, которая вела в сторону холмов у подножия горной цепи. Местность и правда была какая-то дикая. Голые холмы замерли в полуденной тишине, точно затаив угрозу. Куен шла не останавливаясь, пока солнце не стало клониться к западу. Она вошла в хвойную рощу, протянувшуюся вдоль небольшого ручья, и спустилась к ручью. Вода была чистая, прозрачная. Свежая прохлада воды так и манила посидеть у ручья. Тишину тенистого леса нарушали лишь голоса птиц да шум сосен. Они покачивались, как бы приглашая Куен отдохнуть под их сенью, хоть на время забыть все заботы и невзгоды. Но Куен некогда было отдыхать, нужно засветло добраться до пагоды. У развилки дорог в тени сосны похрустывал травой буйвол. Куен огляделась, надеясь расспросить кого-нибудь, куда ей дальше идти, но, так никого и не найдя, сама выбрала тропинку. Идти пришлось довольно долго. Лес кончился, и перед Куен появилась небольшая лощина, засаженная сахарным тростником. Среди темной зелени тростника виднелись крыши домов, не похожие на те, что строят у них на равнине. Впереди на дороге показался высокий мужчина в необычном зеленовато-фиолетовом костюме и в такого же цвета берете. На плече он нес большую вязанку дров.

— Послушайте, послушайте! — обрадовалась Куен.

Мужчина обернулся.

— Скажите, пожалуйста, дойду я этой дорогой до пагоды Нгай?

— Ну нет! — ответил мужчина с характерным для горцев акцентом. — Надо идти обратно.

Куен остановилась, досадуя на свою оплошность.

— Иди назад через лес, а потом вдоль ручья, мимо поля лимонной мяты.

Куен пошла обратно. Буйвола под сосной не оказалось, его, видно, уже увели. Куен отправилась по тропинке вдоль ручья, с тревогой поглядывая на солнце, которое быстро клонилось к западу. Теперь не дай бог еще раз заблудиться, тогда, чего доброго, придется ночевать в лесу!

Рассказы хозяйки харчевни не выходили у Куен из головы, она настороженно оглядывалась по сторонам, косясь на высокие молчаливые стволы сосен.

Когда Куен вышла наконец из леса и увидела поле лимонной мяты, она с облегчением вздохнула и прибавила шагу. Теперь дорога вилась по склону холма и спускалась к каменному мостику, переброшенному через горный ручеек. До слуха Куен донесся лай собаки. Где-то поблизости было селение. Показался длинный ряд высоких сандаловых деревьев, а за ними, почти скрытые густой листвой няна[2] трехарочные ворота пагоды. Наконец-то!

Навстречу Куен выскочила рыжая собака и, злобно рыча, бросилась к ней. Девушка в испуге замахала ноном, громко повторяя слова буддийского приветствия.

— А-зи-да-фат! — послышалось в ответ. — Кто здесь?

От дверей пагоды торопливо шла пожилая монашенка.

— У вас, бабушка, живет новый работник?

— Это ты про старого Хьеу? Уж не родственница ли?

Она повела Куен куда-то за пагоду по замшелой, местами выщербленной кирпичной дорожке, в конце которой стояла небольшая крытая соломой хижина.

— Обожди, дочка, здесь, я схожу кликну Хьеу, он в огороде, пропалывает грядки.

Куен вошла и присела в хижине, пустой, как базарные ряды в будний день. В углу единственной комнаты стояла крупорушка, на топчане — курительный прибор в щербатой чашке да деревянный поднос с небольшими черными от чая чашками. Впрочем, и сама пагода, которую сторожил теперь старый Хьеу, была под стать этой хижине — такая же старая, ветхая и заброшенная. Сквозь выбоины и трещины в кирпиче, устилавшем двор, буйно проросла трава, а за огородом она вымахала почти по грудь, совершенно скрыв несколько надгробий. В пагоде были гости: проходя по двору, Куен успела заметить, что настоятельница беседовала с мужчиной в тюрбане и черном шелковом одеянии. Глаза его смотрели из-под густых бровей твердо, открыто. Мужественное лицо обрамляла смолисто-черная бородка.

Со стороны огорода появился Хьеу. Он улыбался и отряхивал землю с ладоней.

— А я гадаю, кто бы это мог меня спрашивать? Давно пришли? Как дорога, далеко показалось?

Вечером Куен ужинала вместе с Хьеу и монахиней. Настоятельнице подавали отдельно. Собственно, все население пагоды и состояло из двух старых монахинь да Хьеу.

— Здесь так безлюдно, вы не боитесь бандитов? — поинтересовалась Куен.

— Боимся, конечно. Правда, пока они нас не трогают, побаиваются Чыонг Конга. Это тот самый мужчина, что был сегодня в гостях у нашей настоятельницы. Он объявил, что пагода под его защитой.

Хьеу рассказал Куен, что имение Чыонг Конга находится недалеко от пагоды. Дети этого господина, сын и дочь, любят ездить верхом и отлично владеют почти всеми видами оружия. Однажды отец и дети ездили даже в провинциальный центр Хоаньбо помериться силами с бродячими бойцами, которые показывали народу приемы боя холодным оружием. Чыонг Конг нередко наезжал в пагоду и сам слыл гостеприимным хозяином, любил принимать у себя интересных людей. Случалось, он месяцами не отпускал гостя, если тот пришелся ему по душе.

Прошла неделя, и старик Хьеу приехал в село Тям, чтобы отвезти Куен и тетушку Май на могилу Кхака. Куен оставила Тху на попечение тетки, и рано утром они втроем тронулись в путь. Куен взяла с собой лишь пачку благовонных палочек и небольшое каменное надгробие, которое сделали по ее заказу.

Пока они шли, старая Май не раз присаживалась отдохнуть у обочины дороги, однако с губ ее не сорвалось ни слова жалобы. Она молча брела, опираясь на палку, стараясь не отставать от дочери и Хьеу.

Поезд в этот день шел почему-то очень медленно. Промаявшись в душной тесноте вагона почти до часу дня, они приехали в Ханой совершенно измотанные. Старушка обессилела, но уверяла, что чувствует себя неплохо. В Ханое они зашли в харчевню при вокзале, наскоро перекусили, и тетушка Май снова заторопилась в путь. На трамвае они добрались до перекрестка Вонг, а там наняли рикшу и двинулись дальше. Чтобы сократить расходы, Хьеу взял одного рикшу на всех. Тетушка Май и Хьеу поместились на сиденье, а Куен — на подножке. По мере удаления от города росло и волнение Куен. Хьеу без умолку рассказывал о местах, которые они проезжали, и прикидывал, сколько им еще осталось добираться до места. Старушка за всю дорогу не произнесла ни слова. Она словно ушла в себя и не обращала внимания на происходящее вокруг, терпеливо дожидаясь момента, когда увидит могилу сына.

— Ну, вот и гуайява!

Хьеу остановил рикшу, помог сойти тетушке Май и повел мать с дочерью через кладбище, которое подходило к самой дороге. Прибежали ребятишки, пасшие буйволов неподалеку. Куен огляделась. Вокруг были сотни могил, и в душу ее стал закрадываться страх: найдет ли Хьеу среди этих могил холмик, под которым лежит их Кхак. Но Хьеу уверенно зашагал в дальний конец кладбища.

— Вот здесь!

Он подошел к совсем небольшому, заросшему травой холмику. Земля так осела, что могилку можно было различить только со стороны гуайявы.

— Его положили головой сюда. Вы побудьте здесь, а я схожу за лопатой. Надо подправить могилу, а заодно и плиту установить.

Хьеу ушел в соседнее село. Солнце клонилось к западу, освещая кладбище косыми лучами. Заслонившись ноном, Куен зажгла благовонные палочки. Дым, подхваченный легким ветерком, медленно поплыл, стелясь над травой.

— Брат мой, брат!..

Куен, рыдая, припала к холмику. Опираясь на палку, старая Май опустилась рядом с дочерью, не в силах оторвать взгляда от могилы сына. Так вот где ты лежишь, Кхак, сыночек мой родной! Сегодня мы с Куен пришли навестить тебя… А я-то мечтала увидеть тебя живым, прежде чем закроются мои глаза! Думала ли, что вместо тебя увижу этот холмик? Почему не я умерла вместо тебя!.. Губы старой Май кривились, но она не издала ни звука, продолжая молча смотреть на могильный холм.

Возвратился Хьеу с каким-то мужчиной. Они тут же принялись за дело, подсыпали земли, окопали и выровняли холмик. Куен сидела в стороне, всхлипывая, вытирая платком слезы. Когда земляной холм вырос и приобрел форму могилы, Хьеу старательно укрепил у основания каменную плиту с надписью.

— Теперь не затеряется. И Кхаку сегодня приятно: с родными повидался.

Жара спала. Закатное солнце окрасило траву багрянцем. Май поднялась с травы, сложила на груди ладони и низко, чуть ли не земным поклоном, поклонилась Хьеу.

— До конца жизни не забудем мы вашего добра!..

Старик кинулся поднимать ее.

— Что вы, что вы, тетушка! Зачем вы так… Сейчас я тоже попрощаюсь с покойным, да и в обратный путь…

Хьеу встал у могилы, низко склонил голову и, сложив перед грудью ладони, забормотал молитву.

Когда они вышли на шоссе, солнце уже зашло, кладбище стало погружаться в сумеречную мглу.

— В будущем году, — посоветовал Хьеу, — приедете навестить Кхака, посади́те куст хризантем.

С первыми лучами солнца со стороны Катби и Зялама донесся вой японских самолетов, нарушив мирную тишину утреннего неба. Впрочем, на берегах Лыонга уже привыкли к самолетам. Десятка два тупорылых машин кружило в воздухе. Они то собирались в стаю, то разлетались в разные стороны, точно растревоженные термиты. Последнее время число японских самолетов заметно увеличилось: японцы прибрали к рукам крупнейшие французские аэродромы в Зяламе и Катби, не считая тех, что они построили сами. Как правило, рядом с японскими аэродромами возникали казармы, проволочные заграждения, сторожевые вышки, конюшни, а за всем этим стояло разорение согнанных со своей земли крестьян, побои, издевательства, а нередко и убийства ни в чем не повинных жителей. Рассказывали, в провинции Бакзянг, у аэродрома Кауло, японцы до смерти забили беременную женщину. В Катби, близ Хайфона, они поймали воришку, привязали к столбу и держали его под палящими лучами солнца до тех пор, пока тот не потерял сознания. Потом прямо на улице мечом отрубили ему голову. В Зяламе японцы, заподозрив местную девушку в том, что она отравила у них коня, заживо зашили несчастную в брюхо издохшего коня. Но все эти зверства вызывали не страх, а ненависть.

Занятый своими мыслями, Ле шагал вдоль реки по безлюдной дороге, петляющей среди густо разросшихся садов вай[3]. На душе у него было тревожно. Недавно в Хайфоне снова прошли повальные аресты, Тхиета тоже схватили. Здесь, в Хайзыонге, уцелевшие организации можно было пересчитать по пальцам. И все по вине Тона! Теперь даже ценою жизни не искупить ему предательства! Для него, Ле, этот провал послужил жестоким уроком. Когда забрали Тона, Ле тут же перевел на нелегальное положение свои группы. Однако, видя, что аресты прекратились, успокоился. Скоро из тюрьмы пришло сообщение, что, несмотря на пытки, Тон держится стойко. Но палачи, видно, попались опытные, сумели раскусить этого парня, любившего изображать героя. Они не спешили. После первой серии пыток его поместили в одиночку, подлечили, а затем начали все сначала. И Тон не выдержал. Вся его показная стойкость превратилась в ничто. Чтобы спасти свою шкуру, он выболтал все, что знал, приводил ищеек даже в те семьи, где хоть однажды ему дали приют. Организация была разгромлена, связи нарушены, многие были брошены за решетку, остальные укрылись где попало.

Сам Ле, уже больше месяца скрываясь от погони, пытался нащупать связи с уцелевшими организациями. Сколько ночей пришлось провести под открытым небом, сколько раз лишь благодаря случайности удавалось уйти из искусно расставленных сетей! Но горше всего то, что родители арестованных друзей гнали с порога, гнали со страхом, как привидение, не желая даже слово сказать. Ле вспомнил, как однажды поздно вечером, в Тиенли, он зашел в дом одной из активисток. Старушка мать приоткрыла дверь, посветила фонарем и, узнав его, умоляюще зашептала: «Богом заклинаю, уходите! Нет ее дома, нет!» Перебрав в памяти, где еще он мог бы остановиться, Ле убедился, что это все дома бедняков вроде Коя, к которому он сейчас шел. Они не в состоянии прокормить его и два дня. Счастье еще, что уцелела организация в этой провинции. И то только потому, что в свое время он не рассказал о ней Тону. Тоже урок! Правила конспирации — закон для всех независимо от поста и степени доверенности того или иного партийного работника. И с теми, кто пытается обойти этот закон, стать выше его, следует держаться вдвойне осторожно.

Сады заметно поредели и наконец кончились. Ле поднялся на дорогу, идущую по дамбе. С высоты, радуя глаз, открылся бескрайний простор рисовых полей. Небо было ясное, безоблачное. Вдали, в голубоватой дымке, виднелись горные цепи уездов Донгчиеу и Тилинь. Еще дальше, у самого горизонта, сквозь дымку едва различались, почти угадывались горы Иенты, вершины которых терялись в облаках.

Близ горы До, у переправы Гом, он различил крошечные кирпичные домики и клубы дыма, поднимавшиеся от керамических печей. Ле вдруг припомнилось, как лет двенадцать назад они шли с Кхаком по берегу Лыонга. А несколько месяцев спустя их схватили и бросили в тюрьму. Им тогда обоим было немногим больше двадцати. Он, Ле, работал токарем на шахтах в Даокхе и вел партийную работу, а Кхак учился в Ханойском педагогическом училище. Немало историй о мудром Нгуен Чае рассказал тогда ему Кхак. Ведь именно здесь, в Консоне, в уезде Тилинь, происходили события, в которых участвовал Нгуен Чай, полководец и поэт. Стихи его Кхак помнил наизусть. Тогда он все мечтал добраться до Хайфона, а там завербоваться на пароход и уехать за границу. Вот под этим капоковым деревом, помнится, они обсуждали планы Кхака. Ле оглядел дерево. Оно все так же возвышалось у дамбы, среди речных наносов, огромное, закрывшее небо своими корявыми ветвями.

Пока Кань, едва заметно шевеля губами, читал решение пленума, Ле с наслаждением растянулся на дощатом полу лодки. Досталось ему сегодня: чтобы добраться сюда к условленному часу, пришлось выйти до рассвета и идти без отдыха. За последний месяц не было дня, чтобы он поел досыта, не было ночи, которую он проспал бы спокойно. Только сейчас, в лодке старого Зяна, он мог наконец насладиться покоем.

Ле выглянул из шалаша. Маленькая Ха раздувала огонь под котлом с рисом. Старый Зян сидел у кормового весла и чинил сеть, внимательно посматривая по сторонам. На берегу его невестка стирала белье, не спуская глаз с дороги. Берега здесь заросли камышом, и, случись что, старику стоит только взяться за весла, и лодка мгновенно затеряется в камыше, как иголка в стоге сена. Пожалуй, только здесь Ле чувствовал себя в полной безопасности. Его охватило давно забытое ощущение домашнего уюта… Да, эта лодка и была теперь его единственным пристанищем. Вокруг удивительная тишина. Плещется вода за бортом, лодка лениво покачивается на волне, и в такт ей качается голубое небо. Черное от загара лицо старого Зяна постепенно заволакивается, незаметно Ле погружается в сон… Кань разбудил его, когда завтрак был готов. Сын Зяна успел, оказывается, побывать на рынке, продать рыбу, купить кусочек мяса, бутылку водки и свежую газету. Гости не хотели садиться за еду без хозяев, но те отказались наотрез, отговорившись тем, что уже завтракали. Только сын Зяна составил им компанию. Ле едва пригубил из крохотной рюмки и поставил ее на поднос.

— И выпивка у нас есть, и закуска, всего полный поднос. Но нам с Канем нужно еще поработать, так что ты нажимай, не обращай на нас внимания. — Парень кивнул, однако дальше двух рюмок не пошел. А Кань от одной рюмки так раскраснелся, что они принялись потешаться над ним.

Покончив с завтраком, сын Зяна выдернул шест, к которому была привязана лодка и не спеша направил ее против течения.

Кань и Ле шепотом обсуждали сводки с русского фронта, опубликованные в газетах.

— Не пойму, в чем тут дело? Почему русские терпят поражение за поражением? Неужели правда, что немцы под Киевом окружили и уничтожили более трехсот тысяч?

— Потери у русских, конечно, есть, но немцы явно раздувают свои успехи. Ведь это же сводки немецкого командования! Мы не знаем, что сообщают об этом русские.

— Я слышал, под Москвой фашистов остановили.

— Это верно! Седьмого ноября Сталин принимал парад на Красной площади. В девятнадцатом году против Красной Армии выступили четырнадцать государств. И потерпели крах.

— Но почему все-таки Сталин допустил внезапное нападение?

— Мы не знаем, как обстоит дело. Вначале, может быть, и допустил что-то, но сейчас ясно одно: блицкриг, о котором Гитлер раструбил по всему свету, провалился.

— А японцы?

— За последние месяцы они перебросили в Южный Вьетнам несколько десятков дивизий. Видно, создают там военную базу, готовятся к нападению на Гонконг, Филиппины, Сингапур и Малайю. Вот и до нас докатилась война.

Кань напряженно слушал.

— Военная и революционная обстановка в стране, — говорил Ле, внимательно следя за Канем, — меняется очень быстро. Поражение восстаний в Бакшоне, Долыонге и Намбо привело к спаду движения. Но восстания эти были только подготовкой, так сказать, репетицией главного сражения за захват власти, которое нам предстоит осуществить. Вот почему понадобилось расширить национальный фронт, выдвинуть лозунг «Единство ради спасения Родины», создать Вьетминь.

— У меня что-то не укладывается в голове, о каком единстве с буржуазией и помещиками может быть речь?

— Только с теми, кто против фашистов. Или хотя бы сочувствует национально-освободительному движению.

— Но в программе фронта Вьетминь нет больше лозунга аграрной революции!

— Это совсем не значит, что партия отказалась от аграрной революции. В данный момент этот лозунг временно снимается, чтобы собрать все силы на борьбу против японцев и французов, добиться национального освобождения. Разумеется, это лишь временная уступка, благодаря которой мы сможем активнее привлечь на сторону революции средние слои населения. К тому же партия по-прежнему выступает за снижение арендной платы и долговых процентов, за раздачу крестьянам общественной земли.

Кань слушал, не возражая, но по его лицу было видно, что он усваивает с трудом то, что говорит Ле, преодолевая старые, издавна сложившиеся взгляды и понятия.

— Когда меняется обстановка, — продолжал Ле спокойно, хотя голос его становился тверже, — следует менять и тактику, как на поворотах дороги мы меняем направление движения машины. Не успеешь повернуть руль — загремишь в пропасть. Главное сейчас — разгромить фашистов. Вот послушай, что пишет Нгуен Ай Куок.

Ле развернул отпечатанную на литографе листовку и тихо, но внятно прочел:

— «…Час пробил! Выше знамя восстания, поднимайте народ на борьбу за свержение власти японцев и французов!.. Мы не можем терять ни минуты! Соотечественники, поднимайтесь на борьбу! Сплачивайте ряды, объединяйте усилия за достижение победы над японцами и французами!»

— Да, — помолчав немного, тихо произнес Кань, — новая линия партии ставит немало новых проблем. И сейчас этот фронт, видно, все-таки лучшая форма организации революционного движения!

— Ну конечно! Без всяких «видно» и «все-таки».

Долго сидели они, надежно скрытые тонкими стенами шалаша, и, позабыв обо всем на свете, увлеченно говорили о борьбе с репрессиями, о возрождении низовых организаций, о создании у себя в районе организации борьбы за спасение Родины. Наконец Ле выглянул наружу. Лодка стояла посреди реки, в густых зарослях камыша. Солнце склонилось к западу, и лучи его не жгли так немилосердно. Над головой, плавно размахивая крыльями, пролетали белые аисты.

Пора было расставаться.

— Ни в коем случае не держи при себе партийные материалы, — давал Ле последние наставления. — Оставь все, что ты сейчас читал. Позже я перешлю тебе со связным и декларацию, и программу, и устав Вьетминя. Помни, сейчас нужна предельная осторожность! В нашем деле осторожность — залог успеха.

— Послушай, Ле… — Кань замялся. — Говорят, Нгуен Ай Куок вернулся и даже принимал участие в последнем пленуме?

— Об этом я знаю столько же, сколько и ты! — улыбнулся Ле. — То есть ровным счетом ничего.

— А французские газеты раструбили о его гибели. Для нас, вьетнамцев, большая честь — иметь в Коминтерне своего представителя!

— Однажды мне показали его фото. Меня допрашивал Риу из сайгонской охранки. Он хвастался: французская разведка — лучшая в мире! Ну и показал мне эту фотографию: «Знаешь, кто это? Нгуен Ай Куок! Ваш верховный вождь за границей. Эту фотографию нам прислали из Франции. Видал! Теперь вам от нас не уйти!» Он еще что-то болтал, что именно — не помню, все пропустил мимо ушей, а вот фотографию успел рассмотреть. Товарищ Нгуен Ай Куок был снят в черной фетровой шляпе, с шарфом на шее. Шляпа не закрывала его высокий лоб. А глаза — такие ясные, лучистые!..

Медленно скользя по воде, лодка пересекла реку и уткнулась в берег. Уже стемнело. Они условились о следующей встрече, затем Кань спрыгнул на берег и исчез среди тутовника.

Письмо Тхао, в котором она сообщала о гибели Кхака, ошеломило Хоя. Весь вечер он просидел в задумчивости за письменным столом. Работа не клеилась. Наконец он отодвинул в сторону ворох бумаг и отправился бродить по поселку. Он и сам не заметил, как вышел к Западному озеру. Было ветрено. Озеро покрылось крупной рябью. Вдали, на фоне багрового неба, вырисовывались очертания горной цепи Бави. Почему-то вспомнился тот далекий вечер, когда он пришел к Кхаку предупредить об опасности. Вспомнил Хой и свою тогдашнюю тревогу и опасения… Они оправдались. Теперь, когда Кхака не стало, Хой особенно остро почувствовал, какой опорой был друг. Беседы с Кхаком вселяли в него надежду, уверенность, хотя сам он обычно высказывался иронически. Кхак был для Хоя своеобразным символом веры, он поддерживал его, не давал опуститься. Хой хорошо запомнил последний разговор на берегу реки, когда Кхак сказал: «Наступит время, и ты поймешь, что дальше так жить невозможно. Тогда ты обретешь и смелость и силу!..» Но, честно говоря, он так и не находил в себе ничего, кроме слабости и какой-то постыдной приниженности. А сколько ему еще предстоит испытать унижений в поисках средств к жизни — одному богу известно! Однако слова друга не пропали бесследно. Они, как семена, незаметно пробились и дали всходы. И вот теперь Кхака не стало! Ушел человек, который имел право на жизнь больше, чем кто-либо другой, а люди, влачащие жалкое, бессмысленное существование, вроде него, Хоя, живы!

Вернувшись домой, Хой не зашел, как обычно, поболтать с хозяином дома, а прошел прямо в свою комнатушку, которую они снимали вместе с братом. Донга еще не было, он приходил с уроков обычно в одиннадцатом часу. Хой зажег лампу и, усевшись за стол, принялся перечитывать то, что написал вчера. Рассказ показался ему настолько сумбурным, неинтересным, что он раздраженно швырнул его в ящик стола. Хотел было почитать, но все валилось из рук. К чему сейчас все это, когда повсюду видишь одну несправедливость и в стране хозяйничают иноземцы!

Керосиновая лампа, немой свидетель всех его мук и терзаний, неизменный друг, с которым он не разлучался добрую половину жизни, бесстрастно струила свой желтый свет. Сколько ночей она вот так же освещала страницы книг, открывая ему, мальчишке, целые россыпи прекрасных мыслей. Шли годы, и постепенно гасли детские мечты. Однако в жизни скромного школьного учителя керосиновая лампа по-прежнему оставалась верной спутницей, при ее свете он читал ученические каракули, она словно поддерживала в нем волю к жизни, вселяла радость. Теперь он сменил работу учителя на писательский труд, не суливший ему ни прочного положения, ни верного заработка. Днем ему приходилось обивать пороги редакций, и только по ночам, при свете подруги-лампы, падавшем на чистый лист бумаги, Хой обретал свободу мысли, когда он мог предаваться печали или радости, сражаться со злом силою своего ума и сердца. А реальная, повседневная жизнь словно издевалась над ним. Там не было места беспомощному мечтателю, жалкому муравью в мире несбыточных иллюзий, букашке, придавленной судьбой. Только наедине с чистым листом, освещенным желтым светом лампы, он ощущал в себе силы, в нем пробуждались надежды и чаяния. В эти годы вся жизнь Хоя как бы сосредоточивалась в небольшом желтом круге, который вырывала лампа из ночного мрака. Не так уж часто выпадали на его долю вечера, когда он мог сидеть в кругу семьи, чувствуя рядом локоть жены, слушая милый лепет детей. Чаще приходилось ему коротать вечера в какой-нибудь загородной лачуге, где он влачил жизнь, полную лишений, одинокий, оторванный от родных, цепляющийся за несбыточные иллюзии.

Хой выкрутил фитиль. Ему хотелось отвлечься от этих невеселых дум, отогнать тоску. Нет, так нельзя! Надо работать! Однако, убедившись, что сегодня он уже не сможет приняться за работу, Хой решил почитать дневник Лока.

Как-то на днях Хой зашел к дяде, и тот сообщил, что Лока разрешили взять домой из больницы, где он лежал в палате для душевнобольных. Лок попал туда год назад после возвращения в Южный Вьетнам с камбоджийского фронта. «Почитай-ка, — сказал Дьем, передавая Хою дневник. — Здесь ты найдешь немало неожиданного. Я все ругал мальчишку, не подозревая, какие у него цели. А теперь уже поздно!»

Хой быстро перелистал страницы. Их было не так много. Первые страницы были исписаны старательным ученическим почерком, но ближе к концу строчки становились торопливыми и неразборчивыми.

Услышав, что к воротам подъехал велосипед, Хой отложил дневник. Это вернулся Донг.

— На берегу озера все деревья увешаны лампами, — послышался его голос из комнаты хозяина. — Светло как днем. Я ехал по Чангтхи и Котко, кругом знамена, и французские и императорские с драконом, столы с курильницами. Если хотите, сходите полюбуйтесь, как готовятся встречать Бао Дая.

— А когда он прибудет?

— Дня через три-четыре.

— В старину говорили: «Куда император взглянет — там загорается дом». В каком-то году Бао Дай возвращался из Франции и должен был заехать в Ханой. А у нас в селе была девушка, дочь Фат Дата, хозяина москательной лавки. И вот она заладила: хочу стать женой императора! Месяц готовилась, платье шила, прихорашивалась. «Только бы, говорит, он посмотрел на меня — непременно влюбится!»

— А что, дядя Бинь, неплохо бы пожить, как Бао Дай? Одна-единственная у него забота — чучелом служить на огороде у французов. Зато куда ни поедет — на всем пути флаги, курильницы, любую девушку выбирай — не откажет!

Хой все еще был под впечатлением дневника Лока, но не удержался от улыбки. Короли, императоры! Старик Деку хитер: рассчитывает загладить позор французского колониального гнета и хоть как-то устоять перед японцами. Вот и ломает комедию, пытается укрепить прогнившие троны в Индокитае. Думает и народ обмануть, и дешевый авторитет приобрести, и японцев обойти. Знамена, курильницы… Фарс! Придет ли время, когда он, Хой, сможет написать об этом? Опубликовать дневник сошедшего с ума солдата? Ведь рассказы, которые он пишет, для этого общества не больше чем булавочные уколы. Чего он этим, собственно, достигает? Так, развлекательное чтение. Для него самого — заработок. А ведь воображает, что создает замечательные произведения! Ни дать ни взять «Толстой с Мучной улицы», который поставляет в еженедельники «чувствительные» рассказы по донгу за штуку и не сомневается, что он — вьетнамский Толстой. На улицу этот писака выходит не иначе как в европейском костюме, впрочем изрядно потрепанном. Наряжается в него и перед тем, как сесть за работу. К письменному столу идет непременно при галстуке, торжественно, словно на литургию. Но когда к этому «Толстому» приходит кто-нибудь из знакомых, его дети — их двое — караулят гостя у двери и, едва тот выходит, подскакивают к нему и, протянув ручонки, клянчат без всякого стеснения: «Дайте, пожалуйста, хао!» Хой вспомнил, как однажды они бежали за ним до самого вокзала, пока он не вывернул пустые карманы. Разочарованные ребятишки презрительно фыркнули и, взявшись за руки, повернули домой.

Донг вошел в комнату, повесил на крючок рубашку и отправился во двор «побоксировать» перед сном. Хою было слышно, как он, тяжело дыша, прыгает и наносит удары по чему-то мягкому, и у него шевельнулось смешанное чувство жалости и зависти к наивному энтузиазму брата. Но тут же мысли Хоя снова вернулись к Локу. Что ожидает нынешнюю молодежь? Ведь она не пойдет по пути, проторенному прошлыми поколениями. Молодежь пришла в движение, она стремится к действию, хотя еще и не представляет себе, что именно нужно предпринять.

Хой снова открыл дневник. После описания сражения под Лангшоном следовало несколько страниц, испещренных какими-то странными рисунками: повешенный с отвисшей челюстью и вывалившимся языком; обнаженная женщина с распущенными волосами и острыми, как когти, судорожно растопыренными пальцами; сердце, раздавленное гусеницами танка, и, наконец, лицо солдата в каске, с острым носом-клювом, оскаленное в жуткой гримасе. Потом снова пошли записи.

В то памятное декабрьское утро по залитым солнечными лучами, украшенным флагами улицам Ханоя черной тучей пронеслась весть о начале войны на Тихом океане. На перекрестках, трамвайных остановках, в магазинах — всюду толпились люди с газетами в руках, всюду обсуждали внезапное нападение на Пирл-Харбор. К полудню все флаги, арки и столы с курильницами исчезли: из мэрии пришло сообщение, что император вынужден отменить свой вояж на Север. В связи с последними событиями их величество будет занят важными государственными делами — имелись в виду приемы, катания на лодках, охота ну и кое-какие супружеские обязанности императора.

Потянулись военные будни. Поступали сводки одна другой сенсационнее. Японские самолеты потопили два крупнейших корабля в тихоокеанском английском флоте. Японские войска высадились в Малайе. Японцы предприняли наступление на Гонконг. Японцы захватили остров Гуам и вторглись на Филиппины. Японские войска, находившиеся в Камбодже, пересекли границу Таиланда. Судя по карте военных действий, опубликованной в газете, вокруг узенькой полоски земли на краю выступа, именуемого Индокитайским полуостровом, бушевал огненный смерч. Теперь и секретари, и чиновники государственных и частных учреждений — все наперебой комментировали происходящие события. Многозначительно покачивая головами и восхищенно причмокивая губами, они превозносили прозорливого старика Чонг Чиня, который за несколько столетий предсказал разыгравшиеся сегодня события. Это он сказал: «В конце года Дракона, в начале года Змеи пойдут от войн по земле бедствия и страдания». Теперь любому ясно, что он имел в виду именно этот «конец года Дракона, начало года Змеи». Но богу было угодно дать древней земле Аннама счастливую судьбу. Недаром старик Чинь назвал Тханглонг[6] «землей, на которой не будет войн». И вот, пожалуйста: кругом бушует война, а «страну Дракона и Феи» она обходит стороной!

Однако, невзирая на эти пророчества, коммерсанты предусмотрительно придерживали товар. Мало того, скупали и припрятывали все, что еще можно было достать. Сразу подскочила цена на золото. За ней стремительно поднялись цены на рис, ткани, керосин, мыло, подорожали овощи и соль, короче говоря, все самые ходовые товары. К магазинам с черного хода подъезжали какие-то машины, навстречу им выбегали владельцы, радостно потирая руки. Бедному же люду все труднее доставалась каждая горсть риса. Даже служащим, которые кое-как сводили концы с концами, пришлось потуже затянуть пояс.

Когда Донг вошел в актовый зал университета, все места были уже заняты, хотя до начала лекций оставалось еще с полчаса. Впрочем, «актовый зал» — это только название: мест в нем хватало едва на сотню студентов. Остальные теснились вдоль боковых стен, на балконах, сидели на табуретах, плетеных стульях, всевозможных скамейках и скамеечках. Стену, выходившую на улицу, прорезал ряд широких окон. Простенки между окнами были окрашены в темно-синий цвет, отчего в зале постоянно царил полумрак странного лиловатого оттенка. Сливаясь с желтым светом ламп, зажженных даже днем, он создавал этакую возвышенно-строгую атмосферу храма науки. Верхняя часть стены позади кафедры являла собой огромную картину, выполненную маслом в академическом стиле. Символический сюжет был посвящен просветительной миссии французской метрополии, которая несла свет народам колоний. Добрая мать-Франция была представлена белокурой голубоглазой дамой. Длинная мантия в стиле тех, что носили во времена Римской империи, ниспадала с ее плеч, оставляя обнаженными белую шею и пышную грудь с розовыми сосками, наводящую на довольно земные мысли; голова женщины была увенчана шляпой по типу фригийских, украшенной трехцветными концентрическими кругами. Просветительница стояла в центре картины с широко распростертыми руками. По обе стороны от нее живописно расположились две группы мужчин и женщин желтой и черной рас. Кто на коленях, кто стоя, они молитвенно воздевали руки к даме, словно умоляя о ниспослании им милости!

В настоящее время актовый зал был отведен для студентов первого курса самого многочисленного правового факультета. То, что факультет привлекал наибольшее число студентов, объяснялось отнюдь не особым пристрастием аннамитской молодежи к этой схоластической науке. Просто для благородных юношей годы обучения правовым наукам служили как бы той лестницей, по которой они добирались до костяной таблички начальника уезда. Она, эта заветная табличка, висела, покачиваясь, на вершине символической лестницы, поджидая счастливчиков. Вот почему все без исключения студенты, осененные присутствием возвышавшейся позади кафедры благородной дамы, ощущали себя кандидатами в начальники уездов. Впитывать в себя млеко науки пышногрудой покровительницы эти молодые господа приходили не иначе как при галстуках и в сорочках с накрахмаленными воротничками. Многие, обладавшие отличным зрением, поблескивали тем не менее очками, полагая, что очки придают им более солидный вид, соответствующий положению «отцов народа», которое ожидало их в недалеком будущем. Первый год после открытия правового факультета студенты его ценились на вес золота, и родители богатых невест готовы были отдать не один кирпичный дом и не один десяток мау за такого жениха. Среди девиц ходила даже поговорка: «Без диплома не построить дома!» Но, как говорится, мух было больше, меду меньше. Ежегодно из государственных и частных школ выходили все новые претенденты, жаждавшие попытать счастья на поприще юриспруденции. Число первокурсников на факультете права катастрофически росло, тем более что далеко не каждому удавалось переступить порог второго курса. Иные умудрялись сидеть на первом курсе по шесть-семь лет, не расставаясь, впрочем, с мечтой получить заветную табличку. Вот почему сейчас было так тесно в «актовом зале». В связи с этим в храме наук случались удивительные сцены, когда, желая занять место поближе к кафедре, раскрасневшиеся господа студенты нещадно тузили друг друга, совершенно забыв о своем достоинстве. Особо рачительные студенты из семей победнее занимали места с пяти часов утра и до начала лекций успевали подзубрить материал и подкрепиться куском булки. Но вот сторож стал открывать зал буквально за несколько минут до звонка. И тут начались невероятные вещи: на первых рядах каким-то образом оказывались портфели тех, кто, очевидно, успел заручиться расположением сторожа. Непосвященному может показаться странной столь упорная борьба за первые ряды. Дело в том, что профессор запоминал обычно тех, кто сидел ближе, что, естественно, повышало их шансы на его благосклонность во время экзаменов.

Но рост числа студентов имел и другие последствия — посещение занятий стало свободным. Студенты стали приходить на лекции по желанию, за пропуск занятий не наказывали, лишь бы регулярно, за квартал вперед, вносилась плата за обучение, которая равнялась примерно месячному окладу мелкого служащего.

Приближались переводные экзамены, и на переменах в «актовом зале» стоял возбужденный гул. Студенты и студентки метрополии держались особняком, они громко разговаривали и смеялись, вели себя с хозяйской бесцеремонностью. Было здесь несколько лаотянцев и кхмерцев, как правило молчаливых и замкнутых.

Донг примостился наверху, в последнем ряду. Ему были знакомы лишь несколько ребят — его соседи по галерке.

Створки небольшой двери позади кафедры раскрылись, и из нее, как в цирке, появился старый лысый европеец в черной мантии с закинутым через плечо красным помпоном. Это был профессор экономики. Он поднялся на кафедру, окинул взглядом зал, выждал, пока стихнут аплодисменты, и стал читать лекцию с быстротой пулеметной очереди. Студенты склонились над тетрадями и заскрипели перьями.

Донг старался записывать лекцию почти дословно: говорили, что на экзаменах профессор спрашивает только то, что читает сам, и терпеть не может, когда студент привлекает другие материалы. Очень скоро у Донга одеревенела рука, в ушах стоял гул, но он писал не отрываясь, не слыша ничего, кроме голоса профессора. Однако из головы не выходил разговор с Ти. Что же получается? Каждое утро он ездит на стадион, стремясь на какие-то доли секунды улучшить результаты стометровки, спешит в университет, чтобы занять место в аудитории, слушает до одурения лекции, идет в библиотеку, роется в сводах законов, а вечером бежит на занятия с отпрысками Кханя, чтобы заработать на жизнь и учебу. Имеет ли все это смысл сейчас, когда в стране происходит такое?.. Донг продолжал автоматически писать, чувствуя, как им овладевает апатия. Едва дождавшись конца лекции, он собрал портфель и выскользнул на улицу.

Куда теперь? Отыскав на стоянке велосипед, он тихо побрел по аллеям, усыпанным пожелтевшими осенними листьями. Такие же желтые и сухие листья падали с деревьев, плавно покачиваясь в воздухе. Как недоставало ему сейчас друга! У Лока он давно не был. Как он там?.. Донг вспомнил ночь в Хайфоне перед отъездом Лока на Юг. Лежа тогда на одной койке, они проговорили чуть ли не до утра. Сколько энтузиазма было в речах Лока! Вспоминая о замыслах друга, Донг только вздыхал, собственная судьба представлялась ему в самом неопределенном свете.

Вдоль безлюдной улицы гулял ветер, увлекая за собой опавшие листья, и они носились по асфальту, обгоняя друг друга. Донг задумчиво шагал, ведя рядом велосипед. Незаметно для себя он прошел арку позади здания суда и оказался возле центральной тюрьмы. Перед ним высилась глухая каменная стена, утыканная осколками бутылочного стекла. На сторожевой вышке, в одном из углов, за железными прутьями решетки и колючей проволокой виднелся часовой-вьетнамец с винтовкой на плече. Вот он сделал несколько шагов в одну сторону, повернулся, прошагал то же расстояние обратно и застыл, глядя внутрь тюремного двора.

— Бонжур, Донг! Вот здорово! Ведь я же тебя ищу!

Донг обернулся. К тротуару на велосипеде подъезжала Фи. За ней подкатил какой-то парень в гимнастерке цвета хаки, наголо обритый, в очках. Если бы не велосипед, его можно было бы принять за японца. Даже полотенце у пояса висело, как у японского солдата. Остановившись, парень молча, нагло уставился на Донга. Лицо его показалось Донгу странно знакомым, однако он не вспомнил, где и когда мог его видеть. Фи сошла с велосипеда, протянула Донгу руку и, обернувшись, бросила своему спутнику:

— До свидания, Зунг, мне надо поговорить с другом.

И, не дожидаясь ответа «японца», она потянула вперед велосипед Донга.

— Ну, что же вы застыли, господин Тарзан? — шепнула она Донгу. — Вы должны меня немного проводить.

Донг рассмеялся, взглянув на лукавое личико, и послушно последовал за ней.

— Не вздумай оборачиваться, — продолжала Фи скороговоркой, — он за нами следит. Извини, пожалуйста, Тарзан, но мне нужно отвязаться от этого бонзы. Пристал, как пиявка. Надеюсь, тебе не в тягость мое общество?

Тут только он вспомнил: этого Зунга он видел в прошлом году в имении Кханя. Тогда, правда, парень не брил головы и не носил очков. Донг улыбнулся и полушутя, полусерьезно попросил:

— Не называйте меня, пожалуйста, Тарзаном.

Фи удивленно захлопала длинными ресницами:

— Почему? Тебе не нравится? Ну хорошо, не буду. Ты все еще занимаешься с Тыонгом и Нгует? Бедняжка сохнет по тебе.

— Откуда вы… — начал было Донг и залился румянцем.

— От-ту-да!.. — передразнила его Фи. — Ладно, поехали на Конгы. В такую погоду грех не погулять!

Фи проворно вскочила на велосипед и завертела педалями. Донг догнал ее и молча поехал рядом. Девушка насвистывала мелодию из какого-то модного кинофильма и, поворачиваясь иногда к Донгу, едва заметно улыбалась. Ее веселое настроение передалось и Донгу. «Вот счастливая! — думал он. — Ни забот, ни тревог…»

Так они доехали до улицы Конгы, сошли с велосипедов и направились вдоль берега под купами деревьев. Белые, точно из ваты, клубы пара поднимались над озером Чукбать. Северный порывистый ветер рвал их в клочья и отгонял на середину озера. А через дорогу блестело бескрайнее, покрытое барашками Западное озеро. Ветер развевал шелковый шарф Фи, фиолетовая ткань платья плотно облепила длинные, стройные ноги девушки. Над головой сияло голубое небо, и, когда смолкал свист ветра, становилось так тихо, что с противоположного берега озера Чукбать доносился шум турбин электростанции.

Фи повернулась к озеру, подставив лицо порывам ветра.

— Как дует! — зябко поежилась она.

— Вам холодно?

— Немного. Но все равно хорошо! А ты любишь ветер? Странно, почему над Чукбать все еще туман?

— Это не туман. С электростанции в озеро спускают воду, и, когда холодно, над ним поднимается пар.

— Действительно! До чего я глупа! А ты, Донг, такой образованный…

Донг поднял воротничок рубашки.

— Нам, пожалуй, лучше зайти в пагоду, там не так дует.

Немного помедлив, Фи согласилась:

— Ну что же, можно и зайти.

Они прошли с велосипедами по едва выступавшей над поверхностью воды кирпичной дорожке.

— Сядем! — предложила Фи. — Ты не пожертвуешь мне свой портфель? Как удобно сидеть на таком солидном портфеле!

Фи уселась под деревом, у самой кромки воды, и, вытянув ноги, довольно рассмеялась. Стоявший неподалеку мужчина с удочкой оглянулся, потом смотал леску и перешел подальше. Донг отошел к пагоде и стал ее рассматривать. Время от времени он оборачивался на Фи, которая задумчиво сидела, обхватив колени руками, и, казалось, позабыла обо всем на свете. Донг не спеша прошел во двор пагоды и стал медленно огибать сквер, разглядывая старинные надгробия. Однако мысли его были заняты другим. Интересно, думал он, можно ли назвать Фи красивой? У нее, пожалуй, слишком большой рот и глаза чуть навыкате, зато она высокая и стройная, этого у нее не отнимешь. Есть в этой девушке что-то притягательное. Наверное, все дело в том, что у нее очень подвижное лицо. Ни глаза, ни рот, ни даже копна волнистых волос ни на минуту не оставались в покое. Донг улыбнулся, мысленно сравнив Фи и Нгует. Вот уж две противоположности! Его надутая флегматичная ученица, видать, и вправду влюбилась в него. Донгу она совершенно не нравилась, но все же приятно сознавать, что в тебя кто-то влюблен. А как относится к нему Фи? Нравится ли он ей? В такой сразу не разберешься. Говорит — не поймешь, не то всерьез, не то шутит. Ей все нипочем, смеется надо всем на свете!..

А Фи сидела под деревом, задумчиво глядя на воду. Сейчас лицо девушки стало совсем иным; обычно насмешливый рот был плотно сжат, между бровей обозначилась глубокая складка. Одной рукой она машинально выщипывала траву. Почти всем знакомым, как и Донгу, Фи представлялась беззаботной, даже легкомысленной, и вряд ли кто-нибудь догадывался об ее истинных мыслях и чувствах. Фи нередко овладевала непонятная тоска и глубокое отвращение, чуть ли не ненависть к окружающим ее людям. По существу, на всем белом свете у нее был один только близкий человек — мать. Но с недавних пор она стала испытывать к ней что-то похожее на жалость и, быть может, даже презрение. Фи видела, что из-за своей слабохарактерности мать превратилась в игрушку этого типа. Нет, она не упрекала мать за ее второе замужество. Маленькой она, правда, ревновала мать к будущему отчиму, хотела, чтобы та принадлежала только ей одной. Когда они все-таки поженились, Фи была вне себя. Плакала, придумывала разные способы детской мести. Но позднее, когда Фи стала старше, все представлялось ей в ином свете. От первой жены у отчима остался сын, Тхук, почти ровесник Фи. Потом родилась Нгок. Таким образом, в их семье теперь было трое детей, и все трое совершенно разные. Это приводило к частым ссорам, упрекам, оскорблениям. Особенно когда речь заходила о деньгах или вообще о каком-либо дележе. А впрочем, их семья ничем не отличалась от других. Все это не могло не сказаться на характере девочки. Она стала замкнутой, упрямой, ее раздражала зависимость от отчима, теперь даже свои чувства к матери она проявляла по-иному, словно боясь дать им власть над собой. Многочисленные знакомые и родственники не могли нахвалиться на отчима. Его почитали человеком высокой морали. Он действительно соблюдал старинные традиции, не в пример другим, не увлекался певичками. Его никогда не видели в европейском костюме — всегда в традиционном национальном платье и тюрбане. Говорил он мягко, поступь у него была степенная. Отчим знал немного китайскую грамоту и охотно рекомендовал односельчанам китайские лечебные травы. А мать чахла прямо на глазах. Конечно, и годы брали свое, но больше всего ее старили постоянные ссоры и скандалы в доме. Вглядываясь иногда в лицо матери, Фи невольно вспоминала, какой она была лет семь-восемь назад — красивая, жизнерадостная. А сейчас эта седая грустная женщина с усталым лицом была похожа на молчаливую тень, бесшумно скользившую по дому. Приезжая домой на каникулы, Фи с каждым годом все острее чувствовала себя чужой в семье. Она видела, что ее приезды всем в тягость. Да, они украли у нее мать!

Однажды Фи приехала на новогодние праздники домой. Ей было в ту пору девятнадцать лет. Мать не могла налюбоваться на нее. «Ты что же, — шутила она, — решила поспорить с бамбуковым шестом? Небось уже и замуж собираешься?» А Фи и сама не рада была, что растет как на дрожжах. Аппетит у нее был завидный: ела все подряд и улыбалась, замечая, как округляется ее тело. На четвертый день праздников мать решила съездить с младшей дочерью в уезд Тхайнинь навестить родственников. Не желая оставаться дома без матери, Фи взяла книгу и ушла на холмы. Вернувшись к обеду, Фи заметила, что Тхук как-то странно посмотрел на нее и отвернулся. Отец с сыном уже поели, посуда была убрана, и Фи отправилась на кухню. У старой няни тоже было какое-то странное лицо. Перекусив, Фи направилась к себе и еще в дверях увидела, что ее вещи вытащены из чемодана и разбросаны по полу. В смятении она выскочила из комнаты и, разыскав няню, потребовала от нее объяснений: что все это значит. Няня шепотом рассказала, что у хозяина пропало несколько сот донгов и Тхук высказал предположение, что хозяйка отдала их Фи. Ни слова не говоря, Фи тут же собрала чемодан и выбежала из дому. Остановив рикшу, она добралась до станции и уехала в Ханой.

С чемоданом в руках она стояла на привокзальной улице, не имея представления, куда идти, — ведь до конца каникул оставалось еще несколько дней. К счастью, она встретила подругу, которая увела ее к себе. Целыми днями Фи шутила, смеялась, словно играла роль, и вот теперь здесь, у ворот пагоды, ей вдруг захотелось броситься в воду, чтобы раз и навсегда покончить с этой проклятой жизнью…

Только жалость к матери удерживала Фи от этого шага. Мать на следующий же день после ее отъезда приехала в Ханой и разыскала ее. Фи видела, как тяжело переживает она случившееся, хотя так и не решилась заговорить об этом с дочерью. С того дня Фи поняла, что между жизнью матери и ее собственной жизнью пролегла пропасть. Фи вскоре должна была получить свидетельство об окончании школы, но, чтобы жить самостоятельно, нужно найти работу. Фи даже не представляла себе, чем будет заниматься. Ей хотелось посоветоваться с опытным доброжелательным другом, но такого у нее не было. В сущности, она была совершенно одинока. О, как недоставало ей сейчас отца! У родственников для нее был один совет: поскорее выходи замуж. Они сообщали Фи обо всех богатых сынках, всех возможных женихах, будь то даже мужчины в возрасте, лишь бы с положением. А у нее все эти разговоры вызывали лишь тоску и раздражение. Странное дело, для всех мужчин, которых она встречала, и холостых и женатых, она была лишь какой-то пряностью, возбуждающей желание. Чтобы скрыть свои истинные цели, они притворялись и лгали, лгали на каждом шагу!..

— Ну как, все могилы обошел? — Фи подняла взгляд на Донга.

— Когда-то, — улыбнулся Донг, — на этом месте стоял дворец одного из правителей династии Ли. Дворец назывался «Изумрудные покои», и правитель отдыхал там, наблюдая за рыбками в озере.

— Ну до чего же ты просвещенный человек! — Следы горьких раздумий словно ветром сдуло с лица Фи. — К тому же удивительно воспитан. Пошел, называется, прогуляться с девушкой! Бросил меня здесь на произвол судьбы, а сам исчез неизвестно куда.

Фи проворно вскочила на ноги. Донг продолжал с улыбкой смотреть на нее. Он увидел на лице девушки суровое, несвойственное ей выражение, которое как-то странно старило ее. Но уже через минуту перед ним снова была прежняя кокетливая, насмешливая Фи.

— Хотела посоветоваться с тобой об одном важном для меня деле, но ты этого не заслужил! Пойдем, я уже нагулялась.

Дома Донг застал только Биня, который сидел в саду, в тени гуайявы, и сосредоточенно плел корзину.

— Обедать будешь? — спросил он, не отрываясь от работы. — Брат уже поел и уехал по делам.

— А Быой еще не вернулась?

— Нет, иди ешь. Я поджидаю из школы На, зайду попозже. А Быой неизвестно когда вернется.

Братьям не сразу удалось найти такую удачную квартиру — за один донг в месяц; плюс к тому хозяин брался готовить им. Прошло уже немало времени, с тех пор как Бинь овдовел и у него осталось трое детей — все девочки. Старшая вышла за пильщика с причала Тем, так что теперь с Бинем жили только шестнадцатилетняя Быой и На, которой недавно исполнилось девять. Кормились за счет крохотного огорода. Кроме того, растили на продажу свинью, а в восьмом месяце лунного календаря высаживали кусты персика, дикого мандарина и цветы — этот товар шел нарасхват в предновогодние дни. Их деревянный дом, крытый соломой, выходил на берег озера, от которого в жару веяло прохладой. Одно неудобство — свиной хлев почти вплотную примыкал к дому. Из-за этого здесь не переводилась едучая мошка, а в жаркие летние дни от свинарника несся такой смрад, что у Хоя голова разламывалась от боли. Хозяин страдал желудком, и на плечи Быой легла вся тяжелая работа по дому. С раннего детства Быой не расставалась с коромыслом, видно, потому и осталась маленького роста. Солнце еще не взойдет, а она уже с коромыслом на плечах семенит по дороге на рынок своим упругим, спорым шагом. С рынка бежит на Соевую улицу, оттуда на Угольную — за пойлом для свиньи. А вечером нужно еще прочистить канавки, полить овощи, прополоть огород. И уже почти затемно тащится Быой по дороге к городу собирать навоз на удобрение. День-деньской носится она как заведенная, ни на минуту не присядет. И всегда ровна, приветлива. Быой любила поговорить с постояльцами и часто приставала к Хою с просьбой почитать ей вслух свои рассказы. Учиться ей не пришлось, зато она знала много песен, почему и пользовалась особым расположением Хоя. Чтобы младшую дочь не постигла участь Быой, Бинь по совету Хоя устроил девочку в начальную школу.

Донг ушел обедать. Ели они с братом обычно в своей комнате, ибо во всем, что касалось денежных расчетов, Бинь был крайне щепетилен; он и готовил и накрывал братьям отдельно. Кормил он их отлично и всегда вовремя. Сам с дочерьми ел когда придется и что бог пошлет.

Донг уже кончал обедать, когда шторки на дверях тихо раздвинулись и вошел хозяин. Он присел рядом с Донгом на длинную бамбуковую скамью, налил себе чаю, закурил и приступил к обычным расспросам:

— Ну, что нового пишут в газетах? Как там война?

— В России идут упорные бои. У немцев под Москвой несколько десятков дивизий, а взять они ее не могут: русские стоят насмерть. И морозы сейчас в России страшные. Все в снегу. Немцы тысячами мрут от холода. Недобрым словом «генерала Зиму» поминают.

— Сколько же в одной дивизии солдат будет?

— Да не меньше десяти тысяч!

— Выходит, с каждой стороны по нескольку сотен тысяч воюет?

— И это только под Москвой! А на всех русских фронтах миллионы и миллионы.

— Ну а японцы что?

— Японцы на днях взяли Гонконг и Сингапур. Сейчас ведут бои за Филиппины.

Хозяин слушал его, прихлебывая из чашки чай, и только сокрушенно качал головой, когда Донг говорил, сколько людей погибло, сколько взято в плен.

— Какие же это страны должны быть, раз такая масса людей воюет! Нам бы ни за что не выдержать такое! На нас вот японцы налетели, будто саранча. На такую прорву одного рису не напасешься. А ведь они и лошадей кормят рисом и кукурузой! Да, ты не слышал историю про косаря из Коби?

— Нет. В Коби, я знаю, у японцев кавалерийские части.

— Вернулись женщины оттуда и вчера на рынке рассказывали. Сдохла у японцев лошадь. Ну, они схватили старика, который им корм задавал, привязали к лошадиному хвосту и гнали лошадь, пока от старика не остался мешок с костями.

Бинь замолчал, потягивая из пиалы чай. Да, печальна судьба их страны…

Старый Дьем проверял тетради, которые стопкой возвышались на письменном столе, стоявшем у окна, в углу гостиной. Свет небольшой, прикрытой абажуром настольной лампы падал на белые страницы, бликами сверкал на серебре волос. Из темноты в противоположном конце комнаты тускло поблескивал торжественной позолотой алтарь предков. Сквозь тонкую занавеску светились огоньки лампад и курильницы черной меди.

Послышался стук в дверь.

— Кто там? — Дьем снял очки и повернулся к двери. Он тяжело поднялся и пошел открывать.

— А, это ты… — сказал он, увидев на пороге Хоя.

— Давно не были у вас, решили зайти.

