ЛАННИ продолжал думать. Это, должно быть, единственный человек во Франции, который мог улыбаться. По крайней мере, это был единственный, которого встретил Ланни, а Ланни проехал большие расстояния в это время страданий и скорби. Человек, чье имя звучало одинаково при прочтении сзади наперёд так же, как и спереди назад, и который всю свою жизнь считал это приметой удачи. Этот человек был снова у власти. Он победил всех своих врагов, тысячи, даже миллионы. Он сидел за своим столом у окна того, что когда-то было роскошным гостиничным номером, и радостно улыбался посетителю, напоминая ему: «Всё случилось так, как я вам говорил, мсьё Бэдд». Ланни сказал, что это так, и подумал, что смерть ста двадцати пяти тысяч французов, и попавших в плен в десять или двенадцать раз больше, значило для Пьера Лаваля меньше, чем возможность сказать: «C'est moi qui avait raison!»

Это была середина лета 1940 года, и горячий ветер дул с пустынь Африки над равнинами Центральной Франции. Французы никогда не склонны открывать окна, и вице-премьер был плотно закрыт в своем чрезмерно декорированном офисе. Он не следовал летней моде и носил свой обычный черный костюм и белый галстук-бабочку, ставший его торговой маркой во французской политике. Когда он разговаривал, он вытирал свой смуглый лоб и время от времени проводил влажным носовым платком по шее. Элегантность никогда не была его отличительной особенностью, и тот факт, что он накопил сто или двести миллионов франков, не имел никакого значения. Время от времени он жевал свои густые черные усы, и, когда его сигарета догорала до конца, Ланни опасался, что огонь может перекинуться на это украшение. У Лаваля были странные косые глаза, и его враги называли его le fripon mongol, часть этого названия, которая переводилась, как «плут», несомненно, была правдой, а другая половина могла быть правдой. Кто мог сказать?

Обычно он был любителем поговорить, но теперь он решил послушать, потому что его гость только что прибыл из Парижа и разговаривал там с фюрером победивших германцев. У Лаваля были контакты с Парижем, он получал оттуда приказы в более или менее вежливо замаскированной форме. Кроме того, здесь присутствовали представители Германии в Виши, не скрывающие своей власти. Но тот, кто знал лично нацистских лидеров и общался с ними в обществе, мог понимать намеки, которые можно трактовать совсем по-другому. Предполагалось, что американец будет нейтральным, другом обеих сторон. Поэтому монгольский плут задавал один вопрос за другим и внимательно слушал.

Каковы были реальные намерения Гитлера по отношению к la patrie? Что будет, когда Британия выйдет из войны? В какой степени он оставит контроль над французским бизнесом во французских руках? И каково было его отношение к Флоту? Деликатные вопросы, которые государственный деятель не задал бы тому, кому он не доверяет.

И Британия? Ланни был там перед Дюнкерком менее двух месяцев назад. Что думали настоящие друзья Франции в этой стране о нынешней плачевной ситуации? Какая у них была возможность защищать свое дело? Пьер Лаваль горячо ненавидел Англию, но будет осторожен, чтобы выразить свои чувства в присутствии англосакса. Он слушал, а Ланни говорил о своих друзьях «умиротворителях», о крайних трудностях, с которыми они столкнулись сейчас, и о работе, которую они делали, тихо и вместе с тем эффективно, чтобы довести эту слепую бессмысленную борьбу до конца.

«Я думаю, что больше нет необходимости в секретности», — сказал друг всех хороших европейцев. — «Я передал сообщение Маршала лорду Уикторпу, но обнаружил, что было уже слишком поздно».

«Вы видели здесь Маршала?» — спросил другой.

— Нет, cher Maitre. Барон Шнейдер предложил, чтобы я сначала встретился с вами. Cher Maitre — так обращаются к французскому адвокату его коллеги или важные клиенты. Этим обращением Ланни Бэдд тонко напомнил об их последней встрече, в доме Дени де Брюина, давнего коллеги Лаваля по заговорам. Это означало, что Ланни жил во Франции и понимал нюансы. Слово, изобретенное людьми, которые живут ими. Сын мясника, который когда-то был главой нации, знал, что это был сын крупного производителя самолетов, и бывший муж одной из самых богатых женщин в Америке. Ланни Бэдд, друг великих мира сего, знал, как действовать с ними, льстя им, время от времени дразня их, прежде всего, не переставая их развлекать.

В настоящее время вице-премьер поинтересовался: — «Где вы остановились?»

«Я ещё не искал места», — ответил он. — «Я оставил свои вещи на вокзале».

— У вас могут быть проблемы, потому что этот город забит до последнего чердака и подвала.

— Мне об этом говорили, но я больше думал о Франции, чем о собственном комфорте. Знаете, ваша страна была моим домом с младенческих лет.

— Возможно, вам лучше провести ночь у меня дома. Утром я увижу, что можно для вас сделать.

