САМОЗВАНЕЦ

Городская площадь, наполненная народам. Посреди площади — дощатые театральные подмостки. Занавес опущен. Это потертый и пыльный занавес, некогда — малиновый. Ныне он жемчужно-сер.

На краю сцены сидит человек в трико. Ноги он свесил вниз и болтает ими перед носом у зрителей первого ряда. Зрители попали сюда случайно — они шли каждый по своим делам, но их затерло толпой и притиснуло к этому балаганчику, где стояли, как нарочно, свободные стулья.

Толпа постепенно перестает шуметь. Все выжидательно смотрят на человека в трико. Он замечает это и, приняв изящную позу, на всю площадь говорит.

Человек в трико. Уважаемая публика! Сейчас вашему вниманию будет представлена пьеса, старая, как мир! Это должно вас успокоить. Новые пьесы, как известно, дурны и безнравственны. Сейчас перед вами будут ломаться и страдать, плакать и смеяться, ненавидеть и любить очень хорошие, но никому не известные актеры. Оцените их старания по заслугам.

Молодой человек в костюме студента. А о чем эта пьеса?

Человек в трико. О любви, конечно же.

Человек в костюме пролетария. Просим, просим!

Человек в трико. Занавес!

Занавес поднимается.

Действие первое

Явление первое

Сцена представляет собой кухню обыкновенной московской хрущевки. У раковины стоит, согнувшись, молодой человек. Он моет посуду. И по тому, как тщательно он моет эту проклятую посуду, которая, наверное, никогда не кончится, становится понятно, что это не его посуда, не его кухня, не его хрущевка. И вообще он из другого города.

Он приехал в Москву учиться и даже, наверное, поступил. Но потом вылетел. И из общаги его, ясное дело, выперли. Полетал-полетал соколик по впискам, по флэтам вонючим, где грязные нарки и много рок-н-ролла, не американского — мажорного, а нашего, пахнущего носками. Полетал-полетал, да и прибился сюда — не домой же возвращаться?

Прибился он сюда и моет посуду. Понимает, что живет из милости, а за окном — метель-метелица. Холодно.

А здесь хорошо. Здесь уютно, если прибраться — даже чисто. Никто нс блюет в коридоре, не гремит с утра до вечера ужасная музыка, от которой хочется перерезать себе вены, сидя на толчке. Здесь бывают эльфы, они бестолковы, временами феноменально глупы, но декоративны и совершенно безобидны. Эльфы поют под гитару трогательные песенки, иногда по-эльфийски. Они выходят на лестничную площадку покурить, не снимая своих сказочных плащей и бисерных хайратничков.

Кроме эльфов тут бывают и два-три гения. Иногда они прибывают сюда все разом — что тогда начинается!.. Каких только умных и интересных вещей не услышишь, пока без конца пьется и пьется на кухне чай, а за окном метель-метелица, и холод, и чужие люди, которым нет до тебя дела. Жаль только, что гении и эльфы, при всей своей эфемерности, не бесплотны и оставляют за собой монбланы грязной посуды.

У этой квартиры есть хозяин — личность незаурядная. Но о нем после, после.

Уна сидит с ногами в огромном облезлом кресле и читает. Ей скучно. Иногда она так и говорит, ни к кому не обращаясь: «С-скуш-шно!» Уна — комендант. Домоуправитель. Ее надобно бояться и ублажать — иначе прощай уютная кухня, выметут тебя со скандалом в метель. Наш молодой человек не раз бывал свидетелем, как вломившегося среди ночи приблудного хипаря гнали взашей.

— Пипл! Пипл! Я же только что с трассы! — причитал хипарь, вцепившись иззябшими пальцами в дверной косяк. Но Уна уже успела сложить о нем мнение, и мнение это телепатически передалось Хозяину, и Хозяин, ковыряя у себя в плавках, резюмировал:

— Вон!

И обитатели Квартиры, особливо фавориты Уны, отдирали несчастного от косяка, выпроваживали его вниз, и метель подхватывала грязного, лохматого пришельца, затягивала его в свой водоворот, и он исчезал в нем навеки. Только сквозь завывания ветра доносилось угасающее: «Пипл!.. Пипл!..»

Впрочем, иногда пришелец нравился Уне, и его оставляли. Тогда он какое-то время (иногда — очень продолжительное) жил в Квартире. Если Уна решала использовать его в личных целях, то пришельца загоняли в ванну и долго там стирали — Уна славилась своей чистоплотностью.

Наш герой не был фаворитом Уны. Одичавший и больной, он, появившись в Квартире, очень трогательно улыбался виноватой собачьей улыбкой и восхищался книгами, стоявшими в шкафу. Оттаяв, молодой человек очень к месту процитировал Стругацких и Саймака, и все единодушно решили: он умен и очень мил. К тому же, истосковавшись по быту, незадачливый провинциал сходу взял на себя весь домашний труд — и стал удобен.

Вот он моет посуду. Под застиранной до прозрачности рубашкой шевелятся его лопатки. Прошел почти месяц со дня его появления, и собачья улыбка выцвела, уголки губ теперь вечно в противофазе: левый — вниз, правый — вверх.

Набор посуды на подобных кухнях самый разнообразный. От тончайшего подарочного фарфора до гнутых алюминиевых мисок, чуть липких, вечно пахнущих костром лесной стоянки. А вот чай пьют только из металлических кружек. Уна обмотала ручку своей кружки синей изолентой, чтобы не обжигаться. Другим проделать то же самое она не позволяет — ее кружка должна отличаться от остальных.

...Пока мы объясняли, что к чему, посуда из раковины перекочевала в сушилку. Раковина, ослепительно белая в тех местах, где сохранилась эмаль, давясь, всосала в себя остатки мыльной воды. Теперь можно налить себе чаю и вздохнуть с облегчением. Уже довольно поздно, и если черт не принесет никого, можно будет больше не мыть посуду сегодня.

В доме непривычно тихо, только гудит и щелкает в комнате модем, и Уна, отрываясь от книги, выпускает в пространство:

— Сс-куш-ш-но!..

Молодого человека мы будем в дальнейшем именовать Виталиком. Он — безработный. Он живет за счет близких знакомых женского пола. Он стесняется этого и втайне — гордится этим. Ему девятнадцать лет.

Там, внутри, для себя, он — чист и светел, как в детстве. А снаружи — безысходность и безвыходность.

— Я застрял здесь, объевшись лотоса, — говорит он себе. — Я уже ничего не добьюсь и никогда ничего не сделаю. В один прекрасный день меня вышибут отсюда, но будет поздно.

Действительно будет поздно. Нереальность этой кухни, этой метели и этой посуды, этого призрачного модема развратили его. Он живет в сказке и к реальной жизни утратил вкус и интерес.

Однако в сказке хорошо жить, когда ты один из главных героев. Злодей с лицом, шелушащимся от грима, или принц, весь в белом, на худой конец — принцесса. Но если ты персонаж проходной, необходимый, так сказать, для антуража, да еще имеешь несчастье осознавать это — тебе крышка.

Виталик все это, на беду, осознавал. Сходить с ума раньше времени ему не хотелось, и он вынужден был приспосабливаться. И преуспел. Еще до этой Квартиры. Тогда он жил в студии своих знакомых музыкантов, по сути дела — в подвале, где был свет, была горячая вода, радио, унитаз и автомобильный диван... Виталик по ночам лежал на этом диване, слушал по радио эротическое шоу Жени Шаден и читал Генри Миллера. С потолка текло, диван отвратительно вонял гнилым нутром, от «Тропика Рака» тошнило, от голоса Жени Шаден возникала эрекция. Хотелось жрать, а еще хотелось любви и было страшно — вчера ты студент, а сегодня — бомж, усталый, больной, и от житья в подвале одежда смердит и скоро оборвется, и патрульные будут сажать тебя в «обезьянник»...

Все эти мысли Виталика душили, а он даже плакать не мог. Сначала он твердил себе: не ной, не ной, ты прорвешься — и верил, что прорвется, верил, что не издохнет в этом подвале. Он верил, но страх не отступал, и мысли цеплялись друг за друга хвостами, как мартышки, тащили его к краю зловонной пропасти, и толкали, толкали...

И тогда Виталик научился не думать.

Он смотрел в потолок и не думал, даже не удивлялся тому, что у него это получается. И время текло.

А потом подступила пневмония. Виталик появлялся на Арбате, кашляя и шатаясь. Время от времени его подбирала какая-нибудь сердобольная «герлица» или «цыпочка» — девушка, рангом повыше «герлицы», опрятнее одетая и более изящная. И тогда Виталик стирал свое белье и мылся сам, остервенело — впрок. Наесться впрок у него нс выходило.

Потом он начал появляться на Эгладоре и уже оттуда попал на эту самую Квартиру, научившись еще одной полезной вещи.

— Существование надо наполнять хоть каким-нибудь смыслом, — решил Виталик.

И он стал любовником — простаком. Это значительно ниже принца, но уже повыше «кушать подано». И в этом амплуа Виталик существует с полной верой в предлагаемые обстоятельства.

Завязывая разом две или три интрижки, Виталик окружал себя крепостными стенами из переживаний и ощущений. Они были искренними, эти переживания, и создавали иллюзию подлинности. «Я жив! Я есть!» — говорил про себя Виталик, добившись новой победы.

Даже когда женщины вдруг сходили с ума и начинали преследовать его, назойливые до жестокости, Виталик не сожалел. Уже на Квартире, когда он обольщал очаровательную эльфийку из Питера, к нему вдруг пришло настоящее вдохновение. «А если меня на самом деле и нет — ничего страшного! Я так ловко вожу их за нос, что меня никогда не разоблачат. Эх!» — подумалось ему тогда. А эльфийка, поджимая пальцы ног, чтобы не было видно дырок на чулках, краснела от застенчивого удовольствия.

В зрительном зале — гул. Публика волнуется.

Человек в костюме пенсионера. Что это за представление? Где трюки, где гимнастки в тесных купальниках? Мне не интересен внутренний мир сопляка — покажите мне красивых женщин неглиже!

Человек в трико. Терпение, господа! Будут и неглиже, будут и совсем «ню», ей-богу!

Женщина в костюме учительницы. А мне нравится! Этакий Печорин нашего времени...

Человек в трико (очень громко). Явление второе!

Явление второе

Виталик допил чай и пошел курить. В самой Квартире это было строго запрещено, а курить ходили на лестницу. В этом было что-то даже изысканное, вроде порядков в аристократическом доме, где курят в специальных комнатах.

Виталик сел на подоконник, спиной к оконному стеклу. Прямо под окном висел фонарь, и снежинки вились вокруг него особенно сказочно. Но от их круговерти Виталика сегодня мутило, и он предпочел созерцать грязный кафельный пол. К тому же, очевидно, летом, когда подъездное окно было открыто, некто начертал латинскими буквами на стекле с внешней стороны слово «ONYX», что при закрытом окне читалось как «ХУИО». Виталик, будучи неврастеником, видел в этом смутный намек и всякий раз огорчался.

Итак, он сидел на подоконнике, курил и смотрел себе под ноги, изучая причудливые грязевые разводы и круглые следы от плевочков. Вдруг с улицы донесся женский смех, потом хлопнула внизу дверь на лютой пружине, раздались шаги и голоса.

«Вероятно, к нам», — подумал Виталик и забрался на подоконник с ногами, прикурив еще одну сигарету.

Действительно, гости направлялись к ним. Изрядно присыпанные метелью, они — их было трое — вынырнули из мрака неосвещенной нижней площадки. Молодая женщина в дубленочке нежно-сиреневого цвета, продолговатый субъект с лицом бледным и вялым и еще один, укутанный по самые глаза, прихлопнутый сверху барашковым картузом. Из тугой спирали колючего шарфа высовывался его мокрый розовый нос.

Женщина в дубленке, подойдя к Виталику, ткнула ему в шею узким пальцем, обтянутым кожей перчатки.

— Посмотрите, какое очаровательное животное! — провозгласила она.

Продолговатый, нежно глядя ей в затылок, растянул губы бескровные в чахлой улыбке.

— Ты чье, животное? — капризно вопросила женщина. Голос у нее был резкий и визгливый даже, но эта особенность как-то совершенно не портила всего облика, наоборот — это была игра, талантливая игра. И все прихотливое соблюденные штришки — надежная дороговизна одежды, интонации уличной торговки и болезненная изломанность жеста — все эти красочки в совокупности с лицом, миловидным, но дерзким, рождали некоторую прелесть. Глаза у нее были карие.

— Дома ли Хозяин? — поинтересовался продолговатый, вежливо и тускло.

— Его нет, он у Венского. Сегодня вряд ли вернется, — ответил Виталик. Узкий палец по-прежнему упирался ему в кадык. — Проходите, дома Уна. Выпейте чаю.

— Да оно разговаривает! — закричала женщина таю, что по подъезду прокатилось эхо. — Какое оригинальное животное!

— Не надо так, Настенька, — совершенно без интонаций произнес продолговатый и взял женщину за локоть.

Она расхохоталась.

— Я очень хочу писать, а эти двое уронили меня в сугроб нарочно. Я им обязательно отомщу! — сказала она, приблизив свое лицо к лицу Виталика.

Виталик хорошо разглядел прозрачные веснушки на ее носу и верхние передние зубы, покрытые почему-то зеленоватым налетом. От нее тянуло перегаром, слабеньким, правда.

Тем временем закутанный издал несколько кудахтающих звуков, обозначавших смех, и бочком протиснулся мимо. Затем он юркнул за дверь Квартиры.

— Ну вот, Настенька, теперь Середа займет сортир первым, — сказал продолговатый.

Настенька расширила глаза, как-то кругло распахнула рот и неожиданно басом заорала:

— Я так и знала, Рогожин! О, коварство!

С этим она влетела в Квартиру, как граната, произведя грохот и разрушения в прихожей. Какое-то время гостья, очевидно, барахталась в груде курток, пальто и тулупов, обрушившихся с вешалки. Потом донеслись проклятия и тяжкие глухие удары — человека по имени Середа выкуривали из сортира. Из незакрытой двери слышался также смех Уны.

Человек, названный Рогожиным, пожал молча плечами и тоже пошел в Квартиру. У порога он задержался, бросил на Виталика мутный взгляд и аккуратно прикрыл дверь за собой.

Виталик вздохнул.

— Чье же ты животное, мон шер ами? — спросил он себя.

Итак, ему предлагали игру. Интересную игру с гибкой системой ставок и расплывчатыми правилами — милый способ провести время.

— Тут важно понять, с кем ты имеешь дело, — пробормотал он.

И впрямь, это имело огромное значение. С эльфийкой нужно было быть нуменорцем, с путешественницей в астрал — драконом не ниже седьмого уровня. А барышни обыкновенные сюда не захаживали. Или не приживались. Они очень плохо сочетались с антуражем, образом жизни и мировоззрением среднего обитателя Квартиры.

Виталик потянул носом... Настенька не пользуется косметикой, парфюмерией, но одета «прилично». Волосы под капюшоном — чисты и хорошо расчесаны. Вроде бы длинные. Это особенно хорошо, так как Виталик устал от грязной хиповской пакли на голове и желтенькой короткой щетины «ежиком» а la «экстрим». Коротко стриженая женщина вообще омерзительна. За это утверждение нашего героя однажды чуть не убили.

— Ожидаешь пополнить свою коллекцию? — спросил «сосед». Он явился, как обычно, без спросу и лез не в свое дело, о чем Виталик ему и громко объявил. Но «сосед» не испарился, а, поддернув нечистые брючки на коленях, уселся на перила и принялся основательно ковырять ногтем в зубах.

Виталик называл этого субъекта «соседом», потому что тот обитал где-то по соседству с Виталиковым «я». Это был неопрятный средней руки зануда и пошляк, каковым, собственно, и надлежит быть бесу. То, что, с узкохристианской точки зрения, «сосед» является именно бесом, сомневаться не приходилось. Психиатрия имеет свой взгляд на подобные явления, но он еще более категоричен и потому Виталиком никогда не изучался.

Какое-то время «сосед» наблюдал за Виталиковыми раздумьями, а потом благодушно изрек:

— Ну что ты голову ломаешь? Право слово, даже стыдно на тебя смотреть. Не можешь определить такой заурядный случай?

— Ну, коли ты набиваешься мне в Лепореллы, так помоги, — отрезал Виталик. — Только без менторских поз и декламаций. Я и сам на них мастак.

— Как же-с, знаем. — «Сосед» захихикал. Виталик припомнил один эпизод, и ему стало стыдно. Очень стыдно.

Это было еще в «реальный» период его жизни, сравнительно недавно. Некая «герлица» с Арбата, пленившая Виталика необычайно синим взором, благосклонно принимала его ухаживания. Они сидели в классическом «пьяном» дворике и потягивали портвейн «Прометей», за дешево купленный в ларьке у Щукинского училища.

Окрыленный предощущением близкой победы, Виталик разоткровенничался. Голуби, гулявшие по крышке мусорного бака, в панике разбегались, похрюкивая на ходу. Одинокий алкаш, причащавшийся под синим грибком песочницы, поглядывал на Виталика с большим сомнением.

— Понимаешь, — говорил Виталик, — мы с тобой сейчас находимся в абсолютном дворе. Это такое странное, совершенно волшебное место — абсолютный двор. В любом городе мира можно найти такой двор, смотри — эту детскую горку я видел в Ташкенте, Киеве, Свердловске... И эту скамейку, и белье на проволоке между домами... Сначала я думал, что это дворы-близнецы. И в них живут такие же люди, а в окнах их квартир полощатся на сквозняке такие же занавески, как крылья ангелов. И синий-синий вечер, уютный и чуть тревожный, как этот странный запах, горько-сладкий, слышишь? Это жгут листья... А потом я понял, что это не близнецы. Это один и тот же двор. Он сразу везде. Абсолютный. И здесь случаются разные чудеса. Если ты мне не веришь, то мы можем подождать здесь вместе — и что-нибудь чудесное непременно произойдет...

Герлица слушала его, моргая, а потом ехидно произнесла:

— Послушай, ты — классный парень. И красивый. Я, в сущности, готова тебя любить. Я могу прямо здесь сделать тебе минет, если хочешь. Но у меня к тебе маленькая просьба...

— Какая? — насторожился Виталик.

— Не читай мне монологов, — сказала герлица и отпила из горла. — Понимаешь, ты так откровенно выпендриваешься, что даже неловко. Мне ведь давно не четырнадцать лет.

Она была права лишь в одном — ей было не четырнадцать, а шестнадцать. Но то, что она сказала, вышибло из-под Виталика щербатую хроменькую скамейку. Он молча отобрал у нее бутылку, шваркнул ее об урну, со всей силы пнул пустую сигаретную пачку и пошел прочь.

— Стой, псих! — кричала герлица, но Виталик не остановился — ему было больно.

Вог и теперь напоминание об этой боли привело его в чувство, но удовольствия, как вы понимаете, не доставило.

— Так что же ты хочешь сказать? Говори и убирайся! — сказал он грубо, потому что с бесами иначе нельзя, на шею сядут-с.

— Эта Настенька и спутники ее — это же «физтехи». Думай!

«Сосед» заложил грязные пальцы за щеки, скроил чудовищную рожу и скрылся.

Ну да, они — «физтехи». Следовательно, друзья Хозяина, он тоже «физтех».

«Физтех» — фабрика гениев. Московское учебное заведение, расположенное в г. Долгопрудном. Это забавно, как забавно и то, что в гости к податливым «кулечницам» — студенткам института культуры — нужно ездить в г. Химки. На пронзительной ночной электричке, где, хлопая дверями, бродят небритые призраки контролеров с пятнами зеленоватой плесени вместо нумерованных блях. Ну что ж, гений так гений. Значит, будем нарочито гуманитарны. «Физтешка» и гуманитарий — барышня и хулиган в сущности. Точнее, хулиганка и барышень. Красиво может получиться.

В кухне Уна беседовала с закутанным. Он больше не был закутан и внешностью своей поражал. Невысокий, сутулый, с тощими руками, он сидел, свесив голову на длинной узловатой шее к самой груди. Лоб у него сам по себе был низок, но из-за лысины, простиравшейся до затылка, казался огромным. К тому же лысина эта была покрыта горизонтальными морщинами, какие бывают только на лбу. Эти морщины на лысине непрестанно шевелились. Виталик глядел на них, как загипнотизированный.

— Мир, вывернутый наизнанку, — говорил обладатель морщин, вращая пальцем в ухе, как штопором, — ...система такая же логически упорядоченная. В том-то и ужас, что настоящий хаос человеческой фантазии недоступен.

— Но Кафка? — сказала Уна. Ей нравились такие беседы и фамилию «Кафка» она произнесла вкусно.

— Кафка? — Собеседник закудахтал, как давеча на лестнице, и поскреб ногтями рыжую клеенку на столе. — Не смешите, пожалуйста! Человек мстительно разделывается с собственными врагами, помещая их в идиотские ситуации. И это, по-вашему, абсурд? Нет уж. Там, где проглядывает хоть какая-то система, абсурдом и пахнуть не может.

— Одушевленная абстракция перестает быть таковой, — наугад вклеил Виталик.

— Если угодно. Впрочем, все это — детский сад.

— Но — Хармс? — сладко молвила Уна.

Человек с морщинистой лысиной мучительно фыркнул в кружку, облившись чаем.

— Значит, истинный хаос по силам только сумасшедшему? — продолжала Уна.

— Да вы поймите, что в одной системе с человечеством абсурд невозможен. Хаос лежит не за пределами понимания человека, а вне всяких пределов. Столкнувшись с хаосом, человек либо уничтожается сам, даже не успев ничего осмыслить, либо хаос перестает быть, подчиняясь людскому хамскому желанию во всем разобраться. А наши сумасшедшие — они все слишком нормальны...

— Вы ему верьте, — донесся голос Настеньки из комнаты. — У него на этаже в общаге еще один с ума сошел. На почве сессии.

— Неужели? — спросила Уна.

— Натурально.

— Какой ужас!

— Да ну, какой это ужас? Сессию он все же сдал, — сказал Середа и опять закудахтал.

В прихожей и в тамбуре возле сортира, где, очевидно, произошло сражение, было натоптано и таяла принесенная с улицы слякоть. Надо было вытереть пол, и Виталик занялся этим.

В разгар его возни с тряпкой (как и было задумано!) из комнаты вышла Настенька и, наступив Виталику на руку (нарочно!) громко сказала:

— Ишь, какое полезное животное. Уна, твое?

— Пользуйся, — с широким жестом сказала Уна.

— А оно не против?

— Оно никогда не против.

— Ну что ж, животное, давай знакомиться. Я — Дикая Женщина Анастасия. Мудак на кухне — Сергей Геннадьевич Середа. А в комнате за компьютером — мой муж Рогожин.

— Меня зовут Виталик, — сказал Виталик, поднимая глаза.

Дикая женщина смотрела на него пристально, очень серьезно.

— Заканчивай свою бодягу и мой руки, я буду тебя кусать.

— Ты не слишком его! — прикрикнула Уна. — Он у нас хворенький. Пожалей бедолажечку.

— Больных нужно отстреливать, — взвизгнула Настя и отскочила к стене.

— Я совершенно не заразен, — возразил Виталик и пошел полоскать тряпку.

Случай, безусловно, тяжелый, но... Дрянная девчонка явно ждет, что я спасую и буду от нее прятаться по углам, подумалось ему.

Потом Виталик снова вышел покурить. На этот раз он смотрел в окно, уперевшись лбом в «ХУИО», на снег, желтый от фонарного света.

Спустя минуты три (ну еще бы!) вышли покурить и Уна с Настей.

— Ба! И ты здесь? — удивилась Настя (очень натурально). — Да ты везде! Хочешь побыть моим животным? Я тебя хочу.

— Видите ли, — заговорил Виталик, — тот, кто вклинивается между мужчиной по фамилии Рогожин и женщиной по имени Настасья, непременно оказывается идиотом.

Уна захохотала, а Настенька залепила Виталику яростную плюху.

— Не смей говорить плохо о моем муже! — завизжала она.

— Да ты не поняла! — еще громче засмеялась Уна.

— Все равно. Это — на будущее. А сейчас я его укушу. Закатывай рукав!

Рукав у него и так был закатан, хотя давать себя кусать он и не собирался. Но в этот момент, немилосердно скрипя дверью, на лестницу вышел и Середа. Виталик отвлекся на него всего на долю секунды и тут же был укушен в предплечье.

Настя стискивала зубы все крепче и крепче. Середа, увидев расширенные глаза Виталика, сбегал за Рогожиным.

— Что ты!.. Ему же больно, — глухо забубнил Рогожин. Он приплясывал около, невыразительно жестикулируя. Виталик вдруг поразился тому обстоятельству, что Рогожин был одет в байковую рубашку с оборванными пуговицами, похожую на детскую распашонку.

— ЫВЫ ОФОВО, — сказала Настенька.

Середа глядел на это с живым интересом, и когда у Виталика поплыли от боли круги перед глазами, коротко сказал:

— Брэк!

Настенька разжала зубы. Виталик пошатнулся — по руке медленно текла кровь.

— Ужас, смотрите — бледный какой! — сказала Уна.

— «И все забегали, ухаживая за заболевшим Шариковым», — отдуваясь, сказала Настя, уперев руки в боки. — Ты почему не кричал? Я думала, тебе не больно... Рогожин, это существо не кричало!

— Ты должна извиниться, — глядя в пол, сказал Рогожин.

— Не подумай даже, — сказал Середа. — Вы, юноша, только что с честью прошли обряд инициации. Носите эти шрамы как медали и демонстрируйте их другим с гордостью!

Виталик ушел в дом. Он заперся в сортире и там тихонько повыл. Полегчало.

Остаток вечера Дикая Женщина с Виталиком не разговаривала. Она приставала к мужу.

— Подари мне его на день рождения, — ныла она, показывая на Виталика пальцем.

— Дорогая, твой день рождения только в августе, — отвечал Рогожин монотонно.

— Тогда на Новый год!

— Новый год уже прошел.

— Тогда на Рождество!

— Рождество тоже уже прошло. Я подарю тебе его на двадцать третье февраля.

— Ты хам, Рогожин. Ты — хам!

Уна была в плохом настроении — Середа охотно разглагольствовал на кухне, но нс хотел соблазняться. Позже, гораздо позже Хозяин Квартиры расскажет, что «физтехи» в большинстве своем равнодушны к женщинам и что Дикая Женщина, охмурив «физтеха» и даже женив его на себе, совершила нечто вроде Гераклова подвига.

Действие второе

Явление первое

Декорации преобразились. Теперь зрители видят комнату в семнадцать квадратных метров.

Две трети комнаты занимает «лежбище» — это обширная низкая тахта без ножек, на которой живописно навалены подушки, одеяла, пледы и спальные мешки. Над «лежбищем» — ковер. На ковре — деревянные мечи и гитара. Оставшаяся часть комнаты отгорожена шкафом и швейной машинкой. Там стоит компьютер. За компьютером — огромный мужчина в плавках. Он усат, у него маленькие, близко посаженные глаза и могучие ляжки неприлично нежного цвета. Это — друг Хозяина, Алхимик. Хозяина снова нет дома, он снова у Венского, а когда придет — тоже будет ходить по Квартире в одних плавках.

Алхимик живет в Питере и временами, бывая в Москве, гостит непременно у Хозяина. Тут ему хорошо.

На лежбище, прислонившись к ковру, сидит Виталик. Он уже давно встал, прибрался как мог и теперь отдыхает — читает. На другой стороне лежбища лежит, укутанная, Ксанта. На ней мохеровый розоватый свитер и черные сияющие лосинки. Она вся состоит из округлостей, которые перекатываются, как шары для боулинга. Ксанта томится духом.

— Вита-алик! — взывает она. — Вита-алик!

— Чего, — откликается Виталик, не отрываясь от книги.

— Виталик, почему ты такой?..

— Какой?

— Такой... витальный!

— Га-га-га! Ох-ха-ха-га-га! — оглушительно смеется Алхимик. Его голова, похожая на горшок с ушками, показывается над швейной машинкой. Он изрекает: — Хорошо, что ты не Бруталик. Иначе был бы брутальный. Ого-га-га-га!

И он с грохотом обрушивается обратно.

— Нет, в самом деле, — иезуитским голосом продолжает Ксанта. — Ты так хорош, что, будь я дурочкой, я бы в тебя влюбилась. Правда.

Виталик пожимает плечами. Экая тоска — на кухне заперлись эльфы неопределенного пола и спорят на свои эльфийские темы. Человеку там делать нечего, он там неуместен, как носорог на выставке фарфора. Прежде Виталика это умиляло, теперь — злит. И он часто бегает в сортир (сортир отделен от кухни нетолстой стенкою) и там нарочно громко пукает и мочится. В эти моменты эльфы конфузливо затихают.

Итак, в кухне — эльфы, здесь — эти. Почитать сегодня не дадут, это ясно. Виталик читает Стейнбека. Это просто заколдованная книга — на любом новом месте жительства она попадается Виталику, но он никак не может прочесть ее до конца. А с виду — обыкновенная такая книжка в красном коленкоре, корешок сверху чуть надорван.

— Право, жаль, что я умна, — ненатурально огорчается Ксанта. — Право, жаль...

— А мне не жаль, — не выдерживает Виталик. — Если бы к твоей красоте да еще бы и глупость — ты была бы слишком неотразима.

— Льстец, — восхищенно говорит Ксанта. Она завернула все свои округлости в драненький плед с претензией на расцветку клана Кемпбеллов. Наружу торчит только сдобное личико.

— Вита-а-алик!

— Ну чего еще?

— Это правда, что тебя поимела Дикая Женщина?

— Враки.

— Значит, правда. Ну, и как ты ее находишь?

— Она бесхитростна, как критский лабиринт, и неприхотлива, как орхидея, — говорит Виталик.

— В этом — ее прелесть, но имей в виду — она опасна...

— Неужели?

— Она, как паучиха, пожирает предмет своей страсти...

— До страсти тут далеко, — сказал Виталик, — как до Атлантиды.

— Тем хуже для тебя, глупый мальчик. Она съест тебя без аппетита, — сказала Ксанта и сладко заныла: — Вита-а-а-алик!.. Ну отчего я так умна? Как бы мне поглупеть? Помоги мне упасть с вершин моего интеллекта к тебе, в бездонную пропасть немудрящего греха!

— Ну уж дудки! Это счастье даровано избранным. — И с этими словами Виталик уходит курить на лестничную площадку. А Ксанта воображает про себя, будто она — нагая среди нагих вакханок, а вокруг пляшут крепкие козлоногие Виталики, бесстыдно выставляя напоказ огромные вздыбленные признаки примитивного жизнелюбия. О-о!

Алхимик тарахтит клавиатурой.

На лестнице «сосед», приняв постный вид, сказал:

— Ну, дорогой, я с тебя удивляюсь. Бери, пока само плывет. Чего ты ломаешься? Дамочка просто из трусов выпрыгивает, а ты привередничаешь.

— Эту штучку я оставлю про запас, — отвечал Виталик. — Время вроде есть. Не хочу, понимаешь ли, рассеиваться. Долой поточные линии разврата. Настала эпоха штучной работы.

— Ну, как угодно. А то смотри — вынырнет из-за угла какой-нибудь любитель Киркегора, которого ты, кстати говоря, не читал, — и уплывет от тебя эта штучка, как ты ее назвал.

— Киркегора я не читал, но успел заметить, что его любителей хорошо гасить цитатами из Ницше, — с достоинством ответил Виталик.

— Это умно, умно, — нехотя согласился «сосед».

— То-то. Я, брат, эту публику давно изучил. Стоят, бывало, токуют: ко-ко-ко-Киркегор... Жу-жу-жу-Кортасар... Фыр-фыр-фыр-Камю... Тра-ля-ля-дон Хуан... Тут весь фокус в том, чтобы правильно подобрать ассоциации, м-да... дон Хуан — пеётль. Коётль, Кецалькоатль, Попокатепетль... Кондор эль Паса... Они тебе — оля-ля, Сартр; а ты им — ой-ой, Маркиз де Сад. Они — оба-на, Замятин, гули-гули, Бердяев; а ты — опа-опа, Бурлюк, шмяк-бряк, Маяковский...

— И как, помогает? — с сомнением спросил «сосед».

— Еще как. За ручку прощаются.

— Куда катится мир! — сокрушился «сосед». — Лет двадцать назад за такое шарлатанство тебя бы до смерти забили ногами.

— Кто? Эти чахлогрудые? Вряд ли, — ответил Виталик не без самоуверенности. — Во-первых, они пацифисты по причине хрупкой конституции, не забывай. А во-вторых, каждый второй из этой камарильи тоже ни черта не читал. — Виталик метко бросил окурок в специальную консервную банку, стоящую на подоконнике, и вернулся в дом.

Алхимик по-прежнему щелкает клавиатурой пулеметно. Ксанта, где-то в эпицентре своих переживаний, очевидно испытала экстаз и лежит теперь, уткнувшись лицом в плед. Обтянутые лосинками блестящие полушария тектонически вздрагивают. Правда, читать все равно не хочется больше, а хочется размышлять, пользуясь воспоминаниями как кинохроникой, перечитывать собственные мысли недельной давности. Это не всегда доставляет радость. Бывает, что спустя недели или даже месяцы до тебя только доходит, что в таком-то и таком-то случае следовало сказать то-то и то-то, а ты сказал другое, и это менее остроумно. Поступить надо было по-другому, иную позу подобрать, иные интонации... Такой вот невеселый разбор полетов. И ни к чему это — ситуации почти не повторяются, а жаль...

Есть еще одна любимая тема для размышлений. Ее зовут Эштвен. Это что-то означает по-эльфийски, очевидно — что-то хорошее, чистое, как лунный морозный воздух, как синие звездные лучи. Звезды, если к ним не приближаться, не корябают тебя острым холодком — издали они чудо как хороши.

Эштвен тоже поет под гитару, тоже носит бисерные хайратнички, и чудные плащи у нее — один зеленый, другой темно-фиолетовый с муаром. Она у горла скрепляет плащ красивой брошью — серебряным листом, осыпанным золотой пыльцой. Ступни ее узки, кисти тоже — длинны, узки и нервны. Волосы темные, вьются крупно. Глаза сумасшедшие, улыбка сумасшедшая — видны длинные клыки, остренькие. Улыбнется, глазами блеснет — не человек!

Ну, положим, не слишком умна. Но — талантлива, одарена бесспорно. И молода — заканчивает одиннадцатый класс.

Виталик легендарно в нее влюблен. Легенда эта муссируется с удовольствием — любовь недостойного к объекту. Воздыхания конюшего о прекрасной графине.

Все понимают, что бедолага Виталик — не при делах, что кроме пустого взгляда и случайного рукопожатия, поданного как милостыня, по рассеянности, — ему ничего не обломится. Но все восхищены.

Насмешливые толки, окружавшие эту бедную, не нужную никому любовь, были двояки. Большая часть свидетелей этого предполагала, что все «понарошку». Человек, видите ли, не может так натурально бледнеть при звуке одного только имени, если он разве что не книжный герой или «понарошку». Но были и такие — Виталик это знал наверняка, — кто поглядывал искоса в несуществующий лорнет, говорил сквозь зубы: «Мнэ-э... ну что... Любовь из скотов иногда делает... мнэ... людей. Может быть... э... и тут что-нибудь похожее произойдет. В конце концов, этот юноша во что-нибудь... мнэ... выродится. Может быть...»

Сам Виталик, обычно отдающий себе отчет во всеобщей нереальности, тут несколько терялся. И ситуация не разрешалась ничем — соблазнить Эштвен не удавалось, не думать о ней — тоже не удавалось. Смотреть, как она в пароксизме наивной радости совершенно невинно садится на колени к какому-нибудь тусовочному герою, было совершенно невыносимо. Виталик начал совершать глупости. Временами он становился непозволительно нелеп.

— Сколько раз тебе говорить! — в ужасе сопереживал «сосед». — Читать вслух стихи собственного сочинения — неприлично. Для этого нужно слыть поэтом, а ты им не слывешь и выглядишь глупо, как любой узурпатор.

— Но ведь мои стихи хороши!.. — защищался Виталик.

— Тогда — тем более! Нс поэту, а туркестанскому гопнику, вроде тебя, плохие стихи еще простятся, а хорошие — никогда!

— Больше не буду, — чуть не плача обещал Виталик, но врал.

Когда Виталику становилось очень уж паршиво, он вечерами пробирался к дому, где живет Эштвен, и долго стоял под ее окнами (седьмой этаж, крайние слева). На него лениво сыпался снег с блестками, и похож был Виталик на оперного Ленского в сцене перед дуэлью.

Он думал: какое из трех прямоугольников — окно ее спальни? Наверное, голубоватое... или зеленое? Может, то, что гаснет позже всех? Ах, если бы это было оно, каждый раз — разное... Но гасло и это последнее окно, и Виталик, хрустя снегом, брел до автобусной остановки.

Он закрывал глаза и опять видел этот призрачный свет, льющийся не с седьмого этажа — с седьмого неба, где ангелы и меланхоличная лютня — волшебный инструмент, на котором играют эльфы. Пусть на кухне среди неубранной посуды эльф довольствуется дребезжащей гитарой с наклейкой «Грушенка-95» на деке. Зато в звездных пространствах ему лютня всегда подпоет.

И гулкий автобус, урча, подбрасывал Виталика в своем пустом нутре, и горела где-то в заснеженном небе огромная синяя надпись «Экспоцентр» на крыше невидимого дома. Невыносимо, невыносимо ощущать свою глупость, знать, что ты — объект насмешек для ничтожества, для лицемерных болванов. Невыносимо беситься от бессилия, ломать паяца и кривясь подыгрывать пошлякам. Но виноваты не они, а ты — взявшийся играть по их правилам. Когда ты появился здесь, все прочие роли были уже разобраны. Тебе предложили эту — ну так играй. Играй, иначе от тебя не останется даже дыма. Играй, потому что ты существуешь только отплясывая в их хороводе. Ты — даже меньше, чем тень. Если ты не напомнишь о себе в течение суток — ты исчезнешь, дружок. А они — они пребудут всегда. Они питаются друг от друга, сношают друг друга, убивают друг друга исподтишка — это их мир. А ты здесь совершенно случайно, посему — берегись. Если тебя раскусят, то не будут вышибать на мороз — нет. Тебя просто сожрут. Накинутся, как голодные упыри, и сожрут.

Развлекая себя подобными мыслями, Виталик слушал заунывное пение модема и высказывания Алхимика, например:

— Что это за доходяга ломится на «две-четыреста»?

Иногда Алхимик запрокидывался на спину, падая на узенький диванчик, болтал в воздухе своими ляжками и издавал страшные звуки. Потом он вдруг спросил:

— А правда, Виталик, что ты теперь постоянный любовник Эварсель?

— Кто это говорит?

— Да так, в воздухе носится.

— До чего же странные вещи носятся в воздухе. Как только меня раньше не называли, — лениво отвечает Виталик. — Ветреный любовник, пылкий любовник, страстный любовник... Называли даже хорошим, но постоянным? Это определенно что-то новенькое.

Довольный Алхимик громогласно смеется. Ксанта крупно содрогается всеми своими шарами и полусферами и протяжно голосит:

— Вита-а-алик...

Алхимик снова машет в воздухе ногой. Виталик смотрит на нее зачарованно — эта нога блестит, будто лакированная, безволосая, холеная, с аппетитным розовым жирком под ровной кожей — гигантская нога младенца-великана.

Человек в костюме милиционера. Кажется, тут провисает темпоритм. Очень много заторможенной психомоторики и рефлексии.

Женщина в костюме учительницы. Это безусловно, мировоззрение автора. Теперь любой непрофессионализм в искусстве можно объяснить мировоззрением!

Человек в костюме пенсионера. Где обещанные голые бабы?

Женщина в костюме учительницы. Ну если вам уже невтерпеж, то извольте... (раздевается).

Явление второе

Входит Настенька. Настроение у нее самое ни на есть боевое. Еще с порога она начинает кричать:

— Где Виталик? Где он? Где ты, с-сука?

— Я не сука, — спокойно ответил Виталик. — Я скорее кобель.

— Уга-га-га-го-га! — взорвался Алхимик.

— Кобель? — Настенька падает рядом с Виталиком и вцепляется ему в горло. Стейнбек летит в угол возле шкафа и ложится на чей-то одинокий носок, сиреневый и скучный.

— Ты почему не позвонил? Почему ты не позвонил, гад?

— Я не мог, — хрипит Виталик. — Допоздна какой-то «точка 63» качал почту на черепашьей скорости.

— А от метро? А из автомата?

— Он вчера штаны постирал, ему не выйти было, — отвечает Ксанта, поднимается и идет на кухню. Ей присоединиться к эльфам — раз плюнуть. Она сама — внебрачный сын Феанора.

— Штаны? У тебя единственные штаны?

— Увы мне, — вздохнул Виталик. — Приличные — одни.

— Да какой же ты герой? У тебя штаны с дырой! — декламирует Настенька. — Мог бы и в неприличных. Сити и не такое сожрет.

Алхимик ржет так, будто вот-вот родит.

— Словом, тебе на меня наплевать, — подвела итоги Настенька. — Впрочем, я тоже вчера не скучала. Слушай! Вчера внезапно приехал Сергей Геннадьевич Середа!

— Да ну?!

— Приехал, посидел на кухне... Рогожин растерялся, побежал в магазин за выпивкой, а Середа взял и уехал обратно.

— Странный человек.

— «Физтех», батенька. Рогожин даже не удивился. Так что мы вчера пили «Каберне», а потом занялись сексом.

— Середа рассказал что-нибудь интересное?

— Нет, он все возится со своим прожектом. Пробует достучаться до антимира. Одевается шиворот-навыворот и решает уравнения задом наперед. Черт с ним. Ты знаешь, я рассказала Рогожину о нас с тобой.

— Зачем?

— Глупый вопрос. Запомни — у меня нет от мужа секретов.

— Ну и что Рогожин?

— Купил мне две дюжины презервативов.

— Какой он... заботливый, — каменея, сказал Виталик.

— Не смей думать плохо о моем муже, — оскалилась Настенька. — Ты его не стоишь! Он — «физтех», а ты — кто?

— А я — хрен с горы. Но ты почему-то ко мне бегаешь.

— Сама не знаю почему. — Настенька принялась к Виталику льнуть. Когда она ластилась, то сразу делалась какой-то удивительно трогательной. Становилась похожей на котенка, который по шкодной своей натуре упал в чан с вареньем и, будучи вытащен оттуда за шкирку, висит — худой и длинный, с виноватым выражением морды.

— Понимаешь, — сказала она, задирая юбку, — ты в постели хорош. Бывают, конечно, и лучше — но ты хорош. И заботлив. И с тобой мне здорово. — Она стянула трусы с колготкам, скатала их в колобок и засунула под подушку.

— Но... — сказал Виталик.

— Ты что это? Бунт на корабле?

— Не здесь же! — Виталик показал глазами в сторону Алхимика.

— Смотрите, стыдливый какой! В первый раз небось не стыдился?

И верно. Первый раз был среди бела дня, через сутки после приснопамятного укуса.

В комнате находился некто Агасфер, а возле компьютера возлежал на своем диванчике Хозяин. Агасфер, понимающе улыбаясь, читал какую-то оккультную книгу. Неясно было, к чему относилась его улыбка — к тайным знаниям, содержащимся в книге, или же к явному торжеству молодой плоти над приличиями.

В разгар собственно действа Виталик поймал себя на том, что, совершая движения, он смотрит не в лицо партнерши, а — повернув голову — на лысину Агасфера, блистающую меленькими капельками. Это было смешно. Смешна была и Настенька, грешившая как пчела — деловито. Но (играй по правилам!) Виталик не рассмеялся. Это, наверное, стоило бы ему жизни.

Настенька рассупонила его и довольно быстро привела в нужное состояние.

— А еще, — сказала она, надеваясь сверху, — ты какой-то... странный. Будто я трахаюсь с инопланетянином.

— Интересно, — бормотал Виталик.

— Ну да. Дорого бы я дала, чтобы узнать, о чем ты на самом деле думаешь в такие минуты?

Виталик облился холодеющим потом. Физиономия «соседа» проступила на потолке, ехидная и ханжеская одновременно. «Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу...»

Виталик заставил себя смотреть на Настю. Ее лицо, висящее над ним, серьезно-сосредоточенное, стало казаться ему фантастической маской.

«Э нет, шалишь! — мелькнуло у него. — Я-то самый что ни на есть человек, а вот ты...»

Потом они пошли курить.

«Сложно, наверное, быть стервой», — думал Виталик, поглядывая, как Настенька давится мелкими и злыми затяжками. За окном снова кувыркалась метель-метелица, и стало вдруг Виталику уютно и хорошо. Теперь он сам был как вампир, наевшийся чего-то живого. Виталик, правда, знал: это только иллюзия насыщения, самообман, на который охотно идет человеческое естество, разбуженное тоской. Но хоть на время экзистенция его сыта и не будет требовать пищи.

— Снег идет, — тихо сказала Настенька, рисуя пальцем на стекле какие-то крючки. — Ты замечал, что в любое время года, неважно, что на небе ясно, здесь, из этого окна, всегда видно, что идет снег?

— Не успел заметить. Я же здесь недолго живу.

— Ну, заметишь еще.

Виталик поглядывает па нее искоса и видит, как под ровным выпуклым лобиком начинает червячком шевелиться мысль. Этого червячка Виталик от души опасался. Обыкновенно он толкал Настеньку на какую-либо злую шалость или заставлял в беспричинной ярости скрежетать зубами и плевать ядовитые слова, адресованные всему свету. Так, ни с того ни с сего она могла начать говорить о своей ненависти к неграм, вьетнамцам или иным «инородцам». У нее самой в крови были буряты, Виталик однажды об этом напомнил — и был вздрючен. Или жестоко, без повода, она хамила какому-нибудь посетителю квартиры. Тогда, нарвавшись па отпор, она кидалась к Виталику и принималась орать:

— Всякая мразь меня оскорбляет, а ты молчишь? Ты — не мужик!..

Ее страшно колотило в эти минуты, она трясла головой, ощерив зубы. В опасной близости от чужих глаз она взмахивала когтями, а гневный крик рождался где-то в утробе, кипя и клокоча.

Крепко ухватив ее за запястья, Виталик начинал говорить успокаивающе, он неизменно ее перебарывал — нужно было аккуратно освободить ее волосы, собранные в хвост на затылке. Настенька так туго затягивала на волосах аптечную резинку, что глаза у нее делались раскосыми. И когда резинка с треском соскакивала и волосы, освободившись, падали, Дикая Женщина, размякнув, вдруг повисала на его руках. Умиротворялась. Виталику это давалось очень тяжело. После того как Настенька — умиротворенная — уходила, его долго сотрясала нервная дрожь.

— Хочешь, я пошлю ее на... — говорил Хозяин.

— Тебя же предупреждали, — сурово говорила Уна, что было безусловным враньем — не предупреждал его никто.

«Я не сдамся, я не сдамся, — бормотал он, — не сдамся, это — позор. Мне же видно, что я могу одолеть, — и я одолею...»