— И Донг с тобой! Ну, заходите. — Дьем кивнул братьям и крикнул в сторону соседней комнаты: — Нган, где ты, дочка? Завари-ка нам чай!

Учитель зажег верхний свет, погасил лампу на столе и пригласил братьев сесть, указав на два старинных кресла. Хою показалось, что сегодня дядя принял его не так, как всегда, не чувствовалось ни обычной радости, ни молодого задора, которым учитель при случае любил щегольнуть. Когда же Дьем опустился в кресло напротив Хоя, тот был поражен: насколько изменился он за столь короткое время. Сеть глубоких морщин покрыла лицо, углы рта опустились еще ниже, теперь это была не обычная скептическая усмешка, это было просто старческое выражение.

Обстановка гостиной не изменилась, только рядом с креслами на круглом, в виде бочонка, табурете появился аквариум с рыбками. На письменном столе Хой заметил второй аквариум, поменьше, и, наконец, в углу, около алтаря, — третий! Видно, старик всерьез занялся разведением рыбок.

— Давно не заходили. Отец, детишки здоровы? Как Тхао после родов?

Вопрос Дьема прозвучал тепло и участливо, но Хою показалось, что у дяди какой-то отсутствующий вид. К счастью, из соседней комнаты появилась Нган, чем-то явно озабоченная. При виде братьев радостно вспыхнула, глаза ее потеплели.

— Донг!

Донг сидел в своем кресле молча, почти неподвижно. Он всегда чувствовал себя неловко в этой комнате с мебелью черного дерева и массивным алтарем, задернутым красными, выцветшими от времени шелковыми занавесками. При появлении Нган он поспешно вскочил с кресла и ушел с девочкой в соседнюю комнату, радуясь, что избавился от скучной беседы.

— Что же ты так долго не приходил? — с упреком спросила Нган.

— А где Лок?

— Спит.

Донг огляделся. В комнате стояла кровать главы семейства, топчан Нган, платяной шкаф с зеркалом, буфет и обеденный стол, на котором были разложены учебники Нган. Кровати Лока не оказалось.

Уловив во взгляде Донга недоумение, девочка улыбнулась:

— Мы его устроили на кухне, здесь он ни за что не хотел остаться. Пробовали его уговорить, но он поднял крик.

Нган говорила о брате с трогательной теплотой, однако видно было, что ее смешило странное поведение Лока.

— Покажи, что вы сейчас проходите.

Донг присел к столу и стал листать тетрадку. Нган поставила на плитку чайник, достала из буфета и расставила на подносе чайную посуду.

— Попробуй-ка. — Нган поставила перед Донгом тарелку с конфетами. — Сама делала.

Когда чайник закипел, Нган заварила чай и понесла поднос в гостиную.

Донг удивился, увидев, какие чистые, аккуратные тетради у Нган, какой ровный и четкий у нее почерк, такой же ясный, как и черты ее лица. Но когда он открыл альбом для национальных орнаментов, он был просто поражен. Сюда Нган переносила узоры вязки. В подборе красок чувствовался отличный вкус, рисунки были строгие и изящные. В этой убогой комнатушке с ветхим семейным алтарем, пережившим не одно поколение хозяев, развивалось самобытное мышление, сложный духовный мир. Так среди сухих колючек кактуса неожиданно распускается прекрасный алый цветок.

Когда Нган вернулась, Донг стал с интересом разглядывать ее. Нган была в том возрасте, когда в девочке уже ощущается девушка. И овал лица и черты оставались пока еще детскими, но в тоненьком гибком стане, в длинной черной косе, в блеске глаз уже угадывалось что-то девичье.

— Пойдем посмотрим Лока, — предложила Нган.

Они пересекли двор и остановились перед дверью кухни. В кухне было темно, у входа стоял топчан с опущенным пологом из черного тюля. Они стояли молча, прислушиваясь к ровному дыханию, доносившемуся из-под полога. Нган знаком попросила Донга не шуметь.

— Как чувствует себя Лок, ему не лучше? — спросил Донг, когда они вернулись в комнату.

— Сейчас он совсем успокоился, — ответила Нган, пододвигая Донгу тарелку с конфетами. — Иногда за весь день ни одного слова не произнесет. Сидит, улыбается. А то вдруг начнет сам с собой вслух разговаривать. Говорит, это у меня в голове люди спорят. Послушаешь — смех берет! Папу он очень боится. Увидит — отвернется к стене, сядет, ноги под себя подожмет, руки на груди сложит, глаза закроет, ну точь-в-точь Будда! И все бормочет, бормочет. Иногда ночью выйдет во двор украдкой и бродит там один. Руки вытянет вперед, глаза закроет — словно слепой. Сор во дворе начнет подбирать или в канаве копаться. Вначале мне жутко было! Пробовала удерживать его — он кричит, обзывает меня ведьмой. Раз такую оплеуху закатил — у меня искры из глаз. А стоит отцу выйти — он тут же шмыгнет к себе на кухню. Иногда он все же узнает меня. Становится таким послушным, рассудительным. Позовет, попросит, чтобы я ему испекла лепешку. Потом усадит рядом с собой, положит руки мне на голову и колдует, счастье привораживает.

Нган рассказывала с улыбкой, и вдруг на глаза ее навернулись слезы. Она торопливо смахнула их, губы ее дрожали.

— Я так люблю моего Лока! Уйду в школу, а сама все думаю, как он там один дома. Вырасту большой, начну зарабатывать, будем жить с ним вместе. Никогда-никогда не брошу его!

Когда в гостиной были исчерпаны все темы, Хой поднялся с кресла и подошел к аквариуму посмотреть рыбок.

— Ты взгляни на ту, черную, — сказал Дьем, тоже повернувшись к аквариуму и посасывая трубку. В голосе его Хой с удивлением уловил теплые нотки. — Посмотри, как она плывет. Легко, спокойно, так, наверное, святые в небе обмахиваются веерами из страусовых перьев. Эти крохотные существа ухаживают друг за другом, прямо как настоящие супруги! Самец не отстает от самки, вертится вокруг, заигрывает. Такая любовь! Смотришь на них и невольно сравниваешь с людьми. Да, велика премудрость создателя!..

Хой продолжал стоять у аквариума, а старый Дьем сидел в своем кресле, задумчиво посасывая трубку, казалось, высокие мысли, которые вызвали у него эти рыбки, интересовали его сейчас больше всего на свете.

— Ты что-нибудь слышал о Вьетмине? — вдруг как бы невзначай спросил он Хоя.

Хой вопросительно посмотрел на дядю, не понимая, к чему он затеял этот разговор. Старик подошел к письменному столу, открыл ключом один из ящиков и достал какой-то конверт.

— Вот посмотри, я получил это неделю назад. Кто-то сунул мне под дверь.

В конверте были два сложенных пополам листка. Хой развернул их и сразу догадался — листовки! Одна была написана иероглифами, другая — латиницей. Обе отпечатаны литографским способом.

Старый учитель откинулся на спинку кресла и посмотрел на Хоя, во взгляде его читалось явное удовольствие.

— Выходит, не забыли про меня! Вполне возможно, это кто-нибудь из моих учеников.

Хой снова взглянул на листки. Красивый, четкий почерк, жирным шрифтом выделен заголовок: Манифест борьбы за независимость Вьетнама. Послание соотечественникам. И подпись: Нгуен Ай Куок.

— Можешь взять их с собой. Но как только прочтешь, сделай милость, сразу же сожги.

Хой был тронут доверием старика.

— Это письмо Нгуен Ай Куока! — понизив голос, пояснил Дьем и, немного помолчав, раздумчиво, словно про себя, продолжал: — В отношении Нгуен Ай Куока сомнений быть не может. Я лично полностью доверяю ему. Это настоящий революционер, надежда отечества! Но я не могу понять пути, который наметил Вьетминь. Призывать сейчас народ и французов свергнуть, и изгнать японцев! Да откуда у нас на это силы? Правда, они не ладят между собой, и можно было бы воспользоваться этим, пусть одни колотят других.

У Хоя давно уже просились на язык возражения, но он сдерживался, чтобы дать старику выговориться, ему казалось, что тот чего-то не договаривает. И действительно, Дьем вдруг вплотную придвинулся к Хою и зашептал:

— А ты слышал историю со стариком Хоангом? Говорят, японцы вывезли его из Ханоя!

— Хоанга? Инспектора народного образования?

— Ну да! Знаешь, сколько французская охранка похватала наших. До чего же хитры. Решили связать по рукам и ногам нашу интеллигенцию. Хоанг догадывался, что за ним идет слежка, и принял меры. Не успели жандармы подъехать к его дому, как тут же появились две машины японской военной полиции. Из одной выходит майор с мечом на поясе и предлагает Хоангу свою защиту. Хоанг садится к нему в машину, и та уезжает. Французы так и остались стоять с разинутыми ртами. Говорят, сейчас Хоанг не то в Хюэ, не то в Сайгоне.

— Так это же настоящий скандал!

— А как же! Хоанг — персона. Я как-то в начале лета зашел к нему, он мне рассказал, что получил письмо от Кыонг Де. Тот утверждает, что у нас нет иного выхода, кроме как воспользоваться помощью японцев. Что там ни говори, они все-таки ближе и по крови и по духу.

Хой рассмеялся:

— Тут еще не известно, кто кем воспользуется! Помните историю с вьетнамскими частями, что перешли к японцам в Лангшоне? Лок писал об этом в своем дневнике. Так вот, японцы тогда использовали вьетнамских солдат в бою, а потом выдали их французам.

— Тогда — одно, теперь — совсем другое! — возразил Дьем. — Что говорить, несладко просить милости у чужого дяди. Но видно, такова уж наша участь! То, что предлагает Вьетминь, выглядит очень заманчиво, но нам, по-моему, это не под силу. И не вовремя. «Страны оси» одерживают одну победу за другой. Они сейчас сильны, как летящий дракон. У нас действительно нет иного выхода!

— Неизвестно, что будет дальше. Я слышал, русские дерутся отчаянно. Страна у них огромная, и народу много. Едва ли Гитлер справится с Россией.

— Ты все о своем! Да Гитлер уже у ворот Москвы! Я же говорил тебе, что он проштудировал военный трактат Сунь-цзы. В его руках армии почти всей Европы!

— Гитлер, дядя, не сильнее Наполеона. Несколько недель назад немцев остановили под Москвой. Разве вы не читали? Держу пари, им не взять Москвы!

Дьем рассмеялся:

— Ни ты, ни я ничего не знаем. Мы можем только гадать. Бог с ними! Все это слишком далеко от нас. А у нас, я считаю, только один шанс. Не знаю, какими потом окажутся японцы, а сейчас у них грызня с французами, и это нам на руку! Но наш час еще не пробил. В душе народа нет еще единого стремления. Правда, наблюдая, как действует молодежь, могу сказать: это — начало подъема! У нас мало просвещенных людей. Они разбрелись в разные стороны, но конечная цель у всех у них — спасение нации. Не может быть, чтобы они не нашли выхода!

Старый учитель замолчал и стал разжигать потухшую трубку.

— Как чувствует себя Лок? — перевел разговор Хой.

— Он перестал буйствовать, но теперь у него какое-то подавленное состояние. Боюсь, не хуже ли это.

Дьем тяжело вздохнул.

Поговорив еще немного, Хой позвал Донга и стал прощаться.

— Только не забудь, — уже в дверях шепотом напомнил Дьем, — как прочтешь — сожги. Лучше сегодня же вечером.

Возвращались домой молча. В ветвях высоких деревьев шумел ветер. Вспомнив об аквариумах дядюшки Дьема, Хой невольно улыбнулся.

Несколько дней спустя, дождливым вечером, Хой сидел за столом и писал, как вдруг у входной двери послышался знакомый голос. Кто-то спрашивал о нем. Хой вышел. У порога стоял юноша в мокром плаще. Глубокий нон скрывал его лицо.

— Кто тут спрашивает меня?

Юноша снял нон.

— Ким! Вот это да! Как тебе удалось найти меня?

Ким расплылся в улыбке, стирая с лица дождевые капли.

— Я был в Хайзыонге, искал вас там, и Тхао направила меня сюда.

Ким повесил мокрый плащ под навес крыши, снял облепленные грязью деревянные сандалии и вошел в дом. Хой, не переставая улыбаться, налил гостю горячего чая.

— Дождь-то какой, продрог небось, пока добирался. Ладно, сядем ужинать, за столом и поболтаем. Переночуешь у меня. Да ты насквозь промок! Одень-ка пока мои брюки, твои надо высушить.

— Пустяки, — возразил Ким, — только одна штанина мокрая. Пойдем на кухню, у очага быстро высушу. А где Донг?

— Он дает сейчас уроки, приедет часов в десять. Ну, тогда пошли на кухню.

На кухне у очага сидела Быой, дожидаясь, когда сварится рис. Ким поздоровался, обратившись к ней на «вы». Быой захихикала, прикрыв рот ладонью, и подвинулась, освобождая гостю место поближе к огню.

— Чем же ты занимался все это время? Удалось продолжить учебу?

— Нет, я работал, — ответил Ким, кинув взгляд на Быой.

— И конечно, встречался со своей знакомой! — пошутил Хой.

Ким улыбнулся, но промолчал.

— Погоди, как же ее звали? — Хой постучал себя пальцем по лбу. — Хыонг, кажется. Ах да, Ханг!

— Я потом расскажу вам, — уклончиво сказал Ким, продолжая улыбаться. — Ваша Тхао так тепло встретила меня! Устроила настоящий пир. Приготовила что-то очень вкусное из рыбы. А Ван — прелесть! Но вы, оказывается, совсем не пишете домой. Жена с ума сходит. Тем более что вы теперь — писатель!

— Писатель-маратель! Мы же не в том возрасте, что вы с Ханг.

— Ну, не скажите! Ей покоя не дают ханойские девушки.

От брюк Кима валил пар. Закипел рис. Быой сняла крышку и заглянула в котел. Потянуло ароматом вареного риса.

— Надо же! — Ким схватил Хоя за руку, точно еще не веря в реальность встречи. — Все-таки я разыскал вас!

По случаю прихода гостя Бинь выставил на стол небольшую бутылку водки и блюдце жареного арахиса. За ужином друзья погрузились в воспоминания. Давно уже Хой не испытывал такого удовольствия от беседы. И, как обычно в минуты радости, его охватила тоска по жене и детям, особенно по Нга. Слова Кима вызвали угрызения совести. Ведь он знает, как ревнива Тхао, и все же ленится писать! При мысли о ревности жены Хой улыбнулся. Тхао почти не выезжала из деревни, и в ее представлении все ханойские девушки были красавицами. Нужен он ханойским девушкам! Нет, хватит! Если удастся получить за роман несколько десятков донгов, он останется в деревне до самых новогодних праздников. Хоть несколько месяцев побудет с семьей. Можно писать и у себя в деревне.

Стало совсем темно, когда они закончили ужин и пошли в комнату пить чай.

— Ну, теперь-то ты мне расскажешь про Ханг?

— Да вы и сами, наверное, догадываетесь, что произошло. Ушел я тогда из школы, вернулся домой. Она прислала мне письмо. А недавно мы встретились с ней. Девушка, в общем, хорошая, но дочь богатых родителей. Так что тут все сложно.

— Значит, ты теперь не учишься? Жаль!

— Где уж там учиться после всего, что произошло. Да теперь и не тянет на учебу. — Ким помолчал и, понизив голос, добавил: — Вам я могу сказать. Я уже около года на революционной работе…

Только теперь Хой заметил перемены, происшедшие с его другом, которого он по привычке все еще считал мальчиком. Молочный Ким возмужал, в глазах у него появилась настороженность, и говорил он теперь с мягкой улыбкой. Радостное бездумное настроение, вызванное встречей, улетучилось, Хой внимательно смотрел на друга. Ким заглянул в соседнюю комнату и, убедившись, что там никого нет, вынул из кармана небольшой сверток:

— Это я принес вам почитать.

В свертке была небольшая, величиной с ладонь, литографированная брошюрка «Восстание в Бакшоне» и две листовки, точно такие, как Хой получил от старого Дьема.

Час еще не поздний, а кругом была такая темнота, как в полночь. На весь поселок ни одного огонька, и только свист ветра разносился в дождливой мгле. Бинь с дочерьми спал, зарывшись в ворох сухих банановых листьев. В ожидании Донга Хой с Кимом ушли поговорить на кухню.

— Французы, — рассказывал Ким вполголоса, — стянули в партизанский район несколько отрядов легионеров, не считая вьетнамских частей. Вовремя карательных операций они сожгли все дома от Динька до самого Биньзя. Крестьян согнали в лагеря, обнесенные колючей проволокой, оттуда даже ночью никто не может выйти, на полевые работы их водят под конвоем. Но они все равно помогают нашим; завернут рис в листья и оставят где-нибудь на берегу ручья в условленном месте, а партизаны, их родственники или односельчане, приходят ночью, берут. Нередко партизаны совершают налеты. Но сейчас холода, плохо с одеждой, с лекарствами. Лига организует сборы одежды для партизан.

— Есть у меня свитер, рукава, правда, немного обтрепались, но носить можно. Будь добр, передай. Потом постараюсь еще что-нибудь собрать. В Ханое у меня не так уже много знакомых, но кое-кто найдется, поможем.

Говоря так, Хой имел в виду своего дядю. Правда, старик не поддерживает линии Вьетминя, но он наверняка будет рад помочь партизанам, сражающимся с французами. А может быть, даже соберет некоторую сумму у своих друзей. Надо же, Молочный Ким и — революционер! Однако Хою стало стыдно за себя, все его наиболее достойные друзья так или иначе нашли путь в революцию, и даже этот Молочный Ким, которого он привык считать мальчиком. Один только он, Хой, остался в стороне.

А Ким и не догадывался, какие мысли терзают его друга. Он хорошо знал, что этот свитер — единственная теплая вещь у Хоя, и все-таки, едва узнав о сборах для партизан, Хой, не раздумывая, отдал его. Ким был тронут. Хой — писатель, и ему не так просто, как, например, ему, Киму, бросить все и уйти на революционную работу. Да и не известно, что сейчас нужнее? Во время террора очень важно иметь такого верного человека, как Хой, для них он просто находка. Если в дальнейшем придется действовать в Ханое, можно будет воспользоваться его домом.

— Я читал в газете ваш рассказ «Старый пес». Мне очень понравилось.

— Да разве это рассказ, так, пустячок… Писателям сейчас не дают дышать. Литература потеряла свое значение!

Но несмотря на столь пессимистическое высказывание, отзыв Кима обрадовал Хоя.

— Тебе в самом деле понравился мой рассказ?

— Очень! Побольше бы таких правдивых рассказов. Вы не унывайте! Работа ваша тоже важная. — Ким вдруг улыбнулся: — Особенно мне понравился конец. И смешно и грустно…

Головешки в очаге догорали. Близилась полночь, и становилось холоднее, Хой поежился от сквозняка. Некоторое время друзья сидели молча. Свист ветра, казалось, заполнил собою холодную ночь. Хой едва различал лицо своего собеседника.

— Я, наверное, скоро уеду. Далеко… — Ким понизил голос почти до шепота. — Еще не точно, но, возможно, меня пошлют «туда»… — Ким придвинулся к Хою и, взяв его за руку, быстро продолжал: — Если не успею зайти до отъезда, вас найдет наш товарищ из организации, до середины месяца не появлюсь — значит, уехал.

Угли потрескивали, отбрасывая последние слабые искры. Хой поднялся.

— Ладно, пойдем спать. Донга теперь не дождешься. Он, наверное, заночевал у кого-нибудь из своих друзей.

Ким заснул мгновенно, а Хой еще долго сидел за своим столом, просматривая брошюрку. Бакшон! Где он находится, этот Бакшон? Само название звучит таинственно… Хой машинально скользил взглядом по страницам, прислушиваясь к шорохам ночи. Деревянный, крытый соломой дом поскрипывал, потрескивал, словно старик суставами, и эти звуки сливались со свистом порывистого северного ветра.

Прошло две недели, а потом и месяц, но от Кима все не было вестей. Вероятно, он уехал «туда», а товарищ его либо был занят, либо еще не прибыл в Ханой. Хой продолжал ждать посланца, но дни шли за днями, а никто так и не появился.

Роман Хоя вышел наконец в свет. Чтобы приступить к чтению романа, требовалось одолеть вступление Ле Хунг Зунга, многословное, крикливое и пустое, как все, что выходило из-под пера этого модного писателя. Скромное название, которое Хой дал своему детищу — «Рисовое поле», — пришлось не по вкусу Ле Хунг Зунгу, и он дал ему более «звучное» — «Любовь на волнах» (имея, видимо, в виду волны на глади рисового поля). Подобные вещи глава издательства Куанг Тьеу и его литературный консультант проделывали как нечто само собой разумеющееся, не спрашивая даже разрешения автора. Правда, вручая Хою верстку для исправления опечаток, предприниматель все же посчитал нужным как-то оправдаться перед ним.

— Я понимаю, — он улыбнулся и похлопал Хоя по плечу, — и название и предисловие отдают mauvais goût[7]. Но что поделаешь, сейчас только этим и можно привлечь читателя. Литературное имя — вещь тоже немаловажная. Он популярен. Но ничего. Это твой первый выход в свет. Со следующей книгой все будет по-иному. Ты будешь хозяином положения. Вот увидишь!

Тьеу было немногим более тридцати. Несколько лет назад он приехал из Сайгона и занялся издательской деятельностью. При встречах с Хоем он обычно поносил всех теперешних владельцев издательств, называя их безнадежными невеждами. Если верить его словам, он был единственным образованным издателем. Он обладал литературным чутьем и свое издательское дело поставил на новый лад, «по-цивилизаторски», он руководствовался не столько соображениями прибыли, сколько любовью к литературе. Не случайно его издательство именовалось «Литературная трибуна»!

— У тебя очень своеобразный, я бы сказал, выдающийся стиль, — говорил Куанг Тьеу. — Как писатель ты уже сейчас на голову выше даже Ле Хунг Зунга. Но, дорогой мой, твой стиль не отвечает вкусам современного невежественного читателя. А мне нужно, чтобы книга покупалась и приносила прибыль. Вот и приходится обращаться к услугам таких, как Ле Хунг Зунг, просить его написать предисловие к твоей книге. И не скрою, я вынужден платить за это предисловие сумму, равную твоему гонорару. Но это еще не все, по выходе книги я должен буду истратить минимум десяток донгов, чтобы заткнуть рот критику Минь Таму из «Ханойских новостей». Иначе твой роман ждет разгромная статья. А взгляни на обложку. Я заказал ее Тхань Тунгу. Честно говоря, художественное оформление не очень-то соответствует содержанию книги, но в конце концов это не имеет значения. Публика с ума сходит по красавицам Тхань Тунга, и это главное. Я и сам понимаю, мои методы выглядят не совсем красиво, но я должен прибегать к ним, потому что только так могу опубликовать твои произведения. А когда ты уже будешь известен читающей публике, все само собой встанет на место.

Тьеу горестно вздохнул. Это должно было означать, что он сочувствует Хою и сожалеет о трудной судьбе талантливых людей.

— Знаю, какого труда стоит написать хорошую вещь, но не так уж много у нас людей, способных оценить настоящую книгу. Я прекрасно понимаю, что ты сейчас клянешь меня и моих предков, но придет время, и ты скажешь мне спасибо! Ведь, дорогой мой, только я один умел разглядеть талант писателя Ван Хоя и не пожалел сил и средств, чтобы издать твой роман. Разумеется, твой успех у читателя принесет и мне барыши. Но для меня не это главное. Чтобы заработать, вовсе не обязательно возиться с твоей книгой, вполне достаточно было бы продавать бумагу на черном рынке. Сейчас почти все книгоиздатели промышляют этим. Но это ее для меня. Если уж наживать деньги, то из всех способов я предпочитаю издание книг. Вот увидишь, пройдет несколько лет, и я стану самым крупным издателем Индокитая!

Хой только смиренно улыбался в ответ на этот бурный натиск, к тому же он еще не знал, какой все-таки ему выплатят гонорар.

Наконец наступил день, когда роман вышел из печати, и Хой отправился в издательство за авторскими экземплярами. Куанг Тьеу вручил ему две книжки.

— Держи своего первенца. Отныне ты настоящий писатель! Даю тебе пока два экземпляра, чтобы, так сказать, отметить событие. Из следующей части тиража получишь остальные восемь. А как тебе оформление? Немного кричаще, правда, но зато привлекательно!

Хой смотрел на мечтательную сельскую девушку с пунцовыми губками сердечком, изображенную на обложке, и не знал, радоваться ему или сердиться. Впрочем, черт с ним, хорошо еще, что Ле Хунг Зунг с издателем не переделали книжку на свой лад и не изуродовали ее. Хой был в замешательстве, он не знал, как спросить о гонораре. И тут Тьеу с улыбкой протянул ему конверт.

— Это твой гонорар. Тридцать пять донгов.

Хой вспыхнул, принимая конверт. Казалось, насмешливый взгляд издателя следит за ним: решится ли он что-либо возразить. Хой скользнул взглядом по обложке, где стояла цена — девять с половиной хао.

— Благодарю. — Хой выдавил из себя улыбку. — Я сейчас в таких стесненных обстоятельствах… Впрочем, что вам объяснять. Эти тридцать пять донгов мне как нельзя кстати. Но я думал, что полагается…

— Ты имеешь в виду десять процентов авторского гонорара, — перебил его Тьеу, пренебрежительно выделив слово «проценты». — Верно, считается, что издательства платят их авторам. Однако, как я уже тебе говорил, на титульном листе они обычно указывают только половину фактического тиража, утаивая вторую половину от автора. Говорят, к примеру, что тираж — тысяча экземпляров, и платят десять процентов от продажной цены этого тиража. В действительности же они издают книгу тиражом в две тысячи, так что автор фактически получает половину суммы, то есть пять процентов. Мало того, под эту книгу издатель получил от Бюро поставок бумагу на издание тиражом в четыре тысячи, и деньги от продажи оставшейся бумаги на черном рынке тоже идут в его карман. Поверь, у меня нет никакого желания наживаться за твой счет. Ведь я намерен продолжать сотрудничать с тобой, и как можно дольше, поэтому все дела веду в открытую. Видишь, я раскрыл тебе всю механику нашего дела. Право, ты мне стал как родной. Ведь я немало сделал для того, чтобы твоя книга не прошла незамеченной.

Тьеу доброжелательно улыбнулся:

— Для полноты картины должен еще сказать несколько слов о хозяевах книжных магазинов — это свора бандитов, которая грабит нас, при том что сами они пальцем о палец не ударят. Тебе известно, какие взятки приходится им платить? От двадцати пяти до тридцати процентов стоимости книги! Режут без ножа! А чуть залежится книга, тут же отсылают ее в издательство. Хочешь протолкнуть — плати тридцать пять процентов! А стоимость бумаги, типографские расходы, расходы на рекламу, штрафы за нереализованную продукцию, авторский гонорар. Вот и прикинь, сколько всего набирается. Откровенно говоря, роман твой принесет мне от силы сто донгов чистой прибыли, а на распродажу его уйдет месяцев восемь, а то и год. Теперь тебе ясно? Нет, лучше не стоит нам начинать все эти денежные расчеты. Только испортим отношения. Я хочу, чтобы ты подумал о втором романе. У меня есть одна блестящая идея, и, если тебе удастся написать то, что я задумал, издам моментально!

С двумя экземплярами своего романа, еще пахнувшими типографской краской, Хой спускался по винтовой лестнице, с удовольствием нащупывая в кармане конверт с деньгами. Выйдя на улицу, он остановился в нерешительности, не зная, куда идти. Домой не хотелось. Чтобы там ни было, а настроение у него было приподнятое. Ведь все-таки ему сейчас возместилось за все — за долгие месяцы упорного, кропотливого труда, за бесчисленные траты на марки, за бесконечные хождения по издательствам, за те муки, которые он испытывал, встречая молчаливый вопрошающий взгляд Тхао. И вот наконец его книга издана! Хой с довольным видом шагал по улице, желая, чтобы все эти люди, проходившие мимо, обратили внимание на две новенькие книжки, которые он нес. Через несколько дней такие же книжки появятся на прилавках не только на Севере, но и на Юге. Люди будут читать его роман и гадать, что за человек автор. Девушки захотят познакомиться с писателем. За первое же его произведение издатель согласился выплатить почти пятьдесят процентов. Не так уж плохо! Тридцать пять донгов — это все-таки немало! Трехмесячное жалованье в его паршивой школе. Первый раз за всю жизнь он привезет Тхао не несколько жалких донгов, а довольно солидную сумму. Он сможет несколько месяцев спокойно работать дома, побыть в семье. Ведь с тех пор, как родилась Нга, Тхао ни разу не поела досыта. Ничего. Теперь, когда у них есть деньги, все будет по-другому. Надо скорее ехать в деревню! В Ханое, даже при том, что он поселился у Биня, жизнь влетает в копеечку. «Рисовое поле» он писал почти четырнадцать месяцев, работал не разгибая спины, писал, правил, переписывал заново. И сейчас, когда работа закончена, у него возникло знакомое чувство тревоги: а что они будут делать через несколько месяцев, когда исчезнут эти тридцать пять донгов? Сможет ли он, как Ле Хунг Зунг, писать по нескольку романов в год? Едва ли. Нет, он сделает по-другому. Он будет писать коротенькие рассказы для газеты, чтобы зарабатывать донгов пятнадцать в месяц и одновременно начнет второй роман. Недавно появились различные серии книг для малышей: «Роза», «Цветок абрикоса», «Персиковый цвет». Он сможет писать и для них. Его перо должно, подобно мачете, рубить направо и налево, рубить без передышки, добывая пропитание семье!

Пронзительный визг тормозов приковал Хоя к месту.

— Ты что, оглох?! Тебе жить надоело?!

Машина остановилась всего в шаге от Хоя. Высунувшись из кабины, багровый от ярости водитель выкрикивал ругательства прямо в лицо Хою. Пассажирка, дама в платье канареечного цвета, опустила стекло и бросила в сердцах: «Что за идиот! — И, отвернувшись к шоферу, крикнула: — Ладно, поехали!»

Хой отошел в сторону, виновато улыбаясь. Когда машина проезжала мимо, ему показалось, что он узнал жену начальника уезда Мона. Да, счастливо отделался!..

Придя немного в себя, Хой быстро зашагал по улице. На Угольной он сел в трамвай. В вагоне было пусто. Хой смотрел на пробегавшую перед глазами набережную, ему пришел в голову неплохой сюжет: молодой безработный парень бредет по улице, голодный, размышляя над своим будущим, и попадает под машину. Дома Хой сел за стол и в один присест написал рассказ.

На следующее же утро он уложил вещи в небольшой чемоданчик и выехал к себе в деревню.

В машине, которая чуть было не задавила Хоя, действительно сидела Фыонг. Когда они миновали угол Бобовой, Фыонг обернулась на прохожего. «Чудак какой-то! Ну и мужчины пошли — глаза бы мои на них не глядели!» Фыонг достала из сумочки зеркальце и посмотрела в него. Последнее время у нее пропал всякий интерес к мужчинам, и она все чаще ловила себя на этой мысли.

Машина въехала на Персиковую и остановилась против магазина Ить Фонга. Эта одна из самых оживленных улиц Ханоя была, верно, и самой узкой, так что машина Фыонг почти загородила проезд. С импортными товарами теперь стало совсем плохо, и ханойские щеголихи вернулись к отечественным хадонским шелкам. Женщины шили наряды к предстоящему новогоднему празднику, которым обычно открывался и сезон свадеб. В этом году свадебные платья шились длинными, из белой вуали на бледно-розовом или ярко-красном чехле. Невесты повязывали вокруг головы шарф в виде широкой ленты, как это делала «Королева Юга» — жена Бао Дая. Все это напоминало старинный свадебный наряд и в то же время не противоречило современной европейской моде. Разумеется, предпочтительным по-прежнему оставался французский или английский бархат, но его было почти невозможно достать, поэтому женщинам приходилось шить платья из отечественных тканей — атласа, муара, гипюра, газа, отделанных национальными рисунками. И что всего удивительней, сейчас, когда шла война, люди стали уделять все больше внимания нарядам, точно хвастая друг перед другом.

У прилавков в магазине Ить Фонга теснились главным образом женщины. Когда послышался шум подъехавшего автомобиля, мать Фыонг, сидя за чайным столиком, беседовала с двумя покупательницами.

— Это ты? Проходи, я скоро освобожусь, — встретила она дочь и продолжала беседу.

Фыонг обратила внимание на женщин, с которыми разговаривала мать. Скорее всего, это были иностранки. Одной лет под сорок, одета она была в европейский костюм, но разрез глаз и густо напудренное лицо выдавали японку. Другая, помоложе, лет тридцати, тоже, видимо, была японка, судя по акценту.

— Зайди поешь, — крикнула Фыонг шоферу, — и поезжай домой! Ты понадобишься хозяину.

Шофер отнес чемодан молодой хозяйки наверх, в ее комнату.

— Хозяин наказал мне сразу вернуться. Да я и не голоден. По дороге заскочу в лавку, перекушу.

— Тогда вот тебе донг. За мной приедешь в следующее воскресенье.

Нет, без собственной машины просто невозможно! Фыонг швырнула сумочку на туалетный столик. К ее приезду Минь обещала подыскать квартиру в Ханое. Интересно, удалось ли ей найти что-нибудь подходящее? Все-таки будет легче! Останавливаться каждый раз у родителей уже неудобно, а ждать, когда снимет муж, — бесполезно. Она знает, муж не желает, чтобы Фыонг жила одна в Ханое, и к тому же он скуп, боится лишних расходов. В своих планах на будущее Мон делает ставку на землю. Туда он вкладывает почти все сбережения. Что же до нее, Фыонг, то ей осточертели все эти земельные сделки и ростовщические операции. Ей отнюдь не улыбалась перспектива заживо похоронить себя в деревне и прозябать там, выжимая из нищих, оборванных крестьян су и хао, как это делают Кхань и Ви, к которым ездит развлекаться ее муж. По существу, Фыонг живет лишь тогда, когда приезжает в Ханой. По этому поводу между нею и мужем постоянно возникают ссоры, однако, несмотря ни на что, Фыонг поступает по-своему. Мон установил жесткий контроль над ее расходами. Не будь у Фыонг нескольких тысяч, которые она предусмотрительно оставила у матери, да еще тех денег, которые мать время от времени совала ей, когда она приезжала в Ханой, Фыонг пришлось бы буквально по донгу выпрашивать у мужа на портного и на дорожные расходы. Но не могли же родители вечно снабжать ее деньгами, да и личный капитал Фыонг постепенно таял. Вот почему, поразмыслив, она решила взять взаймы у родителей и друзей некоторую сумму, чтобы основать собственное дело. В конце концов, не так уж она глупа, чтобы не заработать себе на жизнь!

Имея деньги, она сможет жить так, как ей заблагорассудится. Будет весь год проводить в Ханое и время от времени навещать мужа. А то он вообразил, что положение жены начальника уезда — предел ее мечтаний! Может быть, в его захолустном уезде оно что-нибудь и значит, но здесь, в Ханое — Фыонг презрительно усмехнулась, — не то что жена, сам начальник уезда всего-навсего пешка! Если все эти светские кавалеры и бегали за ней по пятам, как цыплята за клушкой, то уж совсем не потому, что она была женой начальника уезда. Фыонг улыбнулась, подводя брови перед зеркалом. Кстати, пора порвать с врачом Кинем. Как они все надоели! Да, мужчины теперь такие, что от них тошнит. Так называемые светские молодые люди выглядят чуть не стариками. Все они какие-то хилые, болезненные, жалкие, бесцветные и неинтересные. Она не знала среди них ни одного, достойного называться мужчиной. Нет, видно, не суждено ей встретить настоящего мужчину, молодого, красивого, мужественного, умного, который был бы ее достоин! Да, все мужчины не лучше Мона! Признаться, в муже, по сравнению с другими, есть хоть что-то положительное. Довольно, она должна начать новую жизнь. Во всяком случае, она могла бы с большей пользой распорядиться своим умом и красотой. Могла бы разбогатеть, заставить уважать себя!

От этих мыслей глаза у Фыонг заблестели, щеки порозовели, точно после вина. В таком радостно-приподнятом настроении она вышла из дому, предупредив своих: «К ужину меня не ждите, я пошла по делу».

На улице Фыонг подозвала рикшу и приказала ехать на Вермишельную к Минь. Ее подруга жила в хорошеньком двухэтажном особняке, огороженном стеной, которая была сплошь покрыта темной зеленью вьюнков. Подходя к дому, Фыонг издали услышала голос подруги, распекавшей кого-то из детей, и не удержалась от улыбки. Она нажала кнопку звонка, и навстречу ей выбежала целая ватага ребятишек от трех до девяти лет. Все девочки, у всех коротко подстрижены волосы. Они уставились на Фыонг своими круглыми черными глазенками и хором закричали:

— Ма-а-ам! К нам тетя пришла!

В доме послышался стук деревянных сандалий, потом распахнулось окно и в нем показалась сама Минь, одетая в белую сорочку и поношенный джемпер.

— Фыонг, ты!

Минь сбежала по лестнице, открыла подруге дверь и, не переставая радостно щебетать, повела ее в дом. В приемной дети окружили гостью. Минь усадила Фыонг за стол, налила чаю, не забыв сделать Замечание своему выводку:

— Вы что стоите, рты разинули? Не знаете, что нужно здороваться!

— Здра-а-асте!..

— Ладно, бегите во двор, нам с тетей надо поговорить.

— Ничего, пусть останутся. Сколько же их у тебя теперь? Шесть? И все девочки?

— Семь! — добродушно рассмеялась Минь. — Разве ты не видела моего последнего? Ведь ему уже шесть месяцев!

— Добилась-таки наследника!

Улыбаясь, Фыонг последовала за подругой в соседнюю комнату. Наследник спал. Минь на цыпочках подошла к кроватке и, осторожно приподняв край марлевого полога, показала пухленького малыша. Когда они вернулись в гостиную, она, окинув внимательным взглядом Фыонг, заметила с улыбкой:

— Смотрю я на тебя и удивляюсь! Ты, как и прежде, пышешь здоровьем, прямо на глазах молодеешь. Твой-то уездный небось от ревности с ума сходит. Счастливая ты, Фыонг!

— А ты, я вижу, не менее счастливая мать. Обзавелась целым выводком, один к одному, точно зайчата. И муж тебя на руках носит, по-моему, даже немного побаивается. О верности я и не говорю. Этот бегать на сторону не будет, в своем доме вон сколько счастья! Разве это не счастье? Нет, я просто преклоняюсь перед тобой. Столько детей нарожать!

Фыонг знала слабость подруги. Минь расцвела от удовольствия:

— Откровенно скажу, нелегко мне приходится с ними. Целыми днями вожусь. Чтобы сходить куда-нибудь — и думать нечего. Но я, ты знаешь, обожаю детей. И чем больше их у меня, тем больше я их люблю. Мужа тоже люблю, но мы с ним столько лет вместе прожили, что теперь наши отношения стали походить, скорее, на дружбу. А детей я обожаю! Правда, когда столько детей, не разбогатеешь, особенно если цены растут прямо на глазах. Но пока рожается — пусть будут дети. Не зря говорят: «От богатства да от детей не отказывайся». Я ведь получила твое письмо и ждала тебя еще вчера. Ты посиди, я сейчас переоденусь, и пойдем. Дом очень чистенький, думаю, тебе там понравится.

Обставленная новой мебелью, квартира стала еще уютнее. На окна Фыонг повесила кружевные шторы, пол застелила пестрыми фатзьемовскими циновками. Уж эту-то квартиру она обставит по собственному вкусу.

Когда ушли рабочие мебельной мастерской, Фыонг села в кресло и задумалась. Новой ее квартире все-таки чего-то не хватало, чтобы этот дом стал ее настоящим домом. Мебели было вполне достаточно, она была красива, изящна и подобрана по собственному вкусу, однако все здесь было какое-то чужое, не хватало связи с прошлым, романтики воспоминаний, радостных и печальных. Фыонг охватила глубокая грусть. Ведь жизнь ее могла сложиться совсем иначе! Ей казалось, что она безвозвратно потеряла, упустила свою жизнь, как опоздавший пассажир пропускает свой рейс.

Теперь, когда она обрела наконец столь желанную свободу, она не знала, что с ней делать! Фыонг сидела у окна и безучастно смотрела на улицу. Здесь у нее не было ни одного знакомого, и ей вдруг показалось, что ее прежняя жизнь осталась где-то далеко-далеко.

Решение созрело внезапно. Она подошла к новенькому трельяжу, привела себя в порядок, вышла на улицу и, подозвав рикшу, велела ехать на Корзиночную улицу.

Не доезжая до дома Ты, Фыонг, как и тогда, год назад, отпустила рикшу и пошла пешком. Она снова идет знакомой улицей! За этот год она успела сделаться женщиной вольного поведения. Теперь ее можно было назвать испорченной, хотя удовольствия в жизни она искала не так, как их ищут мужчины. Среди ее окружения так и не нашлось человека, которого она смогла бы полюбить. В течение всего этого суматошного, бестолкового года Фыонг ни разу не зашла к Ты, ни разу не дала о себе знать, а если и вспоминала о нем, то очень редко. Любовь Ты представлялась ей единственным огоньком, который еще теплился в ее неудачной жизни. Зачем она явилась сюда и чего, собственно, ждет от этой встречи? Какой-то внутренний голос говорил Фыонг: «Оставь его лучше в покое. Не причиняй ему страданий и не сжигай себя подобно мотыльку, летящему на огонь!» Но она не могла совладать с собой и продолжала идти. Ей казалось, если сейчас она не встретится с ним, они уже никогда в жизни больше не увидятся, а если даже увидятся, то разойдутся, как чужие.

Войдя в сырой, темный, пропахший помоями дворик, Фыонг остановилась перед крутой лестницей, чувствуя, что мужество изменяет ей. Еще не известно, дома ли Ты? И как он ее встретит?

Опираясь на шаткие железные перила, Фыонг поднялась на раскаленную от солнца крышу-терраску. Ты не было дома. Дверь оказалась запертой, и на ней мелом было написано: «Уехал работать. Ключ здесь». Стрелкой было указано место под балкой, где лежал ключ. Фыонг рассмеялась. Вот чудак!.. Она нашарила ключ, отперла дверь и вошла в комнату.

Все та же убогая комнатушка. Фыонг скользнула взглядом по топчану, заметила на столе глиняный горшок с кистями — как все это было знакомо. У изголовья топчана и во всех углах стояли картины и подрамники, покрытые толстым слоем пыли. Фыонг принялась перебирать их, с любопытством рассматривая новые, еще не известные ей работы. Особенно понравились ей пейзажи, сделанные на берегу широкой реки. Что же до портретов, то это были по большей части морщинистые старухи да оборванные мальчишки — чистильщики обуви или девочки, торгующие цветами на улицах. На одном из полотен была изображена обнаженная женщина. Она сидела на стуле, грустная, с опущенной головой. Фыонг отошла немного, чтобы получше рассмотреть ее, и подумала: «Если бы он изобразил меня, картина получилась бы совсем другой!..» В ней смутно шевельнулось желание запечатлеть свое стройное, красивое тело на фотографии или полотне, пока оно еще не утратило привлекательности. Может, предложить Ты нарисовать себя обнаженной? Тхань Тунг долго добивался этого, но она так и не согласилась. Не потому, что стеснялась. Просто уже тогда он был ей противен. Но согласится ли Ты? Да и сама она вряд ли сможет позировать ему обнаженной.

Пересмотрев картины, она аккуратно сложила их и вышла на терраску. Когда же он вернется? Солнечные лучи золотили неровно торчащие крыши старых домов. Фыонг вернулась в комнату, отыскала на столе клочок бумаги, карандаш и, собравшись с мыслями, стала писать:

Фыонг остановилась, задумчиво повертела карандаш, потом решительно сжала губы и быстро застрочила:

Она возвращалась домой в состоянии какого-то опьянения от совершенного ею поступка. Она не ожидала, что сумеет так быстро и смело решить все проблемы. Да, только так и нужно!

Сегодня ханойские улицы казались Фыонг какими-то странными, точно все, что она видела по дороге, происходило не рядом с нею, а где-то в ином мире. Она двигалась в толпе, не сознавая, куда идет, а когда очнулась, оказалась на берегу Озера Возвращенного Меча. В цветочном магазине она купила букет желтых пионов, а на Чангтиен кое-что из еды.

Дома Фыонг сняла верхнее платье, подобрала волосы и, засучив рукава, принялась за уборку: мыла, чистила, подметала, расставляла, развешивала. По лицу струился пот, ломило спину, но Фыонг не обращала внимания на усталость. Работая, она старалась представить себе, как произойдет их встреча, как он войдет, как они поздороваются, заговорят. От волнения у Фыонг пересохло в горле, а сердце билось так сильно, что она несколько раз присаживалась на стул.

Когда в комнате все было прибрано и застеленный белой скатертью стол был накрыт, Фыонг зажгла все лампы и несколько раз вышла из квартиры и вновь вошла в нее, придирчиво осматривая комнату, что-то переставляя, подправляя, пока не осталась довольна. Потом отправилась в ванную.

Холодные струи приятно освежили кожу, заставили быстрее бежать кровь, а мохнатое полотенце сняло остатки усталости. Зеркало отражало ее розовое, по-прежнему стройное тело. Оно стало, может быть, чуточку более округлым, но это только придало ему больше женственности. Фыонг внимательно разглядывала мягкую линию спины, длинные ноги. Да, тело у нее действительно великолепное. А что, не предложить ли в самом деле Ты писать ее обнаженной?

Приведя себя в порядок, Фыонг переменила платье и села к окну поджидать Ты.

Догорала вечерняя заря. Сквозь ветви деревьев из окна хорошо была видна улица. Сейчас она была пуста, лишь время от времени проезжал велосипедист или рикша. Нетерпение Фыонг росло. Если Ты прочел ее записку, то он должен был бы уже прийти. Она снова — в который уже раз — посмотрела на часы. Неужели Ты не придет? Может быть, он еще не вернулся? Стрелки часов подошли к половине седьмого, потом к семи. Стемнело, но Фыонг продолжала напряженно всматриваться в вечерний сумрак. Ожидание превратилось в пытку. Может быть, еще раз сходить к нему, узнать, в чем дело? А что, если он просто не захотел прийти? На нее вдруг нахлынуло глубокое безразличие. Она закрыла глаза. Но почему?.. Тоска! Боже, какая тоска!..

Легкий стук в дверь заставил Фыонг встрепенуться. Стук повторился. Фыонг открыла дверь и увидела на пороге дочь жильцов с первого этажа.

— Вам письмо…

Фыонг сразу догадалась, от кого оно, но постаралась не подать виду:

— Кто тебе его дал?

— Приехал дядя, попросил передать и сразу же уехал.

— Давно? Какой он?

— Я не знаю, к нему выходила мама.

Фыонг взяла со стола горсть конфет и сунула девочке в руку.

— Скажи маме спасибо.

Когда дверь за девочкой закрылась, Фыонг прошла в спальню, села на свою новую кровать, зажгла ночной светильник у изголовья и вскрыла конверт. В нем оказалась записка. Фыонг почувствовала такую слабость, что рука бессильно упала на колени. Но она собралась с силами и прочла карандашные строчки.

В полночь поднялся сильный ветер. Вначале едва слышно зашелестела листва на окутанных тьмой деревьях. Потом они точно вздрогнули и вдруг заходили, закачались, сгибаясь под мощными порывами северного ветра. Бились на столбах фонари, вырывая из темноты кусты.

Ты не спал. Он сидел за мольбертом и слушал, как за стеной неистовствует ветер. Ему казалось, что небо над Ханоем превратилось в бушующий океан. Сразу похолодало. Почувствовав озноб, Ты закутался в байковое одеяло и снова уселся за мольберт. Во рту от табака стояла горечь, но он машинально взял из полупустой пачки щепоть махорки, свернул самокрутку и закурил. Нет, в такую ночь ему не уснуть! Ты принес с террасы таганок, охапку бамбуковых щепок и разжег в углу очаг, чтобы как-нибудь согреться и вскипятить чайник.

В щели двери с воем врывался ветер, плясало, потрескивая, пламя. Ты устремил невидящий взгляд на пейзаж, который писал вчера на берегу Красной реки. Мысли в разгоряченном мозгу метались, словно табун сорвавшихся с привязи коней.

Хватит ли у тебя сил, Фыонг, чтобы покончить с прошлым? А почему бы и нет? Что, в сущности, связывает тебя с жизнью, которая давно уже стала ненавистна тебе? С человеком, которого ты сама презираешь? Почему красивая, умная, тонкая женщина должна влачить жизнь, полную фальши и грязи? Если отбросить мишуру внешнего благополучия, эта жизнь давно уже превратилась в жалкое существование. Ты стремишься обмануть себя, хочешь сделать забавой самое дорогое — любовь! К чему это, родная? Остановись, попробуй разорвать путы прошлого! Жалкие путы, которые удерживает только твой страх…

Ты застыл перед мольбертом. Перед ним рисовались радужные картины. Ему представлялось, как Фыонг поднимается по лестнице, раскрывает дверь и входит в его комнату, освещая ее чудесным светом. Она смеется, она зовет: «Родной мой, я решила, я иду с тобой!» О боже!..

Слава, деньги, общественное мнение… Все это пустое, никчемное, но как это отравляет душу, умерщвляет любовь! Презренное общество, пресмыкающееся перед богатством, общество, где есть достаток, но нет любви. В конечном счете женщина здесь вынуждена продаваться либо кому-то одному, по закону, либо любому, кто пожелает заплатить. Настанет ли время, когда женщина сможет выбрать себе друга жизни по любви?

И от него тоже требуют продавать себя, свое искусство, свою душу. Пойди он по пути Тхань Тунга, он давно бы имел все, что пожелает. Но он не захотел продавать свой талант, и теперь ему остается только одно — умирать с голоду. Его полотна так и останутся лежать здесь, пока не покроются плесенью. Любовь и творчество даются человеку в дар. Но в этом обществе и они сделались предметом купли и продажи!

У Ты разламывалась голова. Закутанный в байковое одеяло, он сидел перед мольбертом, лицо исказило страдание. Из-под крышки чайника шумно вырывался пар. В щель под дверью проникла мышь и остановилась, удивленная ярким светом. Сверкнув своими смышлеными, живыми глазками, она привычным путем отправилась к груде картин, стоявших у стены. Ты заварил чай, налил чашку и, грея об нее руки, подошел к мольберту. Хватит! Он не должен думать сейчас ни о чем, только писать! Вся беда в том, что у него просто нет таланта! Ты невольно вспомнил о последней выставке Тхань Тунга. Надо же дойти до такого падения! Гвоздем выставки были портреты императорской четы. И главным образом жены Бао Дая. Чувствовалось, что художник применил весь набор своих излюбленных приемов, стараясь изобразить красавицей августейшую особу. Тхань Тунг кичится этими картинами, пресса, конечно, превозносит их до небес. Подумать только, и с этим негодяем у Фыонг была связь!

…Пейзаж давался Ты легко, без особых мук и исканий. Как почти во всех его пейзажах, сюжет был прост: вид с дамбы на Красную реку. Все полотно было занято гладью воды блеклого кирпично-красного оттенка, в ней отражались свинцовый блеск зимнего неба, тяжелые облака. Вдали, на реке, маячил коричневый парус одинокой лодки, плывущей против течения. Вдоль противоположного берега протянулась зеленая полоса кукурузы, садов тутовника, а позади — узкая темно-коричневая лента еще не вспаханных полей, испещренных бамбуковыми изгородями. А дальше, над полями, высилась синяя цепь гор Тамдао, кое-где покрытая полосками тумана. Правый угол картины оставался незаконченным. В пойме он изобразил капоковое дерево, под которым две женщины увязывали на коромысла охапки скошенной травы.

Композиция картины была несложной. По существу, отрезок реки, избранный Ты, продиктовал и излюбленную им компоновку. Ты наклонился ближе к картине, чтобы рассмотреть горы. Он еще не был удовлетворен синим цветом, слишком легким, слишком «поэтичным». Ему хотелось найти более густой, тяжелый, даже мрачноватый оттенок, лишить горы их красивости и картинности. Ты стремился, чтобы горы на полотне были такими же реальными, грубыми, земными, какими они были в жизни, — горы с их деревьями на склонах, с их пернатым царством, с деревушками, населенными живыми людьми, со скалами, влажными от утренних туманов, залитыми лучами солнца и покрытыми пятнами теней. Ты терпеть не мог в живописи внешние эффекты, многозначительность, как правило скрывающую скудость мысли, подменяющую реальную картину жизни. Ведь каждый предмет живет своей конкретной неповторимой жизнью, и художник сможет почувствовать и изобразить все это лишь тогда, когда научится видеть, когда полюбит их больше своего искусства.

Так он сидел, пока не задремал, уронив голову на мольберт. Теперь только лампа бодрствовала в комнате художника, тускло освещая незавершенный пейзаж.

В тяжелой дреме Ты временами казалось, что кто-то ходил по комнате, касаясь его рукой, однако усталость и горечь переживаний так сковали Ты, что он не в состоянии был поднять веки, а потом и вовсе провалился в черную, бездонную пропасть сна.

В комнате была Бить. Она вошла босая, всклокоченная, с оторванным подолом и остановилась около Ты. Одеяло сползло на пол, в комнате стоял густой табачный дым. Бить присела на краешек топчана и долго сидела так, боясь пошевелиться. Потом подошла к Ты и осторожно накрыла его одеялом.

За окном было темно, тянуло прохладой. Ветер утих, и заморосил дождь. Внизу, у соседей, часы пробили два. Бить поежилась в своем легком стареньком платье, потом сбросила его и, сняв со стены зеркало, села возле чуть теплившегося очага, прислонившись к стене. Из зеркала на нее смотрели покрасневшие глаза, остатки румян и пудры размазаны слезами, плотно сжатые губы еще хранили следы помады. Нижняя губа припухла, на подбородке запеклись струйки крови.

— Пусть будут прокляты ваши предки! — с ненавистью прошептала девушка, откладывая зеркало.

Откинув упавшую на лоб прядь, она провела рукой по влажным волосам, от ладони пахло вином и рыбным соусом. Девушка разрыдалась.

А Ты по-прежнему спал, не ведая о том, что происходит у него в комнате.