— Вы очень добры, cher Maitre.

— Совсем нет, я хочу поговорить с вами. Но Ланни знал, что ему оказывают честь, потому что французы редко открывают свои дома незнакомцам. И особенно не тогда, когда миллион или два шатаются по его мирной провинции, и его ворота осаждаются ордами голодающих людей. И многие из них ранены. Они хотят от него только места, который он предоставляет своим лошадям и скоту. Они убеждены, что у них есть некоторые права на него, потому что он друг народа. А они посещали его публичные выступления, присоединились к его партии, голосовали за него и работали в его избирательной кампании в Chambre.

Эта территория раньше представляла Герцогство Бурбон почти в географическом центре Франции. Деревня Шатлдон, где родился Пьер Лаваль, находится почти в двадцати пяти километрах от Виши. Его отец был деревенским мясником, содержателем таверны и почтмейстером. Какое занятие отца указывал говорящий, определяло его отношение к великому человеку, был ли он его врагом или поклонником. Мальчика рано заставили работать, он ездил на лошади получать почту на железную дорогу. По-видимому, почта не была запечатана, потому что, пока старая лошадь бежала трусцой, возчик читал газеты и так узнал о политике своей родины и о том, что великий Наполеон назвал «карьерой, открытой для талантов».

У маленького Пьера были таланты, он убедил отца и получил образование. Он стал самым ловким плутоватым адвокатом во Франции и вернулся мультимиллионером и купил древний замок, который доминировал над местом его рождения. Также минеральные источники. Эту воду мадам де Севинье ценила выше воды Виши. Пьер знал, как использовать этот факт, и как организовать продажу воды в ресторанных вагонах железных дорог своей страны. Это было источником крупной части его состояния. И, сидя в непринужденной обстановке в своем блестящем черном Мерседесе, он некоторое время забыл о страданиях своей страны и рассказывал смешные истории о тех ранних днях. Истории не всегда говорили о его чести, но он не возражал, при условии, что он выходил из них победителем.

Через деревню протекали две реки, и ее окружали высокие горы. В средневековом замке были круглая башня и квадратная башня. А вокруг него, как цыплята вокруг матери-курицы, для своей защиты выстроились коттеджи и небольшие дома. Первое впечатление посетителя было, что они не были ни очень элегантными, ни очень соответствовали санитарным нормам. Но затем, подумал он, и они не были в собственности владельца замка.

Владелец проживал в главном доме поместья, и когда Ланни вошел внутрь, то понял, что оно было переделано, чтобы соответствовать вкусам великого джентльмена. Перед ужином его взяли в роли искусствоведа, чтобы показать картины в замке. Над огромным камином в столовой висела картина, изображающая поражение английских войск в битве при Оверни во время Столетней войны. Это был художник так называемой школы Фонтенбло. Ланни никогда не слышал его имени, но, естественно, он не собирался говорить это гордому владельцу. Он похвалил школу, заявив, что ее вклад в искусство исторического наследия ценится с каждым днём все больше. Это очень понравилось Пьеру. Он сказал, что всякий раз, когда он бывает обескуражен нынешней международной ситуацией, он идёт в этот старый банкетный зал и читает надпись под массой лошадей и солдат. Надпись, сделанная готическими буквами, говорило владельцу Шатлдона: «Здесь англичане были так хорошо приняты, что никогда больше не возвращались».

«Черт побери, этот ублюдок Черчилль!» — воскликнул Пьер Лаваль. И Ланни Бэдд вежливо согласился с тем, что тот был скаредным типом.

Мадам Лаваль была дочерью деревенского врача и достигла самых предельных высот, возможных в этой стране. Как разумная француженка, она была привязана к своему мужу, несмотря многочисленные случаи его супружеской неверности. У них была дочь с черными волосами, оливковой кожей и косыми глазами отца. Он привык появляться с нею в судах и во Дворце Бурбонов, чтобы показать своим коллегам депутатам, какой он преданный семьянин. Со временем ей стало необходимо найти мужа, и Пьер выбрал Рене графа де Шамбрун, сына французского генерала и прямого потомка маркиза де Лафайета. Такого зятя бесплатно не получишь, и Пьер предоставил приданое, которое исчислялось восьмизначной цифрой, и о котором шептались с трепетом по всей земле. Если кто-нибудь забудет об этом, Пьер снова прошепчет.

Они сидели за семейным обеденным столом. Рене был международным юристом и верным мальчиком на побегушках у своего тестя. Ланни подумал: Он похож на прыгающего жокея. Жозе была самой элегантной дамой в светском обществе. Оба они встретили сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и нашли его приемлемым. Его тропический камвольный костюм был сшит лучшим портным, и все, что у него было, было в гармонии. Ему оставалось три месяца до сорока, но в его волнистых каштановых волосах не было ни одного седого волоска. Его аккуратно подстриженные маленькие усы выглядели как у кинозвезды, и его любезная улыбка говорила дамам о его доброжелательности и отсутствии хитрости. Последнее, к сожалению, не совсем верно.