Сейчас Дикая Женщина мучительно искала, обо что бы ей зацепиться. Червячок ворочался туго, и все это было настолько откровенно, что Виталику хотелось расхохотаться ей в лицо.

«Но мне жаль ее, — думал он. — И я смогу помочь ей. Я раскрою ей глаза. Она же считает, что без вывертов ее перестанут любить. Они же все этого боятся — облезет загадочное оперение, сползет экзотический лак — и останется простота. Простота же, по их мнению, гораздо хуже воровства. Простой человек должен сваи заколачивать, на него и внимание обратить срамно».

— И ведь что наиболее пакостно-то, — рассуждал Виталик со своим приятелем Ложкиным. — Сидит где-то гад и их этой мутотени обучает. Я так ясно вижу этого гада, что встречу случайно в толпе — узнаю. Вот сидит гад и учит: женщина без изюминки годится только щи варить. А ты, ежели не хочешь щи варить, будь неожиданной, будь сумасшедшей. Удивляй. Посмелее, почуднее, не бойся. Устрой в обществе пару скандалов, вылей кому-нибудь за шиворот тарелку супу, желательно — без оснований. Прогуляйся несколько раз по карнизу в голом виде — и весь мир у твоих ног. Десятки, сотни мудаков будут за тебя сражаться с мудацким упорством.

Да. Очевидно, Настенька подогревает этими выходками интерес к своей персоне. Но я непременно должен внушить Дикой Женщине, что она — «прекрасна без извилин», что ей вовсе не нужно шипеть и ломаться. И так хороша.

Теперь он сам уже не слишком отчетливо понимает, зачем ему это нужно. Случайно, совершенно случайно Виталик разглядел в Дикой Женщине Испуганную Девчонку и вообразил, что ей требуется его помощь. Где же была ошибка?

Ко всему прочему сладковатое чувство вины, возникшее авансом, прибавляло пикантности. Очень хорошо было известно Виталику, что долгих отношений с чужою женой он не хочет, следовательно — приручив Дикую Женщину придется потом от нее избавляться, и это будет сцена, скандал, многодневная истерика...

Виталик в страхе бросает на нее робкие взгляды, а она все никак не взрывается. Наш герой дергается в тоске, как смертник под заклинившим ножом старой гильотины — ну давай же, падла, ну давай...

1-й человек в костюме интеллектуала. Правдиво, но не остроумно.

2-й человек в костюме интеллектуала. Правда оттого и не популярна, что напоминает неудачную шутку.

Женщина без костюма. Удивительно, но мне нисколько не жаль эту... Наденьку?.. Вареньку?..

Человек в костюме пенсионера. Я бы всех этих вертихвосток... всех перепорол.

Женщина без костюма (задумчиво). По голой ж..?

Человек в костюме пенсионера. Непременно по голой.

Человек в трико. Эй, в партере, развлекаться будете в антракте.

Явление третье

А Настеньке взорваться так и не удалось — пришел с работы Агасфер, а за ним следом — Шура Морозов.

Агасфер похож на грудного ребенка, весь торс которого зарос седоватой волосней. Голова его точно как у младенца, если не считать бороды и усов. Усы у него пегие, седой клок торчит под ноздрей омерзительно — похож издали на соплю.

Агасфер — человек тишайший и поведения приятного: вежлив, обходителен, скромен. Он старше всех тут живущих — ему за пятьдесят. Что за вихрь вырвал его с корнями из тихой сонной Перми и зашвырнул сюда?

Вот с Шурой все ясно: Шура — хирург. Аспирант. Через месяц ему защищать кандидатскую. Он основателен, широк и ликом суров. У него полные губы, увенчанные аккуратными усами, и приказчичья челка редких, но толстых и сильных волос. Когда он сердится, у него округляются глаза, усы топорщатся, и Шура делается похож на кота из диснеевского сериала про писклявых спасателей.

Иногда по вечерам они играют в преферанс: Уна, Шура и Виталик. Виталик играет хуже всех. Уна воображает, что играет лучше всех. Но лучше всех играет Шура, и поэтому Уна очень часто закатывает скандалы. Она топочет ногами, швыряет в пол свою кружку с изолированной ручкой, мечет карты во все стороны и убегает в слезах... Но вообще преферанс — это уютнейшее занятие. За окнами метель-метелица, а в кухне — чаек, подсвечник, разграфленный лист с гигантской горой на Виталика и его же микроскопическими вистами. Эх, на эту кухоньку еще бы кремовые шторы да белогвардейский романсик — увы... Окно занавешено российским триколором из дешевой синтетики. Иногда какой-нибудь гость спрашивает у Хозяина — отчего такая странная занавеска?

— Оттого, — объясняет Хозяин, роясь в плавках, — что я — патриот!

И вопрошавший, глядя в его ясные глаза, чувствует себя идиотом.

Итак, пришли Агасфер и Шура. Настенька вдруг как-то смущенно углубилась в себя и через несколько минут засобиралась домой.

— Завтра вечером непременно позвони, сволочь, — ласково напомнила она, нырнула в свою сиреневую дубленку и удалилась.

Шура на кухне пил чай, болезненно щурясь. Крепкая рабочая усталость держала его в тисках и поднималась паром над головой. Только после третьей кружки она его отпустила.

— Уф-ф... — сказал Шура. — Сугубо...

Это его любимое словцо. Он произносит его сочно, всегда оттеняя каким-нибудь тонким смыслом.

Он изгнал с кухни эльфов, и теперь эльфы сиротливо ютятся на «едине» — это отдельная комната, занятая Уной на правах коменданта. Там желтенькие занавески на окнах, узенькая кровать и исполинский шифонер, в пространных недрах которого, среди чемоданов и чьих-то вещей гуляет пыльное эхо.

Иногда Уна милостиво позволяет Виталику оккупировать эту комнату на часок-другой с целью «уединения» с какой-нибудь дамой. Просто так околачиваться там, как это сейчас делают эльфы, строжайше запрещено. Уна вернется вот-вот, и от эльфов полетят клочки по закоулочкам. Рассуждая об этом, Виталик и Шура злорадно посмеиваются.

Шура тоже не любит «дивнюков». «Дивнюки» — это люди, заблудившиеся в «отражениях». Здесь, среди нас, они — случайные гости, задержавшиеся навсегда вследствие трагической ошибки. От этого их взгляд устремлен куда-то в подпространство. Девушки-«дивнючки» через одну подвержены трансвестизму. Если ты видишь хрупкую особу, в очах которой отражаются иные миры, — не спеши говорить ей комплименты и строить глазки: можешь нарваться на могучего воина, последнего из эдьфов-нолдор, или на принца в изгнании. Виталику как-то удалось охмурить такого эльфийского принца. Наутро, золотистая от девичьего стыда, нежная и хрупкая, Он сказал: «Ох, вот я и стал педерастом!»

Уже восемь часов пополудни, и сумрак за окнами чернильно-синий. На карнизах — кондитерские сугробы, все в блестках.

Стул под могучим туловищем Шуры Морозова нежно поскрипывает. На кухню сомнамбулически забрел расстроенный чем-то Агасфер. Он держал в руках фланелевые кальсоны и печально смотрел на них.

— Ты представляешь, — рассказывал Шуре Виталик, — на что я угробил целый день? Дивные решили сварить себе макароны...

Шура слушает, лениво шевеля усом.

— Они взяли две пачки макарон из наших запасов, отличнейших, надо сказать, макарон. И бросили их в кастрюлю с холодной водой. После чего довели до кипения. Но так увлеклись валинорскими страстями, что напрочь о своей затее забыли. И когда я прибежал на запах, то обнаружил, что они сварили полкастрюли чудеснейшего клейстера. Но это не все. Этот клейстер они вылили не в унитаз, как я им велел, а в раковину. В результате трубу запечатало намертво. Хорошо еще, что здесь сифон снимается.

Отсмеявшись, Шура довольным голосом произносит:

— Сугубо. Идем курить.

И они идут курить.

Они стоят и курят, переговариваясь тихо. Хороший человек — Шура Морозов. Он тоже иногда хитрит, прикидываясь «особым» — может себя за энергета выдать при случае. Но делает он это из интересов сатирических и, вдоволь подурачив жертву, ядовито ее кусает.

Шура болезненно влюблен в Уну, что-то там между ними было, но Уна — существо полигамное, и у них нс срослось. А зря — Шура добр, не беден, подает надежды как специалист. Партия выгодная.

Если копнуть глубже, то вылезет на свете еще одно обстоятельство, и копнувший сообразит: не в полигамии дело, нет. Просто Шура допустил с Уной ту же ошибку, что и Виталик с Эштвен, — первым проявил инициативу. Женщины склада крутого не допускают, чтобы по отношению к ним кто-либо проявлял инициативу. «Это я, я должна быть охотником, — мыслят они. — Я должна решать». Шурке бы затаиться, холоду напустить, на глазах у Уны закрутить бы с другой — но честен Шура Морозов и не любит всех этих индейских хитростей, презирает их. Бедняга! Посему этот жалкий провал он с горькой усмешкой объясняет своим умением играть в преферанс.

У Виталика есть общие с Шурой смешные мужские секреты. Иногда по вечерам они выбираются погулять в метель. Берут в палатке у метро по бутылочке «Балтики-6» и, тихонько попивая, беседуют... или молчат.

Шура Морозов — минчанин. Он уверен, что ненавидит Москву — но знает и любит ее. Вдвоем они часто гуляют возле грандиозного котлована в самом центре города. Через полтора года здесь будет отгрохан чудовищный по своей величине торговый центр. Но пока это только котлован, на дне которого суетятся маленькие экскаваторы.

Еще не возвысилось над Москвой-рекой страшное металлическое пугало, еще в лесах купола «воскресшего» храма, но на Поклонной уже нарезан аккуратными дольками, как краковская колбаса, побежденный Змий, подле него уже привстал в стременах Георгий с копьем наготове, как опереточный грузин с шампуром. И жуткого вида опорная балка вдета в причинное место висящей над ними Ники. И друзья неспешно бредут сквозь подсвеченную метель, ощущая собственной кожей пульс Москвы, ее вечный аппетит, ее жадную мощь.

Есть города, похожие на стариков или больных, сидящих на сложной диете, — трудно прийтись им по вкусу. Такой город прикусит тебя сухим немощным ртом, кисло скривится и, пожевав для виду, выплюнет. Москва же сожрет все. Все переварит, все проглотит. Обитатель самого задрипанного Семисрачинска с его многовековой историей неудач и недоразумений, прибывая сюда ЖИТЬ, пропитывается московским желудочным соком мгновенно. Он делается спесив и ретив, он подбирает с тротуаров пачки денег и делает из них конфетти для ежедневного карнавала. Он начинает уважать свои права и учит жизни своих родных по телефону или письменно. И горе ему, если судьба вернет его обратно в Семисрачинск! Ему придется заново учиться ходить.

Виталик Москву обожал, как обожают дорогую распутную женщину, обирающую одних любовников и кормящую других. Он и ему подобные мелкими вошками ползают по ее царственному телу, полные ее кровью, нераздельные с нею. Аминь!

Хорошо также взять под опеку приехавшую из провинции Машу или Дашу и, прохаживаясь по набережной Москвы-реки с видом хозяина, трактовать о преимуществах молодости. Хорошо быть беззаботным и сильным — можно позволять себе откровенность хотя бы изредка. А главное — ты сам впадаешь в натуральную эйфорию при виде этих благословенных ночных огней. Пусть бесятся снобы — Виталику нравится сталинский ампир. Он влюблен в «Рабочего и Колхозницу». Главное здание университета потрясает его до дрожи в коленях. Стоя с задранной головой у подножия этого монстра, он рыдал от восторга.

Но и тут наш герой по неопытности влип в двусмысленное положение. Во-первых, он все-таки не москвич. И провинциальная Маша или Даша, познакомившись с коренным москвичем, скажем — с Ложкиным, быстро это понимала. А во-вторых, в «продвинутых» слоях молодежи принято Москву ругательски ругать, а боготворить другой город, где белые ночи, свинцовое небо, рококо, классицизм и модерн. Виталик был там дважды и в обоих случаях возвращался оттуда больным и обезумевшим.

— Безусловно, в этом что-то есть, — рассказывал он Шуре. — Но я едва не свихнулся! Сплошные галлюцинации, видения и наваждения. Я приехал туда с герлицей по трассе, автостопом. Всю дорогу ужасно ее хотел. А она хотела кетамина. И так вдохновенно об этом говорила, что мне стало дурно... Весь Невский проспект казался мне усыпанным битыми шприцами, а в Фонтанке тек калипсол вместо воды. Или еще какая-нибудь дрянь. А кругом — одни психи. И у каждого — мания на все случаи жизни. Бр-р-р...

— Ты перечисляешь вещи, за которые этот город и любят многие, — отвечал Шура.

— Но я не хочу жить в Бедламе!

Шура на это замечание саркастически приподнимал бровь, и Виталик смущенно осекался.

Как бы там ни было, чувства своего к Москве он не изменил, и город, будто понимая это, всегда находил для Виталика несколько теплых слов на своем языке — языке ночных огней, уличного шума и молчаливой мимики домов.

Человек в костюме писателя. Физиология города прописана из рук вон плохо. А где вокзальная грязь? Где бомжи? Где атмосфера рвачества и урбанистическая одышка?

1-й интеллектуал. Вот и хорошо, что мало физиологии. Надоело!

2- й интеллектуал (толкая его локтем). Не срамись!

1-й интеллектуал. А мне плевать. Я— рассерженный молодой человек. Мне надоело анатомировать отбросы. Я, может быть, желаю заниматься нормальным сексом с нормальной женщиной, а не нюхать грязь между пальцами ног пьяной замарашки!

2- й интеллектуал. Фу, как ты... неэкзистенциален.

Явление четвертое

Пока Шура и Виталик курили, действующих лиц поприбавилось. Вернулась Уна в растрепанных чувствах, и дивнюки разбежались панически. Потом пришел Дэн — могучий юноша с таким крепким рукопожатием, что, испытывая его на себе, Виталик всякий раз приседал.

А следом за ним явился великий русский поэт Бурнин. Он был пьян и по обыкновению с разбитой рожей. Бормоча распухшими губами: «Гондоны! Пиндосы! Я... их мамочку!»— Бурнин упал на лежбище и, распространяя сложный аромат тяжелого дня, затих.

Шура понюхал воздух, сказал «сугубо!» и сел читать на кухне, где Агасфер продолжал меланхолически созерцать свои кальсоны.

Бурнин — единственное существо, которому дозволено появляться на Квартире в нетрезвом виде. Это будет продолжаться до одного шумного скандала: однажды, остановленный милицией, Бурнин назовет вместо своих паспортные данные Хозяина. И Хозяину придет по почте квитанция из медвытрезвителя. Хозяин же — человек непьющий абсолютно. Поэтому скандал выйдет грандиозный, и Бурнин вылетит из Квартиры, прижимая к груди самое ценное свое сокровище — гитару работы мастера Жилина.

Есть у Бурнина и другие диковинки, например печатная машинка «Ромашка» с электроприводом, памятью на несколько страниц и другими особенностями. Она сама умеет печатать уже введенный текст. Ощущение жутковатое — Бурнин ходит по кухне, кривясь мятой физиономией, а машина сама печатает. Страсти!

На машинке Бурнин печатает прозу собственного изготовления. Это — мемуары. Воспоминания о котелках и подворотнях, где пил Бурнин, где пел Бурнин, где Бурнин сладко страдал за правду и в похмельных судорогах ругал советскую власть.

Как-то раз, во время очередного сеанса самопечатания, Бурнин вдруг яростно вырвал лист из каретки, гневно скомкал его и выбросил в форточку, приплясывая и ругаясь. А ругаться он умел так грязно, что в воздухе повисала черная паутина копоти. Шура и Виталик, бывшие сему свидетелями, спросили, в чем дело. Бурнин сказал, что машинка взбунтовалась и вместо его нетленного текста воспроизвела какую-то х...ню. Шура предположил, что несчастная «Ромашка» просто не выдержала красот бурнинского стиля и в пику прогрессивному творцу отпечатала по памяти страницу из «Войны и мира». Бурнин обматерил друзей и ушел куда-то пьянствовать.

Вернулся он через три дня с какой-то черноволосой и толстой дурой. Дура сидела на кухне и читала Тома Вулфа. Потом Бурнин пропал, а дуру пришлось из Квартиры выколупывать за нарушение санитарного режима. Она не желала мыться, не смывала за собой в сортире и оставляла на обеденном столе огромные клубки вычесанных волос, черных и сальных. К тому же она умудрилась вымазать гречневой кашей стену над плитой. Виталик пытался заставить ее стену вымыть, но дура отмахивалась Вулфом и обзывала Виталика мажором и конформистской сволочью. Виталик нажаловался Уне, и от дуры все же отделались. Бур-нин, вернувшись через неделю, о ней даже и не вспомнил.

В трезвые мгновения жизни Бурнин был зол, но умен и интересен. Виталик им не пренебрегал. Но в данный момент неподвижное тело поэта заполняло собой всю квартиру и было, если можно так сказать, некстати.

Алхимик — тоже непьющий — оглядел обстановку и произнес:

— Да, его невозможно назвать «бездыханным». Дых — налицо!

И демонически загрохотал.

Виталик остро и мучительно завидовал толстокожести и оптимизму Алхимика. Решительно в любом жизненном пассаже Алхимик находил повод поржать — рот его распахивался как можно шире, пшеничные усы лезли на виски, а глаза, и без того тесно слепленные, прямо-таки наскакивали друг на друга, и из них градом сыпались крупные слезы.

Виталик вошел в кухню. Ему предстояло еще чистить картошку.

— Я, наверное, пойду ночевать к какой-нибудь женщине, — сказал он Шуре. — В комнате невозможно. Это какой-то змей-горыныч.

— Да-а, — согласился Шура, выпучивая глаза. — Все равно что спать под самогонным аппаратом.

Картошку Виталик брал из мешка под столом. Быстрее, чем за неделю, тридцатикилограммовый мешок наполовину съелся. Картошка, впрочем, была паршивая. Каждая третья картофелина, почищенная и избавленная от метастазов, напоминала пасхальное яйцо работы Фаберже.

Шура распекал Агасфера:

— Ну что вы гипнотизируете ваше исподнее?! Этак, батенька, и чекалдыкнуться можно. Уже сорок минут на них смотрите. Что с вами?

— Со мной все в порядке... Просто я сегодня очень устал... — тихонько говорит Агасфер и всхлипывает.

— И чем же вы занимались сегодня? Умственным трудом? — ядовито спрашивает Шура.

— Я очень хочу домой, — говорит вдруг Агасфер. — Впрочем, вам этого не понять... я...

Повисает неловкая тишина. Чтобы не видеть, как Агасфер плачет, Виталик не отрывает глаз от бурой картофелины.

А чего не едете? Езжайте себе домой. Возвращайтесь на свою работу и живите. Познакомьтесь со вдовицей какой-нибудь, а? Она вам рубашки гладить будет, брюки чинить. Пироги печь на день рождения. Когда у вас день рождения? Возвращайтесь, дорогой Агасфер, к нормальной жизни, староваты вы для приключений. Ну какой из вас столичный лев — прожигатель жизни? Вы черт знает на что стали похожи... кальсоны эти... вы дичаете!..

— В мае мой день рождения, в мае! — вскрикивает Агасфер тихим бабьим голосом и, зарыв лицо в кальсоны, убегает...

— А что я такого сказал? — разводит Шура руками. — Я же правду сказал, а он... Нервные все стали.

За стенкой, на «едине», Уна беседовала с Дэном. Их отношения были абсолютно платоническими, ибо Дэн трепетно любил некую замужнюю даму, а она была замужем за мудаком, но была этому мудаку, в худших традициях, верна и обменивалась с Дэном при встречах долгими взглядами, полными тоски и боли. Дэн — человек безусловно красивый. Он красив невероятной самодисциплиной, сердечной приоткрытостью и стальной принципиальностью. Он настоящий паладин. Рядом с ним начинаешь страдать двумя десятками комплексов сразу. Дэн это знает и ему неловко.

Уна желает заполучить Дэна страстно — он манит ее, как Джомолунгма — альпиниста. В дело идут все средства — от игривых гримас до внезапных обмороков. «Но увы — не для вас этот Эверест, не для вас», — думает Виталик, наблюдая со стороны. Черт знает почему, но Виталик радуется Дэновой непокоренности как собственному достижению. А Морозов тонкостей игры не понимает и ревнует ребячески.

На ужин будет пюре. К нему, отдельно — для себя, — Уна поджарит пару рыбных котлет. У нее больной желудок, и ей нужно хорошо и регулярно кушать. Деньги на продукты берутся из общего котла, который складывается из добычи обитателей Квартиры и пожертвований богатых гостей. Обязанность вышибать из гостей пожертвования тоже лежит на Виталике. Он взял пару уроков у Уны и совершенствует технику. Раз в неделю Уна с Виталиком едут на рынок при речном вокзале и там основательно отовариваются.

Дежурные закупки производятся в супермаркете «Магистраль». Хрупкая маленькая Уна с лицом трагической королевы ходит между стеллажей и указывает на нужный товар. Виталик с холуйским видом кладет его в корзину. Уна расплачивается и дотошно изучает длинный чек. В голове у нее калькулятор. Уна часто находит ошибки в счете и заставляет кассиршу пересчитывать. Очередь сзади томится и изнывает. Ну что с того, что кассирша ошиблась на пару тысяч в пользу магазина?

Люди ходят в супермаркеты не за продуктами, а в целях самовыражения. Они усладительно долго выгружают из корзин красочные банки и упаковки со снедью, кладут на черную движущуюся поверхность — кайф-то какой! Еще, еще и еще... Пусть все видят, чего и сколько мы купили.

Но у Уны — свое самовыражение. Доказав свою правоту, Уна испытывает наслаждение. Таким образом, почти каждое посещение «Магистрали» оборачивается для нее триумфом. Неудивительно, что ей нравится сюда ходить.

В непроглядном мраке за окнами мельтешит метель-метелица, и пора подумать о том, к которой из дам устремит сегодня Виталик свои стопы.

«Которую в Мадриде отыскивать мы будем?» — бормочет Виталик про себя. Он побрился морозовской бритвой, смочил щеки бурнинским одеколоном, надел свежую рубашку, галстук, причесался и, попрощавшись со всеми до завтра, решил покурить напоследок перед тем, как нырять в неизвестность и метель. Он подсчитал наличность — целых шестнадцать тысяч! Хватало и на дорогу, и на курево, и на жетон автомата. Очень неплохо. А в груди уже прорастало вдохновение, определиться же с целью можно было и по дороге.

Но тут...

Человек в трико. Явление пятое — отродье проклятое!

Явление пятое

...перед Виталиком предстала весьма странная особа. Вглядываясь в эту особу, Виталик вспомнил слова Хозяина: «Если вы увидите у меня мальчика лет тринадцати, имейте в виду: это женщина тридцати лет отроду. И зовут ее —

Кирри».

Вне всякого сомнения, это была Кирри. Она созерцала Виталика с нахальным любопытством. Рожа сорванца и драчуна, покрытая веснушками, ухмылялась.

— Хозяина нет, — сказал Виталик.

— Я знаю, — отвечала Кирри голосом пятиклассника, симулирующего ангину. — Я потому и пришла, что его нет. Я — к тебе. Ты — Виталик?

— Се муа, — сказал Виталик, кланяясь.

— Не паясничай. Я знаю о тебе от Крученова. Кстати, я отдала ему твой долг за тебя. Теперь ты должен мне.

— Зачем? — у Виталика пересохло во рту. Человеку по фамилии Крученов он был должен тысяч двадцать.

— Ты мне нужен. Я хочу с тобой поговорить. Дело в том, что мне нужен хороший актер.

— Я не актер.

— Не ври. Впрочем, это легко выяснить. Ты знал о том, что твоя сестра спала с двоюродным дедушкой?

— У меня нет никакой сестры, — уже возмущаясь, сказал Виталик.

— Ну вот видишь, реакция что надо. Оценка великолепная — у тебя просто волосы дыбом встали. Впрочем, ты прав — актер из тебя посредственный. Хороший актер, подхватив мысль, сказал бы, что это искаженный вариант сплетни о сожительстве твоей племянницы с доберман-пинчером их соседа, который был страшный ретроград и уехал жить на Фиджи... — Все это Кирри проговаривала очень быстро, но внятно.

— Какой ретроград? Почему доберман? Какие Фиджи?

— Не какие, а какой. Это остров — «он». Впрочем, неважно. Я заплатила твой долг, и с твоей стороны будет свинством, если ты мне не поможешь.

— Чем же я могу помочь? Я тороплюсь, — спохватился вдруг Виталик.

— Ты никуда не спешишь. Это вздор. Спешащие люди не повязывают галстука таким манером. Я не принимаю отговорок и хочу, чтобы ты меня выслушал.

— Ну... извольте, если ненадолго, — промямлил Виталик и развел руками.

Вообще-то он не был безвольным рохлей, и сбить с панталыку его было непросто, но от этой гостьи исходила такая бешеная энергия, что Виталика просто парализовало. Очутившись на кухне, словно перенесенный в огромном сачке, он суетливо ставил чайник и пытался разработать план бегства. Кирри сидела в углу и говорила:

— Ты как партнер в игре мне полезен. Учись, впитывай, это просто. Что сказала Катя Дулова, когда ты душил ее в подъезде?

— Я не знаю никакой Кати, — бормотал Виталик.

— Ты тупица! Я не интересуюсь, знал ли ты ее или нет. Мне интересно, что она сказала.

«Сосед» уже сидел рядом, на подоконнике. Шура, зевнув, пошел спать — усталость была сильнее брезгливости, к тому же Бурнин как будто выдохся. А рядом с Кирри Морозову было почему-то скучно. На «едине» всхлипывала Уна и что-то бубнил паладин Дэн.

Кирри непрестанно теребила в руках зеленый газовый шарфик. Полоса искрящейся ткани сама собой обвивала то одно запястье Кирри, то другое, то переползала на шею, то вдруг оказывалась на лбу, и все это — одним льющимся движением, без остановки, в едином ритме, со скоростью чуть голодного удава. Виталик пытался заставить себя не смотреть на этот жуткий шарфик, но — смотрел и оторваться не мог. Он хлопал глазами и облизывал языком, сухим, как стружка, мгновенно воспалившиеся губы.

А Кирри, не сбавляя скорости, продолжала:

— Не пытайся набить себе цену, притворяясь неумехой. Девушка, делавшая от тебя аборт, рекомендовала мне тебя как опытного вруна, хорошего игрока в покер. Тебе, наверное, приятно, когда говорят такие вещи, но имей в виду — это дешево и пошло.

— Что это за вздор насчет аборта?

— Хорошо, хорошо. Аборт она делала не от тебя. И не спрашивай, как ее зовут, тебе это известно лучше, чем мне. Мне нужна хорошая игра, а ты маячишь здесь с сонной рожей и думаешь произвести на меня хорошее впечатление. Мой знакомый — очень хороший человек. Он парализован, но жаждет жизни — нужно сделать телевизионную программу. Есть возможность пробиться на Останкино. Сценарий нужен мгновенно — и ты мне поможешь.

— Сценарий о чем? Я не умею писать сценариев...

Виталик мучительно ощущал беспомощную банальность своих реплик.

— Ты не понимаешь. Скажи мне как клептоман клептоману: тебя привлекают старинные ложки?

— Я не клептоман...

— А разве этот пиджак ты не украл у Стаса Горейкина? Там в нагрудном кармане была связка писем от его любовницы-француженки. Ты опубликовал их и получил кучу денег, но все спустил на лечение одной особы, которой ноги отрезало трамваем на Кузминках. Кстати, вагоновожатым был твой любовник? Или мать человека, которого ты застрелил на охоте два года назад в городе Симферополе? Бывают в жизни и такие совпадения...

— Вы, верно, шутите? — шепотом спросил Виталик.

«Сосед» ужасно громко расхохотался.

— Кто это? — спросила Кирри, хрипя заговорщицки.

— Это?.. Вы... ты что, его видишь? — обливаясь потом, задохнулся Виталик. «Сосед» замолк и трусливо прикрылся «триколором». — Это «сосед». Сложно объяснить.

— А, это твое альтер эго на прогулке, — понимающе сказала Кирри. — Ловко. Не очень-то он вежлив, впрочем, ты не лучше. Ты же знаешь, что я кладу сахара три ложки на чашку.

— Не знаю я.

— Теперь-то точно знаешь! Итак, вы с приятелем, беглым каторжником, зарыли деньги, отобранные у бедной вдовы. Но план местности съела собака. А твой приятель уронил на ногу гаечный ключ, достиг тем самым просветления и уехал на Мадагаскар ловить лемуров. Говорят, хорошо обученные лемуры могут принимать телепатические сигналы и мастерски воруют по карманам. Ну а ты, изнасилованный пьяным отчимом своей невесты, поджег муниципалитет и скрылся. Что с тобой было дальше?

— Чего ты от меня хочешь? — устало взмолился Виталик.

— Я хочу знать, когда ты наконец напишешь книгу.

— Какую книгу?

— Договор на которую я подписала в издательстве. Договор на твое имя — если ты не сдашь материал в срок, тебя оштрафуют.

— Это какой-то бред! — возопил Виталик.

Кирри надула губы, и на глаза у нее навернулись крупные мутные слезы.

— К-как ты смел нагадить мне в душу... Как ты мог так оскорбить меня... Я, беззащитная хрупкая женщина, поверила тебе... — хриплый голос теперь еще и дрожал.

«Господи, не хватало еще и скандала с этой...» — подумал Виталик.

— Я обязательно расскажу Хозяину о твоем поступке. Не думай, я не ябеда, просто должна же быть справедливость... А Хозяин очень не любит ловких пройдох, он отомстит за меня...

Несмотря на некий лишний пафос произнесенного, Виталик не сомневался, что эта безумица может наговорить Хозяину чего-нибудь такого, от чего потом его, Виталика, просто сотрут в порошок. Но Кирри уже смеялась хрипло и от души, высоко запрокидывая голову. Конца шарфика, обвившего ее горло, соблазнительно повисли по сторонам.

— Ну что? Поиграем? — отсмеявшись, спросила Кирри.

— В таком вот духе? Уволь, — ответил Виталик.

— Отчего же?

— Я не умею. И вообще я собирался по делу.

— Как же я могла забыть! Конечно, тебе же еще нужно перезахоронить любимого котенка, который умер от туберкулеза на руках у хроменькой девочки. Ты воровал для нее цветы на Коптевском рынке и спал с ее матерью, расплачиваясь фальшивыми акциями. Теперь она на бобах и скоро ее свезут в «желтый дом», где будут избивать резиновыми шлангами. А ты уже договорился с врачом, и он просверлил для тебя окошечко, чтобы ты мог это созерцать. Но врач этот — тоже ловкий жулик. Он спит с расслабленной олигофреничкой из седьмой палаты и по ночам вывозит ее погулять на Ордынку. А ты и не знаешь, что это его сестра. Ты должен ее помнить — когда из твоего правого легкого извлекали вилку, воткнутую ревнивой рукой твоей любовницы-цыганки, эта олигофреничка прыгала по крышам больничных корпусов в летном шлеме и зеленых перчатках. Вспомни же... В одной палате с тобой лежал мой первый муж — гомосексуалист. В оранжевых кальсонах он шлялся по отделению и критиковал настенные барельефы...

Иногда Виталику казалось, что он теряет сознание. Ему очень хотелось спать, и он согласился бы даже на благоухающего Бурнина под боком, только бы избавиться от этой сумасшедшей. Время бежало как из разбитых песочных часов — невозвратно. Каждая песчинка-секунда хлопала Виталика по темечку, превращаясь на лету в небольшой камушек. Монотонный бурлеск, которым буквально фонтанировала инфернальная гостья, стал похож на многоцветную спираль, какими пользуются заштатные гипнотизеры. Виталику мерещилось, что голова Кирри увеличивается в размерах и самопроизвольно кружит по кухне, вращаясь также вокруг своей оси. Он леденел и кусал себя за палец.

— Сэр, вы грызете палец в мой адрес? — взвизгивала Кирри тоном бретера из Вероны и хваталась за воображаемый эфес, после чего всхохатывала.

— Э нет. Она не сумасшедшая. Она — гений, а ты просто не поспеваешь за скоростью ее мыслей. Ну соберись с силами и продолжи ее реплику. Можно нести любую чушь, главное — увязать одно с другим, — шептал «сосед».

Но Виталику было противно, он понимал, что ему никуда не деться, что уже третий час ночи и метро закрыто, и Кирри не исчезнет отсюда, как минимум, до шести утра. А спать хочется, и покоя хочется. Ну доказала, доказала, что я тупица, неспособный, не годный для ваших изысканных развлечений... Доказала — и убирайся. Бедняга Вундер!

(О Вундере надо рассказать особо, это — потом.)

Они выходили курить без конца, во рту у Виталика было мерзко, в голове его кувыркались внутренности нескольких расчлененных калейдоскопов, а Кирри все хрипела и хрипела:

— ...и тогда монгол выстрелил из пистолета и прострелил твоей приятельнице мочку уха. Туда попала инфекция, и голову несчастной потом раздуло как пузырь. Она впала в прострацию и написала странное завещание на твое имя. В нем тебе отписывается ее дом в Воронеже, но с одним условием: ты обязуешься сожительствовать с приходящим трубочистом. Трубочист этот — друг детства ее матери. А ее мать, кстати, сожрали бенгальские тигры на съемках фильма про глухонемого клоуна. Этот клоун влюбляется в наездницу и по ночам сношает ее вороную кобылу — Дюймовочку, а та, обученная в цирке, делает книксены. Действие фильма без слов, только музыка. Музыку писал один мой знакомый -— он переболел сифилисом и сошел с ума...

А за окном, в чернильном мраке — метель-метелица, и воздух морозен и чист, но шляются подозрительные тени с плавниками наподобие акульих. И не сбежать, и не вырваться.

— Кирри, я спать хочу, — хнычет Виталик.

— А я что, по-твоему, не хочу? Ты — эгоист. Надо работать, а спать — некогда. Надо думать. Реагировать. А ты — лентяй. Я все должна за тебя делать. А там, на другом конце города, — убитая горем женщина, все счастье которой зависит от этого спектакля...

— Какого спектакля?

— Который мы должны поставить. Я договорилась с худруком, а режиссура не прописана — из-за тебя, между прочим. И я буду выглядеть идиоткой из-за твоей необязательности. Но мы этого не допустим, верно?

В страшном отчаянии Виталик бормотал что-то еле слышное, а Кирри ввинчивала ему прямо в лоб хрипящий ржавый шуруп:

— ...дело в том, что любовница твоей бабушки добавляла в минеральную воду гормональную вытяжку. Гормоны использовались черепашьи — это позволяло ей трезво обдумывать окружающую действительность. Но ее младший брат, летчик, полюбил неграмотную девушку из Иваново и возил ее контрабандой в грузовом отсеке. Однажды по ошибке она выпала оттуда и свалилась в двух шагах от генеральской дочери, гуляющей после обеда по двору закрытого пансионата. У нее от неожиданности случился выкидыш — она разродилась недоношенным мальчиком, покрытым густой шерстью и с хвостом. А ее отец — генерал после этого перестрелял всех обезьян в Сухумском парке. И одна окровавленная обезьяна из последних сил доползла до дома, где под видом отставного профессора доживал свой век убийца одного влиятельного лица...

Когда Виталик проснулся, оказалось, что Кирри уже нет, что уже за полдень, что спал он свернувшись под кухонным столом и что к спинке стула привязан изумрудно-зеленый газовый шарфик.

Виталик трясущимися руками отвязал его и, морщась, выкинул в форточку. Но шарфик, подхваченный ветром, не упал, а повис на ветвях старой липы, росшей под окнами. Шарф обмотался вокруг ветки и махал искрящимся хвостом, прекрасно заметный на фоне заснеженного дерева.

Судьба дерева тоже любопытна. Когда по весне снег сойдет, то все увидят, что многие ветви этой липы украшены использованными презервативами разнообразной расцветки и степени растянутости. Эти приборы выбрасывались из окон «едины» разными личностями, и вот — взошли, как озимые плоды странного свойства. Своего рода символ.

Публика огорчена и пристыжена каким-то сложным обстоятельством, будто бы не имеющим отношения к пьесе.

Так чувствуют себя люди, на глазах у которых поймали карманника или выиграли мильен.

Действие третье

Явление первое

Все декорации теперь знакомы. А вот и Хозяин — толстый волосатый мужчина, одетый в плавки. У него оплывшая книзу фигура штангиста, а на толстом брюхе — зигзагообразный шрам. У него огромная голова, которая кажется еще больше из-за спутанной долгой гривы светло-каштановых волос.

Хозяин — мэтр. Левиафан. Зубр. Мифологическое чудовище. Патриарх. Он — пионер ролевых игр, «Фидонета» и программист, помнящий еще, как резать дырочки на перфокартах. Он презирает «Виндоуз», особенно «-95», он работает только за «геркулесовским» монитором, его модем отлажен вручную, как револьвер ковбоя из столь любимого Хозяином вестерна.

Хозяин, оставшись без родителей полновластным владельцем московской квартирки, заскучал и населил ее нелепыми существами. Получился симбиоз. Обитатели квартиры, пригретые Хозяином, кормят его и обихаживают. И что немаловажно — развлекают.

Это длится уже много лет. Кто-то из постояльцев вышел «в люди», кто-то исчез навсегда. Но традиции соблюдаются. Среди них — преемственность поколений, сложная система взаимного презрения. Жители квартиры 1993-го года презирают жителей разлива 1995-го, а все они сообща будут презирать «малышей», образовавшихся у Хозяина в 1997-м. А юные вертопрахи, сохраняя субординацию и пиетет, втихаря, как мыши, подтачивают и ниспровергают предыдущие авторитеты.

— Хозяин не зря держится юнцов, — слегка приподняв верхнюю губу, говорит Ксанта. — Это помогает ему убить сразу несколько зайцев. Во-первых, он заслуженный пестун и повивальная бабка для семи или восьми поколений тусовщиков. А во-вторых, мы, старые лошади, ему уже не интересны. С молодыми можно быть моложе. Среди вас, цветущие создания, он прячет свою тоску, словно ключи в клумбе. И потом он может мирить и ссорить, карать и награждать. Ведь его почитают не только бесквартирные приживалы — московские мальчики и девочки, вроде Эварсель, тоже преданы ему. И будут преданы до определенного момента.

Да, а потом он настанет, этот момент, — и повзрослеют дивные эльфы, и пойдут делать карьерки и заключать удобные браки. Но будут иногда забегать сюда и с легкой грустью созерцать исписанные стены на кухне и выцветший триколор. И снова в их сны вползет модемное щелканье и гудение кулера, похожее на далекое завывание ветра. Стоит такой пожилой гражданин тридцати лет, руки в брюки, и читает еле различимые надписи:

— «А в далеком Владивостоке я наблюдал в продаже презервативы „MANDOS”».

«2:5020/149.38 — С Новым годом!»

«Маразм крепчал, шиза ряды косила»

(и другим почерком):

«А Амазонка трупы выносила».

«Выдержка из меню кафе „Гарцующий пони”: сасими по-горлумски... заливное по-нуменорски... Гэндальф под собственным посохом... Барлог тушеный...»

«Шарондальф сильно похужал и очень возмудел...»

Стоит гражданин и, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы, рассказывает какой-нибудь глупый анекдотик. А Хозяин сидит по-королевски в продавленном кресле и, сложив на брюхе руки — палец к пальцу, — ласково улыбается.

Иногда он просыпается в скверном настроении, а иногда его огорчают — плохие люди, глупые книги или неблагодарность. В скверном настроении он способен наворотить дел, наломать дров, но чаще — обводит окружающее потускневшим оком и густо произносит:

— Кло-о-ака!

Или:

— Пидарасы!

Или:

— Такой-то будет е...ом!

Как-то раз одна писательница возжаждала свести знакомство с Левиафаном. «Желаю видеть равного, надоела мелкота!» — провозгласила она. Тотчас подвернулись услужливые юные эльфы. Напрасно ветераны тянули: «Да что там делать — там теперь все скурвились. Вот в 1993-м...» Но писательница упорствовала в капризе. Она желала видеть Хозяина в его логове, и юный эльф с нечеловеческим узким лицом и темными глазами, полными медового света, повел ее туда. Этот эльф хотел переспать с писательницей, и впоследствии ему это даже удалось, но попутно он наградил ее вшами, сконфузился и уехал навсегда в Киев.

Словом, взял он ее за руку и повел. Возле ларьков на подходе к знаменитой Квартире писательница остановилась и предложила купить пива. Как всякий работник изящной словесности, она охотно и много потребляла пива. Услышав о таком намерении, эльф стал белее снега и потерял сознание. Уже потом он объяснил, что за принесение с собой на Квартиру пива и вообще спиртного можно подвергнуться Вечному Остракизму.

Так они беседовали, вожделея каждый своего, и вдруг навстречу им прошел человек.

Человек? Нет! То был ураган в обличье, отдаленно напоминающем человеческое: крупный, с огромной головой, сивой шевелюрой... Невзирая на снег с дождем и пронизывающий ветер, одет он был в просторное легкое пальто грязно-белого цвета. При ходьбе пальто, не застегнутое, но только стянутое поясом, бешено развевалось, и писательница увидела, что на человеке под пальто ничего, кроме плавок, нет. Человек был гневен. Никого не замечая, он пронесся мимо и исчез в пелене непогоды.

«Сам, — благоговейно прошептал эльф, проводив его глазами. — В плохом настроении...»

Хозяин в состоянии дурачиться весело и с удовольствием. Однажды он раздобыл где-то пищевого красителя и напек разноцветных блинов. Эти блины он преподнес только что проснувшейся Эварсель, и когда она выпучила на них глаза, тряся головой, Хозяин захлопал в ладоши, как ребенок.

Хозяин готов сутками сочинять изящнейший розыгрыш или придумывать подарок. Если его выходка не оценена, если его подарок, не рассматривая, кладут в общую кучу, он может расплакаться.

Впрочем, шутки его не всегда безобидны. Чего стоит одна только история с Вундером.

Вундер — мальчик, известный на всю страну. Он ровесник Виталика и умудрился испортить ему детство. Дело в том, что двенадцатилетний подросток из провинции поступил в МГУ, когда двенадцатилетний Виталик возился с тройками по алгебре. И мама Виталика, показывая пальцем в телевизор (передача «До шестнадцати и старше»), говорила:

— А ты, бестолочь, что же это? Лоботряс! Ах как я завидую его маме!

Виталик исподлобья смотрел на надменное лицо сверстника и ненавидел его. Так уже в детстве нас учат иногда разным полезным чувствам.

Вундеркинд вместе со своей мамой поселился в аспи-ратнской общаге, размещенной в главном здании, том самом, что будет вызывать слезы восторга у Виталика спустя шесть лет.

Живя и учась в этом «обиталище фараонов», Вундер, под строгим присмотром мамочки, рос, избегая соблазнов и грехов, свойственных студенческой юности. И все, казалось бы, должно быть благополучно — вот он уже аспирант, и ничто не отвлекает от сосредоточенного занятия наукой. Но тут, как на грех, Вундер знакомится с Ксантой. Ах, недоглядела мама! Бедная старенькая мама, поставившая всю свою жизнь на козырной талант сына (юный академик не забудет, кому он этим обязан, правда?), бедная мама вдруг обнаружила, что Вундер сорвался с привязи и больше не подконтролен.

Для начала Ксанта с Вундером переспала (о, сколько нам открытий чудных!..) и стала значить для него гораздо больше, чем мама.

Потом Ксанта приучила Вундера читать художественную литературу, о которой сопливый гений доселе имел представление только умозрительное. А уже после этого Вундер прочел Толкиена. Потом он прочел Муркока, а потом — Херберта. На Херберте он и погиб для большой науки — окончательно и навсегда.

Мама пыталась бить тревогу и раньше — когда сыночек перестал ночевать с ней в одной комнате и начал курить и употреблять спиртное. Когда она застала Вундера за беллетристикой, то откровенно запаниковала, но было уже поздно. Как вышло, что в изощренном мозгу мальчика-зазнайки из телевизора что-то щелкнуло — не понял никто. Но Вундер всерьез уверовал, что он — Пол Атридес, персонаж саги Френка Херберта.

Вероятно, началось с игры — ведь Ксанта объяснила, что в такие вещи можно играть. Не только бегая в простыне по лесу с мечом из хоккейной клюшки — но играть интеллектуально, создавать модели ситуаций — из головы. А на голову свою Вундер надеялся и... перемудрил.

К Хозяину Квартиры Вундер попал уже крепко сбрендившим.

— Я знаю, что о вас говорят. Вы — проводник, — заявил он с порога.

Хозяин, знающий его понаслышке, моментально придумал гениальный, многосерийный розыгрыш.

В первую их встречу он, не говоря ни да ни нет, напустил таинственного туману, и Вундер осознал, что пришел по адресу.

Следующую встречу Хозяин готовил тщательно. Кирри — существо очень маленького роста — спряталась в небольшом шкафчике на открытом балконе. Хозяин, беседуя с Вундером, перемещался по всей квартире, дабы убедить гостя, что в Квартире они одни. Потом некто Волков вышел с Хозяином в «прямой чат» и сообщил, что у него только что был ГЕРОЛЬД «оттуда» и что буквально минуту назад этот ГЕРОЛЬД направился к Хозяину.

— Ну вот, ты сам с ним поговоришь, — сказал Хозяин Вундеру.

Вундер спросил:

— Как далеко живет этот самый Волков?

— В Медведково.

— Значит, ехать ему около часу.

В этот момент Кирри в костюме средневекового пажа, в бархатном берете, постучала в окно.

Вундер обомлел. Хозяин отворил балконную дверь и вежливо, под руку, подвел ГЕРОЛЬДА к нему. Кирри, сняв берет, стряхнула с него... капли дождя. Капли попали Вундеру в физиономию, а он даже нс отшатнулся — стояла на удивление ясная погода.

О чем они говорили, Хозяин никогда подробно не пересказывал, только добавлял, урча от удовольствия, что Вундер, вместо того чтобы произвести на ГЕРОЛЬДА хорошее впечатление изысканными манерами и знанием реалий, потряс ее невежеством и косноязычием.

Третий акт комедии был задуман виртуозно. В нем не участвовала Кирри, зато было много других действующих лиц. В один прекрасный день Вундер зашел просто так — поболтать, но застал в Квартире целую компанию странных людей. Они, а с ними и Хозяин в страшной спешке куда-то собирались.

Полная дама увязывала и укладывала продукты, обеспокоенно поглядывая на часы. Хозяин выглядел озабоченным. Хмурый юноша на кухне, одетый в лаконичный камуфляж, угрюмо точил устрашающего вида нож. Остальные, готовые к дальнему походу, ожидали неведомого сигнала. По Квартире витала сумрачная дымка паники.

Вундер заметался, предчувствуя и выспрашивая, но его игнорировали, а в беседах между собой в подробности не вдавались.

Одно было очевидно: отважные проводники, связные между мирами, оказались обнаружены кем-то (или чем-то) и теперь спасаются бегством.