Стало холоднее. Бить сняла с вешалки рабочий халат Ты и натянула на себя. Что толку плакать! Надо вымыть голову. Она принесла с террасы воды, подбросила в очаг дров и поставила воду на огонь. Яркий свет ничем не защищенной лампочки нестерпимо резал глаза, Бить обернула ее газетой и, обхватив руками колени, села у очага, неотрывно глядя на пляшущие языки пламени, бросавшие розовый отсвет в угол комнаты. Отвратительные картины этой ночи ожили в ее памяти, и к горлу снова подступила горечь. Она сегодня чуть не покончила с собой. Конечно, проститутке нечего сетовать на позор, но то, что нынче проделала с ней эта сволочь, омерзительно! Бить и раньше знала, что богатые и знатные клиенты, как правило, самые жестокие и подлые. Большинство годились ей в отцы. Когда они одеты — еще терпимо, а разденутся — от гадливости мороз подирает. У одного жиры висят, как у перекормленного борова; другой — скелет, обтянутый дряблой кожей, а изо рта — смрад от опиума и водки. На молоденьких они набрасываются, точно хищники на свежее мясо. А когда насытятся, начинают издеваться. Бить крепко зажмурила глаза, спрятала лицо в ладони, стараясь избавиться от омерзительных видений. «Пусть будут прокляты все ваши предки!» — в исступлении твердила она. Вначале, когда они вошли, степенные, разодетые, Бить даже оробела. А через час все эти благородные господа превратились в грязных животных! Голые, горланя и дрыгая ногами, топтали на столе посуду, ползали на четвереньках по полу… Она вспомнила этого типа с усиками, вспомнила, как от внезапно нахлынувшей ненависти потемнело в глазах, как, не успев подумать, она плюнула в эту мерзкую рожу, а потом как была, полуодетая, босиком, выскочила на улицу и бродила по темным переулкам, словно помешанная. И еще вспомнила, как она плакала под деревом, а когда поднялась с земли, первое, что она увидела, была темная гладь озера, в которой тускло отражались фонари. Черная, холодная вода точно магнитом тянула к себе, хотелось погрузиться в нее, идти, пока вода не сомкнется над головой. И тогда исчезнет все — страдания, позор, унижения…

Бить открыла влажные от слез глаза. Перед ней на таганке кипела вода. Не сидеть бы ей здесь сейчас, если бы не старый рабочий, случайно оказавшийся поблизости в тот момент…

Скинув халат, Бить вынесла котел на террасу и долго мылась прямо под дождем. Горячая вода согрела и успокоила девушку. В комнате она расчесала волосы и стала рассматривать синяк под глазом. Теперь в зеркале отражалась не размалеванная маска уличной проститутки, а милое девичье лицо, В мокрой нижней рубашке ее знобило, но, чтобы переодеться, пришлось бы спуститься вниз и разбудить своих, а этого ей не хотелось. Бить достала из платяного шкафа рубашку и синие брюки Ты и выбежала на террасу переодеться. Войдя в комнату и взглянув в зеркало, она весело рассмеялась. Ей захотелось есть. В тумбочке Бить отыскала немного риса и принялась варить похлебку. Когда похлебка закипела, проснулся хозяин.

Ты с трудом открыл отяжелевшие веки. Он хотел было встать и перейти на топчан, как вдруг увидел, что в углу, у очага, кто-то сидит. Вначале ему показалось, что это какой-то мужчина небольшого роста, но, присмотревшись, увидел откинутые назад длинные волосы и стройную шею…

— Кто здесь?

Бить вздрогнула и испуганно обернулась.

— Бить? — Ты поднялся со стула, разглядывая странный наряд девушки.

— Я!.. Вот похлебку варю…

Бить смущенно улыбалась, не спуская с Ты тревожного вопросительного взгляда.

Заметив ее замешательство, Ты сдержал недовольство.

Он вытер мокрым полотенцем лицо, чтобы окончательно прогнать сон, и бормотал:

— Однако ты…

Бить поняла, что на этот раз непрошеное вторжение сошло ей с рук.

— Иди погрейся. Похлебка скоро будет готова.

Ты подошел к очагу.

— Ба! Да ты еще и в мою рубашку вырядилась!

Он придвинулся поближе к огню и внимательно посмотрел на девушку:

— А что с лицом, ушиблась?

— Они отделали! — Бить отвернулась, схватила косынку и повязала ее, прикрыв распухшую щеку.

В комнате вкусно пахло вареным рисом. Девушка сняла крышку и воскликнула:

— Вот и готово! Сейчас поедим.

Бить достала из тумбочки миски, ложки, завернутую в газету соль, сняла с таганка котелок и разлила похлебку.

— А ведь и верно, я не ужинал! От голода живот подвело, — признался Ты, принимая у нее миску.

— Бедняжка! И чего ради ты моришь себя?

— А это не твое дело! — отрезал Ты и тут же шутливо добавил, чтобы сгладить невольную резкость: — Наверное, привык.

Оба проголодались, ели шумно, торопливо, точно наперегонки. Неожиданно Бить взглянула на Ты и залилась смехом. Тот в недоумении посмотрел на девушку, но она смеялась так заразительно, что он не выдержал и тоже расхохотался.

— Ну ладно, ешь! Тебе смешно, что я на похлебку набросился?

— Нет. — Бить покачала головой. — Я подумала, что во всем мире не найти, наверное, человека добрее тебя. И мне почему-то стало весело.

— Не выдумывай! Добавь-ка лучше мне еще.

— Правда, не найти! — радостно сказала Бить и вспыхнула.

Ее блестящие черные глаза потемнели, сделались как будто бы глубже — перед Ты сидела веселая, славная девушка. Ты невольно задержал на ней удивленный взгляд. Бить почувствовала это, и улыбка заиграла на ее губах.

— Ешь на здоровье! — Она протянула миску, стараясь скрыть смущение.

Взгляд Ты упал на синяк.

— Как же это тебя побили?

— Да так вот и побили! Еще и платье разорвали, и вином всю облили.

В голосе Бить прозвучало раздражение, и Ты, почувствовав неловкость, не решился продолжать расспросы. Они молча доели похлебку, не зная, о чем говорить. Ты подошел к картине, сделав вид, будто его что-то заинтересовало.

— Ладно, пора спать, — сказал он наконец. — Сейчас, наверное, уже часа три. Мне рано вставать. Возьми это одеяло и ложись на топчане, а мне оставь циновку, я лягу на полу.

Захватив циновку и второе одеяло, Ты ушел в угол комнаты и улегся там, поджав под себя ноги. Он видел, как Бить выключила свет, в темноте осторожно прошла к топчану и тихо легла.

Бить укрылась с головой и лежала, боясь пошевелиться. По лицу ее катились слезы: она уже и не помнит, когда с ней обращались, как с порядочной женщиной…

Ты проснулся рано. Утро выдалось холодное, пожалуй, еще холоднее ночи. Он сел на циновке и бросил взгляд на топчан. Бить лежала неподвижно, лицом к стене, свернувшись под одеялом. Тонкое одеяло не только не скрывало, но, казалось, подчеркивало мягкую линию тела. Ты улыбнулся: он уже так давно привык жить бобылем, что женская фигура на топчане представлялась ему нереальной, точно сошедшей с полотна. Ты тихонько вышел на терраску. Дождь кончился, но в воздухе еще висела дождевая пыль. Впрочем, это не помешает ему работать. Сегодня он должен закончить картину. Ты умылся, надел теплую нижнюю рубашку и, захватив мольберт и сверток с кистями, вышел из дому, осторожно прикрыв дверь.

Пока он привязывал сверток и мольберт к багажнику велосипеда, который стоял обычно внизу, у прачки, с улицы вбежал ее сын.

— Мама, Глухая умерла! — взволнованно сообщил он и тут же выскочил на улицу.

Ты, ведя рядом с собой велосипед, пошел за ним следом.

На тротуаре, против авторемонтной мастерской, где обычно сидела старушка, торговавшая бананами и зеленым чаем, собралась толпа. У старушки давно не осталось никого из родственников, а все ее имущество состояло из старой бамбуковой скамьи, широкой деревянной лавки, глиняного котла для заварки чая и нескольких выщербленных чашек. Ночевала она в большой бетонной трубе, за ненадобностью неизвестно когда брошенной на улице рабочими управления коммунальных работ. С утра до ночи просиживала старушка у стены, черной от угольной пыли, предлагая чай рабочим мастерской и возчикам, проезжавшим мимо с ручными тележками и повозками, запряженными быками. Поздно вечером она брела к своей бетонной трубе и долго заворачивалась в мешковину, устраиваясь на ночь. Старушка была туга на ухо, почему ее и прозвали Глухой. Ее хорошо знали мальчишки всей улицы, собиравшиеся вечерами под фонарем около ее скамейки, на которой всегда были разложены бананы — лакомство, которым не часто баловали их родители. Ребята боялись Глухую, потому что дома их обычно пугали: «Будешь плакать — отдам Глухой!» — а взрослые жалели ее и время от времени совали ей несколько су. Под Новый год кто-нибудь обязательно приносил ей кусок праздничного пудинга или чашку риса. Чаще же эту тихую, похожую на тень старую женщину просто не замечали. И вот холодный ветер этой ночи унес с собой Глухую, наконец-то она навсегда избавилась от непогоды и от голода!

Через плечи и головы людей, столпившихся возле трубы, Ты увидел Глухую. Она лежала худая, высохшая, покрытая мешковиной, и казалось, что это просто куча тряпья, из-под которого порывы ветра вздымали пряди спутанных седых волос.

Ты добрался до места довольно поздно: пришлось ехать больше десяти километров против сильного порывистого ветра, который едва не сбрасывал его с дамбы. Прислонив свой видавший виды велосипед к стволу терминалии, Ты облегченно перевел дух и присел отдохнуть. Он окинул взглядом знакомую панораму и чуть не подскочил: северный ветер добавил к его картине как раз то, чего ей недоставало! По небу, обгоняя друг друга, неслись тяжелые свинцовые тучи. Они ползли откуда-то из-за горизонта, со стороны горной цепи, и заполонили все небо, недобрые, мрачные, затаившие угрозу. Под облаками носилась разметанная ветром стая птиц, старый капок, словно живой, яростно раскачивался под порывами ветра, а волны на реке довершали тревожную картину. Сквозь тучи пробивался удивительный трепетный свет, придававший пейзажу странную призрачность, словно картина эта появилась лишь на миг и, как только свет погаснет, она навсегда исчезнет вместе с ним. По вспаханной земле ползли слабые солнечные блики. Ветер то свистел, то завывал, над головой неумолчно шумели сухие листья, кое-где еще уцелевшие на ветвях терминалии, и в душе поднималось острое, мучительное чувство тревоги, любви и жалости к этой земле, которая раскинулась перед его взором.

Только сейчас он понял, как нужно переделать картину. Он расположился слишком близко к реке. Следует выбрать другое место — дальше и выше, как если бы панорама открывалась с высокого холма. И эмоционально тоже следует подняться выше. Да, он изменит композицию и построит картину на косых линиях: наискось поплывут облака и потечет река, косыми будут и линии гор. На горизонте вода должна почти сливаться с небом, и волны, постепенно увеличиваясь, будут набегать на зрителя. Капок он уменьшит, отодвинет, чтобы тот сливался с ландшафтом, а не маячил сам по себе в углу картины. Под деревом на желтеющем лугу он поместит мальчика с буйволом — он будет собирать пожелтевшие листья. По колориту картина должна быть выдержана в строгих тонах, и это сделает ее глубже, сильнее, эмоциональнее.

Ты поспешно развязал сверток, достал кисти, краски, установил мольберт и стал покрывать белилами капоковое дерево в углу холста. Работа так захватила его, что у него пересохло в горле, но рука и глаз продолжали действовать методично и четко. С каждым новым мазком картина преображалась. Ты вкладывал в нее все свои чувства. Наконец усталость взяла верх, он отступил на шаг и стал внимательно рассматривать полотно. Он назовет ее «Северный ветер»!

Ты присел на складной стул и закурил, поглядывая на крытый соломой домик у дамбы, утонувший в банановых зарослях. Отдыхая, он всегда с интересом наблюдал за его обитателями. Хозяева, муж и жена, уходили с утра в поле, и в доме оставался только мальчик лет четырех, одетый в короткую рубашонку, не прикрывавшую разбитых параличом ног, сухих и тонких, как бамбуковые жердочки. Увечье не мешало мальчику передвигаться, опираясь на руки, по земляному приступку и играть с маленьким щенком — единственным его товарищем. Вот и сейчас малыш открыл дверь и, ухватившись за высокий порог, пытался перекинуть через него тело. Он напрягал все силы, срывался и снова лез на злосчастный порог, пока наконец ему не удалось лечь на него животом. Он немного полежал неподвижно, уткнувшись лицом в землю, видно отдыхал, затем рукой перебросил через порог одну, а за ней и другую ногу. Оказавшись на приступке, он подполз к его краю, чтобы справить нужду. Ты решил, что теперь мальчишка останется играть перед домом, но тот подполз к порогу и, с таким же трудом преодолев его, скрылся в доме. Через некоторое время он опять появился в дверях. Теперь он полз, опираясь о землю одной рукой, а в другой держал небольшую табуретку. С отчаянным напряжением и поразительным терпением он вновь перевалил через порог, перетащил табуретку, подполз к краю приступка, установил табуретку, взобрался на нее и, успокоившись наконец, стал разглядывать двор и сад.

Ты следил за каждым движением мальчика. Какие же муки дано вынести человеку и как велики должны быть его силы, раз он способен их преодолевать! Вправе ли он, Ты, жаловаться на свою жизнь, если этот вот малыш со дня рождения терпит такое!

Ты подошел к мольберту и взялся за кисть. Он старался подобрать наиболее верные краски для гор. Внезапно со стороны Ханоя донесся тревожный вой сирены, однако, занятый работой, Ты не обратил на него внимания. Звук то ослабевал, приглушенный ветром, то вновь нарастал. Ты посмотрел на город, видневшийся на горизонте, и прислушался. Голоса нескольких сирен слились в один тоскливый звук. Что же там могло случиться, недоумевал Ты и вдруг догадался — воздушная тревога!

Перестали бомбить японцы, так теперь навязались американцы! Черт бы их всех побрал! Ему нужно закончить картину! Он хотел заставить себя сосредоточиться на работе, однако это ему не удалось. Глаза и руки были прикованы к полотну, а мысли заняты другим. Жизнь стала трудной, скоро не на что будет жить. Последнее время картины удавалось сбывать только благодаря Тоану, который подыскивал ему покупателей. То хозяин кафетерия купит, то какой-нибудь брадобрей для витрины, то врач, то чиновник, решивший обставить свой дом во французском стиле. Но теперь, если бомбы снова посыплются на головы, как это было перед вторжением японцев, то и этот скудный источник наверняка исчезнет. Чем жить тогда? Может быть, взяться за портреты стариков, которые внуки и правнуки ставят на семейные алтари? Если повезет, за каждый такой портрет можно выручить донг, а то и два. Так или иначе, а зарабатывать на жизнь он будет живописью, и только живописью! В конце концов, все, что ему нужно, — это есть раза два в день и изредка писать для души… Ирония судьбы заключается в том, что Ты любит писать бедняков, ему они больше по душе, но им его картины не нужны. Ни глухая старуха, которая умерла сегодня ночью, ни калека-мальчик никогда не смогут наслаждаться его живописью. В конечном итоге картины, где выражены самые сокровенные его мысли, самые мучительные поиски и душевные терзания, станут никчемными безделушками в какой-нибудь лавке или гостиной чванливого чиновника! Ведь, кроме Ву и Тоана, пожалуй, только Бить видела его полотна. Вспомнив о Бить и об их ночной трапезе, Ты рассмеялся и снова, как и в ту ночь, почувствовал какое-то смущение. Бить давно уже не заходила к нему. Летом, когда умер ее отец, Ты дал ей несколько донгов, а потом все никак не мог выбрать время заглянуть к ним, узнать, как они живут. Иногда он встречал Бить на улице и замечал, что девушка держится развязно, а его как будто бы старается избегать. Он, конечно, понимал, что нужда заставила Бить заниматься позорным ремеслом, ведь ей надо прокормить двух малышей и дать возможность младшей сестре закончить обучение в обувной мастерской.

Картина была почти готова, оставалось только дописать кусочек песчаной отмели. Ты вздохнул и отложил кисть. Ладно, придется завтра приехать еще раз. Теперь, когда работа над картиной подходила к концу, ему не хотелось спешить, он нарочно растягивал удовольствие, словно со стороны наблюдая, как с последними мазками рождается еще одно творение рук человеческих. Внезапно Ты вспомнил о записке Фыонг, и его пронзила щемящая тоска. Он вынул записку из нагрудного кармана и перечитал ее. Нет, Фыонг уже никогда больше не придет к нему! Ты знал, что она его любит, но что это за счастье, если оно вымолено, украдено у судьбы! Разве можно вернуть прошлое? Нет, прошлого не вернуть, но как жаль того, что навсегда исчезло!

Сгустились сумерки. Ты, голодный и усталый, поднимался к себе по крутой лестнице. В комнате он заметил свет. Уж не Тоан ли пришел? А может быть, это Фыонг? Или… Ты снова охватило странное волнение, и он невольно улыбнулся, когда, ступив на площадку лестницы, увидел в открытую дверь склонившуюся над таганком Бить. На душе сразу стало спокойно и радостно.

Сегодня Бить была одета в черные шаровары и байковую кофту, как и все девушки в округе. Заслышав его шаги, она подняла голову, взглянула на него и, ничего не сказав, снова стала смотреть на таганок. Ты поставил мольберт в угол и улыбнулся, заметив на столе заботливо расставленные пиалу, палочки, тарелку с овощами, два вареных яйца и чашечку с рыбным соусом. Он молча вышел на террасу, умылся и, уже вытираясь, спросил:

— Я смотрю, ты уже накрыла. А почему только на одного?

— Я поела с ребятами.

Как только Ты сел, Бить сняла с таганка котелок и поставила на угол стола. Ты протянул ей пиалу.

— Ты меня не прогонишь? — спросила она нерешительно, подсаживаясь к столу.

— С чего ты взяла?

Ты улыбнулся. Странное волнение, овладевшее им, не отпускало, и, чтобы скрыть его, он как можно непринужденней спросил:

— Тревоги не испугалась? Нет? Да ты, оказывается, смелая! Слышала, Глухая умерла?

В ответ Бить не произнесла ни звука, только кивала или молча качала головой. А Ты с аппетитом уплетая ужин. Оглядевшись, он заметил, что комната тщательно прибрана. Бить, освещенная ярким светом лампы, сидела очень близко… Ты рассмотрел и волнистую прядку у виска, и маленькое ухо, и шею, высокую, стройную. Синяк на щеке был уже не так заметен, а сама Бить казалась сегодня проще, естественнее. Прямой нос, как черенок пальмового листа, умные глаза, а чуть заметные складочки у рта придают лицу смелое и озорное и в то же время милое выражение. Бить смущенно улыбнулась, чувствуя на себе его пристальный взгляд. «Я нравлюсь тебе? Это для тебя я стала такой!»

Покончив с ужином, Ты поставил на мольберт, поближе к свету, свою новую картину и подозвал Бить:

— Ну как? Нравится тебе этот пейзаж? Только говори честно, нравится или нет.

— Мне нравится мальчик с буйволом. И лодка.

— А облака, а горы?

— Тоже. Мне вообще такие картины нравятся. А вот на тех женщин посмотришь — страх берет! — Бить кивнула на картины, стоявшие в углу комнаты.

— Так ты уже успела их пересмотреть?

— Да.

— Ну, расскажи, что ты думаешь об этой картине?

Бить смущенно улыбнулась:

— Река красивая, просторная, здесь будто ждешь паром на берегу. В нашем уезде, на переправе Миа, есть очень похожее место. И такой же большой капок растет.

— Пожалуй, ты понимаешь пейзаж куда вернее, чем вся свора критиков, что пишут в газетах.

— Скажешь тоже!

— Я правду говорю! Они видят картины не столько глазами, сколько языком. Языком, привыкшим к вкусу подачек и к лести.

Бить ничего не поняла, но слова Ты показались ей такими забавными, что она рассмеялась. Он улыбнулся: «Нет, я на верном пути!»

— Ладно. Надо завесить лампочку, а то оштрафуют. На улице уже везде синие фонари повесили.

Он взобрался на стол, свернул из газеты колпак, прикрыл им лампу. Бить убрала посуду, поставила на таганок чайник и, присев у очага, стала разжигать огонь.

В полумраке комнаты светилось лишь небольшое желтое пятно — свет лампы, падавший на стол. Ты присел рядом с Бить у очага. Оба молчали, наблюдая, как с треском разгораются дрова. Бить сидела, опустив голову. Отблески пламени падали на гладкие волосы, на стройную шею девушки, Бить словно замерла в тревожном ожидании. Ты взял ее за руку. Воспоминание о Фыонг внезапно тупой болью отозвалось в нем. Не отнимая руки, Бить повернулась к Ты. Уголки ее губ дрожали.

— Все будет, как ты захочешь. Если не прогонишь, я останусь с тобой. Надоем — скажи только слово, и я уйду. Но прошу тебя, не презирай, не мучай, не бей меня…

По щеке девушки скатилась слеза. Ты отвернулся, не зная, что сказать ей, и стал смотреть на пляшущие языки пламени. В его груди поднялась, разрастаясь, теплая волна. Она смыла все его давние обиды и сомнения, растопила леденящее чувство унижения, одиночества и бессилия. Как все странно! Вот рядом с ним сидит человек, который добровольно отдает ему всего себя, и две жизни, не имевшие до сих пор ничего общего, сольются в одну. Нет, Бить, это не я, а ты пожалела меня, это я должен благодарить! Он прижал ладонь девушки к своему лицу…

Так они сидели у огня, пока надсадный вой сирены не разорвал тишину. Опять тревога! Вой сирены то усиливался, то ослабевал, казалось, ему не будет конца. Когда он стих, с улицы донесся шум и тревожные голоса. Бить заварила чай и на всякий случай притушила головешки. Ты выключил свет, и теперь только угли тускло мерцали в темноте, быстро покрываясь пеплом. Наконец и они погасли. Шум на улице постепенно стих, один лишь ветер свистел за стеной и хлопал створками дверей. Ты вдруг почувствовал на лице легкое прикосновение волос. Теплые руки обняли его за шею, и нежные, солоноватые от слез губы приникли к его губам…

Наступили холода. Кам медленно катит свои мутно-желтые воды. По реке идет катер, оглашая воздух прерывистыми гудками. За ним, покачиваясь и оставляя позади радужные пятна, тащатся баржи с углем. Вечереет. Порт безлюден, давно забыты кипучие будни довоенного времени. Лишь какие-то покрытые грязью и мазутом изможденные люди бродят по колено в зловонной воде, вытекающей из разверстых пастей канализационных труб, в надежде выловить там что-нибудь съедобное. Под терминалами, обхватив руками колени, сидят мальчишки и тусклыми от голода глазами смотрят на японского солдата, который маячит за колючей проволокой у сторожевой вышки, охраняя дорогу, ведущую в порт. Вдали, над цементным заводом, плывут клубы дыма.

Скоро настанет час фабричной смены, значит, можно передохнуть от воздушных тревог, которые порядком надоели всем. Последнюю неделю сирены выли по нескольку раз в день, но налетов не было, изредка появлялись японские самолеты — и только. Один раз, правда, по двум самолетам, пролетевшим на большой скорости, стали бить зенитки. Говорили, что самолеты были японские, а французы будто бы сделали вид, что обознались, и принялись палить по ним из зениток. К счастью или несчастью, не попали.

Вооруженные японские солдаты невозмутимо вышагивали за колючей проволокой. К причалу у моста Нгы подошло французское военное судно. Едва оно бросило якорь, на палубу высыпали матросы, они спустились по трапу и столпились у причала. Вдруг со стороны моря послышался низкий нарастающий гул. Кто-то испуганно крикнул: «Самолеты!» Истошно взвыла и тут же смолкла городская сирена. Люди на причале беспомощно озирались по сторонам. Наконец, словно опомнившись, загрохотали зенитки, небо запестрело клубами взрывов, похожих на причудливые цветы. Из-за облаков выпрыгнула стая двухмоторных самолетов. Звеньями, по три в каждом, они угрожающе надвигались на город.

От самолетов отделились и понеслись к земле страшные черные точки. Сверкнуло пламя, загрохотали оглушительные взрывы, и в порт будто ворвался смерч, взметнувший тучи пыли, комья земли, едкую гарь и пламя, он взлетел в небо и, осев, похоронил все живое.

Не успела отгреметь первая волна взрывов, как сквозь лающий грохот зениток снова прорвался низкий, леденящий душу звук, и глухие раскаты взрывов донеслись теперь уже со стороны реки Хали.

Самолеты сделали круг, развернулись и ушли в сторону моря, мгновенно растворившись в предвечерней мгле. Небо над рекой Кам, как раз в районе густонаселенных жилых кварталов, заволокло дымом пожаров, которые быстро распространялись по городу. А позади порта продолжали грохотать взрывы, сверкало пламя и черные клубы дыма зловещей завесой затягивали небо.

После той страшной бомбежки несколько дней налетов не было. Ан удалось призанять денег, чтобы отправить Сона и Чунга в Тхюингуен. Ночью, перед отъездом, она долго не могла заснуть, все раздумывала, как жить дальше. Чунг спал, смешно посапывая носом, и Ан улыбалась, глядя на него. Во сне он доверчиво прильнул к матери и спал спокойно, согретый родным теплом. Ан перебирала его мягкие волосики, трогала маленькую теплую ладошку и мысленно говорила с сыном: «Завтра покинешь маму, негодник! Будешь спать с Соном, перестанешь маме надоедать своими капризами». Да, чем старше он становился, тем сильнее походил на отца. Еще тогда, когда Ан принесла его домой, сморщенного, красненького, с редким пухом вместо волос, — уже тогда она не могла налюбоваться на его смешную мордочку, и рассмотрела в этом маленьком личике каждую черточку, напоминавшую ей Кхака: и высокий, чуть выпуклый лоб, и брови, и глаза, и рот, и подбородок. Только нос, пожалуй, был ее и ножки, как у нее, — маленькие. А сейчас он стал вылитый отец. И фигура и походка, даже в характере проявились черты Кхака. Чунг был такой же добрый, такой же веселый, и улыбчивый и очень ласковый. Целыми днями он лопотал о чем-то сам с собой или мурлыкал себе под нос. И уже теперь заметны были в нем упорство и настойчивость. Понадобилось ему однажды зачем-то передвинуть стул. Сколько он его ни толкал, тяжелый стул не поддавался. Чунг пыхтел и сопел, но своей затеи не бросал. За спинку сдвинуть стул так и не удалось. Тогда он опустился на четвереньки и стал тянуть его за ножку. Не получилось. Он обошел стул и потянул с другой стороны. Ан наблюдала эту сцену издали, предоставив сыну самому выпутываться из положения. И вдруг стул упал и больно ударил малыша. Чунг шлепнулся на пол, однако, несмотря на шишку, явно был доволен успехом. Каждый день, возвращаясь с работы, Ан издали прислушивалась к голосам Чунга и Сона. А едва переступив порог и услышав радостное: «Мама! Мама пришла!», она забывала и усталость и обиды. В эти минуты Ан была счастлива. И все же тревога не покидала ее. Ей все казалось, что их подстерегает беда. Когда в семь месяцев Чунг заболел воспалением легких, Ан не находила себе места. Несколько суток она не смыкала глаз и ни на минуту не отходила от постели сына. От его тяжелого дыхания и надсадного кашля у нее разрывалось сердце. Она почти падала от усталости, но не доверяла ребенка Сону, боялась, что брат вдруг заснет, а Чунг в это время умрет. От одних этих воспоминаний Ан делалось жутко. А вот теперь начались бомбежки. Нет! Она защитит Чунга, вырастит и воспитает его так, чтобы Кхак, вернувшись домой, увидел достойного сына. Вот уже третий новогодний праздник встречает она без Кхака. От него — ни строчки! Может быть, письма действительно не доходят. Ведь сейчас война! Но она верит, верит, что Кхак вернется. Он ведь еще не знает, что у него растет сын, что этот сын уже ходит и говорит. Ан ласково погладила мягкие волосики. Издалека донесся шум последнего ханойского поезда — значит, уже за полночь.

Ан не заметила, как заснула. Проснулась она внезапно в полной темноте, и ухо сразу уловило неясный шум, доносившийся с улицы. Видно, пока она спала, на набережной что-то произошло. Что там случилось?

Неожиданный стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

— Ан! Ан! Выходи скорее, бежим к тюрьме!

— Кто там? Это ты, Тощая Хай?

Никто не ответил. Ан вскочила с постели, кое-как оделась, прибрала волосы и выбежала из дому. В гуле голосов она отчетливо различала отдельные выкрики. Улицы в этот предрассветный час были пустынны, дома стояли безмолвные, сонные, а редкие фонари, отбрасывая тусклый желтый свет, делали набережную еще более безжизненной. В полумраке Ан увидела несколько грузовиков, подъехавших к воротам тюрьмы, она всегда старалась обходить это место стороной. Из машин выскочили французские солдаты и преградили подходы к тюрьме. Полицейские отгоняли от ворот людей, которые успели, несмотря на ранний час, прибежать с соседних улиц и теперь толпились на тротуаре. Ан смотрела на тяжелые ворота тюрьмы, обитые толстыми полосами железа, в приоткрытую створку был виден темный тюремный двор. И вдруг, словно ураган, обрушился гул голосов, глухие удары и исступленные отчаянные крики, можно было разобрать лишь отрывочные слова: «До-ло-о-ой!! Терро-о-ор!!..» Они прозвучали внезапно, резко и так же внезапно оборвались, растворились в предрассветной мгле ближайших кварталов. Из тюремного двора жандармы — французы и вьетнамцы — вывели арестанта в белой одежде смертника. При свете уличного фонаря было видно, как он шел с гордо поднятой непокрытой головой, в наручниках, босой; твердый взгляд был устремлен вперед. Казалось, каждый шаг, отдалявший от тюрьмы этого мужественного человека, усиливает бурю негодования, разразившуюся за тюремной стеной. Жандармы засуетились и плотнее сжали кольцо вокруг человека в белом. А тот, дойдя до асфальта, остановился, поднял над головой скованные руки и громко выкрикнул:

— Да здравствует независимый Вьетнам! Да здравствует Коммунистическая партия Индокитая!

О небо! Это же Тхиет! Ан, расталкивая людей, рванулась вперед. Ну да, это Тхиет!

Жандармы втолкнули его в черную машину и быстро захлопнули дверцу. Взревели моторы, солдаты попрыгали в грузовики, и вереница машин скрылась из виду. Полицейские бросились разгонять толпу. Гулко захлопнулись тяжелые створки тюремных ворот, но, казалось, ничто не в силах заглушить яростные крики, доносившиеся из тюрьмы. Вот они слились, точно подчиняясь какому-то неуловимому ритму, и наконец стали песней, которая все громче и громче звенела над темной улицей. «Вставай… весь мир… кипит…» — разобрала Ан отдельные слова. Значит, Тхиета повезли в Киенан на расстрел! «Это есть наш последний…» — неслось из-за тюремных ворот, из-за высокой мрачной стены.

На пустыре они вытолкнули его из машины и повели к подножию холма. Утренняя заря уже тронула розовым светом край неба. Тхиет остановился и повернулся лицом к врагам, за его спиной отвесно поднимался голый откос холма, на котором сквозь мертвую каменистую почву пробивалось несколько жалких кустиков. Легкий ветерок трепал полы белой парусиновой рубашки.

Подкованные железом солдатские ботинки примяли нежные стебельки травы, осыпанные росой. Застыла, слившись в сплошную ленту, серая безликая шеренга. Только торчали стволы ружей да стальные каски. Прозвучала команда. Французы засуетились.

Над головой Тхиета пролетела птица, и тут же донесся ее звонкий, чистый голосок. На шоссе ни души. Над полем повисла белая пелена, в тумане едва проступали неясные очертания рыбачьих парусников, а чуть поодаль виднелась печь для обжигания извести. Река Ванук. Ее коричневые воды намывают целые поля солоноватого ила, но там ничего не растет, кроме кустов су.

Замерли, чуть подрагивая, черные глазки винтовочных стволов. Замерли приникшие к прицелам стрелки.

— Вьетнам!..

Тхиет медленно опустился на колено. Из груди брызнули струйки горячей крови, и, точно подкошенный, он упал вперед, прильнув лицом к земле. Черные волосы рассыпались по зеленой траве, которую в предсмертной судороге рвали его холодеющие пальцы.

Полночь. Над берегом повис бледный месяц. И рисовые поля, и разбросанные среди них села будто замерли в молчании, огромном, бескрайнем. Лишь время от времени раздается приглушенный туманом лай собак. Холодно.

Среди деревьев вай торопливо шагает девушка. Тихо шелестят круглые листья пальм, кажется, будто они плавают в серебристо-белом тумане, который повис над рекой такой плотной пеленой, что воды совсем не видно. Лыонг превратилась в сказочную реку, по которой плывут облака, извиваясь в излучинах, исчезая и вновь показываясь среди песчаных отмелей и зарослей камыша.

Из кустов вдруг с шумом поднялись летучие мыши и, судорожно дергая крыльями, ринулись вслед за девушкой. Та испуганно шарахнулась в сторону и чуть ли не бегом пустилась по дороге.

Наконец сады расступились и дорога пошла среди полей. Скоро и поворот к дому. Впереди неожиданно зашевелилась какая-то большая, темная масса. Девушка замерла. Из тумана вынырнул человек, за ним еще один, несколько мужчин в нонах, согнувшись, брели друг за другом и молча тянули переброшенный через плечи канат. А, это лодочники ведут лодку против течения. Мимо медленно проплыла едва различимая в тумане мачта парусника.

Девушка подошла к дому.

— Это ты, Соан?

— Я, мама!

Соан отодвинула приставную дверь, сняла нон и переступила через порог.

Огонь в очаге догорал. Мать сидела на постели из сухих банановых листьев, покрытых циновкой, прижимая к себе спавшего Бау, укутанного в мешковину. Рядом, завернувшись в старую циновку, спала Хюе, даже во сне она продолжала держаться за мать. Соан присела к очагу и протянула к огню закоченевшие руки.

— Ты что же так поздно?

— Да гости пришли, я весь вечер им прислуживала. Только когда все разошлись, удалось удрать.

— Кой заждался тебя. Почему без накидки ходишь, застыла вся! А что за гости у них были?

— Начальник уезда да управляющий с французских плантаций у горы До. Кажется, хозяева хотят купить и эти плантации. Француз удирает, вот и подыскивает покупателей.

Соан подкинула в очаг рисовой половы.

— Ка давно не был?

— Вчера приходил. Принес восемь хао и мешковину.

Соан посмотрела на сестренку и братишку, свернувшихся на пальмовых листьях… Какие они оборванные, жалкие… То ли от дыма, то ли от чего-то другого у нее защипало глаза.

— Вот ведь холода какие завернули! Все теперь погибнет!

— Да, дочка, как падет иней — жди беды! У нас все бананы поникли. Боюсь, и остальное померзнет…

Соан потерла глаза. Такой холодина, а у них даже старого одеяла нет! Выходит, она, Соан, даже с Ка не может равняться — тот и себя кормит, и матери помогает. Она же столько лет батрачит, а толку никакого. У хозяев амбары от зерна ломятся, однако они даже старой одежонки ни разу не послали матери.

— Голодная небось. Там в золе вроде еще батат остался, возьми поешь.

— Я уже ела, мама. Я лучше пойду к Кою.

— Ну что же, иди, там уже все собрались…

— А что, от Мама в самом деле кто-то приехал?

— Кто его знает? Вчера мельком видела каких-то людей.

— Смотри, мама, никому не проговорись.

— Ах ты паршивка! Яйца курицу вздумали учить!

— Ну ладно, я пошла.

— Может, ты до завтра останешься, а утром к хозяевам вернешься? Куда идти по такому холоду!

— Да что ты, мама! Если они хватятся, скандала не оберешься!

Соан ушла. Тетушка Муй вздохнула. И когда только Соан избавится от этих извергов!

Депутат Кхань пробыл в Хайфоне несколько дней, а когда вернулся, свет в его окне не гас до полуночи и с улицы видно было, как он нервно расхаживает по комнате. На этот раз дело приняло серьезный оборот. Домашним стало известно, что в Хайфоне у депутата есть любовница и что хозяйка по этому поводу пребывает в великом гневе.

На следующий день, за завтраком, между супругами вспыхнула ссора. Депутатша, красная от злости, выскочила из-за стола, промчалась к себе на второй этаж и крикнула Дао, чтобы та собрала ее вещи. Потом Хюинь, шофер, отнес чемодан в машину, и хозяйка укатила в Ханой. А хозяин, стоя в дверях, наблюдал весь этот спектакль и презрительно улыбался.

Соан видела, как во второй половине дня депутат в длинном стеганом халате вышел в сад. Он подошел к полукруглому пруду, в котором цвели лотосы, постоял у клетки с павлинами, наблюдая, как те распускают свои роскошные хвосты, но лицо его оставалось хмурым. Соан, набрав в ведро воды, быстро поднялась в столовую. Она хотела прибраться до прихода хозяина. Девушка засучила повыше шаровары и принялась мыть пол в просторном зале. И как это людям нравится жить в таких больших и холодных комнатах? Это же все равно что жить в Доме общины. И эти громоздкие вещи — тяжелый резной стол эбенового дерева, огромный буфет, стеклянные вазы с заспиртованными змеями, свернувшимися в клубок и точно подстерегающими кого-то, — все здесь давно знакомо Соан и вызывало в ней удивление. Зачем их здесь столько, этих вещей, крикливых и самодовольных? Покончив с полом, девушка взобралась на табурет и принялась протирать резные оконные рамы. Фигурка летучей мыши с зажатой во рту монетой — символ богатства — рассмешила Соан. Она погладила круглую мышиную мордочку: «Ну зачем ты, глупенькая, ухватила такую большую монету?» Занятая своими мыслями, она протирала стекла и вдруг, оглянувшись, вздрогнула от неожиданности: в дверях стоял хозяин, уставившись на нее странным немигающим взглядом. Соан торопливо опустила шаровары и начала старательно вытирать стекла, чувствуя, что глаза депутата шарят по ее телу. Она наспех закончила работу и спрыгнула с табурета.

— Ты что… прибираешься? — хрипло выдавил из себя депутат.

— Да, господин…

Соан бросила тряпку в ведро и, подхватив его, заспешила из комнаты.

— Вскипяти и принеси мне воды! Слышишь?

Это был уже обычный тон, каким он говорил с ней каждый день.

Когда она вошла с термосом в столовую, Кхань сидел за большим обеденным столом. Перед ним стояла бутылка коньяку и недопитая рюмка. Депутат задумчиво курил. Разглядывая фигуру девушки, поставившей на стол термос, он одобрительно хмыкнул и залпом осушил рюмку.

— Черный кофе! Бисквиты, молоко! — распорядился он.

Соан прислуживала молча. Кхань ел неторопливо, а допив кофе, тщательно стряхнул крошки бисквита с усов и шелкового халата.

— Ты легко одета, тебе не холодно? Неужели больше нечего надеть? Чаю!

Соан молча наполнила чашку. К вечеру стало прохладно, и она надела две кофточки одну на другую, но обе были старые и тонкие и мало грели. Кхань, видно устыдившись участливого тона, строго спросил:

— Почему ты не попросишь у хозяйки какое-нибудь старенькое платье? Боишься, что будет ругать?

Соан молча отступила и встала у посудного шкафа.

— Ты что, язык проглотила?

Депутат двумя пальцами взял кусочек бисквита, обмакнул его в чай и, все так же неторопливо и мерно жуя, взглядом знатока рассматривал девушку.

— Подай сигары!

Он прикурил, сделал несколько затяжек, медленно выпустил дым изо рта и, прищурившись, уставился в окно. Потом заговорил спокойно, негромко и как будто даже ласково, с явным удовольствием попыхивая сигарой:

— Как мама себя чувствует? Ей все также туго приходится? А братишка твой как вырос! Я на днях видел его у моста, он нес воду. Тоже оборванный. Мне ведь жаль и тебя и твою семью. Если ты будешь послушной, я помогу вам. Скажи матери, пусть зайдет, я выделю ей немного земли и денег дам на расходы.

Не отрывая взгляда от окна, он порылся в кармане.

— Сколько вам нужно? В новогодние праздники меня не было дома, и я тебе ничего не подарил, так что можешь считать это подарком к Новому году. Постой, сколько же тебе исполнилось? Девятнадцать есть уже? Пора замуж! Что молчишь? Не бойся меня, я злой только с теми, кто перечит мне, а будешь слушаться, помогу тебе встать на ноги. Да ты что, немая?

Кхань обернулся. В комнате никого не было.

Несмотря на затянувшиеся холода, весна пришла на берега Лыонга в положенное ей время. Она развесила гроздья алых цветов на ветвях высоких капоков, расстелила нежную зелень рассады на рисовых полях, совсем еще недавно голых, темных и холодных. На приречных рыжеватых наносах, где деревья круглый год стоят в темно-зеленой листве, появились пестрые пятна — это зацвели сады вай и нянов, словно их осыпала мелкая рыжеватая пыльца. Спокойные в это время года, прозрачные воды Лыонга безмятежно струились меж берегов, на которых не было ни клочка пустующей земли. От самой кромки воды начинались грядки, засаженные кукурузой, бобами, арахисом, бататом. И все это росло словно наперегонки, словно торопилось укрыть зеленью обнаженные поля.

Вечера теперь были ясные, теплые. С гор прилетели стаи ласточек. Они кружились над переправой и, трепеща крыльями, гонялись друг за другом, едва не касаясь крыш, от которых поднимались легкие дымки. А в пасмурные дни, когда в воздухе висела плотная дождевая пыль, по речным отмелям важно расхаживали огромные, ростом с человека, пеликаны и аисты, неизвестно откуда залетевшие в эти края. Иногда вдали, возле самого подножия гор, на реку садились несметные стаи мелких пичужек, и тогда казалось, что это серые облака опускались с неба и бесследно исчезали в тростниковых зарослях.

Чувствовалось, что весна пришла окончательно и всерьез занялась обновлением природы. Все живое потянулось к солнцу, распускаясь, расцветая и как бы утверждая торжество жизни. Казалось, каждая расщелина в камнях ощетинилась травинками, пробивающими себе путь к солнцу. Воздух звенел голосами птиц, жужжанием пчел…

Черная тень войны, пронесшаяся над селами на берегах Лыонга, спустя несколько дней снова дала о себе знать. На этот раз она добралась сюда по проселочным дорогам.

В селе Гань был базарный день. Солнце стояло высоко, но народ все еще подходил. Торговали в основном женщины, старухи, совсем седые и даже облысевшие, и девочки лет двенадцати-четырнадцати. Худые, оборванные, всю свою жизнь проходившие босиком по пыльным деревенским дорогам, в одной-единственной юбке во все времена года, они пришли из окрестных сел и принесли на коромыслах свой товар: зелень, имбирь, нарубленный кусками сахарный тростник, различную живность — кур, уток, щенков, корзиночки с речными крабами и улитками; продавали здесь и рисовую сечку, и рисовые отруби, то есть все то, что можно было купить и продать, что давно дожидалось большого базарного дня. Люди толклись под низкими навесами тесных, грязных торговых рядов, которые заполнили рынок и даже теснились на единственной узкой улице села. Женщины терпеливо ждали покупателей, поставив перед собой на землю корзины самых разнообразных форм и размеров, плетеные бамбуковые клетки с домашней птицей; они сидели под знойным солнцем прямо на земле, в пыли, у ног покупателей. Здесь можно было встретить и горянок из народностей ман, в матерчатых мешочках цвета морской воды перед ними лежали лечебные травы, собранные в лесу.

В этот день Тхао принесла на рынок пять килограммов марантовой муки в надежде продать их и на вырученные деньги купить рису, но, обойдя ряды, убедилась, что на рынке сегодня нет ни одной корзины риса. Видно, если кто и нес продавать рис, так его перехватили по дороге и раскупили весь товар, не дав донести до рынка. От цен, которые запрашивали за кур и уток, рыбу и креветок, глаза на лоб лезли. Да их никто и не покупал. Покупали больше клубни калгана, разную водяную зелень. Тхао заколебалась: а стоит ли продавать муку? Ведь рису все равно не купишь. Поразмыслив, она решила попробовать обменять муку на рис в лавке Хоа. И она стала пробираться между корзинами, коромыслами и циновками, чтобы пройти к двухэтажной лавке китайца. Вдруг кто-то окликнул ее. Тхао обернулась. С противоположной стороны улицы к ней спешила Куен.

— Вы с рынка? Что купили?

Женщины подошли к лавке Хоа и остановились под навесом.

— Сколько времени не могу выбраться к тебе! Тетушка Бэй у вас еще живет? А как Тху, здорова?

— Тетя насовсем переехала к нам. Тху уже учится. А ваш муж дома?

— Да вот уехал по делам в Ханой, обещал скоро вернуться да все не едет. — Тхао улыбнулась: — Ты бы заглянула к нам как-нибудь.

— Я и сама думала сегодня зайти, мне нужно кое-что купить у дядюшки Зяо.

— Для кого? Уж не ждешь ли ты приятных новостей?

Куен залилась румянцем.

— Ну, что вы! Это для тети, ее опять головные боли стали донимать.

На рынке послышались крики, шум, автомобильные гудки.

— Что там случилось?

Через рынок ехали, вернее, еле ползли две легковые машины. Люди разбегались перед ними, второпях подхватывая свои корзины, а кто не успевал, бежал прочь, бросив товары. Но вот машины остановились: большая корзина с кольраби и вторая, поменьше, с яйцами, оказались у них на пути. Дверца передней машины открылась, и из нее выпрыгнул военный в гимнастерке цвета хаки и такой же шапочке, в сапогах, с револьвером на боку. «Японцы, японцы!» — зашептались в толпе. Военный, видимо офицер, был совсем еще молод, на носу у него красовались очки. Он подскочил к корзине с кольраби, оглянулся по сторонам и, зло выкрикнув что-то, вдруг изо всех сил ударил по корзине ногой и отшвырнул ее с дороги. Из толпы выбежала женщина и хотела спасти хотя бы корзину с яйцами, но едва она наклонилась, чтобы оттащить ее с дороги, как офицер отбросил и эту корзину и махнул шоферу рукой, чтобы тот ехал вперед прямо, по корзинам и циновкам. Люди бросились спасать свое добро, и проезд тут же очистился. Правда, он был таким узким, что машины едва не задевали людей, стеной стоявших по обе стороны этого «коридора».

Тхао и Куен, прижавшись к стене, наблюдали за происходившим. Перед лавкой Хоа обе машины остановились. Японцы вышли и, отойдя на середину улицы, стали читать китайские иероглифы на вывеске. Они перебросились несколькими фразами и закивали головами. Тхао их хорошо рассмотрела: у офицера постарше усы были с проседью, на боку висел длинный меч, второй — молоденький офицер, тот, что расчищал дорогу, и еще один — в штатском костюме, при галстуке и в фетровой шляпе. А потом из машины вышли еще двое, в коротких, чуть ниже колен, штанах, в шапочках военного образца, но без оружия. Через плечо у каждого висела туго набитая кожаная сумка, из которой торчали карандаши, а за ремни были заткнуты белые полотенца.

— Те двое, похоже, наши, — шепнула Куен. — Наверное, переводчики.

В дверях лавки замелькали встревоженные лица.

Японцы стояли посреди улицы и то и дело посматривали в сторону моста — явно поджидали кого-то. Скоро послышались автомобильные гудки, и к легковым машинам подъехал открытый грузовик. В кузове сидело четверо вооруженных солдат, штыки угрожающе поблескивали на солнце. Как только грузовик остановился, солдаты спрыгнули на землю и угрюмо уставились на зашумевшую толпу.

— Та же история, что и в Намсать! — воскликнула Куен.

— Зачем они приехали, что им здесь надо?

— На прошлой неделе я ездила в деревню К матери, там тоже побывали японцы, явились и потребовали перекопать все посевы и подготовить поля под джут.

Куен вдруг изменилась в лице и остановилась на полуслове.

— Извините, мне надо идти! На днях я зайду к вам.

Поспешный ее уход удивил Тхао, но сейчас ее больше всего занимали японцы. Солдаты отогнали народ на другую сторону улицы, и офицер постарше, взглянув еще раз на вывеску, вошел в лавку. Молодой офицер последовал за ним. Тхао поборола страх и тоже заглянула в открытую дверь. Хозяин лавки, подобострастно кланяясь, приглашал японцев сесть. Пока молодой офицер объяснялся с ним на кантонском наречии, второй офицер спокойно разглядывал портреты, развешанные на стенах. Тхао вспомнила, что раньше на этом месте висел портрет Чан Кай-ши и рядом гоминьдановское знамя, голубое с белой звездой. Теперь Хоа повесил портреты маршала Петэна и какого-то китайца с гладко выбритым квадратным подбородком. Хой показывал ей как-то в газете портрет этого человека и назвал предателем китайского народа. Несколько лет назад этот китаец приезжал в Ханой и его чуть было не застрелил у входа в гостиницу какой-то китайский юноша. Сейчас он возглавляет прояпонское правительство в Нанкине.

Офицеры обменялись несколькими фразами, молодой резко повернулся к двери и крикнул что-то. В лавку тотчас же вбежали солдаты, схватили Хоа, вытащили на улицу и, подталкивая штыками, загнали в грузовик. Хозяйка с криком выбежала за мужем, но один из солдат оттолкнул ее прикладом. Затем японцы сели в машины и двинулись по дороге вдоль берега.

— Этого еще не хватало! Они же поехали в наше село!

Тхао заспешила домой, ни о каком рынке, конечно, и думать нечего.

В тот день, когда японцы начали уничтожать посевы в селе Гань, Кой работал у предводительницы Шоан. Он поднялся, как обычно, затемно, когда село еще не проснулось, надел свой потрепанный нон, перебросил через плечо накидку из пальмовых листьев и отправился к хозяйке за бороной и буйволом. Еще до рассвета он был в поле. Делянки, которые он должен был сегодня обработать, три дня назад залили водой, их сразу не пробороновали, и земля подсохла, образовав сверху тонкую корочку, под которой стояла холодная жижа. Он шагал по колено в этой жиже, изредка покрикивая на буйвола: «Ват, ват! Вао! Ват, ват!» Борона шла неровно, прыгала, ломая верхний слой, и у Коя скоро занемела рука. К тому же он весь окоченел. Буйвол тянул плуг, низко опустив голову, шумно вздыхая и поматывая крутыми рогами. От ледяного ветра шерсть на нем вздыбилась. Кой тоже чувствовал, как пронизывают его насквозь холодные, обжигающие порывы. Старая пальмовая накидка прикрывала только один бок, поэтому каждый раз, поворачивая буйвола, Кой перевешивал накидку на другое плечо. На его беду буйвол попался упрямый. То он вдруг сворачивал и брел поперек поля, то, злобно опустив рога, останавливался, переминался с ноги на ногу и вертел хвостом, обдавая Коя грязью. Несколько раз Кой, свернув негнущимися от холода пальцами цигарку, садился передохнуть на краю поля, не спуская глаз с буйвола и покрикивая на него. Если эта упрямая скотина шарахнется в сторону и сломает борону, Кою за месяц ее не отработать!

Пришла дочь хозяйки и принесла ему обед. Она рассказала о том, как японцы отбирали участки на берегу реки, и, хотя своей земли у Коя не было, услышав об этой беде, он так расстроился, что кусок не лез ему в горло. Обидно было, что он совершенно бессилен чем-либо помочь односельчанам. Даже если бы он и выступил с протестом, его бы никто не поддержал. Кой вспомнил, как Ле сказал когда-то: «Дойдет до того, что люди будут умирать с голоду, потому что у них отнимут даже то немногое, что у них есть».

Где теперь Ле? Обещал в конце месяца зайти, дать поручение, но вот до сих пор его все нет. На Коя можно положиться, он сделает все, что ему поручат. Плохо только, что он неграмотный, темный, как бы от этого не пострадало дело… Когда же наконец наступят светлые времена? Ждать больше нет сил — народу грозит голод.

Спустились сумерки. Терзаемый мрачными мыслями, Кой сидел у тлеющего очага в своей холодной соломенной хижине. В артели все считали его веселым балагуром и не подозревали, какая тоска порою одолевала его. После смерти отца ему жилось особенно сиротливо, все чаще его охватывало полное безразличие ко всему, ни встречаться с кем-либо, ни разговаривать не хотелось. Вот и сегодня весь вечер он просидел в горьком раздумье у догорающего очага.

А в последние дни его терзало отчаяние: Тхом насильно выдают замуж, а он ничем не может ей помочь. Ее отец, видно, совсем спятил! Люди уже несколько раз сватали Тхом, но под тем или иным предлогом ей удавалось отказаться от предложений. А сейчас отец и слышать ничего не хочет, решил во что бы то ни стало выдать девушку замуж. И за кого! За сборщика налогов, который ей в отцы годится! У этого сборщика уже собственная дочь замужем, а он все еще не может успокоиться — сына, видите ли, ему надо! Приставал сначала к Куен, но та его отшила, вот он на Тхом и переключился. Конечно, отцу Тхом, который всю жизнь арендовал землю у Шана, нелегко живется, вот он и решил пристроить дочь, чтобы вырастить остальных. А ведь он любил Тхом, да и как ее не любить: работящая, послушная, после смерти матери девушка вела все хозяйство в доме, но старик был жаден до денег и, сколько ни уговаривала, ни умоляла его Тхом, он был непреклонен. Кой попросил вмешаться Тэо — дядю Тхом со стороны матери. Дядюшка Тэо немало поездил, немало повидал на своем веку, он отлично знал сборщика налогов и ненавидел его, как никто другой. Но племянницу он любил и согласился поговорить с ее отцом. Вначале беседа между бородатыми шуринами протекала спокойно и уважительно, но скоро оба заговорили на повышенных тонах, в конце концов старый Тэо не выдержал, вскочил, грохнул оземь пиалу, так что та разлетелась вдребезги. «Если отдашь дочь за этого старого кобеля, ноги моей не будет в твоем доме, — пригрозил он. — А не сдержу слово — пусть моя жизнь разлетится, как эта пиала!» Однако отец Тхом поставил на своем и, пользуясь родительским правом, дал согласие сборщику налогов. Родные жениха уже и бетель приносили, и коснулись рукой ворот невесты. Назначили день смотрин, договорились, что после объявления миру и властям тут же сыграют свадьбу. Сборщик пронюхал, что кто-то хочет расстроить его счастье, и торопил со свадьбой.

Кой подумал: не известно, сможет ли сегодня Тхом вырваться к нему? Несколько дней назад обещала забежать и до сих пор все не идет. Каждый вечер он ждет ее. Ну что это за проклятая жизнь! Такую славную девушку выдают за этого поганого старикашку! Пусть будут прокляты их предки! Будь проклято и это село Гань, где загублено столько людей! Все, хватит! Он уйдет отсюда, и на этот раз навсегда! Без всякого сожаления покинет он эти места. Уж лучше сложить голову на чужбине, чем мучиться так в родном селе!

Встретив на рынке Тхао, Куен хотела пойти с ней вместе, заглянуть к ним, а заодно купить для тети лекарства у дядюшки Зяо. Но когда они разговаривали с Тхао, она вдруг увидела на противоположной стороне улицы человека с зонтиком, лицо которого показалось ей знакомым. Человек этот постоял несколько минут, посмотрел на японцев, а потом направился по улице в конец села. Тут Куен вспомнила: это же один из друзей Кхака! Она поспешно попрощалась с Тхао и пошла за ним. Мужчина пробирался сквозь толпу, а Куен шла следом, мучительно вспоминая его имя. Ну да, она слышала, как Кхак назвал его Ле! Он приходил к ним, но тогда он был в европейской одежде. Это лицо! Ошибиться невозможно: те же самые припухшие веки, небольшой рот! В конце улицы народу стало поменьше. Человек с зонтиком все так же неторопливо и спокойно шел впереди. Куен прибавила шагу и скоро нагнала его.

— Простите, пожалуйста… — сказала она смущенно.

Мужчина обернулся.

— Меня зовут Куен, — начала она запинаясь, — я сестра Кхака…

Мужчина молчал, хотя в глазах его мелькнуло едва заметное волнение.