— Можно мне с вами? — спросил он напрямик.

Хозяин вопросительно глянул на юношу с ножом, а тот почесал скулу и сказал:

— Ну что ж, не убивать же его, в самом деле.

— А куда мы идем? — спросил он, когда беглецы уже торопились по платформе пригородных поездов.

— В безопасное место, — ответил Хозяин.

— Это далеко?

— Сложный вопрос. И да и нет.

— Ага, — понял Вундер.

Ну конечно, они бегут в другой мир и берут его, Пола Атридеса, с собой! И он, наверное, сможет вернуться в свой настоящий дом, о котором мечтал, уткнувшись лицом в тяжелые пухлые груди Ксанты.

Проехав некоторое количество станций, таинственные люди вышли и, не говоря ни слова, быстрым шагом устремились в лес.

Уже темнело, и луна, освещавшая дорогу, была желта и безумна. Сердце в груди Вундера заколотилось от спешной ходьбы и переживаний. Поминутно залегая в овраги, они крались как партизаны. Наконец они вышли на поляну, где горел неизвестно кем разведенный костер. Белела палатка, пустая, а на деревьях вокруг были развешены матерчатые вымпела.

— Приехали, — молвил юноша с ножом и бросил свой рюкзак на землю.

Беглецы расположились на поляне молча или деловито перекидываясь короткими фразами.

— А что теперь? — спросил Вундер.

— А теперь — отдыхать. Надо дождаться здесь, — ответили ему.

«Очевидно, здесь такое „место“, откуда они перемещаются!»— подумал Вундер. Окружавшие его люди были так натурально-серьезны, так обыденны, что у него и мысли не возникло усомниться.

Подчинившись приказу полной дамы, Вундер забрался в палатку и там, обливаясь потом тревоги, после долгих усилий — заснул.

Когда он проснулся, было уже светло. Где-то неподалеку уходили в тишину поезда.

— Как, еще не?.. — пробормотал он и вылез из палатки.

Он был один. Его спутники исчезли вместе с вещами, оставив у костра немного незначительного мусора.

Вундер опустошенно смотрел в уголья и думал: «Они переместились без меня. Без меня... Очевидно, я недостоин. Может быть, из-за того, что они настоящие, а я — нет?» Взгляд Вундера упал на продолговатый прямоугольный предмет, валяющийся на стоптанной траве. То был блок жевательной резинки со вкусом корицы. На коробке было крупно написано синими буквами: «SPICE» (см. сочинения Фрэнка Херберта). Вундер-Атридес взвыл нечеловеческим голосом и убежал.

Неизвестно, как он добрался до города... Хозяин долго сокрушался, что «...этот идиот не обнаружил записки, оставленной на видном месте».

Потом Хозяин объяснял Вундеру про розыгрыш, но спятивший окончательно Вундер так до конца в это и не поверил. Он сгинул где-то в московской метелице, безумный, покалеченный, а жизнь обрушивалась у него под ногами, как взорванный железнодорожный мост.

Явление второе

Это случилось за три месяца до появления в Квартире Виталика. Виталик очень опасался, что и над ним могут позабавиться так же. Он воображал даже, что визит Кирри был своеобразным началом, зачином этого действа. Но, глядя в ласковые глаза Хозяина, Виталик успокоился. Как жертва он интересен не был. Вероятно, Кирри действовала по собственному капризу.

Узнав о том, что Виталик был Кирри травмирован, Хозяин довольно посмеялся и еще раз вспомнил о ГЕРОЛЬДЕ и о том, как остолбенело стоял Вундер, не стирая дождевых капель с лица.

Сегодня день был полон событий. Во-первых, стиральная машина. Виталик вместе с Пашей Грабовым привез ее домой на санках. Машина, пожертвованная Хозяину сердобольным «пойнтом», не работала. Уна, вооружившись циклопической отверткой и кошмарными плоскогубцами, разобрала ее по косточкам. Обнаружилось, что с колеса слетел приводной ремень. Вдвоем с Виталиком они поставили ремень обратно и собрали ее. Но тут же обнаружили, что забыли вставить какую-то деталь. Они опять демонтировали агрегат и опять собрали. А потом разобрали и собрали уже просто так, тренировки ради. Виталик мог это делать с завязанными глазами, как «калашников» на учениях.

Человек в костюме писателя. Какой мощный символ!

Женщина без костюма (с надеждой). Где?

Человек в костюме писателя. Мальчик с автоматом — символ здоровой сексуальной агрессии.

...А во-вторых, в самый разгар учений в квартире возник Звездный Странник — Дима Широевский.

Странник являлся человеком, без сомнения, одаренным. Он рисовал, писал стихи, за сверхкороткое время овладел гитарой и начал сочинять песни, весьма даже недурные. Они нравились Виталику больше, нежели бурнинские «зонги», в коих было слишком много нервной эмоции и самогонного вдохновения. Творчество же Широевского, по крайней мере на этом этапе, приближалось к идеалам отвлеченного эстетизма.

Шура Морозов считал Диму «дивнюком из дивнюков». Однако нужно отметить, что повернутый на «мирах» Дима Широевский к жизни реальной был приспособлен здорово.

Придя на Квартиру поздней ночью, Странник ложился спать именно на тот участок лежбища, где Виталик постелил для себя чистое белье. Разбудить и поднять его не удавалось. Вскочив поутру, Широевский быстро пожирал продукты, не требующие особого приготовления, — сардельки, рыбные консервы, тушенку — и оставлял всех прочих обитателей без горячего обеда. Когда на него гневались, он разводил мослатые руки и удивлялся искренне: «Ну что ж такого? Разве можно из-за такой ерунды орать на живого человека?»

Пару раз бдительный Агасфер ловил его на краже белья, но Хозяин почему-то к Страннику благоволил и не позволял его обижать. И только потом, когда Широевский приведет наркоманку с Арбата и запрется с нею на «едине», не пустив туда Уну, а наутро там найдут флакон с иглой от шприца, — только тогда Странник будет изгнан и исчезнет в метели.

Пока же Дима Широевский в Квартире — гость и пользуется некими правами.

Еще он был гуру. Из породы гуру-мономанов. У него была обычно одна ученица, которая ходила с ним по «впискам» и «мирам», поминутно заглядывая своему учителю в рот. Ученицы менялись где-то раз в две недели.

Виталик одно время развлекался, сбивая этих учениц с пути истинного. Но Странник сделался осторожен и неофиток на Квартиру больше не водил.

Широевский прошествовал на кухню, отпил чаю из Виталиковой кружки и, нацепив себе на голову широкий брезентовый, весь в потеках, хайратник уселся на шаткий стул в какую-то йоговскую позу, причудливо сплетя все свои длинные конечности. Он, как Юлий Цезарь, мог заниматься сразу несколькими делами — трепаться, медитировать и поедать кусковой сахар из коробки.

Явление третье

...и тут, стуча мечами и гитарами, топоча и восклицая, в Квартире материализовался целый табун «дивных». Среди них была Эштвен, необычайно красивая в метельных блестках, ее «названый брат» из Питера — дивный эльф в синем синтетическом плаще. Была Эварсель, после нескольких лет жизни в Америке говорившая с акцентом. Было еще много всякого народу — целый набор приключенцев из настольной игры «Adventures, dangen and dragon’s». Они умопомрачительно долго возились в прихожей, мешая друг другу и страшно галдя. И конечно, они обрушили вешалку.

Широевский радостно приветствовал их на кухне, куда они все набились и сели чуть не на головы друг другу.

Пришельцы пробудили Морозова, у которого был сегодня выходной. Шура оглядел прихожую — она была похожа на Персидский залив в разгар военного кризиса — разнокалиберная обувь в боевом беспорядке напоминала смешавшиеся вражеские флотилии. На кухне настраивались разом три гитары. По выражениям лиц было видно, что сейчас будут петь.

Шура сморщился и процитировал:

— «Сначала они будут петь хором, потом замерзнут трубы в сортире — и все, пропал дом!»

И они с Виталиком сбежали курить на лестницу. Скоро к ним присоединился и Бурнин, также разбуженный нашествием. Бурнин скучно ругал «певунов».

— А теперь дай «соль», — командовала Уна на кухне. Кто-то дул во флейту.

— Я родом из Ирландии,

Святой земли Ирландии! — грянул пестрый хорал.

— Во дают! — сказал Шура.

Виталик хорошо различал нежную колоратуру Эштвен и сильнейшее меццо Уны. Он все ждал, что его тоже позовут петь. Имелся даже небольшой репертуар, отрепетированный ими до недурного уровня. Уна — могучий и властный хормейстер — сама разбивала материал на три партии, и они часами напролет репетировали... Боже, какое это было счастливое время! Именно во время первой такой репетиции Виталик и присмотрелся к Эштвен. Именно тогда он и влюбился.

В то время Виталик изнемогал от желания быть полезным. У него довольно приятный баритон и приличная музыкальная память. И его взяли в квартет. Собственно, он присоединился к трио — Уна, Ксанта и Эштвен, — и вышел квартет. А потом Ксанта из квартета ушла, и снова стало трио. Они готовились к фестивалю ролевиков, который каждый год осенью проводится в Казани.

Они засиживались допоздна, пели и пели, пока не стало получаться хорошо. И у Виталика была возможность провожать Эштвен до дому и возвращаться в Квартиру сквозь метель совершенно счастливым.

Бурнин — адепт сольного пения — смеялся над Виталиком:

— Поет, старается, а сам глядит на эту дивнючку как умирающая коза...

Но постепенно Уна охладела к своему «детищу», коллектив не то чтобы распался, а как-то прекратил быть. Они нс репетировали, не разучивали новых песен. Ушло творчество. Теперь они от случая к случаю, от сборища к сборищу, исполняли пять-шесть проверенных номеров. И у Эштвен, и у Уны были свои «сольные программы», весьма обширные. Имелись также песни-«кричалки», тусовочный вариант застольных песнопений. Петь вместе со всеми «Последнюю цитадель», «Орлов Седьмого легиона» и «Назгул дал осечку» Виталик не мог. Что-то ему претило. И он тосковал...

Вот он тоскует и теперь, и это так заметно, что Бурнин готов сказать какую-нибудь гадость. Но Шура, уважавший чувства Виталика, перевел разговор в другое русло. И все трое, прыская и похохатывая, принялись вспоминать, как ездили в город Жуковский на творческий вечер Д. Широевского.

Глупый Странник на свою голову зазвал их туда. И они поехали. Уже в электричке они поняли, что похожи на трех богатырей Васнецова: монументальный Шура, Бурнин с лицом, видавшим виды, и прифрантившийся Виталик. Первое, что поразило богатырей в г. Жуковском, — вывеска на обувном магазине. Она гласила: «Обувь мужская, женская и резиновая».

Приятели долго разыскивали нужный номер маршрутки, попивая пиво и задирая прохожих. Но прохожие были пугливы и убегали. Наконец искомый микроавтобус был обнаружен — он увез витязей в совершеннейшую какую-то глухомань. Побродив с полчаса там, они убедились, что по адресу, данному им Странником, имеет место быть... детский сад. Немало этим позабавившись, они прошли в само помещение. Да, творческий вечер Звездного Широевского намечался именно тут. Местные ценители астральных откровений арендовали детсад два раза в неделю, по вечерам.

— Здесь у них сборища, — сказал Бурнин. — Бдения и радения.

Детские рисунки на стенах перемежались работами на темы «звездных странствий» — они принадлежали кистям более зрелых авторов. В холле стоял стол, обложенный брошюрками типа «Исцелися чесноком», «О пользе дыхания» и «Секс на тонких планах». Брошюрками бойко торговали — они расходились по червонцу за штуку. Покупали их гости мероприятия. Среди них было много людей в возрасте, были даже откровенные старцы, а красивых девушек, к огорчению Виталика, было всего две. Очередная пассия Странника и какая-то в белом платье, ее охранял бритый малый с тупым лицом ревнивца. Виталик трудностей не убоялся и строил глазки обеим цыпочкам.

Сам Широевский опаздывал, но это никого особо не волновало. Наконец он явился, долго и мутно извинялся, затем все поместились на детские стульчики. Широевский раскланялся, длинный, черный... И понес какую-то чепуху о влиянии творчества на личность. Говорил он, от смущения, вяло, мямлил, бормотал под нос, теребил себя за бороду. Три богатыря, слушая его, очень конфузились, а прочие — ничего, внимали даже благоговейно. Потом Дима подсел к пианино и начал играть «фантазию» собственного сочинения — некий фарш из звуков, сдобренный минорным звучанием. Одна старуха в первом ряду вдруг принялась вертеть головой и размахивать руками, задевая соседей. Ее никто не останавливал — все знали, что божий одуван, чуть что, впадает в транс и общается с духами Прекрасного. А какофоническое творение Димы в данном случае послужило катализатором.

Дима сидел за пианино сгорбясь, неловко, как обезьяна. Может быть, в его фантазии и было что-то «свыше», но инструмент гнусно фальшивил, и Шура от этого морщился, словно у него болели зубы. Виталик играл в гляделки с незнакомкой в белом. Ее спутник выдвигал челюсть, как ящик комода, но было видно, что драться он струсит.

Так продолжалось довольно долго. Наконец Широевский закончил, как сказал Бурнин, заниматься пианизмом, и повернул к слушателям свое побледневшее чело.

— Сейчас будут стихи, — шепнул Морозов. — Держите меня!

Стихи Странник читал с подвывом, что сильно их портило, — а среди них попадались хорошие. Он ломал руки, как Пьеро, извивался всем телом, и на лбу у него блестели капельки пота. Повествуя о страданиях душевных, Дима страдал физиологически. Публике же кто-то внушил, что это главный критерий искренности — и она с восторгом аплодировала. Бурнин сидел осклабившись, выставив вперед свой сизый перебитый нос. И вот, когда со стихами было покончено (Шура сказал потом, что ему показалось, будто у Странника острый приступ аппендицита), Широевский допустил следующую глупость: далее в программе стояло пение им, Димой, под гитару — самая «вкусная» и длинная часть вечера, но несчастный бард решил явить гостеприимство и благородство.

— Для начала, — произнес он, — я хочу пригласить моего старинного товарища, замечательного поэта — Бурнина!

Богатыри вздрогнули и, предвкушая нечто, захихикали.

Бурнин, крякнув, выпал на сцену. Он завладел гитарой, взял аккорд, сказал «барахло!» и уселся поудобнее. Бедный Широевский! Он рассчитывал, что Бурнин споет одну песенку. Ну — две. Ну, на худой конец, три. И тем самым поддержит Диму. Всегда надежнее, если за твоей спиной стоят другие барды. Мол, нас таких много. Локоть к локтю, спина к спине. И все такое прочее.

О, как он просчитался!..

Бурнин пел три часа, не останавливаясь. Он пел бы и дольше, если бы публика не разбежалась. На окружающих это произвело устрашающее впечатление — как чайный стакан теплой водки с красным перцем. Даже старушка из первого ряда перестала махать руками. То есть она честно пыталась, но к середине второй песни выпала из транса окончательно и сидела, недоуменно вращая глазами.

Между песнями Бурнин читал стихи Баркова, чем расположил к себе леди лет пятидесяти пяти, всю в красных пятнах. Она тонко улыбалась и игриво подмигивала исполнителю.

— Итак, — сказал Шура, — мы приехали за три маковки и имеем творческий вечер Бурнина, который получили бы и дома на кухне. Занятно. — И пожал широкими плечами.

Трусливый конвоир «белой незнакомки» ретировался сам и увел «незнакомку», очевидно, в целях сохранения ее нравственности. Виталик сфокусировал все внимание на девушке Странника, а сам Странник нервно бегал в коридорчике и жестикулировал.

Потом публика, утомленная авторской песней, расползлась. Богатыри оседлали автобус и поехали к вокзалу. На следующей остановке вошли невесть как обогнавшие их Странник и его ученица. Им тоже нужно было в Москву. Виталик хищно улыбнулся и рассыпался перед девушкой, как бес. Он заплатил за ее проезд, он был куртуазен и остроумен, он уже почти добился успеха... Подавленный Широевский смотрел на это рассеянно, а потом вдруг на очередной остановке выскочил и выдернул свою пассию из автобуса, как редиску. Друзья долго смотрели, как он, волоча ее за собой, удирает по сугробам, взбрыкивая ногами, словно лось.

Явление четвертое

Длинно шаркая ногами, к ним на площадку подтянулся снизу юноша, обремененный рюкзаком. Бисерный хайратник и туманный взор изобличали его мгновенно.

— Вы не из пятидесятой квартиры? — спросил он радостным голосом.

— Из пятидесятой, — ответил Виталик.

Юноша отступил на шаг, бодро топнул, простер к потолку извилистую длань и громко выкрикнул:

— О, Элберет Гилтониэль!

— Зиг хайль! — в тон ему ответил Бурнин.

— Пятилетку — в четыре года! — произнес Морозов. Юноша попятился, не зная, как реагировать.

— Вы, простите, не из эльфов будете? — поинтересовался Виталик мягко.

Юноша ожил.

— Я — Дункан Мак-Лауд из клана Мак-Лаудов, — безапелляционно заявил он.

— Тогда вам следует пройти на кухню. Там уже имеется беременный хоббит и девушка — индейский вождь. В ее вигваме живет несколько скво, — сообщил Виталик.

Перепуганный юноша, словно боясь пинка под зад, проскочил мимо и вломился в квартиру. Он двигался так, будто шарниры его суставов были скреплены проволокой.

— Не дом, а Ноев ковчег, — пробормотал Морозов.

Бурнин смеялся и икал.

Первое время Виталик очень смущался, общаясь с подобными юношами и девушками. Казалось ему, что это нелепица — всерьез воображать себя эльфом. Позже Виталику довелось познакомиться с невероятными тварями, монстрами и упырями, каковые, однако, воображали себя людьми. Тут уж не до смущения, тут, знаете ли, страшно делается. Пусть лучше будут эльфы...

Все плотнее становилась занавесь метели. Стекло холодило лоб, и мысли рождались покойные. В том окне, через двор, тоже музыка, гости. Музыки нс слышно, но играет там старенький «бобинник». Звучит нечто старомодное — вежливый саксофон под фортепиано и ударники этак интеллигентно — п-ссс-п-ссс... И гостьи одеты в кремплен, а гости — в вельвет и джинсу с большими квадратными карманами. Стрижки «под Дассена» и «a la Babetta». А на тонконогом столике — рислинг, «Солнчев бряг» и какой-то пузатый ликер с кроманьонцем на этикетке. На окнах шелестит елочный дождь. Он рождает острые блики, один из них, отколовшись, застревает в краешке глаза и терзает его, а ты плачешь. Трешь глаз до изнеможения, а потом, выплакав эту маленькую блестящую боль, замечаешь, что успела истлеть «бобинная» лента, и вельвет истлел. «Под Дассена» уже никто не стрижется, и тонконогие столики сгинули с лица земли. Только случайно можно обнаружить в чьем-нибудь «глубокоуважаемом» шкафу пожелтевшее кримпленовое платье, все в огромных синих ромбах, с широким поясом и гигантской пряжкой из пластмассы.

Однажды Виталик подвел к подъездному окну хрупкое ясноглазое существо в берестяном хайратнике.

— Что это? — спросила она, ласково щурясь.

— Это мой шар с метелью внутри, — отвечал Виталик. — Он очень велик, не уместится на полке, зато его не надо встряхивать...

И они долго смотрели, как кружатся волшебные хлопья и как ложатся они на двор и детскую игрушечную избушку, — огромные кукольные снежинки, феи в белых платьях, сами себя очаровавшие... Как это было прекрасно и как давно!

А вечер тем временем разгорался и гас, пульсировал, вскипал и опадал, как пена.

— Переведи меня через майдан, — властно требовала Уна. Ей не подпевали. Пела она хорошо.

Однако они добрались уже до авторской песни, — подумалось Виталику. При желании они прекрасно обходятся без него — им весело и хорошо, а в подъезде у немытого окна стоит лишний человек, нелепый и смешной.

— Это только в добреньких сказочках мы в ответе за тех, кого приручили, — сказал «сосед». — Ты в безнадежном положении...

— Теперь пройду и даже не узна! аю... — пела Уна.

— Ты совсем расклеился, — сказал «сосед». — Но это непозволительная роскошь. Иди и продолжай свою игру. Предоставь истерики Агасферу. Он-то, по крайней мере, может вернуться обратно в Пермь. Куда денешься? Иди и играй.

— «Казаться улыбчивым и простым Самое высшее в мире искусство...» —

вспомнил Виталик.

— Но-но, Есенин скверно закончил. И потом, что это за особенность у нескольких последних поколений — прикрываться цитатами? Вы же часами можете разговаривать одними только цитатами. Это явный моветон.

— Я играю на свирели Или же на мандолине... —

донеслось с кухни.

Наконец-то! Виталик рванулся в Квартиру и поспел как раз вовремя, чтобы вступить в нужном месте:

— И не думаю о цели, Не гадаю о причине...

Песня называлась «Трубадур». Ей, собственно, и открывался репертуар их трио.

Виталик протиснулся на кухню и удачно уселся у ног Эштвен. Дивному «братцу» это не слишком понравилось, и он мстительно наступил Виталику на руку. Виталик сделал вид, что не заметил.

В кухне было душно. Испарения молодых тел, разгоряченных теснотой, усугублялись кипящим давно уже чайником. На запотевшем стекле был нарисован карикатурный уродец, в котором Виталик без труда опознал себя.

Нe владею сам собою, Я пугаю, я в ударе, Я играю на гобое, Я играю на гитаре...

В расположении Виталика был еще один (помимо дивного «братца) минус — носки Широевского остро пахли — и отнюдь не «звездной пылью».

Широевский подыгрывал на флейте. Он случайно выплеснул на стол остатки чая из кружки, и этот чай по капле стекал Виталику за шиворот. Виталик знал, что если он встанет, чтобы вытереть клеенку, то обратно уже не сядет — «братец» обязательно этому воспрепятствует. Оставалось терпеть. Спиной Виталик чувствовал пальцы ног Эштвен — они шевелились, как злые зверьки.

Давно ли цвел Зеленый дол, Лес шелестел листвой...

Виталик видел, как под столом огромная ручища Алхимика оглаживает колено Эварсель. Сама Эварсель, туманно улыбаясь, ворошила волосы какого-то в кольчуге, одетой поверх тельняшки. Хозяин сидел в самом углу, прислонясь голой спиной к женщине-воину, изображенной карандашом на стене. Недавно прибывший МакЛауд с ногами забрался на подоконник и постоянно оттуда соскальзывал. От него до сих пор пахло электричкой.

Где этот летний рай? Лесная глушь мертва...

В самом деле, где?

— А теперь — про лося! — затребовал «братец».

«Непременно надо будет дать ему в глаз», — решил Виталик.

— Ой, то нс вечер, то не ве-е-чер, Ой, мне малым-мало спаа-лооось! —

загорланили все разом.

Потом все заметили, что ночь легла и метель за окнами сгустилась. Эльфы притихли, кто-то сбегал в комнату за свечами. Погасили свет.

Живые пламенные язычки облизывали чьи-то уши и подбородки, вынимая их из жирной темноты. И кроме этих язычков, все было неподвижно — даже «братец» перестал лягаться.

Было, наверное, даже хорошо. Но такова уж натура личностей просветленных и продвинутых — настоящая, тихая и строгая красота момента смущает их. И через несколько минут восхитительной тишины раздались привычные дурацкие остроты, буденновским жеребцом зарыготал Алхимик, и дивный «названый братец», громко впечатывая ноги, включил свет. Свечи, колдовавшие на столе и подоконнике, сразу сделались жалкими.

Эварсель решила, что ей необходимо прогуляться босой по снегу. У нее образовалась обширная свита. Энтузиасты прыгали по всей квартире, избавляясь от носок и колготок. Спустя минут пятнадцать суматошной возни в прихожей — опять рухнула вешалка — все они вынеслись прочь.

Уна внезапно устала до изнеможения. Приложив ко лбу тыльную сторону ладони, она ушла на «едину». За ней увязался некто волосатый в джинсах, расписанных шариковой ручкой. Хозяин отправился разбирать «почту». Шура, белый от ревности, засел за диссертацию. Он шелестел бумагами и преувеличенно сопел. Бурнин, ядовито улыбаясь, читал Юза Алешковского. А Эштвен, обнаружив, что «эльфийский братец» ушел с Эварсель, сказала Виталику:

— Проводи меня, пожалуйста.

Это было сказано тем уверенным и спокойным тоном, что почти всегда вызывает протест. Но Виталик сказал себе: «Раз я могу отказаться, то должен согласиться».

И они вышли в метель.

От самого подъезда по махровой скатерти снега перепуганно разбегались в разные стороны цепочки босых следов. Во дворе высился одинокий сугроб, под которым угадывалась легковая машина.

— Ты хорошо пел сегодня, — сказала Эштвен. Настроение ее было испорчено непостоянным «братцем».

Досаду нужно было на ком-то сорвать. Но сделать это надлежало тонко и эстетно — ноблес оближ. Виталик для этого плохо подходил: влюбленному идиоту плюнь в глаза — все божья роса.

— Мне нравится петь, — сказал Виталик, сделавший вид, что ничего не понял и не увидел. Эштвен, в свою очередь догадавшаяся, что Виталик только делает вид, не знала — возненавидеть ли его за это или отблагодарить.

Они шли по улице Адмирала Макарова. Тротуар был весь занесен, даже узкие колейки, протоптанные пешеходами, скрылись из виду.

— Ты всегда делаешь хорошо то, что тебе нравится, — произнесла она бесстрастно. Ей очень шла эта отстраненность, как и снежинки на ресницах. Именно так эльфы и разговаривают со смертными — с высоты своего пронзительного величия. Только с равными они хохочут, краснеют — становятся человечны.

Над феноменом эльфизма Виталик размышлял часами. Но так и не понял, откуда среди обычных людей появилось это странное племя «узколицых», похожих друг на друга, прекрасных, но чужих существ. Еще он не мог понять, как это самое пронзительное величие могло сочетаться со сварами, сценами мелочной ревности и пакостными интрижками.

— Мне нравится петь с тобой, — продолжал Виталик. Они с усилием проталкивались сквозь снегопад. А снег засыпал даже косые тени от фонарных столбов — только рваные края, загнутые кверху, торчали по обе стороны обочины.

— Мне иногда — знаешь? — даже жаль, что мы друг другу не подходим, — сказала Эштвен.

— Почему не подходим?

(Все ты лжешь, ничуть тебе не жаль...)

— Потому что я — капризная, самовлюбленная дрянь, — спокойно молвила Эштвен. Это вышло совсем ребячески, но она знала, что говорит правду, и ей эти слова казались страшными в своей простоте. Впрочем, по правилам игры они произносились в расчете на возражение.

(Ну и что?)

— А если все-таки подходим?

— О-о, как вы все упрямы...

(Кто это — «все»?)

— Я обезоружен. Будь на твоем месте другая, я бы знал, что мне делать, что и когда говорить... Я бы добился своего так или иначе... Но ты...

— Но я настолько чиста, что тебе не хочется осквернять меня своим коварством. Как это патетично!

«Да не тебя, дурочка ты набитая. Чувства своего мне не хочется осквернять», — чуть было не сказал вслух Виталик, но это был бы явный фол. Пришлось удержаться.

С минуту он помолчал, а потом рассердился:

— Стоит только сказать правду такой, как она есть, — и сразу слышишь: «Патетика!» Пафос им, видите ли, мешает. Да провалитесь вы все с вашей иронией чертовой, парадоксиками и остывшими расчетливыми шуточками!

Эштвен слушала его с удивлением.

А Виталика неудержимо несло дальше:

— Вы искренность возвели во грех, а сами утонули в умственных безделушках. Любую чудовищную ложь, любую несусветную чепуху, любую ахинею наглую я могу вывалить перед твоим дивным родственником, Алхимиком или этим звездным мудилой. Лишь бы только она была иронична, лишь бы была прохладна и упакована в какую-нибудь интеллектуальную оболочку, — и сожрут! Не поморщатся! Я тут давеча развлекался — разсуждалъ при Алхимике об одном человеке, которого раньше и в глаза не видел. Ну, обыкновенно: тут побранил, там похвалил, пара каламбурчиков опять же... Сплетню сочинил. Психоанализа подпушал... А сегодня слышу — этот болван Алхимик пересказывает мои слова, но уже от своего лица. А, каково?

— Тебе совсем не идет быть злым, — нетерпеливо сказала Эштвен. Тема была ей неинтересна.

— А кому это идет?

— Ну... некоторым женщинам. Амазонке, например.

— Амазонка не женщина, а сикуха.

— О-о, что я слышу?! Рыцарственный Виталик дурно отзывается о даме? О-ля-ля!

Тут они оба с облегчением посмеялись. Эштвен взяла его под руку и даже слегка прижалась. Отстраненность и натянутая «чуждость» все же остались, но Виталику было довольно и этого.

«Вот так-то простенько, милая моя, выиграть у тебя несколько очков, — меланхолично подумал Виталик. — Благодарнейшее дело — критиковать при женщине подружку, особенно если та, другая, — сильная и независимая особа».

— По-моему, вся загвоздка в том, что я — не эльф, — сказал Виталик. — Вот скажи, если бы при нашем знакомстве я бы назвался эльфом, у меня были бы шансы?

— Сначала — несомненно, — поразмыслив, отвечала Эштвен. — Но я быстро тебя раскусила бы. Эльфы, понимаешь ли, они... — Она нарисовала пальцами в метельном

воздухе нечто тонкое и острое. — Они, словом, другие. А у тебя физиономия боксера-неудачника, да и повадки, хм... Вот почему ты так странно одеваешься? Пиджаки, галстуки, шляпа эта дурацкая... Как-то это старомодно...

— Сдастся мне, средневековые плащи вышли из моды еще раньше, — напомнил Виталик.

— Вот видишь, ты не понимаешь. А эльф бы понял, что я имею в виду. Но и это — не главное. Ты — аккорд из целых, полных нот. Крепкий, чистый, но какой-то пустой. А эльф состоит из полутонов... Его гармония шире и мелодичнее. Ты не обижен? — равнодушно полюбопытствовала она.

— Да нет, что ты. Ты ведь не первая говоришь мне об этом.

— Ну вот, все-таки обиделся. Я не люблю чувствовать себя виноватой, имей в виду. Но я сказала правду. Эти самые полутона во мне — и есть то, что ты любишь, к чему стремишься. Не потому, что я какая-то особенно хорошая, а потому, что в тебе их нет.

— Я мучительно хочу, чтобы во мне были эти волшебные полутона, — вздохнул Виталик. — Чего я только не предпринимал. И крохотная, но все же надежда жива и теперь. А вдруг у меня получится?

— Если получится, я буду рядом, — пообещала Эштвен.

С ветки посыпался снег — ворона перелетела на другое дерево. Где-то вдали уютно урчал автомобильный мотор.

Снег под ногами почти не хрустел — был как пух. Они стояли уже у самого ее дома. Скамейка у подъезда, со снежным наростом, была похожа на детский гробик.

— Постоим минут пять, — сказала Эштвен.

— Спасибо, — отозвался Виталик.

— Знаешь, у тебя чудесные стихи. Неужели я достойна таких стихов?

— До тебя я никогда никому стихов не посвящал. У меня вообще много лирики, но ее героиня — плод моего воображения и больной чувственности.

Виталик чувствовал, что его окончательно понесло, но поделать ничего не мог. Не получалось. К тому же пресловутая больная чувственность навязывала его искренности ту крайнюю степень, при которой человек желает дойти до конца в «сердечной смуте».

— ...А ты существуешь на самом — надеюсь — деле, и стихи стали лучше. Они, конечно, не помогли мне стать эльфом, но мне было приятно их сочинять. Я люблю тебя.

«Сосед», горестно завывая, рвал на себе волосы, Виталик глуповато улыбался. Он так и не узнает, слава Богу, какие комментарии к его стихам отпускает Алхимик, как «дивный братец», паясничая, повторяет отдельные строфы и коверкает рифмы. И как сама Эштвен смеется вместе с ними.

Вообще — хорошо многого не знать.

Хорошо провожать по снежной Москве красивую девушку и не знать, что нераспустившийся еще бутон уже объеден червем, что заглох маленький сад, а витражное окно заросло ядовитым плющом. Как хорошо жить и не догадываться, что любовь — это состязание двух мошенников для забавы десятка подонков. Как это прекрасно — не знать в конечном итоге о смерти. О той, что предстоит, — мгновенной, и о той, что уже пришла, постепенной, которая тихо пожирает тебя, начиная с твоих слов и сновидений.

Эта смерть подхватывает на лету все, что выпадает из твоих уст и что перестает отражаться в твоих зрачках. Пытаясь вернуть пережитое однажды счастье, ты еще не знаешь, что оно мертво, — и в уголках твоих губ скапливается меньше горечи.

Эта страшная смерть пьет твои слезы, воруя их у тех, кому они были предназначены. Но когда ты перестаешь ее кормить, попадаешь на зубок к ее сестре — той, что мгновенна.

«Если это и есть взросление, — думал Виталик, — то мне лучше было бы умереть во младенчестве. Какие жуткие вещи начинаешь осмыслять именно тогда, когда не с кем поделиться...»

Он медленно брел домой.

Когда он проходил мимо станции метро, та была уже закрыта до утра. За мутным толстым стеклом, как в аквариуме, вяло шевелился милиционер. Виталик вспомнил, что ему надо бы позвонить Дикой Анастасии. Но у будки таксофона, вцепившись в нее обеими руками, стоял — седой и жуткий — старец с фигурой беременной женщины. Метель, силясь оторвать его и унести, только раздувала полы необъятного белого пальто. Взор старца был огненно желт, а по заснеженным плечам его разгуливал, слева направо и обратно, солидный дымчатый кот.

Виталик старца испугался и прошел мимо.

Тишина была кромешная, от нее болели глаза. Барахтаясь в пухлых сугробах, Виталик смотрел в небо и представлял, как огромная подушка распорола себе брюхо о штырь телебашни и извергает из себя обросшие перьями сны.

Ему бы стоило приглядеться повнимательнее — он бы увидел, как закругляются края небосклона, и понял бы, что теперь он сам — внутри стеклянного шара с метелью. Что кто-то с добрым лицом глядит сверху на то, как сказочной метелью заносит беспомощные одинокие следы на обочине.

На кухне Эварсель шевелила пальцами ног в тазу с горячей водой.

— Как прогулялась? — спросил Виталик.

— О, отлишно, — сказала Эварсель. — Я быстро убежала от этих идьётов. А потом до полушмерти испугаля какого-то шьтарика.

— Старик был с котом? — полюбопытствовал Виталик.

— О, да. С котом.

— Я его видел. Поздравляю — он до сих пор не очухался.

Эварсель удовлетворенно рассмеялась.

— А где все остальные? — спросил Виталик.

— Кто — где. А ну ихь к шерту. Идьёты. Подлей-ка мне кипьятку...

В сортир на подгибающихся ногах прошаркал человек в разрисованных джинсах. Он был утомлен.

— Ты провожаль Эшьтвен?

— Да. Проводил немного.

— Биэдный малшик. Оставиль бы ты ету затею. Кругом штолько дьевушек!

— Я отныне — платоник, — объявил Виталик. — Девушки теперь интересуют меня лишь с эстетической точки зрения. Кстати, какая-то сволочь пронюхала о том, что мы с тобой занимались сексом, и опубликовала этот пикантный фактик. Теперь это носится в воздухе.

— О, да. Это я рашьказала. Алхимику и еше кое-кому.

— Зачем? — Виталик поперхнулся чаем.

— Нужьно же им о чьем-то больтать. Тебье разве нье-приятно, што о тебье говорьят — он трахаль Эварсель?

— Трахать было гораздо приятнее, ты уж поверь.

Эварсель снова смеется.

В ней никогда не было ничего дурного, злого, как, впрочем, не было и доброго. Она состояла из сплошного любопытства, причем распространенного только на личные ощущения. Из любопытства Эварсель отдавалась мужчинам, из любопытства прыгала с парашютом, ходила босая по снегу или по углям. Бог знает, чего бы еще не сотворила она в поисках интересного, но строгая бабушка заставляла ее учиться.

Бесшумно, как лунатик, проходит Агасфер. Он задумчиво дергает запертую сортирную дверь и также задумчиво уходит восвояси.

Явление пятое

В комнате — идиллия. Между лежбищем и швейной машинкой, на полу, спит «дивный братец». Под его синим плащом спит обладательница круглых розовых пяток. На лежбище, как поверженный атлант, возлежит Алхимик. Угнетенно храпит, придавленная бревнами его ног, девушка — индейский вождь. Шура спит, укрывшись с головой. Агасфер спит, полуоткрыв рот. Бурнин спит между ними, перекрученный, как пружина. Оригинал Широевский спит перпендикулярно. А в самом углу, с блаженной улыбкой на устах, вкушает сон юный МакЛауд. В его руке зажат фанерный кинжал.

Модем поет, как цикада. Хозяин заснул, разметав волосы по клавиатуре.

И посреди этой идиллии дверь в Квартиру с грохотом распахивается.

В прихожей стоит женщина лет сорока в немарком тулупчике. Из-под платка, съехавшего набок, свешивается прядь тусклых волос.

Она бегло оглядела кухню и, не сказав ни слова, прошла в комнату. Спящие зашевелились. Женщина, не теряя целеустремленности, быстро подошла к спящему МакЛауду, отдавив Страннику нос. Широевский заголосил. Алхимик решил, что женщина ему снится, — он поднял ногу кверху и громко засмеялся по обыкновению.

Женщина встряхнула МакЛауда за плечо.

— Мама? ...ты приехала?.....из Киева? — ласково за

бормотал он.

По щеке его текла трогательная слюнка.

— Одягайся, сынку, — сказала женщина. — Пиедем до дому.

И блудный сын из клана МакЛаудов, смущенно улыбаясь, очень быстро оделся. Свой тяжелый рюкзак он выдернул из-под головы Странника.

— С ума сошли, что ли? — сказал Широевский, но на него не обратили внимания. Мама из Киева взвалила рюкзак на себя, и они вышли. Метель проглотила их без следа.

Виталик вытирал ноги Эварсель.

— Пойдем, — сказал он. — Там освободилось место. Можно немного поспать...

И снова воцарилась тишина. И в этой тишине падает с небес пропыленный занавес, и на площади вокруг сцены зажигаются фонари.

Действие четвертое

Явление первое

Гуляя с Шурой по Москве, направляясь по поручению Уны в прачечную или просто вынося мусор, Виталик замечал все более отчетливые признаки приближающейся весны.

Сначала это был теплый ветер. Он приносил с собой какие-то странные мысли и сеял в крови беспричинную веселость. Потом снежная перина под ногами намокла, сделалась тяжелой и грязной. Облепив безнадежно текущие сапоги, она хлюпала и пузырилась.

С артиллерийским грохотом рушились ледяные замки, подвешенные к карнизам кверху ногами. Водосточные трубы, поднатужась, выплевывали в ноги прохожим длинные гладкие снаряды, идеально круглые в сечении.

Шура приволок откуда-то целлофановый мешок, набитый ревитом, ундевитом и аскорбиновой кислотой.

— Есть горстями в приказном порядке, — произнес он. — Сугубо.

Обитатели Квартиры ели витамины вяло. Агасфер вообще их не ел. Он тискал отсыпанную порцию в грязненьком кулачке, а потом прятал маленькие желтые горошины под матрас.

Уна тоже предвидела наступление гриппа. Она препоручила Виталику владеть «единой» и следить за порядком, а сама уехала к кому-то погостить. Морозов мрачно помогал ей упаковывать вещи.

Виталик к тому времени уже пописывал для «Вечерки» настроенческие очерки в 200 строк. Очерки приносили ему тысяч восемьдесят в неделю. Вдали сверкала перспектива штатной работы и возможность накопить на новую обувь. Словом, жизнь перестала пугать.

Хозяин появлялся в Квартире набегами. Основное время он проводил у Венского, где и работал, сочиняя какие-то программы.

Квартира, как опустевший «Летучий Голландец», вошла в полосу штиля. Житейские шквалы не колебали ее остова. Такелаж безвольно обвис и перепутался, бессмысленные мачты торчали вкривь и вкось. Из гостей забегали лишь мимохожие фидошники.

Дивные шмыгали носами по своим домам, каждый — наедине со своей тайной. Виталик общался главным образом с Ложкиным.

Ложкин был «мыслящим вакуумом». Во всяком случае, так его охарактеризовал Хозяин.

— Я скажу тебе как дон Хуан дону Хуану, — рассуждал Ложкин на лестнице. — Перво-наперво нужно извлечь из себя своего внутреннего мертвеца — Сталина там, Брежнева, еще кого-нибудь...

— А ежели его нету? — поинтересовался Виталик.

— Ты уверен?

— Представь себе. Нету, и все. Следуя твоей теории, мне сначала нужно им обзавестись. Это морока!

— Да, — поразмыслив, соглашается Ложкин. — Это неконцептуально.

Антоша Ложкин Виталику нравился, и они скоро сделались приятелями. Болтать с ним было любопытно.

Мировоззрение «безупречного» с Пречистенки представляло собой салат из Кастанеды, Пелевина и дзен-анекдотов. Довольно банальный список ингредиентов, но — Тоша Ложкин претворял свои идеи в жизнь. И они у него даже работали. Правда, жил Тоша в мире настолько многомерном, что Виталик быстро от него уставал.

Ложкин не просто шел в гастроном за хлебом — он создавал намерение. Распить бутылку портвейна, не родив при этом парочку концепций, было немыслимо для него. В каждом прохожем Ложкин подозревал «спящего» или непрерывно индульгирующего человека. В его неизбывном стремлении свести окружающий мир в монолитную пустоту светилось что-то искреннее. После удушливого бытия «дивных» Ложкин воспринимался как глоток свежего воздуха. Он, не скрываясь, изучал быт и нравы Квартиры, с ленивым любопытством белого туриста в дальних колониях. Он изучал и Виталика. Виталику это было лестно.

Лишенный комплексов и нарочито терпимый, Ложкин, однако, не выносил «дивнюков». В нем пробуждалась ксенофобия.

— Вот уж где мертвецов-то в количестве, — говорил он.

— А если это — попытка обогатить духовный мир? — возражал Виталик.

— Допустим, устроить у себя внутри филиал вселенской помойки — значит обогатиться. Это, конечно, туфта, но допустим... Но ведь этот подход подразумевает также и некую работу, не так ли? Хотя бы сортировку всего этого хлама. Я же никакой работы не наблюдаю и делаю вывод: они занимаются ерундой. Лицемерят. Притворяются. Ты сам давеча много говорил об этом.

Приятели гуляли по раскисшим тропинкам Покровского-Стрешнева. Барахтаясь в бурой каше, потные от усердия лыжники бросали на них яростные взгляды. Лыжникам предстояло сдавать нормативы.

— Структура их общества такая же тухлая, как и у «взрослых людей», — продолжал Ложкин. — Только калибр другой. Нет, ты подумай: менестрелыпа А завидует менестрельше Б, потому что Б похвалила знатная тусовщица В. Попробуй сообщи им о том, что так же ведут себя скушные люди в галстуках, эти ненавистные и презренные «цивилы». Сообщи, а потом беги со всех ног: догонят — голову оторвут.

— Ты прав в частностях, но ведь есть и другие частности. Нельзя под одну гребенку равнять уродцев и творческие натуры.

— Все их творчество — индульгёж чистой воды. Попытка оправдаться. Это в лучшем случае, а в худшем — слишком привязано к гениталиям. Слыхал я вчера недурного менестреля на Эгладоре. Ну, песенки. Ну, неплохо. Даже забавно. Где-то даже концептуально. Но надо всем этим — огроменный павлиний хвост самца, готового к спариванию.

— У меня был знакомый, — медленно говорит Виталик, — который пытался отравить для меня соловьиное пение. Он вслух трактовал о том, что поющий соловей менее всего думает о двуногом восторженном слушателе без перьев. Для соловья петь — то же самое, что для кобеля писать на дерево. Таким образом они помечают территорию.

— Ну, и чем дело закончилось?

— В лучших традициях дзен я дал ему в ухо. Боюсь только, что сути дзен он не постиг...

— Я не ошибусь, предположив, что на заднем плане маячила какая-нибудь юбка?

Виталик промолчал. Он смотрел в небо — кто-то отпустил на волю лиловый воздушный шарик, и он весело поднимался навстречу гибели в голубой пустоте.

— Ты неисправим, — сказал Ложкин.

У следующей стайки лыжников на груди и на спине белели полотняные прямоугольники с трафаретными номерами. Спустя некоторое время Виталик увидел сидящего на пеньке физрука. Тот шевелил густыми, как у глухаря, бровями и смотрел на секундомер.

— ...Романтика — это хорошо. Даже здорово. Но пойми: все твои попытки осмыслить жизнь в этом ключе похожи на удаление гланд через анус. Можно наловчиться, конечно. Можно блестяще делать эту операцию всю жизнь. Но это смешно... Се редикюль.

Они вышли на берег Химкинского водохранилища. На потемневшем льду возле лунок упрямо мерзли рыбаки. В полынье тосковала утка с синей от холода головой.

— А по-моему, это трусость — так рассуждать, — сказал Виталик. — А ты — зайчишка-трусишка. Тебе подобные хорошо знают, как не надо... А как надо? Очень тебе не хочется быть похожим на дураков-родителей, на идиотов-однокурсников, на жлобов-соседей. Талантливое не-деяние, ха-ха. Пойди и утопись. И никаких больше внутренних мертвецов — только один, наружный. А сколько ошибок ты не совершишь, сколько всего не-сделаешь — просто дух захватывает. Лишний раз даже не покакаешь. Иди!

— Иди ты сам! Чего взъелся? Я, может быть, уже думал над этим.

— До чего додумался? — ехидно спрашивает Виталик.

Ложкин лепит снежок и бросает его в утку. Утка возмущенно бьет крыльями. Рыбаки — как изваяния.

— Какие сны в том смертном сне приснятся,

Когда покров земного чувства снят... — говорит Ложкин.

Виталик думает, что до такого пронзительного звучания Гамлета над обледенелым водохранилищем не допер бы ни Козинцев, ни Бергман, ни Дзефирелли.

— И потом, этот вариант всегда под рукой. — Ложкин лепит второй снежок. Он падает еще дальше первого. — А пока я недостаточно пуст. Туда не стоит тащить столько барахла.

— Хватит ерунду молоть. Дай-ка лучше денег в долг, — сказал Виталик.

— Не видать тебе просветления. Ты же не для себя просишь — по морде видно... Небось умная Уна сбежала с кассой, а тебе Агасфера нечем кормить? Делать тебе нечего. Плюнь ты на этих убогих. Берешь взаймы под свое имя деньги, кормишь тусню, а они об тебя ноги вытирают. Какая сложная форма мазохизма.

— Не твое дело, Тошка. Гони червонцы. Ты тоже на мне паразитируешь. Не физически, а концептуально...

— Держи полтинник. Концептуально...

Ложкину пора домой. Виталик идет провожать его до метро.

— Ты вот продвинутый весь из себя, а до левитации еще не дошел, — провоцирующе говорит Виталик.