— Мне, наверное, не следовало останавливать вас, но с тех пор, как погиб Кхак… — Куен почувствовала комок в горле. — Когда я увидела вас, то подумала… я так обрадовалась…

— А как здоровье мамы?

— Она умерла в марте позапрошлого года.

— Простите. Я об этом не знал. А дочка Кхака здорова? Забыл, как ее зовут. Ей сейчас уже лет десять?

— Тху живет со мной. Ей в этом году исполнилось одиннадцать. Вы не могли бы зайти к нам, мне так хочется разузнать о брате, до сих пор я не все о нем знаю. Хотела расспросить у кого-нибудь из его друзей, да где их найти.

— Местные власти вас не преследуют?

— Да нет. Староста знает, что Кхак погиб. Дело прошлое, вот они и перестали обращать на нас внимание. Знают, что я целый день в огороде или в поле.

— Хорошо. Я помню, где вы живете, как-нибудь загляну.

— Счастливого пути! Как хорошо, что я встретила вас!

— Ладно, я обязательно зайду. Но если вам что-нибудь понадобится, можете оставить для меня записку.

И Ле рассказал Куен про дупло у дороги. Потом он попрощался, спустился к реке и исчез среди деревьев вай.

Вечерами в доме у Куен, как и в других домах, собирались поболтать соседки. Рассказывали, что японцы повсюду принуждают крестьян сажать джут. Как-то им удастся пережить март. В том, что в этом году их ожидает голод, уже никто не сомневался. Люди работали не щадя сил, до полуночи гнули спину, обрабатывая каждую пядь земли, сажая все, что способно расти и пригодно в пищу. Только бы выжить!

Каждый клочок земли с кукурузой и бататом берегли как зеницу ока. Дня не проходило теперь без скандала или ссоры. Забредет скотина на чужой участок — тут же скандал, клянут всех предков, ругаются, кричат, шум на все село.

Как-то вечером к Куен заглянула Дон. Тетушка Бэй разговаривала с соседкой, и Дон, поздоровавшись, присела в углу с Куен.

— Не бережете вы себя, тетя, — покачала головой Куен. — На шестом месяце, а все таскаете тяжести!

Дон в ответ только улыбалась, продолжая жевать бетель.

— Вот и муж меня тоже пилит. Да! Ты слышала историю со сборщиком Шаном? Тхом-то сбежала!

— Как сбежала?

— До свадьбы осталось несколько дней, а она исчезла. И все тут! Шан волосы на себе рвет. Разослали людей, ищут по всему району. Отец Тхом на шурина грешит, считает, не без его помощи дочь скрылась. Приходил к нему искать дочь, чуть до драки дело не дошло!

— Смотри какая смелая! Молодчина!

Дон наклонилась к уху Куен:

— Я думаю… Да ты и сама, верно, догадываешься… Они ведь не успокоятся, пока не искалечат ей жизнь.

Куен отложила письма и задумалась. Большая черная ее тень застыла на стене. Когда она очнулась и выглянула во двор, небо на востоке уже побледнело — близился рассвет. Куен поспешно спрятала письма в ящик и разбудила Тху, чтобы та еще раз повторила уроки перед школой, а сама пошла варить рис.

Тху прихватила лампу и учебники и отправилась на кухню. Утром между делом Тху успевала рассказать о школе, расспросить Куен о домашних делах или просто молчала, довольная уже тем, что находится в обществе тети — она очень скучала без нее.

Поставив лампу на землю, Тху подсела к Куен, взяла ее за руку и положила голову ей на плечо.

— Ты что, не выспалась? Сходи-ка умойся и принимайся за уроки.

— Нам задали уроки только по природоведению и по истории. Я вчера все выучила.

— Мало выучить, надо еще раз повторить.

— А учительница говорит, главное — понять, а не зазубривать, как попугай.

Куен отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

— Правильно. Но чем больше повторяешь, тем больше понимаешь.

— Все, что нам задали, я уже и поняла и выучила. Знаешь, тетя, вчера над нашей школой самолеты летали. Долго летали. А здесь они были?

— Были. Что же ты сделала, когда увидела самолеты?

— Ничего. Сидела под капоком и ела. И не визжала, как другие.

— Почему же не спряталась в щель? У вас же там есть щели.

— Они все обвалились от дождя и полны грязи.

Куен заглянула в котелок, воды там уже не осталось, и она поставила его в горячую золу, чтобы рис допрел, потом выкопала из золы несколько клубней печеного батата, который так любила Тху.

— Да, тетя, учительница сказала, что как-нибудь зайдет к нам в гости. Она знает, что случилось с дедушкой и папой.

— Ешь батат, подуй только, очень горячо. А что она знает о них?

— Один раз, после уроков, я вышла из школы вместе с ней, и по дороге она сказала, что я должна хорошо учиться, чтобы быть достойной дедушки и папы. Она всегда на уроках говорит по-вьетнамски — по-французски редко. Говорит, нужно любить родной язык. А в этом году на уроках нас заставляют говорить только по-французски. Знаешь, как трудно! Мне не нравится. Во французском учебнике пишут: «В древности наша страна называлась «Ля Голь»[14]. Правда, смешно? А вчера к нам на урок приходил инспектор. Весь урок просидел, молчал и записывал что-то в свою тетрадку. После урока отобрал у нас сумки, просмотрел все тетради и книги, а потом спрашивает учительницу: «Почему у детей нет книжки «Слово маршала Петэна»? Мы испугались, что учительнице попадет, а она отвечает: «У них нет денег, чтобы купить ее». На последнем уроке инспектор вывел всех учеников во двор и долго говорил про маршала Петэна. Говорил он по-французски, и я ничего не поняла. Потом по-вьетнамски объяснил, как мы должны стоять при подъеме и спуске государственных флагов. Говорит, надо смотреть на флаги и при этом думать о Франции и Аннаме. Проверил, как мы это делаем, и ушел.

Куен с улыбкой слушала болтовню девочки. В школе еще что, думала она, они даже в село навезли всяких портретов, заставляют покупать и вывешивать их. И портрет маршала Петэна, и генерал-губернатора Деку, и императора Бао Дая, и даже портрет ее величества императрицы. Не говоря уже о книжке с трехцветным флагом на обложке — «Слово маршала Петэна». Грамотных-то на селе всего один-два человека, но книжку эту все купили, чтобы оставили их в покое.

Куен внимательно слушала Тху и наблюдала за ней. Как, однако, повзрослела девочка! Вот у нее уже свое суждение о людях, о событиях. А на ее вопросы иной раз просто не знаешь, что отвечать… Ну как она может оставить ее? Мысль об отъезде болью сжала сердце. Руки Куен машинально выкладывали на тряпку рис и лепили из него комки на обед девочке.

— Давай, тетя, я сама слеплю. Я люблю, когда комочки малюсенькие.

Пока девочка лепила рис, Куен нежно перебирала ее волосы. Но вот Тху, подхватив сумку и мешок, побежала в школу, и Куен вышла ее проводить. Долго она смотрела, как удаляется маленькая фигурка, не в силах справиться со своим смятением.

Жизнь Тоана из месяца в месяц, из года в год текла однообразно, не принося ничего нового. Каждый вечер, после ужина, он надевал свой единственный костюм, сорочку с крахмальным воротничком и галстук, который казался ему наиболее подходящим для данного случая, брал футляр со скрипкой и отправлялся в центр, к Озеру Возвращенного Меча. Неторопливо и равнодушно шел он по Чангтиен — самой фешенебельной улице столицы, мимо закрытых в этот час швейных и обувных мастерских, мимо сверкающих золотом и драгоценными камнями витрин ювелирных магазинов, мимо банковских контор и различных экспортно-импортных компаний, мимо шумных баров и кафе для европейцев. Дойдя до бара-ресторана «Галльский Петух», появившегося на этой улице лет шестьдесят или семьдесят назад, сразу после взятия французами Ханоя, он проходил в комнату для оркестрантов, брал себе стакан лимонада или пива и коротал время в ожидании коллег. Оркестр состоял из представителей самых различных наций: кроме него, единственного вьетнамца, здесь были филиппинцы, русские, венгры, австрийцы и человек пять французов — бывших легионеров. Все они немало побродили по свету, до того как судьба забросила их в эту страну. Оркестр был неплохой, но, кроме работы, музыкантов ничто не связывало. Как только заканчивали работу, они сразу же расходились по домам и редко когда встречались вне бара, во всяком случае, так они держались с Тоаном. Играли в душном, насквозь прокуренном зале, в основном это были танцевальные мелодии. Подвыпившие посетители громко разговаривали, смеялись, не обращая внимания на музыку. Правда, иногда музыканты исполняли какую-нибудь любимую мелодию, и тогда они играли для себя. Играли переглядываясь, улыбаясь друг другу и словно соревнуясь в мастерстве. В такие минуты оркестр напоминал вольную стаю птиц, кружившую высоко в небе, на порывистом ветру. Самой интересной фигурой в оркестре был, пожалуй, пианист Федор. Он так увлекался детективными романами, что вместо нот часто ставил на пюпитр книгу, ухитряясь читать во время исполнения. Иногда, зачитавшись, Федор брал фальшивую ноту, тогда он виновато улыбался, подмигивал товарищам и снова углублялся в роман. В субботние и воскресные вечера посетителей обычно было много, все хотели танцевать. Если пауза между танцами затягивалась больше чем на две-три минуты, в зале поднимался шум. Оркестранты играли в эти дни по пять-шесть часов кряду, обливаясь потом, оглохнув от собственной музыки. Тоан удивлялся этим колониальным дамам, которые продолжали вести разгульную жизнь, несмотря на то, что во всем мире шла смертоубийственная война; французы, в сущности, лишились родины, и здесь, в Индокитае, на шею им прочно уселись японцы. Создавалось впечатление, что им просто некуда девать деньги и они сорят деньгами потому, что боятся не успеть их потратить. Какой-нибудь кутила за один вечер оставлял в баре такую сумму, на которую могла бы прокормиться в течение месяца целая вьетнамская семья. То, что ежедневно наблюдал Тоан в «Галльском Петухе», никак не вязалось с лозунгами, развешанными на всех перекрестках и заполнившими все газеты, не говоря уже о «Слове маршала Петэна». Все это вызывало у Тоана лишь ощущение пустоты и апатию. Поздно ночью, когда он, возвращаясь с работы, одиноко брел по темным улицам, едва освещенным тусклым светом синих фонарей, им овладевала тоска…

Правда, с некоторых пор у него появилось какое-то утешение — он стал собирать старинные национальные мелодии. Тоан понимал, что одному ему такая задача не под силу, это работа для большого коллектива в несколько сот человек, да и то потребуются десятки лет, чтобы добиться серьезных результатов. Но почему он должен сидеть сложа руки и ждать, когда, в стране появится Вьетнамская государственная консерватория?! Тем более, что на сегодняшних картах пока еще даже не значится такой страны — Вьетнам. Нет, Тоан решил, не дожидаясь «лучших времен», искать и записывать национальную музыку. Эта работа все больше увлекала его. Медлительный и робкий по натуре, Тоан обычно терялся, когда требовалось предпринимать какие-то практические шаги. Теперь же ему приходилось много разъезжать для того, чтобы прослушать десяток частушек или две-три народные оперы. Самая большая трудность состояла в том, что старинная музыка передавалась изустно, никем никогда не обрабатывалась и не записывалась. Хранителями и исполнителями ее были обычно музыкальные труппы, разбросанные по провинциям и селам. При передаче изустно музыка, естественно, искажалась, и нередко одна и та же народная опера в разном исполнении звучала совсем по-разному, причем споры по поводу того, какой вариант считать верным, нередко заканчивались самой настоящей дракой. Однако все эти трудности только разжигали Тоана. Он чувствовал себя первооткрывателем, он был словно старатель, который напал на золотоносную жилу и лихорадочно разрабатывал ее. Тоан пришел к твердому убеждению, что у его народа есть свое музыкальное искусство, свой голос, отличавшийся удивительной теплотой, задушевностью и богатством. И Тоан старался постичь его своеобразие и глубину.

Наступила еще одна военная осень. Миновал год со времени первых бомбежек Ханоя и Зялама. Развалины домов на узеньких привокзальных улочках успели обрасти мхом, прохожие давно перестали обращать на них внимание. Тревоги теперь были редкими, и столица начала забывать о воздушных налетах. Возможно, они прекратились из-за длительных дождей, которые в начале зимы тянулись неделями. В воздухе висела тоскливая дождевая пыль, и серые тучи плотно затянули небо над Северным Вьетнамом.

Работа Тоана неожиданно привлекла к себе внимание. Еженедельник «Маяк», виднейший «публицистический, исследовательский, политический, социальный, научный и искусствоведческий орган», где печатались статьи представителей «аннамитской интеллигенции», прислал Тоану письмо с предложениями напечатать серию статей о старинной национальной музыке. Писать Тоан не решился, но отослал в редакцию еженедельника партитуру нескольких народных опер. Вскоре на страницах газеты появилась первая народная опера в обработке Тоана, с довольно торжественной редакционной аннотацией. С тех пор имя Тоана стало известно среди столичной интеллигенции и даже в некоторых провинциальных кругах. Тоан начал получать письма людей, заинтересовавшихся его работой, ханойские барышни из богатых семей обращались к нему с просьбой давать уроки музыки, но он, как правило, отказывал всем. Ему, безусловно, было приятно, что его работа привлекла внимание, но он сожалел, что дал себя втянуть в эту пустуй шумиху, когда, по существу, ничего серьезного еще не сделано.

Однажды после работы Федор неожиданно пригласил Тоана в кафе. Они выбрали уединенный столик, Федор заказал кофе и вино и, когда они остались одни, вынул из кармана конверт:

— Читай! Когда прочтешь, я должен тебе кое-что сказать.

Тоан вскрыл конверт и сразу узнал знакомый почерк. От волнения у него пересохло в горле. Письмо было написано по-французски.

Ханой, словно промытый холодными проливными дождями, ожил под лучами яркого солнца. Зима была в самом разгаре, но ясное небо сияло такой голубизной, что, если бы не холод, можно было подумать, что на дворе сентябрь или октябрь.

Последнюю неделю ханойцев ежедневно тревожил надсадный вой сирены, случалось, она поднимала их и по ночам. Рассказывали, что недавно бомбили Хайфон. Многие тут же отправили своих детей в деревни, опасаясь налетов и на Ханой.

Хой получил из дома несколько писем сразу. Тхао советовала ему на какое-то время приехать в деревню. Там безопаснее, и ему было бы спокойнее работать дома. Но Хою именно теперь хотелось быть в столице, чтобы своими глазами видеть, как будут развертываться события. К тому же здесь у него появилось дело, которое могло стать поворотным этапом в его жизни.

Прошло два года с тех пор, как он расстался с Кимом, от него не было никаких вестей. И вот однажды, когда Хой уселся на скамье в сквере возле библиотеки и собрался перекусить, в воротах появился Ким в сопровождении какого-то юноши. Оба были с велосипедами. Ким в европейских брюках, сорочке с отложным воротничком и шерстяном джемпере, на ногах кожаные туфли — по виду самый настоящий студент. Хой хотел было окликнуть его, но вовремя одумался. Ким, вероятно, тоже заметил его, но сделал вид, что не знаком с ним. Значит, так надо. Увидев, что юноша прощается с Кимом, Хой решил выйти из сквера и подождать друга на улице. Действительно, через минуту Ким на велосипеде выехал из ворот и, поравнявшись с Хоем, поехал рядом.

— Здравствуйте! — улыбнулся он. — По-прежнему живете недалеко от Западного озера?

— Да.

— Постарайтесь завтра утром быть дома, я заеду к вам, — быстро сказал Ким и свернул в улицу, ведущую к католическому собору.

На следующий день Хой в ожидании Кима уселся за гранки своего нового рассказа. Ким явно запаздывал и приехал только после десяти. Хой предложил ему выпить чаю. Они уселись за стол и принялись с интересом разглядывать друг друга.

— У вас, я смотрю, уже седина на висках!

— Что поделаешь! Видно, старею. А тебя теперь уже не назовешь Молочным, вон как почернел. Впрочем, тебе это идет.

— Написали что-нибудь новенькое?

— Ничего серьезного. Каждые две недели сдаю небольшой рассказик в газету — это себе на пропитание, а месяцев за семь, за год удается написать небольшой роман для поддержания семьи. А в общем ничего достойного внимания.

— Скромничаете! Ваши произведения уже стали известны.

— Какие там произведения! — грустно улыбнулся Хой. — Пишу пустячки, да и цензура не пропустит ничего, о чем действительно стоило бы писать. Ким, ты читал в «Маяке» статьи по поводу демократии? Вот это да!

Добродушная улыбка осветила смуглое, обветренное лицо Кима:

— А все Сталинград!.. Большинство сегодняшних писак верили в победу фашистов и надеялись на помощь японцев. Ну а сейчас они переметнулись на сторону Англии и США. Так и живут — то на одних ставят, то на других. В собственный народ не верят! Бесхребетные люди. Вы читали эту книжонку о враче Тан Лаке и его тяжбе с родней жены? Черт знает что! Что это за писатель, который в погоне за деньгами не стесняется на людях обсуждать семейные дрязги. А чего стоит вся эта «литература» троцкистов из «Нови»! Скажите, Хой, вы не встречали нашего общего знакомого, помните, проповедника идей «четвертого интернационала»? Сейчас эти господа бьют себя в грудь и клянутся, что только они истинные марксисты, только они сторонники классовой борьбы. На все идут, лишь бы похоронить движение за национальное освобождение. Даже сестер Чынг[15] не пощадили! И все-таки им удалось ввести кое-кого в заблуждение. Ну да ладно! У меня к вам есть другой разговор. Один наш товарищ хотел бы побеседовать с вами о вашей литературной работе. Не возражаете?

— Неужели партия обратила внимание на мою работу?

— Конечно. Литература — тоже фронт. Так что, если у вас нет возражений, давайте условимся о встрече…

Ким на минуту задумался и, понизив голос, назвал место и время встречи.

Провожая друга, Хой спросил:

— Я понимаю, тебе нельзя распространяться о своей работе, но скажи только: много пришлось ездить за это время?

— Да, немало. Иногда туго приходилось. А иногда все складывалось вполне благополучно!

Ким улыбнулся и попрощался с Хоем.

Распрощавшись с Ти, Хой не спеша двинулся дальше. Он шел под молодыми ивами, недавно высаженными на берегу озера, священная черепаха уже исчезла в зеленой глубине Озера Возвращенного Меча. Хой подумал, что на дне озера, вероятно, таится немало диковин. Ведь на протяжении веков, даже во времена смут и голода, жители Ханоя строго охраняли озеро, никому не позволялось забрасывать в него сеть или даже удочку — чтобы не нарушать покой царства священной черепахи. Миновав перекресток, выходящий на Барабанную, Хой прошел через изрытый траншеями сквер и присел на шезлонг уличного продавца напитков, надеясь освежиться стаканом кокосового молока. Он вспомнил сегодняшний случай с черепахой. Сколько же пришлось пережить их древнему Ханою, сколько видел он на своем веку сражений!.. И за что он только любит его, этот древний, мудрый, высокомерный и равнодушный город, где каждая улица, каждый переулок хранят следы бесчисленных бедствий, бесконечных унижений! Наступит ли час, когда на улицах древней столицы раздадутся, как во времена, когда она именовалась еще Тханглонгом и Донгдо, громкое ржание лошадей, трубные крики боевых слонов, победный клич воинов, возвратившихся после разгрома иноземных поработителей!.. Как бы то ни было, Ханой был и остается хранителем души вьетнамского народа. Эта душа как пламя, ее нельзя заковать в кандалы, нельзя схватить и посадить в клетку, и не так-то просто выразить, что такое душа народа, но она существует, живет повсюду — и в словах приветствия, и в смехе, который за видимой вежливостью скрывает иронию; она живет в длинных национальных платьях проходящих по улицам девушек — простеньких, скромных, но изящного покроя и по-своему элегантных, она даже в вареных водяных вьюнках, любимой приправе вьетнамцев, и в листьях лотоса, которыми обертывают они свой скромный пудинг из недозрелого клейкого риса, и в чувстве собственного достоинства, и в доброте и человечности стариков, переживших трагическую чехарду династий, немыслимые взлеты и немыслимые падения. И сейчас, в смутное время франко-японского владычества, когда литература превратилась в рынок, где торгуют ложью и пишут на потребу дня, не исчезла, не умерла душа вьетнамской нации! В минуты, когда Хой с насмешкой говорил о своем ремесле, он иронизировал над самим собой, чтобы не казаться смешным окружающим. В душе же он не сомневался, что вьетнамская литература существует. Профессия писателя всегда напоминала духовную проституцию, и сочинителей, торгующих своей совестью и талантом, отпущенным им природой, всегда было большинство. Их голос звучал громче, им принадлежало все — и слава, и деньги, и власть. Подлинных же писателей можно по пальцам сосчитать. Хой не был знаком ни с одним из них, однако достаточно ему было прочесть произведение, чтобы определить, каков его автор. Как и он сам, эти люди влачили жалкую жизнь, но сохранили в чистоте душу и совесть, то были редкие звездочки надежды, которые светили во мраке ночи. Эти люди обладали силой, которая помогла им выстоять в мире лжи и подлости, которая способна одержать победу не только над временем, но даже над смертью!.. Вой сирены, установленной на крыше городского театра, прервал мысли Хоя. Хозяйка киоска, которая торговала кокосовым молоком, поспешила получить с него деньги за напиток.

— Вот и работай тут, когда каждую минуту объявляют тревогу! — жаловалась она.

Действительно, сирены звучали так часто, что ханойцам надоело прятаться в убежища. Заслышав сирену, прохожие собирались в сквере на берегу озера и пережидали там тревогу, не желая спускаться в убежище, хотя оно было рядом. Улицы быстро опустели, лишь мальчишки-подростки — отчаянный народ — неслись на велосипедах что есть мочи, спеша добраться до дому или ближайшего убежища.

Хой, не обращая внимания на сирену, продолжал сидеть в шезлонге под старым замшелым деревом и болтать с продавщицей кокосового молока, которая, захватив с собой только кошелек с деньгами, тоже решила, по-видимому, переждать тревогу на улице. Она то и дело глядела в чистое голубое небо.

— Тут и не хочешь, а выйдешь из себя! Бомбить — так уж бомбили бы, и дело с концом, а то тянут за душу… Ой! Смотрите, они и вправду прилетели!..

И женщина, бледная от страха, бросилась бежать к ближайшей траншее, шлепая деревянными сандалиями. Хой тоже посмотрел на небо: самолеты летели звеньями, по три в каждом. Точно стая воронья, надвигались они на город. Хой ясно различал остроносые четырехмоторные машины с крыльями, похожими на концы коромысел. Американские «летающие крепости!» Надо поскорее убираться отсюда, а то, чего доброго, они и впрямь начнут бомбить Ханой. Заухали зенитки, не то французские, не то японские. В небе повисли клубы дыма, но черные птицы, рассредоточившись, медленно, угрожающе приближались к городу. Хой спрыгнул в траншею, когда увидел, как грозди черных точек отделились от «летающих крепостей». Гулко забилось сердце. Почему он должен сидеть здесь и ждать, когда сверху спустится смерть? Ведь если одна из этих черных точек упадет сюда, он исчезнет с лица земли! Хой продолжал внимательно следить за падающими бомбами, все, что происходило вокруг, воспринималось сейчас как в тумане. Кажется, пронесло! Бомбы должны были упасть где-то позади, за его спиной. Хой вздрогнул от оглушительных взрывов. Прошло минут пять, десять… Ничто больше не нарушало тишины…

Сирена возвестила отбой, и улицы заполнили прохожие. Выбравшись из траншеи, Хой вместе со всем потоком двинулся на Барабанную. Вот когда ему был необходим велосипед. Ладно, как только ему выплатят гонорар за сборник рассказов, нужно обязательно отложить донгов двадцать-тридцать и купить какой-нибудь, пусть даже допотопный, драндулет — лишь бы он передвигался. Если бомбежки не прекратятся, то в конце концов перестанут ходить и трамваи, и машины, и поезда.

…Откуда этот странный туман? Ветер гнал густые клубы, они плыли вдоль улицы, цеплялись за крыши, за деревья и в одну минуту поглотили солнечный свет, так что улица погрузилась в сумрак, как это бывает во время туманного рассвета. И тут Хоя вдруг осенило, что это за рыже-бурые клубы. Он содрогнулся: вот оно, зловещее дыхание войны!

Люди молча смотрели на облака пороховой гари, смешанной с известковой пылью, и в их взглядах ясно читалась мучительная мысль: кто знает, останемся ли сегодня в живых. И тут разнеслась страшная весть: бомбы упали в районе Мучной! Они бомбили Храм Литературы! Они разрушили мост Боде!

Хой ускорил шаги, и его подхватил поток, устремившийся в сторону квартала, который подвергся бомбардировке. Огромный район старого Ханоя, «города тридцати шести улиц», где находились торговые ряды: хлопчатобумажных изделий, посудные, веерные, лавки по продаже похоронных принадлежностей, паяльные, лудильные, металлоремонтные мастерские… длинные, тесные кривые улочки, насчитывавшие уже несколько веков, — все это напоминало сейчас разворошенный муравейник. И откуда только набежали люди! Они сновали, проталкивались то в одну, то в другую сторону, взволнованные, обеспокоенные. Хою стало нехорошо при мысли, что было бы, если бы американцы возобновили бомбардировку сейчас.

Но он не только не повернул назад, наоборот — прибавил шагу, и, чем ближе он подходил к развалинам, тем явственнее становилась страшная картина разрушений. Первое, что бросилось ему в глаза, были перепутанные обрывки проводов, валявшихся посреди улицы. С небольшого дома целиком слетела крыша, стены накренились, готовые обрушиться каждую минуту. С противоположного конца улицы, откуда неслись клубы дыма, бежало несколько человек. У одного в руках был таз, у другого — свернутая в рулон циновка, а может, одеяло, волосы у них были белые от известковой пыли, одежда порвана, в глазах застыл безумный ужас. Вот тут-то Хой и увидел первого раненого — какой-то мужчина окровавленным платком закрывал нижнюю половину лица, на сорочке расползлись свежие пятна крови. Он пробежал мимо Хоя, скользнув по нему невидящим взглядом, потом обернулся назад и что-то пробормотал. У Хоя все похолодело внутри. Он бросился туда, откуда несло дымом и гарью. В горле защипало от горького запаха пороха, и он ощутил во рту приторно-пресный вкус известковой пыли. Но Хой продолжал торопливо шагать, чувствуя, как под ногами хрустят осколки разбитого стекла. Дойдя до перекрестка, он остановился как вкопанный.

Целый квартал лежал перед ним в развалинах, и дальше, покуда хватал глаз, виднелись одни руины, отмечая путь самолетов. В этом жилом районе было, конечно, полно народу! Перекресток загородило поверженное дерево, он был завален балками разрушенных домов и обломками бетонных плит. Поперек узенькой улицы лежал бетонный фонарный столб, который смял своим концом радиатор стоявшей у тротуара машины. Несколько трехэтажных домов стояли наполовину разрушенные: в стенах зияли огромные проломы, среди развалин какого-то дома чудом уцелела винтовая лестница. Хой застыл на месте, глядя на картину разрушения, все виделось ему как в тумане. Вдруг глаза его расширились от ужаса: на тротуаре, почти у самых его ног, на груде битого кирпича и штукатурки он увидел посиневшую, вздувшуюся, оторванную кисть руки.

Хой внимательно осмотрелся и увидел трупы под развалинами. Под обломками стены лежал человек, уткнувшись лицом в землю и широко раскинув руки, словно желая обнять ее. Одежда с него была почти вся сорвана, голова и спина покрыты белой известковой пылью. В нескольких шагах сидел еще один, опираясь о стену, согнувшись чуть ли не пополам. Хой закрыл глаза, и у него невольно покатились слезы — жгучие слезы гнева и ненависти. И вдруг ему почудился стон. Неужели тот, что сидит у стены, еще жив? Хой бросился к нему.

Чья-то рука схватила его сзади за ворот. Хой резко обернулся и едва устоял на ногах от пощечины, которую ему отвесил здоровенный француз-полицейский.

— Ты что здесь делаешь? — заорал он в лицо Хою, наливаясь кровью. — Пришел поживиться?

— Болван! — вспыхнул Хой. — Там же раненые!

Его снова оглушила пощечина.

— Пошел вон!

Двое проходивших мимо полицейских-вьетнамцев посоветовали:

— Уходи, уходи отсюда!

Подъехала военная машина, с нее спрыгнуло несколько японских солдат, вооруженных винтовками.

Через день «летающие крепости» снова появились над Ханоем, однако на этот раз они бомбили железнодорожную станцию в пригороде Зялам и японский аэродром. А Управление охраны дорог продолжало раскопки в районе, разрушенном в результате первой бомбардировки, и им не видно было конца. Рассказывали, будто ночью прохожие слышали доносившиеся из-под обломков стоны. Многие ханойцы эвакуировались, опасаясь новых бомбежек.

Однако в воскресный вечер улицы, ведущие к стадиону у Флаговой Башни, были полны народу. Еще в субботу все газеты, выходящие как на вьетнамском, так и на французском языках, наперебой комментировали предстоящую футбольную встречу, «гвоздь сезона» — матч между ханойской командой «Озеро Меча» и французским «Якорем» — армейской сборной, чемпионом Тонкина.

Фыонг с утра не знала, чем заняться, и, когда Ханг и ее подруги стали упрашивать пойти с ними на стадион, она согласилась.

— Ладно, пойду посмотрю, что это за штука, но предупреждаю: не понравится — уйду.

В обществе весело щебечущих девушек Фыонг тоже невольно повеселела, она испытывала такое чувство, будто вновь стала школьницей, вернулась в то далекое беззаботное и безоблачное время, когда жизнь еще не была омрачена ничем. Она никак не ожидала, что смотреть этот матч придет так много людей. Оказывается, многие приехали из Хайфона, Намдиня, Хайзыонга специально для того, чтобы посмотреть эту игру.

Стадион находился в районе французских казарм, возле Флаговой Башни. За исключением небольшой трибуны под навесом, где находились скамьи для высокопоставленных посетителей, весь стадион был забит стоящими зрителями. Люди висели на ограде, окружающей стадион, и на деревьях за оградой. Полиции в конце концов пришлось махнуть на это рукой — она все равно была не в состоянии навести порядок.

У одной из подруг Ханг были знакомства в организационном комитете, и она сумела достать им всем довольно приличные места. Правда, сидеть нужно было прямо на траве, но там оказались незанятыми скамьи для медицинского персонала, и девушки воспользовались этим. Единственное неудобство — свет заходящего солнца бил прямо в глаза. Девушки весело болтали, перескакивая с одного на другое и не умолкая ни на минуту.

— Ваша школа скоро переезжает в Хынгиен! — обратилась Фыонг к сестре. — Как же ты будешь заниматься музыкой? К тому же у твоего преподавателя такой скверный характер!

— Что ты! Тоан ужасно добрый. А что школа переезжает — это не беда. Буду приезжать в Ханой в субботу вечером, в воскресенье заниматься музыкой, а в понедельник возвращаться обратно. По воскресеньям я все равно собиралась ездить в Ханой, чтобы повидаться с вами.

— Все это осуществить не так просто, но, видно, иного выхода нет. А как ты сама думаешь, дают тебе что-нибудь эти занятия с ним?

— Ой! Он же настоящий музыкант, а не просто учитель.

Фыонг улыбнулась:

— Ты не вздумай шуры-муры с ним заводить! Я ведь отлично знаю этих артистов!

— Ну что ты болтаешь глупости!

Ханг вспыхнула и с досадой отвернулась. Фыонг продолжала лукаво улыбаться, но в душе уже пожалела, что обидела сестру. Она вдруг вспомнила Ты. Он тоже очень добрый и в то же время ужасно самолюбивый, причем это не так-то просто обнаружить, при первой встрече он производит впечатление человека замкнутого и даже чудаковатого… Как давно она не видела его! Говорят, он женился… Фыонг почему-то стало грустно, в задумчивости сидела она, позабыв обо всем на свете.

Но вот разговоры смолкли, по рядам зрителей словно пронесся ветерок — из ворот под центральной трибуной выбежали команды. Две дюжины игроков в ярких майках рассыпались по полю, началась разминка. Футболисты напоминали сейчас две стаи бабочек, порхающих над зеленым лугом. Подруги Ханг, заядлые болельщицы, принялись обсуждать команду, оказалось, они знают всех футболистов наперечет.

Фыонг прислушивалась к их разговору и неожиданно для себя заинтересовалась игрой.

— Но почему они так разделились: в одной команде все французы, в другой только наши?

— В этом вся соль! Сегодня весь Ханой следит за матчем. Посмотрите на них, этих воспитанников лицея Саро, какие они наглые, противные, не правда ли? Они уверены, что им ничего не стоит выиграть у наших. Но мы еще посмотрим!

Фыонг посмотрела на поле. Действительно: игроки из команды «Якорь», в красных майках, черных трусах и черных носках, держались вызывающе. Почти все они были высокие, атлетически сложенные — спины широкие, как топчаны. Фыонг заметила среди них двух негров, особенно долговязых. Команда французов состояла из офицеров и солдат. Игроки «Озера Меча» были в белых майках и голубых трусах. Если сравнить их с другими вьетнамскими парнями, эти юноши отличались и ростом и силой, но на фоне футболистов «Якоря» они определенно терялись. Однако, судя по репликам зрителей, они пользовались любовью и на них возлагали большие надежды. Каждого игрока разобрали по косточкам, все было о них известно болельщикам: откуда родом, чем занимается, где учится. Здесь были ученики известных ханойских школ, студенты институтов и училищ, рабочие электростанции, городской водонапорной башни и авторемонтных мастерских. Фыонг почти не сомневалась в победе французов, ей казалось, что нашим ребятам ни за что не справиться с такими здоровенными парнями. Но как было бы хорошо, если бы ханойская команда, эти молодые, стройные и красивые ребята, победили «солдатню». Говорят, что игроки «Якоря» славятся своей грубостью, что, надеясь на свою безнаказанность, эти граждане метрополии пользуются своими преимуществами и нередко калечат лучших игроков противника, а судьи либо делают вид, что ничего не замечают, либо просто берут их под свою защиту.

— Донг! Донг! Браво, Донг! Забей им!

Молодежь надрывалась, выкрикивая имя своего любимца, который как раз вел мяч. Донг улыбнулся и приветственно помахал рукой. Подруги Ханг тоже оживились:

— Это Донг, репетитор Нгует!

Фыонг где-то уже видела этого юношу, она привстала, чтобы получше рассмотреть Донга.

— А Нгует сегодня не видно на стадионе! Она ведь сохнет по Донгу. Богатая невеста, лакомый кусочек!

— Ну и язык у тебя! У нее уже есть жених, и ей ни к чему заглядываться на этого мальчика.

— Кто же это, интересно знать?

— Сама догадайся!

Пока любопытные подруги Ханг перечисляли возможных претендентов на руку Нгует, раздался свисток. Игроки заняли свои места. Стадион притих. В центральный круг, переваливаясь на тонких ножках, выбежал средних лет француз с брюшком, выглядевший рядом с игроками довольно комично. Команда «Якорь» получила право разыграть мяч. Долговязый негр, стоявший на месте центрального нападающего, сделав короткий пас, передал мяч ближайшему игроку своей команды и ринулся вперед так быстро, что его журавлиные ноги замелькали, будто велосипедные спицы. Игра началась.

Хой тоже намеревался пойти на стадион, посмотреть на игру братишки, но вспомнил, что обещал заглянуть к Ти. Выйдя из дому, он с удивлением обнаружил, что по улице толпами валит народ и все направляются к стадиону. Он почувствовал раздражение. Разумеется, в этом интересе к спортивным играм не было ничего предосудительного, но Деку и Дюкруа подняли невообразимую шумиху вокруг этих игр, для того чтобы отвлечь молодежь от стоящих перед страной серьезных проблем. Они выдвинули довольно хитрый лозунг: «Быть здоровым, чтобы служить!» Но кому и чему служить — вот в чем вопрос! И однако им все же удалось привлечь часть молодежи, главным образом тех, кто полон энтузиазма, не подкрепленного умом. Теперь для десятков тысяч юношей и девушек «звезды» велосипедных гонок, водных дорожек, кожаного мяча и ринга стали единственными кумирами, достойными поклонения. Хорошо хоть прошло увлечение японской армией, когда вьетнамские юноши щеголяли в японской форме, с мечом у пояса, и мечтали идти «сквозь огонь и дым», освобождая Южную Азию, а если повезет — стать моряками императорского флота и завоевывать острова на Тихом океане! Страшная штука — современные средства пропаганды! Газеты, фотографии, кинофильмы, радиопередачи — все направлено только на одно: затуманить мозги, оболванить миллионы людей, превратить их в нерассуждающих фанатиков…

Ти ждал Хоя в гостиной, где он беседовал с какими-то двумя мужчинами. Когда Хой вошел, он радостно приветствовал его и представил своих гостей друг другу:

— Ван Хой, писатель, Као Чонг, главный редактор «Маяка», Нго Дан, адвокат.

Хой робко протянул руку, ведь эти люди — представители высших слоев интеллигенции, их именуют не иначе как «цвет нации». И действительно, было в них нечто такое, что позволяло безошибочно отличить их от людей его круга. У Као Чонга было худощавое тонкое лицо. Закинутые назад волосы оставляли открытым высокий лоб, а широкие крылья «львиного» носа и крупный волевой рот не оставляли никакого сомнения в том, что перед вами важная персона. Что касается адвоката, то это был плотный, коротко подстриженный мужчина — в этаком «народном» стиле. Костюм на нем был молодежного покроя.

Хой, несколько растерянный, опустился в кресло, такое общество явилось для него полной неожиданностью.

— Я рассказываю о своей недавней встрече с Дюкруа. — Ти повернулся к Хою. Послушайте, возможно, вам это покажется интересным. Так вот, когда я был в Сайгоне, он прислал ко мне своего офицера с приглашением поужинать на его вилле. Я решил: почему бы не поехать. Поужинали, поболтали, и, только когда подали кофе, он раскрыл наконец свои карты. Он, оказывается, хотел предостеречь меня. «Господин Ти, вы являетесь представителем новой интеллигенции Аннама, созданной благодаря нашим усилиям. Будущее страны в руках таких, как вы, людей. Мы, по существу, только помощники, к вам же со временем перейдет все, вы будете хозяевами в стране. Я надеюсь, что вы и ваши товарищи проявите разумное ко всему отношение. Нам немедленно становится известно все, что вы предпринимаете, ничто не укроется от наших глаз. Нам известно, например, что японцы установили с вами связь. Советую вам более тщательно оценить обстановку. Война вступила в свой поворотный этап, и вы сами, наверное, уже убедились, что японцы выходят из нее отнюдь не победителями. Вы, мне кажется, должны посоветовать вашим друзьям искать сотрудничества с нами. И чем раньше вы это сделаете, тем лучше, это в ваших же интересах. Что бы ни произошло, Аннам, Лаос и Камбоджа должны остаться в Индокитайской федерации, это наиболее разумный путь». Вот что он мне сказал.

Као Чонг наморщил лоб, ноздри его «львиного» носа раздувались:

— И все-таки, чего же он добивался? Не может быть, чтобы он ограничился этими туманными намеками.

Адвокат кинул быстрый взгляд в сторону Хоя, как бы колеблясь, можно ли при нем говорить откровенно, и, улыбнувшись, шутливо сказал по-французски:

— Сначала надо посмотреть, какой угорь лежит под камнем!

Толстые губы Ти расплылись в улыбке, он рассмеялся.

— Разумеется! Разумеется! Он спросил меня, не желаю ли я стать государственным чиновником или получить пост в каком-нибудь учреждении, подведомственном генерал-губернатору. Ему, мол, достаточно замолвить словечко Деку, и меня тотчас же назначат на любую должность. Просто прелесть! — Ти снова рассмеялся. — Я, разумеется, вежливо поблагодарил его. Он тут же заговорил о намерении Деку расширить в ближайшем будущем Генеральный Совет Индокитайской федерации, ввести туда дополнительно аннамитов, главным образом представителей высших слоев новой интеллигенции, чтобы они имели свой голос при решении всех вопросов.

— Что бы там ни было, ясно одно: они не случайно обратили на нас свое внимание — решили проводить отныне более гибкую линию! — Као Чонг громко рассмеялся, откинувшись на спинку кресла, причем его и без того большой рот стал огромным.

— Вот именно! — кивнул адвокат, издав короткий смешок, и снова бросил настороженный взгляд на Хоя.

— Сегодняшняя обстановка заставила их заговорить по-иному, — заключил Ти и повернулся к Хою: — Вы согласны? По-моему, французы считают, что ветер подул в их сторону.

— Да, вероятно… — замялся Хой. — Я не очень разбираюсь в этом, но, видимо…

Но Ти, не слушая его, продолжал говорить горячо, взволнованно:

— У меня друг работает на центральном телеграфе. Он рассказывал мне, что в тот день, когда бомбили Зялам, ему удалось подслушать разговор двух французских полковников. В печати и по радио индокитайские власти поносят американцев за бомбардировки в этом районе, на самом же деле они страшно довольны: хайфонский порт разрушен, японские суда вынуждены швартоваться в Хонгае и в Камфе.

Као Чонг поддержал его.

— Не было еще случая, — важно произнес он, — чтобы зенитные батареи французов сбили хоть один американский самолет! В Хайфоне во время одного из налетов, когда американские самолеты уже исчезли и над городом появились японцы, французы случайно сбили один их самолет. Пришлось принести извинения…

Као Чонг покатился со смеху, а адвокат многозначительно закивал своей коротко остриженной головой. Хой обратил внимание, какой у него жирный затылок.

— У меня такое впечатление, — озабоченно продолжал Ти, — что французы сейчас кое-что предпримут. Не случайно вчера они забросили свою сеть в Ханое и в один день взяли всю прояпонскую группировку Дай Вьет. Примечательно, что заодно забрали и группу доктора Хиепа, которая не имеет никакого отношения к японцам, но французы догадались, что те возлагали надежды и на доктора. Говорят, когда жандармы допрашивали старика, пыток не применяли, но заставили его посмотреть фильм о том, что они делают с коммунистами на допросах, а потом спросили; думает ли он и впредь заниматься политикой и сможет ли выдержать подобные вещи. Затем они поместили его в лагерь. Вероятно, предстоит новая волна арестов!

Все умолкли. Адвокат Нго Дан кивнул головой и торжественно произнес, мешая вьетнамские слова с французскими:

— Да, мы живем в поворотный момент истории, сейчас нельзя действовать опрометчиво. Недавно у меня была встреча с профессором Копаром, который приехал из Сайгона. Мы оба в прошлом члены социалистической партии Франции — СФИО, он немало порассказал мне об Алжирском комитете генерала де Голля. Они, видимо, решили сейчас сосредоточить внимание на Алжире. Но, как всегда, порют горячку: французы остаются французами! А вот японцы действуют скрытно, до сих пор никто не знает, что они собираются предпринять.

Адвокат снова искоса бросил взгляд на Хоя и замолчал. Но Ти, ничего не замечая, горячо подхватил:

— Верно! Существует довольно сильное крыло сторонников де Голля, особенно в среде французских офицеров. Японцы пока молчат, но их это не может не беспокоить. Вполне возможно, они обдумывают какой-нибудь ход. Однако мы пока ничего не знаем! Что бы там ни было, я не верю, что после войны французы смогут возвратить себе прежнее положение в Индокитае. Это противоречит здравому смыслу. Да, вы знакомы с декларациями Тегеранской и Каирской конференций?

— Толком еще ничего не знаем. Я тут как-то ночью слушал тайком передачу. — Као Чонг усмехнулся и опять покосился на Хоя. — Вы знаете, что скоро всех заставят регистрировать приемники? Разрешено будет слушать только Сайгон.

— Я не помню подробностей, — продолжал Ти, — но смысл следующий: в Тегеране состоялась встреча Рузвельта, Черчилля и Сталина. Великая тройка приняла решение открыть второй фронт в Западной Европе. Это немалая уступка Рузвельта и Черчилля Сталину. До сих пор Россия сражалась с Гитлером один на один, несла на своих плечах всю тяжесть войны, русские давно уже потребовали открыть второй фронт, но западные союзники все тянули, не отвечая ни «да», ни «нет».

— Они хитрые, решили постоять в стороне, выждать, пока два тигра обессилят друг друга.

— Ну разумеется! Но сейчас, когда русская армия одерживает одну победу за другой, Англии и США больше нельзя тянуть: если они сейчас не вмешаются, они вообще могут оказаться вне игры. Вот и пришлось им открыть второй фронт! О чем еще говорилось в декларации?

— Главы трех великих держав определили задачи послевоенного переустройства мира, когда фашизм будет разгромлен; главная задача — обеспечение прочного и устойчивого мира для последующих поколений и создание условий, чтобы все страны могли идти по пути демократии. В Тегеране обсуждались главным образом европейские проблемы, что же касается проблем Азии, то они решались на конференции в Каире. Рузвельт и Черчилль встретились с Чан Кай-ши, и эти три, а вернее, два с половиной или, может быть, даже два с четвертью великих деятеля опубликовали декларацию, в которой содержится обязательство вести войну с Японией до победного конца, до полной и безоговорочной капитуляции противника. Потом они поставят Японии условия — вернуть все земли, захваченные ею не только в период войны, но и раньше. Таким образом, Китаю будут возвращены Маньчжурия и Тайвань. Корея станет независимым государством.

— А как же Индокитай?

— Об Индокитае там даже не упоминается. Да, в связи с опубликованием Каирской декларации Комитет де Голля в Алжире выступил с заявлением, в котором превозносится традиционная китайско-французская дружба и в туманных выражениях дается понять, что политический и экономический строй в Индокитае будет приведен в соответствие с новой обстановкой, сложившейся в мире.

Все трое расхохотались, но потом вдруг наступило тягостное молчание.

— Voilà! Вот вам и объяснение того, что происходит здесь, у нас! — произнес адвокат.

— И я так думаю. — Ти тоже перешел на французский. — Сейчас нужно ждать от французов еще более жестких мер!

— Старик Хиеп просто ребенок! — прервал его Као Чонг. — К тому же он опутан предрассудками, точно какой-нибудь сельский учитель-конфуцианец! Мне приходилось беседовать с ним, и я советовал ему не принимать участия ни в каких тайных или легальных обществах. Все равно сделать ничего нельзя! Но он ответил: всегда должны быть люди, готовые пожертвовать собой во имя правого дела. Он, видно, считает, что мир может быть переустроен путем самоусовершенствования человека — теория, идущая от Конфуция и Мэн-цзы! Ну да ладно, довольно говорить о высоких материях, вернемся на землю. — Као Чонг обернулся к Хою и улыбнулся своей «львиной» улыбкой: — Ти так много рассказывал нам о вас. «Маяк» хотел бы получить несколько ваших произведений.

— Если вы считаете, что они достойны быть помещенными на страницах вашей газеты, я с удовольствием. Но я пишу в основном рассказы, ни публицистическими статьями, ни очерками я не занимаюсь.

— Это не имеет значения, рассказы — это тоже очень хорошо. Итак, мы договорились. Если сможете, пришлите что-нибудь готовое к следующему номеру. А вот последний номер нашего еженедельника. Буквально только что из типографии. Вам в подарок. — Као Чонг раскрыл свой черный кожаный портфель и протянул Хою вчетверо сложенный номер газеты: — Здесь напечатан рассказ Ву. Очень оригинальный!

Гости поднялись и стали прощаться. Адвокат пожал руку Хою и торжественно произнес:

— Для меня это была большая честь — познакомиться с вами. Надеюсь, мы теперь будем встречаться!

— Очень приятно!..

Хой тоже поднялся со своего кресла и ждал, когда Ти проводит гостей до двери. Вот он и сделал первый шаг на пути в мир творческой интеллигенции! Хой улыбнулся, вспомнив наставления, которые давал ему Куан. Из всех троих только Ти, показалось ему, искренне болеет задело. Као Чонг — человек трусливый и неглубокий, но с большим самомнением, считает себя умнее всех. А этот адвокат — скрытный субъект!

— Вы, наверное, не привыкли к беседам на политические темы в таком количестве. Но главную задачу я все же выполнил — представил вас Као Чонгу. Вам нужно начать печататься в «Маяке».

— Нет, отчего же? То, что вы рассказали сегодня, мне было очень интересно послушать.

— Откровенно говоря, Чонг и Дан стеснялись вас, не то они бы еще не так разговорились. Обычно, когда мы собираемся, разговорам нет конца, спорим до хрипоты.

Хой улыбнулся.

Смуглый лоснящийся лоб Ти вдруг побагровел.

— Нет, это, пожалуй, слишком упрощенно.

— Прошу вас, Ти, если я скажу что-нибудь не так, не сердитесь… А почему бы вам не поговорить с коммунистами? По-моему, у нас в стране, кроме коммунистов, по-настоящему никто не отваживается заниматься политикой.

— Мне они тоже нравятся, смелые ребята, — задумчиво произнес Ти. — У нас одна только коммунистическая партия представляет собой реальную силу. Но я никогда не стану последователем коммунистического учения. Вы спросите — почему? Потому что верю только в нашу нацию. Она обладает удивительной жизненной силой, я бы сказал: чудесной силой, и это трудно объяснить. Если исходить только из научного анализа, то такой небольшой народ, как наш, столько раз подвергавшийся иноземной агрессии и вынужденный постоянно бороться с силами врага, во много раз превосходящими его собственные, народ, которому пришлось пережить период тысячелетнего иноземного владычества, — такой народ должен был бы либо исчезнуть с лица земли, либо полностью ассимилироваться с завоевателями. Но наша нация существует! И спасла ее только удивительная жизнеспособность. Однако это качество не во все времена проявлялось одинаково, оно то притухало, то давало о себе знать с новой силой. И сейчас, по-моему, налицо все признаки нового подъема после почти векового затишья. — Голос Ти дрожал от возбуждения. — Я, разумеется, знаю, что общество разделено на классы, но я никогда не поставлю класс выше нации. Я считаю интеллигенцию, если уж говорить языком наших дедов, честью и разумом народа, именно на ней лежит наибольшая ответственность перед нацией. Ибо вся мудрость и жизнеспособность нации сконцентрирована в нашей интеллигенции. Вот почему я ставлю интеллигенцию выше всех классов. В жизни каждой нации есть периоды бурь и периоды затишья, периоды спада и подъема. Нужно дать плоду созреть, нужно уметь ждать. Боюсь, что революция, которую провозглашают коммунисты, — это стремление ускорить рост дерева, насильственно вытягивая его кверху. Взять хотя бы тридцатый год. Сколько крови и страданий он принес! А события сорокового?! Снова кровь и снова страдания! Как и все западные учения, коммунизм признает лишь жесткие методы. А у нас на востоке предпочитают гибкость, которая в конечном итоге одерживает верх. Капля долбит камень, камень же бессилен перед водой!

Хой молча слушал взволнованную речь Ти. Сколько сокровенных мыслей всколыхнули слова Ти в его душе! Хой несколько раз хотел было возразить, но природная стеснительность останавливала его. Наконец он спросил:

— Вы видели программу фронта Вьетминь?

— Да. Года два тому назад. Я нашел листок с этой программой в своем почтовом ящике. Времени с тех пор прошло порядочно, и я уже забыл, о чем там говорилось, помню только, что Вьетминь призывает народ сплотиться, изгнать французов и японцев, добиться независимости. Признаюсь, в то время, поскольку страны оси одерживали одну победу за другой, я не обратил особого внимания на все это, полагая, что программа Вьетминя отдает авантюризмом! А недавно я ходил в поход со студентами по провинциям Хадонг и Шонтай, слышал разговоры о листовках и даже о газетах Вьетминя. Самому мне, правда, еще ни разу не довелось читать их. Я приветствую цели, которые ставит Вьетминь, но меня смущают две вещи: во-первых, то, что Вьетминь создан компартией и неизвестно, надолго ли рассчитана их установка на сплочение нации, искренне ли все это? И во-вторых: каким образом Вьетминь рассчитывает изгнать японцев и французов? Откуда у них оружие, деньги? Да и вообще, возможно ли одержать победу над ними? А потом, что же дальше? Скажем, победят союзники. Коммунистическая Россия сюда не дотянется, и, выходит, мы снова будем зависеть либо от Китая, либо от англичан и американцев, либо от деголлевской Франции. Боюсь, что ни одно из этих правительств ни за что не допустит коммунистического режима у нас в стране. Напоминаю, что я приветствую их цель — освобождение страны от иноземных захватчиков, но считаю, что методы борьбы за достижение этой цели должны быть другими, более гибкими, более тонкими и осторожными, нужно привлечь на помощь дипломатию, чтобы мобилизовать державы, и тогда, при благоприятном стечении обстоятельств…

Хой покачал головой:

— Боюсь, что мы так только сменим одного хозяина на другого. Я не очень-то разбираюсь в политике, но думаю, что если мы будем рассчитывать на доброго дядю, а не на собственные силы, то в лучшем случае получим лишь формальную независимость, а фактически снова окажемся под властью какой-нибудь крупной державы. — Хой говорил тихо и грустно. Он вдруг почувствовал уверенность в своей правоте и благодаря этой уверенности обретал спокойствие. Слушая самого себя, Хой удивился, как легко и четко он излагает свои мысли. — По природе я, видимо, скептик и не верю в «новый порядок», который сулят великие державы, будь то «страны оси» или союзники. В конечном счете это будет порядок, выгодный только им самим, порядок, который поможет им господствовать над малыми странами. Истина эта стара как мир! Сколько иллюзий разрушила первая мировая война! А сейчас они снова хотят прибегнуть к старой уловке. Мы, мне кажется, должны позаботиться о том, чтобы противопоставить им какую-то силу, в противном случае… — Тут Хой вдруг вспомнил фразу, брошенную Кимом, она показалась ему подходящей к данному случаю. — …Иначе мы уподобимся человеку, лишенному хребта! В прежние времена, когда перед нашими дедами и прадедами вставал вопрос о спасении родины от иноземных захватчиков, было то же самое: и во времена сестер Чынг, во времена Ли Би[16], Нго Куена[17], династии Чан[18], Ле Лоя[19], Нгуена Хюе[20]. Врага удавалось побеждать только тогда, когда на борьбу поднимался весь народ. Конечно, времена теперь — не сравнить со старыми, но по-прежнему народ, как говаривал Нгуен Чай, способен и вытянуть барку, и опрокинуть ее!

Оба помолчали.

— Был у меня друг, еще со школьной скамьи, — сказал Хой, — потом он стал коммунистом и погиб в тюрьме. Он всегда любил повторять слова «Великого воззвания»[21]: «Высшая добродетель — мир народов. Только враг заставил нас взяться за оружие». А кровь и страдания, видимо, неизбежны. Я человек совсем не воинственный, никогда ничего, кроме пера, не держал в руках, но и я не представляю себе, как можно освободить родину, не пролив крови! Мы просто не видим и потому не знаем, сколько людей гибнет ежедневно от страданий и бедствий, которые приходится переживать стране. Вы вспомнили о тридцатом годе, когда во время восстания пролилась кровь сотен и тысяч людей, но если говорить откровенно, то каждый год десятки тысяч бедняков, насильно угнанных на каучуковые плантации, в шахты, гибли на чужбине. А сколько крови наших соотечественников было пролито на Западе в войнах французов! Посмотрите, что творится сейчас. Разве по нашему желанию сыплются бомбы, убивая всех без разбора? Я чувствую, что так долго продолжаться не может. Жизнь стала слишком напряженной, просто нечем дышать, грызня между французами и японцами усиливается с каждым днем, народ голодает, бомбы сеют смерть, война в Европе и на Тихом океане становится настолько ожесточенной, что вот-вот все разлетится к чертям. Боюсь только, что в момент, когда начнутся великие события у нас в стране, мы, интеллигенты, все еще будем присматриваться да примериваться: в какую сторону нам идти. Как говорится, вода уже у ног, а мы еще не решаемся прыгать!