— Я недостаточно глубоко изучил этот вопрос. А что?

— Да так. Есть идейка, — скучным голосом сказал Виталик.

— Ну-ка, ну-ка, давай...

— В сущности просто. Как ты думаешь, по чему ты идешь?

— То есть? — задумывается Ложкин. — По снегу. По асфальту. По земной поверхности.

— Вот-вот, все так думают. По поверхности... А на самом деле мы ходим по дну. Земля — это небесное дно. Шельф со сложным рельефом. Поверхность — там, — Виталик указал в небо. Шарик уже исчез. — Нужно не взлетать, а всплывать. Ты плавать умеешь? Я — нет. А то давно бы уже всплыл.

Ложкин идет, потрясенный.

На станции метро Ложкин пытается пройти в неисправный турникет. Тусклый пластиковый жетон выпадает через окошко возврата. Раз, другой, третий...

— Ложкин, сколько раз говорить надо: все турникеты — в голове, — рявкает Виталик.

— И в самом деле, чего это я, — смущенно говорит Ложкин и перепрыгивает через турникет. Рассеянно машет рукой, становится на рифленый язык эскалатора и исчезает в светлом зеве метрополитена.

— Метрополия — это местность, соединенная ветками метро, — говорит зачем-то Виталик и идет в магазин за продуктами.

Теперь ему и самому кажется, что он — водолаз, обреченный всю жизнь идти по дну и знать, что на поверхности остался брошенный дом, свет и тепло. А здесь — бородатые скелеты кораблей и склизкие щупальца гадов. Уродливые рыбы мертво фосфоресцируют... Какие сокровища, какие жемчуга можно тут отыскать? И кому они могут понадобиться там, наверху? Еще одна загадка, мон ами.

Явление второе

На кухне в окоченевшей позе восседает Крученов. От длительного сидения за рулем он похож на пластмассового летчика, прилагаемого к авиамодели. Еще он похож на памятник Гагарину, когда стоит, — ноги чуть согнуты в коленях, руки откинуты назад, словно для прыжка.

Крученов владеет собственным автопарком. У него есть старенький мопед, довоенный мотоцикл, «горбатый» «Запорожец», «Запорожец» «ушастый», 412-й «Москвич», грузовичок с отваливающимся кузовом и «Икарус». Вся эта техника приобретена на свалках. Эти почтенные инвалиды — честные трудяги, такие же, как и сам Крученов. Они живут у Крученова во дворе, как в приюте для убогих. Когда Слава Крученов оглаживает твердой ладонью их облупленные бока, инвалиды браво подтягивают отвисшие днища и выражают желание послужить изо всех своих изрядно потрепанных лошадиных сил.

Летом Крученов развозит «дивных» по лесам, где те играют в свои странные игры. Живы, живы еще легенды о призрачном автобусе со странным маршрутом «Карабаново — Кринн», который смущал умы подмосковных диковатых жителей.

Крученов тоже влюблен в Эштвен. Посему у них с Виталиком странные взаимоотношения. Равнонеудачливые соперники, они опасались друг друга и переполнялись взаимным сочувствием.

— Будешь есть? — спросил Виталик.

— Угу. А где все?

— Разбежались.

Виталик готовит обед. Дежурное блюдо — рис по-индийски.

РИС ПО-ИНДИЙСКИ

В котелке обжаривается фарш, потом лук — до легкого потемнения. Затем туда же — рис. Стакан крупы на едока. Подержать в кипящем масле несколько минут. Залить кипятком из расчета: стакан риса на три стакана воды. Закрыть крышкой — и на ма-маленький огонь. Через двадцать минут готово.

— У Эштвен с Уной концерт в университете. Через неделю, — сообщает Крученов. Он клюет носом. Глаза у него красны узорными прожилками.

— Я нужен?

— Ну да. Я потому и говорю, — поясняет Крученов угрюмо.

«Не переживай, — хочет сказать Виталик. — Что с того, что я пою вместе с ней? Меня она так же мелко видит, как и тебя. Голос у тебя, как из бочки, и слуха нет, но дело ведь не в этом. Ты, как и я, тоже не эльф. Эльфы не водят автобусов...»

Крученов ковырнул дымящийся рис вилкою, мотнул головой и... уснул. Спать сидя ему было не впервой — он работал экспедитором сразу в нескольких фирмах и полжизни проводил в разъездах.

Виталик, подумав немного, принес из комнаты плед и накрыл спящего.

...В подъезде возобладают запахи сырые, тяжелые. За окном — как и было обещано Наденькой — метель, хотя на самом деле ее нет. И сквозь эту метель тихо дрейфует Квартира в ленивом течении, раздвигая бортами весеннюю грязь, зыбкую и гриппозную. Прямо по курсу — смутные очертания далеких земель... И волшебное слово «ХУИО» — пылающие буквы пророчества, украшающие иллюминатор.

Человек в костюме программиста. Городская романтика так или иначе связана с ненастьем. Моросящий дождик в конце недели, когда люди спешат с работы навстречу выходному уюту, и ты стоишь на автобусной остановке и вдыхаешь запах мокрых зонтов и машинного выхлопа...

Женщина без костюма. Или босоногие девушки, бегущие под проливным ливнем, безумно счастливые, а потоки по обочинам влекут сиреневые лепестки, и живая изгородь с вкраплениями жасминовых кустов курчавится от влаги, и асфальт под ногами чист и темен, как грозовое небо...Человек в костюме ответственного работника. Или вьюга, захватившая тебя где-нибудь в Останкино, и ты идешь с апельсинами в авоське, а у встречных прохожих такой безмятежный вид, словно наконец они нашли друг друга после долгих мучительных поисков, где он потерял ее имя, а она забыла цвет его глаз, но вьюга, похоронив обглоданный праздниками елочный остов с обрывками золотой фольги, свела их обоих у заснеженного домика для лебедей, где в стороне на льду светится апельсиновая кожура, и можно дыханием согревать тонкие пальцы, уронив в снег маленькую перчатку...

1-й интеллектуал. Ну понесло, ну понесло... А как насчет гололеда на Сухаревке в час пик? Тоже романтика.

Человек в трико. Явление третье.

Явление третье

Михаил Юрьевич Лермонтов в своем очерке «Кавказец» попытался выразить менталитет «человека в бурке». Демонического поручика восхищал образ отставного бывалого вояки, не расстающегося со своими привычками «на гражданке». Такой человек, что называется «знающий жизнь», служит источником разного рода баек и носителем некой натуральной мужской крутизны, перемежающейся странной сентиментальностью. Такое сочетание равно покоряло впечатлительных юношей и восторженных барышень.

Теперь бурок не носят. А жаль — бурка гораздо эстетичнее камуфляжной «зеленки». Все прочие составляющие «кавказца» дожили до наших дней без существенных изменений. К ним относятся: Кавказ, «злой чечен», погибший товарищ («и билося сердце в груди не одно... когда хоронили мы друга»), утерянная в допризывном отрочестве девушка («соседка есть у них одна...»), а также пылкое сердце под толстой армейской шинелью и некая «таинственная повесть», о которой напрямую не говорят, а лишь издали жгуче намекают.

Имеют место быть и невинные развлечения: напиться в день ВДВ и отлупить чурку или волосатого пацифиста. Чувство превосходства, связанное с сакральным «знанием», открывшимся в определенный «момент истины», порождает легкое презрение к «штафиркам» вообще... И поверх этого всего — густой флер мрачнейшей романтики и слезливой чувствительности.

По части чувствительности эти суровые мужчины стоят на втором месте — сразу после старых уголовников. Основной ее мотив:

Как в ночи звезды падучий пламень, Не нужен в мире я...

Или: «Вам не понять». Или: «Давно отверженный блуждал в пустыне мира без приюта».

Очень хочется приюта. Очень хочется преклонить покрытую боевыми шрамами голову на чью-нибудь понимающую грудь...

Москва описываемого времени кишела молодыми людьми в камуфляже. Сколько из них на самом деле побывало в «горячих точках» — одному Богу известно. Но все они, словно сошедшие с конвейера, обладали общими особенностями. Во-первых, они умели открывать консервы складными ножами, во вторых, после второй стопки становились угрожающе патетичны.

Отвергающие мирный быт, люди в камуфляже работали в охране, в МЧС или занимались спелеологией. Были среди них и «диггеры» — обитатели московских катакомб. И всякие другие экстремалы тоже были.

Типичным образцом этого биологического вида являлся Петя Пятачок. Он был первым молодым человеком Эварсель и большим приятелем Уны. «Если б ты только видел, ка-акая у него елда!» — говорила Уна, заводя глаза.

Виталика мало интересовала Пятачкова елда; кроме того, люди с милитаризованным сознанием его удручали. Но Петя сам по себе был парнем неплохим. Эварсель привела его к «толкиенутым», и Пятачок среди них адаптировался. Наблюдать, как он спорит с воином «Черной гвардии», было сплошным удовольствием. Кроме того, Петя проявлял любопытство:

— Мне интересно знать, как живет нынешняя молодежь... Я не верю, что все так плохо, как говорят ТАМ... (Имеется в виду — там, где гремят разрывы, свистят коварные черкесские пули и выскакивают из-под ног прыгающие мины.) Так вот, ТАМ уверены, что вы все здесь — жалкие слизняки, которых по возвращении следует давить на каждом углу. Но я вижу, что это не так. Вы — такие же, как и МЫ. Может быть, МЫ, в отличие от вас, кое-что поняли... Вам, впрочем, лучше ЭТОГО не понимать...

Так говорил Петя Пятачок Виталику во время их первой беседы. Они курили на лестнице, и тени от снежинок застревали в усах героического Пети, и глаза его чернели, не отражая фонарного огонька, и синий сумрак лежал на пятнистых плечах, как самая настоящая бурка. Он вообще делался похож на поручика Михал-Юрьича, да так, что Виталик внутренне качал головой и бормотал: «Чорт его знает...»

Виталик ожидал очередного появления Настеньки, когда из хлюпающих объятий города выплыл Петя Пятачок. Сегодня к таинственному его флеру примешивался какой-то серенький оттенок реальной беды.

Пятачок залетел на огонек, потому что ему очень не хочется ехать домой. Живет он где-то в Химках, но проблема не в расстоянии. Петя бродит по Квартире слегка рассеянный. Что-то случилось.

— Сегодня у нас пусто. Можешь здесь переночевать, — говорит Виталик.

Пятачок держит себя в руках, и только дрожащий ус выдает его волнение. Наконец он не выдерживает.

— У меня, хм, неприятности... — роняет он. — ...С милицией...

— Прибил кого-нибудь? — небрежно спрашивает Виталик.

— Нет пока... но они, похоже, думают по-другому.

— Да в чем дело-то?

Пятачок подкручивает дергающий ус и, крякнув, повествует:

— Спустился я, значит, неделю назад в «систему». Нашу, Химкинскую. И у шахты восьмого коллектора, в районе люка номер четыре, обнаружил труп мужчины. Приблизительно 28-30 лет, рост 182, обувь — 44-й. Обувь я особенно рассмотрел — его ноги в проходе торчали... Рубчатая такая подошва... В брюшной полости — два проникающих ножевых ранения. На лбу — кровоподтек. На нижней челюсти с левой стороны — обширная гематома. Документы, деньги и ценности — отсутствуют.

— Ну а ты-то тут при чем?

— Да я, дурак, сам в милицию пришел. Они меня три дня как свидетеля мурыжили. Чувствую — подозревают... козлы! Там, видите ли, ничьих следов, кроме моих, нет. Да и весь город знает, что я по «системам» — первый спец. Вот и кажется, что меня сегодня брать будут.

— Да ну, ерунда. Давно бы взяли, если бы хотели.

— Ты не понимаешь. Не любят они меня, — с горькой усмешкой произносит Пятачок. — Чувствуют, что я их не боюсь, — и не любят.

— Ну оставайся, ночуй. Хоть совсем поселись,— предложил Виталик.

Петя сумрачно клонит голову.

— Позорно это как-то... Я думаю, шлепнут они меня. За сопротивление...

Виталику уже ясно, что Пятачок просто психует и при этом как-то трогательно ждет помощи. У него созревает решение.

— Знаешь, — говорит он, — поеду я с тобой. Я, в конце концов, представитель прессы. Убивать нас обоих — слишком много мороки. А так они и тебя не пристрелят. А мы с тобой винца возьмем, на кухоньке посидим, за жизнь побеседуем.

В произошедшее с Пятачком Виталик не очень верил. Деловитость, достоверность и обстоятельность рассказа несколько его смущали. Да и, потом, самый отпетый «серый гусь» не будет переть на рожон. Позорно там или не позорно, «эстремал» уйдет в такой ситуации куда-нибудь в подполье — и будет тысячу раз прав.

Но Виталик знал также и то, какие причудливые формы принимает иногда одиночество. «Кроме того, у меня сегодня меланхолия, и скандал, который Настенька обязательно закатит, мне противопоказан», — подумалось ему.

Пятачок как-то тяжко кивнул головой, и они стали собираться.

— Я еду к Петру, у него и заночую, — объявил Виталик Агасферу.

Агасфер сидел на лежбище по-турецки и глядел на просвет сквозь собственную фланелевую фуфайку. На слова Виталика он не среагировал.

Человек в трико. В этом месте я должен кое-что объяснить почтенной публике. Несмотря на то что место действия переносится почти на тридцать километров, действие по-прежнему четвертое. В данном случае автор просто расширяет место действия. Если ему понадобится — он волен расширить его до метагалактики, и это не будет нарушением законов драматургии.

Явление четвертое

Подпрыгивая в хвосте автобуса, Виталик не без улыбки воображал, какая физиономия будет у Настеньки, когда она обнаружит его отсутствие. За последнее время наш герой подустал и отчаялся чем-либо помочь Дикой Женщине. Необходимость терпеть ее выходки превратилась в нудную обязанность. Следовало бы послать ее к черту, но Виталик не решался. Он был трус и к тому же очень не хотел признавать свое поражение. «Я не делаю этого из человеколюбивых побуждений, — думал он. — Кто-то же должен защищать от нее окружающих».

Квартира Пети была образцовой с точки зрения любого спартанца. Две комнаты и кухня были обставлены лаконично: лежак, тумбочка, холодильник, стол и два стула. В прихожей с вешалки стыдливо свисал штатский костюм приличного серого цвета. На полу под ним лежала толстая и длинная грязно-синяя торпеда. Только присмотревшись, Виталик сообразил, что это баллон для газосварки, очевидно — наследие недавнего ремонта.

На стене, распятая кнопками, желтела тусклая фотография — Петя с автоматом на фоне дремлющего вертолета.

— Это я... в одном месте, — сообщил Пятачок.

Виталик не стал уточнять, в каком именно. Такое фото могло быть снято и в Гудауте, и в Дубоссарах, и на аэродроме Тушино. Петя открывал бутылки и взрезал складным ножом банки с сайрой, шпротами и частиком мелким. Консервы тотчас остро запахли.

Петя давно успокоился. Приступ неврастении, кажется, прошел.

— У меня с посудой неважно, — предупредил он. — Вот, возьми... — И протянул Виталику латунный стакан — крышку от фляги. — Хорошая вещь. Эту флягу я раздобыл еще в... словом, давно. А я из горла буду.

Они чокнулись. Глаза Пятачка ласково запотели.

— Ты понимаешь, — молвил он задумчиво, — в этой Химкинской системе вечно творится какая-то чертовщина. Говорят, время там течет вспять... Мертвец этот — его, наверное, даже еще не убили...

— Что это у тебя на столе? — спросил Виталик, рассматривая нечто металлическое, с рычажком, скользкое от смазки.

— Деталь от винтовки М-16, США, — отвечал Петя, загарпунив лезвием ножа верткую шпротину.

— А где остальное? Под кроватью?

— В разных местах. Эту винтовку поделили между собой пятнадцать человек. Когда придет время и мы соединимся вместе, у нас будет оружие.

Виталик попытался вообразить этот странный и торжественный обряд: пятнадцать избранных, повинуясь ЗОВУ, собираются на кухне у Пятачка, и по мере их прибывания буквально из ничего вырастает на «дачном» облезлом столике влажно блестящая красавица-винтовка...

Петя сбегал в комнату и принес на ходу оживающую ручную рацию.

— Ух ты! — сказал Виталик.

— Это что! У меня в тумбочке — целая станция. И выход в частоту для общения. И куча других частот — таксисты там, «скорая помощь»... Это что-то вроде «Фидо», только в эфире. Эту станцию я привез из... в общем, она очень мощная. Я тут как-то ее к батарее отопления подсоединил — вот антенна так антенна! Жаль, соседи разбушевались — у них телевизоры перегорели.

Рация шипела и булькала. Петя нашел какую-то кнопку и заговорил:

— Зеленый, Зеленый, ты здесь? Это Кабан, это Кабан...

— Здесь я, — раздался чей-то крепкий бас в сопровождении гула и щелканья. — Рад слышать тебя.

— Рад слышать тебя, — отозвался Пятачок.

— Кто это у тебя там чавкает? Опять бабу привел? — осведомился бас.

— Нет, это у меня один журналист. Ну, насчет того случая.

— Это ты правильно. Это ты молодец. Вино трескаете?

— Помаленьку. — Петя, сияя, посмотрел на Виталика.

— Ну, трескайте. В случае чего — я с девяти часов на частоте один и восемь.

— Один и восемь. Принял. До связи.

— Кх-экх, — отзвучало в эфире, и Зеленый покинул кухню.

В этот момент в дверь позвонили.

Мрачно улыбаясь, Петя отворил. В светлом дверном проеме щерила зубы Анастасия.

— Где Виталик? Где он? — верещал знакомый голос.

Пятачок удивленно застыл.

— Лучше бы это была милиция, — не удержался Виталик.

— Какая еще... на... милиция!

Петя переборол столбняк. Он галантно предложил Дикой Женщине войти и вытряхнул ее из дубленки.

— Ну ты прохвост! — шипела Настя, наступив на кучку строительного мусора.

— Как ты меня нашла?

— Агасфер сказал, что ты уехал к Пете. А сонный человек на кухне объяснил, как сюда добраться. Ну я тебя сейчас...

— Спокойно, — произнес Пятачок. С Анастасией он был знаком, но не близко. Во всяком случае, он ее не боялся. — Спокойно. Виталик здесь для того, чтобы мне помочь. С минуты на минуту тут будет милиция. Меня должны арестовать. А Виталик нужен, чтобы отследить их противоправные действия.

— Ненавижу ментов! — немедленно сообщила Настя. Уперев руки в боки, она прошла на кухню. — Все менты — сволочи. Я в одном троллейбусе с ментом не поеду — вонь от него что от козла!

Она оглядела обстановочку. Потом схватила бутылку и сделала огромных четыре глотка.

— Все мужики — козлы, — проговорила она уже более сдержанно. — А ты герой, значит. Ну-ну. Сбежал от меня...

Виталик приблизился к ней. Настя прижалась к нему и сказала:

— Мяу.

Виталика передернуло. В последнее время это «мяу» вызывало у него какое-то гнусное щекотание под мышкой. Когда Анастасия говорила «мяу», от нее пахло кошкой.

— Непослушный мальчик очень передо мною виноват, — мурлыкая, сказала Дикая Женщина. — Гадкий мальчик отведет меня в постельку и хоро-ошенечко удовлетворит.

Она утащила его в комнату и усадила на лежак, освобождаясь от тесного свитера, как будто линяла.

Пятачок невозмутимо наблюдал.

— Мы тут... того... — промямлил Виталик.

— Ты если хочешь — присоединяйся, — пригласила Настя.

Пятачок покачал головой.

— Не в настроении я, — сказал он. — Вы, кстати, тоже тут не очень. Когда они начнут в дверь ломиться — бегите в ванную. Туда взрыв не достанет...

— Какой это еще взрыв? — подпрыгнула Анастасия.

— Они могут через дверь стрелять, а у меня в прихожей — баллон с кислородом. Непременно рванет. Так что вы рты раскрытыми держите.

— Зачем это? — Настя сглотнула.

— Чтобы перепонки не вылетели. Барабанные. — И Петя ушел на кухню.

— У-у-у,— сказала Настя.

Виталику никогда еще не было так скверно с женщиной. От волнения Анастасия изнутри вся высохла и корябала его, как наждаком. Она прислушивалась, замирая, к каждому шороху. А потом, спохватившись, имитировала страсть при помощи зловещих скрипучих гортанных звуков.

«Как птеродактиль, честное слово», — подумал Виталик.

Белье на лежаке было сырое и тяжелое, пахнущее одинокой тоской. Между постелью и стеной, на новом, еще липковатом паркете, стояла банка из-под майонеза, полная окурков. Один из них был нагло украшен следами помады. Виталик старался не смотреть Насте в рот, чтобы не видеть ее страшных зеленоватых зубов, словно покрытых водорослями.

Наконец она насытилась. Или притворилась — сейчас это Виталика не волновало абсолютно. Он лежал на жесткой подушке, и ему представлялись женщины, любившие Пятачка на этом суровом ложе. Полные тайны, они обнимали израненную петину душу тонкими руками. Загадочно улыбаясь, курили и смотрели в окно на бодрые огоньки химкинских новостроек. А потом растворялись...

Настя оделась и ушла на кухню.

Пятачок трепался по рации с каким-то Оборотнем. Настя обнаружила пустую сигаретную пачку.

— У вас что, и сигарет нет? — спросила она.

— Кончились, — сказал Виталик, подтянувшийся следом.

Настя допивала вино.

— И вино кончается, — пробормотал Виталик.

— Ну так сделайте что-нибудь, мужчины. Я, что ли, побегу за вином?

— Мы сходим за вином, — бодро согласился Петя. Он сунул рацию за пояс джинсов. — И за куревом. Что предпочитаешь?

— «Мальборо лайте». Но я одна тут не останусь...

Пятачок поманил ее в комнату:

— Ты будешь не одна. Видишь — это станция. Она настроена на мою частоту. Нажимаешь вот эту кнопку, говоришь — и мы тебе ответим. Только, когда мы говорим, ты должна кнопку отпустить. В конце фразы нужно говорить «Прием!» — это значит, что ты сказала, а теперь слушаешь.

— Как это? — изумилась Настя. Ей и в голову не приходило, что можно говорить, не перебивая собеседника.

— Ну в общем — слушай. К двери не подходи — только после того, как я скажу, что мы пришли. Ясно?

— Я-асно, — прошептала Дикая Женщина. Глаза у нее были размером с блюдце.

Виталик и Петя вышли.

Легкий морозец сковал плавающее крошево, и под ногами уже не чавкало, а хрустело. От вина у Виталика ломило висок. Пятачок странно шевелил губой. Где-то вдали призывно мерцала палатка.

— Какая, однако, сволочная баба, — сказал Петя. Он хотел сказать покрепче, но проявил по отношению к Виталику неожиданную деликатность. — Пришла, кайф сломала, вино выжрала... Почему она с тобой так обращается?

— От неуверенности в себе, — ответил Виталик.

— Вишь, чертова баба... Да она тебя заездит совсем.

— Не заездит. У нес муж есть.

— Вот те на! Муж в армии небось?

— Нет. Он дома сейчас сидит. Курсовик ей пишет.

— Тю! — Пятачок развел руками. — Бывает же...

— Да уж, бывает, — сказал Виталик.

Они купили сигареты и долго выбирали вино. Продавец злобно посматривал на них сквозь свою амбразуру. Сбоку от него угадывался женский загривок.

— «Хванчкара» производства Молдавии... Нет, это хуже, чем «ТТ» китайской сборки, — говорил Петя.

— А может, «Три семерки»? — предложил Виталик.

— Это блевантин. А каберне дороговато.

— Я добавлю. Давай.

Они считали деньги. Виталик слегка озяб.

— Почему вы расстались с Эварсель? — спросил он на обратном пути.

— А ты как думаешь?

— Ну, не знаю. — Виталик и впрямь не знал.

— Запросики у нее... Ну, прочел я Толкиена, даже на игру съездил, — рассказывал Петя, вдруг разволновавшись. — Ничего, понравилось. Я там в одиночку города брал...

Виталик засмеялся.

— Натурально, в одиночку. Дальше — в театры ходили. Если там балет — я ничего. Мне нравится. Жизель, Чиполлино... Танец с саблями — здорово! Ну, Чехов Антон Палыч — три сестрицы, офицеры там такие, знаешь? Я смотрю с удовольствием. Красиво. А потом пришли как-то в театр, а там — голые мужики с кастрюлями танцуют, и тетка какая-то с абажуром на голове... Еще какой-то рычал все время. Я и заснул.

Виталик роняет сигарету в снег.

— А Эварсель мне потом и говорит: «Мне, мол, за тебя стыдно». Ну, я и думаю: зачем тогда?.. — Петя совершенно не сердится, но глаза его блистают зарницами. О бурка, где ты...

— Поэт еще к ней ходил. То, что он наркоман и педераст, еще куда ни шло. Говорят, теперь без этого в мире искусства никуда. Но он стихи читает, только надев на лицо дамский чулок. Я и говорю: «Может, и мне чулок надеть? Ты скажи!» Она в слезы. Я и ушел. Такая вот сага.

— Грустно все это, — подытожил Виталик.

— Да не особо. Всякому свое место. Меня, брат, такие женщины любили...

Уже в подъезде Пятачка вдруг озаряет. Он вынимает рацию из-за пояса и знаками просит Виталика помолчать. Они поднимаются на площадку выше, чем нужно.

— Сейчас будет цирк, — обещает Петя.

Виталик осознает, что вот-вот произойдет нечто очень смешное, но не очень правильное, какое-то злое шалопай-ство. Но противиться он не может — угол души, где обреталась Настенька, весь объизвествился, стал похож на пещеру, со сквозняком и летучими мышами. Виталик узко открывает рот, и оттуда вылетает тихонький собачий смешок.

Петя сверкает очами и набирает воздуху. Потом...

Потом он делает зверское лицо и, нажав кнопку, произносит чужим пасмурным голосом:

— Группа захвата! Готовность номер один. Повторяю: номер один! По сигналу ломайте дверь. По сигналу! Оружие не применять. В квартире посторонние. Повторяю посторонние!

Виталик, не в силах сдержаться, фыркает.

После трех секунд оглушительной тишины в уши врезается пронзительный вопль:

— Не стреляйте!

Дверь в квартиру ходит ходуном. Слышны скрежещущие звуки, словно кто-то рвет замок стальными копями.

...Дикая Женщина Анастасия, путаясь в рукавах дубленки и завывая, выскакивает из петиной квартиры и устремляется вниз. Где-то на втором этаже, где выбита лампочка, ей что-то мерещится. Она испускает крик птеродактиля и поддает ходу. С улицы долго доносятся ее удаляющиеся хрусткие шаги.

— Она еще успеет на автобус, — говорит Петя, смотря на часы.

Они вошли в квартиру. На полу в прихожей виднеется небольшая лужица подозрительного свойства. В центре лужицы — след левого женского сапога.

— Размер — тридцать семь. Каблук стоптан внутрь. Обувь производства Беларусь — предположительно, — сказал Пятачок тоном эксперта.

— Похоже на то, — согласился с ним Виталик.

Явление пятое

Виталик ощущал себя странно. Гремучая смесь из угрызений совести и злорадства ударяла в голову, подобно «Вдове Клико».

В дверь опять звонили.

— Неужели вернулась? — поразился Пятачок.

Но на пороге стоял тучный мужчина в сером пуховике.

— Зеленый! Рад тебя видеть! —обрадовался Петя.

— Рад тебя видеть, — угрюмо отвечал Зеленый. — Я тут принес...

И он вынул из обширных карманов две бутылки молдавской «Хванчкары».

В седьмом часу утра, оставив Пятачка и Зеленого грезить на лежаке о несбыточном, Виталик поехал домой.

— Я так естественно и просто думаю — «домой», — говорил он себе, — это рефлекс, привычка или лицемерие?

В горле першило от скверного вина.

«Какой разный вкус у бессонных ночей!» — думал Виталик.

В палатке у остановки он купил сигарет. Деньги кончались — скверно...

Итак, даже повисая в пустоте, человек осваивается и, мысленно огородив вокруг себя пространство, начинает считать его домом. Вокруг, как в барокамере с невесомостью, повисают его вещи, его друзья и какая-нибудь женщина... В темном Ничто качается кадка с фикусом, стереомагнитофон. На шнуре, воткнутом вилкой в пустоту, как на привязи, маячит стиральная машина. Раскрытая книга корешком вверх кружится кондором над головой. Грифы клюют падаль, мон ами...

Отогнав от себя наваждение, Виталик пялится на девушку, сидящую под козырьком остановки. Девушка сладко зевает. Несмотря на кусачий утренний холод, ее пальтишко расстегнуто — виден розовый пушистый свитерок.

Мысли девушки просты и незатейливы — пар из ее рта приобретает очертания чашки, а в чашке — слабенький сладенький кофе с молоком...

«Живут же девушки, без тайн и вывертов — а какая бездна обаяния!» — подумал Виталик невесело.

Девушка, как-то лениво спохватившись, вдруг запустила лапку без перчатки в тесный кармашек джинсов. Покопавшись там пальчиками, она извлекла крохотный нательный крестик на снурке. Одела его и расположила под горловиной свитера. Судя по длине снурка, распятие повисло как раз между грудями.

Девушка зевнула в кулачок и встала со скамейки. Подъехал автобус.

В желтом его брюхе было пустынно. В дальнем конце салона, как в тоннеле, сидел рабочий со «Спортивными новостями» в кулаке. Автобус тронулся.

Придорожные фонари были янтарно-желты, светофоры горели бразильскими изумрудами. Автомобили имели заспанный вид.

— ...приглашает на работу'... и девушек. Предоставляется спецодежда... и на должность кондуктора с окладом... бесплатное обучение... льготы на проезд... — читал Виталик прыгающее объявление. На нем был нарисован румяный парень с бляхой на груди.

— Эх-шш-сш-шш. Следующая остановка — пшш-эхшш-ссш, — сказал водитель.

Названия остановок неважны. Они — только точки в неизвестности. Главное — дорога, движение. Двухсторонняя полоса размеченного асфальта, с огнями, машинами, гололедом... Остальное — фикция. Опытный водитель это знает и пытается научить этой мудрости своих утренних пассажиров.

Девушка дремала, прислонившись виском к стеклу. Виталик сам любил сидеть именно так, ощущая височной костью тихую вибрацию окна, от нее приятно щекотало внутреннюю сторону глаз...

«Спросил меня голос в пустыне дикой: много в море растет земляники?» —

было написано синим фломастером на стене между двумя окнами. Почерк был детский — крупный и круглый.

Подобные надписи Виталик встречал в транспорте часто. Они попадались и в метро, и в автобусах, в трамваях и даже в электричках. Иногда это были стишки, иногда — цитаты из книг и мультфильмов.

Поговаривали, что их оставляет повсюду немой безобидный идиот. Виталик представил, как человек со вздутым лбом и отвисшей нижней губой, выпучив добрые коровьи глаза, вынимает из кармана синий фломастер и, сопя от усердия, пишет про трех мудрецов в одном тазу...

«Как я тебя понимаю, дружище», — сказал он про себя.

Виталик стянул зубами с правой руки перчатку и принялся рисовать на затуманенном стекле. Он рисовал виньетки из цветов и листьев, эльфийские руны, карикатуры на Бурнина и Морозова. Перейдя к другому окну, он рисовал птиц и крылатого змея.

Автобус ехал себе и ехал.

«При желании я вообще могу отсюда не выходить, — подумал он. — Я познакомлюсь с девушкой, подружусь с рабочим, мы будем рассказывать друг другу всякие притчи, втроем составим человечество в этом длинном автобусе — всегда нужен кто-нибудь третий. А за рулем кто-то в белых одеждах, мудрый и надежный, как Господь Бог...»

Виталик рассмеялся. Он заметил, что снаружи пошел снег. Тогда он написал на дрожащем стекле слово ХУИО и, прижавшись к холодной тверди лбом, закрыл глаза.

Когда он их открыл, то находился в подъезде. За окном в темноте плясала метель-метелица. Был вечер следующего дня.

Публика настроена лирически. 1-й интеллектуал всхлипывает. Человек в костюме писателя, морщась, делает пометки в блокноте.

Женщина без костюма. Мне жаль, что этот симпатичный юноша, словно подопытный мышонок, обречен скитаться по замкнутому кругу.

Женщина в костюме деловой женщины. Может быть, в финале его как-нибудь гуманно и безболезненно умертвят? Я согласна на все, кроме пролития крови...

Человек в трико. Глядя на иных зрителей, я думаю: какой фантастический мерзавец вышел бы из Германна, если б чертова старуха не надула его с тремя картами. Какой великолепный Фамусов получился бы из Чацкого, если б его не прогнали, а устроили бы на хорошее место. Но это я так, к слову.

Действие шестое

Явление первое

Как получилось, что в тот день по московским катакомбам слонялась уйма народу, не знает никто.

Идея праздновать там день рождения принадлежала Ложкину. Он пригласил Виталика, Морозова и Уну. Должны были прийти еще какие-то его друзья и знакомцы, но своры дивнюков он уж точно не ожидал.

— Откуда они взялись? — недоумевал Ложкин. Они шли с Виталиком во главе бесконечной колонны. Кишка тоннеля загибалась влево.

— Как откуда? — Виталик водит зеленоватым кружком фонаря по сводчатому потолку. — Уна сказала Эштвен, Эштвен сказала «братцу», Авраам сказала Исааку...

— Через двести метров — «шкурник», — сообщил Ложкин громко. Морозов где-то в темноте чертыхнулся.

Опускаясь сюда, Виталик ожидал прежде всего запаха. Гнусной вонищи и спертой метановой духоты. Но воняло только на первых ярусах, где протекали «речки-говнотечки». Глубже воздух был чист, только несколько сыроват.

И вообще, чем глубже они опускались, тем становилось приятнее идти. Со стен исчезли свастики, надписи «Sepultura», «Black sabbat» и «Виктор Цой жив!». Коридоры оставались строгими и напоминали собой лабиринт внутри какого-нибудь ответственного учреждения. В укромном закутке Виталик обнаружил даже солидный конторский стол. На потрескавшейся его площади чернильница возвышалась, как собор.

— Смотри-ка, книга учета! — удивился Виталик.

Ложкин заглядывал через плечо.

Гроссбух в картонной обложке с разводами раскрылся посередине. «И когда я отворил дверь, на меня накинулась черная тишина. Звякание упавших ключей ударило меня под сердце, и я выпал в спазматически сжимавшуюся ночь. Я ощущал себя в огромной мохнатой матке, и околоплодная жидкость залепила мне глаза и рот. Потом я пошел на Куклеванц, а там была ТИШИНА...» — прочел Виталик на желтой странице. Его поразило странное слово «Куклеванц».

— Х-м, концептуально, — сказал Ложкин. — Однако пошли.

Иногда под ногами возникали кафельные плитки, иногда — ребристая мостовая с вмурованными чугунными пен-таклями. Дивные шли, притихнув.

— В прошлом году здесь, между прочим, ролевики играли в Морию, — рассказывает Ложкин. — Трое гномов пропали без вести.

— Заблудились? — тоненько спросила эльфийка в стрекозиных очках, привешенная к рюкзаку.

— Или мохнатка утащила, — равнодушно ответил Ложкин.

Дивные восприняли его сообщение как провокацию и неуверенно посмеялись.

— Сейчас Тошка начнет выпендриваться и рассказывать ужастики, — сказала Уна очень уверенным тоном. Но Ложкин пожал плечами и только хмыкнул.

Они подошли к «шкурнику». Виталик посветил внутрь.

— Ого, какой длинный!

— Метров семь, — произнес Тоша и полез, толкая перед собой рюкзак. Его лягающиеся ботинки скрылись в отверстии. Выждав минуты три, чтобы не получить ими по носу, Виталик нырнул следом. Тяжелее всех пришлось Шурке. Как он поместил в тесной норе свои плечи, осталось загадкой. Дивнюки же, по большей части субтильные, пролезли легко. Только «братец» застрял окороками. Оставшийся последним на той стороне Агасфер затосковал в темноте — свой фонарь он разбил — и принялся щипать «братца» за зад. Остальные ждали, шепотом ругаясь и неуверенно покашливая.

— Ой, круто, — вдруг сказала Эштвен, вытянув палец. Там, в фокусе многочисленных фонариков, у самой стены лежал человеческий скелет. Волосатый в джинсах, отвесив щелбан по черепушке, звучно произнес:

— Он не соблюдал техники безопасности!

Дивные смеялись.

— Составной кадавр, — сказал Шура себе под нос.

— Чего? — не понял Виталик.

— Скелет женщины, а череп — пожилого мужчины. Ну-ка, что это у него в пальцах?

Морозов нагнулся и осторожно вытащил из костяного кулака клочок бумаги. Бегло осмотрев, он сунул бумагу в карман. Виталик успел заметить, что клочок этот разлинован, как и листы книги учета.

Наконец пролез и Агасфер.

— Теперь все просто, — объявил Ложкин. — В этот проход. Идите на голоса. Через пятьдесят шагов увидите свет. Там — стоянка.

Вдали звучала гитара, и голос, утроенный эхом, пел ирландскую песню. Кроме того, пахло дымком.

Путники, приободрившись, зашагали в ту сторону. Виталик, Шура и Ложкин чуть поотстали.

— Двадцать пять человек, — сказал Ложкин. — Я охреневаю!

— Забей, — молвил Шура.

А что оставалось делать?

Костер горел в центре огромной круглой площади. Свод ее был настолько высок, что луч фонаря его не нашаривал. Туда же, ввысь, уходили огромные круглые колонны, выложенные алым кирпичом наподобие башен.

— Колонный зал, — сказал Ложкин. — Наверху площадь, все время забываю, какая...

Шура, оглядевшись, сказал: «Сугубо» — и пошел к огню.

Трое приятелей Ложкина, сидевшие у костра, созерцали прибывших. У всех троих взор был какой-то совиный, почти не мигающий. Длинный, землистого цвета бородач, исполнявший ирландские песни, гостеприимно развел руками.

— Здравствуйте, детишки,

Девчонки и мальчишки! — пробасил он, широко разевая пасть.

Второй, в шахтерском шлеме, по-собачьи поднял верхнюю губу, а ладони приставил к ушам локаторами. Третий, пронзительно-рыжий коротышка, заговорил каркающим голосом:

— Дрожите, несчастные чайники! Трепещите, ибо не вижу я юбиляра среди вас! Скудоумные отроки, пионэры зеленые, где вы девали Тошу Ложкина? Сознавайтесь, ибо мы сейчас изберем среди вас самую красивую девушку и подпалим ей пятки на этом огне!

Бородач заухал, как вурдалак.

Ложкин вышел в круг света, маша рукой.

— Здесь три ящика водки и мешок всяких иных напитков, — сообщил человек в шлеме. — Ожидая тебя, мы смешивали коктейли. Хуже всего — водка с шампунем!

— А зачем вам шампунь в катакомбах? — изумилась обладательница стрекозиных очков.

Подземные жители, качнувшись, захохотали.

— Правила простые, — сказал, отсмеявшись, бородач. — На голом полу не сидеть, поодиночке от огня не отходить, сортир — смотри на указатели. Дамский — розовые стрелки. Для джентльменов — хи-хи — голубенькие. Всю жратву — в общак. Свечи, у кого есть, — тоже. Сначала банкет, потом — баня...

— Вместе с вашей у нас четыре гитары, — сказала Уна, располагаясь на полосе «пенки», по-турецки скрестив ноги.

— А здесь тепло, — молвила Эштвен, садясь между рыжим и Уной.

— Плюс восемнадцать, — откликнулся бородач. — Ложкин, концептуалист наш дорогой! Я скажу речь!

— А напитки? — заволновался «братец».

Все загалдели, рассаживаясь амфитеатром.

Агасфер примостился вдалеке. Он нацепил на себя пространную рясу из мешковины, а на голову надел островерхий колпак с золотыми звездами. Вокруг своего куска «пенки» он размашисто начертал косорукую пентаграмму. Шура стоял рядом и топорщил усы.

— А я-то думал, дурак, кой черт понес вас на эти галеры? — говорил он.

Агасфер, задрав пегую бородку, хранил молчание.

Забыв про речь, бородач, бодро ударяя по струнам, запел «Telenn Gwad». Эльфы подпевали, не зная слов. Уна издавала на флейте стрекочущие звуки.

— Водка с «Сангрией» — для дам-с! — орал рыжий.

Мелькали пластиковые стаканы. Брякали кружки. Человек в шлеме наклонился к Виталику, больно стукнув его фонариком в ухо.

— Пятый день здесь сидим! — проорал он. — Я уже видел белую деву!

— Поздравляю, — сказал Виталик и отодвинулся. С другого бока ему уже совали стакан с водкой. В стакане плавали какие-то упругие волокна телесного цвета.

Сэр Джон Бэксфорд Собирал в поход Тысячу уэльских стрелков! —

грянуло двадцать голосов разом. Эльф в армейских «гадах» опрокинул в костер открытую банку тушенки. Жир плавился и шкворчал среди пылающих брикетов. Водка стояла колом в пищеводе и не хотела проваливаться. Виталик, морщась, закурил. Хохочущая эльфийка в мышином плащике все время извивалась, толкая Виталика в бок острым, как заноза, локтем.

— Я вообще не понимаю, при чем здесь пейотль? — спорил с кем-то Ложкин. — Ты невнимательно читал. И не говори мне про горизонты...

— Но расширение сознания — процесс бесконечный, — оппонировали ему из темноты. — Разве музыкант, освоив гаммы, выбрасывает рояль на помойку?

— Для начала запомни — нет никакого рояля. И никакой помойки...

— Кто пьет много пива, будет писать криво! — поведал бородач.

Так налей, налей Еще по одной! —

Эхо уходило в свободное плавание. Возможно, оно достигнет через несколько дней того уголка подземелья, где на часах у металлической двери стоят монолитно два бойца НКВД в довоенной форме, лихо перетянутые портупеями. То-то они удивятся!

Шура умел пить теплую водку смакуя.

— Удивительное дело, — сказал ему Виталик. — Они веселятся искренне, и я рассудком готов разделить их веселье — но вот не выходит. У меня у самого ощущение, что я лицедействую...

— Видишь ли, — ответил Морозов, — это как навязчивый сон. Только не забывай, кого порождает сон разума... и будь спокоен.

— Как ты?

— Я не спокоен. У меня защита через несколько дней. Так что мой сон скоро закончится. Я проснусь и уеду в Минск резать старух.

— А я когда проснусь? — Искра ужалила Виталика в глаз и вспыхнула в мозгу протуберанцем. Хлынули слезы, и моментально заложило нос.

— В принципе когда захочешь. Или когда тебя разбудят. Но пробуждение похоже иногда на смерть, а это для многих — слишком сильное испытание. Оно где-то даже равносильно смерти — ты проснулся, и во сне тебя больше нет.

— Я понял, понял, — бормочет Виталик. Он вдруг опьянел и скуксился.

— На фига мне ТурбоПаскаль? Я на Линуксе сижу, — смеясь говорит Уна. Это обстоятельство, вероятно, делает ее еще более привлекательной — во всяком случае, мужчинам нравится.

— И накрылся у него тоссер. И мама сдохла. И хочет он новые мозги, — ярился кто-то в темноте.

— Ложкин, скажите что-нибудь концептуальное! — требует эльфийка в плаще из занавески.

— Чукака — маздай! — верещит рыжий коротышка.

— Встретили мы трех приключенцев и дали им экс-пы! — повествует бородач. Всеобщий смех.

Группка эльфиек, хихикая, отправляется пописать.

— Возьмите фонарик!

— Возьмите свечку!

— Они эльфы. У них — найт вижен!

— Я провожу, — галантно предлагает человек в шлеме и, пошатываясь, исчезает во тьме.

— Он им свечку подержит!

— Или фонарь... ик!

Эльфийки в отдалении бурно протестуют.

Виталик смотрит в другую сторону, поверх Агасферова колпака. И там замечает два дрожащих красных уголечка. Уголечки эти медленно перемещаются, сохраняя меж собой одно и то же расстояние.

«Это глаза дьявола или очень большой крысы, — думает Виталик. — Или я галлюцинирую, что тоже никуда не годится. Откуда, интересно, в моем стакане снова взялась водка?»

— А я говорю — рулез!

— А я говорю — не рулез!

— И тогда Эол — жирный эльф — бьет его щитом по голове!

— У-ужас!

— Мимо мастерской стоянки Я без шуток не хожу, То им меч в палатку суну, То обрядик покажу... —

поет бородач.

Виталику кажется, что бородач на самом деле — месткомовский дед Мороз с большим опытом массовика-затейника. Очевидно, он сбежал с мешком подарков и укрывается в катакомбах уже много лет, боясь товарищеского суда. Куда он девал Снегурочку в таком случае?

— Где Сне-гурочка? — спрашивает рыжий прокурорским голосом, и Виталик понимает, что уже начал рассуждать вслух.

Вторая порция водки провалилась на удивление легко. Виталик часто задышал.

— О-о-о! — издают все разом так дружно, что пламя костра надувается и подпрыгивает.

Человек в шахтерском шлеме предстает перед обществом во всей первозданной красе — Адам, променявший райские кущи на «кирзачи» и каску с фонариком.

— Банька готова! — произносит он ласково. — Извольте пройтить.

Человек в костюме пролетария. Очищающее значение оргий выделил еще Бахтин в своем эссе о раблезианстве.

Женщина без костюма (содрогаясь). Но оргия в аду?! Это немыслимо...

Человек в костюме военного (строго). Не всякое подземелье является преисподней.

1-й интеллектуал. Слово-то какое — преисподняя. (Декламирует). Он надел свое исподнее и отправился в преисподнюю.

Человек в трико. Тс-с! Show mast go one!¹

Явление второе

— Во всем мне хочется дойти До самой сути... —

бормочет Виталик.

Баня грандиозна. Небольшой, облицованный узорной плиткой зал, окольцованный галереей. В галерее — факелы, а на стенах — фрески.

— Поздний Крито-Микенский стиль, — говорит Шура. — Красиво... Как они от жара не трескаются?

Баня, собственно, в галерее. Вернее — сауна. В замысловатых жаровнях рдеют раскаленные камни. Горячий и пряный воздух обжигает гортань, мозаичная плитка пола липнет к пяткам. Морозов, препоясав чресла полотенцем, моментально пропотевает. Виталик не взял полотенца и простыни и стоит, прикрывая срам руками. Опьянение прошло, только в голове что-то жарко пульсирует.

А в зале — бассейн со свежей красноватой водой. Там плещутся шумно и с визгами.

Из-за поворота на четвереньках выходит рыжий коротышка. На спине он везет совершенно голую эльфийку.

— Это — шаррада! — кричит рыжий. — Угадайте!

— Девица на звере рыкающем, — сказал Морозов.

— А вот и нет, — говорит эльфийка. — Это похищение Европы!

Она трезва и абсолютно счастлива.

Шура качает головой. Живая шарада продолжает путь.

— Интересно, кому все это принадлежит? — спрашивает Виталик, обводя глазами полумесяц галереи, доступный взору.

— Кому-нибудь да принадлежит, — пожимает плечами Морозов. — Главное, чтобы ты, находясь здесь, ему не принадлежал.

Выходит Ложкин. В белоснежной простыне он похож на Калигулу.

— Виталик! — взывает он. — Меня таращит! Такого обилия голых теток я еще не видал! Кстати, о плотском — Эштвен и «братец» где-то уединились... Я где-то потерял часы. Где мои часы? — Не дожидаясь ответа, он уходит, громко спрашивая у непонятно кого: — Где?.. Вар, где мои легионы?!

— «Братец» все же порядочная сволочь, — говорит Шура задумчиво. — Он ходит надувшись, как индюк, фаршированный идеями. Идеи эти касаются вашего выступления в университете, при этом они такого гнусного свойства, что Уна влепила ему оплеуху...

— Но с Эштвен у них, очевидно, взаимопонимание...

— Скорее взаимовыручка. А девица Аэглин может сильно в результате пострадать...

— Это такая черненькая с «хвостиком»? — напрягает память Виталик.

— Нет. С «хвостиком» — Уэглин. Почувствуйте разницу. Означенная девица Аэглин насолила чем-то «братцу» — не дала попросту. А с Эштвен у нее трения довольно давно. Как у них, у менестрелей, принято — впору яд в бокал подсыпать. Последний дар Изоры...

— Ну и что?

— А то, что ты рискуешь стать соучастником подлости. С-сугубо.

Шура, кряхтя, поднимается на полок. Виталику смотреть на него теперь неудобно — пот заливает глаза. Он идет в бассейн.

— Чемпионат по синхронному плаванию! — кричит человек в каске. Стоя по подмышки в воде, он звучно ударяет в бубен.

— Я — сирена! В смысле — русалка, — рекомендуется эльфийка, одетая в трусики. — Пойдем со мною, Одиссей!

— Мы веселые подружки,

Мы подружки-лесбиюшки, — распевает бородач, сидя на бортике.

На четвереньках вбегает рыжий.

— Похищение Евр-ропы, — объявляет он. — Кстати, я где-то ее потерял...

— Ой! — выныривает со дна другая голая эльфийка. — Я часы нашла! Электронные!

— Который час? — спрашивает бородач.

Эльфийка смотрит на табло и смеется.

— Восемьдесят шесть — девяносто восемь! — говорит она. — Время детское!

В раздевалке Виталик обнаруживает спящего Ложкина, рывком он поднимает его и кладет на лавочку.

— Руки прочь, пидоры! — бормочет Ложкин. — Неконцептуально...

Над входом в предбанник висит табличка с надписью: «Оставь одежду, всяк сюда входящий!».

«Если бы здесь был Алхимик, от его хохота случился бы обвал», — думает Виталик и выходит в коридор.

У костра — гитара и смех. Колонный зал наполнен стайками светляков. Иногда в тяжелом конусе света вспыхивает нескромная живая картинка.

Виталик идет по указателю к мужскому сортиру. Несколько раз ему снова мерещились глаза-угольки, но сразу пропадали.

Сортир обнаружился по запаху. Исполнив должное, Виталик собрался было подойти к костру, но фонарик его, подмигнув бессмысленно, вдруг погас. Пришлось замедлить шаги.

Пробираясь меж колонн, он чуть нс наткнулся на тихо беседовавшую парочку. Дивный «братец» светил фонарем вниз, а на корточках, прислонившись спиной к колонне, сидела Эштвен.

«Как по заказу», — подумал Виталик и беззвучно замер. Его не видели.

— Я другого не понимаю, — говорила Эштвен каким-то горьким голосом, — я-то тут при чем?

— Как это — при чем? Шутить изволите, — дребезжа, проговорил «братец». — Может, мне хочется, чтобы вы-с об этом знали...

— Из каких соображений?

— Есть и соображения. Я как рассуждаю. Всегда приятно знать про верного друга, на какую штуку он способен-c. Вы же в глубине души своей королевствовать желаете? Ну, и когда это приключится, я при вас буду вроде как кардинал-с...

— Нет, это вздор какой-то! — сердясь, сказала Эштвен. — И что за тон у тебя дурацкий?

— Тон обыкновенный и не дурацкий, а подлый-с... — «Братец» захихикал. — Полноте вам ребячиться. Уна, например, чужими руками все обстряпывает. Но ей уж недолго комендантствовать. А вам-с на кого рассчитывать при случае? На блажного дурачка-с? Он небось заради вас такого не отмочит, нет. Он в позу встанет и будет словеса говорить.

«Это обо мне! Ну и стервец...» — пробормотал Виталик, обмирая.

— А я делом-с, делом-с подкрепляю... — продолжал «братец», вихляясь. — Что мне словеса...

— Но ведь я знаю, что ты просто ей отомстить хочешь... Зачем же мной прикрываться?

— А у меня и на это мыслишка припасена. Да не одна, а целых три-с.

— Ну, что еще у тебя за ерунда? — отмахиваясь, спросила Эштвен.

— А вот и не ерунда. Мыслишка первая: вам это слышать противно, а вы от меня не бежите-с. Отчего? Да оттого, что вам это нравится.

— Так «противно» или «нравится»? Я чего-то не поняла...

— И противно, и нравится. Ситуация самая обычная-с. Порок отталкивает и притягивает. К тому же в глубине души-с вы считать будете — «это он из-за меня сделал!» Что бы вы сейчас ни говорили... Ну и считайте на здоровьице, кто ж вам не велит? А вот вторая мыслишка: ежели вы меня отшвырнете, то с кем пребудете? Вам только этот Дон Кишот полоумный и останется... А вы его не хотите-с.

— Не смей его обзывать. Чего ж ты его в глаза не обзовешь? — Эштвен нервно поправляла невидимую прядочку волос.

— А он мне сейчас и в морду! К чему мне эти приключенья-c? Да и вы-с за глаза о нем еще не так говорили. Или не было этого?

— Было! Но он бы простил, он великодушен, а ты... а мы...

— Вот-с!—заторжествовал дивный «братец». — Это вы правильно поправились. Именно что «мы»-с. А Дон Кишоту вашему все равно скоро каюк. Он по веревочке ходит — глядишь, шею-то и сломит! К чему он эту стенгазету на кухне повесил? «Лучшие люди нашей Квартиры»!

Да еще с фотографией Уны! Уна на него зубами-то скрежещет...

— Он... так сделал? — Эштвен смеется почти истерически.

— Ну да. Но есть и третья мыслишка. От всей предстоящей кутерьмы вам-то польза сугубая, как выражается наш хирург-резонер. Вот вы ее и не упустите... А у меня давно все готово. Дурочка Морра с радостью все сделает. Она у нее гитарку-то попросит, якобы в коридоре попеть-с. Да так время выберет, чтобы Аэглин кто-нибудь разговором отвлек. Этот кто-нибудь-с — тоже давно проинструктирован.

— Кто это? — глухо спросила Эштвен.

— Вам-то зачем знать-с? Есть один эльфишко... он у нее в свите на четвертых ролях-с...

— Удивительно, сколько у тебя помощников для такой мерзости! — обронила Эштвен, качая головой.

— Так это для какого-нибудь донкишотства трудно помощников сыскать. А здесь все на энтузиазме!—«Братец» уже откровенно егозит. — Ну так вот-с, Морра гитарку-то на другой этаж снесет, а там другая милая дама эту гитарку на два тона выше и подтянет! И все это за считаные минуты до выступления бедненькой Аэглин. Она своего пажика-то за инструментом пошлет, а сама будет за кулисами стоять и волноваться. Ну а пажик-с гитарку ей собственноручно подаст за пять секунд до выхода. Ну, она и споет, хе-хе... А у меня в зале уже и доброхоты будут с пищалками «уйди-уйди».

— Это все прекрасно, но к чему ты Уне об этом рассказал?

— И на это у меня есть соображеньице. Аэглин-то с полгодика назад у Уны кавалерчика увела-с. Так Уна мне сегодня пощечину дала, после всего этого — еще одну даст. А супротив ничего не предпримет. Пальцем не поше-вельнет-с... А мне, глядишь, от нее время спустя и обломится чего-нибудь... Запросто.

— Ты феноменален просто. Такого я еще не видала! Тс-с... Что это за шаги? — Эштвен встала, пошатываясь на затекших ногах. — Вроде идет кто-то...

С тихим визгом, топоча ногами, мимо заговорщиков пробежала голая эльфийка, изображавшая Европу. Следом за ней, трубя в воображаемый рог, поспешал человек в шлеме.

— Белая дева! — азартно восклицал он. — Ату ее! Ату!

И кругом сразу загалдели, засмеялись и завертелись десятки огоньков.

Виталик смешался с толпой. Он был оглушен услышанным и, попав в медвежьи объятия Морозова, чуть не расплакался.

— Это злодейство, — лепетал он, — просто злодейство. В книжном духе. Я смят и встревожен — но чем я могу помешать?

— Идем-ка к огню, ты дрожишь, — сказал Шура.

С ними пошли еще несколько дивных дев в чалмах из полотенец.

— Сейчас хватим водочки, закусим, — говорил Морозов бодро. И вдруг он замер, а одна из девиц завизжала так, .что у Виталика заложило уши.

Пылающие красные зенки выпрыгнули на них из темноты. Их обладатель действительно был похож на гигантскую крысу метра полтора в холке. Только нос был длиннее крысиного, голый и гибкий, словно хобот. Все покрытое светло-коричневой с переливом шерстью, чудовище выставляло этот лысый нос и передние лапы, похожие на человечьи, с непомерно длинными указательными и средними пальцами.

Под шевелящимся носом показалась пасть с двумя желтыми торчащими зубами.

От чудовища пахло аммиаком.

Виталик, не помня себя, лупил по жуткой морде своим погасшим фонарем. Зверь покачивался, сидя на задних лапах и размахивая передними.

Эльфийки визжали.

Шура с разбегу лягнул чудище в бок. Оно обиженно заворчало, опустилось на все четыре лапы и метнулось куда-то прочь, мимо костра. Толстый и как-то противноживой хвост стеганул Виталика под коленом.

— Это мохнатка! — закричали в темноте.

А потом кто-то заорал от страха и все прекратилось.

Виталик в каком-то ступоре продолжал сжимать останки фонарика — в схватке от него отлетели какие-то детали.

— Бог мой! — спохватился Шура. — Агасфер!..

Они со всех ног бросились к Агасферовой пентаграмме.

В центре нее лежал, еще покачиваясь, островерхий колпак.

— Она его утащила, — сказал кто-то.

Виталик поднял глаза — вокруг стояли почти все. Его вырвало.

— Что это было? — спросил голос Уны.

— Мохнат-ка, — сказал рыжий.

Морозов, не торопясь, достал из кармана линованный листок бумаги, расправил его и медленно прочел:

— Didelphidae giganteia subterraneia². Обладает темно-рыжей или коричневой шерстью, лапы же, нос и хвост — голые. На брюхе имеет шесть сосцов, а женская особь — еще сумку для донашивания плода. Практически всеядна...

Действие седьмое

Явление первое

Путаясь в собственных мыслях и заламывая руки, Виталик гулял по Ленинградскому шоссе. В эти несколько дней он возвращался поздно, весь обрызганный грязью.

— Ты окончательно испортился, — сказала ему Уна. — Посуда не мытая, эльфам грубишь...

— Испортиться может техника. Или продукт, — сказал Виталик. — А что до грубости, то видит Бог, тише и бессловеснее в этой квартире нет человека, чем я.

— А кто сказал Мирилю, что кривоногие мальчики не должны носить лосины?

— Я еще пощадил его чувства, — отвечал Виталик, раздуваясь, — ведь на самом-то деле он — кривоногая девочка...

— А кто вылил Алхимику кипяток на ляжки?

— А кто убил кошку мадам Полосухер? — спросил Виталик устало и...

И пошел мыть посуду. Но ведь это занятие только способствует концентрации мысли — так в результате и родился у него план, впрочем, сумбурный и нелепый.

Дивный «братец», во всяком случае при свидетелях, к словоерсам не возвращался, а говорил как обычно — просто и не без достоинства. Виталик даже подумал: «А вдруг мне все померещилось?». Но, видя, как Эштвен избегает встречаться с «братцем» глазами, понял: не померещилось, нет.

Раздобыть телефон Аэглин нс составило труда. Третий по счету знакомый тусовщик — некто Дальф (лаконичный юноша с ножом, помните?) — сообщил Виталику требуемую комбинацию цифр.

— И что теперь? — сказал себе Виталик.

Телефонная трубка кусала ухо. За стеклянной дверью автомата маячил цыганистый субъект. Судя по состоянию рук, он торговал картошкой вразнос.

Протяжные гудки оборвались, и строгий женский голос сказал:

— Алло?

— Добрый вечер. Мне, пожалуйста, Аэглин...

— Кого? — удивились в трубке.

«Черт!» — подумал Виталик, а вслух по инерции молвил:

— ...если можно.

— Наверное, вам нужна Галина... Одну минуточку.

Борясь с соблазном повесить трубку и сбежать, Виталик бормотал под нос: «Что он Гекубе? Что ему Гекуба? Айвенго хренов. Сейчас она рассмеется тебе в ухо лучистым эльфийским смехом и пошлет куда-нибудь...»

— Я вас слушаю, — послышалось в трубке.

— Здравствуйте... видите ли, я не знаю, с чего начать... словом, завтра на концерте...

— Кто говорит? — спросила неизвестная и, наверное, нахмурила брови.

— Вы меня все равно не знаете... Для вас это, впрочем, потеря не великая...

— А все-таки? — настойчиво поинтересовались в трубке.

— Речь не обо мне, а о вас. Завтра на концерте вас хотят жестоко обидеть. Унизить хотят. Я не могу подробнее...

— И что же мне делать? — Девушка на другом краю города удивилась и растерялась. Но в трубке уже звучали сердитые гудочки, оповещающие о конце оплаченного времени. «Вот и все», — подумал Виталик. Впустив вместо себя цыганистого торговца, он направился к магазину «Магистраль». Воротник пальто он поднял, а шляпу надвинул на самый нос. «Она будет поосторожнее, авось пронесет, — мелькало у него в голове. — Или этого недостаточно? Я, как всегда, был неубедителен...»

В «Магистрали» Виталик купил банку зеленого горошка для Уны.

— Сделаю я это или... не сделаю? И если сделаю — что мне за это будет? Уж верно, головы мне не отрубят... Обставить бы это все случайностью, я, мол, ни при чем... «Идите, мол, вы! Какая Аэглин?»

— Чек принес? — спросила Уна ледяным голосом. Волосатый в расписных джинсах маячил рядом.

Вместо чека Виталик в горячке сунул Уне другую бумажку.

— Это чей-то телефон, — сказала Уна, изогнув бровь. — А где чек?

— Зачем тебе чек, если вся сдача тут, до копейки? — не выдержал Виталик, но чек подал. Бумажку же с телефоном он, улучив момент, съел.

«Уну после истории со стенгазетой лучше не злить», — решил Виталик, запивая из-под крана шершавый комок.

Спал он плохо, то и дело запутываясь ногами в одеяле Шуры Морозова. Морозов дрыхнул, как убитый, — счастливый человек... А Виталику помощи ждать неоткуда, и уезжать некуда, и проснуться он не может — и не заснуть никак.

— Ты рехнулся, — надоедливым комаром зудел «сосед». — С кем ты хочешь тягаться? Связался младенец с чертями... Ой, влетит тебе — и за дело. Не суйся, не суйся ты туда. Ну сам подумай — стоит ли эта самая Аэглин твоего заступничества? Наверняка ведь такая же, как и они все...

— А если не такая? А вдруг она другая?

— А вдруг она — «хорошая»? Усеньки-пусеньки! Нет хороших и плохих — есть умные и глупые. Ты, например, — дурак.

— Идина... — бормочет Виталик.

— Инвариантно, коллега... — откликается сквозь сон Шура Морозов. Ему снится ученый диспут.

«Сосед» растворяется в мутном мраке, Виталик идет курить — осторожно, чтобы не потревожить спящих. И в иллюзорной мозаичной метели представляется ему иная квартира, иная кухня — где уют не зависит от настроения, где — тикки-так! — строго бормочут часы, а на красивом, томно изогнутом стуле сидит черноглазая юная женщина. Прядка волос медно-рыжих тревожно вьется у виска, а на скатерти капелька варенья, как кровь.

«Тикки-так!» — напоминают часы, и гитара в другой комнате вдруг отзывается: «Тррень!» И тревожно, тревожно, вдвойне тревожнее оттого, что в окно заглядывает весенний ветер, проводя по стеклу влажным пальцем рябиновой ветки.

Виталик, заболевая этой тревогой, возвращается в ознобе обратно.

Слушая стоны и покашливания модема, он кое-как погружается в горячечное небытие. Трещины на потолке над его лицом напоминают ему очертания Чимганского хребта.

И вот — уже сегодня. В университет — к шести. А в Квартире — о, удача! — никого, кроме Агасфера. И — о, дважды удача! — бурнинская гитара лежит себе в своем саркофаге. Где сейчас Бурнин, с кем он пьет и спорит — никто не знает. Может, он завтра придет, может — через два часа... О, если б завтра...

«Залог успеха — спокойствие», — уговаривает Виталик себя. И тут же берет с полки книгу — погадать. Раскрыта наугад страница «Басен Крылова». Виталик читает:

«Мужик и охнуть не успел, Как на него медведь насел...»

И принимается хохотать.

Агасфер на кухне раскладывает по клеенке узоры из отстриженных ногтей. Ногти эти желтые, толстые — огромные. С пальцев ног, наверное.

О том, что произошло между ним и мохнаткой, он никому не рассказывал. Вернулся через два дня, тихий и задумчивый, как обычно. Но по какой-то причине седой клок переместился с левого уса на правый. Замечая это, Виталик всякий раз щипал себя за висок.

Прочие странности и нелепости, присущие Агасферу, остались при нем, новых будто бы не прибавилось.

— Доброе утро, — говорит он и принимается тихонько напевать. — И долго я ше-ел дорогами смерти...

Виталик сконфуженно моет посуду.

— Вы знаете, молодой человек, — обращается к нему Агасфер. — Вы милый юноша... Вы не обижали меня, и я вам кое-что сообщу. По секрету...

— Простите, — ответил Виталик, сглотнув слюну. — А вдруг я не подготовлен? Вдруг истина, открывшаяся вам, слишком для меня ужасна и тяжела?

— Истина не может быть ужасна, — нараспев говорит Агасфер и, вытягивая руку, разжимает пальцы. На клеенку сыплется продолжительный дождь из ногтей. «Наверное, он копил их лет десять!» — думает Виталик со страхом.

— Пускаясь в новое опасное плавание, — шепчет Агасфер, — нужно помнить языком вкус земляники. И тогда ты найдешь нужные слова для той, что встретит тебя в конце пути.

— А кто встретит? — спрашивает Виталик, но Агасфер, уже ничего не слышал, выкладывает из ногтей свой заветный орнамент...

Промаявшись до шестнадцати ноль ноль, Виталик пишет записку Бурнину.

«Бурнин! Гитару взял я, — гласит записка. — И если ты это обнаружишь, ты волен оторвать мне голову. Могу лишь пообещать, что верну се тебе в целости и сохранности. Я надеюсь, что ты не опустишься до дурацких сентенций, вроде: гитара для тебя как женщина и т. п. Вольные пророки из твоего поколения за женщин не держатся».

Подписавшись, Виталик кладет записку на то место, где лежал гитарный кофр. Затем он одевается и, прихватив гитару, уходит, ибо — пора.

Явление второе

Виталику казалось, что земное притяжение вырастает по мере приближения его к цели. Во всяком случае, по дороге гитара стала тяжелее раз в семь, а ноги сделались просто чугунными. Гитару он сдал пока в гардероб, а сам, оказавшись в холле, слегка растерялся.

Холл простирался, ограниченный лишь горизонтом. Золото, парча, алый и бордовый бархат, сердолики и топазы на стенах, рубины на потолке, таком высоком, что под ним могли бы летать самолеты... Этот холл был пастью Левиафана, открытой в вечном зевке. А по нему, в одиночку и группами, перемещались счастливцы-студиозусы, с безразличием олимпийцев попирая ногами все это великолепие, прислоняясь к нему, не замечая его.

Виталик учащенно дышал, стоя у стойки гардероба, в котором могла раздеться, наверное, вся Красная Армия. Номерок от вешалки весил как хороший кастет и был, судя по всему, из чистого золота. Где-то в получасе ходьбы от гардероба распахивались поочередно двери четырех лифтов, обдавая вестибюль снопами серебристых лучей. Виталик нервно сглотнул.

— Четырнадцатый этаж — это я помню, а вот куда дальше? Тут можно заблудиться навсегда!

Но от входных дверей до дверей лифтов уже тянулась муравьиная цепочка из приметных личностей. Многие были в эльфийских плащах и с гитарами. А иные — и без этих атрибутов, но все равно какие-то знакомые. Эти личности тоже не обращали на великолепие никакого внимания.

Виталик пристроился в хвосте чинной компании, которая шествовала церемониальным шагом и задавала тон окружающим. Тон был чрезвычайно торжественный, будто и впрямь направлялись эти гости на придворный бал.

Прямо перед Виталиком, высоко вознеся подбородок, ступала пышная дама в изумительном вечернем платье. Великосветского ее облика не портили даже ортопедические башмаки ядовито-красного цвета, выглядывавшие из-под подола.

По бокам от нее, со спесивостью высокородных оруже- . носцев, шли двое с мечами. Деревянные мечи обмотаны были синей и черной изолентой.

У сверкающего лифтового портала собралась небольшая очередь, в которой все новоприбывшие раскланивались и обменивались приветствиями друг с другом. Спесивцы с мечами стояли широко расставив ноги. Длинная, готического типа, белобровая дева подавала руку для поцелуя краснощекому кавалеру в куртке-«косухе». Толстяк, опираясь на гномский топор, куртуазно разглагольствовал с остролицей карлицей в черном. Карлица через слово произносила «Аш-шназг», что, по-видимому, являлось ругательством.

— Привьет! — послышалось сзади.

Виталик обернулся и увидел Эварсель.

— Здравствуй, — отозвался он. — Ты знаешь, куда идти?

— Куда все идут. Чего такой грушьтный?

— Волнуюсь немного. Мне же петь...

— О-о, — протянула Эварсель. Она хотела сказать еще что-то, но внимание ее отвлек изможденный юноша в зеленых рейтузах с гульфиком. На боку у обладателя рейтуз висела круглая медная чернильница, а под мышкой он держал спортивную рапиру. Юноша был таким чахлым и тонким, что не мог стоять ровно. Приветливо разговаривая с Эварсель, он беспрестанно извивался, то выгибался в вопросительный знак, то складывался в букву «зет», то вообще свивался серпантинною лентою.

— Знакомьша, это — Грегуар, — сообщила Эварсель Виталику. — Грегуар, это — Виталик. Он — зашьтенчивый малыиик, и ему нужна компания.

И Эварсель, шелестя плащом, откололась от молодых людей. Ее окликали где-то у другого лифта.

— Народу, наверное, много, — сказал Виталик, пожимая узкую Грегуарову ладонь.

— Народу больше, чем людей, — откликнулся тот, улыбаясь. — Все больше гномы, эльфы и всякие халфлинги. Но вы, я вижу, человек.

— Увы, — ответил Виталик. — И в этом трагедия моей жизни.

Грегуар рассмеялся. Ноги его сплелись между собой так замысловато, что казалось — он сейчас рухнет. Но обошлось.

В этот момент с каким-то нежным стоном перед ними начал раскрываться лифт. От жаркого блеска Виталик зажмурился. Но Грегуар, на удивление крепко ухватив его за руку, ловко втащил нашего героя в образовавшуюся щель.

— Иначе снесут, — молвил он. Виталик озирался. У него кружилась голова.

Инкрустированный черным деревом, обитый атласом, лифт походил на гроб очень богатого великана. Ослепительной чистоты зеркала в серебряных оправах, мягкий зеленых ковер под ногами, изумительная, с муаром, драпировка потолка...

— Я хочу жить в этом лифте, — прошептал Виталик.

Грегуар снова засмеялся.

Лифт начал заполняться гостями. Кавалеры манерно уступали дорогу дамам и бочком задвигались сами, поглядывая друг на друга воинственно.

— Вы не только человек, но еще и провинциал! Какая прелесть! — воскликнул Грегуар.

— Но-но, я в Москве уже почти год, — с достоинством произнес Виталик и надулся.

В лифте сделалось уже тесно, двери его тихо сомкнулись, и он плавно начал возноситься.

— Не комплексуйте, Junker³, — промурлыкал Грегуар, теребя чернильницу. — И вообще, делайте вид, что вам это все остохренело. Здешние снобы, а снобов тут как собак нерезаных, — эти слова Грегуар сказал нарочито громко, — здешние снобы это оценят.

Виталик быстро огляделся по сторонам, но никто на реплику Грегуара не отреагировал. Леди и джентльмены пялились в зеркала или негромко общались между собой. Карлица, чтобы увидеть свое отражение, все время подпрыгивала, как резиновая.

Несмотря на некоторую аффектацию и излишнюю, может быть, нервность, Грегуар показался Виталику симпатичным малым.

— Мы поднимаемся целую вечность, — сказал Виталик.

— Четыре с половиной минуты. Для вечности — многовато, — весело ответил Грегуар.

— Я тут впервые... Мне интересно, а сам собственно университет имеет к этому мероприятию какое-нибудь отношение? — робко спросил Виталик.

— И да и нет. Я давеча задавался вопросом, является ли камень в почках преподавателя философии философским камнем? И столкнулся с дилеммой...

Грегуар трещал, как голодная сорока, но Виталик быстро потерял нить его рассуждений и заскучал. А лифт скользил вверх уже где-то под облаками, так что у Виталика даже заложило уши.

— ...Но вы, mon fills⁴, мрачны, как будто на душе у вас по крайней мере три злодейства, — сказал ему Грегуар, толкаясь локтем. — Так что исповедуйтесь, а после я вас причащу. Тут надобно веселиться! — С этими словами Грегуар ловко кончиком рапиры задрал шлейф у готической дамы, стоящей к нему спиной.

— По-моему, кривоваты. А?

— Ну... — Виталик смешался. В зеркале отражалась его ошалевшая физиономия.

— От греха уныния есть куча добрых лекарств. Одно из них я всегда ношу с собой. — Грегуар отцепил от пояса чернильницу, свинтил крышку и протянул Виталику. В чернильнице что-то плескалось.

— Это портвейн? — уточнил Виталик, глотнув.

— Ага. Чернила для любителей истины. Но мы уже приехали!

И действительно — лифт замер. Затем двери отворились, и послышалась музыка.

Человек в костюме пенсионера. Решительно ничего святого нет теперь для сочинителей!

Человек в костюме писателя. Целиком разделяю ваше негодование. Скоро на здание университета посадят горгулий, а на Воробьевых горах будет место мензурных дуэлей.

Женщина без костюма. Не хватает горбуна-завхоза и повешенной цыганки. Бр-р!

Явление третье

По бесконечному коридору фланировали гости. Они купались в жемчужных световых каскадах, они отражались в бесчисленных зеркалах и странными химерами высвечивались на фоне витражных окон. Музыка звучала отовсюду сразу и словно подталкивала к эпицентру этого празднества — в парадную залу, в самом центре которой стояла хозяйка торжества. Женщина по имени Альвдис, дородная, в порфире и золоте, похожая на королеву в летах, она грузно опиралась на плечо херувимообразного фаворита.

Попарно и поодиночке выступая по шашечным плитам, гости приближались к ней и кланялись. Та отвечала благосклонным кивком, и застывшая ее полуулыбка чуть оживала на мгновение.

Говорили, говорили и до сих пор, наверное, говорят об этой женщине удивительные вещи. Что она является земным воплощением Феанора, а также матери Феанора и жены Феанора. И это единое в трех лицах живое божество, грозное, как идол, и величественное, стояло перед Виталиком во всей своей мощи, блистающее и страшное.

Грациозно выбрасывая длинные тонкие ноги, к ней подошел Грегуар. Не выпуская рапиры, он вдруг проделал у ее ног изящный кувырок, встал на руки и заболтал в воздухе востроносыми башмаками.

— Приветствую тебя, царица улья! — выкрикнул он. — Как поживают твои трутни? Я не видел свежих голов на ограде у входа — значит, обошлось без реформ.

Альвдис на секунду буквально улыбнулась совсем по-женски, но Грегуара оттеснили уже две дамы в черном, и лицо королевы опять превратилось в золотую маску.

Крадучись по стеночке, Виталик проник в какой-то другой коридор.

Здесь тоже было много гостей, и свет падал с потолка, тяжелый и густой, пахнущий медом.

В отдалении, небрежно опершись о гитару, стояла задумчивая Уна. Перед ней рассыпался отечный господин в серой тунике. Недалеко Эштвен, смеясь, говорила девушке-кендеру: «Ах, ах, мне он не нужен. Забирай его себе, милочка...» — речь шла о плюгавом юнце, обезображенном «bouton d'amur'ами». Сей несчастный горестно вращал очами и готов был заплакать.

— До начала — полчаса, — сказала Уна Виталику. — Мы поем седьмым номером. Так что будь недалеко.

Она протянула ему початую бутылку «Сангрии».

— Бледный ты какой-то.

— Волнуюсь же. — Виталик развел руками. — А «братец» где?

— Где-то рядом. Зачем он тебе? — с подозрением спросила Уна, но Виталик пожал плечами и отдалился.

На счастье рядом бурлила развеселая компания знакомых гномов. Плечистый блондин Фили приветствовал Виталика зычным ревом.

— И среди стада тонконогих можно встретить порядочного человека! — провозгласил Фили. — Ты дерешься на турнире?

— Нет, я пою, — сознался Виталик.

— Ну и осел! А я тут вызвал одного из наемников. Приходи смотреть. Будет потеха!

Виталик выпил с гномами пива. Его не покидало стойкое ощущение, что все творящееся вокруг происходит здесь по ошибке и что скоро явятся дяди в повязках и корректно попросят всех вон. Но ничего похожего не случалось, а даже напротив — случайно забредшие сюда «нормальные» люди пугливо кукожились и быстро исчезали.

«Однако нужно действовать», — напомнил себе Виталик. Стараясь не привлекать внимания, с максимально спокойным видом он разгуливал среди гостей и слушал в оба уха, смотрел в оба глаза. «Братец» все не попадался.

«Нужно установить, как выглядит Аэглин, — решил он. — Но у кого бы спросить?»

Мимо, плывя над полом, скользила женщина с крыльями, как у бабочки-адмирала. За ней волочился, отчаянно мерцая глазами, юноша, красоте которого позавидовал бы и Денница. Потом мелькнул какой-то горбоносый альбинос с аметистовым взором. По яшмовой колонне вверх-вниз ползала обезьянка-сапажу, одетая матросом. У подножия столбиком стояла молодая фретка с серебряным колокольцем на шее.

— О, какой ты бука, — сказала Виталику на ухо какая-то в синей, как ночь, накидке. Виталик отшатнулся и тут же потерял накидку из вида.

У стены стоял аудиторский столик, уставленный пустыми высокими бокалами. В одном из них угасал цветок гвоздики, обломанный у самой завязи. Виталик встал рядом, чтобы отдышаться.

Гости перемещались четырьмя или даже пятью самостоятельными хороводами, совершенно непрерывными. Они, эти хороводы, пересекались, расходились веерообразно, скрещивались, перемешивались, змеились, перетекали один в другой... Мелькали платья белые, черные, синие, лиловые, лимонные, фисташковые, изумрудные и цвета густой крови. Шелк и атлас рождали грозовые разряды. «Так я немного успею», — подумал Виталик с тоской. Но тут очередная упругая волна музыки оторвала его от столика и повлекла далее.

Он снова очутился возле лифтов, которые продолжали фонтанировать гостями. И вот какой-то неожиданный, даже неуместный звук привлек наконец его внимание. Виталик хищно подобрался и пошел на этот звук — то был писк игрушки «уйди-уйди».

Доносился он из мужского сортира.

Виталик распахнул благородную ореховую дверь с человечком на табличке. Сортир блистал кафелем и никелем. В нем было накурено. У распахнутого окна находились двое субъектов средне-эльфийской наружности. Грязноватые плащи из цельных кусков подкладочного материала, линялые майки с надписями «Алиса» и вечные армейские «гады». Похожи они между собой были, как однояйцевые близнецы.

От страшной злобы, которая Виталика внезапно переполнила, он даже не разглядел их как следует. Но один из них — это точно — сжимал в руке резинового Чебурашку. Второй смотрел пьяным взглядом и медленно икал.

Виталик прикрыл за собой дверь.

Он смотрел на этих субъектов и пытался представить себе, что нужно сделать. От волнения его даже затошнило.

Наверное, он дико выглядел. Субъект с Чебурашкой посмотрел на него и удивленно спросил:

— Мужик, ты чего?

Виталик шагнул вперед и схватил его за ворот.

— Ты чего? — прошептал субъект и рванулся. Ворот затрещал.

— Отдай, — хрипло велел Виталик.

Субъект молча топтался на месте и сопел. Глаза у него выкатились до предела.

— Да отдай же! — заорал Виталик и неожиданно легко швырнул его на пол. Второй встал к ним боком и изготовился для пинка. Но нога, повинуясь капризу пьяного тела, ударила первого субъекта по голове.

— О-у-у! — взвыл первый.

— Отдашь или нет? Отдашь или... — бормотал Виталик, стуча его по лбу гардеробным номерком.

Первый субъект вяло выбросил руку с Чебурашкой — неясно было, хочет ли он отдать игрушку или ударить. Виталик вырвал «уйди-уйди» из его пальцев.

— У кого еще есть? У кого еще? — торопливо вопрошал Виталик, стоя коленями на груди поверженного.

Второй субъект, подумав, переменил позу и снова начал замахиваться ногой.

Но тут в одной из кабинок зашумела вода, дверца отворилась, и оттуда выпорхнул Грегуар.

— Странные места вы выбираете для развлечений, господа! — лучезарно произнес он.

Второй субъект, покачнувшись, опустил ногу и неторопливо икнул.

— У кого еще есть эта пакость? — рычал Виталик.

— Рекомендую подчиниться и отвечать, — сказал Грегуар. — Этот человек — псих.

— Да хоть сам дьявол, — задыхаясь выдавил первый субъект. — Напал, свалил... Да ему сейчас...

— Как ты думаешь, Каин, что с тобой сделает Альвдис, если я перескажу ей все, что услышал от вас, сидя на толчке? — осведомился Грегуар, пристально разглядывая кончик своей рапиры. — Вы, кажется, говорили о...

— Дьявол... — заскрежетал зубами субъект по имени Каин. — Шпион сортирный...

— Фу, — брезгливо сморщился тонконогий Грегуар.

— У Фица вторая пищалка, больше нет ни у кого... Была еще у Шенти, но он ногу сломал... Фиц, отдай пищалку... Да уберите с меня этого слона...

Виталик встал. Его трясло и тошнило. Не глядя он взял вторую игрушку и положил обе в карманы пиджака.

— Ч-черт, — говорил Каин, отряхиваясь, — можно было бы и договориться... а этот сразу... м-мудак!

Потом Фиц икнул, и оба они исчезли.

— Ручки-то трясутся, — заметил Грегуар, глядя, как Виталик прикуривает.

— Я ни о чем тебя не спрашиваю, — продолжил он. — Хотя мог бы...

— А я спрошу, — сухо сказал Виталик. — Вернее, попрошу. Покажи мне, пожалуйста, среди гостей Аэглин.

Грегуар хмыкнул, щелкнул пальцами и весело обронил:

— Ну идем!

— А чем ты их так напугал? — спросил Виталик, когда они уже шли по коридору.

— Ну, видишь ли, все эти существа en masse ⁵ чрезвычайно чувствительны к мнению окружающих. Особливо — значимых окружающих. Система взаимопочитания. «Ты — крут, но я знаю о том, что ты — крут, и поэтому я тоже немножечко крут». Ну а я этим пользуюсь... по мере сил. В реальной жизни я — студент кафедры прикладной психологии. А тут — столько материала, такие потрясающие патологии!

— Изучаешь, значит? Ловко! — поразился Виталик.

— А ты думал! Риск, правда, есть — а вдруг раскроют? Рассекретят, ха-ха! Но без риска жить пресновато.

— А не боишься, что я тебя заложу? — спросил Виталик, резко остановившись.

Грегуар вскинул голову к потолку и рассмеялся очень сильно.

— Не боюсь?! Да кто тебе поверит? Сам-то ты кто?

— Ладно, хватит об этом, — сердито сказал Виталик, и они двинулись дальше.

— Ну, уморил... Ну, порадовал!.. «Заложу»! — продолжал смеяться Грегуар. Он шатался, словно пьяный, а ноги его изгибались под всевозможными углами. — Понимаешь, — звонко и громко говорил он, — у тебя твой диагноз начертан на физиономии. Увы, это не печать интеллекта, даже не высокая духовность — не буду тебя обнадеживать. Но нечто необычное — несомненно. Скорее это недостаток адаптационной функции... Тебе известно, что дьявол не только отец лжи, но и дедушка пошлости? — спросил он без всякого перехода.

— Нечто подобное я подозревал, — серьезно кивнул Виталик.

Грегуар, извиваясь всем телом, с видимым наслаждением засмеялся. Потом он схватил Виталика за плечо:

— Вот она! У самого окна, видишь? Вот к ней подходит девица по имени Морра...

У окна, тревожно окаменев, стояла невысокая барышня. Рыжая прядь извивалась у виска, как готовая ужалить медная змейка. А в раскрытых глазах — тикки-так! — прыгал серебристый маятник. А у девицы по имени Морра было открытое лицо лгуньи, засеянное коричневыми крапинками, и ханжеский носик. Виталик не слышал ее слов, но был убежден, что изо рта у нее пахло фреткой.

Виталик задержал дыхание. Он только тут заметил, что музыка смолкла, и народу в коридорах и фойе поубавилось.

— Концерт уже начался? — спросил он.

— Да вроде. Второй номер, кажется, поет. Что это с тобой? Ты чуть в обмороки не падаешь!

— Узнай, каким номером Аэглин поет, и скажи мне. Только внимания ко мне не нужно привлекать.

— Да я и так знаю, каким. Пятым. Я же программу-то составлял.

— Ты?!

— Да я, я! — Грегуар завязался чуть ли не в морской узел. — Что ты так на меня таращишься? И потом, что за тайны мадридского двора...

Мимо под руку с какой-то девой прошел «братец». Его синий плащ выглядел довольно неказисто, но «братец» не был этим смущен. Дева слушала его рассеянно. В руках у нее был крупный апельсин.

Морра, уже выпросив гитару, удалялась по коридору. «Братец» коротко глянул ей вслед.

Аэглин смотрела в окно.

— Определенно красивая девушка, — задумчиво молвил Грегуар. — А красивые девушки часто оказываются в эпицентре разнообразных событий, в том числе и дурацких.

— Это верно, но послушай — я сейчас отойду. А ты, ради всего святого... Есть у Аэглин такой... пажик на четвертых ролях...

— Ха-ха-ха, это Бастер! Но какое меткое определение! Сам придумал или подслушал где-то?

— Подслушал... Словом, если я задержусь... Бастер этот самый перед выходом Аэглин ей гитару обратно понесет. Умоляю, задержи его!

Виталик побежал к лифту. По дороге он перепугал обезьянку. Та, заверещав, стала подпрыгивать, как обезумевший юнга, отталкиваясь от пола всеми четырьмя руками. Утопив янтарную кнопку в панели, Виталик хрипло и часто задышал.

— Куда это ты? — послышался сзади знакомый голос.

— Эштвен! — закричал Виталик, оборачиваясь.

— Что происходит? — спросила эльфийка.

— Эштвен, Эштвен... — в страшной муке забормотал Виталик. — Эштвен... Я знаю... я подслушивал ваш разговор с «братцем»... Я никому не сказал, но я вмешался... Этому не быть! Ради Бога, Эштвен, пойди к ней и все скажи. Это ничего не изменит, я уже почти все сделал. Но скажи! У тебя есть еще шанс.

— У меня есть еще шанс не стать подлой... — задумчиво сказала Эштвен, глядя на него расширенными глазами. — У меня есть шанс...

И тут она завизжала, закрыв лицо руками. Виталик рванулся к ней, но увидел, что она хохочет.

— Шанс?!—смеялась она. — Шанс, значит? О боги, ну почему ты такой идиот?

Какая-то дама, с головы до пят усыпанная стеклярусом, недоуменно на них посмотрела.

— Я никогда, никогда — слышишь ты? — не подбирала объедков! Пусть подлость, но — моя! А твоей добродетели, наушник чертов, мне не надо! — Эштвен кричала самозабвенно, все лицо ее покрывалось разводами потекшей туши.

— И ты смел мне это предложить! Ты! Откуда ты только взялся! Ты мне жизнь отравил своими вздохами и охами! Знаешь, за что я тебя ненавижу? Знаешь?

— За что? — удивился Виталик. За спиной его запел, открываясь, лифт.

— За то, что ты — идиот. Тряпка! Ничтожество! Гнида!

Виталик пожал плечами и погрузился в лифт, как в гроб. Нажал кнопку.

— Сморчок! Плюгавчик! Жлоб неумытый!..

Лифт с достоинством закрылся. Пол под ногами у Виталика начал оседать. Машинально Виталик сунул руки в карманы пиджака и нащупал там игрушки. Вынул их. Вторая пищалка была розовым поросенком.

— У меня такое ощущение, — сказал Виталик резиновым зверушкам, — что я выиграл вас на турнире. — И спрятал их обратно.

В холле тоже почти никого не было. Оскальзываясь и спотыкаясь, Виталик добежал до гардероба. Он взял только гитару, кофр же оставил.

— Повесьте на тот же номер, — попросил он призрачную гардеробщицу. — Номер, кажется, счастливый...

Гардеробщица пошла с кофром обратно. На ее дежурном стуле обложкой вверх лежал томик Стейнбека.

Наверх он поднимался молча. Бурнинская гитара, как ожившая мумия, рвалась из рук и трепетала. Бежать с ней по медовым лабиринтам коридоров было немыслимо. Виталик шел спокойно.

У входа в кулисы Грегуар что-то увлеченно рассказывал юноше в сиреневом плаще. Юноша держал в руках гитару Аэглин и страшно томился.

Грегуар жестом показал Виталику — мол, давай быстрее. И Виталик почти влетел в слепо-черный закуток, ведущий за кулисы.

Вдали ярким пятном выделялся кусочек сцены. Был виден стул и спина какой-то толстой менестрельши. Исполнялся очередной вариант «Плача по Боромиру». Оставалась еще примерно половина «плача».

Аэглин стояла неподвижно у двух черных, уходящих куда-то в небо канатов. Лица ее почти не угадывалось.

— Можно вас на секунду? — зашептал Виталик.

Аэглин обернулась.

— Я очень вас прошу, — торопясь и сбиваясь заговорил Виталик. — Возьмите ЭТУ гитару.

— Что? — спросила Аэглин.

— С вашей гитарой временное несчастье... Не волнуйтесь, она целая, только ее расстроили, нарочно...

— Это вы звонили вчера? — Голос Аэглин звучал почти радостно, во всяком случае с удовлетворением.

— Я... не суть...

В темноте сбоку остро кашлянули. Виталик глянул и обмер — там стояла Уна.

— Значит, вы звонили... Но кто? Не эта же дура Морра?

— Это не моя тайна, я вам не скажу. Я должен был вмешаться, и вот... Возьмите же гитару, она очень хорошая...

Аэглин забрала у него инструмент и тихонько проверила настройку.

— Чудесно звучит, — сказала она. — И настраивать не надо. Что ж, я вам обязана. Вас как-нибудь зовут?

Виталик приложил палец к своим губам, кивнул ей и на цыпочках вышел в коридор.

Там кроме Грегуара и томящегося юноши пребывал еще и «братец» с меланхолично-кротким лицом.

— В этой гитаре больше нет необходимости, — произнес Виталик.

Юноша в сиреневом захлопал ресницами.

Виталик подошел к «братцу», извлек из карманов пищалки и, поднеся их к самым ушам «дивного родственника», коротко свистнул обеими. Глаза у «братца» мгновенно стали похожи на оловянные пуговицы, но, надо отдать ему должное, выражения лица он не изменил.

Виталик побрел далее, не оборачиваясь.

В небольшой круглой зале он сел прямо на пол, прислонившись спиной к стене. Откуда-то смешными зигзагами прискакала фретка и стала нюхать шнурки на его ботинках.

Подошла Уна.

— У Эштвен истерика, — сообщила она.

— Я знаю, — отозвался Виталик.

— Так. Я надеюсь, ты осознаешь, что о твоем участии в концерте речи более не идет?

Виталик кивнул.

Уна долго на него смотрела, а потом сказала:

— Я все не могу тебя понять. Что ты за человек?

— Я не знаю, — тихо ответил Виталик.

— Вот и я не знаю. Мутный ты какой-то... И неясно, как к тебе относиться — на шею броситься или всю морду тебе расцарапать.

Виталик молчал.

— Ну, я пошла, — сказала Уна.

Виталик кивнул.

Уна удалялась медленно, скорбно опустив голову. Фретка увязалась за ней. Из зала донеслись аплодисменты.

Виталик сидел довольно долго в полном одиночестве. Потом явился Грегуар.

— Там Галадриэль наступила в какашки и не может определить, в обезьяньи или в хорьковые. Я предлагал ей понюхать — отказалась... — поведал он.

— Номер Аэглин закончился? — спросил Виталик.

— Да уж минуты три. Вон, смотри!

К ним важно шел юноша в сиреневом плащике. В руках он держал бурнинскую гитару.

— Вот, — сказал он, — велели передать. И еще госпожа Аэглин настоятельно просила узнать ваше имя.

— Сообщите госпоже о нижайшем моем почтении, — сказал Виталик, поднимаясь. Он забрал гитару, неловко поклонился и побрел прочь.

Образовавшаяся внутри него пустота (куда там Ложкину!) была холодна и чиста.

В зеркале лифта отразился «сосед».

— Ну, ты доволен, надо полагать? — осклабился он.

— Доволен, — сказал Виталик.

— И что теперь?

Виталик вдруг всхлипнул и заплакал...

Публика безмолвствует.

Человек в трико. A-а, проняло наконец? Явление четвертое!

Явление четвертое

Бурнин домой не явился. Со вздохом облегчения Виталик положил кофр на место, переоделся и заварил себе чаю. Агасфер мирно спал, завернувшись в какую-то рогожку. Модем исправно булькал. Мертвый стоял покой на Квартире.

Когда Виталик вышел курить, у подоконника стояла Аэглин.

— Вот здесь, значит, вы стоите вечерами и смотрите в метель, — утвердительно сказала она, смотря на него прямо и серьезно.

— Всезнайка Грегуар сообщил вам, где меня можно найти?

— Да.

— А зачем, собственно? — поинтересовался Виталик.

— Ну знаете... — Аэглин покачала головой. — Я хочу пригласить вас к себе, — сказала она.

— Поздно уже, — Виталик медленно закурил.