Пока Хой говорил, Ти слушал его, опустив голову, лишь изредка вскидывая на него глаза.

— А как, по мнению коммунистов, — неожиданно спросил он, — решится вопрос между французами и японцами?

— Об этом вам надо поговорить с кем-нибудь из членов партии. Я, откровенно говоря, не смогу ответить на этот вопрос. Могу повторить лишь то, что недавно слышал сам: две голодные собаки из одной миски есть не станут!

Эту фразу сказал Куан во время их встречи, она показалась тогда Хою грубоватой, и только теперь он понял всю глубину и меткость народной пословицы.

— Я думаю, если между ними произойдет столкновение, это будет совсем не то, что в сороковом. Схватка обещает быть смертельной, и либо она кончится для нас благополучно, либо это будет большое бедствие, которое погубит немало народа. Меня беспокоит одно: если вторгнутся китайские или англо-американские войска, ведь тогда война перекинется и на нашу землю!..

— Да, тяжелые настали времена…

Ти вздохнул, поднялся с кресла, прошел через всю комнату и встал у камина, облокотившись на него.

— Вы советуете мне поговорить с коммунистами, но как с ними встретиться? Вы можете помочь мне в этом? Только я хотел бы предупредить вас, что это должно сохраняться в строжайшем секрете, ибо, как вам известно, за мной установлено тщательное наблюдение. Поэтому мне хотелось бы побеседовать с человеком, достаточно осведомленным и ответственным, то есть с таким, которому можно было бы довериться и с которым было бы полезно обменяться мнениями. Вероятнее всего, нам не избежать разногласий, но я очень хочу знать, что думают коммунисты по поводу предстоящих событий.

— У меня есть старый друг, единственный из известных мне участников движения. Иногда он заглядывает ко мне. Если мне удастся договориться с ним, я немедленно сообщу вам.

В эту зиму жители сел по берегам Лыонга повидали столько всяких типов американских самолетов, что никого уже не удивляли ни «пятиголовые», ни «трехголовые», ни «коромысла», ни даже самолеты «с гусиной шеей» или «с двумя туловищами», как называли их здесь. А японские самолеты точно куда-то провалились, только иногда два-три «тупорылых» появлялись со стороны Зялама и исчезали в направлении Куангиена или Хайфона, очевидно, они должны были встретить американцев на подлете к берегу. Но потом они внезапно исчезали, и американцы беспрепятственно хозяйничали в небе. Они летали на любой высоте, появлялись то со стороны моря, то из-за горных цепей Уонгби и Донгчиеу и шли на Ханой и Хайзыонг или, наоборот, летели от Ханоя к морю.

Почти каждый день со стороны Хайфона доносились раскаты, похожие на гром. Пассажиры, проезжавшие мимо полустанка, взволнованно говорили о страшных бомбардировках, которым подвергся Ханой. В поездах между Хайфоном и Ханоем появился старый бродячий певец, который на старинный лад, под звуки своего ни[22] рассказывал об этих событиях в стихах, им самим сочиненных: «Достойны жалости погибшие ужасной смертью, погребенные под развалинами… кто мог подумать, что в один миг дом его превратится в облако пыли… Один с ногами, но без рук… Другой лежит с развороченным животом…»

Однажды под вечер, когда небо затянула серая пелена, жители станционного поселка — нескольких хижин, крытых соломой, — услыхали гул самолетов, летевших в сторону Хайфона. Все высыпали на улицу.

— Что это они надумали прилететь в такую погоду!

— Вон пять штук!

— Как тяжело они гудят!

— А вдруг им надоело бомбить Хайфон и они решили сбросить бомбы на Хайзыонг?!

Четко выделяясь на фоне молочно-серого неба, над головами проплыли пять черных машин.

В это время Ка, одетый в старенькую рубашку, спускался по песчаной отмели возле моста с ведрами на коромысле. Заслышав гул, он остановился, задрал голову и стал смотреть в небо. Наморщив лоб, он внимательно следил за пятеркой самолетов, которые уже почти скрылись вдали, но вдруг круто развернулись и пошли прямо на мост.

— Уй! — взвизгнул мальчишка, увидев, как передняя машина накренилась, а потом камнем ринулась вниз.

Самолет страшно ревел почти у самой земли, но вот он снова взмыл вверх, и от его брюха отделилось несколько черных точек.

— Уй!

Мальчишка швырнул коромысло и сломя голову бросился бежать по отмели прочь от моста. Взрывная волна догнала его, сбила с ног и покатила по песку. Он замер, уткнувшись лицом в песок, слыша, как самолеты продолжают реветь прямо у него над головой. На минуту подняв голову, Ка увидел, что другой самолет тоже сбросил бомбы и дальний конец моста заволокло дымом.

Вода в реке вздымалась огромными фонтанами, оглушительно ревели бомбардировщики, бомбы рвались с таким грохотом, что, казалось, раскалывается голова. Ка хотелось спрятаться, зарыться в землю, при каждом взрыве он падал лицом в песок и тут же снова поднимал голову, чтобы посмотреть, что делается в небе. Наконец все стихло, самолеты улетели. Мальчик сел и огляделся. От того, что он увидел, мурашки побежали по спине. Огромное пламя жадно охватило деревья у въезда на мост. Ка бросился бежать вдоль берега, крича во все горло: «Люди! Люди! Пожар! Горим!»

Взобравшись на дамбу, мальчик увидел, что часть улицы, на которой стоял дом его хозяйки, не пострадала, но чуть дальше, у самой дамбы, несколько домов было окутано дымом. Все вокруг было изъедено воронками: въезд на мост, сухие рисовые поля, песчаная отмель. Склады, недавно выстроенные недалеко от моста, превратились в груды развалин, над которыми висело облако пыли. Бамбуковые стены домов горели с неистовым треском, ветер раздувал пламя, и оно перекинулось на заросли бамбука. Крики, стоны, плач неслись из той части поселка, где горели дома, из деревушки на той стороне реки. Ка с минуту постоял, наблюдая эту картину, потом, вспомнив про ведра, бросился к реке. Коромысло и ведра валялись там, где он их оставил. Он поднял на плечо коромысло, осторожно спустился к реке, набрал воды и стал взбираться по крутому склону, оставляя на песке цепочку следов.

На следующее утро, едва рассвело, на дороге, ведущей из Ханоя, показались четыре военные машины. Одна за другой они перебрались через мост и остановились на откосе. Из машин вышли несколько офицеров, опоясанных мечами, и человек десять сержантов. Они направились к железной дороге. Офицеры что-то говорили, указывая руками то в одну, то в другую сторону, рассматривали карту, потом долго бродили по отмели, наконец они сели в машины и уехали обратно в Ханой.

Днем, часа в два или в три, к мосту со стороны Ханоя подъехало около десяти японских грузовиков, битком набитых солдатами. Перебравшись через мост, колонна остановилась. Из кузова передней машины вылезли солдаты, вооруженные винтовками, и заняли посты у въезда на мост. Колонна немного отъехала от моста и свернула на дорогу, проложенную по дамбе. Здесь грузовики остановились, солдаты попрыгали на землю, построились и строем спустились на отмель реки. Машины же проехали чуть дальше и остановились под огромным баньяном при въезде в село Гань.

Никто толком не понимал, зачем приехали японцы. Ближе к вечеру солдаты разбили палатки под деревьями вай, разожгли костры и стали готовить ужин. Несколько жителей села, особенно любопытных, попытались подойти поближе, посмотреть, что там делается, но всякий раз японский часовой, размахивая винтовкой, грозно кричал что-то на своем языке и отгонял их.

И все же люди, проходившие по дамбе или по мосту, видели сверху, как солдаты что-то рыли на отмели. Непонятная чужая речь и непривычно громкие возгласы разбудили сонные берега. Потом солдаты принялись пилить фруктовые деревья, которые валились с шумом и треском. Жители всполошились: что же это делается, приехали и крушат все, что под руку попадется!

Когда уже совсем стемнело, на реке все стихло, потом из лагеря на отмели донеслась солдатская песня. Но пели недолго, скоро над лагерем вспыхнули яркие фонари и снова закипела работа.

В этот вечер, несмотря на отчаянную брань хозяйки, Ка то и дело исчезал из дома. Он подкрадывался к самому лагерю и, спрятавшись в кустах, наблюдал, что там делается, или стоял на мосту и издали следил за японским часовым. После каждой такой вылазки Ка забегал в хижину к Ты Гатю.

— Дедушка, они сооружают там какие-то насыпи! Солдаты у них все толстые, даже холода не боятся, ходят голые по пояс, хоть спины и красные, как у крабов!

— Что же они все-таки строят? — размышлял вслух старик. — Боюсь, здесь скоро начнутся большие бои.

В полночь старый Ты Гать услышал на мосту шум множества машин. Он поднялся и вышел. Из соседних домов на дорогу высыпали заспанные люди. Разрезая фарами ночную тьму, на мост один за другим въезжали грузовики.

— Ка, ты здесь? — громко позвал Ты Гать.

— Здесь. Я смотрю, дедушка! — отозвался мальчик.

Они подошли поближе к дороге и, выбрав под деревом место поудобнее, стали наблюдать за колонной. Машины отсюда были видны как на ладони, они шли одна за другой почти вплотную и освещали друг друга яркими фарами. Длинная колонна перевалила через мост, спустилась к дамбе и двинулась по ней. Каждая машина тянула за собой орудие с длинным, как потолочная балка, стволом. Да ведь из таких пушек стреляют по самолетам! Видно, готовится большое сражение!

Колонна подъехала к лагерю и остановилась. Весь лагерь был ярко освещен, оттуда далеко разносился рев моторов и крики солдат. Но вот спустя час огни погасли, хотя шум и голоса долго еще не затихали в ночи.

Ты Гать возвратился к себе в хижину встревоженный. Спать ему не хотелось, и, поставив воду на огонь, он присел у очага. За дверью послышались легкие шаги.

— Это ты, Ка?

Едва переступив порог, мальчик сразу же принялся рассказывать:

— Какие пушки у них здоровенные! Они уже перевезли на отмель шесть штук. Если завтра прилетят американцы, будет драка!

— Да-а-а… — задумчиво протянул старик, глядя на огонь.

От поселка остались одни головешки. Но чайная Ты Гатя, стоявшая в стороне, не пострадала от огня, только крышу изрешетили осколки. Мост выбыл из строя, пешеходы и велосипедисты вынуждены были делать более километра до новой переправы, а машины и повозки приходилось перевозить на пароме. Поезда шли только ночью, и пассажиры, доехав до разбитого моста, делали пересадку на другой поезд.

Полустанок у моста Лыонг стал, таким образом, гораздо оживленнее, чем прежде, правда, народ появлялся здесь только по ночам. Когда прибывал поезд из Хайфона, пассажиры выходили из него, спускались под мост и на лодках переправлялись на другой берег, где их ждал поезд, идущий в Ханой. И наоборот, когда приходил поезд из Ханоя, тысячи пассажиров, переправившись на этот берег, бежали к полустанку и с боем занимали места в хайфонском поезде.

Не прошло и недели после пожара, а недалеко от пепелища на месте старого поселка уже выросли времянки со стенами, плетенными из расщепленного бамбука. Как только наступал вечер, в окнах харчевен, чайных, в лавках, торгующих всякой снедью для пассажиров, загорались тусклые огни керосиновых ламп. Все население бывшего станционного поселка теперь кормилось за счет обслуживания пассажиров. Днем район возле моста представлял собой печальную картину: воронки от бомб, груды обломков, кучи земли преграждали подходы к мосту. Но когда начинало смеркаться, здесь появлялись люди и берег оживал — отовсюду съезжались всевозможные лодки: и маленькие, и большие, и дощаники, и плетенки, как снятые подрядчиками, так и принадлежавшие местным жителям. Эти суденышки останавливались недалеко от моста, здесь их закрепляли за всаженный в дно шест, и, уткнувшись в песчаную отмель, они поджидали пассажиров. А вдоль железнодорожной линии, ближе к головному вагону, наготове сидело больше полусотни человек, поджидавших восьмичасовой вечерний поезд из Хайзыонга. Это были те, кто в результате последнего налета лишился крова, или подростки из окрестных сел. Как только поезд замедлял ход и останавливался у моста, они гурьбой бросались к вагонам, хватали из рук пассажиров чемоданы, плетенки, громоздкие корзины и тащили их вниз, к воде. Над отмелью, освещенной факелами, карманными фонариками, разносились крики, смех, брань. Возле лодок возня и суета становились еще сильнее. Лодочники чуть ли не дрались за каждого пассажира. Примерно через час шум стихал. Возле моста оставались лишь железнодорожные рабочие, которые таскали тяжелые тюки к большим лодкам. Весь шум, гам, огни перемещались на противоположный берег. А носильщики и лодочники устраивались на отмели, курили и переговаривались, дожидаясь поезда с другой стороны.

Ка весь день теперь проводил в хижине у Ты Гатя, а как только наступал вечер, спешил к мосту с ватагой таких же, как он, оборванцев. Всю ночь они таскали чемоданы и корзины пассажиров и зарабатывали за ночь по нескольку хао. Проводив очередной поезд, Ка коротал время, греясь у костра рядом с лодочниками, а иногда спал тут же, прямо на песке. Дождавшись рассвета, он брел к старику Ты Гатю, валился на кучу соломы и засыпал мертвым сном.

С каждым днем заметно холодало. Дожди лили не переставая. В это утро старик Ты Гать сидел у очага, варил рис, а рядом на соломе лежал Ка. С того дня, как мальчишка перешел жить к Ты Гатю, старику стало казаться, что его хижина преобразилась. Он, конечно, ничего не говорил ему, но, случись Ка уйти от него, старик, наверно, зачах бы с тоски! Видно, небу было угодно, чтобы Ка переселился к нему и у старого Ты Гатя словно бы появился сын! Ты Гать хорошо знал семью мальчика и жалел его, старался, чтобы Ка хотя бы ел досыта. Уж больно он был добрый, послушный паренек и так трогательно заботился о своей семье! Всю свою ночную выручку мальчик отдавал на сохранение старику, чтобы под Новый год вручить своим. Сейчас он крепко, спал. Голова была еще мокрая от ночного дождя, худые ноги, торчавшие из соломы, были облеплены грязью. Несчастный мальчишка!

Рис сварился. Старик снял его с тагана и поставил рядом с очагом, а на огонь поставил разогреть креветки.

— Вставай, Ка!..

Мальчик вскочил, протер сонные глаза и потянулся.

— Иди умойся, чтобы сон скорей прошел, и садись есть.

— Ой, дедушка, сейчас я во сне видел, что меня японский самолет догонял! Такой страшный сон!

Они сели за стол. Старик ел мало, все больше слушал, что ему рассказывает Ка. Вдруг Ка сунул руку за спину, достал кошелку и вынул оттуда что-то продолговатое, круглое и блестящее.

— Смотри-ка, дедушка!

— Что это? Гильза?

— У меня есть и целый патрон!

— У японцев стащил? Смотри, Ка, поймают — голову оторвут!

— Пусть сначала поймают!

Мальчик довольно рассмеялся, лукаво блестя глазами. После завтрака Ка собрал посуду, сходил на речку, вымыл ее и принес два ведра воды.

Посреди поселка, посигналив, остановился автобус из Хайфона. Из него с трудом выбрались женщина с ребенком на руках, а за нею парнишка в синих городских брюках и брезентовых туфлях, судя по всему, ее брат. В руках у него была плетеная кошелка. Автобус затарахтел и укатил.

— Зайдем, напоим Чунга и спросим дорогу, — сказала женщина, увидев чайную Ты Гатя. Они вошли. Старик, едва завидев их, разлил чай по чашкам и пригласил к столу. Женщина и паренек, как показалось Ты Гатю, были нездешние, во всяком случае, он никогда прежде их здесь не видел.

Паренек, чтобы быстрее остудить чай, начал переливать его из одной чашки в другую, а потом стал поить ребенка.

— Съешь банан, или ты пряник хочешь?

Малыш выпил чай, взобрался на скамейку и повис на шее у матери.

— Опять ты пристаешь к маме, — ласково выговаривал ему парнишка. — Иди-ка лучше сюда, съешь банан. Сейчас мы пойдем дальше, и тебе нужно идти своими ножками, ты уже большой, стыдно сидеть на руках у мамы!

— М-м-м! — Малыш покачал головой. — У мамы вон какие большие ноги, они ходят быстро. А лучше ты посади меня к себе на спину.

Женщина рассмеялась:

— Ну и хитрый же ты, Чунг! Не давай ему за это, Сон, больше пряников.

— Сколько ему? — спросил улыбаясь Ты Гать.

— Скоро четыре, дедушка, — ответила женщина. — Не скажете ли вы нам, как пройти в село Тям?

— Идите прямо по дамбе, а как кончатся сады, тут и будет село Тям. А вы к кому?

— К тетушке Май.

— К тетушке Май? Кем же вы им приходитесь?

Женщина замялась:

— Родственница…

— Разве вы не знаете, что тетушка Май умерла.

— Умерла? Когда?

— Еще в позапрошлом году. Теперь у них почти никого не осталось!

Женщина стояла в растерянности. Ты Гать пришел ей на помощь:

— А вы спросите тетушку Бэй, это сестра Май, они теперь живут вдвоем с внучкой. Вам любой покажет их дом.

Малыш уже взобрался на спину к парнишке и торопил:

— Ну, вези меня скорей, Сон! Пошли, мама!

— Пошли, пошли!

Парень первым поднялся со скамейки и вышел из чайной. Ты Гать долго, прищурясь, смотрел им вслед. Странно, кто же все-таки эта женщина? Говорит, родственница, а ни дороги толком не знает, ни того, что делается у родных…

На дамбе ветер валил с ног. Придерживая рукою нон на голове, а другой прижимая к себе плетеную кошелку, Ан торопливо шагала за братом, который тащил на спине маленького Чунга. Малыш без умолку лепетал о чем-то, а если Сон пускался вприпрыжку, Чунг заливался громким смехом.

В небе собирались тучи, река торопливо катила мутные белесые воды, мелкие неспокойные волны ходили по ней. Тревожно шумели и раскачивались деревья под порывами северного ветра.

Итак, Ан увидела наконец те края, где родился ее Кхак! Видишь, родной, сегодня мы с сыном приехали навестить твой дом. Ан с волнением смотрела на незнакомую реку, с этого момента она станет родной и близкой не только для нее, но и для сына.

Ан вспомнила тот предновогодний день в Ханое, когда ей так и не удалось добиться свидания с любимым в тюрьме, она вспомнила, как возвращалась в Хайфон, как проезжала через мост, как вдруг поняла в тот момент, что станет матерью. Поезд долго стоял на этом полустанке, и она смотрела, как рыбаки на озере по другую сторону от железной дороги вытаскивали из воды сеть… Она и не подозревала, что именно в тот день не стало ее любимого!

Неужели и вправду его нет? Все эти годы она была уверена, что Кхака куда-то сослали, что наступит день, и он вернется. Так она думала до самого последнего времени. Потом приехала Лен и сказала, что Кхака нет в живых. Что с ней тогда было! Но еще хуже стало Ан, когда Лен уехала и она осталась одна. Ей казалось, что вся жизнь ее распалась на куски, которые теперь уже ничто не в силах склеить. Не будь тогда с ней Чунга, она бы не выжила… И все-таки Ан продолжала цепляться за какую-то нелепую надежду. Она не хотела верить тому, что рассказала ей Лен, хотя та утверждала, что ее муж был в тюрьме вместе с Кхаком. Кто знает, думала она, может быть, он все-таки жив, может быть, решили нарочно распустить слух о его смерти, чтобы ему легче было скрываться и работать? Чего только не придумывала она тогда! Но часто, лежа ночью рядом с сыном, она вдруг отчетливо понимала, что Кхака действительно нет в живых, и тогда в голове у нее мутилось, все вокруг покрывалось черной пеленой. Сколько месяцев прожила она в таком состоянии, когда казалось, что из нее вынули душу, когда она переставала понимать, для чего она живет, для чего ест, ходит на работу… И только когда она обнимала сына, кормила его, купала, лечила, учила говорить, она ощущала в себе желание и потребность жить… И вот однажды, взглянув на Сона и Чунга, которые играли подле нее, а она сидела и шила, Ан вдруг подумала: нужно во что бы то ни стало разыскать семью Кхака, свозить туда сына…

Сейчас у нее уже не оставалось никаких сомнений в том, что Кхак погиб. Однажды ночью она услышала осторожный стук в дверь. Так обычно стучалась ее сестра Гай. Ан вздрогнула: ведь сестра была арестована четыре года назад! Но стук повторился — три осторожных удара. Гай! Ан вскочила с кровати, подбежала к двери и действительно услыхала голос сестры. Трясущимися руками она открыла засов и впустила Гай. Когда Ан зажгла лампу и взглянула на сестру, она подумала, что видит кошмарный сон: такая Гай была худая и страшная! А когда она сняла платок, оказалось, что ее еще и обрили наголо.

Они улеглись вдвоем на топчане и Гай рассказала, как сбежала из лагеря, как погиб в тюрьме Кхак, от нее же Ан впервые узнала и подробности о его семье…

Поезд прибыл в Хайфон около полуночи. Пассажиров было много, вагон трясло, свет не зажигали, и они ехали в темноте. На каждой станции пассажиры выходили и входили, с трудом пробираясь по вагону, расталкивая соседей, наступая впотьмах на чьи-то ноги — крик стоял такой, точно быка кололи. Но Чунг мирно спал на руках у матери. Сон тоже утомился и заснул, одна Ан бодрствовала. Перед глазами у нее все еще стояли дом и сад Кхака, она мечтала о том, как Тху в конце концов перейдет жить к ней. Время от времени, словно чтобы убедиться, что это все не сон, она протягивала руку к кошелке и нащупывала фотографии.

Ночной Хайфон был совершенно безлюден. В тумане, окутавшем улицы, синий свет уличных фонарей казался призрачным, а дома и деревья — мертвыми. С вокзала они шли пешком мимо наглухо закрытых домов, вдоль пустынных улиц, по которым лишь изредка проезжала одинокая ручная повозка. Впечатление безжизненности, смерти усилилось, когда они проходили кварталы, пострадавшие от бомбардировок. Невольно Ан прижала к себе Чунга, который продолжал крепко спать, уткнувшись в плечо матери и обняв ее за шею. Развалины домов, груды битого кирпича, полуразрушенные стены выступали из ночной тьмы… Ан с тревогой думала о будущем.

В Хайфоне сейчас проживешь день, и слава богу! Говорят, хайфонцы перенесли столько бомбежек, что уже привыкли к ним, даже бояться перестали. Но разве можно к этому привыкнуть?! Просто за всеми заботами о хлебе насущном, о заработке волей-неволей приходится закрывать глаза на опасность, все сейчас живут, словно забыв о том, что над головою витает смерть. Да и куда денешься? Это зажиточные люди, которые откладывали себе на черный день, могли уехать куда им вздумается. А такие, как Ан и Сон? На что они стали бы жить в деревне? В тот год, когда начались бомбардировки, Ан отправила Чунга с Соном к себе в деревню, в Тхюингуен, но они не прожили там и месяца, пришлось привезти их обратно. В городе хоть можно получить по карточкам несколько килограммов риса в месяц, правда подпорченного, но все же съедобного. Месячного жалованья Ан, если покупать рис на рынке, едва хватило бы килограммов на десять. А откуда же тогда взять денег на ребенка, на лекарства, на одежду, мыло, керосин? Сейчас все приходилось покупать на рынке, по бешеным ценам. И только рабочие руки с каждым днем становились все дешевле, а найти работу становилось все труднее, никто не знал, что ожидает его завтра.

Ан и Сон молча шагали по улицам. Скоро их переулок. На узенькой улочке под навесом крыш прямо на земле спали люди, скорчившись от холода, завернувшись в мешковину и циновки. Последнее время на улицах и рынках, несмотря на холода, ночью можно было увидеть все больше и больше спящих людей. Участковые перестали обращать на них внимание, да и куда они их денут, даже если и заберут…

В Хайфоне и следа не осталось от прежней разгульной жизни: от ярких электрических огней, от автомобилей, разодетых девиц и ресторанов. Теперь город жил в постоянной тревоге, нищета, голод и холод давали о себе знать на каждом шагу. Причалы Сау Кхо были как бы легкими, которыми дышал город, но после того, как американцы потопили в русле морского канала огромное судно и отрезали путь к причалам, эти легкие перестали дышать. Цементный завод работал в одну десятую своей мощности, рабочих увольняли тысячами. Шелкопрядильная фабрика закрылась. Бедняки из переулка, где жила Ан, из соседнего поселка лодочников ели рис только раз в день — в обед, а утром перед работой пили рисовый отвар.

Ан еще повезло — она работала в мастерской «Золотые ножницы» на улице Ляком. Ее спасало то, что она была хорошая мастерица и держалась за свое ремесло. И все же за последние годы ей пришлось сменить не одно место. Был у нее однажды более или менее приличный хозяин, Тхай Лай, так он погиб при бомбежке. Во всех же других мастерских попадались либо скряги, либо подлецы, которые старались брать на работу молоденьких вдовых женщин с детьми и вовсю пользовались их затруднительным положением. Счастье еще, что теперь Сон стал подрабатывать, каждый месяц приносил донгов десять, а то и больше. Ан теперь работала не столько как швея, сколько как штопальщица. Даже в «Золотых ножницах» редко кто заказывал новый костюм или платье, чаще приносили чинить старые шерстяные вещи. И пожалуй, одна только Ан могла справиться с этой работой. Ей приходилось штопать костюмы, побитые молью, изъеденные тараканами, в дырах величиной с хао, и она заделывала их так, что почти невозможно было заметить штопку. Правда, зарабатывала она на этом не больше, чем в других мастерских: владельцы крупных мастерских стали заключать между собой настоящие союзы — так легче было выжимать соки из наемных рабочих, и чем тяжелее становилась жизнь, тем наглее действовали хозяева. Да еще прикрывались личиной добродетели! Ан терпела все это только ради Чунга. «Только ради тебя, милый мой песик!» — мысленно восклицала она, прижимая к груди спящего сына. А «песик» продолжал сладко спать, обхватив ручонками шею матери. И когда она, придя домой, стала перекладывать его на кровать, он даже не проснулся.

Хотя уже полмесяца не было налетов, двери мастерских и магазинов оставляли наполовину открытыми — на случай, если объявят тревогу. Рядом с «Золотыми ножницами» находился французский продуктовый магазин, один из самых больших в Хайфоне. Ан помнила, как в прежние времена его витрины круглый год ломились от консервных банок, груд свежего мяса и рыбы, овощей, фруктов, сладостей, сигарет, вин самых разнообразных марок. Но вот уже года три красовались одни только раскрашенные картонные окорока, выцветшие на солнце и покрытые серым слоем пыли. Да и в мастерской «Золотые ножницы» то же самое. Прежде в двух витринах, выходивших на тротуар, стояло больше десятка манекенов, задрапированных в бархат, шелка и шерсть, в качестве образцов рекламировались костюмы, сшитые в мастерской. Сейчас все материалы были убраны, в витрине вместо манекенов красовались раскрашенные деревянные макеты да несколько иллюстраций, вырезанных из французского журнала мод шестилетней давности.

Подойдя к мастерской, Ан взглянула на стенные часы: до начала работы оставалось десять минут. Ан спустила с рук Чунга и вошла в мастерскую. Хозяева завтракали. В ответ на приветствие Ан они только молча кивнули. Держа Чунга за руку, она прошла в рабочую комнату.

Заметив чинную благообразную физиономию хозяина, Ан улыбнулась. Сразу видно: тигрица рядом! Работницы прозвали хозяина Котом. Каждый раз при виде женщины он сладко жмурился и обычно приставал ко всем без разбора. Когда Ан в первый день пришла на работу, объявили воздушную тревогу, и хозяин предложил Ан спуститься в их убежище. Ан подумала тогда: кажется, хозяин неплохой человек — и уже хотела было бежать с ним вниз, но одна из работниц успела шепнуть ей: «Не вздумай идти с этим грязным старикашкой, лучше пойдем с нами под лестницу». С тех пор Ан держалась с хозяином настороженно, но он все равно находил повод прикоснуться к ней.

Не успела она сесть на свое место, как Кот уже стоял рядом с целым ворохом костюмов и платьев.

— Постарайся за сегодняшнее утро починить вот это. Ну как отдохнула в прошлое воскресенье? — Старик игриво прижмурил глаза и воровато протянул к ней руку, пытаясь погладить по щеке. Ан увернулась, и хозяин как ни в чем не бывало вернулся к себе.

«Вот кобель!» — со злостью подумала Ан, усаживая рядом с собой Чунга. Она принялась разбирать ворох платьев. Из соседней комнаты доносились голоса хозяев. Кот убеждал жену увезти детей на случай бомбежки, та возражала: в доме есть бомбоубежище, а возить детей каждый раз не так-то легко, да и лишние расходы ни к чему.

Вскоре собрались все работницы, в основном это были родственники или односельчане хозяев, исключение составляли только Ан и Сюен.

Чунг играл около матери, но потом ему наскучило сидеть на одном месте, он сполз на кафельный пол и стал катать в углу пустую катушку. Она закатывалась то под топчан, то под стол, то под машину, а малыш ползал за ней на четвереньках. Ан иногда оборачивалась к нему, делала какое-нибудь замечание и снова склонялась над работой, осторожно действуя тонюсенькой иглой, ушко которой рассмотреть можно было только в лупу.

Когда надоело играть с катушкой, Чунг подошел к двери и выглянул во двор. Рядом с водоемом няня стирала белье в большом деревянном корыте. Увидев малыша, она подозвала его к себе, отвела на кухню и угостила мандарином. Чунг повертелся немного во дворе, а затем увязался за няней на второй этаж. Ан бросила взгляд во двор и, убедившись, что малыш под присмотром, успокоилась.

А Чунг с трудом преодолел натертую до блеска лестницу, перешагнул порог комнаты и застыл, пораженный ее великолепием: огромные кресла, обитые цветной тканью, кровать с золочеными шарами, фарфоровые вазы высотой почти в человеческий рост. Странная эта обстановка немного пугала его, и он, ухватившись за полу нянечкиного платья, стоял, не смея двинуться дальше. Няня провела его в соседнюю комнату, где играли хозяйские дети.

Девочке было лет семь, мальчику — пять. Увидев няню, они радостно завопили: «А, наш автомобиль прибыл! Подъезжай сюда, мы тебя заведем!» Старая няня рассмеялась: «Вот тебе на! Мне же убираться надо, посмотрите, что в доме делается. Придет хозяйка, что я ей скажу?» — «Не нужно убираться, — отмахнулся мальчик, — давай лучше играть в автомобиль!» И они, хохоча, заставили ее встать на четвереньки, брат стал крутить ей ухо — «заводить мотор», а сестра уселась на спину. Старая женщина сделала несколько шагов и остановилась. «Ну, хватит, мне еще надо убрать гостиную. Поиграйте-ка лучше с этим мальчиком. Только смотрите, не обижайте его, он хороший!»

Няня ушла, а дети предложили Чунгу играть в «воздушную тревогу». Они принялись так похоже подражать вою сирены, что Чунг вытянул губы трубочкой и стал гудеть вместе с ними. Из комнаты выскочила перепуганная няня: «Вы что, с ума сошли? Сейчас мама поднимется, она вам задаст!» Брат с сестрой вначале надулись, но, решив, что расправа матери — дело нешуточное, испуганно замолчали.

«Как скучно, во что бы нам еще поиграть? — сказала девочка. — Давай мы будем гостями, а ты будешь сторожевая собака». И она стала уговаривать Чунга: «Становись на лапы и лай! Не можешь?» Чунг молча покачал, головой. «Вот смотри, делай вот так!» Девочка быстро поползла по полу на четвереньках и звонко залаяла. Чунг рассмеялся и тоже принялся бегать и лаять. Девочка ходила по комнате, изображая гостью, а Чунг носился за ней, не переставая лаять. «Чья это такая злая собака?» — закричала девочка. Ее братишка схватил линейку и больно шлепнул Чунга по заду. Чунг сел на пол и сказал, что больше играть не хочет. «Эй, собака, лай! Надо же лаять!» Но Чунгу не нравилась такая игра, он поднялся с четверенек и решил пойти к маме. «Почему ты не лаешь? Ты же собака!» — разозлился мальчик. Он подошел к Чунгу и стал пригибать его голову книзу, чтобы заставить встать на четвереньки. Малыш рассердился и оттолкнул сына хозяина так, что тот полетел на пол. «Ах ты разбойник! — закричал хозяйский сынок, вскакивая на ноги. — Как ты смеешь бить меня?» Он подлетел к Чунгу и влепил ему пощечину. Девочка залилась смехом. «Вот дерзкая собака, надо ее проучить!» Она схватила плетку и стегнула Чунга. Тот вдруг покраснел и, не издав ни звука, как тигренок бросился на сына хозяина, обхватил его голову и укусил в щеку.

Хозяйский сын завопил так, будто его резали, сестра заголосила тоже. Хозяйка испуганно крикнула снизу: «Что там случилось?» — и, сунув ноги в сандалии, бросилась вверх по лестнице. Ан выглянула во двор — ни няни, ни Чунга там не было. «Боже мой, неужели он что-нибудь натворил там у них наверху?» А сверху неслись крики хозяйки и няни: «Отпусти! Отпусти!» — и слышались звонкие шлепки. Ан бросила работу и побежала наверх. Войдя в комнату, она увидела, как хозяйка отрывает Чунга от своего драгоценного наследника. Тот вопил что было мочи, а на щеке у него красовались следы зубов. Чунг, хоть и получил несколько затрещин, молчал, покраснев от злости, и все порывался броситься на своего обидчика. Хозяйка дала ему еще пощечину. «Ах ты щенок! Что он тебе такого сделал, ты почему кусаешься?»

У Ан губы задрожали. Схватив Чунга на руки, она быстро спустилась вниз. Кот поджидал ее у лестницы и, улыбаясь, жмурился ей прямо в лицо:

— Ну к чему весь этот крик, это же дети! Не волнуйся, все уладится.

Он протянул к ней руку, как бы желая успокоить, но Ан оттолкнула его.

Вернувшись на свое место, она внимательно осмотрела Чунга. Спина у мальчика была красная, на щеке горели следы пальцев хозяйки. Ан задыхалась от злости, но все же молча взялась за иголку, пальцы у нее дрожали.

Казалось, все уже успокоились, но перед самым концом рабочего дня хозяйка вызвала Ан к себе в комнату. Догадываясь, что разговор будет не из приятных, Ан оставила Чунга внизу и попросила Сюен присмотреть за ним.

— Если хочешь работать здесь, — заявила хозяйка, смерив Ан с головы до ног, — тебе придется оставлять ребенка дома. Я последнее время часто отлучалась из дома, и вы тут без меня совсем распустились! Вы что же, решили, что здесь можно вести себя как вам заблагорассудится?

У Ан в груди все кипело, но она сдержалась.

— Видите ли, я привела сюда ребенка с разрешения вашего мужа. Мне не с кем его оставить, а закрыть в доме одного страшно — вдруг начнется налет…

— Ничего не знаю! Решайте сами. Хотите нянчиться с ребенком, сидите дома! Хм! Мне ведь все известно! Ну-ка подай сюда свою кошелку! Все вы воры и мошенники, а мой только ходит да жмурится. Стоит какой-нибудь из вас поглядеть, на него ласково, так хоть все из дома выноси у него под носом — ничего не заметит!

Ан вспыхнула от оскорбления. Обычно добрые, глаза ее сверкнули гневом:

— Вот что я скажу вам, матушка, вы не смеете так со мной разговаривать! Я сюда не за милостыней прихожу, а работать!

— Смотри-ка, она еще и язык распускает!

— Хватит! Сейчас же рассчитайте меня. Ноги моей больше здесь не будет!

Вот она и снова безработная. И это при том, что Ан хорошая мастерица — в таких везде есть нужда. Ладно, пожалуй, это и к лучшему. По крайней мере от приставаний Кота избавилась. Раньше, говорят, были профсоюзы, было кому пожаловаться, а теперь хозяин делает что хочет: захочет — оштрафует, захочет — прогонит, никому до этого дела нет.

Вечером за ужином Ан рассказала обо всем брату.

— А тебе как у врача? Он хорошо с тобой обращается?

— Да, он хороший человек! И знаешь, все время о тебе спрашивает.

Сон устроился на работу к частному врачу случайно. Когда Чунг заболел воспалением легких, Ан обратилась к врачу Тиепу. Она прибежала к нему, обливаясь слезами, боялась, как бы Чунг не умер. И как назло, в тот момент у нее было плохо с деньгами. Принимая от врача рецепт, она спросила, сколько может стоить это лекарство. Врач поднял голову, внимательно посмотрел на Ан сквозь очки и ответил: «Лекарство это редкое, в аптеке его по рецепту не достать, купить можно только на черном рынке, и стоит оно дорого. У меня его осталось немного, я сделаю укол вашему ребенку, а вы потом заплатите за все сразу». На следующий день он пришел на дом, снова осмотрел Чунга и сделал ему еще один укол. Потом посидел, поговорил немного с Ан и ушел. В конце месяца Ан собрала нужную сумму, съездила к себе в деревню, купила двух уток, и они с братом отнесли все это врачу. С тех пор Ан стала здороваться с Тиепом и он кивал ей в ответ. Как-то врач остановил ее на улице, спросил о работе, а в конце сказал: ему нужна младшая медсестра, и если брат Ан захочет, то может подучиться и работать у него. Дома они с Соном поговорили и решили, что такой случай просто нельзя упускать. Ан повела Сона на следующий день, врач сразу же принял его и полушутя-полусерьезно сказал, что у него и для старшей сестры тоже есть место. Ан отказалась. Во-первых, в этом не было нужды, а во-вторых, она почувствовала, что за этим предложением что-то кроется. Когда Сон начал работать у Тиепа, Ан стала держаться с врачом с еще большей осторожностью и уже больше никогда не заходила к нему.

— Ты постарайся поскорее подучиться у него, — говорила она брату. — С этой специальностью, мне кажется, тебе будет легче устроиться. А то видишь, что мне приходится терпеть — работаешь, стараешься, а с тобой обращаются, как с прислугой. Иногда такая злость берет!

Сон внимательно посмотрел на сестру:

— Да, раньше я все дома сидел, ничего не знал, а теперь многое начинаю понимать!

— Часто, чтобы заработать чашку риса, сколько унижений вынесешь! И отчего это они все такие звери? Жадные, бессердечные!

Чунг уснул прямо на циновке. Тут же стоял и поднос с ужином. Ан подняла ему рубашонку — на спинке у малыша темнели синяки. Сердце у нее сжалось.

— Посмотри, что они с ним сделали! А он, оказывается, храбрый малыш! Вбегаю в комнату, смотрю: его бьют, а он ни звука, весь покраснел от злости и все норовит снова укусить хозяйского сыночка.

По губам Ан скользнула довольная улыбка, она наклонилась к сыну, согнала с его лица комара, потом осторожно взяла на руки и, погладив мягкие волосы, прижалась губами к нежной щечке.

— Завтра я свожу его к Тиепу, пусть посмотрит, нет ли чего серьезного.

— Не стоит. Попроси у него лучше немного спирта, я разотру Чунгу спину.

После ужина Сон убрал посуду и сел читать учебник по фармакологии. Ан отнесла сына на кровать, опустила москитник и сама легла рядом. Но сон не шел. Голова была полна забот и тревог. Завтра снова надо отправляться на поиски работы. Впрочем, зачем отчаиваться, даже если она посидит несколько дней дома — не беда! Сколько лет с утра до вечера гнет спину, слепнет от этой работы! Может же она позволить себе отдохнуть немного? К тому же Гай просила ее купить кое-что. Теперь сестру стали звать по-другому — Ба. Труднее всего будет достать типографскую краску. Хорошо бы узнать, где теперь Лап… Интересно, отросли у Гай волосы? Наверное, она уже разыскала на угольных копях дядюшку Мана. Вот и снова собралась вся группа, только Кхака и Тхиета нет! Ан вздохнула. Через несколько дней все равно надо устраиваться на работу. Может быть, действительно поступить к доктору Тиепу? Нет! Ан снова вздохнула. Таким, как она, молодым одиноким матерям, живется нелегко. Ан погладила по голове сына. Совсем еще маленький! Пройдет немало лет, прежде чем он вырастет, станет таким, как Сон, тогда она может за него уже не волноваться. А она состарится. Останется сын жить со своей старой матерью или полюбит какую-нибудь девушку и уедет от нее? Ан улыбнулась. Ну что за дурацкие мысли лезут в голову! Сердце заныло от щемящей тоски. Кхак, родной, как же рано ты ушел от нас, покинул и меня и сына! Ан поднялась с постели, вывернула поярче лампу, достала пожелтевшую карточку Кхака. По щекам медленно скатывались слезы.

Под вечер у переправы Жинг, на пути из Хайфона в Куангиен остановился старенький автобус с газогенераторным двигателем. Пассажиры высыпали из него, надеясь немного размяться и успеть заскочить в чайную, пока не пришел паром — он еще на том берегу и, конечно, не скоро вернется.

По реке, заметно поднявшейся в часы прилива, гуляли волны. Молодая женщина в длинном развевающемся платье, перекинув узел через плечо и придерживая одной рукой нон, стояла на дамбе и смотрела, как девочка, шлепая босыми ногами по грязи, собирала выброшенные на берег сучья. Порой взгляд женщины устремлялся вдаль, к далеким изломам гор на горизонте.

От устья вверх по реке неслись, подскакивая на волнах, большие джонки с тугими, трепещущими под ветром парусами. Они стремительно проносились мимо и терялись вдали. Женщина провожала их рассеянным взглядом. Куда плывут эти джонки? Может быть, свернут в Хайфон, а может, поднимутся дальше — по рекам Дабать, Красной или Киньтхай… Оттуда совсем близко до Лыонга! Сейчас тетушка Бэй и Тху сидят, наверное, на кухне, ужинают и вспоминают ее, Куен. Откуда им знать, как ей сейчас тоскливо, как скучает она по дому…

Джонки совсем пропали из виду, а горы в свете догорающей зари стали темно-лиловыми. Пролетела белая чайка, плавно взмахивая крыльями. Вот она резко опустилась и снова взмыла вверх. Куен вообразила вдруг, что она идет по берегу Лыонга к себе в село… Вот она сворачивает на тропинку, проходит через сады вай, вот уже идет по селу, которое погружается в вечернюю мглу… Она видит сады тутовника, бананов, видит крыши домов, над которыми курится дымок… Вот знакомый проулок, а вот и нян, под которым прячется дом… «Тху!» — громко зовет Куен…

Тарахтение катера, дотащившего паром до середины реки, вывело Куен из задумчивости. Она давно уже свыклась с бродячей жизнью: вечером в одной провинции, к утру — в другой. Где только не побывала она, под какими только крышами не ночевала, сколько обличий за эти годы пришлось ей сменить! Теперь даже имени ее никто не знал. Она стала связной партии и должна была все время быть начеку, быть сообразительной, смелой, готовой на любые уловки, готовой переносить дождь и зной, туман и ветер, лишь бы выполнить задание. Но сегодня перелетная птица, пролетая мимо родного гнезда, почувствовала вдруг, как тянет ее туда, и невольно задержалась на мгновение, чтобы бросить взгляд на родные места, послать привет и, взмахнув крыльями, устремиться дальше.

В туманную ночь паром, покачиваемый бурным течением при входе в залив Халонг, подплывал к Хонгаю. Куен стояла на пароме в толпе пассажиров. По заливу ходили волны. Город лепился по склону горы, подступающей к самому берегу. Сверкающая россыпь синих огоньков сбегала сверху и вплотную подходила к морю.

Когда паром приблизился к берегу, Куен заметила деревянный забор, наглухо закрывающий пристань со всех сторон, а единственный проход в нем был ярко освещен — там пассажиров поджидали агенты тайной полиции, которые проверяли каждого, кто вступал на территорию Тонкинской угольной компании.

Пассажиры сошли с парома и столпились у прохода. Куен стояла позади какой-то дородной женщины в сережках, которую она приметила еще на пароме. Судя по всему, это была торговка с угольных копей. Парня с велосипедом, одетого в белую рубашку, полицейские задержали.

— Встань здесь и жди! — сказал ему полицейский в берете с сигаретой во рту.

— Но вы отдайте мне удостоверение!

— Сказано, подожди!

Протискиваясь через узкий проход, полная женщина улыбнулась пожилому чиновнику с усиками в длинном черном платье и тюрбане.

— Здравствуйте, сержант Ки!

— А, Тан Лой, откуда вы? Есть что-нибудь интересное?

— Найдется, заходите завтра.

Куен попробовала незаметно проскользнуть следом за женщиной.

— Стоп, а вы куда?

Полицейский в берете преградил ей дорогу. Девушка улыбнулась.

— Я приехала навестить брата.

— Кто такой? Кем работает? Где живет?

— Брата зовут Хан, он капрал местной охраны в Кыаонг, а родом он из уезда Хайван.

Полицейский в берете бросил взгляд на сержанта Ки, тот раздвинул губы в улыбке:

— А, сестра Хана! Что у тебя в узле?

— Кое-какая одежда, господин сержант, и гостинцы из дома для брата. Я сейчас развяжу, можете проверить!

Сержант покрутил ус.

— Не надо, проходи. Увидишь брата — передай от меня привет, скажи, будет случай — пусть заглянет в гости.

— Хорошо, господин сержант!

Куен быстро выскользнула за забор и улыбнулась про себя: вот уж не ожидала, что брат сборщика Шана окажет ей такую услугу! Ладно, придется зайти в Кыаонг, отблагодарить его.

И Куен зашагала по тропинке мимо холма.

Туманным вечером Куен быстро шла по дороге, ведущей из Куангиена и Уонгби. Дорога была голая, пустынная — ни одного деревца. Она тянулась то вверх, то вниз по сухой безлюдной равнине. Изредка покажется вдалеке несколько крытых соломой домов, окруженных чахлыми кустиками маниока. Природа здесь вообще какая-то жалкая, худосочная, часами можно идти по дороге — и не встретишь ни души. А попадется дурной человек, и помощи не дозовешься!

Перейдя по мосту через пересохший ручей, Куен свернула на тропинку вдоль берега и направилась в сторону голых холмов, что высились у подножия гор, едва видневшихся сквозь пелену тумана. Чем дальше она шла, тем пустыннее казалась равнина. Изредка девушка останавливалась и осматривалась, чтобы не заблудиться. Да нет, все правильно! Вот он, большой ручей!

Неожиданно посыпался мелкий частый дождь, будто кто-то стирал молочный туман со склонов гор. Куен перешла вброд быстрый ручей, шумно струивший свои прозрачные воды среди валунов, обросших мхом, и, поднявшись на холм, поросший соснами, присела отдохнуть под высоким старым деревом. Она сняла с головы нон, положила на землю рядом с собой узел.

Сейчас поселок Уонгби был перед ней как на ладони. Дома издали похожи на перевернутые пиалы. А дальше, за рекой Дабать, торчали остроконечные пики гор. Узкоколейка, по которой возили уголь на причал Денконг, дугою тянулась к реке, у самого берега, точно птицы, опустившиеся на воду, торчали скалы.

Если взглянуть в сторону Куангиена, то там расстилалась безграничная водная гладь, на которой островками темнели поселки и непаханные клочки земли. По рыжей воде тянулись следы, оставленные джонками. Две из них, большие, под коричневыми перепончатыми парусами, похожими на крылья летучей мыши, входили в устье реки Уонгби, плавно чертя на водной глади сверкающие дуги.

Прислонясь спиной к стволу сосны, Куен смотрела на привычную картину. Этот район, о котором она только слышала, теперь был исхожен вдоль и поперек. Отсюда недалеко и до родного Лыонга, но места здесь совсем другие, каких она раньше себе и не представляла. А ведь это всего лишь небольшой уголок страны, в других местах, наверное, совсем иная природа. А если взять вообще все страны на земном шаре! Люди ведь только и знают что свой дом да свою деревню — живут, точно лягушка в колодце. И ничего не поделаешь! У всех одна забота — хватило бы риса на два раза в день! На это-то сил едва хватает, что уж говорить о чем-то другом. Сколько умов, сколько талантов пропадает! Если бы все люди могли больше ездить, видеть, узнавать, жизнь была бы совсем другой…

Мысли уводили Куен все дальше и дальше и завели наконец так далеко, что и не выбраться. Она почувствовала утомление. Сказалось, видимо, напряжение и от дороги, и от постоянного ощущения опасности. Куен сама не заметила, как задремала.

Мост через Лыонг стоял все такой же искореженный. Японцы, видно, совсем убрались отсюда, а американские самолеты теперь пролетали высоко, не обращая на мост никакого внимания. Несколько семей из разрушенных поселков у моста снова вернулись на старые места, слепив кое-как крохотные лачуги — лишь бы иметь какую-то крышу над головой. Они цеплялись за каждый клочок истерзанной земли. И там, где чернел сожженный бамбук, у самых земляных насыпей сгоревших домов вновь зазеленели аккуратные грядки с овощами.

Заканчивался еще один год, на носу был новогодний праздник. На этот раз на нем были серые одежды и шел он к людям сквозь голод и смерть. Декабрь был пасмурный, а люди в эту зиму оказались совершенно беспомощными перед холодами: все износилось до предела, и жалкие лохмотья уже не грели. Сейчас, чтобы прикрыть тело, приспосабливали любую ветошь, вплоть до стареньких циновок, кусков драной мешковины, накидок из пальмовых листьев, но все это тоже быстро расползалось, разлезалось прямо на глазах и превращалось в лохмотья. Старики и дети, посиневшие от холода, целыми днями не отходили от очагов, где тлела рисовая шелуха, ее подсыпали понемногу, по одной горсточке, чтобы растянуть подольше и хоть как-то поддержать тепло.

По ночам холод становился нестерпимым, но Ка по-прежнему каждую ночь отправлялся к переправе таскать тяжеленные чемоданы и корзины. Он раздобыл где-то пилотку и старую солдатскую гимнастерку, которая болталась на нем как на вешалке и доходила до колен. В ней и без того худенький мальчуган казался совсем тщедушным.

Первый поезд, хайфонский, уже ушел, и сейчас Ка грелся у костра вместе со взрослыми носильщиками. Он сидел у самого огня и все никак не мог отогреться. Ка надвинул пилотку на самые глаза, потом отогнул края книзу и прикрыл уши, а ноги поджал и спрятал под просторной гимнастеркой. Сверху сыпалась дождевая пыль, слабый костер то и дело затухал, и носильщикам приходилось раздувать его, встав на колени. Едкий дым щипал глаза, все надсадно кашляли.

— Дождь-то не перестает! Сейчас подойдет поезд и начнут наши пассажиры кувыркаться!

Носильщики рассмеялись и посмотрели на дорогу, ведущую от причала вверх по откосу. Подъем был действительно крутой, а в темноте, да еще когда земля от дождя превращается в сплошное месиво, человек и без багажа с трудом одолевает его. Носильщикам придется таскать по этой грязи тяжелые чемоданы, узлы и корзины, да еще бегом — каждый старался успеть сделать два-три рейса. Вчера один носильщик потащил по склону огромный ящик, поскользнулся, упал и покатился вниз, а ящик — ему на грудь. Теперь лежит дома, неизвестно, жив ли.

— На этом откосе наверняка кто-нибудь свернет себе шею! Я в носильщиках хожу немало лет, поверьте моему слову: место это нечистое! Где хоть раз прольется кровь — добра не жди!

— Чистое — нечистое, при чем тут это! Раз воры-подрядчики не следят за дорогой, откуда ей быть чистой!

— На месте сразу умрешь — еще ничего, а вот калекой остаться страшно — сам замучаешься и своих замучаешь!

Ка сидел, уткнув подбородок в колени, прислушиваясь к разговору взрослых и рассеянно глядя вниз, на песчаную отмель. Вдруг он вскинул голову. К берегу причалила лодка, и среди тех, кто сошел на отмель, он заметил девушку, удивительно напоминавшую сестру. Он вскочил и сбежал вниз.

— Соан! Ты что тут делаешь?

— Это ты, Ка? Да вот встречаю своих, «бакалавра» и «мадемуазель».

Они стояли посреди отмели.

— А что это у тебя за странная штука на голове?

— Твои что-то рано на этот раз приехали встречать Новый год.

— Дело не в этом, «бакалавр» готовится к свадьбе.

— Да, верно, он ведь женится на дочери губернатора Ви.

— Откуда тебе все известно?

— Хм! Подумаешь! Об этом по всему поселку болтают. Ну и рожа у этой губернаторской дочки! Я часто вижу ее, когда она приезжает на рынок, — сидит в машине, на лице вот такой слой штукатурки. Смотреть противно! Каждый день привозят полную машину птицы, рыбы и всякой всячины. И куда им столько еды?

Издалека донесся паровозный гудок, и брат с сестрой, взявшись за руки, побежали к станции.

Длинный состав не спеша замедлял ход. Ка потащил сестру к хвосту поезда. Там он вскочил на подножку вагона и помог подняться Соан. Они шли по ярко освещенному вагону навстречу потоку, а пассажиры торопились поскорее выбраться наружу. В вагоне первого класса с мягкими кожаными сиденьями они обнаружили Тыонга, который при виде их, зевая, потянулся и лениво встал.

— Здравствуйте, с приездом вас! — приветствовала Соан своих хозяев.

— Чемоданы под скамейкой, — бросила Нгует, скользнув взглядом по лицу Соан.

Ка вытащил чемодан из-под лавки и с трудом поднял его на плечо.

— Есть еще какие-нибудь вещи? — спросила Соан у Нгует.

Та смотрелась в зеркало, поправляя волосы, растрепавшиеся во время сна.

— Больше ничего. Это твой брат? Какая у него бандитская физиономия! Возьми мою кошелку и плащ, да смотри не урони в грязь!

— Машину за нами прислали?. — спросил Тыонг.

— Она дожидается вас на том берегу.

Соан повернулась к хозяйскому сынку и словно наткнулась на его взгляд, приклеившийся к ее телу.

— Скорее, Соан, все лодки уже полны! — крикнул Ка и побежал вперед занимать места.

Хозяйские дети переправились на противоположный берег, машина их скрылась из глаз. Ка и Соан рассмеялись.

— Ну прямо господин уездный начальник, который укололся о колючку! До дому два шага, а им машину подавай! А скряги какие: чемодан им перенес, так хоть бы одно су дали! Да я наперед знал, что скорее сдохнешь, чем от них платы дождешься, просто тебе хотел помочь. А не могла бы ты сегодня зайти домой и остаться переночевать?

— Ты что, с ума сошел? Если хоть немного задержусь, такой крик подымется! Как только приду, тут же надо воду согреть, чтобы им искупаться с дороги. А корм свиньям? Кто его за меня сварит?