— Мы никому не помешаем. Родители предупреждены.

— Да нет, — вздохнул Виталик. — Вы не поняли. Для меня — поздно. Вам не нужно было тревожиться, приходить сюда...

— Не обижайте меня, — в глазах Аэглин сверкнули маятники — тикки-так! — Я знаю, как и чем вы рисковали. Поедемте, я вас прошу...

— Поймите и простите меня, — заговорил Виталик горячо. — Я не имею права влезать в вашу жизнь. Я только предотвратил эту гадость.

— Ради... нее?

— В конечном итоге — нет. — Он махнул рукой, рассыпая искры.

— Так в чем же дело?

— Дело во мне. Я должен кое-что сказать вам, но вы выслушайте только.

В знак согласия Аэглин тяжело кивнула.

— Я фантом, — сказал Виталик. — Мертвец, понимаете? Я лицемерный лгун, притворяла... Вот они все, — он очертил сигаретой пылающую сферу, — лгунишки по-мел-кому. Так — чепуха. Капризные детишки. А я надуваю их всех полномасштабно.

— Я не понимаю... — прошептала Аэглин. — Не пугайте меня, пожалуйста...

— О господи! И в мыслях не было... Милая, чудная девушка, я не могу поехать с вами, не могу позволить себе увлечься вами, не могу даже поцеловать вас, хотя хочется очень!

— Но почему, наконец?

— Потому что я — никто. Я даже не ничтожество. Я — величина отрицательная, понимаете?

— И это говорит человек, совершивший такое...— Глаза у Аэглин стали горькими. Она молчала какое-то время, а потом глухо, со злобой проговорила: — Это они, эти пигмеи, вас в этом убедили? Это вот эти лилипуты ухитрились растоптать вас? Да вся их свора мизинца вашего не стоит, а вы... Как же вы могли!

— Вы не правы сейчас, — сказал Виталик. — Никто меня нс топтал. Вы не плачьте только, ради бога, а?

— Как же, не права... права! Вы думаете, вы — первый? Дурачок вы несчастный... Бедный, бедный...

Виталик промолчал.

— Я сейчас уйду, — сказала она. — Вы только знайте, что можете всегда мне позвонить и я обрадуюсь вам как самому лучшему другу.

— Но сейчас — прощайте, — прошептал он в ответ. — Прощайте и не очень ждите меня... Я боюсь, я устал... От того, что вы пришли сейчас, мне сладко, но очень больно. Уходите же...

— Да, да, — торопливо говорила Аэглин, целуя его. — да... прощайте и... прощайте...

Она ушла. И завертело ее метелью, а Виталик курил и слушал, как стихает в ночи: тикки-так! тикки-так!

— Я дурак? — спрашивал он.

— Ты — дурак! — отвечало ему нечто.

Тикки-так! Тикки-так...

Действие восьмое и последнее Явление первое

Никогда, слышите вы, никогда в жизни, ни за какие блага, ни за что на свете нс возите пьяных женщин домой на метро! Если вы выберете пешую прогулку, пьяная женщина будет инфернально хохотать, повисать у вас на локте, терять обувь и на всю улицу обсуждать достоинства и недостатки вашего интимного органа. Если вы повезете ее домой на такси, то, скорее всего, она наблюет на заднем сиденье, а потом заснет сном праведницы. Оба этих варианта безусловно, неприятны, но по сравнению с тем, что она может натворить в метро, кажутся забавными приключениями в духе Джерома.

Дикая Женщина Анастасия три раза чуть не рухнула на рельсы, два раза вырывалась от Виталика на эскалаторе, пытаясь бежать в обратном направлении. Подвернувшиеся по дороге мирные пассажиры летели в разные стороны, будто кегли. «Все это закончится в «обезьяннике»,— думал Виталик, ловя Настеньку за ворот сиреневой дубленочки.

— Отстань, — говорила Дикая Женщина невнятно, но громко. — Ты меня ненавидишь, да? Ненавидишь?

— Нет, что ты, — бормотал Виталик, косясь по сторонам. У встречных был какой-то злорадный и насмешливый вид.

— Ты врешь! — кричала Настенька, размахивая головой так сильно, что казалось, голова эта сейчас оторвется и далеко в сторону отлетит. — Ты врешь! Ты — врун. Конечно, ты меня ненавидишь...

Настенька мгновенно зеленела и вдруг исторгала из себя длинную, пенящуюся, с резким запахом струю куда-то в ноги прохожим. Те протестующе пищали и отскакивали.

«Сколько же в нее помещается?» — думал Виталик, объятый суеверным ужасом.

Тут эскалатор закончился, а Настенька по инерции полетела дальше, расставив руки. Сзади кто-то обидно захохотал.

Они возвращались с банкета после морозовской защиты. Виталик присутствовал на защите в качестве стенографиста. В зале помимо ученого совета находились также и знакомые Шуры Морозова, слетевшиеся в предчувствии пиршества.

И пиршество было. Сначала в холле медицинской академии, а потом в квартире, которую сняли на сутки морозов-скис родственники, приехавшие из Минска по сему замечательному случаю.

— Зачем ты пригласил Дикую Женщину? — недоумевал Виталик.

Шура, совершенно замученный и какой-то растерянный, только разводил могучими руками и топорщил усы.

— Сам не знаю... дурак я, наверное, — говорил он.

Защита прошла легко, и было видно, что Морозов даже разочарован. А мама Морозова, невысокая бойкая женщина, сияла от удовольствия. Когда ее сын отвечал на вопросы оппонента, она наклонялась вперед и еле видно кивала головой.

Настенька явилась уже навеселе. От стыда и смущения Виталик ей даже нагрубил, но она этого не заметила.

— Смотри, Шурка-то какой умный! Просто ужас! А? — орала она на весь зал, показывая пальцем на новоиспеченного кандидата.

Виталик смотрел на нес с каким-то брезгливым любопытством, как на диковинное насекомое. «Эти зубы зеленые... Я к ней что-то испытывал? Что за бред? —думалось ему. — Как так могло произойти?»

— Ты решила напиться? — спросил он у нес шепотом, когда они сидели за столом.

— А тебе что за дело? — визгливо закричала она.— Ну надо же! Все лезут в учители!

Виталик пожал плечами и, воспользовавшись перекуром, просто пересел от нес за другой конец стола. А стол был длинный, как взлетная полоса. Он занимал собою почти всю комнату этой квартирки, оклеенной рыжими обоями. По обоям прогуливались важные клопы. Квартиры, снятые посредством бабушек на вокзале, все похожи одна на другую — вряд ли стоит подробно их описывать, тем более, что этот сервис нс вполне законен.

Эта рыженькая квартирка, помимо стола, вмещала в себя человек тридцать родственников, знакомых и друзей Шуры Морозова. Виталик, отвыкший от «приличных» незнакомцев, чувствовал себя некомфортно. Кроме того, его нс оставляло опасение, что Дикая Настенька нарочито задалась целью испортить «цивильную вечеринку». Вела она себя просто невыносимо.

— Я этого нс см! — брюзжала Настенька. — Тут мясо... Я не ем трупов...

Какой-то из Шуркиных родственников, по происхождению индус (среди минчан, да и вообще жителей Беларуси, такое бывает. У Виталика есть товарищ родом из Гомеля, так его кузина — кубинская мулатка), так вот, этот индус, готовивший к столу удивительно вкусные блюда, виновато цокал языком и пытался за Настенькой ухаживать. В конце концов он убежал на кухню, где спешно начал готовить какое-то вегетарианское кушанье. В ожидании его Дикая Женщина пила водку.

— Не стоило беспокоиться. — сказал Виталик туриной маме. Та в ответ улыбнулась и только махнула рукой. На фоне всех прочих ее беспокойств и хлопот это, наверное. и не заслуживало внимания.

— Если вы едите эту... мертвечину, — разорялась Настенька между рюмками, — то это не означает, что все должны есть дохлятину. И вообще...

— Помяни мое слово, — зашептал Виталик Морозову на ухо, — выйдет сцена. Ей-богу, выйдет.

— Сугубо, — мрачно подтвердил Шура.

— Я никому не рекомендую есть мясо, — говорила Дикая Женщина, — это отвратительно влияет на карму. И на мозги. Вот Шура — нс ест мясо, поэтому такой умный. Просто ужас, какой он умный!

Морозов, закусывавший в этот момент бифштексом, свекольно побагровел.

Гости усердно говорили на всякие праздничные темы и чествовали кандидата. На Настеньку они будто бы не обращали внимания, но Виталик ловил взгляды откровенно сочувственные.

— Мне кажется, с ней что-то происходит в последнее время. Кризис какой-то. Я не понимаю! — Виталик отчаянно вздохнул.

— Да брось, чего ж тут непонятного, — бурчал Морозов. — Бабе рожать пора...

— Тебе как хирургу свойственны радикальные меры, — сказал Виталик. — Но она на это нс пойдет ни за что.

— В том-то и беда... Эх... Слушай, я уезжаю скоро. Хотелось бы с тобой еще погулять...

— Успеем, что ты, конечно... — Виталику хотелось заплакать. От сочетания вкуса «оливье» со вкусом шампанского в голове рождались какие-то новогодние аллюзии, хотя по улицам давно гулял март. И от этого несоответствия тоже было нехорошо на душе. Было смутно.

Родствен ник-индус принес на блюде салат. Было слышно, как он предлагает его Настеньке. Та придирчиво ковыряла в салате вилкою.

— Ну. сойдет, — молвила она милостиво и тут же потянулась за водкой снова. Опрокинув стопочку, она с вызовом рыгнула и заговорила уже заплетающимся языком: — Я вижу, среди нас есть черножопые? Это отвратительно!

Виталик в панике глянул на индуса. Тот сделал вид, что не расслышал. Но Дикая Женщина продолжала витийствовать:

— Куда ни придешь — везде одни черножопые! Теперь их пропускают в порядочное общество. Знаете, почему?

Никто не знал. Во всяком случае ей нс отвечали. Виталик вдруг остро почувствовал, как мутнеет перед ее глазами узор рыжих обоев, как горько у нее во рту и как ей стыдно перед всеми этими незнакомыми людьми, которые сейчас начнут откровенно над ней потешаться.

— Потому что они все — жиды! — сказала Настенька. От такого неожиданного вывода Морозов только крякнул.

— Сейчас я ее убью, — прошептал Виталик.

— Только нс здесь, — умоляюще произнес Шура.

— Жиды, жиды, я совершенно точно знаю, — не унималась Дикая Женщина. — Эй, черножопый! Манишьма?

Родственники Морозова продолжали говорить между собою, только чуть громче.

— Надо что-то предпринять, — сказал Виталик. Морозов топорщил усы.

— Чего молчишь? Хабн зи поц, ты, чурка! Эй вы, я с вами разговариваю!

— Вам чего, девушка? — мягко спросила мама Морозова.

— Где тут у вас клозерватет? — тоном ниже, но все еще громко поинтересовалась Настенька и попыталась встать. Блюдо с салатом вдруг подскочило, и его содержимое оказалось вокруг стола. Настенька лихо подбоченилась, но как-то неожиданно начала падать. Фужер, словно живой, поскакал на своей ножке к краю стола и спрыгнул оттуда.

Никому ни слова не говоря, Виталик выволок Настеньку в прихожую и там тщательно упаковал ее в дубленку. А на нес нашла временная покорность — она только хлопала глазами, прислонившись к стене.

— Уже уходите, ребята? — осведомилась морозовская мама.

— Извините нас, — произнес Виталик. — Все было очень вкусно.

И они вышли в мрачный и гулкий подъезд. Дикая Женщина села на лестнице.

— Вызови лифт! — затребовала она.

— Здесь нету лифта, — сказал Виталик. — Вставай давай.

Все еще покорно Настенька позволила довести себя до станции «Кантемировская». Но в самом метро началась свистопляска.

— Командир, брось меня! — визжала она, повиснув на его шее.

— Идем-идем... две пересадочки всего... — говорил Виталик, как гипнотизер.

В вагоне ее рвало. Потом ее вырвало на платформе кольцевой станции. Затем она упала с эскалатора и порвала колготки.

— Я дойду сама-а! — чуть не пела она. — А ты — катись! Мне такие провожатые не нужны! Чего ты молчишь? Меня оскорбляли весь вечер, а ты молчал! Педик! Все слышали? Он — педик!

— Никто не думал тебя оскорблять, — зачем-то возражал ей Виталик и волок дальше.

— Конечно, я — б...дь, но я женщина порядочная. А у тебя прописки нет. Милиция!!! У этого педика нет прописки!

Более всего на свете Виталику хотелось ударить ее. С хрустом. А потом свернуть ей шею и долго пинать по платформе туда-сюда бессмысленный манекен с окровавленной физиономией.

Настенька наблевала ему на новенькие ботинки, которыми он очень гордился. «Это она нарочно!» — подумал Виталик со злобой. Но Дикая Женщина уже совершенно обмякла и впала в прострацию.

Оказавшись на свежем воздухе, Настенька приободрилась и шла в общем даже твердо. Только через каждые несколько шагов начинала громко отхаркиваться. Да и Виталик, отдышавшись, перестал злиться. Ему хотелось думать о другом. «Весна уже. И Шурка уезжает. Наверное, и мне стоит чем-то заняться... А эта дура больше не придет. Она назавтра сгорит от стыда и нс придет больше...» — так думалось ему.

Дверь им отворил Рогожин.

Молча он подхватил падающую супругу и, тихо обронив Виталику «проходи на кухню», утащил се в комнату.

На кухне Виталик, поглядывая в окно, думал: «А что, собственно, мне здесь делать?» Нужно было уйти, даже по-английски, но мешало отсутствие видимой точки, какой-то итоговой интонации.

На плите басом засвистал приземистый чайник. Виталик повернул тугую ручку. «Сидел тут, паинька-зайчик. К приходу женушки чай согревал. Как трогательно», — думал Виталик. В груди его ворочалась жирная холодная амфибия.

— Давай пить чай, — сказал Рогожин, возникая, как белое бесшумное привидение. Он был, как и в день их знакомства, все в той же байковой распашонке без пуговиц.

— Давай, — неожиданно для себя согласился Виталик.

Кухня была просторной и какой-то слишком чистой. На плите, кажется, ничего, кроме чайника, никогда не стояло. Холодильник девственно белел, большой, как главпочтамт.

Нужно было что-то сказать, и Виталик сказал:

— Ты извини, я недоглядел... Как-то быстро она напилась.

Рогожин вяло махнул рукой:

— Брось. Она пьет уже три дня. Скоро пройдет, так-уже бывало.

— А почему ты ей позволяешь?

— Поди ей запрети. Ты пробовал?

Виталик хмыкнул.

Рогожин отпил из своей чашки и сказал:

— Я в принципе тебе даже благодарен. Ты благотворно на нес влияешь. После свиданий с тобой она чаще улыбается, меньше нервничает... Я ведь сильно ей недодаю.

Произнося эти, с точки зрения Виталика, нелепые и постыдные вещи, Рогожин оставался вялым и сереньким. Только нечто похожее на вселенскую усталость проступало иногда в его скучном голосе.

Он продолжал:

— В конце концов, раз ей лучше, почему я должен протестовать? Эмоции — моя слабая сторона. Я всегда опасался разных чувственных шквалов и бурь. А Настеньке они очень нужны...

— И поэтому, когда она нашла мальчика для битья на стороне, ты был только рад, — глухо произнес Виталик.

На кухне становилось сумрачно. Совсем рядом за окном горели окна другого дома — в одном из них женщина в розовой комбинации гладила белье.

— Зачем ты так? Разве тебе нехорошо с ней? — спросил Рогожин.

— Да нет, почему. Бывало хорошо.

— Она, конечно, трудный человек, — согласился Рогожин. — Но такой, такой... замечательный! Я очень ее люблю и хочу, чтобы ты это знал.

— Спасибо за чай. Мне пора... — сказал Виталик и встал.

В прихожей, тесноватой для этой квартиры, Рогожин как-то неловко суетился и мялся. Когда Виталик закончил завязывать шнурки, муж Дикой Женщины протянул ему конверт.

— Что это? — изумился Виталик и заглянул внутрь. — Ого, баксы?

— Тут двести, — сказал Рогожин. — Вернешь, когда сможешь.

— Двести долларов — раз. Двести долларов — два. Двести долларов — три. Продано! — весело сказал Виталик. сунул конверт в карман и вышел.

В лифте ему стало смешно. «Нет, ну это чудеса просто. — заявил он. — Ай-ай-ай!»

В подъезде под батареей отопления дремал крупный дымчатый кот.

— Обет целомудрия я уже принял, — сообщил коту Виталик. — Теперь приму обет бедности.

Номер квартиры Рогожиных был «184». Виталик отыскал их почтовый ящик и опустил в него конверт. Ему хотелось написать на нем какое-нибудь оскорбительное слово, но в последнее мгновение он воздержался.

Вечерок в целом был приятным. Сумрак, в отличие от зимнего, был мягче и нежнее. Виталик, покуривая, шагал к метро.

— Страсть к эффектным жестам меня еще подведет, — говорил он себе, улыбаясь. И разглядывал мерцающие окна многоквартирных домов-башен. Между ними стояли дома-корабли, дома-бастионы... Согни сверкающих домов и тысячи окон: окна-глаза, окна-слезы, окна — сигаретные огоньки. Окна-мотыльки, окна свечки. Холодные и теплые окна. Окна, обещающие путнику приют и ужин. Окна казенные.

«И ни за одним из них нет человека, который думал бы сейчас обо мне», — подумал Виталик, но без грусти, а просто констатируя факт.

А в безлюдном по-вечернему вагоне метро, следя за печальными траекториями пустой пивной бутылки, катавшейся по полу, он спрашивал себя: «А не упиваюсь ли я сейчас этим состоянием? В самом ли деле мне бывает больно, не валяю ли я дурака перед самим собой? И если так, то чем самый распоследний дивнюк хуже меня? Их „нечеловеческая” трагедия рассчитана на какое-то количество зрителей, а я выхожу сам себе актер и клакер».

— Стоп! — рявкнул «сосед» над самым его ухом.— Ты что, забыл, что ли? Ну именно, именно так! Мы же с этого и начинали... Увлекся ты, приятель.

— Да, я увлекся, — признался Виталик. — А как мне было нс увлечься? Я уже было почувствовал, как у меня получается с ними со всеми взаимодействовать, я переписал на свой лад некоторые их правила, я...

— Ты хочешь сказать, что нашел себя? — хихикнул «сосед». — Здесь и сейчас?

— Ну... да... — пробормотал Виталик. — Где же тут ловушка-то?

— А ловушка, дорогой мой, чрезвычайно проста.

— Не понимаю, хоть убей! — воскликнул Виталик горячо.

— Да ты по сторонам-то погляди, — глумливо сморщился «сосед» и исчез. После него на сиденье осталось липкое белесое пятно, как от растаявшего мороженого.

Поезд, плавно раскачиваясь, пролетал над мостом. Мелькали огни, огни, а внизу сонная река, через силу шевелящая льдинами трупного цвета, чернела у самых берегов. И такое блаженное чувство покоя вдруг охватило Виталика, такое молчаливое торжество, что о «соседе» он и думать забыл.

Перед ним, в сизых лесных тенях, лежала тропа, чуть присыпанная хвоей. Конь ступал по ней спокойным шагом, мерно позвякивая серебряными пряжками на сбруе. Сверху, в прорези древесного полога, падали зеленоватые лунные лучи, подолгу задерживаясь в хлопьях тумана у самой земли. Уютно тянуло дымком, и где-то в стороне, заслышав путника, настораживались у дремлющих костерков лесные бродяги, всегда готовые схватиться за нож или дать стрекача.

Перекликались в чаще сторожевые совы, а время от времени, словно разбуженная ими, какая-то другая птица вдруг начинала сердито и неразборчиво бормотать и хныкать.

Овраги дышали сыростью, настоянной на прелых листьях. Оттуда мерцали иногда холодные глазки гнилушек.

Иногда ему казалось, что кто-то сзади мягко обхватывает его за шею, но это всего лишь ветер, запутавшись в складках плаща, пытался освободиться.

— Хорошо-то как, Господи! — сказал Виталик и без всякой нужды покороче подобрал поводья.

Явление второе

— ...И все же я убежден, что это и в самом деле уже не люди, — говорил Виталик. — Будто и впрямь, по предсказанию братьев-фантастов, человечество поделилось на две неравные части.

Ложкин с отсутствующим видом поглядывал в окно.

А метель то густела, то, напротив, становилась редкой и ленивой, повинуясь капризам невидимого дирижера. Дирижер же этот, во фраке с продранными локтями и без манишки, был совершенно безумен. Из нежнейшего пиано он вдруг с головой срывался в неистовое крещендо, презрительно игнорируя всяческие адажио и скерцо.

Ложкин, следя за этой беззвучной увертюрой, вытягивал губы трубочкой или таинственно улыбался. Он светел и загадочен был сегодня.

— Конечно, — продолжал Виталик, — во вселенском масштабе никакой катастрофы нс будет. Будут только маленькие трагедии. А кого они интересуют?

Внизу, в метели, ходит по кругу шарманщик и крутит медную ручку. На шляпе его покачиваются огромные бумажные цветы.

— Это — поколение, Ложкин, — говорит Виталик. — Поколение, обозначенное эльфийской руной. Ты подумай: через десяток лет дивные будут везде — в политике, в бизнесе, в искусстве... С порогов своих приемных по еле видимым признакам они будут вычленять «своих», отбрасывая или не замечая чужаков.

— Эльфийско-масонский заговор? — осведомляется Ложкин.

— Напрасно ты смеешься, — кипятится Виталик. — Вот, послушай...

Под окном появляется дама в гигантской розовой шляпе. Она протягивает шарманщику грош, а тот, нс замечая подношения, все ходит и ходит по кругу. Дама зябко поводит плечами — прохладно в метели, снег ложится на кисею...

Виталик повествует приятелю о своих злоключениях.

На Эгладоре, спустя два дня после происшествия в университете, к Виталику подошел неизвестный юноша в черных одеяниях. Он долго отирался рядом, приглядывался. будто мерку снимал, — и наконец отверз уста и произнес: «Я тебя астрально уничтожу!» Вот так просто, без объяснения причин.

Виталик, пребывавший тогда в самой пучине депрессии, дал неизвестному в ухо. Тот, поднявшись с земли, тотчас скрылся.

А на следующий день, по дороге в редакцию, Виталик обнаружил в подкладке кармана своего пальто тринадцать черных «цыганских» иголок. Было очень больно и очень глупо.

«Значит, это — война, — думал он, облизывая окровавленные пальцы. — Ну что ж, повоюем».

В этот же вечер, несмотря на бурные протесты какой-то ведьмы из Чебоксар, он повесил над своим «спальным» местом увесистое распятие. «Понятное дело, — размышлял Виталик, — подсунуть иголки могли только на Квартире. Кто-то из этих дивнюков. Но кто?» Установить было сложно, так как никто открытой вражды к Виталику не проявлял.

«Университетская» история старательно обходилась молчанием. «Дивный братец» был тих и вежлив, Уна вроде бы нс сердилась, только Эштвен попросила убрать с видного места резинового Чебурашку и розового поросенка. Виталик подарил их Агасферу, и тот по ночам долго с ними шептался перед тем, как уснуть.

Вообще все дивные обитатели и посетители Квартиры поглядывали на Виталика с подозрительным интересом — так наблюдают за смертельно больными.

На волне этого интереса Эштвен даже позволила Виталику поцеловать себя, когда он провожал ее до дома. Виталик не ощутил ничего, кроме вкуса хинина. Эштвен была озабочена.

— Мне кажется, с тобой стрясется какая-то беда,— проговорила она сумрачно. — И как раз тогда, когда у тебя стало получаться...

— Получаться что? — удивился Виталик, облизывая горькие губы.

— Походить на нас. Я не знаю, как ты этого добился, но ты мною уже почти желанен. Ты сделал мне очень больно, а я зауважала тебя. Но... — Тут эльфийка спохватилась и, туманно улыбнувшись, — ушла.

Это самое «но» могло и совершенно ничего не означать. Отдавая дань привычке, Виталик потоптался немного под окнами и направился восвояси, размышляя на ходу. «Походить на них... В чем же тут дело? Я как-то по-другому себя веду? Ну, говорю чуть больше пошлостей, тщательнее скрываю свои чувства, иногда откровенно их всех презираю— неужели в этом весь секрет? Дикость какая! А тут еще эта война...»

— Приходила Аэглин, очень печалилась, что тебя нс застала. Вот, конфеты принесла, — сообщил Хозяин, показывая на пустую коробку.

«Тикки-так!» — подумал Виталик. Странно улыбаясь, он выпил чаю и ушел спать.

А конфеты, кстати говоря, съел Агасфер. А что не съел — спрятал в носок и повесил на бельевую веревку на кухне. Спустя неделю в носке завелись муравьи.

Потом начались сущие гадости.

У Виталика стали пропадать вещи, и наоборот — пропавшие у других обнаруживались почему-то среди незамысловатого его барахла.

— Надо лучше охранять крааль, — сказал Виталик. Он стал осторожен, скрытен и подозрителен. Успокаивал нервы какими-то гремучими травяными настоями и тут же сам себя накручивал.

— У меня паранойя, — поведал он Шурке. Тот, нс найдя что сказать, развел руками.

Когда неприятности начались у Виталика на работе, он даже не удивился. «Поиграем в частного детектива», — решил он. И за несколько дней выяснил, что ответсек Таня является старшей сестрой девицы по имени Морра.

Все это было как-то уж очень гнусно, меленько, грязненько... «Неужели им больше нечего делать, не о чем думать? Такие сложные интриги, и все только для того, чтобы попортить мне нервы?» Виталик не знал, смеяться над создавшейся ситуацией или горько рыдать.

Пойманный очередным приступом тоски, он уже собрался было позвонить Аэглин, но — вспомнил, что съел ее телефон. Узнавать его снова не хотелось — и Виталик передумал. «Обойдусь. Ничего ведь из этого нс выйдет путного. Пусть живет себе спокойно...»

— Я пытался найти в себе «волшебные полутона», — сказал он Ложкину, — а вместо этого наполнился какими-то скрипучими диссонансами...

К кисейной даме подошла похожая на анатомический макет борзая сука в изумрудном ошейнике. То вправо, то влево наклоняя острую морду, она взирала на шарманщика. Потом подбежало двое мальчиков лет пяти в матросках и коротких штанах.

— Я недавно открыл, что оконное стекло пачкается от взглядов, — сказал Ложкин, барабаня пальцами по подоконнику. — Глаза очень многих людей оставляют повсюду сальные отпечатки... Поэтому я никогда не хожу в музеи.

Приятели выходят на свежий воздух.

Небо над ними небывалой синевы и чистоты. Сбоку висит луна, похожая на призрачный ломоть арбуза. Светлый-светлый день. На ветке липы, еще черной и неживой, оттаяла какая-то маленькая пигалица и робко цвиркает.

— А мне, понимаешь ли, удалось... — говорит Тоша Ложкин. — Я избавился от своего мертвеца. Тебе интересно?

— Пожалуй, — соглашается Виталик. Ему радостно оттого, что скоро можно будет ходить без пальто.

— Это случилось в подземке, — повествует Ложкин. — Он выпрыгнул из меня, с распоротым брюхом, жуткий, и начал душить. Я бил его по лицу, пинал ногами... Было очень страшно. Но мне повезло — я сумел оторвать его от себя, и он упал.

По обочинам, на солнцепеке, из-под промерзшей земли уже выбивается мелкая остренькая травка невозможно зеленого цвета. По ней разгуливают важные черные птицы, совершенно кладбищенской наружности.

— Он упал, а я поразился тому, какой он большой... — продолжает Ложкин. — Во-первых, он старше меня, наверное, вдвое. А во-вторых, он больше меня. Представляешь, мой собственный внутренний мертвен оказался больше меня!

— То есть — больше? — не понял Виталик.

— Ну, блин, размерами! Выше, шире, толще... У меня, к примеру, сорок второй размер обуви, а у него — сорок четвертый. Я на подошве цифры разглядел...

— Сорок четвертый, говоришь?— Виталик хохочет. — Рубчатая такая подошва? Это было в Химкинской системе?

— Ну да, — отвечает Ложкин. — Именно там.

Он совершенно спокоен.

— Я твоей осведомленностью нс удивлен, — говорит он. — Я давно понял, что ты знаешь судьбы мира.

— Да ну? — веселится Виталик.

— Конечно. Помнишь, ты дал мне совет по поводу левитации?

— А как же, помню, конечно. И что, у тебя получилось?

— Представь себе, — победоносно заявляет Тоша.— Знаешь, почему у тебя нс получается? Ты плавать из-за этого не умеешь.

— Ну-ка, ну-ка... — бормочет Виталик с живым интересом.

— Дело в том, что ты всегда слишком напрягаешься. А нужно расслабиться. Вот так.

Тут Ложкин, встав на левую ногу, подтягивает правую пяткой к животу, словно хочет сесть в воздухе по-турецки. Потом он чуть приседает, слегка отталкивается от земли — и медленно воспаряет над улицей Адмирала Макарова.

— Понимаешь, чувак, надо насслабиться! — кричит он с высоты пятиэтажного дома, продолжая подниматься все выше и выше. Вог он стал размером с голубя, вот он уже нс больше мухи, вот уже ничего, кроме стеклистых червячков, Виталик в весеннем воздухе нс различает.

Улетел Тоша Ложкин.

— Ну знаешь, — сердито шепчет Виталик, — была бы у меня квартира на Пречистенке, я бы тоже не очень напрягался...

Он неуверенно машет в небо рукою и поворачивает обратно.

Сегодня Шура Морозов уезжает в Минск.

Страшно медлительный, осунувшийся и какой-то чужой, Шура сердечно и немного виновато объясняет:

— Я и рад, что уезжаю, и отчего-то мне тяжело...

Друзья стоят на платформе. Красно-желтый поезд шумно дышит, люди, по-вокзальному остервеневшие, мечутся со своими тюками и страшными чемоданами. Носильщики без сожаления давят их длинными тележками и с ненавистью кричат: «Бе-регись!»

— Казалось бы, с чего мне грустить, — тоскует Шура, — ведь нс жизнь была, а кошмар. Неудачно влюбился, крови себе столько попортил, времени столько потерял... Такого сугубого дурака валял — тошно вспомнить! А ведь буду вспоминать, идиот я несчастный. Буду вспоминать и слезу точить. Как ты думаешь?

Виталик кивает. По платформе шляются цыганки, сплевывают подсолнечную лузгу. Шура все время оглядывается по сторонам. Он, наверное, надеется, что Уна тоже придет его провожать — они толком не простились. Но Уна не придет. Она поехала на квартирный концерт одного патлатого менестреля из Саратова, который был ударен молнией и страшно через это прославился.

— Ненавижу прощаться, — сопит Шура.

Мимо них проходит, совершенно отдельный ото всех, старик крестьянского вида с длинными усами, желтыми от махорки. В последний раз оглядев Москву, дед со смаком харкает в ущелье между поездом и платформой. Затем он крестится размашисто и по-польски — кулаком и залезает в вагон.

— Пора и мне, — говорит Морозов. — Пиши. Звони. Я пошел.

Он уходит. Его вагон где-то под самым горизонтом. Виталик долго нс теряет его из виду.

Люди вокруг похожи на клочья грязной пены. Они вскипают, лезут вверх, как опара, бурлят, оседают... Жеманный и трагичный одновременно голос из репродуктора сообщает им что-то нудное и бессмысленное. Но посреди этого мерзкого бульона в последний раз мелькнула спина Шуры Морозова, и Виталик снова поймал уютное и чистое ощущение дороги.

— Сейчас ты будешь лететь через эти удивительные миры, — говорит Виталик. — За окном будут мелькать деревья, деревья, бесконечные желтые и зеленые заборы, козы под насыпью, покосившиеся избушки обходчиков, мосты и города, города... А ты проснешься дома, как и обещал.

Виталик идет на троллейбусную остановку.

— И преферанса больше не будет, — бормочет он себе под нос.

Увы, преферанс будет. Что ему сделается? Пусть не на этой кухне, а где-нибудь в другом месте, но непременно будет кто-нибудь, поглаживая усы, благодушно изрекать: «Кто играет шесть бубен, тот бывает изумлен». Или: «Две червочки — не одна червочка», или: «А что это у меня, братцы, козырной туз не сыграл?» И будет расписываться «пуля» на тетрадном листе, даже если кто-нибудь совсем другой и даже незнакомый будет поглядывать с тоскою в метельное окно на тревожные тени. Да-с, преферанс обязательно будет, ибо, к великому счастью, над некоторыми вещами не властно решительно ничего.

Явление третье

Обычно глухой ко всяческим предчувствиям, Виталик мучительно трепетал, ожидая следующей остановки, где ему надлежало выходить.

Кто знает, если бы он прислушался к этой тоске и доехал бы до конечной, якобы прогуливаясь, может, и развязка у нашей история была бы другой.

Но сама судьба толкала его под коленки.

«Остановка — улица Выборгская», — объявил водитель, и Виталик вышел.

Он проследовал мимо магазина «Магистраль», миновал переулок, заставленный гаражами, и очутился во дворике дома, в котором обитал уже четвертый месяц.

Во дворике, сидя на детской качельке, болтал ножками Агасфер. На коленях он держал трехлитровый баллон с чайным грибом. Содержимое баллона плескалось и побулькивало в такт движениям качелей.

— Греетесь на солнышке? — спросил Виталик.

— Моему другу необходим свежий воздух, — поведал Агасфер, нежно поглаживая баллон. — Вы бы не ходили туда, молодой человек.

— Почему? — Виталик остановился и закусил губу.

— Мне кажется, там затевается что-то нехорошее... — сказал Агасфер. — Вы, конечно, можете посмотреть сами.

— Нехорошее?

— Там — человек, назвавшийся вашим соседом. А Кирри его допрашивает... Все на вас очень злы.

— Но за что? — поразился Виталик.

— Вам, наверное, лучше знать, — тихонько молвил Агасфер. — А мы тут с моим другом от греха подальше пересидим. — И он прижал банку с грибом к своему животику.

«Сколько веревочке ни виться, — думал Виталик, поднимаясь по лестнице. — А «сосед»-то, вот сука... Кирри — чертова кукла».

У заветного своего окна он остановился и закурил.

Дама в кисее и шляпе по-прежнему ежилась там от холода. Но вместо шарманщика перед ней сидел на складном дачном стуле прилично одетый мужчина и усердно играл на виолончели. Так как руки у него были заняты, он изредка сдувал снежинки, налипшие ему на лицо. Собаки же видно не было. Там, где она стояла, слушая шарманку, теперь сама собой раскачивалась детская коляска. Приглядевшись, Виталик заметил, что она привязана тонким шнурком к виолончельному смычку.

— Ну, что же это я? — сказал себе Виталик. — Я же так ждал подобной минуты... Потрясающая возможность прояснить все разом, а я трушу. Не-ет, иди сейчас же, иди, рохля, трус проклятый...

И, обливаясь потом, он вошел в Квартиру.

Оглядев собравшихся, он понял: да, случилась катастрофа. Хозяин глядел жалостливо, и было заметно, как это все ему неприятно. Уна села так, чтобы лица ее не было видно. Кирри смотрела яростно и прямо. «Дивный братец» разглядывал свои ногти. Эштвен выглядела отчужденной, надломленной, но происходящее сильно сс занимало. Прочие — а тут было очень много всяких персонажей — просто предвкушали.

Чувствуя кожей их взгляды, Виталик прислонился к стене и обреченно задышал.

«Ну, кто первый? — подумал он. — Валяйте, начинайте...» Начал Хозяин.

— Виталик, дорогой мой, — начал он, глядя мимо, с безнадежной тоской в глазах. — Пришла пора раскрывать карты.

Он помолчал немного, и в этой паузе Эштвен успела скорбно вздохнуть, а «братец» переменил позу.

— Я никак нс возьму в толк, чего вам от меня нужно? — спросил Виталик.

— Хорошо. Скажем прямо: ты здесь занимаешь не свое место, — хрипло заговорила Кирри.

— То есть?

— Ты — не наш, — пояснил Хозяин. — Ты — выходец из другого мира, враждебного, чуждого нам. Ты опасен, и потому мы должны от тебя избавиться.

— Странно, что вы только сейчас заметили, как сильно я от вас отличаюсь, — сказал Виталик, улыбнувшись польщенно и жалко.

— Да нет же! — возразил Хозяин. — Но поначалу мы думали, что ты — искренен, понимаешь? Мы считали, что тебе хочется быть с нами.

— Мы следили за тобой, — вставила Кирри. — О, эти бессмысленные потуги! На что ты замахивался, на что надеялся? Думал, все кругом дураки?

— Быть как вы — зто значит свысока поплевывать на других? Носиться со своей «инаковостью» и прикрывать ею пустые страстишки? — дерзко спросил Виталик.

— Это безнадежно, — сказал Хозяин, махнув рукой. — Может, перестанем?

— Нет, не перестанем, — отрезала Кирри. — Этот щенок должен быть наказан. Слушай, ты, мальчик, в мире сейчас только две силы: вы, быдло, и мы — которым плевать на ваши идиотские ценности и догмы. Пока еще вы сильнее, но вы уже летите в тар-тарары. Туда вам и дорога!

— Почему это вы решили, что... — попытался сказать Виталик, но Кирри громко хлопнула в ладоши и крикнула:

— Свидетель номер один!

Посреди кухни материализовался «сосед». Посмотрев на Виталика, он насмешливо хмыкнул.

— Расскажите еще раз мне и всем присутствующим, кем вы, собственно, являетесь! — грозно потребовала Кирри.

«Сосед» заюлил, весь завихлялся и, гаденько улыбаясь, заговорил:

— Меня, собственно, выдумал и вывел из небытия вот этот гражданин. — И «сосед» указал на Виталика черным ногтем. — Он считал, что у каждого живого существа, несущего печать незаурядности, должен быть вот такой вот «я» — шут, советчик, слуга... То есть я выполнял при нем функцию якобы индивидуальной странности. Он многократно повторял при мне, что человеку без странностей здесь делать нечего.

— Обвиняемый не отрицает? — спросила Кирри.

— Нет, — качнул Виталик головой.

— Теперь, свидетель, что говорил вам обвиняемый по поводу собственной экзистенции?

— О, он часто говаривал о том, что на самом деле его нет.

— Это можно было расценить как сомнение в собственном существовании?

— Поначалу — да, но потом эти утверждения приобрели убежденный характер, — сказал «сосед».

— Пытался ли обвиняемый убедить окружающих в своей реальности?

— Можно сказать, — тут «сосед» особенно мерзко хихикнул, — он посвятил этому жизнь. Ради этого он соблазнял женщин, ради этого он пел эльфийские песенки...

— Это ложь! — закричал Виталик, но Кирри страшно сверкнула на него глазами. — Почему мне ставят в вину общение с женщинами? — спросил Виталик, уже взяв себя в руки. — Почему Алхимик при живой жене барахтается с эльфийками в своем безразмерном спальном мешке и это ни у кого не вызывает осуждения? Почему тусовочные плейбои делают «это», не стесняясь?

— Потому что им достаточно только этого. Они начинали игру, заявив о своих способностях и желаниях.

— А что бы случилось, если бы я поступил так же?

— Так не поступил же, — ответил Хозяин, шарясь у себя в плавках. — И выходит чехарда. Сначала ты ведешь себя как плейбой, а потом — как романтик. А после этого вообще как принципиальный паладин. Так нельзя, это смущает окружающих.

— По этому вопросу, — прорезалась Кирри, — мы обратимся к следующему свидетелю!

— Я готова, — сказала Эштвен.

Виталик жарко покраснел.

— По отношению к другим девушкам, — забормотала, глядя в пол, Эштвен, — Виталик вел себя в соответствии с неким архетипом. То был Казанова — смелый, немного циничный, веселый и обаятельный. Любая, должно быть, мечтает о таком поклоннике. Но когда он начал ухаживать за мною, то резко изменился.

— В какую сторону? — хищно осведомилась Кирри.

— Он повел себя... как-то слишком нежно. Он обещал любить меня всегда, и это было совершенно серьезно... я испугалась.

— Испугалась — чего?

— Что он врет.

— Замечательно, — сказала Кирри.

— Но это не самое страшное... Страшнее всего, что он, пожалуй, не врал...

Виталик не выдержал:

— Я так понимаю, меня судят за несоответствие с нормами поведения? Вы что, с ума все посходили? Разве человек может всегда быть одним и тем же?

— Не только может, но и должен, — сказала Кирри.

— Ибо, если это не так, то он — самозванец, — закончил за нее Хозяин.

— И много у вас еще таких свидетелей? — спросил Виталик.

— Много, — отвечала Кирри. — Много. Я шла по твоему следу все это время. А ты плутал, как лисица.

— Скажите, а кто подложил мне в карман иголки?

— Это совершенно не важно. — Кирри хлопнула ладонью по столу. — Ты лгал даже в сокровенном. Почему ты не переспал с Аэглин?

— Я отказываюсь отвечать.

— Почему ты подрался с Маэглином — астральным воином?

— Это вы его подослали?

— Почему, путешествуя во сне по лесной тропе, ты никому об этом не рассказал?

— Это никого не касается.

— Ошибаешься, милый мой. — Кирри подалась вперед. — Ошибаешься, это была последняя капля. Чего ты хотел среди нас? Женщин? Ты начал от них отказываться. Внеземных откровений? Но они мало тебя взволновали. Астральных поединков? Ты предпочел дать человеку в морду. Тебе подсовывали удивительные чудеса — ты отмахивался от них.

— Потому что чудеса у вас плохонькие, — сказал Виталик. — Скверненькие чудеса. Такие, как вы, мимо настоящего чуда пройдут — и не заметят, коль скоро оно не сопровождается дурацкими пассами и завываниями. Зато чудеса санкционированные вам по нраву...

Персонажи, собравшиеся на кухне, загалдели кто во что горазд. Виталик посмотрел Эштвен в лицо — она обиженно надула губы и вдруг, незаметно от окружающих, покачала головой, как бы ободряя его.

Виталик ощерился:

— Наблюдал я третьего дня двух энергуев из тусовки. Они обсуждали третьего, отсутствующего — но весьма почтенного. «Ты почувствовал, как от него прет? Прямо черная волна!» — ярился первый. «Ну да! Конечно, почувствовал», — отзывался второй. Бедняга! У него по роже видно было, что ни черта он не почувствовал! А попробуй он в этом признаться — ему ж руки никто не подаст. Эх вы! Самые лучшие из вас — о том, что король голый,— говорят шепотом, нс дай Бог — услышит кто-нибудь!

— Я же говорила, что он опасен, — торжествует Кирри. — Вот вам классическая апология лжеца. Сейчас он будет спрашивать: а судьи кто?

— Не буду, — отмахнулся Виталик. — Вам и без того это ясно.

— Почему же ты раньше не пытался бунтовать? — удивился Хозяин.

— Потому что боялся вылететь из этой Квартиры, — откровенно признался Виталик.

Все испуганно замолчали, только кто-то присвистнул.

— Да, именно так, — продолжал Виталик в тишине. — Но и в этом я не оригинален. Здесь присутствует человек, который мог бы за меня заступиться. Но он этого не сделает — ему не хочется оставаться без крыши над головой.

Присутствующие старательно не смотрят на Уну.

— Вы удачно выбрали момент, — у Виталика жутко пересохло в горле. Он схватил первую попавшуюся кружку и хлебнул из нее коричневой мути, полной чаинок. — Да, момент самый удачный. Морозов уехал. Бурнин наверняка в комнате пьяненький лежит-с... Что ж, вы победили. Я уйду. Вы правы — я скоро стал бы для вас опасен. Это как водится — из милого мальчика старательно делается злой пошляк, а потом его отстреливают, как взбесившегося пса.

— Пусть выговорится, — говорит Хозяин. На него жалко смотреть... Кирри шипит без слов.

По карнизу за окном ходит красивый белый голубь. Он заглядывает внутрь с любопытством.

— Мне ведь было здесь очень хорошо, — сказал Виталик. — Вот за этим столом я писал стихи. В этой раковине столько посуды перемыл — каждую кружку, каждую миску знаю... На этой кухне я полюбил — так здорово тут мечталось! Но, как вы справедливо заметили, на моем месте должен был быть кто-то другой... И того, кто меня заменит, мне жаль. Вы — стадо антимидасов. Отнюдь не золотом становится то, к чему вы прикасаетесь... Черт, а вы и впрямь рассчитываете на мировое могущество! Как же вас много — и всюду ваше влияние, узколицые господа в плащиках!

Вы развращаете творческих людей, заставляя их в угоду вам повторяться. А потом, соскучившись, выбрасываете их на обочину. Вы калечите несчастных доверчивых идио-тиков, вроде Настеньки, внушая им священную веру в непоколебимость АРХЕТИПА. Вы опустошаете души, обращая мудрость в набор афоризмов. Любовь, благодаря вам, теперь нечто неприличное... Ладно, допустим — так надо. На все воля Эру. Но ведь вы — бесплодны! Что останется в мире после вашего владычества?

— Карету ему, карету! — скрипит Кирри.

Все начинают смеяться. Даже Эштвен давит смешок.

— Мне жаль, но тебе пора, — произносит Хозяин.

Виталик молча одевается и выходит. В подъезде он курит — в последний раз...

— Метель ты моя, метелица, принимай теперь меня, я — твой, — говорит он. Долго смотрит на волшебное слово «ХУИО», гасит окурок в банке из-под кофе и идет прочь...

...Но, выйдя из подъезда, он оказывается не во дворике, а на сцене. За его спиной шелестит опускаемый занавес.

Человек в трико. Браво, браво! (Бьет в ладоши, уходит).

В публике слышны голоса: «Браво! Бра-аво!»

1-й интеллектуал. Изящная классическая развязка.

Человек в костюме программиста (Виталику). Извините, а что вы хотели показать через осмысление вторичного временного потока в вашем кредо в середине второго действия?

Виталик медленно сходит вниз.

Он испуганно и растерянно вертит головой.

2-й интеллектуал. Скажите, на сцене вы занимались сексом — это по-настоящему?

Виталик ошарашенно отшатывается.

Женщина без костюма (искренне). Спасибо вам! Вы потрясающе играли! А эта злодейка Кирри... Ух, сама задушила бы!

Человек в костюме писателя. Вы, молодой человек, заходите ко мне завтра — я вам пьеску свою прочту. Тоже, знаете, недурная пьеска!

Виталик со стоном хватается за грудь. Происходящее кажется ему кошмаром.

Человек в костюме милиционера. Слушай, сынок, я вот тут подумал — ты ведь нарушаешь паспортный режим, верно? Давай-ка я тебя задержу. Переночуешь в участке — всяко лучше, чем в парке на скамейке. Ну давай, без глупостей. У меня «воронок» за углом.

Берет его за руку и уводит.

Виталик озирается, словно ждет помощи, но публика, потеряв всякий интерес, расходится по домам.

КОНЕЦ

7 июля 2001 года

СКАЗКИ В СТАРОМ ПАРКЕ

Несколько лет парк Покровское-Стрешнево служил мне местом полного душевного отдохновения. Что-то особенное есть в этом уголке Москвы. Когда-то, пока вся Москва умещалась в Садовом кольце, здесь была усадьба — вернее, даже две усадьбы, Покровское-Стрсшнсво и Покровское-Глебово. Границы их слились и существуют теперь только в административных планах, да и Москва с тех пор раздобрела, раздалась и втянула в себя несколько гектаров сочной зелени, Химкинское водохранилище, каскад прудов и многое, многое другое.

В середине двадцатых годов Михаил Афанасьевич, тоскуя в жаркой, запыленной столице, писал: «Работать не хотелось, а хотелось холодного пива и уехать в Покровское-Стрешнево».

Радостно отметить, что еще одно чаяние замечательного писателя воплощено в жизнь — выпить пива и прогуляться в Покровском-Стрешневе может теперь решительно любой москвич, а также гость столицы.

Если еще есть в природе люди, у которых где-нибудь на антресолях лежат подшивки журнала «Наука и жизнь», к ним обращаюсь: найдите номера за 1962 год. В них содержится подробный рассказ об истории Покровского-Стрешнева, а также о знаменитых родниках — Московском и Лебеди. Родники эти исправно утоляют жажду всех желающих и по сей день.

Несомненно, в той же «Науке и жизни» есть рассказ о дамбе Химкинского водохранилища. Об одном только свойстве этой дамбы никто еще не писал. Дело в том, что она волшебная. Убедиться в этом легко. Достаточно выйти ранним летним утром на берег водохранилища, в ту пору, когда косые лучи поднимающегося солнца пронзают клубящийся над водою туман. И тогда, прямо над дамбой, в голубоватом утреннем воздухе возникает прозрачный, но очень четкий силуэт парусника. Несколько хрустальных минут он плывет в неподвижности, потом паруса его наполняются розоватой дымкой, и корабль постепенно размывается, тает...

Может быть, этих минут недостаточно, чтобы человек поверил в чудеса. В этом, однако, живая подлинность чуда — оно никого не стремится убедить. Оно просто случается.

В глубине парка, над родником, имеется беседка. Настоятельно рекомендую прийти туда с любимой женщиной, да еще так подгадать время, чтобы непременно была гроза. Стоя под крышей беседки, держась за руки и слушая грозовые раскаты, вы оба будете бесконечно счастливы, а дождь окружит вас живою стеной, струящимся серебром и перламутром.

Переждав дождь, следует направиться в другую сторону парка — к прудам, по аккуратной дорожке, мощенной асфальтом. На обочинах этой дорожки тоже есть беседки и даже детская площадка с ветхозаветными грибочками. Но эти укромности не для влюбленных — там обитают старички. Нет на свете ничего уютнее московского паркового старичка. Это целое искусство — быть таким старичком, вдумчиво играть в шахматы, сосать пахнущий валидолом леденец и вести длительные беседы о жизни. Если я доживу до старости, обязательно стану одним из них. Обзаведусь мягкой кофтой, картузиком, возможно даже палочкой и очками. Буду приносить в парк транзистор «Сокол» и кокетничать с девушками шестидесяти пяти лет.

Все упомянутые мною достопримечательности узловыми корнями вросли в легенды и мифы Покровского-Стрешнева. Или, если точнее выразиться, легенды и сказки Покровского-Стрешнева состоят из чудес, происходящих на фоне родников, прудов и беседок, и совершенно ясно — в ином месте они были бы невозможны.

Первое чудо, свидетелем которого я стал, приключилось на водохранилище. Он пришел туда морозной, светлой от луны и снега ночью и еще издали заметил на гладкой белой поверхности мечущуюся женскую фигурку. Фигурка перемещалась по льду, пропадая в одном месте и возникая в другом, не прекращая своего бега. Лунные искры вылетали у нее из-под ног.

С этих пор я сделался собирателем легенд, охотником за мифами и коллекционером удивительных историй, приключавшихся в Покровском-Стрешнево.

Существует, по-видимому, целая каста таких коллекционеров — по тайным, но верным признакам они узнают себе подобных и общаются друг с другом, нарезая бесконечные круги вокруг пруда или заседая в беседке над родником. Мне даже посчастливилось присутствовать на одном заседании. Стояли оттепельные сумерки, нерешительно помаргивали фонари, спрятанные между заснеженных ветвей. В беседке, помимо меня, находились: старик спортивного вида с термосом, полным какао, майор медицинской службы, женщина, похожая на пожилую фею, гражданин со шкиперской бородкой и замашками китобоя, молодой человек, походящий на Диделя-птицелова, и совсем крохотная девушка с простоватым, круглым лицом и тоненькими ручками, какими не удержать ничего тяжелее шоколадки.

С важностью посвященных они передавали друг другу крышку термоса, полную дымящимся напитком.

— Сегодня первая история — моя, — объявил шкипер-китобой. Вот что он рассказал.

История первая

В беседке над родником в ранний туманный час сидели двое. На женщине был серый пыльник, в руке она держала венок из привядшей уже сентябрьской травы. Ее собеседник, снявший на минутку очки в толстой оправе, тер переносицу. Только что выкуренная теплая, еще трубка лежала у него на коленях.

— Что же было дальше? — спросила женщина. — Сейчас совсем рассветет, времени мало. Слышите? Первый троллейбус.

Мужчина глянул на часы:

— Нет, до первого троллейбуса еще не скоро. Это поливальная машина на Ленинградском шоссе.

— Так что же было дальше? — не унималась женщина. — Не молчите, ну же?..

— Дальше... Мы прискакали на побережье. Гнали всю ночь и все утро. Опоздали конечно же. Только паруса и было видно с берега. Долго было видно. Карл обезумел совершенно, помчал в рыбачий поселок. Конь под ним пал... Ну, он пешком пошел, побежал, вернее. Запугал каких-то рыбарей, отнял у них баркас... Они убежали за подмогой. Карл пытался сам снять баркас с берега в воду и без сознания упал. Прибежали рыбаки с острогами и баграми — вора ловить, а он лежит, как неживой. Они его за руки — за ноги подальше от поселка и снесли. В бурьян положили. Там я его и нашел.

— А вы? — спросила женщина.

— А я как сел на камень у самой воды, так и сидел до прилива. Тут еще дождь начался... Вымок до нитки, простыл. Ну, это все ерунда, теперь-то чего уж... Мне вот что интересно — кого же из нас вы все-таки любили тогда? Меня или Карла? Если меня, то почему помогли Карлу пройти сквозь Чертов Лес? Если Карла — зачем спасли меня, когда я тонул у мельницы?

Женщина усмехнулась.

— Карл был хороший флейтист, — сказала она почти нежно.

— Почему «был»? Он и сейчас замечательный флейтист.

— Сейчас это не имеет значения. А вы были очень красивы и очень молоды...

Мужчина засмеялся:

— Да уж, вот это точно не имеет теперь значения. Так все-таки?

— Какой вы глупый и скучный. Ну как я могу ответить? Мне ведь нечего вам сказать.

— Даже теперь?

— Даже теперь... А вы думали, что я скажу — я любила вас?

— Нет, не думал.

— Слава Богу.

— Но я ведь тоже не говорю, что ждал встречи всю жизнь. Не ждал. Я знал, что она будет... — Мужчина осекся, в горле у него першило — он слишком много выкурил за ночь.

— Скажите, только честно, — спросила женщина, теребя венок, — когда вы ночевали в заброшенной деревне, вам было страшно?

— Не помню... было, наверное. Честно, не помню. Я очень много выпил перед этим... С тех пор, кстати, не пью, представляете?

— А со мной выпьете?

— С вами? Когда я с вами теперь увижусь...

— А мы сейчас. — Женщина из-за пазухи извлекла флягу, оплетенную лозой, и медленно отвинтила крышку. — Вино забвения. По-моему, оно ко времени.

— Выпью, пожалуй, но после вас. Мне нужно придумать подобающий тост. Можно?

— Думайте, а я пока скажу свой. Итак — милый мой рыцарь! Вы не сдержали обещания. Вы не служили мне всю свою жизнь. Нс хранили мне верности. После нашей разлуки вы и подвига-то не совершили ни разу. И все-таки я рада нашей встрече. Я была чертовски глупа, ловила свое счастье, как бабочку, иногда мне казалось, что истинных сокровищ и чудес у меня больше, чем звезд на небе. Но время как-то незаметно прошло, и где же они, эти сокровища? Остались где-то в давно погибших мирах. Все, что у меня есть на сегодняшний день, — это два лысых, очкастых неудачника. И я счастлива. Всё!

Она сделала два глубоких глотка и облизнула губы.

Мужчина забрал у нее флягу и понюхал горлышко, улыбаясь одними глазами.

— Что до меня, — сказал он, — то неудачником я себя не считаю. Как-никак людоеда-оборотня я одолел. Я знаю, что это было давно, но ведь было. А вас я любил неистово, и это тоже было. Сокровищ я никаких не нашел, но и не терял ничего. Самое главное — не чувствовать себя обманутым. Все было хорошо.

Женщина смотрела, как он, приложившись к фляжке, медленно цедил вино.

— Карлу нужно оставить, — сказала она.

— Тут почти половина осталась, — ответил мужчина, отдавая флягу. — Крышка у вас?

— Мне пора. — Женщина поднялась со скамейки. Фляжку она снова упрятала за пазуху. — Проводишь до остановки?

Они медленно побрели по асфальтовой дорожке, присыпанной листьями. Потом свернули, прошли берегом водохранилища и вышли на остановку «Кинотеатр ,,Лебедь“». К ней уже приближался по Ленинградскому шоссе новенький синий троллейбус.

— Ну, пока! — сказала женщина уже с подножки. — Постой-ка. Держи. — И протянула венок своему спутнику.

Троллейбус стукнул дверьми и укатил.

Мужчина с венком в руке перешел по подземному переходу на другую сторону, направившись домой, мимо магазина «Магистраль». У входа в магазин курил сонный секьюрити. Поравнявшись с ним, мужчина хлопнул себя по лбу и рассмеялся.

— Ну надо же. Венок! Значит, все-таки я, а не Карл! Бедный, бедный Карл! Ну надо же!

Удивленный секьюрити долго глазел ему вслед.

* * *

Выдержав приличную паузу, медицинский майор закурил, сощурился и вопросил:

— Вы ручаетесь за точность этой странной беседы?

— Разумеется! — горячо сказал китобой.

— И давно произошла она?

— Минувшей осенью.

— Так... — Майор глубокомысленно покачал головой и призадумался. Несомненно, некий смысл был в его вопросах и в ответах шкипера, но Виталик его не уловил. Поразмыслить над этим он не успел, потому что пожилая фея, смущенно кашлянув, заговорила:

— А у меня есть история касательно кряжистого дерева, что растет в двадцати шагах отсюда. Старожилы знают — еще несколько лет назад этого дерева тут не было. Но оно довольно старое. Вот какие события предшествовали его появлению.

Пожилая фея кашлянула еще раз и поведала следующее.

История вторая

Жорик припарковал машину у забора, неподалеку от бетонной тумбы с тремя голыми флагштоками.

— Жди здесь, — сказал ему Лапин, выбрался наружу и сразу же принялся охать, медленно выпрямляясь в пояснице.

— А вы его пчелиным ядом, Борис Сергеевич. У меня тесть — того, так ему помогает, — сочувственно сказал Жорик. Лапин скорчил презрительную гримасу — мол, видал я ваш пчелиный яд... — и пошел, слегка косолапя. На этот раз боль прошла на ходу, осталось только легкое жжение.

Миновав ворота с надписью «Спортивная база ЦСК» и розоватое здание постройки 70-х, Лапин свернул с асфальтовой дороги налево. Там, среди деревьев извивалась тропа, протоптанная любителями родниковой воды. Люди с канистрами и пластиковыми бутылями сбились у родников в неровную очередь, где общались, курили, любезничали... Пенсионер в синеньком спортивном костюмчике держал в руках маленький транзистор, завывавший детскими голосами: «К сажаленью... День ражденья... Толька рааз в гааду!»

С неудовольствием разглядел Лапин в очереди людей, похожих внешне на него самого. Их необъятные спины, борцовские шеи и плечи выглядывали из человечьей кашицы, как утесы из облаков. Почуяв в Лапине своего, они туго завертели головами. Лапину стало еще противнее, он как мог быстро обогнул очередь, поднялся по деревянной лестнице наверх.

В беседке никого не было. Чуть поодаль две длинные босоногие девицы играли в бадминтон, а у птичьей кормушки прогуливался скучный хромой голубь.

«Похожи на жирафих», — подумал Лапин про девиц.

Войдя в беседку, он остался стоять, памятуя о больной пояснице. К тому же скамейки были пыльны и по ним явно ходили ногами.

— Нам в падаарок пятьсот эскимо! — проорал детский хор.

Лапин начал прикидывать, во сколько обошлась бы волшебнику из песни его любовь дарить детям мороженое в наше время. Вышло недорого. Даже вместе с арендой кинотеатра для «бесплатного кино» и прокатом вертолета сумма была вполне себе скромной. «Попробовать, что ли, на досуге? Глядишь, по телевизору покажут — ха-ха...»

Из-за поворота, побрякивая звонком, выехал велосипедист, нелепый толстенький человечек в выцветшей шелковой гавайке и мятых брюках. Увидав Лапина, он приветственно махнул короткой пухлой ручкой и едва не потерял равновесие. У беседки он остановился, неловко спрыгнул на землю и прислонил велосипед к скамье.

— Опаздываете, — мягко упрекнул Лапин.

Человечек развел руками и хохотнул.

— Совершенно потерял форму! — воскликнул он противным высоким голосом. — Два раза падал в канаву и один раз не вписался в поворот. Видите, руки дрожат. — И вытянул свои лапки ладонями вперед. Ладони были влажные и липкие даже с виду. Весь он был какой-то влажный, липкий и зачуханный. Но улыбался и посмеивался этот человечек непринужденно, носик его поросячий был задран кверху задорно, а в глазах горело лукавство.

— Ну ладно, уважаемый Олег Павлович. Дельце у меня к вам, очень важное. Догадались, по какому поводу?

— Нет, — сказал человечек. — По-моему, наши с вами дела все закончены. Я очень удивился, когда нашел вчера вашу записку...

— Значит, не догадались... Хм. Так я объясню.

Олег Павлович сел на грязную скамейку, не забыв поддернуть брюки на коленках.

— Слушаю вас... — покладисто сказал он.

Лапин заложил руки за спину и, стараясь не смотреть на матовую лысину собеседника, произнес:

— Золото ваше, дружок, никуда нс годится.

— Почему? При мне ваш эксперт смотрел его, был удовлетворен. Вы сами набирали его, сами упаковывали в чемодан... Тридцать кило вывезли.

— Да не спорю. Сделка была честной, на первый взгляд. Но вот беда — захотел я себе прикупить кой-чего на международном рынке да золотишком рассчитаться... Не вышло.

Человечек слушал с неподдельным интересом.

— Тридцать килограммов мусора! — заорал Лапин. — Железных опилок с дерьмом пополам! Это ваши штучки, не прикидывайтесь.

— Я, право, удивлен, — растерянно округлил глаза Олег Павлович. — Что-то я в толк не возьму. A-а! Вы, часом, не оружие прикупали?

— Не ваше дело! — отрезал Лапин. — Вы что же думали, памперсы я буду закупать большим оптом?

Человечек торопливо вскочил.

— Пойдемте-ка наверх, — сказал он, — там нас не услышат. Здесь неудобно.

Лапин пошел за ним следом. На вершине холма они остановились, как на смотровой площадке.

«И хотя нам прошлого немного жа-аль, лучшее, конечно, впереди», — доносилось снизу.

— Что же мне делать? — спросил человечек, сцепив руки на животике. — Это сильнее меня и сильнее вас. Любой может взять это золото, но не любой может пользоваться им. Что я-то могу изменить?

— Не можете? Значит, уступите Воронью Гору мне. Я сам заберу ее.

— Но вы не знаете слов, открывающих горы, — сказал человечек, нервно облизнув губы.

— Спорим, знаю? Бульдозер, экскаватор... Есть еще хорошее слово — динамит... — Лапин хохотнул и отвернулся, стал смотреть на зеленеющую стену деревьев далеко за оврагами.

— Бог мой! Зачем же вам золото, которым вы не воспользуетесь?

— А я разработаю месторождение и продам его. Вам-то что. Я собираюсь вас наказать.

Человечек горестно вздохнул.

— Да-да! — продолжил Лапин. — Вас нельзя пристрелить, нельзя взорвать, денег у вас не отнимешь... Но отобрать у вас дом я могу.

— Что же мне делать? — снова повторил Олег Павлович, очень тихо, почти шепотом.

— Откупитесь. Тридцать килограммов золота, как договаривались. Нормального, рыжего, без колдовства. Я бы мог запросить и шестьдесят, и девяностно после вашего прокола, да ладно, буду гуманен. Подумайте...

— А мне незачем думать, — неожиданно ясным голосом отвечал человечек. — Никакого золота вам не видать.

— Ну как знаете. — Лапин посмотрел на человечка насмешливо через плечо, но вдруг почуял неладное, рванулся — оказалось, поздно.

— Эй! — крикнул он. — Что с моими ногами?

Шея тоже не хотела поворачиваться в нормальное положение. Лапин поднял руки, но и они больше не слушались его — раскинулись в стороны и мышцы свело от напряжения.

— Что за фокусы! — крикнул Лапин. — Эй, пустите меня!

— Это не я вас держу, — возразил человечек, — это вас земля-матушка держит. У нее просите.

Лицо Лапина стало багрово с натуги.

— Ой, пусти...те, пошутил я, — хрипел он, — это шутка была... ой.

— Плохая шутка, — поморщился Олег Павлович. — Моя лучше.

Он снова облизнул губы.

— Потерпите немного, — заговорил он. — Скоро боль и страх пройдут. Останется покой, и тяжелые думы не нарушат его. И впереди будет вечность...

«Ска-атертью, скатертью, дальний путь стелется», — успел еще услыхать Лапин, но скоро густой лиственный шум вокруг вытеснил все остальные звуки.

Могучий кряжистый дуб мгновенно оделся листвой, воздев к небу две исполинские ветви. Человечек постоял около него с минуту, опустив глаза. Потом он почесал нос и вернулся к беседке.

— Вот черт! — воскликнул он. — Велосипед увели!

Действительно, велосипеда не было. Все остальное было как прежде — босоногие девицы, завороженные полетом волана, голубь-инвалид у кормушки, детский хор из транзистора... И прохладный легкий ветерок, какой бывает в начале лета.

История третья

Пять дней собиралась гроза над Москвой. Душно было очень и пыльно. Поговаривали в эти дни, что от чрезвычайной жары расплавился продавец мороженого у метро «Сокол»...

Чахла листва, так и не успев увидеть макушку лета. Мостовые звенели от зноя, а асфальт под ногами был мягок.

Митя, совершенно одинокий в своих скитаниях по раскаленному городу, ужасно маялся. Ежедневно он выходил на охоту, поджарый ласковый хищник. Крадучись обходил свои угодья, но увы — пусты были уютные дворики и террасы летних кафе. Митя мрачнел с каждым днем, и короткими ночами лежал один под раскрытым окном и смотрел в потолок своей комнатушки. Сердце сердито стучало, переполненное до краев волшебной силой, которую некуда было тратить. Тело горело. В душевой Митя падал в обмороки — перед ним в раскрытых кабинках возникали купающиеся первокурсницы, подмигивали Мите и старательно смывали с волос ароматный шампунь.

В общежитии оставалось только двое жильцов — Митя и Шавкат, студент из Пакистана. У пакистанца, судя по всему, были те же проблемы. Митя неизменно натыкался на него в пустом и темном коридоре. Шавкат, от которого пахло сандалом, анашой и красным перцем, всякий раз так выразительно смотрел на него влажными черными глазами, что Митю передергивало.

Казалось, вечно будет длиться этот ад. Но наконец Мите повезло.

В сиреневом жакетике, одетом прямо на голове тело, сидела девушка под горячим навесом в ожидании трамвая.

Затаив дыхание, Митя стоял рядом и осторожно поглядывал на нее. Сближался с девушками он всегда так же, как кормил белок в парке, подчиняя своей воле нечто осторожное и хрупкое.

Девушка в сиреневом жакетике не могла не ощущать тех поцелуев, что тихо касались ее шеи, слетая с Митиных губ бархатными бабочками. Она охотно подставила им и руки, и грудь. Митя не видел ее лица, но знал, что она улыбается. Когда к остановке подкатил трамвай, незнакомка поднялась со скамейки. Митя потянулся за ней, как на поводке.

«Не сегодня, не завтра, — сказала девушка, обернувшись, — и даже не послезавтра... Но в среду я буду ждать вас здесь в это же время. Не забудьте пожалуйста».

Митя не успел и слова сказать, как затворились трамвайные двери, и незнакомка уехала. Трамвай исчез в розовом мареве, а Митя пошел в общежитие ждать среды.

Был третий день неистовой жары. Митя, лежа на застеленной кровати, плавал в поту. Две ночи подряд Шавкат приходил к нему под дверь, шумно вздыхал и пел что-то заунывное, на три ноты, подыгрывая себе на дутаре. В первую ночь это быстро Митю убаюкало, а во вторую он уже не мог заснуть никак. Закрывая глаза, он снова и снова оказывался на трамвайной остановке, заново проживая те пятнадцать минут вблизи незнакомки. Персидским соловьем разливался в коридоре Шавкат, и Митя вдруг увидел, как в щель под дверью вползает стебель лианы. Вот он опутывает ножку стула, тянется вверх, извилистый, как арабская вязь, и покрывается огромными пунцовыми розами... Митя не выдержал, схватил со стола хлебный нож и в два взмаха перерубил сочный стебель. Шавкат заплакал и ушел, шаркая ногами. Цветы увядали на глазах.

Митя добрался наконец до утра.

Было видно, что уж сегодня грозы не миновать. Задул ветер, и далеко к северу от столицы уже сверкали сабельные взмахи молний.

Задолго до назначенного времени Митя покинул общежитие и заметался по городу, не чувствуя ног. Он заходил в книжные магазины, бестолково заглядывал в ларьки, купил зачем-то вчерашнюю газету и тут же забыл ее в троллейбусе. Потом его занесло в пельменную, он заказал две порции со сметаной, заплатил и ушел, не дождавшись...

Очутившись на месте, Митя плюхнулся на лавочку и стал ждать.

«А вдруг она тебя разыграла? Что ты будешь делать, если она не придет?» — посетила его первая разумная мысль за весь день.

Митя застонал, и в животе его что-то осело.

Но тут приплыл совершенно беззвучно двухвагонный трамвай, встал перед Митей и загородил собою весь мир. И в заднем вагоне, за смутным оконным стеклом, Митя увидел свою незнакомку. Выходить она не собиралась, напротив — манила его пальцем к себе. В последнюю секунду Митя влетел в вагон, получив дверьми под зад.

Прошло секунд тридцать, прежде чем он понял, что едет в вагоне один.

Митя затряс головой и принялся лупить кулаками в дверь. Но ехал он в заднем вагоне, и толку было немного.

Он решил спокойно досидеть до ближайшей остановки и упал в кресло. Со спинки соседнего сиденья на него вытаращилась гнусная рожа, нацарапанная по краске чьими-то ключами. Рожа немедленно показала язык и подмигнула. Митя подскочил, как укушенный, и сбежал на переднюю площадку.

На остановке Митя вышел, бормоча ругательства, оглянулся — и снова увидел незнакомку. Девушка сидела на прежнем месте, подперев щеку кулаком, и холодно, с разочарованием, смотрела на Митю.

Митя вернулся в совершенно пустой вагон, сел напротив кривляющейся рожи и расхохотался до слез.

— Бред! Бред! — повторял он. — Сумасшествие... — И хохотал, хохотал...

Трамвай шел по не знакомому Мите маршруту, мимо странных домов, по неведомым улицам. Все это было густо залито фиолетовым предгрозовым светом. Впрочем, скоро дома и улицы сменились совершенно фантастическим ландшафтом. Трамвай шел по путям сквозь сплошной лес. С правой стороны мелькал то дощатый, то бетонный, то сетчатый забор. За ним уже ничего разглядеть не удавалось.

Лес тоже был странный. Среди деревьев мелькали фонарные столбы, какие-то крыши, трубы...

Трамвай прошел по мосту. Под мостом Митя увидел бревенчатый загончик, вроде манежа. В нем огромная каурая кобыла кормила серого жеребенка. Жеребенок нервно взмахивал хвостом.

Сразу за мостом трамвай встал, отворились двери, и в наступившей тишине Митя услышал далекий звук поезда. Целых пять минут ничего не происходило, а потом Митя посмотрел по левую руку и увидел за окном незнакомку, неспешно удаляющуюся по тропе среди деревьев. Сиреневый жакетик уже скрывался из вида, когда Митя ссыпался по трамвайным ступенькам.

Прислонившись спиной к борту переднего вагона, вагоновожатый меланхолично чистил ногти. Он глянул на Митю безумным черным глазом и трижды сплюнул через плечо.

Мите было не до него. Обогнув трамвай и перейдя пути, он быстро пошел, а потом побежал по тропинке, еле различая впереди силуэт девушки. Скоро сверкнула близкая уже молния, и Митю обдало теплой волной грома. Фиолетовый свет сгустился до лилового.

Митю настиг гул огромного встревоженного барабана, и он понял, что это его собственное сердце.

Таинственный лес оказался на самом деле обыкновенным парком. Проскочив его, Митя миновал две улицы, узкие и пустынные. Потом, вдоль высокого железного забора со столбами, он пробежал по асфальтовой дороге со свежей белой разметкой. Следом за незнакомкой Митя нырнул под наглухо заваренный шлагбаум и снова очутился среди высоких и густых деревьев. Ему почти нечем было дышать, пот заливал глаза.

Потом деревья по сторонам расступились, а с неба опять обрушилась молния. Гром последовал сразу же, такой тяжкий, что Митя слегка присел.

И хлынул дождь.

Митя промок насквозь за несколько мгновений. Молнии продолжали лупить вкривь и вкось, а он все шел сквозь тугую пелену воды. Лиловый отсвет сменился перламутровым. Прямо по пузырящимся лужам мимо Мити прошла крошечная старушка, замотанная в черный платок. Она мелко семенила ножками и при каждом громовом ударе останавливалась и крестилась. Потом она исчезла, растворилась в дожде.

Митю тряс озноб. Он даже остановился, такая слабость его охватила. Только стоять было еще хуже, и его повлекло дальше.

Спасительная беседка замаячила перед ним. Митя брел к ней, спотыкаясь, а она все не приближалась. А под шиферной крышей стояла девушка в сиреневом жакетике, скрестив руки на груди. Митя отчетливо видел ее лицо, спокойно-отстраненное, с приподнятыми бровями и хрупкой линией губ.

Слева от беседки, за столиком, сидели двое мужчин лет сорока. Не обращая на дождь ни малейшего внимания, они играли в шашки и тихо переговаривались.

Митя клацал зубами. Сердце грохотало, перекрывая гром. На губах он ощутил вкус чужого поцелуя, отер лицо ладонью и успел увидеть на ладони кровь. Кровь текла из носа, но ее сразу же смывало дождем.

Так и не дойдя до беседки, Митя упал на колени. Но беседка сама вдруг надвинулась на него, и Митя очутился под крышей. Он был там один. Незнакомка исчезла. Исчезли и мужчины, сидевшие за столом. Только мокрая шашечная доска блестела квадратиками.

Митя стоял на коленях на бетонном полу, сотрясаясь от озноба. Вокруг него образовалась большая лужа дождевой воды.

А потом бетонный пол пропал, и Митя полетел вниз. Он проваливался в колодец, на дне которого, далеко внизу, шевелились бесформенные языки пламени. Оттуда же доносился жуткий атональный хорал, состоящий из низких голосов. Хорал заглушил митино сердцебиение, от звуков его заболели глаза, а в грудь будто вонзилась сотня холодных иголок.

Когда сверху на него упала тень и незнакомая рука ухватила его за шиворот, удержав в воздухе, Митя чуть не задохнулся. Рука эта была теплой. Митя ощущал ее щекой и затылком. Барахтаясь над кипящей пропастью, Митя поднял глаза.

У женщины, висевшей над ним, было красивое и усталое лицо. Крылья у нее за спиной шуршали и отбрасывали вниз потоки воздуха. С золотых ее волос капали Мите на глаза ледяные капли. Подтянув его к себе, женщина обхватила спасенного обеими руками, показав ему грудь в низком вырезе рубашки.

Сам не понимая, что он делает, Митя обнял ее за шею. У губ женщины был вкус вина.

Медленно поднялись они из колодца и выплыли из беседки под дождь, все набирая и набирая высоту. Митю снова окатило холодной водой, но озноб прошел.

А на крыше беседки, свесив ноги, сидела девушка в сиреневом жакетике и ела огромное яблоко. На Митю она даже не посмотрела.

Когда они миновали плотный слой облаков, близкое солнце безмятежно улыбалось. Вокруг него хороводом мчались ласточки. Лишь подлетев ближе, Митя понял, что не ласточки это, а светлокрылые ангелы, подобные тому, что нес Митю на руках в лучезарные заоблачные выси.

* * *

В финале девушка сильно стушевалась, но медицинский майор одобрительно кивнул ей. Стало очевидно, что он вообще покровительствует юным девушкам.

— Теперь моя история. Она абсолютно достоверна и не требует дополнительного осмысления. Внимание, я начинаю, — сказал он.

История четвертая

Солнце перевалило за полдень, когда магараджа со своей свитой показался на берегу пруда. Свита, состоявшая из пяти жен, двух наложниц, четырех телохранителей, одиннадцати детей и трех борзых собак, пребывала в недоумении. Дело в том, что половиной лица магараджа был хмур, если не сказать — угрюм, а другой половиной он улыбался. Никто из свиты не знал, в каком надлежит быть настроении.

Сам магараджа, маленький изящный человек в безупречно сшитом костюме лилового цвета, смотрел на пруд. Половина пруда, которую он созерцал хмурым оком, была затянута вонючей ряской и в ней чудились крокодилы. Другая его часть блестела, как бриллиантовая, и обещала свежесть и негу.

Магараджа вздохнул и закрыл правый, рассерженный глаз. Тогда половина мира исчезла. Она была дрянной, гадкой и раздражала, но без нее было страшно, и он закрыл оба глаза.

— Завяжите мне глаза, — приказал он, доставая из нагрудного кармана шелковый прохладный платок.

Очутившись в полной темноте, магараджа успокоился. Ему вспомнился скворец-майна, которого он в детстве держал в клетке на бирюзовой террасе. Время от времени скворец впадал в истеричное настроение, бился о золоченые прутья и орал. Тогда стражник накрывал его шалью, и птица засыпала.

Магараджу тоже потянуло в сон. Он осознал себя внутри собственной клетки, но в темноте нельзя было даже определить, золотые ли у ней прутья. Он двинулся к беседке, и свита потянулась за ним.

Повязка на глазах совершенно не смущала его. Магараджа мог с закрытыми глазами играть в шахматы или вышивать золотом, так было даже удобнее. Обычно он не делал этого из скромности, но сейчас был случай особый.

Свита тоже закрыла глаза. Телохранители шли, прикрывшись ладонями, женщины — рукавами, собаки занавесились висячими ушами. Дети просто зажмурились, причем проказник Аджар продолжал щипать исподтишка сестренку Анас.

Расположившись в беседке, магараджа приказал доставить к нему чаю, зефирных пирожных и доктора Арани. Двое телохранителей отправились выполнять, а двое оставшихся, не открывая глаз, отгоняли мух и комаров. Дети устроили возню на полу беседки, задействовав совочки, машинки, собак и ноги взрослых.

Когда прибыл Арани, тощий лысый брюзга, ядовитый, как кобра, и мудрый, магараджа сказал ему:

— Сегодня с утра я пытался вспомнить свой сон и вспомнил только наполовину. Но то, что вспомнил, то теперь никак не могу забыть. Из-за этого я сижу теперь с повязкой на глазах, и у меня чешется переносье.

— Что же ты видел, магараджа? — спросил Арани, оглядывая пациента.

Магараджа скормил кусочек зефирного пирожного одной из собак и вытер руку о ее спину.

— Мне приснилось, что ко мне привели новую наложницу. У нее были синие зубы, а в пупке помещался крупный алмаз. Одна ее подошва была покрашена хной, другая — охрой. Я возлег с ней и не успел кончить, как она понесла. Живот у нее рос на глазах и покрывался мозаикой, как спина черепахи. Она сказала, что родит мне сына, и это все, что я помню.

— Может быть, на этом месте ты проснулся, магараджа? — спросил доктор.

— Нет, лекарь. Я точно знаю, что нет.

— Сюда идет полковник Стасов, — доложил телохранитель.

Магараджа обрадовался и встал, чтобы приветствовать друга. Арани не любил Стасова. «Этот человек, — говорил он, — настоящий европеец. Он слишком хорошо воспитан, чтобы взять с блюда последнюю конфету, но всегда успеет сцапать предпоследнюю». Поэтому Арани спрятался в кустах жасмина.

Сергей Юрьевич Стасов был полковник КГБ в отставке. Магараджа именовал его полковником по старой памяти. Знали они друг друга с 1980 года. В дни Олимпиады магараджа впервые посетил Москву. К спорту он не проявил ни малейшего интереса, чем возбудил любопытство особых органов. Курировать загадочного индуса поручили Стасову, тогда еще капитану.

Поселившись в гостинице при речном вокзале, индийский гость ежедневно выходил гулять в парк Покровское-Стрешне-во, где кормил уток, любовался купальщицами или играл в шахматы со своим слугой. Был он тогда молод и неженат.

Во время одной из таких прогулок в его номер забрался вор из местных. За номером, естественно, наблюдали и ворюгу взяли почти сразу, посчитав его связным агентом. К разочарованию капитана Стасова, при нем не оказалось ни микрофильмов, ни шифрованных посланий, словом, ничего интересного для КГБ. Вор украл у богатого индуса два костюма, десяток перстней и золотую курильницу для благовоний. Все это капитан Стасов счел нужным вернуть владельцу. Вечером того же дня он постучал в его номер, представился, извинился и отдал похищенное. Индус отнесся к происшедшему с юмором. Изъяснялись они на великолепном английском. С этого и началась их дружба. Да почему бы и не подружиться на белом свете двум тонким, образованным людям?

С той поры магараджа приезжал в Москву каждые три года. Увеличился штат его слуг, появились жены, наложницы и как следствие — дети... В 98-м году, уже полковником в отставке, Стасов снялся на фото, весь обвешанный смуглыми глазастыми чертенятами. Эту фотографию хранит у себя любовница Стасова, писательница Ида Штокман. Поздними вечерами, когда Стасов ночует у себя, Ида смотрит на карточку и тихонько смеется...

Телохранитель налил Стасову чашку бергамотового чаю, и полковник, хмурясь, отхлебывал ароматный напиток. Сидевший в густом жасмине Арани отметил со злорадством, что полковник чрезвычайно похож на кастрированного кота.

Выслушав рассказ магараджи, Стасов угостился кубинской сигарой и промолвил:

— Я уже слышал однажды похожую историю. Проходил по моему ведомству некий математик Брунько. Человек в своем роде уникальный, настоящий поэт от математики. Работал он себе в одном институте, ворочал пространствами, и вот приснился ему сон. Будто бы он играет на гобое в самодеятельности и учит свою партию в какой-то симфонии Чайковского. И будто бы есть в этой партии такое проклятое место, в самой кульминации — инструмент просто отказывается его играть. Вылетают из гобоя совершенно другие ноты, и всё тебе.

Проснулся Брунько, потащился к себе на работу, обругал лаборантов — ничего не помогает. Не выходит мелодия из головы. Звучит и звучит. Причем звучит, ясное дело, не снаружи, а изнутри. Но если уши закрыть, то не слышно. Залепил себе Брунько уши. Но жить с залепленными ушами неудобно, и стал математик нервничать, о работе думать не может, голова не тем забита — все пошло наперекосяк. Купил себе гобой, и представьте, выяснил, что именно ту самую партию он умеет играть, а больше ничего не знает. Забросил институт, окопался в своей комнатке, разлепил уши и дудит. Додудит до проклятого места и замолчит. А в голове у него как будто испорченная пластинка крутится.

В конце концов забрали его в больницу и долго лечили. Вроде вылечили. Вернулся Брунько в институт, работает как ни в чем не бывало, а потом вдруг умирает. Сердце отказало. Свидетели рассказывали, будто включил он на работе радиорепродуктор, а по нему как раз Чайковского транслировали. Брунько встрепенулся, схватился за грудь, вскричал: «Наконец-то!» — и умер. Вроде бы, ту самую кульминацию гобойную услышал.

— Занятная и поучительная история, — сказал магараджа. — Кстати, вспомнился мне рассказ об одном писце из судейских. Жил он в городе Кашмире. Как-то разгневался на него один брахман, уж не упомню — за что. Разгневался и проклял писца жутким проклятием, что, мол, умрет писец в мучениях, если скажет хоть слово правды.

Писец перепугался и решил вообще ни слова не произносить. И что бы вы думали, полковник? Промолчал триста лет. Ведь проклятие может не только убить... За триста лет все, что связывало с жизнью писца из Кашмира, осыпалось, как листва, и несчастный понял, что любое слово, сказанное им, не будет правдой до конца. Любой звук, изданный им, будет содержать в равной пропорции ложь и истину. Писец осознал себя сидящим в пещере, а вокруг него, так же молча, сидели люди, считающие себя учениками великого молчальника. Писец расхохотался и растаял, а воздух в пещере три дня после этого пах фиалками...

Полковник посмеялся от души.

Затем оба помолчали. Со своего наблюдательного поста Арани видел, что магараджа ожидает чего-то, а Стасов, увлеченный какой-то внезапной мыслью, облизывает пухлые губы. На его сигаре вырос большой столбик пепла. Тишину нарушали детские крики, да собаки, сверкая золотыми коронками зубов, время от времени громко выкусывали блох. Лекарю захотелось отлить, и он углубился в жасминовую чащу. «Опять самое интересное пропущу», — горестно думал он, застегивая брюки на ходу. И точно — в его отсутствие случилось нечто интересное.

— Поверьте, — говорил Стасов, — этим вы доставите мне небывалое удовольствие. Когда еще такой случай представится, а?

— Но все же как-то странно, — отвечал магараджа. — Ответственность... Нет, я не могу.

— Подумайте. Ну зачем вам все это? Я сам это предложил, первый... Для вашего исцеления. Идея! — воскликнул полковник. — Считайте, что я берусь вас исцелить. Ну?

— Тогда я согласен, — сказал магараджа. — Но в этом случае я обязан вам заплатить... ну хотя бы символически.

— Символически — это можно, — закивал Стасов, потирая руки.

Магараджа распорядился на санскрите, и двое телохранителей канули среди деревьев. Затем магараджа громко позвал Арани. Недоумевающий лекарь предстал перед ним.

— Полковник Стасов желает приобрести у меня мой сон, — сказал магараджа. — Приготовь соответствующие инструменты, лекарь...

Незадолго до полуночи полковник Стасов пришел домой к Иде Штокман. Он был подшофе, благодушен и улыбчив. В руках полковник держал увесистый хозяйственный мешок из болоньи. Мешок этот Стасов уронил на пол в прихожей. Из него высыпалось несколько крупных золотых монет.

— Что это? — спросила Ида равнодушно.

— Рупии, — ответил Стасов и хихикнул. Он коснулся плеча женщины, потом поцеловал ее в шею, потом залез ладонью под блузу.

— Ты свинья, — сказала Ида. — Я только собиралась лечь спать...

После третьей с честью проведенной атаки полковник моментально уснул. Ида выбралась из-под него и пошла в туалет. Затем она зашла в ванную комнату и, повинуясь чему-то, вынула из шкафчика два бумажных пакета. В одном была хна, в другом — красная охра.

Медленно и задумчиво, макая поочередно в оба раствора широкую кисточку, она выкрасила себе подошвы и, сидя на детском стульчике, задрала ноги на край ванны, чтобы они высохли. Было слышно, как Стасов бормочет во сне и чмокает губами. Но потом он затих, и Ида испугалась. Оставляя на линолеуме разноцветные следы, она вбежала в спальню. Ей показалось, что Стасов уже не дышит.

— Сергей, — позвала она, — Сережа...

Стасов проснулся, сел в кровати, очумело хлопая глазами. Потом сказал: «Спящий подобен пловцу, разбуженный — утопленнику», — лег и снова уснул. Ида села рядом и заплакала.

На следующий день магараджа, прогуливаясь по парку без повязки на глазах и в прекрасном расположении духа, повстречал полковника Стасова. Как ни в чем не бывало они радушно поздоровались. Магарадже было безумно любопытно, но он ни о чем не спросил.

Спортивный старик допил остатки какао, упрятал термос в холщовый рюкзачок, пожевал суховатыми губами и уверенно заговорил:

История пятая

Всю сизую осень и всю синюю зиму Ася провела дома, выбираясь только в магазинчик через улицу. (Магазинчик этот с виду ничем не примечателен, даже скучен. Но продавец в овощном отделе, с грустной челкой и стеклянным глазом, может по просьбе взвесить на весах вашу печаль, и вы точно будете знать, какая именно тяжесть заставляет вас падать во сне. А если в отделе сладостей вам захочется купить твердого, как картечь, драже, продавщица с родинкой на языке незаметно просыпет горсть конфет на пол, и количество упавших разноцветных горошин точно будет соответствовать количеству лет, прожитых вами в любви...)

Весна тоже прошла незаметно, пока не явился май — юный король в одежде лесного стрелка. Тогда Ася распахнула окно, вымыв стекла, и в комнате сразу стало тесно из-за огромной душистой липы. Теперь она нависала над Асиной кроватью. Странно улыбаясь, Ася прибрала в квартирке, расставила по местам покинутые персонажами книги, завела огромные стенные часы, молчавшие с прошлого августа. А на столике под часами она обнаружила пепельницу, полную старых окурков. Окурки эти одинаково были примяты зубами. Ася попыталась вспомнить, кто же сидел в этом кресле под часами и курил, поглядывая вверх, на маятник, медно поблескивающий в дыму. Но вспомнить не удалось.

«Наверное, это был кто-то хороший», — подумалось ей. Ведь не стала бы она позволять плохому человеку курить в ее доме.

Она придумала его облик, сочинила голос, а запах его тела сложился сам, как стихи.

— А теперь пусть все остается как есть, — решила Ася и не стала вытряхивать пепельницы.

Она переоделась из домашнего платья в нарядный сарафан, одела босоножки и, прихватив сумочку, вышла на лестницу. Как известно, подъезды «хрущевских» домов делятся на две категории — в одних пахнет мертвечиной, в других — пирожками с капустой, какие едят на поминках. В Асином подъезде пахло пирожками и чуть-чуть — кошками.

В почтовом ящике нашелся большой осенний лист клена. Ася повертела его в руках — он был мягкий, пах дождем и, казалось, несколько минут назад еще висел на дереве в каком-нибудь из октябрей. Ася положила его в сумочку.

Почтовый ящик часто преподносил сюрпризы вроде этого. Однажды посреди февраля он изверг из своих недр огромный сугроб тополиного пуха.

Над двориком витала прозрачная тень музыки — где-то наверху играла патефонная пластинка. У подъезда нежился на солнышке горбатый «Москвич». На округлом его капоте восседал, поджав лапы, угрюмый старый котище. А в самом центре двора, покачиваясь на одиноких качелях, курил какой-то гражданин. Он рассеянно смотрел в небо, изредка вглядываясь в крону липы — той самой!

Ася прошла мимо него, отметив, что сидит гражданин в живописной позе, что лицо у него молодое, а улыбка еще моложе.

Выждав немного, гражданин спрыгнул с качелей и направился за Асей следом. Ветер, дунувший ей в спину, донес до нее нервное тиканье его наручных часов. Она только поджала губы, но шага не ускорила.

«Он, наверное, из тех, у кого три слова на ужин и два — на завтрак, — думала она, — из тех, кто пахнет корицей, когда хочет женщину, и лимоном — когда женщина хочет его. Он из тех проклятых негодяев, вспоминая которых всегда улыбаешься и поешь...»

Гражданин продолжал идти за ней, руки в брюки, и попутный ветер действительно приобрел оттенок корицы. Ася рассмеялась, не оборачиваясь.

Таким образом они добрались до речного вокзала. От пристани с музыкой отходил теплоход «Георгий Свиридов». Медный оркестрик играл увертюру Дунаевского. В тени сиреневых зарослей провожающие торопливо допивали пиво и махали руками.

На мгновение ослепленная жарким блеском труб, Ася остановилась. В ту же секунду теплый коричный ветер высоко поднял подол ее сарафана и закинул его Асе на голову.

Сзади послышался смех, но не обидный, а веселый. Асе и самой было весело. Пока она боролась с пестрой ситцевой волной, ветер унялся сам собою.

Ася готова была поклясться, что не прошло и двух секунд, но это было удивительно, так как пристань опустела совершенно и теплоход еле был виден. Музыканты тоже скрылись, сложив на асфальт свои инструменты, которые теперь играли сами по себе, причем геликон чуть фальшивил.

Ася обернулась. Неизвестный гражданин терпеливо ожидал, когда она обратит на него внимание. Он стоял в профиль, и лицо его было похоже на стареющий месяц.

Ася шагнула к нему, чувствуя, что надо бы сказать что-то, но незнакомец заговорил первым.

— Целую осень и целую зиму я вас ждал, — сказал он, наклонив голову.

— Вот как? — ответила Ася. — Стало быть, у вас ко мне есть дело?

— Что вы, что вы, — поспешно проговорил гражданин. — Я существо праздное, как и вы, Александра Ивановна. Какие уж тут дела. Не удивляйтесь, — добавил он, — я справился о вашем имени у участкового. Он, впрочем, заподозрил меня в чем-то, но тем не менее... Давайте прогуляемся вместе. Я обожаю гулять в парке, тут недалеко...

Ася почувствовала, что запах корицы стал еще отчетливей, и это почему-то ее успокоило. Они вернулись на Ленинградский проспект и пошли по нему не разговаривая — очень шумели машины.

«С чего он начнет?» — думала Ася, кусая губу.

Незнакомец смотрел на нее искоса, и в бирюзовых глазах его прыгали отражения каких-то белых статуй, витражных окон, и мерцали крохотные издали факела.

На берегу водохранилища, где было тихо и ветви перекрещивались над головой, как шпаги, Ася спросила своего спутника:

— Как вас зовут?

— Меня зовут Георгий, — ответил он рассеянно, — я не москвич, приехал издалека...

— Откуда? — спросила Ася.

— Всему свое время, — быстро сказал Георгий, — все узнаете, если захотите. Многое нужно объяснить.

— Объясняйте, а пока я сниму босоножки, — сказала она. — В них песок набился...

Они сели на спину огромного валуна у самой воды. Камень был нагрет и, казалось, дышал. Стоял белый день, но небо, отраженное в воде, становилось вечерним.

— Давным-давно, — начал Георгий, — я увидел вас во сне. Вы ехали в трамвае номер шесть, одна в пустом вагоне, и читали книжку Аксенова «Пора, мой друг, пора...»