— Тьфу! Сдохнуть можно. А ты пошли их к черту да и останься дома на один день!

— Да как же это!

Они шли по дамбе. Несмотря на шум ветра, Соан отчетливо слышала звонкий голос брата.

— Ты бы стащила у них немного риса, а то наши дома голодают.

— Попробуй стащи! Они там все как шакалы.

— Ничего-то ты не умеешь! Ведь свадьба готовится, столы небось будут ломиться от еды. Вот бы мне туда, уж я бы не растерялся! Домой придешь — все сидят голодные, целый день на одной похлебке из отрубей, а мать — та совсем почти не ест, все детям отдает. Когда разгружают рис, я не теряюсь, заберусь в вагон, пырну ножом мешок, все что-нибудь перепадет.

— Смотри, поймают — изобьют!

— Пусть сначала попробуют поймать!

Ка рассмеялся, а Соан только вздохнула. Она знала: не будь Ка, матери с ребятами давно уже нечего было бы есть. Сейчас везде только и говорят о том, что надвигается настоящий голод. Все поняли это сразу же после сбора весеннего урожая. Французы обложили крестьян дополнительным налогом, с каждого мау — по два с половиной центнера. Все и так едва-едва тянули из-за того, что пришлось пожертвовать кукурузой и бобами ради японского джута, а тут еще этот неожиданный налог. Во многих семьях после расчета с помещиком и уплаты налога риса даже на месяц не осталось! Мало-мальски зажиточным, чтобы разделаться с налогами и дотянуть до января-февраля, когда пойдут кукуруза и батат, тоже пришлось из кожи вон лезть. Почти месяц зрел на полях рис, люди едва управились с урожаем, а в селах уже голодно, точно после вражеского набега. Солдаты и чиновники из уезда ходят по полям вместе со старостой и сельской стражей, проверяют, кто сколько засевал земли, и требуют рассчитаться сполна. А когда из села Гань потянулись в уезд длинные вереницы крестьян с коромыслами на плечах, чтобы ссыпать собранный рис в казенные закрома, за ними до самой окраины шли женщины с детьми на руках, шли, обливаясь слезами…

— Да, Соан! — Ка обернулся к сестре и радостно сообщил: — Буйволица тети Дон скоро теленка принесет!

— Это же не ее буйволица, они взяли ее в аренду у Лыу, брата Кунга!

— Будто я не знаю. Лыу и его жена на всех перекрестках трубят, какие они добрые, а тетя Дон с мужем за эту буйволицу бесплатно обрабатывают им и поле и огород. Тоже брат называется! С родным братом хуже чем со скотиной обращается! Но половину теленка все равно тете должны отдать! А знаешь, ее Дау такой крепыш, я с ним нянчился тут как-то, мальчишка — прямо загляденье!

— Ну!

У Соан от холода зуб на зуб не попадал.

— Давай бегом!

— Ты только потише, а то я за тобой не поспею.

Они взялись за руки и побежали по дамбе сквозь холодную ночную темень.

Соан лежала в темноте неподвижно, будто мертвая. И только слезы катились и катились по щекам. От жгучей ненависти и унижения хотелось кричать, бить и крушить все вокруг в безумном исступлении, но она продолжала лежать неподвижно, сцепив зубы, уставившись широко открытыми невидящими глазами в темноту. Потом все мысли в голове смешались, все завертелось и она провалилась в какую-то бездну. Соан закрыла глаза. Сейчас ей хотелось только одного — умереть. Зачем ей теперь жить!

…Когда она вновь открыла глаза, темнота поредела, приближался рассвет. Отрешенный блуждающий взгляд ее упал на чуть выступавшую балку под самой крышей.

Со двора доносились крики петухов. В соседней хижине заворочалась на своей скрипучей кровати тетушка Ден — ей скоро выгонять скотину.

В состоянии какого-то странного полузабытья, точно все это происходило во сне, Соан осторожно поднялась с кровати, прошла в дальний угол, нашарила там несколько обрывков старой веревки, связала их и, встав на табуретку, перекинула один конец через балку. Она двигалась как во сне, почти бессознательно. Вот она закрепила один конец веревки на балке, на другом сделала петлю… Еще минута, и все кончится! Соан накинула петлю на шею и замерла. Потом вдруг быстро сняла ее с себя и оттолкнула. Бросившись на кровать, девушка зарыдала, закрыв лицо ладонями.

— О-о-о! Ка, родной мой! Хюе, Бау…

Она рыдала до изнеможения, а над ней медленно кругами раскачивалась петля.

Нет, она совсем не хотела умирать вот так. Ей было жаль себя, она ведь еще такая молодая, так мало прожила и ничего еще не успела увидеть… Соан хотела жить, жить вместе с мамой, с Ка, с сестренкой Хюе и маленьким Бау, она хотела бродить по своему саду, слушать шорох листьев, купаться на песчаных отмелях Лыонга, работать в поле с односельчанами… Она должна жить, она дождется Мама. Пройдет время, и Мам вернется, они поженятся, у них будут дети!.. Да, Соан очень хотела жить, но сейчас в душе ее ничего не осталось, кроме боли и стыда. О небо! Разве осмелится она когда-нибудь взглянуть в глаза своему любимому! Прощай, Мам, ты никогда больше не увидишь меня!

Соан подняла взгляд на петлю и снова разрыдалась.

Почему мир так несправедливо устроен?! Ведь она такой же человек, как и все, но почему эти мерзавцы вправе распоряжаться ею, приказывать, ругать, издеваться над ней?! Почему они могут наслаждаться жизнью в собственном доме, в семье, а ее оторвали от матери, от родных… Почему они живут в сытости и довольстве, а она и ее близкие всю жизнь голодают и испытывают страх перед завтрашним днем?! Ну погодите, если она покончит с собой, ее неприкаянная душа будет им мстить. Кусок не полезет им в горло, а ночи наполнятся кошмарами! И каждый раз, когда они взглянут друг на друга, перед ними будет маячить ее призрак!

Приближался рассвет, очертания предметов стали отчетливее. Петля перестала качаться и замерла, словно в ожидании… В груди девушки вдруг вспыхнула нестерпимая ненависть. Уже не раздумывая, она вскочила на табурет, накинула на шею петлю и, с силой оттолкнувшись, прыгнула в пустоту. Табурет упал и покатился, кувыркаясь по кирпичному полу.

Ночи в декабре кажутся бесконечными. Серп луны, затерявшийся в бездне ночи, льет чистый свет на сады, растянувшиеся по берегу реки.

Дон проснулась, но не встает, она лежит не шевелясь, чутко прислушиваясь. Слышно, как буйволица переступает ногами в стойле, как, поматывая головой, задевает рогами стенку. Свернувшись калачиком, под боком у Дон тихо посапывает маленький Дау, а рядом на топчане ворочается муж, ему, видно, тоже не спится.

— Послушай-ка, отец… — тихонько позвала его Дон, снова напряженно прислушавшись к звукам, доносящимся из стойла. — Думаю, что это будет либо сегодня ночью, либо завтра к утру.

— А ты что не спишь? — Кунг сел на топчане. — Я сейчас схожу проведаю ее.

— Да, пожалуй, пойди взгляни, как она там. И вот что, разведи-ка огонь, все ей теплее будет.

— Что это? Кажется, самолет летит! Неужто они и по ночам стали летать!

Оба вскочили с постелей. Дон схватила на руки спящего малыша и крепко прижала к себе. Муж выбежал во двор.

Самолет, оглушительно ревя, промчался над самыми крышами. Дон увидела несколько огненных вспышек где-то около моста, и в ту же минуту земля задрожала от взрывов. Дон еще крепче прижала к себе сына, как бы заслоняя его от опасности. Когда раздался взрыв, маленькое тельце вздрогнуло, малыш вскрикнул и, закатившись в плаче, испуганно прижался к матери. В такую темень бомбят! Где-то очень близко. Совсем жизни нет! Рев мотора стал удаляться и наконец затих. Теперь слышны были только тревожные голоса людей, перекликавшихся по всему селу, из конца в конец.

— У моста бомбил! — крикнул Кунг со двора. — Хорошо, что ханойский поезд уже прошел, а то бы немало людей полегло!

Кунг отодвинул плетеный заслон и вошел. Он зажег спичку и засветил лампаду на алтаре.

— Убавь огонь, а то, чего доброго, этот стервятник еще вернется! Просто беда: Ка все ночи проводит около моста, как бы с мальчонкой не случилось чего!

— Он бросал бомбы как попало, так что беспокоиться нечего. Скоро рассветет, все и узнаем.

— У меня все равно на душе неспокойно. А каково сейчас бедной тетушке Муй? Да еще с Соан эта беда приключилась!

Кунг отыскал свой бамбуковый курительный прибор, скатал из табака шарик и глубоко затянулся.

— Ну что за подлая семья! — проговорил он в сердцах, выпуская изо рта дым. — Сыночек весь пошел в отца, такой же кобель! Хорошо еще, что он собирается жениться, то-то они и переполошились — хотят во что бы то ни стало замять эту историю. А так ни за что не отпустили бы домой девчонку. Жена депутата имеет еще наглость орать, что, мол, нет доказательств. Еще Соан окажется виновата! Кровопийцы!

Дон вздохнула:

— Ведь сколько лет мается несчастная девчонка у них! Боюсь, они не оставили мысль вернуть ее к себе. Вот увидишь, пройдет время, шум уляжется и они потребуют Соан назад.

— Пусть только попробуют! Всем миром поднимемся, не дадим девочку в обиду!

— Ты видел, как они жрут? Все кругом думают только о том, как бы не умереть с голоду, а они десятки туш на кухню отправляют!

— А что им, у них всего полно! Ладно, пойду взгляну, как там наша роженица.

Кунг зажег пучок лучины и вышел во двор. Дон тоже не утерпела, положила спящего Дау на кровать и вслед за мужем вышла посмотреть, что делается в стойле.

Буйволица с неестественно раздутым животом беспокойно переминалась в темном стойле, глядя на хозяев широко раскрытыми влажными глазами.

— Дай ей, мать, пока клок соломы, а я схожу приготовлю жмыха.

В бледном свете зимнего вечера Озеро Возвращенного Меча выглядело нереальным, фантастическим. Среди погруженных в сумерки деревьев гулял ветер. Редкие прохожие торопливо шагали куда-то по своим делам. Мелкая рябь на воде отсвечивала тусклым холодным блеском. Ты шел по тротуару нетвердой походкой, окоченевший, терзаемый голодом, и ему казалось, что земля колышется под ногами…

Интересно, вернулась ли Бить? Удалось ли ей сегодня достать что-нибудь на ужин, и стоит ли ему вообще возвращаться домой? Сейчас он для нее лишь обуза, лишний рот, и она вынуждена кормить его, чтобы поддержать жизнь в этом теле, источенном туберкулезом. Может быть, просто броситься в холодные воды озера, и дело с концом!

…Ты остановился в раздумье. Почему, как случилось, что он дошел до такой жизни? Весь его ум, его способности оказались настолько бесполезными, что он не в состоянии заработать и чашки риса? Только еда и одежда, чтобы прикрыть тело, — все остальное сейчас не имеет никакого значения. А все, что он может, — это писать картины…

Грудь жгло, там словно разгорался пожар. Неожиданно все его тело потряс мучительный кашель. Ты отошел в сторону и долго кашлял, согнувшись чуть ли не пополам. Потом, с трудом отдышавшись, вынул платок и вытер губы. Платок окрасился пятнами крови.

…Налетел сильный порыв ветра, и Ты показалось, что сейчас этот ветер оборвет его жизнь, как обрывает он сухие листья с веток. Наклонившись и прикрыв рукой лицо, Ты продолжал идти против ветра. На противоположной стороне улицы засверкал огнями трехэтажный фешенебельный ресторан «Богач». Он высился такой же нагло-самодовольный, как и его глупое название. Ветер доносил оттуда запах жареного мяса и приправ, раздражая обоняние. В воображении Ты возникла тарелка с ароматным рисом, поджарка из говядины с луком и розетки с рыбным соусом, приправленным лимоном и красным перцем. Рот сразу наполнился слюной.

К ресторану подкатила машина, и несколько «богачей» в элегантных, великолепно сшитых пальто вошли в ресторан, сопровождаемые жадными взглядами. Десятки голодных, оборванных людей сидели на тротуаре, уставившись на огромные, то и дело хлопающие стеклянные двери.

Ты свернул на Барабанную и почти столкнулся с Фыонг, Он остановился как вкопанный на обочине тротуара. Остановилась и Фыонг. Она была по-прежнему ослепительно красива. От холода щеки ее порозовели, она предстала перед ним словно прекрасная незнакомка из далекой заснеженной страны. И вдруг лицо ее почему-то стало заволакиваться туманом, но нет, это была она, Фыонг!

— Боже мой, как ты похудел! Куда ты идешь?

Ты почувствовал такой сильный озноб, что у него застучали зубы, он никак не мог унять эту дрожь. Лицо Фыонг вдруг исказилось страхом.

— Что с тобой? Уйдем скорее с перекрестка, здесь сильный ветер. Рикша! Рикша!

Но Ты продолжал стоять на месте, дрожа всем телом. Потом все вокруг заволокло туманом и сознание померкло…

Словно сквозь сон слышал Ты стук передвигаемых стульев, взволнованный голос и чувствовал на лице яркий свет. В его ладонях было что-то горячее, от чего по всему телу разливалось приятное тепло. Очнувшись, Ты увидел, что он сидит в кресле, завернутый в теплое одеяло, с грелкой в руках.

— Ну и напугал же ты меня! — сказала Фыонг. Внезапно взгляд Ты упал на булку, лежавшую в плетеной хлебнице. Он инстинктивно подался вперед, не в силах оторвать взгляд от золотистой корочки.

— Что с тобой?

Ты покачал головой, пытался подняться, но снова упал в кресло.

— Подожди, я сейчас разведу сгущенное молоко!

Фыонг кинулась к буфету и через минуту принесла стакан горячего молока. Ты жадно выпил полстакана. Сознание постепенно прояснялось, окружающие предметы становились отчетливее. Фыонг стояла рядом и молча смотрела ему в лицо, потом вдруг резко отвернулась:

— Как ты мог молчать? Почему не дал знать, что тебе приходится трудно?!

«В чем дело? — размышлял Ты. — Почему она плачет? Стоит ли из-за этого лить слезы!»

— Прости… — с трудом произнес он.

Фыонг смахнула слезы:

— Потерпи немного, я пойду приготовлю что-нибудь горячее. У меня есть помидоры, курица.

— Не стоит, я уже поужинал.

Но Фыонг уже исчезла. Она зажгла примус и принялась мыть, резать, варить…

Ты продолжал молча сидеть за столом. Теперь, когда он окончательно пришел в себя, он с любопытством разглядывал комнату. На стене, над изголовьем кровати, висела его картина, написанная им лет десять назад, — портрет Фыонг. В то время, когда они еще не представляли себе, какие неожиданные повороты подстерегают их на дороге жизни! Тогда они были наивны и неопытны, но чисты и искренни! Десять лет, прошло целых десять лет! И вон те пейзажи, развешанные по стенам, тоже его! Он вдруг вспомнил незнакомую женщину, которая приходила покупать их. Оказывается, она покупала их для Фыонг! Оказывается, Фыонг все эти годы старалась поддержать его как могла! Ты был растроган, и вместе с тем ему стало грустно. Выходит, больше почти никого и не заинтересовали его картины! Впрочем, это лучше, чем если бы эти пейзажи были похоронены в салоне какого-нибудь уездного толстосума или французского губернатора! Что поделаешь!

Фыонг внесла в комнату и поставила на край стола куриное жаркое, миску супу, заправленного томатами и яйцом, большую кастрюлю риса и посуду — две пиалы и две пары палочек. Она подвинула стул и тоже села к столу.

— Поедим вместе!

Ты покачал головой.

— Вместе нельзя. У меня открытый процесс. Стакан, из которого я пил, нужно обдать кипятком…

Фыонг смотрела на него широко раскрытыми глазами, губы ее задрожали, но она сделала над собой усилие и улыбнулась:

— Хорошо, ешь, я отложу для себя отдельно. Теперь ты успокоился?

— Не обращай на меня внимания, Фыонг.

— Ну что ты сидишь точно в гостях?

Фыонг прошла к буфету, взяла еще одну тарелку и отложила себе риса и кусок курицы. Потом пододвинула ему поближе тарелку с дымящимся рисом. О, до чего же хорош этот ни с чем не сравнимый запах! Видно, все ароматы земли и неба, солнечных лучей и дождевых капель соединились в зерне риса, поддерживающего жизнь!

Они ели, посматривая друг на друга, еще не веря, что сидят вместе за одним столом, еще не чувствуя прежней простоты и непринужденности. Ты отложил палочки.

— Спасибо, я сыт. А ты поешь еще.

— Ты говоришь со мной так, словно я стала тебе совсем чужой…

Фыонг грустно улыбнулась и тоже отложила палочки. Она встала, убрала со стола и заварила чай.

— Как ты живешь, Фыонг? — мягко спросил Ты.

— О, все так же! Я по-прежнему жена начальника уезда. Взбалмошная жена человека, который только и печется о том, чтобы выжать из людей побольше денег, вытянуть побольше взяток, и откладывает каждое су, надеясь разбогатеть. Недавно я сама провернула одно дело на черном рынке. Теперь у меня есть свои деньги. Время от времени за мной волочится кто-нибудь, причем ни один из моих поклонников не вызывает у меня ничего, кроме презрения и жалости. Тебе, наверное, все это противно слушать? Но честное слово, я не такая уж плохая!

Фыонг задумчиво смотрела на него:

— Кажется, я никого не любила, кроме тебя…

Она вдруг прижалась лбом к столу и закрыла лицо руками.

— Как мне жаль тебя, бедная моя Фыонг!

Ты не знал, произнес ли он эту фразу вслух или про себя, но Фыонг подняла голову и вскинула на него глаза.

— В какой стадии у тебя болезнь? Какие лекарства тебе нужны? У меня есть знакомый врач, специалист по легочным болезням. Завтра я зайду к тебе, и мы сходим к нему!

Ты покачал головой.

— Не стоит. Мне теперь никакие лекарства не помогут.

— То есть как не стоит! Надо же показаться врачу. Надо же лечиться! Ты должен жить хотя бы ради той женщины, которая любит тебя, ты должен писать картины! Ты живешь все там же, в мансарде? Завтра я приду к тебе.

Ты снова покачал головой.

— Не нужно, Фыонг. Я хотел бы попросить тебя только об одном…

— Хорошо, говори. О чем?

— …Заверни мне, пожалуйста, немного хлеба и еще чего-нибудь из еды, для Бить… И купи у меня несколько картин… Вернее, дай мне сотню-две донгов, а я сам отберу тебе несколько картин, которые я написал в последние годы… Я хочу оставить Бить немного денег…

— О небо! Ну о чем ты говоришь!

— Я очень благодарю тебя за все, но мне бы не хотелось, чтобы ты появлялась у меня. Я пойду, а то уже поздно.

— Ну как ты можешь!.. — Фыонг зарыдала, но тут же взяла себя в руки и поспешно встала.

— Хорошо, хорошо. Я сейчас.

В дверях она остановилась, плечи ее задрожали, и она поспешила уйти.

— Возьми, это тебе, — говорила она, подавая ему кошелку. — Я провожу тебя, посажу на рикшу и вернусь.

— Не стоит. Я не так уж плох, просто сегодня с утра не ел.

— Я пришлю тебе лекарства, ты не должен падать духом. Ты будешь жить и напишешь еще много-много картин!

— Да я и сам был бы не против, — улыбнулся Ты.

Ты доехал до рынка Донгсуан и сошел с трамвая. Эта холодная ночь от синего света фонарей казалась еще темней. Случайные прохожие торопливо пересекали улицу. Но в темноте то тут, то там, на тротуарах, у стен домов Ты замечал какие-то фигуры — живые скелеты, завернутые в старую мешковину, в рваные циновки. Одни стояли, другие медленно брели, вот-вот готовые упасть. И среди этих бродячих призраков прогуливались взад-вперед женщины в длинных платьях, которые появлялись теперь каждый вечер на улицах. Завидев одинокого мужчину, то одна, то другая шла с ним рядом, и все они задавали один и тот же откровенно-наглый вопрос. Да, теперь этот квартал тружеников с наступлением темноты превращался в пристанище проституток!

Ты быстро шел в сторону дома, думая лишь об одном — поскорее увидеть свет в окне под крышей. Бить, наверное, заждалась его. Несчастная, вот уже несколько месяцев ей ни разу не довелось поесть досыта! Она отказывала себе во всем, чтобы только накормить его. Поклюет чуть-чуть и заявляет, что сыта! А последние две недели неизвестно, как она вообще держится: за целый день только две чашки рисового отвара! Ладно, они завтра купят рису сразу месяца на два! Вдали уже показался переулок. Каким гнездышком стала для него теперь эта маленькая комнатка под крышей! Где-то там, в темной ночи, ему светил огонек — его путеводная звезда…

— Лучше отпусти, а то как дам — полетишь в канаву!

— Э-э-э!.. Чего ломаешься…

Послышался удар. Ты обернулся. Какой-то пьяный сидел на тротуаре, а проститутка с разгневанным видом, не оборачиваясь, уходила прочь. Пьяный парень протягивал к ней руки!

— Эй! Эй!

Увидев Ты, он потянулся к нему, словно желая ухватиться за что-то и встать, но ему это не удалось, он таращил красные глаза и, дыша водочным перегаром, вопил:

— Куда спешишь? Слушай, все умрем… все… умрем!

Ты обошел его стороной. Парень поднялся, сделал несколько неверных шагов и снова свалился, подполз к фонарному столбу, обнял его и забормотал что-то себе под нос.

Ты свернул к себе в переулок. Его не оставляло смутное недовольство собой и предчувствие, что сегодня его ожидает какая-то беда оттого, что он вернулся домой слишком поздно.

Дома никого не было. Очаг давно остыл, видимо, Бить надоело его ждать и она отправилась на поиски. А может, пошла занять у кого-нибудь рису.

Ты разжег огонь. В корзине набралось немного риса. Ты поставил на таганок кастрюлю и решил сварить похлебку к приходу Бить.

Когда в очаге заплясали веселые языки пламени, комната преобразилась. Ты пошел в угол, где стояли картины, чтобы отобрать несколько полотен для Фыонг. Он выставил вдоль стены шесть-семь картин и уселся на табурет, внимательно рассматривая каждую.

Понравятся ли они Фыонг? А может, ей далеки все эти пейзажи, все эти лица. Ведь Фыонг жила совершенно в другом мире, среди людей, которых он, Ты, ненавидел и презирал. Почувствует ли Фыонг, глядя на его картины, что здесь каждый штрих отражает его мучительные поиски, его скорбь, его радости. Странно все-таки! Дело, похожее больше на игру — раскрашивание холста, натянутого на раму, — требует от человека всех его душевных сил, всей его жизни. Мало того, оно несет в себе черты цивилизации на протяжении веков.

«Жертву голода», пожалуй, лучше оставить! Вряд ли кто решится повесить такую картину у себя в столовой или в спальне. Ты подошел поближе. Он хорошо помнил тот день. Утром Бить торопливо вбежала в комнату вся в слезах: «У наших дверей умирает человек! У нас не осталось немного похлебки?» Она вылила из кастрюли остатки рисовой жижи в пиалу и кинулась вниз по лестнице. Ты отложил кисть, снял рабочий халат и последовал за ней.

Мужчина лежал на узком тротуаре, у самой стены, положив голову на драную плетеную кошелку. Видимо, прошлой ночью он добрался сюда, но тут силы оставили его, и он, не зная куда деваться, молча улегся у дверей дома, не решаясь позвать на помощь. На первый взгляд мужчине было лет пятьдесят, впрочем, трудно было определить возраст этого человека. Лицо его потемнело, приобрело землистый оттенок, кожа сделалась точно дубленая и плотно, как у мумии, обтянула скулы. Глаза ввалились — не глаза, а словно лишенные век глазные яблоки, нос заострился, а рот странно выдался вперед, обнажив плотно сжатые, казавшиеся огромными зубы. Одет он был в потрепанную коричневую рубаху и такие же штаны — одежда, которую испокон веков носят земледельцы Вьетнама. В свое время это был, вероятно, крепкий, сильный человек, а сейчас перед ними лежал обтянутый кожей скелет. Большие мозолистые руки его, привыкшие к плугу, лопате, серпу, были прижаты к ввалившемуся животу. Бить присела рядом, пытаясь разжать стиснутые зубы несчастного и влить в рот умирающему живительный отвар из пиалы, но все ее усилия оказались напрасными, капли рисовой похлебки стекали с седых усов на асфальт.

…Странно, так поздно, а Бить еще не вернулась! Ты снял кастрюлю с таганка и поставил в теплую золу. Потом вышел на веранду и посмотрел вниз, в переулок. Бить не было видно. Он снова вернулся в комнату, взялся за кисть, чтобы подправить незаконченную картину. Насколько он помнит, такого еще ни разу не было! Ведь они же условились, что Бить будет ждать его дома!

Ты разыскал старую картину, портрет Бить. Раннее утро, она только что проснулась и, полускрытая занавеской, нежится, в постели, задумчиво глядя в окно. Ему самому нравилась эта картина, чистая, нежная, озаренная теплым светом, исходившим от розоватого тела Бить, от ясного неба, окрашенного первыми лучами солнца, льющимися из окна. Все было словно пронизано радостным, ласковым чувством, делавшим эту сценку из будничной жизни возвышенной. Ты написал картину вскоре после того, как Бить перешла к нему, тогда она выглядела совсем не так, как теперь! Ты вздохнул. Теперь на них обоих страшно смотреть, тощие, как два голенастых журавля. Да, с тех пор, как у него начался туберкулез, в этой комнатке поселились одни заботы и нужда. Было стыдно за то, что он не в состоянии обеспечить своей любимой более или менее сносную жизнь. Они жили, испытывая постоянный страх перед завтрашним днем.

Ты присел на табурет, продолжая рассматривать «Жертву голода». Нет, картина слишком пессимистичная и мрачная!.. Вдруг у него мелькнула мысль, от которой все внутри похолодело: «А может, Бить ушла от меня?» Он испуганно бросил взгляд на вешалку и, увидев платье Бить, немного успокоился. Придет же в голову такая нелепость!

…Да, говоря по правде, сейчас он причиняет Бить одни страдания. Если бы он по-настоящему любил ее, он давно нашел бы в себе мужество оставить ее. Ей пришлось отправить своих младших сестер «к родственникам», а по существу, отдать в прислуги, чтобы они не умерли с голоду. Даже подумать страшно! О небо, весь его талант оказался совершенно ненужным и бесполезным!

Где-то возле Восточных ворот послышался стук тележки. Что же она не идет? А вдруг с ней что-нибудь случилось? Военные машины стали все чаще ездить по ночам, французы носятся как угорелые, им на все теперь наплевать! Она могла встретить по дороге и пьяных японских солдат… Он подождет еще немного, и, если она не придет, надо идти искать! Ну что за взбалмошная девчонка! Пусть только явится — он ей покажет! Ушла куда-то и даже соседям ничего не сказала!

Огонь в очаге догорел, порывистый ветер свистел в щелях окна, и вскоре у Ты от холода по всему телу побежали мурашки. Он снова присел у очага, развел огонь, поставил на таганок чайник, да так и остался сидеть на корточках у огня.

…Кажется, Бить! Ты прислушался. Когда же на лестнице явственно послышался торопливый стук деревянных сандалий, все его тревоги, недовольство, раздражение точно ветром сдуло. Он пытался сделать недовольную мину, но при звуке осторожных шагов на веранде не удержался и пошел навстречу Бить. Холодный ветер ворвался в комнату, Ты поспешно втащил Бить и захлопнул за ней дверь.

— Ты давно вернулся? — спросила Бить, подходя к вешалке и стаскивая с головы косынку. — Небось проголодался? Я еще с того конца переулка заметила свет в окне и обрадовалась, а потом забеспокоилась — боялась, опять будешь шуметь. Вот посмотри, как сердце бьется!

Ты отошел и снова присел у очага.

— Да, у меня совсем характер испортился!

— Ничего подобного! — улыбнулась Бить. — Просто когда я увидела свет, то подумала, что сейчас приду, увижу тебя, вот сердце и забилось как бешеное! Даже смешно!

— Ладно, садись погрейся!

Бить села рядом, стряхивая с волос капли ночной росы.

— Ты уже и рисового отвару приготовил для меня! А я хотела забежать купить что-нибудь на ужин, но побоялась, что и так вернусь слишком поздно. Ну ничего. У нас теперь есть немного денег. Завтра я схожу на рынок и куплю всего.

— Вот как?! Неужто правда?

— Конечно! Завтра я постараюсь найти карпа и сварю рассольник из рыбы.

Ты заулыбался и тут же отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Мне бы хотелось тушеной говядины.

— Ну что ж, можно и говядины, подумаешь!.. У меня полно денег. Но что с тобой?

Ты вдруг побледнел. Он только сейчас заметил, что Бить напудрена, что на губах у нее яркая помада. О небо! Куда же она ходила? Ты поднялся, отошел от очага и молча повалился на кровать. Бить бросилась к нему:

— Боже мой, что с тобой?

Он вскочил, схватил ее за плечи и стал яростно трясти. Лицо его исказилось от боли.

— Откуда у тебя деньги? Где ты их достала? — рычал он. — Куда ты ходила?

Расширенные от страха и удивления глаза Бить сверкнули вдруг вызовом, обидой и злостью.

— Ну что ж, избей меня! Можешь даже убить!

Ты уже занес руку, чтобы ударить по этой напудренной щеке, но рука бессильно опустилась, и он вскрикнул. Острая боль, словно ножом, пронзила его грудь. Ты упал на кровать.

— Ты! Родной мой! — Бить обняла его за плечи.

Ты не шевелился, он лежал, уткнув лицо в ладони.

— Прости… — проговорил наконец он. — Ты ни в чем не виновата. Иди поешь, ты ведь голодная. Там в кошелке я кое-что принес тебе.

— Родной… — Бить уронила голову ему на грудь и зарыдала, не в силах больше произнести ни слова.

Ты сел на кровать, ласково погладил Бить по голове. Разве он может ее упрекать. Но как больно, как невыносимо больно все это! В горле комом стояли слезы. Широко раскрытые, сухие, горячие глаза его незряче уставились в пустоту.

Бить подняла голову, утирая слезы:

— Поешь со мной.

— Ты ешь, я уже ужинал.

— Нет, давай посидим рядом, я должна сказать тебе, откуда у нас эти деньги. Я ведь продала твои книги по японской и французской живописи…

Бить отвернулась.

— Ты продала книги?!

Она кивнула.

— Иди к огню, а то холодно. И не сердись на меня.

Едва рассвело, Ты и Бить были уже на ногах. Стрельба прекратилась. На крыше, рядом с окном, возле которого стояла их кровать, щебетали в гнезде ласточки. Где-то вдали вдруг грохнул орудийный залп, немного погодя — еще один, совсем в другой стороне. Странная, тяжелая тишина грозно нависла над городом, который замер в нерешительности: возвращаться ли ему к повседневной жизни или еще рано.

— Кажется, успокоились! — решил Ты, поднимаясь с постели.

— Да, пожалуй.

— Ты побудь дома, я схожу узнаю, что там.

— Куда ты пойдешь! А если они снова начнут стрелять?

— Да нет, теперь уже, кажется, все. Подожди еще немного, а потом тоже можешь идти.

И Ты поспешно вышел на улицу.

Ты заперся у себя в комнате и целиком ушел в работу, позабыв о времени, не различая дня и ночи. Он сразу понял, что картина, которую он задумал, требует большого полотна. Ах, если бы у него была студия, где могло бы поместиться полотно в несколько метров! Но обо всем этом он мог только мечтать. Откуда ему взять такое полотно и краски, и прежде всего откуда у него могла появиться такая мастерская, где поместилась бы картина величиной со стену Дома общины в большой деревне! Не в его же курятнике создавать такое полотно! Ладно, придется довольствоваться обычным форматом. Нельзя забывать, что он всего лишь умирающий с голоду художник в голодающей стране.

Вначале Ты решил все деньги Фыонг оставить Бить, но потом, скрепя сердце, вынужден был выделить больше сотни донгов на свою картину. Бить даже слова не сказала ему, узнав об этой непредвиденной трате. Откровенно говоря, она не очень-то разбиралась в искусстве, но считала эту работой очень важной. За годы, прожитые вместе, Бить узнала, что ему требуется для работы, и сейчас обегала все магазины и припасла все необходимое. К тому же Бить была его постоянной натурщицей, терпеливой, послушной любому его требованию. И в то же время на ней лежали обязанности по дому, обед, стирка, уборка. Правда, на двоих им не так уж много нужно, но все-таки, как и во всякой семье, забот хватало. Чего стоит одной воды принести и подняться по этой лестнице!

Несколько дней Ты провел за мольбертом, писал, закрашивал, снова писал до потемнения в глазах, но голова у него оставалась ясной, светлой, он работал спокойно, уверенно, и каждый день рождал все новые и новые идеи. Ты казалось, что внутри него живет какое-то иное существо и это оно смотрит, мыслит, кладет краски на холст и действует по своему усмотрению, иногда неожиданно для самого Ты. Днем Ты запирал дверь и не открывал никому до прихода Бить. Он даже не знал, что творится в городе, только по утрам пробегал сообщения в газетах, которые приносила ему Бить. До чего же ловко все они сменили тон! Газеты, прежде прославлявшие «национальную революцию» маршала Петэна и политику создания Индокитайского Союза, которую осуществлял генерал-губернатор Деку, сейчас отчаянно поносили французов и превозносили войска Великой Японии, а также «общее процветание Великой Азии»! Если верить сообщениям агентства «Домей цусин», японцы переловили, как лягушат, всех французских генералов, губернаторов Северного, Центрального и Южного Вьетнама и всех провинций от Ханоя до Сайгона. На место правителей-французов императорское правительство Японии уже поставило своих «советников» с японским генерал-губернатором Индокитая во главе.

Утром, как только Бить ушла на рынок, Ты по обыкновению заперся в комнате и приступил к работе. Вариант, над которым он сейчас работал, был уже далеко не первым. Ты писал с огромным напряжением, словно вел упорное сражение на крохотном пространстве перед холстом, натянутым на деревянную раму. Покрыв крупными мазками часть полотна, он отходил как можно дальше и внимательно разглядывал этот уголок картины, ибо в тесной каморке не было возможности охватить взглядом одновременно всю картину. Сегодня у него, кажется, что-то получалось, хотя он еще не добился того, что ему было нужно. Ты считал, что в подлинном произведении искусства нельзя ни добавить, ни убрать даже малейшей детали, каждая из них должна быть на своем месте, и в то же время картина должна отличаться простотой, отсутствием вычурности, быть естественной, как сама жизнь. Он терпеть не мог надуманные композиции, манерность, стремление к чему-то необычному, неестественные тона, словно рожденные в хмельном воображении художника. Свое искусство Ты обращал к людям и старался вызвать у них искреннее чувство. Огонь искусства должен светить людям, а слепая вера, пусть даже и искренняя, не светит, а, наоборот, погружает во тьму, порабощает душу зрителя. Бездушное кокетничание мертвит искусство, оно пагубно и фальшиво, и художник, вставший на этот путь, обрекает себя на жизнь, полную фальши, он обманывает общество, выдает пустоту за нечто значимое и тем самым отравляет души…

Ты неутомимо писал все утро, иногда он вдруг останавливался и улыбался каким-то своим мыслям. Что это он сегодня так расфилософствовался? А с картиной у него пока еще не все клеится… Увлеченный работой, Ты не слышал, как кто-то поднялся по лестнице, и обернулся только тогда когда раздался стук в дверь. Он, как обычно, притаился и решил переждать, пока гость не уйдет. Он привык избегать нежданных визитов, и, хотя друзья наверняка знали, что Ты дома, они не обижались, зная характер приятеля. Ну а люди незнакомые просто уходили ни с чем.

— Ты, это Хоанг, я к вам на минутку! — послышался голос из-за двери.

Ты немного растерялся. Хоанг был молодым художником, еще не закончившим училище. Он очень любил картины Ты и явно следовал его путем. Но последнее время он стал приносить ему газеты «За спасение Родины» и «Знамя освобождения». Ты догадывался, что паренек является членом фронта Вьетминь или, во всяком случае, как-то связан с ним.

— Вы дома? — переспросил Хоанг.

— Да, — отозвался Ты, отложил кисть и пошел открывать дверь.

— Ах, вы работаете!

Молодой художник весело поздоровался с Ты и вошел в комнату. С ним был молодой человек лет двадцати трех, в кепке, с загорелым обветренным лицом. Друг Хоанга внимательно, с любопытством посмотрел на Ты, улыбаясь как-то по-детски, что совсем не вязалось с его мужественными чертами.

— Входите.

Едва переступив порог, друзья подошли к мольберту. Ты не очень любил, когда рассматривали его незаконченные полотна.

— Это вы сейчас пишете?

— Да… но это еще так… не закончено. Хотите чаю? — И чтобы перевести разговор, спросил: — А что, разве училище закрыли?

— После переворота не было никаких объявлений, но ученики сами разъехались кто куда, одни остались в Ханое, другие вернулись в провинции.

— Твой друг, наверное, тоже из училища?

— Нет. Простите, я забыл представить его вам, это Ким, мой бывший одноклассник. Недавно мы с ним снова встретились, и выяснилось, что мы к тому же еще и единомышленники.

Ким с улыбкой посмотрел на Хоанга, а тот продолжал как ни в чем не бывало:

— Я рассказывал ему о ваших картинах, и он захотел посмотреть на них, а кстати поговорить еще об одном деле.

— Да, — кивнул Ким.

Ты обратил внимание на то, что голос у Кима странно высокий, такой же детский, как и улыбка.

— Вы, верно, уже догадались, — продолжал Ким, — что я из Вьетминя. Мы хотели попросить вас написать плакат, призывающий поддерживать Вьетминь. Потом мы его размножим и расклеим повсюду.

— А что я должен изобразить?

— Ну, это целиком зависит от вас. Смысл плаката — призыв поддержать Вьетминь в борьбе против японцев, в борьбе за спасение родины. Печатать плакат будем литографским способом, типография у нас самая что ни на есть примитивная, — Ким улыбнулся, — поэтому просьба — сделайте его как можно проще. Главное — чтобы было красное знамя с золотой звездой, ну и хорошо бы фигуру партизана.

Ты задумчиво склонил голову:

— А как одеты партизаны? Если, скажем, я нарисую его вот в такой кепке, подойдет?

— Конечно! Партизаны одеваются, как все жители, и носят самое разное оружие и даже старинные кремневые самодельные ружья. Да вы, наверное, еще не знаете, что среди нас есть и женщины. Одеты они так же просто, только у пояса патронташ, а винтовка на ремне. А еще у них обычно есть матерчатая сумка для одежды и всякой мелочи. Иногда партизаны вооружены автоматами или даже легкими пулеметами.

— А как они выглядят, эти автоматы и пулеметы?

Ким взял карандаш и на клочке бумаги кое-как изобразил неизвестные Ты виды оружия.

— Когда же вам нужен этот плакат? — спросил Ты.

— Чем раньше, тем лучше.

— Через три-четыре дня устроит?

— Отлично! Вы дайте знать, когда плакат будет готов, Хоанг зайдет за ним.

Ким подошел к мольберту и долго молча смотрел на неоконченную картину. Хоанг тоже стал внимательно разглядывать полотно.

— Ну как? — спросил Ты. — Ведь это только предварительный набросок, многое еще будет переделываться.

— Здорово, — ответил Хоанг.

— Жаль, что нельзя ее размножить, — добавил Ким. — А здесь вы, наверно, изобразите партизан?

Ты улыбнулся:

— Да нет, я ведь даже не представляю себе их! Да, расскажите мне, что интересного произошло за последние дни.

— Самое интересное, пожалуй, это то, что мы сумели захватить оружие, — улыбнулся Ким. — Пост Бан, например, ребята взяли, переодевшись японцами. Когда они подошли к посту и предложили сдаваться, у начальника поста от страха душа в пятки ушла. Им тут же открыли ворота, а когда выяснилось, что это бойцы Вьетминя, было уже поздно. Тогда мы порядком разжились оружием! А иногда во время перестрелки между японцами и французами вьетнамские солдаты убегали с поля боя и бросали оружие в озера или приносили его нам. Теперь по стране можно свободно передвигаться: тайная полиция вся разбежалась! А местное начальство без французов точно змея без головы… По-моему, кто-то поднимается по лестнице!

Ты прислушался:

— Это жена вернулась с рынка.

— Ну, нам пора. Не будем вам мешать.

После новогодних праздников прошло уже более двух месяцев, а Фыонг все еще оставалась в Ханое, несмотря на то, что «он» писал ей бесконечные письма и даже посылал за ней человека. Но разве могла она теперь вернуться туда?! «Я не хочу возвращаться, — отвечала она ему. — У тебя в уезде кругом трупы, мне страшно жить там!» В общем, так это и было.

В Ханое тоже, разумеется, умирали с голоду, но все же здесь было многолюднее, а потому не так страшно. В уезде же и в обычное-то время можно было подохнуть со скуки, а теперь просто страшно — куда ни пойдешь, всюду одни мертвецы на дорогах. Была и еще причина, почему ей не хотелось возвращаться к мужу: он ей окончательно опротивел, опротивел до того, что даже в мыслях она не могла обращаться к нему на «ты». А теперь, после «переворота», совершенного японцами, у нее была еще более веская причина для того, чтобы оставаться в Ханое: «Ехать в уезд в такое смутное время, чтобы меня там прирезали!» И она продолжала жить у себя в маленьком тихом переулке.

В последнем письме мужа звучала уже неприкрытая угроза: «Смотри, мне все известно. Пока я не хочу принимать мер, чтобы не компрометировать родителей». Фыонг сидела перед чистым листом бумаги, писать не хотелось — настолько все было противно. К тому же они с Ханг условились сходить сегодня утром послушать ее игру и игру ее подруги. Вот кто счастливый человек! Ладно, надо написать это письмо и отделаться. «Я тебе уже не раз объясняла, что вернуться в уезд не могу. Делай что хочешь!» — быстро написала она. Вот так! Фыонг улыбнулась, бросила перо на стол и принялась за туалет.

Укладывая волосы перед зеркалом, она продолжала свой мысленный разговор с мужем. Ну до чего же он ей противен! Кажется, достаточно ему прикоснуться к ней, и Фыонг хочется тут же пойти смыть след от этого прикосновения. Раньше, когда у нее были романы, ей порой даже становилось жаль мужа. Но конечно, ни о какой любви к нему не могло быть и речи. И он отлично знал это. Так почему же он все-таки настаивает на своих правах? Нет любви — так незачем лгать друг другу! Сейчас Фыонг не испытывала никаких угрызений совести. Перебирая в памяти годы, прожитые совместно, она не чувствовала ничего, кроме отвращения к мужу и к самой себе. Почему это люди, окружающие ее, считают естественным, что этот человек распоряжается ею, как своею собственностью! Даже родители Фыонг не видят в этом ничего дурного. Пожизненное право, и никого не интересует ее воля, ее желание! Выходит, замужество — это пожизненное заключение! И что бы она ни предпринимала, ей не вырваться из этой тюрьмы, ибо она прекрасно понимает: перед законным правом мужа она бессильна. Тем более что в руках у мужа — власть. Он мог шутя смешать ее с грязью, и все вокруг, в том числе и ее родители, считали бы его правым. Ему достаточно было напечатать в газете всего несколько строк, к примеру что он снимает с себя ответственность за поступки Фыонг, и этого было бы вполне достаточно, чтобы в глазах людей ее круга, или, как их называли в столице, «людей с положением», она стала отверженной. Если он не захочет дать ей развод, она ничего не сможет сделать. Она хорошо помнит тот случай, когда Мон арестовал учительницу уездной школы, а потом еще несколько человек. В тот вечер она приехала из Ханоя часов в девять вечера. И едва переступила порог уездного управления, как из расположенного по соседству военного поста донеслись глухие удары, крики и высокий, похожий на визг, голос мужа: «Говори! С кем была связана? Кому передавала деньги? Скажешь?..» Потом снова эти ужасные звуки ударов. Фыонг, замерев от ужаса, проскочила мимо поста в здание управления. А ведь он занимался этим все годы, пока они жили вместе, и прежде она не обращала на это внимания! С той поры каждый раз, когда муж начинал расспрашивать ее о чем-нибудь, в ушах у нее невольно звучали те слова: «Говори!.. Говори!.. Скажешь?» Счастье еще, что у них не было детей. Хоть здесь она оказалась достаточно разумной. Ведь если бы у нее был ребенок, который походил бы на отца чертами лица, характером, она сейчас, наверное, возненавидела бы собственное дитя! Да, это счастье! Несмотря на все упреки мужа, ей все-таки удалось избежать ребенка. Пожалуйста, говорила она мужу, пусть он заводит себе ребенка от кого угодно, она не возражает!

Стоя перед зеркалом, Фыонг продолжала приводить себя в порядок, как вдруг в дверь постучали и дверная ручка повернулась.

— Ханг? Входи, дверь открыта!

Фыонг улыбнулась. Неприятные мысли разом вылетели из головы.

— Взгляни, Ханг, как тебе нравится этот свитер?

Фыонг повернулась вполоборота, с довольным видом разглядывая в зеркале свою обтянутую шерстяным свитером стройную фигуру, высокую девичью грудь. Этот свитер делал ее чем-то похожей на мальчишку, он явно молодил ее и очень шел ей.

Ханг только покачала головой за ее спиной:

— А ты не думаешь о том, что станут говорить люди?

— Чего мне бояться, пусть себе говорят!

— Тогда я молчу. Да, ты, наверное, еще ничего не знаешь! Сегодня весь город переполошился!

— Что там еще произошло? — Фыонг подвела брови и повернулась к Ханг. — Ну, вот и все. Ты завтракала? Садись поешь со мной.

Сестры сели за стол. Маленькими кусочками откусывая бисквит, Ханг внимательно рассматривала сестру:

— Знаешь, Фыонг, у нас сегодня не будет никакого концерта.

— Вот тебе на! Почему?

— Какие уж тут концерты! Сегодня все идут разрушать памятники в скверах.

— Какие еще памятники?

— Французские! Только памятник Пастеру не тронут, а всех этих генерал-губернаторов и губернаторов сегодня непременно уничтожат! На что они нам, это же позор нашей страны! Я после завтрака тоже туда пойду.

— Пойдешь разрушать памятники?

— Нет, на демонстрацию. В десять часов ханойские студенты собираются у общежития и с национальным флагом пройдут по улицам в знак того, что они приветствуют независимость!

— Тоже мне независимость! Китайцы смеются, французы плачут, японцы в тревоге, а наши независимые аннамиты подыхают с голоду…

— Как ты можешь такое говорить?

У Ханг от обиды на глаза навернулись слезы. Фыонг примирительно улыбнулась:

— Люди так говорят. А что, разве не правда?

— Что же ты предлагаешь? Сидеть сложа руки и ждать?

— Я ведь ничего не говорю. Иди куда хочешь. Но тебе не мешает быть поосторожней. Лучше не связываться.

— Да, сейчас такая заваруха! Я как-то шла по Чангтиен, смотрю, японская военная полиция оцепила гостиницы, забирают французов. Мадам ревут, цепляются за своих мужей, но японцев не очень-то растрогаешь, они словно каменные. На улице Зялонг хулиганье начало грабить французские виллы.

— Вот-вот, я об этом и говорю!

— На днях японцы явились и к нам в общежитие, потребовали, чтобы мы вывесили японское знамя. Но мы и не подумали. Повесили вьетнамское, желтое. Во всех газетах пишут, что необходимо в учреждениях заменить французских служащих вьетнамцами, требуют предоставить независимость стране.

Ханг замолчала, глядя на сестру блестящими глазами. У нее даже щеки раскраснелись от волнения.

«Сестренка совсем стала взрослой, — подумала Фыонг. — Расцвела. Интересно, была ли она уже влюблена?»

А Ханг смущенно молчала, точно не решаясь сказать что-то.

— Ну, что у тебя еще?

— Мне кажется…

— Что?

— Понимаешь, люди умирают с голоду, а мы живем… Мне как-то не по себе… Ну, я пойду, а то уже поздно.

Ханг встала из-за стола.

— Приходи днем, пообедаем вместе.

— Не знаю. Дел масса, одно цепляется за другое, не могу даже сказать, сумею ли выбраться. Ты лучше не жди.

— Ну что ж, твое дело. Можешь идти куда хочешь!

Фыонг вспыхнула. Ей вдруг почему-то стало грустно. Конечно, сестренка права. Но ей-то легко говорить, попробовала бы она побыть в ее шкуре! Все отвернулись от нее, даже собственная сестра! Волны жизни прибили ее лодку к пустынному берегу, она осталась в полном одиночестве.

Ханг молча направилась к двери. Фыонг продолжала сидеть, не глядя на нее.

— Фыонг… — робко позвала Ханг.

Фыонг молчала.

— Я чуть не забыла. Тоан просил передать тебе записку.

— Оставь ее там.

И тут только Фыонг очнулась:

— Тоан? Твой учитель музыки? Какую записку?

Но Ханг уже была за дверью.

И зачем это учителю музыки понадобилось писать ей записки? Все еще сердитая на сестру, Фыонг подошла к дивану, взяла конверт и пробежала записку.

— Ханг! Ханг!

Фыонг распахнула окно и стала кричать вслед сестре, но велосипед Ханг уже скрылся из виду. Фыонг, побледнев, опустилась на диван и снова принялась перечитывать прыгающие строчки коротенькой записки.

Листья казуарины, росшей на кладбище, неподвижно застыли, словно повисли в дождевой пыли. Фыонг шла среди могильных холмов по тропинке, вымощенной кирпичом. С тонкого резинового плаща, накинутого на плечи, струйками стекала вода. Тропинка кончилась, и в конце кладбища, почти у границы рисового поля, Фыонг увидела несколько свежих могил… Она остановилась, не зная, как лучше пройти к ним.

По-видимому, это где-то здесь. Фыонг наклонилась над промокшими, выпачканными в земле венками и стала читать размытые дождем надписи на лентах. «С почтением чтим память души усопшего…» Это не то. «С почтением чтим…» Нет. «Скорбим о ней…» Наверное, вон та! На свежем холмике в самом конце ряда лежал одинокий венок. Написанные фиолетовыми чернилами буквы расплылись, так что Фыонг едва прочла: «Прощай, Ле Ты!» Так вот где ты лежишь!..

Фыонг машинально опустилась на землю. Ты, родной мой, я так виновата перед тобой!.. Видишь, я пришла к тебе, твоя Фыонг!.. Фыонг зарыдала, уткнув лицо в ладони…

Почему тебя больше нет, почему ты лежишь в земле, а я сижу здесь, под этим небом! Бедный ты мой, несчастный! Как же все это случилось!..

…Дождевая пыль пропитала волосы, Фыонг надела на голову косынку. Она неподвижно стояла перед могилой, погрузившись в горестные мысли. Потом, вспомнив, вынула из плетеной сумочки пачку благовонных палочек, зажгла их и старательно воткнула одну за другой в землю. Над могилой поплыли серые струйки. Фыонг поднялась, сложила ладони перед грудью и, отдавая последнюю дань другу, потрясла ими. Прими мой прощальный привет, Ты! Слезы бежали по ее щекам. Разве могла она предполагать, что все так кончится! Теперь уже ничего не возвратить, и Ты не воскреснет… Фыонг закрыла лицо руками и снова разрыдалась.

Кладбище хранило мертвую тишину, вокруг Фыонг не было ни души, одни серые могилы. Фыонг вдруг стало жутко. Благовонные палочки почти догорели. Фыонг оглянулась, поспешно вытерла слезы и пошла к выходу. Выйдя за ворота, она достала из сумочки зеркальце, поправила волосы и, увидев, что у нее глаза покраснели от слез, надела темные очки.

Наступил март, а ночи еще были холодные. Неосвещенные вагоны железнодорожного состава бежали по рельсам, постукивая на стыках, в мертвенном свете тусклой луны. Маму пришлось ехать в тамбуре вагона четвертого класса, потому что вагон был забит до отказа и все везли корзины, кошелки, коромысла. Время от времени холодный ветер бросал в лицо Маму капли дождя, но он не замечал этого и не отрываясь смотрел на знакомые просторные поля за окном. Почти у самого полотна дороги мелькали крохотные поселки, и тогда стук колес становился громче, усиливаясь среди крытых соломой лачуг, в окнах которых мерцали тусклые огоньки лампешек. А поезд все катил и катил сквозь ночь. Мама вдруг поразила молчание, которое царило в вагоне, хотя он был набит так, что яблоку негде было упасть. Даже во время остановок, когда одни протискивались к выходу, а другие молча, яростно атаковали подножку, не было произнесено ни единого слова, точно эти люди были немые — они молча толкали друг друга в темноте, молча боролись за место. До чего печальна эта ночь — ночь его возвращения домой!..

Странное дело, всего несколько дней назад Мам находился в лагере где-то в глухих лесах, а сейчас вот едет в поезде, и еще немного — он услышит знакомый плеск волн Лыонга. Раскачиваясь в темном вагоне, Мам вдруг отчетливо вспомнил тот день, когда им удалось бежать. С утра он с несколькими ребятами ушел в лес за дровами, а когда они возвратились, то увидели, что губернатор провинции и начальник лагеря стоят, окруженные заключенными. Впереди всех — Лыонг, выборный от заключенных, в рубашке и коротких штанах, что-то раздраженно доказывает, яростно жестикулируя. Кольцо заключенных постепенно все теснее сжимается вокруг европейцев. Потом Мам издали увидел, как Лыонг вдруг взмахнул худыми руками и упал, а из рядов заключенных кто-то кинулся на губернатора и повалил его на землю. Все смешалось. Мам отбросил вязанку дров, успев только подумать: «Наверное, сорвалось!» И как бы в ответ со всех сторожевых вышек загремели выстрелы. Толпа заключенных кинулась к воротам, потом, словно прорвав плотину, они врассыпную бросились по окрестным холмам и полям к лесу. Мам с ребятами тоже побежал. Над головой засвистели пули. Винтовочные выстрелы гремели но переставая, но часовые-вьетнамцы стреляли, видно, больше в воздух, и через несколько минут лагерь опустел.

До чего же обидно! Мам даже топнул ногой. Обидно за тех ребят, которые так бессмысленно погибли в тот день. Не получилось у них ни восстания, ни побега. А ведь победа была уже почти в их руках, но все сорвалось… После японского переворота солдаты — и вьетнамцы и французы — стали постепенно разбегаться из лагеря. Перепуганный начальник лагеря стал приходить в бараки, теперь он заговорил с заключенными совсем другим языком. Многие предлагали покончить разом со всеми, но товарищи из руководства все тянули, не давая определенного ответа. Все не могли решить, что лучше — устроить восстание и захватить лагерь или организовать массовый побег. Пока они готовились, из провинции неожиданно приехал губернатор для переговоров с заключенными. В первый раз они ни о чем не договорились, тогда он пришел снова. И вот, когда, казалось, вот-вот они договорятся, все неожиданно сорвалось. Такая обида!

Распухшие ноги гудели от усталости. Мам уселся на пол тамбура, спустив ноги на подножку. Под мерный перестук колес хорошо думалось. Интересно, где он найдет пристанище? Ребята из лагеря разбежались кто куда, лишь бы поскорее скрыться от охранников, потом они встречались в лесу, собирались группами и вместе продолжали путь. Попутчиками Мама стали Мок из Хайфона и бонза Нанг из Хайзыонга, а позже к ним присоединился еще ханоец Дык. Бежали кто в чем был, захватить одежду в лагере не удалось. Хорошо еще, что у Нанга оказался десяток донгов — ему недавно прислали деньги из дому — да у кого-то нашлась коробка спичек.

…Дни, которые им пришлось провести в лесу, верно, никогда не изгладятся из памяти! Лес точно издевался над ними. Утром они вышли из небольшой горной деревушки, шагали бодро, преодолевали бесчисленные кручи, чащобы, а часам к четырем вышли опять к тем же домам на сваях!.. Кого только им не приходилось встречать в пути: и обезьян, и питонов, и тигров… По ночам, лежа в каком-нибудь шалаше, оставленном местными жителями на дереве, и слушая протяжные вопли лани, Мам испытывал такую тоску, что у него все переворачивалось внутри. Но мучительнее всего были голод и страх при приближении к населенным пунктам. Несколько раз они, отчаявшись, шли в деревни и просили что-нибудь поесть… Однажды забрались на чье-то поле и решили поживиться овощами. В другой раз целый вечер просидели в какой-то расселине, по которой протекал ручей, и, дрожа от холода, прислушивались к стуку водяной крупорушки. Когда стемнело, они пошли на этот звук, надеясь добыть рису. Дык приготовил даже «мешок» — снял с себя шаровары и связал концы штанин. Но едва в темноте показалась крупорушка, как послышался собачий лай и тут же из ближайшего дома вышли люди с факелами. Мам с товарищами снова спрятался в кустах. Несколько человек — видно, они были из народности тхай — подошли к крупорушке и вычерпали ее содержимое. Беглецы старались избегать больших многолюдных поселков, и все же несколько раз их чуть было не схватили. Впервые это случилось, когда они вышли из леса и перед ними раскинулся простор рисовых полей. Они шли счастливые, радостно смотрели по сторонам и вдруг нос к носу столкнулись со старостой, который шел в сопровождении сельских стражников с ружьями на плечах. Беглецы тут же свернули с дороги и бросились бежать к лесу, не обращая внимания на крики старосты и выстрелы. В другой раз, когда они подошли к большому селу, придумали маскировку — каждый собрал по вязанке хворосту и так, с вязанками, они подошли к деревне. Нагнав стражника, у которого не оказалось оружия, они прошли по деревне, болтая с ним о том о сем, и тут неожиданно увидели в каком-то дворе двоих связанных мужчин. Неизвестно, были ли это такие же беглецы из лагеря или еще кто-нибудь, но друзья примолкли и, как только миновали деревню, побросали свои вязанки и исчезли в лесу… Был еще комичный случай: однажды, спускаясь вдоль речушки, они вдруг увидели, как впереди зашевелился куст. Они спрятались на берегу и стали наблюдать за кустом. Тот все шевелился, ветки наклонялись то вправо, то влево. Наконец Мок не выдержал, осторожно подобрался поближе и расхохотался: куст шевелился, потому что его ветви свисали в воду, а как раз под ним был небольшой водоворот.

Дни проходили за днями, ребята заметно осунулись, волосы у них отросли, одежда превратилась в лохмотья и держалась лишь на бечевках из лыка. Горная речушка, вдоль которой они спускались, стала заметно полноводнее. Путь им не раз преграждали потоки, которые стремительно неслись с гор, и по тому, как изменялось их течение, чувствовалось приближение долины. Наконец как-то к вечеру они вышли к рисовым полям. Они смотрели на зелень полей и все не могли насмотреться. На другом берегу они увидели двух женщин из народности мыонг в черных шароварах и длинных платьях, волосы у них были собраны в узел на затылке, женщины стирали. «Смотрите!» — шепнул Нанг. Но высунуться из кустов они все-таки побоялись. Так и шли, прячась за кустами, вдоль берега. Потом щи еще попадались группы женщин, одетых так же, как и те две, одни рушили рис, другие несли воду. Женщины эти казались им неземными существами, какими-то феями. Деревни стали попадаться чаще, дома стали больше. У жителей удалось узнать, что они где-то на подходе к провинциям Сонла и Футхо. В какой-то деревне купили, рису, кукурузы, жители рассказали, что французы, удирая отсюда, начисто обобрали крестьян, так что, к сожалению, они не могут помочь «ребятам». Услышав слово, «ребята», они едва сдержали слезы. Эту ночь они впервые провели под крышей, а на дорогу им дали несколько комков клейкого риса.

На следующий день, когда они немного отошли от деревни, Мок почувствовал резь в животе, такую острую, что то и дело бессильно опускался на землю, обливаясь холодным потом и сплевывая темную слюну. «Если это кровотечение, дело плохо!» — тихонько сказал Дык Маму. Они тронулись дальше, поддерживая Мока, пока не приблизились к перевалу. Дорога здесь круто забирала вверх. Взглянув на нее, Мок покачал головой: «Оставьте меня здесь, идите дальше одни!» Но никто из них не решился оставить товарища. Пока обсуждали, что делать дальше, с перевала спустились трое парней в беретах, в синих шароварах, с плотницким инструментом в плетеных кошелках. Незнакомцы уселись неподалеку от них на землю и приготовились поесть.

— А что, ребята, соли не найдется? — Нанг подошел к парням.

— Найдется, — ответил один из них.

Он вынул из кошелки соль и протянул Нангу пригоршню.

— Большое вам спасибо!

— Не за что, люди в пути должны помогать друг другу.

Незнакомцы поели и двинулись в путь.

Когда они поравнялись с Дыком, тот проводил их внимательным взглядом и пробормотал: «Что-то подозрительны мне эти плотники!» Потом быстро вскочил и бросился вдогонку, крича: «Постойте, постойте!» Мам и Нанг побежали следом. Незнакомцы остановились.

— Ребята, вы случаем не из лагеря? — спросил Док, который подбежал первым.

— Из какого лагеря! Плотники мы, не видишь, что ли!

— Что-то личности мне ваши знакомы. Вы в Сонла случайно не были? Кхая и Сонга не знаете ли?

— А вы откуда?

Дык назвал свой лагерь, и «плотники» возбужденно зашумели:

— Неужели оттуда? Значит, ваш лагерь тоже разбежался? В вас стреляли? Убитые были?

Наконец Дык спросил:

— Как там дорога?

— Скоро будет пост Ванг, потом, как пройдете перевал, дорога идет по равнине, тут уж совсем легко, села будут чаще попадаться, уже не страшно.

— Ну ладно, идите, а нам еще отдохнуть нужно.

Они попрощались. Трое друзей вернулись к Моку.

— Да мы уже почти пришли, оставьте меня здесь, а сами идите дальше, не задерживайтесь, — уговаривал их Мок.

— Нет, нам нужно разделиться, — сказал Мам. — Дык с Нангом пусть идут, а я останусь с Моком. Станет ему полегче — тронемся дальше, а если будет хуже, вернемся с ним в деревню, а я потом доберусь до дому один.

— Ну что ж, пожалуй, ты прав, — согласился Дык. — Придете в Ханой, разыщите переулок Кхамтиен и дом, о котором я вам говорил. А я постараюсь к вашему приходу уже связаться с организацией.

Нанг достал деньги и, разделив их поровну, половину отдал Маму.

Когда двое друзей уже почти скрылись из глаз, Мок принялся ворчать:

— И чего ты остался? Тоже называется революционер! Жалость проявил!..

— Да ну тебя. Давай-ка лучше вскипятим воды, сварим чего-нибудь поесть. А то у меня живот подвело.

Мам усадил друга под дерево, а сам сходил с бамбуковым ведром за водой и, набрав сухих веток, разжег костер.

…Спустя три дня Мам довел друга до уезда Чуангха. На пароме они молча сидели среди пассажиров, похожие на двух нищих бродяг — оборванные, с желтыми изможденными лицами; на них было страшно смотреть. Так же молча сошли они на берег и, только отойдя на порядочное расстояние от берега, Мок остановился:

— Все. Дальше доберусь сам. Теперь уж не помру. А ты поезжай в Ханой, разыщи Дыка. Потом, наверное, вернешься к себе в Хайзыонг?

— Ага… А ты теперь куда думаешь податься?

— К сестре, в Виньиен. Здесь недалеко. Поживу у нее несколько дней, подлечусь, тогда будет видно. Наверно, поеду в Хайфон, разыщу Гай.

— Держи деньги, они тебе пригодятся.

— Зачем они мне, теперь уж мне недалеко до своих!

После долгих препирательств они согласились поделить деньги поровну, и Мам чуть не силой сунул Моку три бумажки.

— Ну, прощай! — На исхудавшем лице Мока, казалось, жили одни глаза. Он улыбнулся: — Когда-нибудь встретимся.

Мам зашагал по шоссе на Шонтай, оставив друга в придорожной чайной…

…Где он сейчас? Удалось ли ему разыскать свою сестру? Вон ведь сколько сейчас людей мрет от голода!.. Мам вздохнул.

Паровоз издал протяжный свисток. Скоро Хайзыонг. Как они там, в деревне? Кто уцелел, кого уже нет в живых? Жив ли старик Ты Гать? Мам высунулся наружу, держась за железные поручни.

Поезд подошел к вокзалу. Сойдя на едва освещенный перрон, Мам стал быстро пробираться в толпе пассажиров к контролеру у выхода из вокзала. К счастью, на нем были довольно приличные рубашка и шаровары, которые не так давно прислала Дыку жена, и контролер не обратил на него внимания.

Улицы маленького уездного центра были почти безлюдны, дома наглухо закрыты, и так же, как в Ханое, а может быть и чаще, встречались голодные бродяги из дальних и ближних деревень. Они лежали под навесами крыш, сидели, прислонившись к фонарным столбам, ослабевшие, бессильно уронив голову на грудь, либо брели спотыкаясь по улицам, сами не ведая куда. На них было жутко смотреть — ожившие скелеты, с запавшими глазами. Порой кто-нибудь падал прямо на тротуар или на проезжую часть улицы и конвульсивно дергался, издавая глухие стоны, тыкаясь головой в землю, царапая ее руками, словно желая зарыться в нее… Мам шел сквозь этот ад, стиснув зубы, сжав кулаки, налитые свинцовой тяжестью.

Утро, немое, беззвучное, пришло на берега Лыонга. Не было слышно ни лая собак, ни щебета птиц, даже ветер улегся. Сверху холодные тучи непрерывно сеяли густую дождевую пыль, которая скрывала все.

На тропинке появилась девушка, она с трудом передвигала ноги, жалкие лохмотья едва прикрывали тело. Время от времени она останавливалась, чтобы отдышаться, и раскрывала висевшую на плече плетеную кошелку, чтобы еще раз взглянуть на рис, смешанный с землей. Лицо ее с выдавшимися, обтянутыми кожей скулами сводила судорога, губы кривились, обнажая в страшном и жалком оскале зубы. И тут же, точно испугавшись чего-то, девушка вздрагивала, прижимала к груди кошелку и тревожно озиралась, а потом снова продолжала свой путь в густой пелене дождя, едва переставляя худые и тонкие, словно тростинки, закоченевшие ноги…

Впереди, над зарослями камыша, показалась старая соломенная крыша. Теперь уже дома! Соан остановилась, оглянулась в надежде увидеть брата, но вокруг было безлюдно… Этой ночью она думала, что уже больше не увидится с братом. В темноте гремели выстрелы, сверкало пламя, но сотни людей, не обращая внимания на пули, топча друг друга, как безумные, лезли к японским грузовикам с мешками риса… Кто знает, сколько погибло тогда на переправе под пулями охранников, сколько было задавлено!.. Этот рис, что ей удалось добыть, они с братом сумеют растянуть на несколько дней… Интересно, пройдет ли еще сегодня ночью через их мост хоть один состав или колонна автомашин с рисом? Соан крепче прижала к себе драгоценную ношу. Спутанные волосы падали ей на лицо, она медленно приближалась к дому. Перед глазами плыл желтый туман…

На закате, как и сотни лет назад, медленно плыл колокольный звон пагоды Нгай. Только в этот вечер звуки колокола казались почему-то особенно печальными. Они лились, протяжные, щемящие, и уплывали к далеким холмам, погружавшимся в вечерний сумрак…

При этих звуках Куен крепче прижала под мышкой нон и зашагала быстрей мимо раскачивавшихся под ветром сосен.

Когда она подходила к пагоде, уже совсем стемнело. Девушка отодвинула плетеный притвор у входа и вошла во двор. Пагода стояла погруженная в тишину, Куен почувствовала чуть слышный запах мелии… В храме однообразно зазвучал мо, отбивая ритм молитвы.

Из кухни во двор вышел Хьеу — узнать, кто пришел.

— Никак, Шау пришла? — тихо спросил старик, в его голосе слышалась радость. — Что тебя так долго не было? Мы уже который день оставляем тебе по вечерам ужин. Наша настоятельница беспокоиться начала. Только что опять спрашивала о тебе.

— Есть что-нибудь для меня?

— А как же. Давай сюда кошелку.

— Кто был на этот раз?

— Та же женщина, что приходила на Новый год.

— А-а, знаю…

Рынок Ша, расположенный у самого подножия гор, не отличался величиной, однако прежде здесь всегда было весело и многолюдно. У развилки шоссе начинались плантации старого француза, хозяина копей Даокхе. На склоне холма прилепилась древняя кумирня, а в конце торговых рядов стоял старый рисовый склад все того же француза, который стал теперь уездным складом. Жители равнин приходили на рынок Ша покупать буйволов, быков, пчелиный мед, дикий кардамон, сарсапарель и всякую всячину, которую сбывали жители гор, цепью протянувшихся от Бакзянга и Хайзыонга до самой северо-восточной границы. Торговцы с равнины несли сюда на продажу табак, ткани, ножи, медные котлы, чугунки и другой товар, нужный горцам.

Но с тех пор как на равнине начался голод, рынок Ша стал уже не таким оживленным, однако люди приходили сюда по-прежнему регулярно каждые пять дней, правда только по утрам. Теперь здесь торговали различными мучнистыми клубнями, маниокой — все, что хоть сколько-нибудь съедобно, шло в ход. И в этих краях тоже видели страшный оскал голода, но земли здесь были просторные, народу поменьше, чем на равнине, так что смерть не выглядела так зловеще.

Утром в очередной базарный день люди потянулись на рынок. Только что кончились дожди, и на фоне ясного промытого неба отчетливо рисовались синие силуэты далеких гор. Медленно таяли клочья утреннего тумана, обнажая рыжие, точно специально выкрашенные в этот яркий цвет, склоны холмов. Будто ручейки, текли по склонам вниз, к усыпанному гравием шоссе, вереницы людей.

Сегодня на рынке было вроде многолюднее, чем обычно. Однако уже издали можно было увидеть, что продают в основном одни дрова. У корзин с бамбуковыми побегами стояла целая толпа. Много народу собралось и возле продавщицы арахисовых жмыхов. В харчевне в конце рынка перед блюдом с собачьим мясом сидело несколько торговцев, староста в черном тюрбане и начальник сельской стражи. В толпе шныряли бродяги. Изможденные, в лохмотьях, они пришли сюда издалека, спасаясь от голодной смерти. Наблюдательный человек непременно заметил бы, что на рынке много людей с пустыми коромыслами — одни бесцельно бродили по рынку, другие группами расположились на земле неподалеку от склада и на склоне холма рядом с древней кумирней.

Куен прошла через весь рынок, постояла перед складом и возвратилась к кумирне. Она убедилась, что боевые отряды в сборе. Перед харчевней рядом с начальником стражи прохаживались несколько самых сильных ребят, с двумя стражниками у склада во всю кокетничали смазливые девушки из села Дам, а вокруг них вертелись несколько парней из отряда. Со стороны шоссе все подходили жители окрестных сел. Ну, вроде все в порядке! На секунду у Куен перехватило дыхание! Кажется, они предусмотрели любые неожиданности, бойцы отрядов самообороны получили подробные указания, как им действовать, если возникнут столкновения с часовыми у склада или сельской стражей, и все-таки… Ведь сегодня на рынке собралось не меньше тысячи человек, и трудно сказать, как развернутся события. Куен еще раз обвела взглядом своих бойцов. Там, за стеной, спрятаны ружья. В корзине, покрытой нонами, лежат наготове ножи. Семеро воспитанников Чыонг Конга сидели в ожидании поодаль, а его дочь Динь, спрятавшая красное знамя под одеждой, не спускала глаз с Куен.

— Шау, пора начинать! — тихонько сказал Бай, командир отряда из села Дам.

При этих словах волнение исчезло так же внезапно, как и появилось. Куен кивнула и, обернувшись к Динь, бросила:

— Поднять знамя!

Опершись о плечо Бая, она быстро забралась на стену кумирни. На длинном бамбуковом шесте затрепетало, заполыхало на фоне голубого неба алое полотнище с золотой звездой в центре.

Винтовочный выстрел заставил вздрогнуть и замереть всех, кто был на рынке. За ним последовал второй, такой же резкий и неожиданный. Стрелял Бай. Со стены Куен было ясно видно, как бросились на часовых возле склада ее ребята. Вот они уже лежат на земле со скрученными за спиной руками. Дюжий парень придавил к земле начальника стражи.

— Грабят! Грабят!

— В чем дело?

— Бегите, бегите, люди! Бандиты!

В толпе поднялись крики, шум, суматоха. Но тут раздались четкие голоса:

— Люди, оставайтесь на местах! Мы не грабители, мы революционные бойцы Вьетминя! Мы пришли, чтобы взломать склады с рисом!

Куен спрыгнула вниз и вошла в гущу толпы. Рядом с ней шагал Бай с винтовкой в руках, по другую сторону — со знаменем — Динь. Группа бойцов, вооруженных мечами, ножами и палками, сопровождала Куен, образуя живой коридор. Народ расступался перед ними и тут же смыкался и двигался следом.

Так прошли они через весь рынок и остановились возле складов. Здесь уже ждали бойцы, выстроившиеся широким полукольцом перед воротами склада. Куен вскочила на скамью.

— Соотечественники! — начала она.

В наступившей тишине голос ее разносился далеко, казалось, долетал даже до вершин высоких сосен.

— Мы умираем с голоду потому, что французы и японцы отобрали у нас рис! Нельзя больше сидеть сложа руки в ожидании смерти! Соотечественники, становитесь под алое знамя Вьетминя! Выходите на улицы! Разбивайте склады, останавливайте японские машины с рисом, отбирайте рис и раздавайте его людям. Бандиты должны прекратить грабеж населения. Пора им вернуться к мирному труду! В противном случае пусть не ждут пощады от Вьетминя!

Закончив свою краткую речь, Куен спрыгнула со скамьи.

— Ломай замок! — громко выкрикнул Бай.

Взмах топора — и искореженная железка упала на землю. Бойцы распахнули створки складских ворот.

Толпа замерла при виде амбара, доверху набитого мешками.

Несколько бойцов забрались наверх и сбросили первый мешок с рисом. Один из бойцов полоснул его мечом. Из распоротой мешковины золотой струей хлынули зерна.

— Рис! Рис!! О небо, сколько рису!!!

Люди, обезумевшие от радости, бросились к воротам склада.

— Назад! Не напирайте!

Какая-то женщина, всхлипывая, приговаривала:

— Ой! О-о-о! Теперь не умрем!

— Вот беда, знать бы заранее, захватила бы с собой что-нибудь!

— Беги вон к той торговке, попроси у нее корзину!

— Не напирайте! Соблюдайте порядок! Эта женщина — первая.

Бай стоял у ворот склада с винтовкой наперевес и отдавал распоряжения парням, которые насыпали рис в корзинки, кошелки, сумки и мешки.

Совещание партийных работников состоялось в начале лета и шло двое суток подряд. От зари до поздней ночи сидели участники совещания — их было человек десять — в небольшом кирпичном доме, построенном на берегу реки, обливаясь потом и непрестанно обмахиваясь веерами. После того как Ле прочел решение ЦК о создании боевых опорных баз, настроение у всех поднялось. Товарищи предложили тут же создать свою опорную базу в районах Иенты и Донгчиеу, а позднее подключить и районы побережья. Зазвучали названия гор, рек, городов, которые не раз уже фигурировали в истории страны, — Фалай, Ванкиеп, Батьданг, Тилинь, Куангиен… Ле считал, что торопиться не следует, нужно прежде всего дождаться решения ЦК, но почти все участники совещания считали вопрос о создании военной базы у них в районе делом решенным и перешли к обсуждению практических вопросов: организация вооруженной пропаганды, усиление демонстраций с целью захвата складов риса, пополнение оружия, создание партизанских отрядов, агитация среди солдат, брошенных на «поддержание порядка», ликвидация очагов контрреволюции и бандитских шаек, создание революционной власти в селах… Сколько было проблем, больших и малых, и решение их должна была обеспечить горстка людей!

Больше половины участников совещания были незнакомы Куен, она видела их впервые. Кое-кто из них, догадывалась она, были старыми партийными работниками. Некоторые совсем недавно бежали из тюрьмы. Мама Куен узнала не сразу. Одна из участниц совещания с первого же заседания проявила к Куен какой-то особый интерес. Куен несколько раз ловила на себе ее взгляд, и, когда их глаза встречались, женщина улыбалась и чуть заметно кивала ей.

После обеда женщина отозвала ее в сад.

— Меня зовут Гай, — сказала она. — Когда Кхак работал в Хайфоне, я была у него связной. Он часто рассказывал мне о вас. Никак не ожидала, что доведется встретиться здесь с вами!

Глаза Гай погрустнели, она отвернулась и стала смотреть на реку.

— До чего быстро летит время! Уже пять лет, как не стало Кхака! Вы, может быть, не знаете, что в Хайфоне у Кхака была любимая женщина, у которой от него растет сын. Бедный Кхак, он так и не узнал, что у него родился сын…

— Когда брат погиб… — запинаясь от смущения, начала Куен, — я ничего об этом не знала… Догадывалась, что у Кхака была любимая… А потом Хьеу вернулся из тюрьмы и рассказал…

— Старый Хьеу из Хынгиен? Он вернулся в родные места? Интересно, где он сейчас!

— Сейчас он живет уже в другом месте. Я иногда встречаюсь с ним.

Куен хотела было рассказать Гай о старике, но потом решила — ни к чему. Она уже выработала в себе привычку к конспирации — не говорить никому ни о чем, если в этом нет необходимости.

— Встретитесь, передайте старику от меня привет. Скажите: от Гай, с которой он сидел в ханойской охранке, он сразу вспомнит.

Гай замолкла и задумалась. Куен хотела расспросить эту женщину подробнее о брате, но не решалась. Неожиданно Гай повернулась к девушке и, взяв ее за руку, ласково сказала:

— Откровенно говоря, мы с вами в какой-то степени родственники. Ведь та женщина приходится мне двоюродной сестрой. Знаете, сыну Кхака уже четыре года.

Услышав это, Куен уже больше не смогла сдерживаться, слезы хлынули у нее из глаз.

До самого полудня проговорили женщины, а когда стали прощаться, Гай напомнила:

— Не забудьте адрес, может быть, придется быть в Хайфоне, загляните к нам. Мальчик очень похож на отца, поэтому, видно, и вас чем-то напоминает.

В последние дни мая жара стояла нестерпимая. В час, когда начинается вечерний прилив, по безлюдному асфальтированному шоссе, протянувшемуся через пригород Хайфона, вдоль реки Зе, мутно-красные воды которой смешались с соленой морской водой, неторопливо шагал матрос. Он давно уже бродил взад-вперед по шоссе, нетерпеливо поглядывая в сторону города, над которым, застилая полнеба, поднимались столбы дыма.

С моря долетел порыв ветра, зашумела, зашелестела листвой казуарина. Матрос закурил сигарету и направился к полуразрушенной печи для обжига извести, которая стояла на берегу реки. Но, не дойдя несколько шагов до нее, он вдруг остановился перед высоким баньяном, заметив зеленый бумажный листок, приклеенный к стволу. Матрос подошел поближе.

Глаза матроса сверкнули, он отшвырнул сигарету, сунул руки в карманы брюк и пошел прочь от дерева.

…Кажется, едут! Со стороны Хайфона медленно подъехала двуколка, запряженная лошадкой, и остановилась около чайной. Из повозки вышла женщина в ноне, с кошелкой через плечо, по виду лоточница, а повозка, доверху набитая корзинами, покатила дальше.

Когда двуколка скрылась из глаз, женщина, выпив чашку чая, направилась прямо к дереву, под которым стоял матрос.

Поравнявшись с ним, женщина метнула быстрый взгляд из-под нона и пробормотала про себя:

— Как на Лапа похож… В самом деле Лап!

— Гай! — матрос застыл от удивления. — Вот это да! Ну конечно же, Гай!

— Ладно, пойдем.

— Ну и дела! Как же случилось, что ты снова оказалась здесь? Ты пришла ко мне по поводу этого товара?

— Этого, этого, какого же еще. Они повернули к городу.

Миновав несколько японских контрольных пунктов, Гай провела Лапа через железнодорожные пути, а потом они свернули на тропинку, ведущую в поле.

Последнее время японцы понаставили всюду своих часовых, но у солдат этих был какой-то жалкий побитый вид.

— Ты слышал, немцы капитулировали, Гитлер покончил с собой!

— Слышал краем уха. Японские офицеры на корабле каждый вечер напиваются, потом плачутся друг другу.

— Им уже все осточертело, а нам это на руку — легче действовать.

— Ну, не скажи! Чем больше они страшатся, тем настороженнее держатся. Особенно эти, из военной полиции. По всему побережью понаставили своих контрольных пунктов, патрули шныряют даже по ночам.

Они уселись под фикусом, Гай сняла нон и, улыбнувшись, попросила:

— Теперь расскажи, где тебя носило это время и каким образом ты оказался в матросах. Обзавелся семьей наконец?

Лап тоже снял свою форменную шапку и вытер пот со лба.

— Нет у меня никого! Была девушка, да через несколько месяцев ушла.

— Что ж такой невезучий?

— Судьба, видно, ничего не поделаешь. История моя долгая. После того как взяли вас с Кхаком, наша типография продержалась еще около года. Работали мы с Тхиетом. Потом, когда и его забрали, все развалилось. Мана тоже чуть не замели прямо на цементном. Пришлось уйти в подполье. И неизвестно к тому же, где своих искать. Какое-то время болтался сам по себе, потом подался к сестре, надо было искать работу, не сидеть же вечно на шее у сестры. Зять у меня человек бывалый, в кочегарах служил, один его друг посоветовал мне пойти в матросы. У меня тогда, собственно, выбора не было, ну я и подумал: почему бы не попробовать, может, и для партийной работы пригодится. Так я стал матросом на «Меконге».

— Как там у вас обстановка?

— Пока французы у нас хозяйничали, трудно было что-нибудь предпринять. Только с одним дружком мог разговаривать, да и то больше намеками. А когда японцы пришли к власти и все французское начальство взяли под арест, судно передали нам. Народ у нас на корабле бывалый, каждый свое дело знает. Назначили к нам четырех японских офицеров, они, видать, нас побаиваются, с оружием не расстаются. Ни на прогулке, ни в обед, и даже спать ложатся — оружие рядом кладут. Последнее время американские самолеты стали зверски охотиться за кораблями, вот мы и носимся по реке до самого бензохранилища — от бомб бегаем. Ребята чувствуют, что времена пришли другие, японцы здесь долго не продержатся. Сейчас везде только про Вьетминь и говорят. И я потихоньку начал пропаганду вести среди своих. Сейчас у нас уже есть ячейка из пяти человек, не считая меня.

— Ну а если твою пятерку направят в военную зону, пойдут?

— Конечно! Они такие же, как и я, работяги. А двое — прямо из школы.

— С оружием как?

— Несколько винтовок можем достать в любую минуту. Но у меня на примете кое-что покрупнее. С пушками нам не справиться, а вот два тяжелых пулемета, которые установлены на палубе, вполне утащим.

Гай улыбнулась.

— Вот бы весь ваш корабль в военную зону увести! — сказала она полушутя-полусерьезно.

— У меня эта идея из головы не идет! — воскликнул Лап с отчаянием. — Вся загвоздка в том, как японцев убрать без шума, тогда можно и в самом деле судно увести. Но японцы все время настороже, к тому же рядом пост военной полиции. И из матросов я знаю только пятерых своих, пойдут ли остальные за нами — не знаю.

— Да это я шучу. Мы тут прикинули, как принять у вас «товар», вот послушай…

Они еще долго обсуждали план действий, а когда прощались, Гай увидела, что Лап еще не пришел в себя от этой неожиданной встречи.

Ан возвращалась с работы поздно. На улицах уже зажглись фонари, но сумерки словно медлили и нехотя отступили перед темнотой. Ан торопливо шагала домой.

Поравнявшись с «биржей труда» — сквером на набережной реки Лап, она ускорила шаги. Этот грязный и чахлый сквер служил рынком, на котором продавался один товар — рабочие руки. Безработные собирались сюда со всех концов города, приходили из окрестных деревень. Они сидели на земле рядами, дожидаясь своих покупателей, а те подходили, ощупывали руки, ноги, разглядывали словно рабочую скотину — выбирали прислугу, кормилиц. В пыльном сквере под ветвями индейского жасмина, на котором покачивались высохшие почерневшие плоды, сидели умирающие от голода люди. Они приходили сюда, чтобы скоротать ночь, и, как правило, наутро повозка «подрядчика Кхао» увозила несколько десятков трупов. Этот темный «сад», казалось, пропитался насквозь смрадом трупов, мочи и испражнений.

Ан шла по противоположной стороне улицы, но и тут ее преследовал жуткий, тошнотворный запах, к горлу подступала дурнота. И хотя в темноте Ан не видела мух, но она слышала, как с каждым ее шагом несметные рои снимались с места и с жужжанием носились вокруг.

Ан достала из кошелки платок, чтобы вытереть пот с лица. Было душно. От раскаленных за день тротуаров шел пар. С железнодорожного моста выскочил японский грузовик с солдатами, ослепив ее ярким светом фар и подняв тучи пыли. Ан прикрыла полою платья рот и нос, пережидая, когда уляжется пыль.

Свет фар исчез вдали, и теперь Ан казалось, что стало еще темнее. Улицу перебежали несколько огромных крыс. Они скрылись в отверстии канализационной трубы. Ан вздрогнула. О небо! Сколько раз, с самого детства, приходилось ей переживать бедствия, но никогда еще она не видела, чтобы по всему городу валялись трупы, никогда не видела она столько мух и столько крыс!

Давно уже прошел условленный час, а матросов с «Меконга» все нет как нет. Дощатая лодка, привязанная к шесту, спрятана в камыше. На ней ни фонаря, ни факела. Гай и лодочники ждут в нетерпении и тревоге.

— Уж не случилось ли чего? Вы побудьте здесь, а я пойду разузнаю.

Гай выбралась на берег. В непроглядной тьме, то и дело оступаясь на едва различимой тропинке, Гай спустилась вниз. Теперь под ногами у нее то кочки, твердые как камень, то хлюпает грязь. Днем от берега до шоссе рукой подать, а сейчас, в этакую темень, Гай никак не доберется. Она уж стала беспокоиться, не заблудилась ли, но тут в темноте почти в двух шагах от нее мелькнула белесая полоса дороги. Наконец-то!

После кочек по асфальту шоссе так легко шагать! Гай почти бегом устремилась к бензохранилищу.

— Кто там? — раздался чей-то шепот из зарослей бамбука возле дороги.

— Я. Где ребята? Это ты, Ан?

— Гай? Ребята с корабля уже прибыли, и их встретили.

— Давно?

— Не очень.

— В какую сторону они пошли?

— Я в темноте толком не разобрала, по-моему, спустились к берегу реки.

Значит, скоро все будут здесь. У Гай отлегло от сердца. Она присела на корточки рядом с тележкой, стоявшей в зарослях бамбука. Вдали сверкнула молния, осветив тяжелые, низкие тучи.

Вряд ли кто-нибудь мог предположить, и меньше всего сам Хой, что он станет сотрудником Вьетминя в столице! Его старенький велосипед стал сейчас просто незаменим: разве смог бы Хой разъезжать по городу из конца в конец на всевозможные встречи с представителями интеллигенции на «земле тысячелетней культуры», не будь у него этого велосипеда! С тех пор как японцы усилили репрессии, появилось много желающих установить связь с Вьетминем. Многочисленные сообщения из военной зоны, созданной в северных провинциях, будоражили изнывающий от зноя Ханой — вот уже несколько месяцев кряду солнце пекло с утра до вечера. Хой, как только встал, тут же оседлал своего кряхтящего друга и отправился за город к условленному месту. Он улыбался, представляя себе, какая разочарованная мина будет у дяди, когда в качестве посланника Вьетминя перед ним предстанет его собственный племянник!

Хой заметил старого Дьема еще издали, тот прогуливался среди высоких стройных мелий, знакомая сутуловатая фигура, неизменная трубка в зубах. Правда, сегодня дядя приоделся, и этот костюм выглядел на нем странно, темно-серые брюки, желтая сорочка и резиновые тапочки делали его похожим скорее на официанта, чем на учителя. Хой сошел с велосипеда.

— Здравствуйте, дядя!

— А, это ты! — воскликнул Дьем, несколько смущенный. — Куда путь держишь?

— Я, дядя, принес вам лекарство от печени, — с улыбкой произнес Хой условленную фразу.

— О, ты?! — Старик с изумлением уставился на племянника. — Как же это ты оказался… О!..

Дьем долго еще удивленно качал головой и тряс руку племяннику.

— Вы давно укрываетесь в этой деревне?

— Да ведь они буквально мне житья не дают! Однако не те теперь ищейки пошли! Подумай только, — старик затянулся и, многозначительно округлив глаза, продолжал: — ну разве будет недурная собой женщина, и к тому же знающая грамоте, набиваться ко мне в прислуги? Я решил проверить и заявил ей, что не смогу платить, так она согласилась работать бесплатно, за одно только содержание! Тут и дураку станет ясно, что она подослана специально!

Хой кивал, поддакивал, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Сколько людей посчитали бы сейчас за счастье иметь стол и крышу над головой!

— Но что бы они ни придумали, меня не перехитришь! — Дьем заулыбался, не вынимая трубки изо рта. — Ладно, отойдем немного в сторонку, поговорим, а то здесь слишком близко к дороге, могут увидеть.

Они молча пошли рядом, слышно было только, как трещала шестерня велосипеда на холостом ходу. Старик задумчиво дымил трубкой. Петляющая между фруктовыми деревьями тропинка, по которой они шли, тянулась вдоль речушки Толить, а вернее сказать, это была просто грязная канава, заросшая водяными вьюнками и болотной чечевицей. У небольшого деревянного моста они остановились.

— Вчера из Хюэ опять пришла телеграмма, приглашают приехать туда.

Хой снял шляпу и с удовольствием подставил лицо едва уловимому ветерку, оживившему солнечные зайчики под деревьями.

— Я слышал, что Комацу привязался к вам.

Дьем опасливо огляделся вокруг.

— А, чепуха! Институт японской культуры пригласил меня на работу. Своего рода способ дать мне понять: мы, мол, были с тобой предельно вежливы, хотели по-хорошему, не посчитались даже с полицией, а ты все ломаешься, так что потом не взыщи! Тебе известно, что военная полиция снова арестовала доктора Куанга?

Дьем зажег потухшую трубку, затянулся и бросил взгляд на Хоя.

— А может быть, мне все-таки съездить в Хюэ, может, что-нибудь из этого и получится? Правительство Чан Чонг Кима явно долго не протянет, но нужно использовать момент. Хотя бы для того, чтобы успокоить господ японцев и выиграть время. Увидишь, пройдет несколько месяцев, и американцы с англичанами одержат победу, боюсь, как бы с ними не явились к нам французы, чтобы вернуть прошлое. Видел, что произошло в Сирии? Я уверен: нашей земле предстоит еще немало бед!

Старик опустил голову, в каждой черточке его лица явственно ощущалась усталость.

Хой сказал тихо, но решительно:

— Нет, дядя, вам нужно перебираться «туда». Обстановка сейчас осложнилась, тянуть больше нельзя. Арестуют вас — потом будем локти кусать!

— Ты думаешь? А как по-твоему, найдется для меня дело в военной зоне?

Старик прищурился и, не дожидаясь ответа, закивал.

— Пожалуй, действительно нужно ехать! Я ведь могу кое в чем помочь. Недавно я очень внимательно перечитал военный трактат Сунь-цзы…. Было бы хорошо, если бы ты поскорее устроил мой отъезд. Меня ведь и здесь уже отыскали, вчера какой-то подозрительный тип все разнюхивал что-то возле чайной. И староста тоже на меня косится.

— Прямо сейчас, наверное, не получится. Вы бы не смогли переждать где-нибудь до вечера?

— До вечера можно.

— Тогда до встречи… В половине седьмого я приду за вами на набережную, в сквер у Музея древней культуры. Как вы на это смотрите?

— В половине седьмого? Хорошо. Я к этому времени постараюсь уладить кое-какие свои дела.

— Вы уедете, а как же Нган?

— Ничего, она ведь уже взрослая. Вызову из деревни племянницу Тыть. Она за ней присмотрит. А Лок ведет себя смирно, из дому не выходит. К тому же иногда он рассуждает так, будто он снова в здравом уме.

— Ну, я пошел. До вечера.

Старик запыхтел трубкой.

— Знаешь, — весело проговорил он, — когда Наполеон умер, у него в кармане нашли томик Сунь-цзы! Выходит, в Европе тайком учатся у нас, азиатов!

Он повернулся и, ссутулившись, зашагал среди фруктовых деревьев.

О небо! За кусочек рисового пудинга в полпальца — один донг! Центнер риса стал стоить больше девятисот донгов! Хой даже не заметил, как проглотил купленный в харчевне пудинг, и тут же пожалел о потраченных деньгах. Все утро он колесил на своем велосипеде по загородному району Донгмак в поисках электрика Ниена, у которого Молочный Ким назначил явку. Сейчас Киму больше подходило прозвище Черный, а не Молочный. Он стал теперь опытным кадровым работником и поручал Хою отдельные задания. Уладив вопрос об отправке дяди в военную зону, Хой вернулся в город. Казалось странным, что сегодня еще ни разу не выла сирена воздушной тревоги. Голод продолжал терзать Хоя. Он решил наведаться к Куанг Тиеу, владельцу издательства, и потребовать у него гонорар…

Задумавшись, Хой не заметил, как доехал до вокзала. Привокзальная улица, залитая таким ярким солнцем, что слепило глаза, была забита повозками, тележками, рикшами. Под навесами сгрудились люди, они сидели в окружении корзин, тюков и свертков.

— Хой! Хо-ой!

Услышав знакомый голос, Хой соскочил с велосипеда. На противоположной стороне улицы стояла Тхао и отчаянно махала ему ноном. Вот тебе раз! Как она сюда попала? Хой поспешно направился к жене.

Едва он подошел к Тхао, она заговорила, торопливо, взволнованно. Хой с волнением смотрел в ее потемневшее, осунувшееся лицо.

— Что случилось? Когда ты приехала?

В глазах Тхао заблестели слезы.

— Твоего отца арестовали…

— За что?

— Начальник уезда Мои и Тыонг привели к нам какого-то японца, стали спрашивать про Донга и, ничего не добившись, забрали отца. Дней пять тому назад.

— Сволочи!

Тхао подняла глаза на мужа. Наконец-то после стольких треволнений и мук, которые ей пришлось пережить в одиночестве, она обрела опору.

— Я на следующий же день отправилась в уезд, а там говорят: нужно ехать в Хайзыонг, в управление военной полиции. В Хайзыонге какой-то переводчик ответил мне, что арестованного Зяо у них нет, что нужно ехать в ханойское управление, может быть, там удастся что-нибудь узнать. Вот я и приехала. Еще вчера утром. Сходила к Дьему, но его нет дома, тогда я пошла к твоему хозяину, на Западное озеро, он говорит, что Донг уже давно не появлялся дома и что ты тоже несколько дней как исчез и ему не известно, где ты.

Хой молча слушал жену, рассеянно уставившись на фонарный столб. Тхао безуспешно ловила его взгляд и, вдруг почувствовав себя обиженной, заплакала. Хой вынул платок и вытер пот со лба. Надо взять себя в руки.

— А как дети?

— Плохо, Хой, голодаем. Дети питаются рисовым отваром. Нга…

Тхао вытерла слезы рукавом и долго стояла, не в силах вымолвить ни слова.

— …Нга все спрашивает, где папа, почему он не привезет нам рису. Ван совсем ослабла, с каждым днем ей все хуже…

Рыдания душили женщину, но она справилась с собой и, тяжело вздохнув, продолжала:

— Я уж с ног сбилась, а все равно ничего не получается. Ты бы не смог приехать? Вместе все-таки легче…

Хой молчал, не зная, как утешить жену, хотя у него сердце переворачивалось от жалости. Он знал, что Тхао рассказала ему далеко не все. Легко ли женщине одной в такое голодное время прокормить целую ораву детей! Как ему хотелось сейчас вернуться домой. Ведь он уже не раз думал об этом. Но весь вопрос в том, чем ему заниматься там, в деревне!

— Ладно, — сказал он ласково, — сегодня же возвращайся к детям. Здесь только лишние расходы, а бегать по полицейским управлениям бесполезно, все равно ничего не добьешься. Я еще несколько дней пробуду здесь, постараюсь получить гонорар и, как только получу, сразу приеду домой. Ты купила билет?

— Ближайший поезд идет в восемь часов, билеты на него начнут продавать в шесть.

— Мне сейчас нужно еще съездить по делам, к вечеру я освобожусь и приеду провожу тебя, хорошо? Может быть, удастся встретиться с Донгом, тогда приедем вместе. Возьмешь билеты, жди меня здесь. Ну, а как там у нас в деревне?

От этого вопроса Тхао стало как-то легче.

— Староста Тон стал по утрам приходить на рынок и при всем народе поносить Вьетминь. Ну, ребята из Вьетминя наведались к нему.

— Неужели? И чем же дело кончилось?

— Пока только припугнули. Предупредили, чтобы не донимал людей налогами, не смел отбирать у них рис, не заставлял идти служить в японскую армию, а не то, сказали, расстреляем! Ну, он и приутих. Теперь ходит да оглядывается. Иногда Тыонг в селе появляется. Говорят, устроился в японском военном посту где-то недалеко от горы До. А семья депутата недавно перебралась в Ханой, весь дом оставили на управляющего. Тыонг выпросил у японцев несколько винтовок и теперь, куда бы ни шел, всюду винтовку с собой таскает, для острастки. А ведь они сами трясутся от страха! — Тхао взяла мужа за воротник рубашки и, приблизив к нему свое лицо,-зашептала: — Знаешь, Мам вернулся. Говорят, живет где-то около причала Гом. Слыхала я, там рисовый склад разбили и рис народу роздали. В том районе все села пошли за Вьетминем. Японцы как-то пригнали солдат на восьми машинах, но те ничего не смогли поделать. Я слышала, в Донгчиеу у наших бойцов полно оружия! А Куен, которая уехала из деревни, тоже, оказывается, никуда не исчезла, где-то, говорят, в том же районе действует.

Хой, слушая жаркий шепот жены, вдруг окончательно решился: да, он обязательно должен вернуться к себе! Нужно поговорить с Кимом, попросить, чтобы его перебросили в их деревню. Он не может дольше с этим мириться: в его родной деревне люди, задавленные нуждой, переживают немыслимые страдания, они на грани голодной смерти, а он сидит здесь. Умирать — так уж вместе со своими. А уж если им суждено подняться и отвоевать себе новую жизнь, то и он не должен оставаться в стороне!

— Хорошо, в семь часов я буду здесь и найду тебя! Если посчастливится раздобыть денег, принесу. А через несколько дней обязательно приеду сам!

Хой сел на велосипед. Тхао стояла грустная, опустив голову. Хой с жалостью посмотрел на ее худенькие плечи.

— Да, в случае тревоги беги к озеру Тхюен. Не вздумай оставаться здесь, это самое опасное место! А лучше всего прямо сейчас иди туда, начнет смеркаться — придешь за билетом.

— Не беспокойся, я все знаю. Раз тебя ждет дело, поезжай!

Хой отъехал. Обернувшись еще раз, он увидел, что Тхао все еще стоит возле вокзала, грустно опустив голову, одинокая и трогательная.

Дни летели, словно подхваченные ураганом, и Фи только удивлялась, откуда у нее каждый день набирается столько дел. С утра, начиная день, она не в состоянии была представить себе, что произойдет в течение дня. Поэтому, когда Хой пришел узнать, где можно найти Донга, Фи ничего не смогла ему толком ответить. Последний раз, уходя, он сказал ей, что вернется дней через десять — уезжает «туда» на военные занятия — и что это нужно хранить в строжайшей тайне. Донг обычно многое рассказывал Фи, но о многом и умалчивал. Однако и у Фи были от него свои тайны. Неужели только он имеет право на подпольную деятельность в организации Вьетминь! Теперь Фи сама стала членом ячейки подпольной женской организации «За спасение Родины». Ячейка состояла из трех человек, и, согласно условиям конспирации, они не должны были знать других членов. Разумеется, по сравнению с работой Донга деятельность ее была куда скромнее: Фи распространяла облигации займа, выпущенные Центральным Комитетом Вьетминя. И все-таки ей доставляла удовольствие мысль, что у нее есть своя тайна, в которую она не должна посвящать даже Донга.

Кроме того, Фи заботилась о пропитании для Донга, а иногда и для его друзей, если он приводил их. Фи догадывалась, что Донг причастен к событиям, о которых говорил сейчас весь Ханой, — он выступал с речами, распространял листовки на заводах, в театрах и кино, причем не раз случалось — в зале вспыхивала перестрелка. Она знала, что Донг из бедной семьи, что раньше ему приходилось давать частные уроки, чтобы заработать себе на жизнь. Теперь же и учеников было трудно найти, да и все равно времени у Донга на это не хватало, так что все расходы до последней копейки Фи пришлось взять на себя. Хорошо еще, что, несмотря на переворот и на каникулы, Главное управление школами продолжало платить ей жалованье — двадцать донгов в месяц. При теперешних ценах этого едва хватало лишь на неделю, но зато это был постоянный доход. Откровенно говоря, Фи уже почти распродала все свои украшения, которые мать в свое время дала ей в приданое: два браслета и серьги, хотя мать строжайше наказывала ей беречь. Фи сохранила лишь колечко с драгоценным камнем, доставшееся ей от отца.

На этот раз отлучка Донга была продолжительнее, чем всегда. Фи привыкла, что они встречались почти каждый день, и теперь, когда Донг исчез и не появлялся несколько дней подряд, причем она даже не знала, где его искать, девушка вдруг почувствовала страшную тоску. Правда, у нее теперь было больше свободного времени для распространения облигаций — небольших, но очень ценных листочков, на которых было написано «Чиеу Ван»[24]. От этого имени веяло чем-то далекими романтичным, точно облигации эти дошли из давних рыцарских времен.

«Во время революции один день равен двум десяткам лет». Мам хорошо запомнил эту фразу, которую услышал однажды в тюрьме. Но только теперь он по-настоящему осознал эту истину.

Всего месяц назад никто даже и представить себе не мог, что здесь, на переправе, под старым баньяном, где валялись кувшинчики из-под извести для листьев бетеля, появится стойка с газетой «За спасение Родины», чтобы люди, пока ждут лодку, могли узнать о событиях в стране и за рубежом. Сидя под этим баньяном, Мам вспомнил, с какими предосторожностями он пробирался по этим местам, направляясь на конференцию. А сегодня женщины сидят себе как ни в чем не бывало и, обмахиваясь нонами, громко разговаривают о Вьетмине!

— …Староста побежал жаловаться к начальнику уезда. А тот, сам белый от страха, говорит: «Тебе известно, что люди Вьетминя подбросили точно такие же листовки мне в кабинет? Так что иди-ка ты подобру-поздорову и не трогай их, не то — горло перережут!»

— В прошлый раз две девушки пришли с рынка Ной, рассказывали. Одна как раз в возрасте моей Дай…

— Уж на что в тех местах опасно было, и то теперь поутихли.

— Сейчас все шелковые стали. В Донгчиеу маневры устроили, пушки провезли, огромные, со столб величиной, так японцы даже носа не высунули!

— Что и говорить. Как подняли знамя Вьетминя, теперь можно и двери не запирать, бояться нечего!

— Сейчас только и разговоров, что о партизанах! Хотелось бы мне посмотреть на них!

Мам улыбнулся. Знали бы они, что партизан сидит рядом с ними!

Однажды утром на вершине холма, поросшего сосной, недалеко от дороги номер восемнадцать, руководство военной зоной Донгчиеу вручило красное знамя первому взводу партизанских войск приморья. Бойцов было около тридцати человек, кто в коричневом крестьянском платье, кто в белой рубашке и синих европейских брюках, кто в старой военной форме. У всех через плечо винтовка, за поясом — гранаты. Стояли по стойке «смирно» и слушали в тишине, как командир читал клятву. Над их головами шумели кроны сосен, внизу, вдали, сверкали излучины небольшой прозрачной речки. В тот день они поклялись вместе сражаться и, если понадобится, вместе умереть — бойцы революции, которым партия вручила оружие для борьбы за свободу родины, за освобождение народа. Они не знали, как долог будет их путь, какие опасности, трудности и радости ожидают их на этом пути, но одно они знали твердо — клятва, которую они дали сегодня, запомнится на всю жизнь, запомнится все — и солнечные блики, и красное трепещущее полотнище, и взволнованный, торжественный голос командира, читающего клятву…

Мам стоял в одном ряду с Лапом — матросом из Хайфона. Руководство назначило его, Мама, заместителем политрука взвода. Долго упрашивал он, чтобы освободили его от этой должности — он ведь понятия не имеет, что входит в обязанности политрука, а бойцом будет хорошим. Но Гай убеждала его: коммунист, должен все уметь. Не знаешь — спрашивай, учись, но не отказывайся!

…Подошла лодка. Мам смешался с толпой и спустился к воде.

В один из субботних вечеров, когда начало смеркаться, на шоссе показалось несколько прохожих в крестьянской одежде с коромыслами на плече. Не доходя километр до Даокхе, они остановились, словно в нерешительности, возле придорожной кумирни. Из кумирни вышел молодой рабочий, спросил у них о чем-то вполголоса и указал им боковую тропинку, на которую они тут же свернули.

Прошло еще немного времени, и на дороге показалась другая группа крестьян. Они также остановились у кумирни, и снова молодой рабочий указал им путь.

Так продолжалось до самой темноты.

Около полуночи к кумирне подъехал еще один человек на стареньком велосипеде.

— Это ты, Ле?

В темноте блеснул луч фонарика.

— Наверное, заждался, Мок? Велосипед сломался, пришлось исправлять. Такая досада! Ну как, все собрались?

— Все. Мы их встретили и проводили, все в порядке. Сейчас, наверное, ужинают. Остался только взвод партизан.

— Эти скоро тоже подойдут. А где Гай?

— У нее по горло дел в шахтерском поселке.

Где-то на горизонте сверкнула зарница. Ле и Мок подняли глаза к небу.

— Дождь сейчас был бы совсем некстати. Сколько всего людей?

— Десятков шесть наберется. Они расположились вдоль полотна узкоколейки. Партизаны подойдут — можно отправляться.

— А как с питанием и водой на завтра?

— Каждому выдали на руки по два кома риса и по два кусочка мяса.

— Совсем неплохо. А вот, видать, и бойцы.

В темноте раздался хруст шагов на гальке.

— Они!

Почти неслышно подошла и остановилась большая колонна.

— Товарищ Лап, — послышался голос Ле, — распустите людей, пусть отдохнут.

Команда, произнесенная вполголоса, побежала по цепи, и уже через минуту, разбившись на группы, бойцы сидели на обочине и перебрасывались шутками. Вспыхнула спичка, послышалось бульканье воды в курительном приборе.

В окне кумирни засветился огонек керосиновой лампы, которую поставили на кирпичное возвышение перед алтарем. Возле большого котла с чаем лежал черпак. Рабочий в синей кепке с револьвером у пояса оторопел, увидев, что в двери возникли японский офицер, опоясанный мечом, двое полицейских и переводчик в японской военной форме с кожаной планшеткой и револьвером в кобуре. За ними вошел парень в берете, на нем была сорочка и синие старенькие брюки.

— Бог мой, Мок! Ты как сюда попал?

— Мам!

Они бросились друг другу навстречу, обнялись.

— Надо же, опять все вместе собрались!

Они уселись поближе к лампе.

— Ты, Мам, остаешься здесь, — сказал мужчина, переодетый японским переводчиком. — Помни, как только захватите оружие, сразу же раздай его ребятам, а услышишь, что у нас затруднение, — немедленно посылай своих на помощь.

Тут вмешался «офицер».

— Слушай, Ле, может быть, Маму лучше не дожидаться сигнала, а прямо, как только он закончит свои дела, выслать к нам отделение? Если у нас все пройдет гладко, будем считать, что они пришли поздравить нас, вот и все.

Мужчина в берете рассмеялся:

— Хорошо, будем надеяться, что все сойдет гладко.

«Переводчик», пожилой мужчина, улыбнулся:

— Ты, Лап, не забывай, что японский офицер должен быть холодным, как медь. Можешь даже прикрикнуть на меня для правдоподобия. Я припугну часового, а ты иди мимо поста как ни в чем не бывало.

— Будьте спокойны, — заверил «офицер». — Где вам удалось сейчас достать такой вкусный чай? Пойду позову своих ребят.

Через мгновение маленький двор кумирни заполнили вооруженные люди. Керосиновую лампу поставили повыше, чтобы было посветлее. Веселые, шумливые парни — партизаны, переодетые в форму японской военной полиции, — поочередно подходили и наливали себе чай.

Когда молчаливая колонна партизан тронулась по дороге, стал накрапывать дождь.

Командир взглянул на черное небо:

— Дрянь дело! Только бы дождь не разошелся!

Солнце палило немилосердно. Поля по берегам Лыонга кое-где уже зажелтели. Местами рис поднялся на редкость высокий, ярко-зеленый. Люди обходили эти странно яркие участки. Они догадывались, что высокий рис растет на трупах, которые, по-видимому, продолжают разлагаться.

С каждым днем зерна риса наливались соком. Взрослые и дети словно тени бродили среди полей, с жадным нетерпением разглядывая созревающие колосья. Случалось, кто-нибудь падал от слабости, уткнувшись лицом в землю, да так и оставался лежать на поле.

Пришло время, и в поле появились жнецы, их было совсем немного, на огромном поле. Жнецы устало взмахивали серпами, срезая тощие колосья, не слышно было ни смеха, ни песен, как обычно во время жатвы. Люди словно не решались разговаривать вслух. Неся тяжелые коромысла с рисом, они плелись, с трудом переставляя ноги, и часто останавливались, чтобы отдышаться.

Новый урожай вселял веру в жизнь, но, получив наконец первые пиалы с рисом, люди часто становились жертвой голода: съев несколько пиал, человек внезапно хватался за живот и валился замертво.

Постепенно жизнь возвращалась в умиравшие села. Над крышами домов, выглядывавшими из зарослей бамбука, утром и вечером поднимались струйки дыма. Казалось, тепло жизни вытесняет из проулков деревни страшный мертвящий холод, от дома к дому неслись голоса — это переговаривались соседи.