— Давно, вы говорите? А как давно?

— Лет восемь назад. Или больше. На вас были синие джинсы и мужская клетчатая рубашка.

— Вы меня разыгрываете, — засмеялась Ася. — Такой эпизод был, я сама его помню. Но это было в прошлом году.

Георгий повел плечом.

Он сидел на почтительном от нее расстоянии, упираясь острым вздернутым подбородком в колени, и смотрел за горизонт.

— Продолжайте, мне интересно, — сказала Ася. — Видите, я вас поощряю. Вы очень правильно действуете. Сначала девушку нужно удивить. Хорошо удивленная девушка готова на многое, мой любезный Георгий. Да и во всем остальном расчет верный, я рада, что у вас есть опыт. Мне страшно надоели неумехи!

Георгий вскочил, соскользнув с камня, попал одной ногой в воду, чертыхнулся и пошел прочь быстрыми шагами.

— Куда же вы? Постойте! — крикнула Ася. — Я же не гоню вас! Простите дуру набитую...

Но Георгий уже исчез, скрылся за деревьями.

— Ну вот, — тихонько сказала Ася. — И что за черти за язык меня тянули?

Она побрела домой и по дороге, стремясь развеять печаль, стала петь одну из своих песен на языке, непонятном ей самой.

Но во рту ее огнем горел вкус корицы, и песня вышла слишком тревожной.

— Он совсем еще мальчик, — прошептала она, когда увидела пустые качели.

Дома было неуютно.

Ася зажгла конфорку и поставила на плиту кофейник.

Тот, кого она придумала утром, возник бесшумно и обнял ее за талию.

— Пусти... Хочешь кофе? — спросила она.

— Хочу кофе, хочу поесть, хочу тебя... — ответил он и сел в кресло.

— Почему ты всегда садился в кресло, оставляя мне табурет? — спросила Ася задумчиво.

— Что значит «всегда»? Ты же сама меня выдумала только сегодня, забыла?

Ася поглядела на него пристально. Он улыбался.

— Я закурю, с твоего позволения, — сообщил он, доставая сигареты.

— А если я нс позволю?

— У тебя сегодня месячные, что ли? — сказал он, щелкая зажигалкой.

— Я догадываюсь, почему это тебя интересует, — голос у Аси стал злым. Она разливала кофе в две чашки и видела, как дрожат ее руки.

— Нет, скорее всего ты ошибаешься. Мне месячные не помеха. Есть же и другие способы. Не будем делать из этого трагедии...

— Нет у меня месячных!—закричала Ася. — Пей свой кофе!

— Нет — так нет, — он отхлебнул, завел к потолку глаза, стряхнул пепел в раковину и вкусно затянулся. — Кофе ты безнадежно передерживаешь, — поведал он, выпуская дым.

— Если тебе что-то не нравится, можешь катиться к черту!

— Ну перестань. Извини и не заводись. Ты ведь злишься на меня за то, что я не появлялся раньше? Верно? Но теперь-то я здесь, с тобой. И мне с тобой хорошо. Чего же тебе еще нужно?

— А мне, мне будет хорошо?

— Будет неплохо.

И было действительно неплохо.

А в два часа пополуночи он ушел. Ася осталась смотреть, как тени на стене занимаются любовью, зная, что сейчас одна из них встанет, заберет со стула призрачную одежду и растворится, а другая тень будет плакать.

В пепельнице под часами заметно прибавилось окурков. Ася выбрала один, влажный от слюны и, лизнув его, ощутила вкус спермы.

На ветке липы, почти заглядывавшей в комнату, дремала горлица, спрятав голову под крыло. В свете луны она была изумрудной. Ася чутьем поняла, что старый кот, дремавший утром на капоте «Москвича», сидит под деревом и пялит на птицу жуткие свои глаза. Совсем уже собираясь заснуть, Ася вдруг услышала с улицы тихое, робкое «скрип... скрип-скрип...» Ошибиться было нельзя.

— Качели, это качели, — забормотала Ася и выглянула глубоко во двор.

Георгий сидел на качелях и курил, выпуская дым из носа. А напротив него стоял, опираясь на трость, длинный седоусый старик из соседнего подъезда. Ася помнила этого старика. Великое количество лет назад он преподавал скрипку в музыкальной школе. Обладал он чудовищно ловкими пальцами. Этими пальцами старик часто перебирал неимоверно длинные четки, составленные из девяносто девяти фасолинок, на каждой из которых была черная буква «о». Ася напрягла слух, но старик говорил тихо. Тогда Ася принялась читать по губам, благо их хорошо было видно под шевелящимися усами. Собственно говоря, старик произносил слова и усами тоже, приблизительно слово через три.

— В мои годы, — говорил старик, — старости не было вообще, а в смерть никто не верил. Гибли от пули, от шашки, от веревки гибли — но не от смерти. Мой дед, например, вообще не умер — его на плечах унес черт. Десять лет после этого в каждом третьем арбузе с его бахчи находили золотую монету... Черт исключительно любил нашу семейку. Мою прабабку Антонину Пжельскую он укусил за пиз...у, за то, что она переспала с ксендзом. Все, кого она нарожала после этого, погибли, утонув в речке Бобровице. Все по очереди. Ее самое, когда ей исполнилось двадцать девять лет, турки посадили на кол. Через три часа после кончины она превратилась в мужчину. Турки из страха сожгли тело прямо на колу...

Георгий сказал что-то, но его лица видно не было. Ася видела только, как под рубашкой шевелятся его костлявые лопатки.

— Память — странная штуковина, — отвечал ему старик, шевеля пальцами в воздухе, будто пытаясь его посолить. — Если девушка, проведя с тобой ночь, запомнит ее точь-в-точь как ты, то ты в свою очередь забудешь эту ночь быстро и навсегда. Зачем обоим помнить одно и то же?

Ася уже приняла решение. Надев сарафан на голое тело, не обуваясь, она выскочила на лестницу. Напротив ее двери, облокотившись о перила, стоял мужчина, с которым она была полчаса назад.

— Куда собралась? — спросил он, прищурясь.

— Тебе-то что? Изыди, приятель, — стараясь быть спокойной, ответила Ася.

— Так нечестно. Я ни в чем перед тобой не виноват, — сказал он. — Мне, ты уж прости, не хочется в небытие. Там, видишь ли, тоскливо.

— А ты найди другую дуру. Дур много.

— Ты не понимаешь. Думаешь, мне не известно, кто ожидает тебя во дворе?

— Испугался? — Ася облизнула губы. Ей очень польстило, что этот лощеный красавец-мужчина нервничает и выглядит идиотом.

— Ты знаешь, что произойдет с тобой, если ты выйдешь к нему?

— Догадываюсь.

— Хватит дурочку валять. Идем домой. Ты думаешь, он настоящий? А ведь настоящий-то — я! Это он — самозванец, миф, принц на коне блед. Он ведь смерть твоя! Я его узнал.

Ася глянула на него широко раскрытыми глазами и сказала:

— А ведь ты действительно умнее меня.

Мужчина улыбнулся, удовлетворенно вздохнул и шагнул к ней, пытаясь обнять. Но Ася, неожиданно даже для себя, проскочила под его руками и легко побежала вниз, шлепая босыми ногами по бетону.

Выбежав из подъезда, Ася в два прыжка достигла цели и рухнула перед Георгием на колени.

— Забери, забери меня отсюда! — кричала она, вцепившись руками в холодные поручни качелей.

Георгий дико глянул ей в лицо. Старик, стоявший рядом, захохотал.

Мужчина, вышедший из подъезда следом за Асей, приближался к ним не спеша. Подойдя ближе, он хмыкнул, опустив руку в карман пиджака, и встал, расставив ноги.

— Привет честной компании, — сказал он. — Я на два слова. Не возражаешь? — обратился он отдельно к Георгию. Тот молчал. — Значит, не возражаешь. Ну что ж, к делу... Зачем тебе она?

— Она мне снилась, — сказал Георгий, кривя губы.

— Только и всего? Забавно.

— Ничего забавного. Как видишь, я на этот раз никого не неволю. Она все решила сама.

— Ты вообразил,, что на тебя не найдется управы? А я, исключительно из вредности, возьму и назову сейчас твое настоящее имя. Я его знаю, мы ведь почти родственники, а? Что тогда с тобою будет?

— Ты не посмеешь, — сказала Ася.

— Сама спасибо скажешь потом. Итак, я считаю до трех. Или ты исчезаешь сам, или... Раз!

Тут Ася, страшно закричав, кинулась на него. Они повалились на землю.

— Ах ты... — шипел он. — А ну сейчас же...

Он ловко вывернул ей кисть руки. Ася вскрикнула. Мужчина, придавив ее к земле, вскочил. Правое его веко дергалось.

Луна голубым серебром заструилась по длинному узкому клинку, который извлек из трости старик-сосед.

— Пся крев! — коротко сказал он и, сделав стремительный выпад, пронзил мужчину насквозь.

Когда убитый упал, старик обтер клинок о его пиджак и спрятал оружие обратно в трость.

— Точно в сердце, — сказал он. — Совсем как в двадцать втором, в Варшаве... Я унесу труп к шоссе и оставлю на обочине, — объяснил он свои намерения.

— Смотрите, чтобы вас не увидели, — сказал Георгий, поднимая Асю на руки.

— Учи ученого, — хмыкнул старик.

— Нам пора, — сказал Георгий.

— Да, — сказал старик. — А я как же?

— Ждите, — ответил Георгий, — ждите своей пули или шашки. И вообще, спасибо, конечно, за доверие, но вы меня с кем-то спутали. Все трое.

Старик пожал плечами.

Ася дрожала, но на сердце ей было очень хорошо. Георгий на руках вынес нее к шоссе, дальше она шла сама, лишь слегка опираясь на его руку. Шли они в глубину парка.

— Что же теперь? — спросила она, когда они вышли к беседке.

— Теперь ты станешь моей женой, родишь мне детей, и мы будем радоваться каждому новому дню.

— А где мы будем жить?

— В доме у озера.

— Это далеко?

— Близко. Теперь — близко.

— Это и есть смерть?

Георгий рассмеялся.

— Это жизнь, — сказал он. — Смерти никакой нет. Я проверял. Идем же...

Горлица, проснувшись на ветке липы, спрыгнула на Асин подоконник и перепорхнула на спинку кровати. Голова, которую она прятала под крылом, оказалась маленькой головой женщины с коротким каре каштановых волос. Ни к кому не обращаясь, она сказала:

— Говорят, у людей, читающих подобные истории, рождается вторая душа, причем она гораздо старше первой. Схоласт Иоким Потоцкий утверждает, что это происходит из-за стремления к совершенству. Но мне кажется, причина в другом...

Когда последнее слово отзвучало, я потер глаза. Я находился в беседке один, и только вдали, в мутных сумерках, исчезал, покачиваясь, чей-то силуэт.

— Позвольте, позвольте... — забормотал я и бросился этот силуэт догонять.

Принадлежал силуэт Диделю-птицелову. Когда я поравнялся с ним, птицелов скосил глаза, чирикнул щеглом и вдруг скакнул в сторону. Из-за дерева он лукаво глянул на меня, запыхавшегося, прижался щекой к коре, так что его нос стал похож на сучок, и вдруг пропал. Только нос-сучок остался, словно рос тут всегда.

«Изумительный вечер выдался», — подумал я. Мне было уютно.

ГАБА И ЕГО НОСОРОГ

Когда мне было четырнадцать лет, у меня была замечательная подруга. Ее звали Аида.

Всякий, кто бреется с тринадцати, у кого в четырнадцать были мутные глаза, мокрые усы и прыщи, — поймет меня. Ибо я влюбился, встретив в школьном коридоре новенькую из параллельного класса.

Аида была эфиопкой, всего на четверть — по дедушке. Дедушка в генетическом смысле был могуч. Аида унаследовала кожу сливового цвета, а глаза диковинного разреза поблескивали влажно, когда усопший старик выглядывал в мир сквозь них.

Дедушка помогал Аиде по-своему. Бывало, что ее оскорбляли. Дедушка тогда потрясал ассагаем и топал ногами, распевая нечто громкое и страшное. Кроме Аиды и меня, этого никто не слышал.

Аида, впрочем, научилась обходиться без дедовской помощи. Что-то в ней было необъяснимое, чего другие не выносили — поэтому ее только дразнили. Никто не дернул ее за волосы и ни разу не бросил ей в спину грязной тряпки для протирания доски. Аида стремительно шла по коридору — сквозь. Состояла она вся как бы из недорисованных штрихов. Сравнение с пантерой не годилось — скорее на жирафиху она была похожа. Наш учитель по литературе тоже так думал. Посреди гудящего улья, между партами, тоскуя он поглядывал в окно, а Аида, опаздывавшая на свой урок, — цок-цок — бежала по коридору. Литератор всегда догадывался, что это именно она, — он раздавливал пальцами мелок, вздыхал, бормотал в усы о далеком озере Чад и глядел на нас с ненавистью. Ему очень хотелось проткнуть указкой самого наглого сопляка, а остальным проломить черепа.

Мы с приятелем, Жориком Берадзе, долго гадали — кому из нас достанется новенькая. Но Жорик, по зрелому размышлению, переключился на толстую татарку Эльвиру и достиг, по его словам, немалых успехов. А я боролся, болтаясь между вожделением и страхом — ассагай дедушки страшил меня.

Жила Аида по соседству, в нашей махалле. Завоевания демократии еще не докатились до ташкентской окраины, и по своей махалле можно было передвигаться свободно даже по ночам, без велосипедной цепи под рукавом.

С Аидой мы частенько встречались у ворот лепешечника, на улице Риштан. Лепешечник этот до последнего замешивал тесто на кислом молоке, а не на воде, чем и прельщал клиентуру. (Конкуренты распускали слухи, что в банку с закваской раздаивается супруга лепешечника.)

Горячие лепешечные колеса скатывались в авоську. Я смущенно двигал руками, Аида поднимала бровь дугою и пожимала плечом. Дедушка грозил, завывая басом. Улица Риштан, присыпанная белой пылью, выносила меня к дому. В волнении я обрывал и жевал виноградные усики.

Так продолжалось до конца учебного года. Но в июне дедушка ненароком отлучился, и я поцеловал Аиду в плечо.

Это случилось во дворике бабки-спекулятнки. Там продавались сигареты. Иногда там же мы с Берадзе брали литр сухого белого вина, от которого болели виски и кололо в горле. Под покровом ночи пробирались мы в этот заветный дворик. Трехрублевки пропотевали в кулаке. Усатый, толстый Джахангир, сын старухи, следил за порядком — дом стоял на границе сразу трех махаллей, и между покупателями бывали стычки. Джахангир возлежал на топчане, кушал курагу и слушал по радио бесконечные «усуль-макомы».

Летними вечерами Аида предпочитала ходить босая, как и многие женщины ташкентских задворок. Асфальт к вечеру остывал и не пачкал ноги.

Она переступала своими белесыми светящимися подошвами по обкатанной гальке в ожидании сдачи. Я стоял сзади и поцеловал ее в плечо рядом с лямкой сарафана.

— Ого! — сказала Аида.

Я кашлянул в кулак. Джахангир прибавил громкости. Старуха вынесла мелочь и две пачки «Родопи».

— А я предпочитаю «Опал», — сказал я.

— Ты не знаешь, где бы можно спокойно покурить? — спросила она.

— Идем на крышу, — предложил я.

Крыш на махалле было великое множество. Односкатные крыши глинобитных домов, «классические» — немецких коттеджей, плоские крыши новостроек. Но произнося «идем на крышу», подразумевали одну-единственную, крышу шестнадцатиэтажного дома.

— О, там, наверное, все люки закрыты, — сказала Аида.

— У меня есть ключ, — заявил я.

Ключи от замков, запирающих заветные двери, раздобыл Жорик Берадзе. Он жил в этой «башне» и водил на крышу, по его словам, «несметное количество баб».

И мы пошли на крышу.

В лифте, тесном и полутемном, мы поцеловались. Аида снова сказала «ого», отстранила мое лицо белой ладонью и фыркнула, показав пальцем. На стене лифта было написано: «Фарход + Ширин».

Стараясь не греметь металлической лесенкой, я отпер люк и галантным жестом пропустил ее вперед. Сквозь шахту был виден бархатный квадрат неба и две крупные звезды. Потом мелькнули белесые ступни, и квадрат заслонился на мгновение. Я услышал секунду спустя, как гравий захрустел под ее ногами.

— Осторожно, берегись стекол! — крикнул я и полез следом.

Аида плевать хотела на стекла и на гравий. Она, онемев, глядела на луну, огромную — в человеческий рост — плывущую над зубцами Чимгана.

Дедушка, возникший было со страшным своим копьем, пал на колени, воздел руки к луне и в священном восторге забормотал ритмичным речитативом. Мы остались предоставленными самим себе.

Я почти ничего не запомнил — только ощущение пугающей легкости в груди и дрожь в ногах, когда мы отдышались и закурили, сидя на бортике. Аида выглядела довольной, но в этом было мало моей заслуги. Она наслаждалась светом луны, который превращал горные пики в колотый сахар, а ее сливовую кожу покрывал матовым серебром. Ночь задрожала — невдалеке, на летно-испытательной станции, тяжелый «ИЛ» пробежал по полосе и подпрыгнул, поджав шасси. Дедушка вскочил и с охотничьим воплем погнался за самолетом.

— Знаешь, — лениво сказала Аида, бросая окурок с крыши, — у метро можно купить «Мальборо».

— Знаю, — кивнул я. — У старухи, что торгует цветами.

* * *

Грознее всех на Карасу-6 были корейцы. Их боялись все, даже цыгане. И Жорик Берадзе бывал бит корейцами, не чувствительно, но как-то обидно. Жорик был силач, но корейцы глядели змеиными глазками, кричали «ии-а!» и махали ногами, совсем как Брюс Ли в кислом воздухе видеосалона.　

Я корейцев не боялся. У меня был свой, «ручной» кореец. Сережа Ким, умница и чуть-чуть даос, как и положено порядочному узкоглазому. Мы подружились в драмкружке, где Ким блестяще играл Жида в «Скупом рыцаре».　

В ту ночь мне понадобилось его мудрое слово, и я позвонил ему. Он выслушал терпеливо и изрек:　

— Если не краткую жизнь лепестка на воде,　

Что же тогда　

Счастьем я назову?　

— Это из Лао Дзы? — спросил я.　

— Это из меня, — ответил Ким и повесил трубку.　

* * *

Когда родители Аиды уезжали, мы ночевали у нее дома. Дом у нее был интересный, густо заселенный душами пращуров. Бабушка Аиды была цветной латиноамериканкой. А предки бабушки были инками, португальцами, французами, англичанами... Они убивали белых, убивали индейцев, гоняли туда-сюда на парусных кораблях, перевозя через океаны табак, гонорею и серебряные слитки. Один из них, однорукий британец, охотился на корабли работорговцев — это шло к нему как идет удачный покрой камзола. Вряд ли ему было жаль негров, иные из которых шли на дно вместе с невольничьим судном. Сколько из этих, нечаянно потопленных, было эфиопами? Не было ли среди них прародителей дедушки, красивых, фиолетовых, с белыми пятками и ладошками? Жутко им было погибать в огромном количестве воды, совершенно не пригодной для питья...

Я глядел на белые пятки Аиды и видел каменное крошево у подножия пирамид, видел блестящую от соли, лопнувшую от зноя землю жалкой страны Куш, видел красные саванны и изжелта-серый буш, в пятнах жесткой выгоревшей травы. Я целовал их, и губы мои касались горячей смолистой палубы, липли к столу в дымной таверне, обжигались дыханием пыточной жаровни.

Я прижимал ее подошвы к своим щекам — в голове моей гудели барабаны. Виделась мне безумная пляска на курганах из золотых монет и драгоценных каменьев...

Мне было интересно, видит ли Аида за моими плечами султаны и золотые шнуры гонорной шляхты или, может, мелькают там однообразные лики туркестанских вояк — сплошь пыльные усы да глаза, выцветшие на солнце? Но об этом она не говорила. Она катала на синем языке шарики моего семени, смеялась, расчесывая мне волосы. Дедуля, появляясь некстати, одобрительно скалился и подбадривал нас возгласами.

Потом Аида уехала. Я не спросил — куда. Я ожидал от жизни широты, свободы, но, закончив школу, всего лишь перепрыгнул из одного кукольного мирка в другой.

Жорж Берадзе женился на Эльвире и открыл свой магазин. Сережа Ким уехал в Бирабиджан и играет там в театре. Мне совсем стало тоскливо. Я одолжил денег, украл у отца подтяжки, причесался впервые в жизни на прямой пробор и улетел в Москву. Все время пути я держал во рту урюковую косточку, подобранную во дворе моего дома. Выплюнул я его у ступеней Первого гуманитарного корпуса МГУ. А с ней вместе выплюнул и желание вернуться назад.

Я зажил весело и суетливо, хотя иногда, в пустой телефонной трубке мне слышались спокойные слова: «Если не краткую жизнь лепестка на воде...»

* * *

Однажды, года через три, где-то в Останкино гроза настигла меня врасплох, и, спасаясь, я нырнул в кафе.

— Нечто среднее между Хемингуэем и Ремарком, — сказал я барменше. Та глянула устало и нацедила мне азербайджанского бренди. За стеклянной стеной бушевали стихии. В шпигат водостока проваливались палочки от мороженого и билетики, асфальт пузырился. Бренди пах жженой покрышкой.

Меня окликнули по имени, и я обернулся.

За соседним столиком сидела Аида и махала мне рукой. Рядом неловко помещался здоровенный молодой негр, добродушный и застенчивый.

— Это Габа, мой друг, — сказала Аида.

Габа очень осторожно пожал мне руку.

— Как ты? Студент? Работаешь? — спрашивала Аида. Она повзрослела, черты ее приобрели категорическую завершенность,

в голосе было больше бархата. Дедуля тоже оказался здесь, но мне не понравился его вид — он усох, кожа отдавала желтизной. На жесткие седые его кудельки была нахлобучена красная замызганная бейсболка, на ногах — белые кроссовки без шнурков. Ассегая при нем не было. Дедуля присасывался к прямоугольной бутылке и бессмысленно хихикал.

Я отвечал, что учусь, не работаю, потому что не хочу, что мне живется неплохо и я заканчиваю писать свою книгу. Габа слушал очень внимательно и старательно кивал, улыбаясь все шире и шире. Аида внимала так серьезно, что я понял — ей неинтересно.

— А ты как? — оборвал я себя.

— Я переводчица. Вот Габа — отучился и работает в нашей фирме.

Габа сказал: «Да, да» — и рассмеялся.

— Надо посцать! — пробасил он, поднялся и, танцуя, побрел к нужнику.

— Что ты в нем нашла? — спросил я, как мог — ревниво.

Удовлетворенная, Аида молвила:

— Ну, у него такой потрясающий... носорог!

Я пожал плечами.

— Это не то, что ты подумал! — поморщилась Аида и рассказала историю Габы.

Родился Габа в Кении, недалеко от Найроби. Когда он был маленький, со своими братьями он ходил на станцию и мыл там бутылки в кафе. Шли впятером по обочине шоссейной дороги и пели, прихлопывая в ладоши. Когда поешь — меньше устаешь, дыхание ровное и ноги не сбиваются с ритма. Габа был самый маленький, и ему, чтобы попадать шагом в синкопу, приходилось семенить или подпрыгивать на месте. Поэтому Габа все-таки уставал. Однажды он устал так сильно, что здорово отстал — но продолжал идти и петь и хлопать в ладоши. По дороге Габе попался огромный сероватый валун. Габа прошел мимо, а валун хрипло вздохнул и двинулся следом. Обернувшись, Габа понял, что это не валун вовсе, а носорог. Его нижняя острая губа брюзгливо двигалась, ноздри посвистывали, а глаза, красные и маленькие, подслеповато мигали. Такие точно глаза были у бваны Джонса, учителя из миссии, когда тот, выпив тыкву-другую пива из сорго, снимал очки. Габа потому и не испугался.

Носорог глядел на Габу и размышлял о чем-то, Габе непонятном. Потом Габа увидел, что носорог танцует — переступает ногами. Габа перестал хлопать в ладоши. Тогда носорог засопел еще пуще и мотнул головой.

Габа снова запел, и снова носорог танцевал, поглядывая на мальчика строго. Габа засмеялся.

Габа знал много песен и все длинные. Полдня они с носорогом плясали, умаялись. Но по шоссе проехал джип, и носорог почему-то рассердился. Он чихнул, обрызгав Габу, и погнался за машиной. Скоро он скрылся из виду, а Габа пошел на станцию.

С тех пор носорог отпечатался в глазах у Габы. Детским рисунком он прогуливался по листам школьных тетрадок, проступил на майке Габы, в которой тот играл в баскетбол. Потом Габа уехал учиться в Москву. Потолок его комнаты весь покрылся носорогами. Огромный раскрашенный мелками носорог сам собою нарисовался на плитах Красной площади. Тысячи носорогов помельче танцевали на стенах вагонов метро.

Глядя на местных девушек, Габа испытывал озноб, ему было неуютно. Но скоро забавные стилизованные носороги стали попадаться ему и на белой женской коже, в виде ненастоящих татуировок. Габа попривык к белым девушкам. Что однажды едва не привело самого Габу к гибели.

Провожая домой однокурсницу, Габа оказался заперт в мрачном четырехугольном дворе на краю Бутова. Серые страшные дома нависали над Габой, и пятеро очень коротко стриженых ребят, посмеиваясь, приближались. Габе стало неприятно, и он побежал. Он быстро бегал, но скоро стало ясно — убежать нельзя. Куда бы Габа ни свернул, перед ним оказывался дом. Габа рвал на себя подъездные двери, шарил толстыми пальцами по кнопкам домофонов, но дом не пускал его в себя. А преследователи, забавляясь, отрезали Габу от спасительных подворотен. При этом они молчали и усмехались как гиены, что особенно было ужасно. Габа смирился. Он перестал убегать, но люди-гиены еще сильнее разозлились на это. И Габа получил по лицу сначала тупоносым башмаком, потом — армейским ботинком на шнуровке, а потом — вонючим кроссовком. Катался Габа по земле, от песочницы к качелям и обратно, и продолжалось это довольно долго, потому что люди-гиены устали и дышали тяжело, высунув языки. Да и пахло от них, как от гиен, — потом и едкой мочой.

Наигравшись, они покончили бы с Габой, и Габа к этому был готов. Но они вдруг вскричали удивленно и испуганно и побежали куда-то, топоча и продолжая кричать. Габа сел, разлепил пальцами глаза и увидел в желтом фонарном свете, как несутся они и исчезают в черноте подворотни, а за ними, переваливаясь, гонится носорог, и фыркает, и мотает головой. Крики отчаянные и мучительно-громкие, вдруг пресеклись, зато, задетая носорогом, заверещала легковушка. Он поднялся, отряхнулся и пошел к себе в общежитие, напевая на ходу и прихлопывая в ладоши.

Аида рассказала мне это, а тут как раз Габа вернулся.

— Все, посцал! — объявил он, улыбаясь. Аида смотрела на него нежно.

Мы посидели еще, чуть-чуть выпили. Но гроза завершила свой полет над Останкиным и, как разбитая армия, рассредоточилась. Аида сказала, что им нужно идти. Мы поцеловались, Габа братски приобнял меня, и они ушли. Да и мне было пора.

— Не угодно ли из Верлена на посошок? — спросила барменша, намекая на абсент. Я выпил, расплатился и вышел.

Больше я никогда не встречал Аиду и Габу. Иногда вижу дедушку — он, в подозрительной компании, шляется у Белорусского вокзала.

ЧЕЛОВЕК-ТЕЛЕФОН

— Да вы успокойтесь, это ненадолго. Что-то вроде испытательного срока, — торопясь, говорила Нинель Андреевна. — Не надо так... Вы в лице изменились, побледнели. Выпейте воды. Сколько вам лет?

— Сорок восемь, — ответил Мозжухин.

— Ну, я и говорю — совсем еще молодец!

— Понимаете, — вставил Мозжухин, — у вас в объявлении написано: экспедитор, менеджер... Я курсы закончил. Вот диплом...

— Кто это? — грозно спросил Семицветов, генеральный директор филиала. Он спрашивал уже четвертый раз, глядя из-подо лба, узкого и бугристого, круглыми белыми глазами. При этом обнаруживался рот, удивительно небольшой для такой крупной головы. Во рту были зубы — квадратные, расставленные через правильный интервал.

Нинель Андреевна в четвертый раз стала Семицветову объяснять, кто таков Мозжухин. Генеральный в четвертый раз взволнованно надул щеки, в ноздрях его зашевелилась шерсть, а глаза завращались. Уши Семицветова, похожие на стиснутые детские кулачки, неприятно двигались.

Мозжухин смотрел на эти уши с испугом. Семицветов в любое мгновение мог вскочить, опрокинув свой стол, и кинуться на него. От Мозжухина осталось бы мокрое место. «Кулаки-то полпуда каждый, — думал Мозжухин.— Бежать отсюда надо».

Но Мозжухин не ел два дня, и ноги у него плохо работали. В приемной его напоили пакетиковым чаем — теперь его тошнило. Здесь, в кабинете, было страшно. Но снаружи Мозжухина ожидало отчаяние. Усталый, окостеневший мужчина вытер лоб нечистым платком. «Пусть его взбесится... и убьет, — подумал Мозжухин. — Весь ужас и кончится».

Но Нинель Андреевна, словно Медея, успокоила пробуждающегося дракона. Акулья ненависть в глазах Семицве-това полиняла и подернулась брезгливой дымкой. Семицветов затворил рот. Уши-кулачки напряглись и расслабились.

Медея, обтянутая сверху бадлоном, а снизу — блестящими брючками, бросила на Мозжухина быстрый, красноречивый взгляд.

— Ну соглашайтесь же, — проговорила она. — Где вы лучше найдете?

Мозжухин опять хотел напомнить про специальности, обещанные объявлением, но вместо этого спросил:

— Когда выходить?

— А хоть сейчас! — повеселела Нинель Андреевна. — На складе возьмите костюм. А перед закрытием подойдите к Гоше, бухгалтеру, он выдаст вам пятьдесят рублей.

— Пятьдесят! — вскрикнул Мозжухин.

— За полдня. Полная ставка — сто в день. Так вы решились?

Мозжухин кивнул, преодолевая тошноту, выслушал, как пройти на склад, и направился к выходу.

У самого порога, прилипнув ладонью к никелированной дверной ручке, он задержался было, но в спину ему ударил сердитый рык Семицветова: «Кто это?»

Мозжухин втянул голову в плечи и убрался поздорову.

Работа Мозжухина заключалась в следующем. По прибытии он переодевался, точнее — одевал на себя циклопическую мобильную трубку, с большим изяществом выполненную из резины и разных сортов пластика. Наружу торчали только ноги в серых брюках и мальчиковатых сандалиях. Внутри телефона было темно и как-то необыкновенно пахло кислятиной. Иллюминатором Мозжухину служила плоская щель, незаметная снаружи. К этому надо было привыкнуть — ничего не видя под ногами, Мозжухин часто спотыкался и падал. Подняться же без помощи рук да еще под тяжестью телефона было сложно.

Руки доставляли много хлопот Мозжухину. Их невозможно было вытянуть вдоль тела. Приходилось держать их на животе либо за спиной, но тогда уставали плечи. Однако у нахождения рук внутри был существенный плюс — от пота кожа Мозжухина начинала зудеть, но он мог чесаться!

В образе телефона Мозжухин прохаживался взад-вперед у дверей фирмы, которая занимала собою небольшой особнячок на Л***ском шоссе. С десяти до восемнадцати ноль-ноль. Перерыва на обед не было.

— Берите с собой бутерброды и термос, — сказал ему Гоша. — Обеденное время — самое горячее. И не забывайте гостеприимно кланяться! Хоть изредка кивайте в сторону дверей нашей конторы!

Понятное дело, ни кивать, ни тем более кланяться Мозжухин не мог, будучи закованным в телефон. Но странное желание — подойти ответственно к своему делу — заставила Мозжухина проявить изобретательность.

«В конце концов, этот целлофановый монстр кормит меня, — подумал он. — А работа не так уж плоха, в сущности. Я забавляю людей..» И Мозжухин выработал своеобразный книксен, исполненный достоинства и в то же время не без кокетства.

Но дети страшились Мозжухина. А взрослые, если и забавлялись, то как-то сердито. В конечном итоге, приседал он или не приседал — результат всегда был тот же. Люди струились мимо.

«Как же они существуют? — думал Мозжухин. — Почему не разоряются? Платят мне, платят Гоше и Нинель, двум каким-то мальчикам у компьютеров... Чертовщина!»

Мозжухин жевал бутерброд. Когда ноги его уставали, он прислонялся пластиковой спиной к рекламному щиту. В конце дня он, уже переодевшись в обычный свой костюм, подходил к Гоше. Красивый, аккуратно причесанный Гоша в дорогостоящем свитере псевдогрубой вязки презрительно выкладывал на стол купюру. Удивляясь, Мозжухин замечал, что презрение это с каждым днем усиливается и переходит уже в гадливое негодование. Гоша стал злым и иногда снисходил лично поиздеваться.

— Что же вы нынче, господин Мозжухин, плохо работали!— говорил он светлым голосом. — Ходите мало, шаркаете... Три часа стояли у стенда. А? Дам-ка я вам вместо сотни сорок рублей. Впрочем, на бутылку все равно хватит. Или вам нужно две?

Мозжухин молча смотрел в пол, задевая взглядом и краешек стола. На этом краешке рано или поздно все равно появлялась бумажка и, забрав ее, Мозжухин уходил.

Раз, задержавшись за дверью, он услыхал:

— С детства меня раздражали убогие. Как увижу какого-нибудь дауна или паралитика — все настроение насмарку. А Мозжухин этот — еще хуже! Разве можно было дойти до такого? Он же человек! По образу и подобию! Ну не уважаешь ты себя, уважай хотя бы образ и подобие. Тьфу, алкаш!

Так в сердцах говорил Гоша компьютерным мальчикам. Мозжухин расстроился.

Он и раньше подозревал, что все идет как-то неправильно, но не мог сформулировать эту неправильность. Забыл слова — вернее, смысл тех самых, правильных слов.

«Что-то было, тогда, раньше... — Мозжухин, скрытый от нескромных взоров, потирал наморщенный лоб. — Во мне ли самом? В атмосфере? Ну, положим, я был студент, верил... Свобода, «Лед Зеппелин», по морде кому-то дал из идейных соображений... Нет, вздор. Не то...»

Образ, зыбкий, но несомненно прекрасный, находился, предположительно за плотной завесой тумана, состоящего из наложенных друг на друга противоречивых чувств.

Мучительно и напряженно Мозжухин принялся думать, днем и ночью, в постели и в пластиковых своих доспехах. От умственных усилий, кошмарных и бесплодных, он начал сутулиться. Телефон из-за этого здорово деформировался, согнулся, как венская сосиска.

А в голове у Мозжухина стало пощелкивать. Потрескивать. В ушах слышалось завывание — противный писк перескакивал из одной тональности в другую, без всякой логики и склада.

«Все, допрыгался, — думал Мозжухин. — Схожу с ума».

Ходил он все реже и реже — обыкновенно стоял, опершись о щит. Вспоминал. Чаще всего ему виделось детство. Это было лучше, чем просмотр фотографий, потому что возвращались ощущения, запахи и какие-то особые краски, которых теперь не увидишь. Но вдруг гадкий треск и писк пронзал грезы, картина перед глазами оплывала мутью и кислый запах шибал в нос.

Возвращение было мучительно. Трижды испытав болевой шок, Мозжухин с воспоминаниями завязал. Теперь он просто слушал щелчки, гудение и назойливый писк.

Все эти эффекты пропадали, как только Мозжухин разоблачался. Но сонное оцепенение оставалось. Мозжухин сделался рассеянным. Однажды, уже после работы, он попался Семицветову на глаза, чего раньше старательно избегал. Семицветов грозно вопросил: «Кто это?» — и нехорошо напрягся. По счастью, рядом случилась Нинель Андреевна. Она под локоть, плавно, увела Семицветова к автомобилю. Генеральный свирепо оглядывался на Мозжухина, пока машина не завелась и не уехала. А Мозжухин даже не испугался.

На следующий день после этого инцидента сквозь гул и треск Мозжухин услыхал обрывок «Турецкого марша», — исполненный посредством мерзкого писка разных тонов. Обрывок этот повторялся назойливо несколько часов кряду, пока Мозжухин, из самого омута охватившей его мигрени, не закричал шепотом: «Все! Хватит! Хватит!»

— Что же вы нс отвечаете, Мозжухин? — спросил голос, бодрый и веселый.

Мозжухин обернулся вокруг своей оси. Никого рядом не было.

— Ал-лле! — продолжал доноситься голос. — В конце концов, это не умно! Мозжухин?

— Кто... со мной говорит? — слабо спросил Мозжухин.

— Хозяин ваш, вот кто, — послышался ответ.

— Хозяин фирмы?

— Еще какой! Еще какой фир-рмы!—радостно подтвердили где-то в неизвестности.

— А вам кого? Семицветова?

— На черта мне Семицветов, Мозжухин? Нет, я лично к вам, по важному делу.

— Но вы понимаете, я... — начал Мозжухин, однако его нетерпеливо перебили:

— Вот что, Мозжухин. Я давно за вами наблюдаю. Вы хороший и честный человек. С вами несправедливо обошлись, обделив, вероятно, при рождении жизненной силой — этакой всепобедительной витальностью, хе-хе... Волей хозяина фирмы — чуть менее слабой, чем воля Господа Бога, — я награждаю вас...

Дальнейшего Мозжухин не расслышал. Его, мозжухинское «я» вдруг мячиком подскочило куда-то вверх, бесконечно далеко, в черноту. В черноте этой отыскался висящий без всякой опоры круглый металлический предмет, утыканный антеннами, распорками, еще какими-то малопонятными штуками. Мозжухин больно ударился об него и так же стремительно полетел вниз. Сотни тысяч голосов разом возопили в ушах. Сознание переполнилось мириадами цифр и символов. Все это мгновенно вскипело в мозгу у Мозжухина и пеной пролилось за края рассудка.

Когда Мозжухин открыл глаза, перед ним стояла девушка в красно-зеленом летнем сарафане и трогательно старомодных чистеньких босоножках. В глазах ее, широко раскрытых, метался ужас и рябью пробегало удивление. Девушка фыркнула, развела руками и неожиданно быстро вбежала в двери особнячка.

Мозжухину стало любопытно. Он подобрался к окнам семицветовского кабинета и довольно скоро услыхал громоподобное: «Кто это?»

— У вас там, в телефонной трубке, живой человек! — донесся голос девушки.

— Вам, собственно, чего надо? — спросила Нинель Андреевна.

— Живой человек! Как вам не стыдно?

— КТО ЭТО?

— Девушка, покиньте офис!

— Он же живой! У него же, наверное, дети есть... Как не стыдно!

— Девушка, уйдите!

— КТО ЭТО ?!!

— Нс трогайте меня!

— Охрана, выведите ее!

— Нс смейте!

— КТО ЭТО?!!

— А! А-а!

— Девушка, успокойтесь!

Голоса удалились и стихли.

Охранник вынес незнакомку, аккуратно поставил ее на асфальт и вернулся на пост. Девушка плакала горько и безутешно. Она прошла мимо Мозжухина, даже не взглянув на него.

Мозжухин посмотрел ей вслед. Но мысли его были далеко. «Вероятно, — думал он, — я все-таки сбрендил. Хорошо. Теперь сознание угаснет, личность разложится, растворится, перестанет страдать. Слепой не боится темноты, правильно? Я стану колоритным городским дурачком. Надо мной будут издеваться, даже больше, чем теперь, но я не пойму этого. Лишь бы только камнями не кидали мальчишки... А не попробовать ли прямо сейчас?»

Единственным телефонным номером, который держался в памяти Мозжухина, оказался номер его прежней квартиры, где теперь жила его бывшая жена. Мозжухин мысленно назвал его — цифра за цифрой, — и подряд прогудело в ушах семь коротких ноток. Потом забулькало и раздались длинные гудки.

— Слушаю вас, — сказала бывшая жена.

— Наташенька... — произнес он робко.

— Мозжухин? — изумилась бывшая. — Чего тебе?

Но Мозжухин, перепугавшись чрезвычайно, нажал воображаемый «отбой».

— Получилось! — сказал он. Подумал и добавил: — Ну, держитесь теперь!

* * *

Целую неделю Мозжухин развлекался.

Звонить Семицветову и говорить ему: «Привет, дурак!» было неинтересно. Генеральный был предсказуем и ничего, кроме сакраментального «кто это?», не произносил.

Нинель Андреевна пугалась очень однообразно, а у Гоши не было телефона, только пейджер. На пейджер Мозжухин войти мог, но не хотел.

Он мог даже связаться с модемом — в этом случае не было никаких голосов, а только цифры, значки и какие-то точки и закорючки. Но Мозжухин необъяснимым образом постигал их смысл.

Все это проделывалось без всякого риска. Личный номер Мозжухина, если он и был, невозможно было считать ни одним определителем.

Кроме всего, Мозжухин мог подслушивать чужие разговоры. Жить стало интересно.

У Мозжухина мгновенно развилась цепкая память. Любой номер, любой прочитанный файл запечатлевались в этой памяти с первого раза и навсегда.

Он перестал переодеваться после работы, перестал заходить к Гоше за деньгами. Кислый запах внутри телефона перестал его раздражать, а вскоре и вовсе исчез. После «эфирных операций» в трубке пахло озоном. В фирме на Мозжухина махнули рукой и, казалось, забыли о нем.

— Ничего, еще вспомните! — поговаривал Мозжухин и улыбался.

Целую ночь он бродил по Л***скому шоссе, забредал в центральную часть города, возвращался к окраинам... Бродячие собаки, завидев его, выли в тоске и изредка пытались тяпнуть за щиколотку, но в последний момент отскакивали и, брызгая от страха, жались к стенам домов. Случайные прохожие оседали на тротуар и икали. По ночам Мозжухин беседовал с таинственным и могущественным хозяином фирмы.

— Насколько я понимаю, я — часть некоей технологии будущего? Но когда будущее станет настоящим? — любопытствовал Мозжухин.

Хозяин фирмы посмеивался.

— Это уже произошло, — отвечал он. — Приглядись повнимательнее...

Мозжухин пригляделся и многое осознал.

— Мир есть информация, — подтверждал его выводы хозяин фирмы. — Жизнь — информация. Смерть — тоже информация. Мы плаваем в информационном бульоне. Кто поглупее — на поверхности. Кто поумнее — в гуще. Но самые умные — варят этот бульон.

Мозжухин соглашался.

— Но дальше-то что делать? — недоумевал он.

— Учись пользоваться информацией. Заработай денег. Много.

— А потом?

— Потом — еще больше денег. Продавай информацию. Покупай ее же. Каждое слово бросит к твоим ногам золотую песчинку.

— Деньги ради денег?

— Вздор! Так не бывает. Деньги — тоже информация.

Мозжухин понял, почему не прогорает филиал, в котором он служит. Да, за все время его работы ни один клиент не переступил порога перед носом у охранника. Кому они нужны, клиенты! Филиал плавает в бульоне подобно морковному кружочку — и не тонет.

— Это какой-то суперглобализм! — восхитился Мозжухин.

— Пожалуй... — отозвался хозяин фирмы. — Но ты нс торопись именовать явление. Начни лучше с себя.

— С себя? Что же я могу?

— Подумай. Перспективы — огромны. Сейчас ты не более чем ходячая реклама. А можешь вырасти. Стать одним из пяти Великих Анонимов.

— Что это за дьявольщина? — удивился Мозжухин.

— Те, кто варят бульон. Потенциал их — чудовищен. Пожары, революции, инфляции — ерунда. Чем масштабнее событие, тем легче его спровоцировать. Мелочи сложнее...

Мозжухин слушал и мотал на ус.

Тем не менее начать он решил с малого.

Выяснив номер приватного банковского счета Семицветова, Мозжухин украл все, что на нем было. Несколько миллионов. Сумма эта переместилась на другой счет. Как изъять ее оттуда без риска, Мозжухин придумал позже. Прежде он хотел насладиться эффектом.

Через несколько дней к самому порогу особнячка подкатила наглая тупомордая огромная машина. Позеленевшего Гошу скрутили и бросили на заднее сиденье несколько суровых существ, похожих на Семицветова, только менее крупных.

С тех пор Гошу никто никогда не видел.

Семицветов ходил мрачный и кидался на людей. Нинель Андреевна уже не могла умиротворить его. Потом исчезла и Нинель.

Семицветов осунулся и побледнел. Если утюг и два паяльника не смогли убедить брючную Медею вернуть деньги, то ясно — украла не она. Но кто же? Кто?

Семицветов рыдающим голосом спрашивал сам себя в пустом кабинете:

— Кто это? Кто это?

Компьютерные мальчики разбежались.

— Пора! — подумал Мозжухин.

Он направил кое-куда кое-какие документы, украденные из локальной филиальной сети. Позвонил кое-кому и поделился информацией, почерпнутой из услышанных разговоров. Делалось все это, безусловно, инкогнито.

«Может быть, я не Великий Аноним, — думал Мозжухин, — но тоже кое-что могу, определенно...»

Несколько вежливых граждан в штатском в сопровождении десятка пятнистых, безликих, с черными головами, ворвались к Семицветову в кабинет.

— Кто это? — спросил Ссмицветов громко и раскатисто, но один пятнистый ударил его наотмашь дубинкой по голове. Вежливые в штатском деликатно — двумя пальчиками — рылись в бумагах.

Мозжухин видел, как генерального волокли к автомобилю. Пятнистые висели на нем, как клещи.

На Мозжухина никто не обращал внимания. Опершись о щит, закрывая спиной синюшную простоволосую женщину, он стоял, скрестив руки на груди, и напоминал, сам того нс зная, статуэтку Наполеона в футляре от очков.

— Так тебе и надо! —ликовал Мозжухин. — Если бы ты только знал, с-скотина!

И снова в голове у Мозжухина запиликал отрывок мелодии, развязно и требовательно.

«Хозяин, с поздравлениями», — решил он.

Но вместо привычного бодрого мужского Мозжухин услышал женский — механический и злорадный голос.

— В связи с неуплатой ваш абонентский номер...

Мозжухин упал на спину и засучил ногами.

— Человеку плохо! — закричал один из вежливых в штатском. — Скорее, расстегните его!

— Где-то здесь должна быть молния!

Вокруг агонизирующего Мозжухина столпились. Его тормошили и дергали, пытаясь отыскать молнию или что-то в этом роде.

— Он цельный! — удивленно воскликнул кто-то.

— Монтировку, скорее!

Принесли ломик и поддели край передней панели. Пластик треснул, и панель отошла.

— О Господи! — сказал один из вежливых.

Из развороченного телефонного нутра выпала очень большая микросхема, посыпались какие-то детальки. Кишочками свесился пучок цветных проводов.

Ноги в мальчиковых сандалиях в последний раз дернулись и застыли.