А солнце все так же палило. Через несколько дней поля стали совсем желтыми. Вот когда обезлюдели села! Все, от мала до велика, вышли на поля. Люди, собрав остатки сил, работали плечом к плечу, только так они могли вовремя управиться с жатвой. Не известно, что будет дальше, но на этот раз смерть, кажется, отступила.

На деньги, полученные от издателя, Хой купил десять килограммов риса, чтобы отвезти в деревню, но Ван уже не удалось спасти. Девочка была слишком истощена. С тех пор как он приехал, Хой не спускал дочку с рук, не расставался с ней ни на минуту. Тхао сидела рядом и несколько раз пыталась влить в рот девочке хоть ложечку рисового отвара, но желудок не принимал уже никакой пищи. Хой смотрел на это жалкое тельце — кожа да кости, на втянутый животик, вздрагивающий от конвульсий, и только усилием воли заставлял себя сдерживаться, понимая, что он должен бороться до конца. Хиен, высохшая, совсем крошечная, вертелась у двери, несмотря на то, что Хой гнал ее погулять с Нга. А Тхао, как только вернулся муж, вдруг почувствовала, что ее оставили силы. Пока Хоя не было, она крепилась, сгибаясь под тяжестью забот и лишений, боролась из последних сил, но теперь силы эти, видимо, иссякли. Она то бесцельно слонялась по комнате, то присаживалась рядом с мужем и, глотая слезы, подносила дочке дрожащей рукой пустую ложку. И вот глаза девочки закатились, ротик скривился, тело дернулось, словно от нестерпимой боли, и застыло. Из глаз Тхао брызнули слезы. Хой продолжал держать в руках безжизненное тельце. «Ван! Ван! Доченька моя!» — крикнула Тхао и упала на топчан.

Хой завернул тело дочери в покрывало. Жена лежала без движения, из-под сомкнутых век катились слезы. Потом она очнулась и громко зарыдала, упав ничком на тело Ван.

Всю ночь просидел Хой не смыкая глаз перед тускло горящей керосиновой лампой. Ночь была такая жаркая, душная, что казалось, померкло даже звездное небо.

Было уже за полночь, когда Тхао тихо окликнула его: «Иди отдохни немного». Но Хой продолжал молча сидеть на бамбуковой скамье. Тхао подошла и тихонько встала у него за спиной, положив руки на плечи мужа.

— Послушай, иди отдохни, ведь так и заболеть недолго…

— Присядь, — Хой тяжело вздохнул. — Конечно, я очень виноват и перед тобой и перед детьми.

— О чем ты говоришь?

— На этот раз я постараюсь помочь тебе, только не знаю, что смогу сделать!

— Рис, который ты привез, избавит детей от голода, а через несколько дней подоспеет и новый урожай. Единственное, о чем я тебя прошу, — останься с нами, не уезжай; когда ты с нами, у меня душа на месте, все же не так страшно. Ведь отца-то забрали!

Хой посмотрел на жену. При свете керосиновой лампы лицо ее казалось еще более осунувшимся. Он опустил голову. Острая жалость к ней, к детям и досада на самого себя пронзили его.

— Иди ложись! — напомнила Тхао. — Завтра у нас немало дел.

— …Послушай, Тхао… я ведь вступил во Вьетминь…

Тхао покорно вздохнула и вскинула на мужа усталые глаза.

— Я постоянно тревожилась за вас с Донгом, пока ты был в Ханое. Конечно, ты волен поступать так, как считаешь правильным. Только будь осторожен. Иначе я начну беспокоиться. Они все присматриваются, принюхиваются, подстерегают. Теперь староста присмирел, но достаточно одного неосторожного шага, и они тут же придерутся к случаю. Может быть, тебе побыть немного дома, а потом уехать в Ханой? Здесь ты в их власти, все может случиться.

— Нет уж, хватит на этот раз, останусь в своей деревне. Времена изменились, ничего они со мной не сделают!

Начались июльские дожди. По берегам Лыонга вода быстро затопила наносные участки и поднялась до середины дамбы. Вокруг полузатопленных, разрушенных ферм моста кипели грязно-желтые водовороты.

Ты Гать тревожился, наблюдая, как с каждым днем прибывает вода. Вот уже лет пятьдесят он не помнит такого паводка. Как бы не дошло до наводнения!

До чего злой этот бог! Не успели забыть голод, как он уже грозит наводнением! И за что только он мучает несчастных людей!.. Часто сидел теперь вот так старый Ты Гать один в своей покосившейся чайной, и горькие мысли одолевали его.

Соседи решили, что старик повредился разумом, недалек, видно, тот день, когда придется им сидеть на его поминках. И все жалели старика Ты Гатя, у которого, как говорится, ни детей ни плетей. Жил у него когда-то мальчонка, да тоже ушел, забежит иногда, пробудет день-два и снова исчезает.

Старик чувствовал, что если сейчас захворает, то ему, пожалуй, уже не встать. И то сказать, достаточно пожил на белом свете. А последние месяцы были страшные, люди мерли как мухи, сколько молодых погибло! Жизнь человеческая сейчас что пузырь на воде! Он-то свое отжил… Уж если кому помирать, так это ему, а не тем молодым, которым бы еще жить да жить! Одно хотелось ему еще увидеть собственными глазами. В чайной посетители только и говорили о Вьетмине. Может быть, на этот раз и в самом деле что-то изменится! Очень хотелось старику увидеть, что это за Вьетминь такой, а потом можно спокойно сложить на груди руки и помирать.

Прошло уже немало времени с тех пор, как прилетали самолеты, были они необычные, с двойным корпусом, покружились, прошлись на небольшой высоте вдоль берега, выпустили несколько очередей по барже и ушли в сторону Бакзянга.

Никто так и не узнал, в чем было дело, но японцы вдруг зачастили сюда. Из Хайфона приезжали длинные составы, вагоны отцепляли на полустанке, а через несколько дней переправляли грузы на другой берег. Ты Гать считал, что это было оружие, боеприпасы и рис для японских солдат на севере.

В дождливой ночи звучали тревожные удары барабана. Их заглушали шум ливня и глухие раскаты грома, но снова и снова вдали над берегами Лыонга неслись дробные звуки.

Всю ночь совещались люди в бамбуковой хижине на склоне холма. Они сидели на циновке кругом, в центре которого стояла керосиновая лампа, чайник и несколько чашек. Иногда головы наклонялись к самой лампе, отчего в хижине становилось совсем темно и колеблющиеся тени разрастались на стенах. Голоса звучали негромко, прерываясь иногда тихим смехом. Когда голоса смолкали, со стороны реки особенно отчетливо доносились глухие призывные удары.

— Опять, наверное, на участке Кот…

— Утром я был там, вода спала больше чем на два метра!

— Там уже несколько раз прорывало, сколько ни укрепляли дамбу, все равно в этом месте она никуда не годится.

— Если прорвет, всему району туго придется. Главное, движение только развернулось, теперь опять, наверное, пойдет на спад.

— Что бы ни случилось, а подниматься надо! Я считаю, обстановка обязывает нас действовать особенно быстро, захватим власть и тут же соберем народ укреплять дамбу. А если прорвет, сообща легче выходить из положения!

Куен приблизилась к лампе, заглянула в записную книжку.

— Итак, повторяю. Предлагаю послать Мама. Пусть он доложит обстановку и попросит, чтобы из военной зоны прислали отделение. Покончим с постом у До, отошлем отделение назад.

— Да, я думаю, можно.

— Ну что ж, тогда сделаем перерыв и перейдем ко второму вопросу: борьба против японских карательных отрядов.

Пока мужчины курили, передавая из рук в руки кальян, Куен, улыбаясь, обратилась к девушке лет восемнадцати-девятнадцати с живыми блестящими глазами.

— Как же тебе, Хонг, удалось так быстро просветить парня?

— Только благодаря стихам из газеты «За спасение Родины»!

— Каким стихам?

— А разве вы не помните того поэта, который хотел «запеть вместе с ветром» и «развесить душу на ветвях дерев»? Дело в том, что парень этот все слал мне письма, и что ни письмо, то отрывок из «Кьеу». Ну и морока была с ним. Стихов-то я не знаю, как отвечать? Вспомнила про эти стихи, переписала и послала ему. А когда встретились, смотрю, что-то не то, все он поглядывает на меня как-то странно. Я стала выпытывать, в чем дело, а он и говорит: «Прочел я твое письмо, и даже в жар бросило. Все понял. Ты ведь революционерка?» Вот и вся история…

Ребята расхохотались.

— А теперь этот паренек нам и пригодился!

— Ладно, давайте продолжать, товарищи, — предложила Куен.

Заседать кончили под утро. Когда все поднялись, Мам прислушался:

— Что-то не слышно барабана. Может быть, все уже успокоилось.

Когда поднявшаяся река затопила всю пойму, Соан перебралась в село и поселилась в давно заброшенном доме тетушки Дьеу, по соседству с Хоем. После гибели старого Ты Гатя Ка больше не уходил из дому, теперь он жил с сестрой.

Кой часто появлялся в селе и каждый раз навещал Соан и Ка. Приходил он обычно, когда уже смеркалось, ужинал вместе с ними и шел проведать односельчан, навещал то одну семью, то другую, возвращался поздно ночью, а утром чуть свет уходил. Иногда к нему приходил Хой и они засиживались за полночь, обсуждая какие-то свои дела. Услышав однажды краем уха их разговор, Соан догадалась, чем они заняты, но, разумеется, никому об этом не говорила. Она знала, например, что Кой создал тайный отряд самообороны из своих же, жнецов-поденщиков и нескольких учеников Хоя. Они часто уходили за село Кот и там учились стрелять, владеть холодным оружием.

Как-то Соан возвращалась от тетушки Дон, шла, задумавшись, по дамбе и вдруг лицом к лицу столкнулась с Тыонгом. Вид у него был какой-то странный, он был без головного убора, босой и весь перепачканный глиной. Натолкнувшись на Соан, он сделал вид, что не узнал ее, быстро спустился с дамбы и исчез.

На следующий день Соан узнала, в чем было дело. В сумерки, как всегда, пришел Кой, он был вне себя от радостного возбуждения.

— Слышала, наши взяли пост До? Там конфисковали плантацию и роздали землю. Настоящий праздник!

«Ах, вот оно что! — подумала про себя Соан. — Тогда все понятно». Она хотела рассказать Кою о встрече с Тыонгом, но потом передумала. Одно упоминание имени этого подлеца было ей невыносимо.

Кой коротко рассказал Соан, как брали пост, и поспешил к Хою.

Спустя несколько дней вечером явился Ка и, округлив глаза, сообщил:

— Знаешь, сегодня депутатша вернулась из Ханоя!

— Плевать мне на них.

— Но они вернулись все, сама депутатша, и дочка, и зять!

Соан, как ни была зла, расхохоталась:

— Ну до чего ты смешной! Откуда ты знаешь, что это зять?

— Тетушка Ден сказала! А знаешь, депутатша насовсем переехала в деревню.

— У них здесь дом, пусть себе живут!

— Да нет, ты не понимаешь! Она говорит, что этот ее зять окончил школу и поддерживает Вьетминь.

— Подумаешь, все теперь только и говорят о Вьетмине!

Хотя Соан и возражала брату, однако ей самой все это показалось довольно странным. С самых новогодних праздников семья депутата перебралась в Ханой и ни разу не показывалась здесь, и вот теперь они почему-то снова вернулись в деревню.

На следующий день депутатша появилась в селе, она зашла в дома нескольких батраков. Посидела, повздыхала, посочувствовала тем, у кого родные погибли от голода. Сказала, что в этот урожай ни о каких налогах и долгах нечего и думать, все платежи нужно отложить, ведь главная ценность — это люди, а богатство — от бога, сегодня оно есть, завтра нет. Хвалилась, что дочке повезло, муж попался хороший, образованный человек, сотрудничал в какой-то ханойской газете. Японцы поняли, что он «политик» — слишком хорошо он разбирается в обстановке, — ну и стали за ним следить. Пришлось срочно покинуть Ханой. Потом она жаловалась на депутата, завел, дескать, женщину в Хайфоне, глаза бы на него не смотрели, и Тыонг туда же, развратничает, впрочем, бог с ними, пусть живут себе в Ханое, делают что хотят, она теперь будет жить с дочерью и зятем, вернулась в свои родные края и никуда отсюда больше не уедет.

То, что рассказывала депутатша, сразу стало известно всему селу Гань. Люди внимательно приглядывались к зятю депутата, узнали, что его зовут Хоанг Ван Нгуен. Родом он был из Центрального Вьетнама, из Хюэ, вроде бы даже из знатной семьи.

Соан обо всем этом рассказал Ка. Девушка подумала; «Да, они ведут себя умно!»

Соан оставалась с тетушкой Ден в саду, но по выстрелам и крикам догадывалась о происходящем. Иногда ею овладевала тревога и она еле удерживалась, чтобы не посмотреть хоть одним глазком, что там творится. Наконец прибежал Ка и, радостно хохоча, сообщил: «Кой всех их арестовал!» Соан чуть не расплакалась. «Я пошла», — сказала она тетушке Ден и, с силой распахнув створку ворот, выбежала вон.

Соан торопливо шла по дороге, обсаженной казуариной, И, только когда поднялась на дамбу, остановилась и оглянулась назад, на имение Кханя. Отсюда, с дамбы, ей был хорошо виден яркий свет бензиновой горелки в окнах. О небо! Как ей хотелось сейчас кричать, смеяться, плакать…

Она прибавила шагу и так шла, не останавливаясь, до самого села Гань. Во многих домах светились огоньки. Люди проснулись, услышав выстрелы в имении депутата. Проходя мимо переулка, где был дом Хоя, Соан услыхала голоса, она, узнала смех учителя. Девушка бросилась к своему дому, а когда добежала, опустилась на земляной приступок, не зная, что теперь делать дальше. От волнения и радости слезы вдруг брызнули у нее из глаз. «Что это я? Вот чудачка!» Она уткнулась лицом в локоть и разрыдалась…

Незаметно рассвело. Ой! Ей ведь еще нужно сварить рис, скоро вернутся ребята! Соан побежала мыть рис, разжигать огонь в очаге.

Во дворе у Хоя послышался какой-то шум. Что там? Соан поставила котелок с водой на очаг и побежала в конец сада посмотреть, что случилось.

Хой с несколькими своими бывшими учениками стоял во дворе, и все они громко хохотали. Бао с винтовкой через плечо что-то рассказывал. «Вот здорово! — Хой снова засмеялся. — Разверните знамя, пошли в Дом общины!» Откуда-то появилось красное знамя, все гурьбою двинулись на улицу. Соан смотрела, как удаляется алое полотнище.

Соан возвратилась к себе, засыпала в котел рис. Ей тоже нужно пойти в Дом общины! Но как же оставить рис? Соан металась, не зная, что предпринять.

— Соан! Соан!

— Здесь я! Это ты, Хиен? Иди сюда!

Хиен вбежала с улицы, придерживая одной рукой сестренку.

— Соан, пойдем с нами в Дом общины! Наши уже все ушли. И мама, и папа, все. Пойдем! Там уже все село собралось.

— Мне еще нужно сварить рис.

— Да что ты! Пошли! Слышишь, бьют в барабан. Пошли!

Что тут поделаешь! Соан сияла котелок с огня. Хиен тут же вцепилась ей в руку и потащила к выходу. Соан засмеялась:

— Давай сюда малышку, я ее понесу.

— Пойдем, пойдем, Соан!

Нга радостно запрыгала у нее на руках.

В Доме общины действительно было полно народу. Люди теснились, поднимались на цыпочки, стараясь из-за спин рассмотреть, что делается на земляном приступке, где выстроились бойцы самообороны, вооруженные кто винтовкой, кто мечом. Один из них высоко над головой поднял красное знамя с золотой звездой в центре. В открытую дверь Дома общины было видно учителя, Коя, Бао, сельского писаря Сыока и еще несколько человек, сидевших за столом.

Вдруг в толпе вокруг Соан закричали, загалдели:

— Ведут, ведут! Старосту Тона ведут!

Соан вытянула шею, чтобы получше рассмотреть старосту. Два бойца, вооруженные мечами, раздвигая толпу, вели старосту к приступку.

— Соан, мне ничего не видно! Что там, Соан? — теребила ее Хиен, изо всех сил стараясь дотянуться до плеча девушки.

— Ну что я могу поделать, у меня же на руках Нга!

Наконец один из бойцов поднял вверх руки и громко крикнул:

— Прошу тишины! Перестаньте шуметь, не толкайтесь! Дайте комитету начать работу.

Но народ долго еще не мог угомониться, в толпе переговаривались, ругались, кричали, потом шум стал постепенно стихать, люди уселись на землю, с нетерпением ожидая, что же будет дальше.

— А что это за комитет такой?

— Небось те, что сидят за столом?

— Здорово! Оказалось, Комитет Вьетминя — это свои, из нашего села!

— Успокой своего мальчонку, Тхан, не видишь, надрывается!

— А зачем старосту привели?

— Сдать печать и документы.

— Выходит, кончилась его власть!

Вокруг Соан снова зашумели, каждый старался вставить словечко, Хиен поднялась и указала на открытую дверь Дома общины.

— Вон мой папа сидит, смотри, Соан.

Соан и так смотрела во все глаза, стараясь ничего не пропустить. Староста, сгорбившись, стоял подле стола и не отрывал взгляда от печати и свернутой в трубочку грамоты, удостоверявшей его права. Учитель и Кой что-то сказали ему. Староста поклонился.

Потом все сидевшие за столом встали. Люди во дворе притихли. Кой подошел и отдал какое-то приказание бойцу, стоявшему всех ближе, тот передал по цепочке, и несколько винтовок поднялось в воздух. Лязгнули затворы, раздалась команда, и грянул залп. С деревьев с шумом поднялись птицы. Дым медленно таял в воздухе.

Кой вышел на приступок:

— Уважаемые односельчане!..

Он говорил не торопясь, четко, так, чтобы его слышали в самых дальних углах двора. Соан слушала Коя, и ей казалось, что его слова летают вокруг нее. На этом высоком месте, думала Соан, все привыкли видеть лишь важных начальников из уезда, волостных чиновников, представителей сельской власти. Взобравшись на этот помост, они покрикивали на народ, стоящий внизу. И каждый раз слова их приносили новые беды и горе людям. И вот теперь на этом месте стоит человек, которого все здесь хорошо знают, это Кой, босой, лохматый парень, в заштопанной, выгоревшей рубашке и коротких обтрепанных штанах, такой же, как и все они.

— Скажите, односельчане, как будем судить старосту Тона?

В ответ снова поднялся шум. Все говорили разом. Кричали, смеялись, размахивали руками. И вдруг встал старый Тэо, поднял руку, требуя тишины, и, погладив бороду, громко произнес:

— Староста, видать, и так перепугался насмерть, надо бы его помиловать! Но уж больно любил он плеткой угощать народ, поэтому предлагаю снять с него штаны и всыпать тридцать ударов, чтоб впредь неповадно было!

— Правильно!

— Всыпать ему тридцать плеток!

— Снять штаны и всыпать!

Стражники схватили старосту, растянули на земле, один спустил штаны, другой пошел за плеткой.

Толпа оживилась. А когда приступили к экзекуции, то каждый удар встречали хохотом, пока наконец злосчастный староста не натянул штаны и не поспешил удалиться.

— Ну, хватит, дайте послушать, что они еще будут говорить!

— Сейчас снова будут стрелять! Вот здорово!

Прозвучал еще один залп, и эхо разнеслось под сводами Дома общины. Раньше здесь пировали кровопийцы, брали крестьян в солдаты, набирали кули и отправляли куда-то, откуда чаще всего они не возвращались, раньше здесь взимали налоги, отбирали у крестьян рис, заковывали в колодки… Но сегодня все было по-иному. Исчезли из-под этих сводов страшные тени кровопийц, исчезли, растаяли, словно этот дымок от выстрелов.

Кой снова вышел на приступок.

— Теперь давайте сообща выберем свою власть… Надо избрать Комитет освобождения…

Соан вся обратилась в слух. Вокруг зашушукались.

— Ну и своевольный же парень этот Кой!

— Удрали они тогда с Тхом, а оказалось, вступили во Вьетминь!

— Тише, дайте послушать!

Голос Коя перекрывал шум:

— Как представители Вьетминя, предлагаем избрать председателем нашего Временного комитета освобождения учителя Хоя. Кто согласен, поднимите руки!

Соан видела, как из-за стола поднялся Хой, красный, будто плод бальзамки.

Многие недоумевали. Что значит «председатель»? Что это за комитет? Почему надо поднимать руки? Непонятно!

— Повторяю, — крикнул Кой, — кто согласен избрать учителя Хоя председателем Комитета освобождения, прошу поднять руку!

— Хорошо, хорошо! Согласны!

— Это сын лекаря Зяо, что ли? Ну что ж, он человек порядочный!

— Кто согласен, поднимите руки!

— А как поднимать-то?

Этот вопрос вызвал взрыв хохота.

— Поднять вверх, да и все! Вот чудачка! Итак, кто за Хоя, поднимите руку. Вот так! — громко сказал Кой и поднял над головой правую руку.

Под смех, реплики и шум над толпою вырос лес рук. И покрытые морщинами старики и старухи, и обветренные, потемневшие от солнца мужчины и женщины, и смешливая молодежь — все высоко подняли руки, голосуя за новую жизнь.

Соан тоже подняла руку, ей тоже хотелось принять участие в выборах своего комитета.

— Ну вот и хорошо, можете опустить.

Снова раздался смех.

— Опустить так опустить!

Люди еще не знали аплодисментов, но все чувствовали потребность что-то сказать, что-то сделать, чтобы выразить свою радость. Они почувствовали, что теперь, когда они собрались вместе, они стали могучей силой и никто уже не может повернуть их на старый путь.

— Теперь давайте изберем членов комитета!

Это были первые демократические выборы в селе Гань.

Но вслед за радостью снова нахлынули бесчисленные заботы. Однажды утром четыре японских грузовика, набитых солдатами, свернули с дороги номер пять на дамбу и направились в сторону уезда Хайван. На следующий день, ближе к вечеру, они снова проехали по дороге, но уже в обратном направлении. Говорили, что многие из солдат были ранены, видели будто бы даже и убитых.

А через несколько дней пришел какой-то человек из района До, он рассказывал, что японцы доехали до поста До, а на обратном пути в лесу наткнулись на сваленное партизанами дерево, обстреляли машину и исчезли. В районе До действительно сплошные леса да холмы, а здесь, у Лыонга, открытая равнина, дорога вся на виду, не успеешь оглянуться — японцы тут как тут! Там, в До, целые деревни могут скрыться в лесу, а здесь куда денешься!

Сельский комитет в селе Гань поставил часовых в бывших сторожках на дамбах, если снова заявятся японцы, часовые должны оповестить население сел, разбросанных по берегам Лыонга: о появлении врага возвестят удары барабана и трубные звуки раковин. Если обстановка станет угрожающей, женщин, стариков и детей немедленно переведут в села, расположенные подальше от дорог. Лишь мужчины должны были остаться и встретить японцев, если же их окажется много — все равно им надо дать отпор, а потом медленно отступать от села к селу.

Распоряжения комитета внесли некоторое успокоение. Все понимали, что с японцами иначе поступить нельзя — либо ты их, либо они тебя! Прошедший голодный год всем открыл глаза.

Несколько дней палил зной, а потом небо снова затянули тучи. И опять все с тревогой думали о дамбе. День и ночь парило так, что трудно было дышать, воздух был неподвижен, ни одного дуновения. Если после такой жары начнутся дожди — затопит все!

Комитет организовал работы по спасению урожая. Жители низин срочно перетаскивали мешки с рисом в дома, стоявшие на более высоких местах. Во всех семьях были наготове кирки, лопаты, мотыги, коромысла. Бойцы местных войск и отрядов самообороны спешно плели корзины, маты, соломенные жгуты, чинили лодки. Рубили и сносили к сторожкам бамбук. Село Гань походило на огромный муравейник, где все от мала до велика трудились не покладая рук, чтобы предотвратить наводнение.

Работы не были еще окончены, когда поднялся ураган. Соан и Ка проснулись в полночь от страшного воя. Ветер крепчал, от его порывов все ходило ходуном, весь дом скрипел и трещал. Соан с братом выбежали во двор посмотреть, что происходит. Возле дома учителя Хоя было полно людей, они входили и выходили с факелами в руках. Хой выскочил во двор с пальмовой накидкой под мышкой, быстро соорудил большой факел и побежал в сторону дамбы. Темнота сгущалась с каждой минутой, зигзаги молний прорезали небо, в их мгновенных вспышках можно было видеть тяжелые клубящиеся облака. Ветер завывал все сильнее, все заунывнее, застучал по крышам дождь, но тут же прекратился, точно его сдуло ветром. Потом загромыхали раскаты и хлынул ливень.

Ка завалился на топчан и заснул. Соан продолжала сидеть у очага, прислушиваясь к шуму во дворе. С ума сойти, такой ливень! Соан казалось, что их маленький домик плывет, покачиваясь, среди ночной тьмы, в струях дождя и блеске молний.

Соан все никак не могла забыть то, что Тхом рассказала вчера про Мама. Оказывается, он все еще любит ее, а о ней самой и говорить нечего! Но девушка не могла себе представить, что решится взглянуть на него еще хоть раз. О Мам, тебе предстоит так много больших дел. Так работай же вместе со своими друзьями, со своими товарищами и не думай ни о чем! Соан, чтобы жить, достаточно знать, что ты не отказался от нее. Придет день, и тебе воздастся за твою любовь…

Сверкнула ослепительная молния, и над самой крышей загрохотало так оглушительно, что Соан невольно вздрогнула и подняла голову. Небо точно взбесилось, изрыгая на землю сплошные потоки, ветхая крыша тетушки Дьеу протекла сразу в нескольких местах. На полу моментально образовались лужи.

— Вставай, Ка, смотри, что делается!

Ка вскочил и стал оттаскивать топчан в другой угол. Соан взялась за нон.

— Ты куда?

— Пойду проделаю канавки, не то затопит весь огород.

С тех пор как Соан и Ка поселились в доме тетушки Дьеу, они каждую свободную минуту копались в огороде и в саду, выпалывали траву, заполонившую весь участок, как только за ним некому стало следить. Сад был большой, красивый — два громадных старых дерева вай и несколько апельсиновых деревьев — так называемые сахарные апельсины, плоды крупные, величиной с грейпфрут. Хотя сад и не принадлежал им, но не зарастать же ему сорняком! О небо! Вот бы ей садик в два-три сао, хотя бы в половину этого, она одна превратила бы его в цветущий уголок, а урожай пошел бы на то, чтобы вырастить братишку. Ведь сколько лет скитается парнишка по чужим людям! Уж она-то знает, как горек кусок в чужом доме! Она лучше умрет, чем допустит, чтобы Ка влачил такую жизнь!

Ка слез с топчана и зажег факел. Они подсучили штаны, надели ноны и вышли под дождь.

Каждый день в Ханой приходили известия о наводнениях в провинциях. Город жил как в лихорадке. Красная река еще в начале августа поднялась до самой высокой отметки — и вода не спадала. Мутная от наносов вода покрыла всю пойму и разлилась от берега к берегу — огромное, насколько хватал глаз, кирпично-красное море. Прохожие на набережной с удивлением смотрели, как рядом с верхушками деревьев покачиваются паруса лодок. Караваны парусников проплывали вровень с дамбой. Теперь город жил бок о бок с гигантской рекой, которая день и ночь катила свои волны, плескалась и бурлила где-то над самой головой и в любую минуту могла затопить его.

Рабочие поселки в пойме, целые кварталы бамбуковых лачуг лежали сейчас под водой. Десятки тысяч жителей теснились на дамбе и на набережной со скарбом, который удалось спасти, они построили здесь временные укрытия из плетенок, циновок и топчанов. Под деревьями на привязи стоял скот, целые стада. На рассвете и под вечер на тротуарах набережной, на дамбе зажигались очаги, и к небу поднимались столбы дыма.

Смеркалось. По-прежнему моросил мелкий дождь. Подъехав к рынку у Южных ворот, Донг увидел хвост колонны демонстрантов. Со стороны Флаговой Башни шагала группа девушек, стуча по асфальту деревянными сандалиями. Они продолжали выкрикивать лозунги, сжимая кулаки над головой. У трамвайной остановки девушки встали прямо посреди мостовой, хором выкрикнули последний раз: «Да здравствует Вьетминь!» — и, словно сожалея, что приходится расставаться, медленно стали расходиться. На улицах, заполненных возбужденными, радостными людьми, зажигались фонари.

Донг соскочил с велосипеда и встал на тротуаре в сторонке. Сердце билось учащенно.

Уже стемнело, но от Флаговой Башни все шли и шли люди. Показалось человек двадцать солдат. Как жаль! Столько людей собралось сегодня на площади, такой энтузиазм вызвал этот митинг, и после всего этого люди разойдутся по домам!

На тротуаре, рядом с Донгом, остановилось еще несколько юношей. На перекрестке продолжали топтаться солдаты. Один из них, закинув винтовку через плечо и держа ее за ствол, громко спросил:

— Ну, друзья, что теперь будем делать?

— Вернемся к себе, в Городское управление.

— А не лучше ли сбросить эту форму и податься домой, в деревню?

Солдаты заспорили. Донг, не раздумывая, взобрался на тумбу регулировщика и громко сказал:

— Расходиться нельзя, ребята! Нам предстоит еще немало дел. Сегодня мы вышли на демонстрацию, но это только начало. Возвращайтесь в казармы и ждите сигнала Вьетминя. Нам еще предстоит бороться за власть!

Солдаты гурьбой отправились по улице Чангтхи, а Донг поехал дальше. Да, все произошло так, как было намечено. Донг вспомнил занятия на курсах по политической подготовке, организованной горкомом партии, и три условия успешного восстания: «Полная растерянность в рядах вражеской армии. Переход народных масс на сторону революции. Решимость авангарда одержать победу». Сегодняшний день ясно показал, что все эти условия налицо. Теперь встает вопрос, как начать восстание!..

Постой, кто это?

— Ким! Ким, подожди!

Донг быстро завертел педалями и нагнал друга.

— Вот здорово! Не ожидал встретить тебя сегодня!

— А я как раз хотел сегодня вечером идти на Куантхань, чтобы увидеться с тобой. Пойдем в этот сквер, здесь удобней говорить.

Они проехали еще немного рядом, затем свернули в темный сквер и, поставив велосипеды под дерево, сели на край газона.

— Ну, Ким, что теперь нам предстоит?

— Сегодня вечером горком организует заседание Комитета восстания. Приходи на Куантхань и жди меня там. Сегодня мы неплохо поработали! Я только одного боялся, когда ребята подняли флаги, — думал, не миновать нам стычки с полицией и солдатами. А теперь ясно — враг парализован. Сейчас главное — не упустить момент. Один день промедления — и обстановка может измениться. На Куантхань держись осторожнее, там эти деятели из партии «Великий Вьетнам» сосредоточили всю свою вооруженную свору. Хотят использовать японцев, заставить наместника императора и Политический комитет передать им власть. То есть опередить нас и устроить переворот в стране!

— Ах вот оно что!

— А ты как думал! Они тоже не дураки. Однако у них нет опоры. Сегодня они небось бесились от злости, когда увидели, что народ поддерживает Вьетминь. Японцы окончательно выдохлись, и теперь их офицеры — безголовый змей. Сегодня они и пальцем не осмелились пошевелить. Ясно, если мы их не тронем, они тоже оставят нас в покое. Нужно распространить листовки, призывающие японских солдат и офицеров не вмешиваться во внутренние дела вьетнамцев. Да, а где твой дружок, который владеет японским?

— Ланг? Все там же, на Литейной.

— Сегодня же разыщи его. После комитета я заеду к тебе, привезу текст, пусть он переведет. Ночью напечатаем, а завтра распространим. Ну, увидимся!

В начале августа Ле получил извещение от Постоянного бюро Партийного комитета Северного Вьетнама. Его срочно вызывали во Вьетбак для участия во Всевьетнамской партийной конференции и заседании Национального Конгресса, а дел у него по горло, и все ново — ни с чем подобным ни ему, ни его товарищам еще никогда не приходилось сталкиваться.

Он сдал дела руководству военной зоны и члену Парткома, который специально приехал, чтобы подменить его. После восстания на шахтах и в поселках в районе дороги номер восемнадцать почти повсюду были созданы Комитеты освобождения, во всех уездах долины реки Лыонг власть постепенно перешла в руки народа. Были случаи, когда начальники уездов сами приглашали представителей Вьетминя и добровольно складывали с себя полномочия. У новой власти сразу же появились сотни забот: нужно было обеспечить население продовольствием, дровами, водой, наладить торговлю, привести в порядок пути сообщения, рынки. А тут еще подняли голову бандиты и надо было позаботиться о том, чтобы оградить население от их налетов. Шайки насчитывали тысячи человек, и вооружены они были превосходно. Борьба против бандитов и карательных отрядов японских войск стала сейчас главной задачей.

Первая карательная экспедиция была задумана и проведена японцами довольно хитроумно. Они начали ее ночью. Несмотря на то что все лодки были, как обычно, спрятаны на ночь, японцы сумели быстро переправиться через реку и без единого выстрела проселочными дорогами вышли к поселку Чьеу, расположенному в центре военной зоны. Все произошло настолько быстро, что население узнало о японцах, когда те уже подошли. Хорошо, что за день до этого командование зоны предусмотрительно отдало распоряжение увести из поселка три взвода партизан — почти сотню винтовок — в предгорья. Утром, узнав о появлении карательного отряда, партизаны ушли еще дальше — в горы. Ле в то время лежал в лихорадке километрах в двух от Чьеу. К счастью, возчик Тао прибежал к нему, рассказал о японцах и буквально на себе уволок к своим. Японцы окружили район, где укрывались партизаны, и блокировали его двое суток. Партизаны остались без пищи и воды. И вот тогда-то попавший вместе с партизанами в окружение измученный приступами Ле понял, что нельзя рассчитывать лишь на сотню своих винтовок, что партизан без поддержки народа не спасут ни леса, ни горы. Поэтому, как только японцы ушли, руководство военной зоны собрало совещание, на котором обсудили итоги последних событий и решили, выделив часть оружия, создать отряды самообороны в селах и шахтерских поселках, а также систему сторожевых постов, замаскированных ям и ловушек. Тут же был разработан план уничтожения противника по частям. Во время второй операции японцев, хоть они и применили новую тактику и выбрали на этот раз дорогу номер восемнадцать, повсюду их встречали группы самообороны и отряды партизан. Случайно японцы напали на логово бандитов. В перестрелке было убито несколько главарей шайки, а когда японцы отошли, партизаны и бойцы самообороны стали преследовать их на всем пути отступления. В общей сложности было уничтожено около двух десятков японских солдат. Но главное, после этого боя и бойцы, и командиры, и даже жители окрестных сел уверовали в то, что японцев не так уж трудно одолеть!

В тот день, когда Ле собирался в путь, руководство зоны обсуждало дерзкий план: напасть на центр провинции Куангиен, захватить более трехсот винтовок до прихода вооруженных частей партии «Великий Вьетнам», которые по приказу японцев должны были сменить их в военном посту Куангиен. А после этого предполагалось разбить несколько наиболее крупных бандитских шаек, разоружить, их, предложить тем, кто пожелает, сдаться в плен и вернуться к мирному труду.

Все утро Фи провела в доме Ить Фонга: вместе с Ханг и девочками — ученицами ханойских школ она кроила и шила знамена. Работали с увлечением и не заметили, как прошло время. Фи попала домой только к двум часам.

Едва переступив порог, она увидела на полу записку, очевидно подсунутую под дверь. Записка была написана карандашом, Фи узнала почерк Тхюи.

Времени еще было достаточно, и Фи решила помыться, а потом прилегла и незаметно задремала.

Проснулась она от легкого прикосновения к плечу.

— Вот тебе на! Ты давно здесь? — спросила она подругу. — Ну, что у тебя?

Фи села. Тхюи явно куда-то торопилась.

— Знаешь, японцы арестовали наших, нужно идти их освобождать. Ты можешь прямо сейчас идти?

— Конечно. Только оденусь. Но расскажи подробнее, в чем дело?

Оказывается, рабочие с завода «Авиа» поехали на грузовике в Зялам, взяли там дюжину винтовок для завтрашней демонстрации, и, когда возвращались обратно, при переезде через мост часовой-японец задержал машину, рабочих арестовали, отобрали машину, оружие и даже знамя. Тогда к японскому штабу собрались рабочие с «Авиа», они окружили кольцом здание и послали делегацию с требованием освободить арестованных и вернуть оружие. К ним присоединились рабочие с городской электростанции, рабочие системы водоснабжения, спичечной фабрики. Услышав, что японцы арестовали рабочих, подошли жители соседних районов. Народ все прибывал. В час дня из штаба вышла группа офицеров, они вынесли знамя и заявили, что винтовки не вернут. Рабочих же, как оказалось, отправили в управление по охране порядка. Обстановка накалялась. Японцы вызвали солдат и, кажется, даже танки!

— Знаешь, все так возмущены! Японский полковник заявил нашим делегатам, что Бао Дай прислал телеграмму, якобы он просит японское командование поддерживать в стране порядок и не допустить смуты. Надо же, до чего дошла их наглость! Товарищи из горкома передали, чтобы наши девушки распространили листовки среди японских солдат и офицеров. Я уже всех оповестила. Сейчас мы с тобой сходим в Военно-революционный комитет, возьмем листовки и пойдем к городскому театру.

— Давай мы вот что сделаем. Я возьму с собой нескольких девочек. Ты иди получи листовки и приходи прямо на Чангтиен, в начало улицы. Там встретимся. А я постараюсь разыскать еще одну подругу, которая знает японский. Мы вместе с ней учились, потом она работала в японском магазине. Она сумеет поговорить с японцами.

— Это ты здорово придумала! Ну, я пошла. Постарайся привести всех своих. Положение очень серьезное.

Тхюи ушла. Вскоре убежала и Фи.

Когда Фи с подругами подошли к условленному месту, Тхюи уже ждала со стопкой листовок, напечатанных по-японски. Она тут же раздала их девушкам.

— Веди девочек прямо к городскому театру. А мне надо вернуться в комитет.

Народ продолжал стекаться к площади перед городским театром. Она была уже совершенно забита. Какой-то рабочий с веранды кинотеатра крикнул: «Они обещали к пяти часам освободить арестованных рабочих!» Все закричали, зааплодировали.

— Надо требовать, чтобы они отдали и оружие!

— Не уйдем отсюда до тех пор, пока они не вернут винтовки!

— Окружить и не выпускать их, пока не вернут все!

— Только спокойнее! Нельзя терять выдержки! Не поддавайтесь на провокации!

Фи знаком подозвала девушек, и они стали пробираться к центру площади. Около здания театра толпа поредела, и Фи увидела здесь настоящую баррикаду из столов, стульев и даже кроватей, сваленных в беспорядке. Тут были тележки, повозки, двери, снятые с петель, скамейки — одним словом, все, что можно было принести из соседних домов. На тротуарах в угрюмом молчании стояли рабочие, напротив в шеренгу выстроились японские солдаты, держа наперевес винтовки с примкнутыми штыками. Эта шеренга образовала большую дугу, огибавшую городской театр, в котором находился генеральный штаб японских войск, расквартированных в Индокитае. На лестничной площадке театра, за пулеметами, установленными на треноги, залегли солдаты, готовые стрелять по первому приказу. Оба выхода на площадь заняли танки, направив длинные орудия прямо на густую толпу рабочих, не желавшую отступить ни на шаг.

Группа девушек во главе с Фи пересекла площадь и подошла вплотную к солдатам. Один из них злобно выкрикнул что-то, отступил на шаг и щелкнул затвором. Тут же к ним подбежал офицер.

— Скажи им, — обратилась Фи к своей подруге, — что мы не хотим причинить им никакого вреда. Мы безоружные женщины, пришли поговорить с ними.

Подруга произнесла несколько фраз по-японски. Офицер насупился, но Фи заметила, как в его взгляде блеснуло любопытство. Подруга Фи с улыбкой закончила свою речь и сунула в руку офицеру листовку. Пока он растерянно озирался, девушки стали быстро раздавать листовки солдатам.

Офицер обернулся и отдал какую-то команду. Солдаты опустили винтовки, но, когда девушки протягивали им листовки, они махали руками, показывая, что брать их не велено.

Подруга Фи, по-прежнему улыбаясь, оживленно беседовала с японским офицером.

— Что он говорит? — спросила ее Фи.

— Говорит, не нужно раздавать листовки солдатам. Спрашивает, где я работаю и откуда я так хорошо знаю японский.

— Да это он просто любезничает с тобой. Скажи, что они не должны вмешиваться в наши внутренние дела. Что им лучше всего спокойно дожидаться, когда их отправят на родину, к семьям. Зачем им понадобилось арестовывать наших людей, отбирать у них оружие?!

Подруга стала переводить. Фи улыбнулась офицеру и продолжала:

— Скажи ему, что скоро, быть может, американские солдаты войдут в Японию и его страна будет испытывать такие же трудности, как мы сейчас. Зачем они вызывают ненависть вьетнамцев?

Теперь уже не только офицер, но и солдаты слушали, что говорит Фи. От толпы отделились несколько рабочих, они тоже стали совать в руки солдат листовки.

— Спроси его, — продолжала Фи, — знает ли он, что американцы сбросили на Японию атомную бомбу, что погибли сотни тысяч людей? Скажи: когда мы услышали об этом, то очень переживали за простых людей Японии, особенно за женщин и детей, невинно погибших в этом городе.

Офицер, когда ему перевели ее слова, изменился в лице. Фи видела, как у него задрожали губы.

Вдруг люди бросились в сторону перекрестка рядом с университетом. Оттуда показался грузовик, в кузове стояли рабочие, они радостно махали толпе. Грузовик развернулся и въехал в железные ворота японского штаба. Немного погодя рабочие вышли из ворот в сопровождении двух офицеров. За ними шел солдат, держа в руках винтовку, вторая винтовка висела у него за плечом. Они приблизились к толпе на площади.

— Отпустили!

— Победа! А мы решили, что они задумали что-то недоброе.

— Ура! Привет, ребята!

Офицеры подошли к представителям завода «Авиа». Фи с девушками поспешили к ним. Речь офицера уже переводил японец, отлично владеющий вьетнамским. Офицер заявил, что полковник отдал приказ освободить рабочих и возвратить одну винтовку, остальное оружие он обязан задержать, так как японской армии приказано поддерживать порядок во Вьетнаме, и потому они не позволят кому угодно разгуливать по городу с оружием. Полковник предлагает всем разойтись.

— Не выйдет! Пусть сначала вернут все винтовки!

— Ребята, не уступайте! Нужно бороться до конца. Пока все не отдадут — ие расходиться!

— Поймите, японское командование и так проявило максимум такта. Мы военные, и мы не должны ронять честь военного мундира!

— Разрешите, господин офицер, — вмешалась в разговор Фи, — я женщина, но даже мне ясно, что вам лучше всего возвратить оружие, увести свои танки и солдат, и мы спокойно разойдемся по домам. Вы же сами видите, что мы не нарушаем порядка, ведем себя пристойно. Сейчас у всех нас одно желание, одно стремление, и если мы сами не сможем навести у себя порядок, то вряд ли это удастся вам!

Подруга Фи перевела все это офицеру и добавила еще что-то от себя. И вдруг Фи увидела, как в глазах офицера заблестели слезы.

— Я вижу, что не могу убедить вас, — сказал он представителям рабочих. — Хорошо, сейчас я доложу полковнику о ваших требованиях.

Когда офицеры ушли, рабочие окружили своих друзей, освобожденных из-под ареста. Все наперебой спрашивали, как все это произошло.

Фи обратилась к подруге:

— О чем говорил с тобой офицер?

— Он сказал, что смотрит на наш народ и завидует: здесь даже женщины стойкие и смелые. А что ждет его на родине, он и сам не знает. Может быть, вернется домой и ему останется только покончить с собой.

Сотни тысяч людей наводнили город, сотни тысяч людей двинулись по улицам, и все эти потоки стекались к Озеру Возвращенного Меча, к площади перед городским театром.

День был яркий, солнечный, небо — голубое, чистое, словно умытое.

Во всю стену театра, от крыши до карниза, свисало огромное алое полотнище, на котором, раскинув пять лучей, сверкала золотом гигантская звезда.

Всюду, куда хватал глаз, разлилось живое людское море.

Дул порывистый августовский ветер, развевая алые знамена над толпой.

Оно никак не могло успокоиться, это необычное, море, волновалось, шевелилось, затихало на время и вновь оживало то здесь, то там.

И вот настало утро, когда страна была объявлена независимой.

Это было светлое утро начала осени. Ветер подметал улицы, сгонял с неба тучи, готовя город к празднику.

Выглянуло солнце, яркое, радостное, озаряя своим живительным светом поля, реки и горы.

Древняя цитадель, Флаговая Башня, парк Бадинь — все залито алым цветом знамен.

На высокую трибуну, наскоро сооруженную посреди площади, поднялся худощавый человек в костюме цвета хаки. Высокий лоб, светлые, лучистые глаза, реденькая бородка. Человек молча остановился перед микрофоном, окидывая взглядом необъятное людское море, раскинувшееся перед ним.

Собравшиеся на площади тоже застыли в напряженном ожидании.

Что скажет им сейчас Президент? И человек заговорил. Из репродукторов раздался звучный, проникновенный голос:

— Вам хорошо слышно то, что я говорю?

Люди растерянно молчали, потом громкий возглас, вырвавшийся из сотен тысяч уст, подобно раскатам грома, прокатился над этим живым морем, отдаваясь эхом вдали.

Так родилась Демократическая Республика Вьетнам.

Был один из прохладных вечеров поздней осени. Только что закончился доклад о положении в Южном Вьетнаме, люди выходили из дверей городского театра, направляясь к Чангтиен, залитый разноцветными огнями витрин.

В ресторанах, барах, в ювелирных магазинах было полно офицеров чанкайшистской армии, американских генералов, офицеров и журналистов, с ними, как правило, были белые или желтокожие женщины. Куда ни глянешь — всюду бархат, шелка, выставленные напоказ груди, обтянутые бедра, военные мундиры. Запах дорогого табака смешивается с ароматом духов и пудры, звучит чужая речь, громкий смех.

Местные жители проходят мимо в угрюмом молчании, в глазах — холодное презрение.

Когда Ханг и Фыонг, двигавшиеся по улице вместе со всеми, поравнялись с цветочными рядами на набережной Озера Возвращенного Меча, сбоку вдруг раздался визг тормозов, и какой-то джип остановился у тротуара. Из него выскочили трое парней в военной форме с револьверами в руках. Националисты! Они схватили какого-то юношу и потащили к себе в машину. В кабине сидели два офицера-чанкайшиста. Юноша сопротивлялся. Парни тыкали ему в грудь револьверами и орали:

— Иди! Кому говорят! Не пойдешь — пристрелим!

— Стреляйте! Никуда я не пойду!

Вокруг них сразу собралась толпа.

— Вы что же это хватаете людей прямо на улице?

— Кто еще разговаривает здесь? Хочешь пулю в лоб?

— Бандиты! Никакая вы не партия, просто бандиты!

— Орудуют за спиной чанкайшистов! Вы думаете, вечно вы будете прятаться от народа?!

Парни растерялись. Но вот один из них потряс револьвером и крикнул:

— Плевать я хотел на народ!

В толпе раздался хохот. Юноша воспользовался замешательством, рванулся куда-то в сторону и исчез. Парни бросились было за ним, но толпа сомкнулась и встала неподвижной стеной.

— Ладно, пошли!

— Спрячьте свои пушки, «герои»! Вам бы ехать на Юг — с французами и англичанами воевать!

Офицеры из машины высунулись, что-то крикнули парням, те поспешно юркнули в открытую дверцу, и джип укатил.

Толпа разошлась.

«Когда бойцы народной армии идут в бой…»

Хой стоял на тротуаре и смотрел, как по улице идут ребята и девушки и хором распевают песню.

Мы идем, мы идем… Сейчас всюду только и слышно: «Мы идем!» Молодежь идет на фронт с песней на устах… Удивительно! Страна только что избавилась от голода, от бомб, наводнения, только поднялась на ноги, как на нее стаей налетели враги, рассчитывая задушить в колыбели молодую республику, а по стране идет песня!

Мы идем, мы идем… Ну нет, не только вы, ребята, я тоже скоро выйду на дорогу!

Хой улыбнулся и ускорил шаги. Кто бы мог подумать, что «Общество умственного и морального совершенствования», а фактически просто игорный дом, станет Домом деятелей культуры! Не ожидал он, что писатели, участвовавшие в борьбе за спасение родины, вспомнят о нем и не только вспомнят, но и разыщут его в деревне! Неожиданным было и то, что его книгу «Весеннее поле» переиздали тиражом пять тысяч экземпляров, а ему вручили сумму в несколько сотен донгов! Теперь Тхао может быть спокойна за детей, им больше не грозит голод. Вместо старой, рухнувшей во время наводнения кухни можно будет построить новую. Но самым неожиданным было предложение поехать на несколько месяцев на Юг в качестве фронтового корреспондента!

Хой снова улыбнулся, вспомнив свое первое посещение бывшего «Общества совершенствования». Осматривая на складе, рядом с кухней, старую рухлядь: опрокинутое вверх ногами деревянное, отделанное золотом императорское кресло, то самое, в котором Бао Дай обычно сидел, когда приезжал с инспекцией на Север, бюсты бывших французских генерал-губернаторов, губернаторов провинций, — Хой вдруг обратил внимание на сшитые из красной ткани ливреи слуг, которые валялись теперь в углу. Он хотел было попросить управляющего продать ему несколько штук — ливреи можно перекрасить и сшить из них что-нибудь ребятишкам… Но не решился, хотя вряд ли кто-нибудь стал смеяться над ним. Ох уж эта его стеснительность!

Ветер шевелил траву — казалось, это души умерших пришли на встречу с родными. Над букетом, лежавшим на могильном холмике, вилась пчела.

— В январе, когда будет попрохладней, хочу перенести его останки в родные места. И ухаживать за могилой будет легче, — проговорила Ан, поворачиваясь к брату. — А то здесь она без присмотра.

Сон кивнул и огляделся.

— Интересно, что это за насыпь? А, это район Зяпбат! Тогда это, наверное, братские могилы. Здесь хоронили тех, кто умер во время голода…

Они замолчали, глядя на безымянные могилы, занявшие половину рисового поля недалеко от могилы Кхака. В их памяти еще не изгладились страшные картины. Казалось, призраки бродили сейчас между этими холмами, тоже, наверное, скрывавшими под собою немало жертв, подобранных на дорогах…

— Ладно, поедем, Сон, — сказала тихо Ан, — нам еще нужно заехать кое-что купить, а времени мало.

— Мне только к трем часам надо быть в лагере.

Сон снял пилотку и с минуту молча постоял над могилой. Лицо юноши было серьезно, даже сурово, он словно давал торжественную клятву на верность тому делу, ради которого погиб Кхак и многие из тех, кто лежал здесь.

Моросил дождь. Берега Лыонга вновь покрылись светлой зеленью молодой кукурузы. Теперь река спокойно катила свои воды сквозь кисею моросящего дождя. Приближались холода.

Как-то днем, когда Соан с братом копошились в огороде, послышался голос Коя: «Соан, ты дома?» Услыхав ответ, он прошел прямо в сад и, остановившись среди пышных кустов батата и гороха, громко сказал: «Ты смотри! В этом доме неплохо выполняют совет нашего дяди Хо! Да где же ты, Соан?»

Соан поднялась из зарослей сахарного тростника, стряхивая землю с рук.

— Входи, в дом, Кой.

Кой вошел, сел на топчан, снял с плеча брезентовую планшетку и огляделся.

— Да, ребята неплохо помогли вам устроиться. Не хватает только стола и бамбукового стула. Но сразу чувствуется, что в доме нет мужчины, кальяном даже не пахнет.

Соан улыбнулась, налила ему чаю.

— Давай схожу к соседям, принесу кальян.

— Ладно, не нужно. У меня к тебе два дела. Сколько вам выделили земли на двоих?

— Спасибо, почти три сао. Дали участок сразу же за пагодой. Очень близко. Ка! Сбегай к соседке, принеси кальян!

— Участок этот я знаю, жирная земля. Прежде староста Тон берег его, как могилу предков!

Кой разговаривал с Соан и не переставал удивляться. Прошло всего каких-нибудь несколько месяцев, а как изменилась девчонка! И ведь ест всего два раза в день — утром рис, вечером батат, — а уже порозовела, похорошела и приоделась даже. Но главное, изменилось выражение лица, никаких следов прежней угрюмости и озлобленности. Счастливец этот Мам. Кой улыбнулся.

Прибежал Ка с кальяном. Кой заправил его, сделал глубокую затяжку и продолжал:

— Ладно, перейдем прямо к делу, чтобы не терять зря время. Хочу поговорить с тобой насчет Ка, предложить ему поработать у меня. Как ты на это смотришь? Будет у меня связным здесь, в уезде, и от дома недалеко. Хочу, чтобы он вышел в люди, потом ему надо подучиться. А ты, Ка, что на это скажешь?

Ка расплылся в улыбке:

— Я-то хочу, да вот…

Ка покосился на сестру. Соан стояла, опустив голову, руки ее машинально теребили лучину.

— Да что может быть для него лучше. Только мы с ним так долго жили врозь…

— Ну ладно, вы еще подумайте, посоветуйтесь. Если и через неделю-две дадите ответ — не страшно. А что касается второго вопроса, то тут надо решать сразу! — Кой улыбнулся. — Я был в провинции, встретил там Мама. Ему дали недельный отпуск. Сейчас он в Комитете, договаривается насчет набора в армию добровольцев, а завтра будет здесь.

Соан вспыхнула, залилась румянцем. А Кой продолжал как ни в чем не бывало:

— Уж на этот раз, думаю, сумеете выяснить с ним все вопросы. Он ведь, оказывается, все время после восстания находился на Тиениене и Бате, сражался там с бандитами и чанкайшистами да еще с вооруженными бандами из «Вьетнамской революционной партии»! Вот почему о нем давно ничего не было слышно. Побывал он и на острове Кото, участвовал в перестрелке с военными судами чанкайшистов. Не однажды был на волосок от гибели.

Кой надел на плечо планшетку.

— По-моему, в этот приезд надо все «организовать», нечего тянуть! Если что понадобится, Тхом придет поможет, только скажи. Ну, что ты сама-то думаешь?

Соан сидела красная, низко опустив голову, и молчала. Кой рассмеялся и встал.

— Ты слушай меня. Мам военный, а в армии время вдвое короче, не то что у нас с тобой. К тому же, сама знаешь, бойцы сейчас все больше на Юг едут, так что кончайте с этим вопросом, тогда и у него, куда бы он ни поехал, спокойнее на душе будет.

Кой позвал Ка, и они вышли на улицу. Соан видела, что по дороге Кой о чем-то вполголоса говорил с мальчишкой, и, когда тот вернулся домой, на губах его играла лукавая улыбка.

— О чем это он с тобой говорил? Ведь теперь он начальник уезда, подумать только, Кой — начальник уезда Демократической Республики Вьетнам!