Дамы с интересом расспрашивали его о том, что стало с тем или другим человеком. В эти ужасные дни друзья были настолько рассеяны, и с ними было невозможно общаться из-за цензоров и подводных лодок. Но все члены этой уютной маленькой семьи были уверены, что вскоре буря утихнет, и на Европу опустится самый длинный период мира, которого она когда-либо знала. Англичане осознают бесполезность дальнейшего сопротивления. И что большего они могли ожидать, чем обещание, которое дал им Гитлер, что не имеет никакого малейшего желания нападать или угрожать Британской империи?

Они хотели знать, что думает их гость. И Ланни говорил в соответствии со своей ролью специалиста по искусству, который не вмешивается в политику, и который до сих пор мог путешествовать туда, куда хотел. Естественно, его друзья говорили ему, что они думают, и что они хотели сообщить. И он сообщал об этом, хотя этого и не гарантировал. Он сообщил в отношении Англии, что в настоящее время позиция Черчилля была сильной, но среди влиятельных людей царила тихая оппозиция, и, возможно, после того, как Лондон несколько раз подвергнется бомбардировке, они смогут добиться успеха.

Pere de famille сказал, что французская государственная мудрость заключается в недопущении для Парижа судьбы Варшавы и Роттердама. И этого, по крайней мере, они добились. Мадам благочестиво добавила: «Grace a Dieu!» А затем добавила свое мнение относительно источника всех неприятностей. В ее стране было слишком много иностранцев и особенно евреев. Ланни вежливо согласился. Но вспомнил, что одна из дам, с которыми на протяжении многих лет связывали имя ее мужа, была цыганского происхождения, а другая была дочерью богатой семьи по имени Голдски.

Но сейчас они думали о других евреях. Блюм и Мандель, эта проклятая пара, которая сражалась с Пьером Лавалем с тех пор, как он покинул рабочее движение, которое избрало его в палату депутатов. Это были те, кто заключил разрушительный союз с Россией, который сделал невозможным дружбу с Германией. Именно им удалось втянуть Францию в помощь красным захватить Испанию. Это была пара предателей, и Пьер объявил, что он сделает всё возможное, чтобы их судили и повесили. Жилы на его толстой шее вздулись, когда он осуждал их, а его смуглое лицо стало малиновым. У него было столько врагов. И он мог смеяться над ними и даже с ними. Но теперь гнев охватил его всего. Это испортило ему обед, и его разговор стал отталкивающим.

Оставшись один в своем кабинете с посетителем, он ясно показал, что не очень доверял роли Ланни как неполитического человека. Он знал, что Ланни отправился в Англию с поручением. А как можно было путешествовать иначе в эти дни? Маршал Петен послал его, и мадам де Портес, любовница тогдашнего премьера Поля Рейно. Недавно она погибла в результате дорожно-транспортного происшествия, поэтому Пьер не смог спросить ее. Ланни заверил своего хозяина, что это уже не особенно важно. Всего лишь еще одно усилие, чтобы убедить англичан присоединиться к французам в поисках мира. Их позиция, очевидно, была бы намного сильнее, если бы они были бы вместе. Даже сейчас это было бы сильнее, поскольку Франция еще не имела мира, а только перемирие. И ей оно стоило четыреста миллионов франков в день на содержание немецкой армии, которая должна была оставаться до тех пор, пока Британия воевала. Немцы использовали большую часть этой суммы, чтобы выкупить ключевые отрасли страны, а это разрушит любую страну, посетовал этот любитель денег. Ланни согласился и тактично воздержался от намека на то, что ему сказали его нацистские друзья в Париже, что Пьер Лаваль был вовлечён в эти сделки и принимал щедрый «откат».

А потом старый Маршал. Ни один змей никогда так тихо не проник куда-нибудь, как Пьер Лаваль пытался проникнуть в сознание Ланни Бэдда и выяснить, почему он хотел видеть главу французского государства и что он собирался сказать этому почтенному воину. Ланни был сама невинность. Маршал был другом, отец Ланни знал его со времен Первой мировой войны и до этого, и, поскольку, как отвечающий за сбыт продукции Оружейных заводов Бэдд он пытался убедить его, что у Америки был лучший легкий пулемет, чем у Франции, а теперь Маршал попросил Ланни попытаться убедить Британию заключить перемирие, и Ланни потерпел неудачу, и хотел рассказать старику, как он сожалеет.

Тактично хозяин сообщил, что, когда человеку восемьдесят четыре года, то его ум не так активен, он легко устаёт, его память отказывает ему, и ему нужно руководство. Вокруг Маршала была орда карьеристов, все пытались тянуть его в разные стороны. Они играли на его гордости Францией и его воспоминаниях о французской славе. Ему было трудно смириться с тем фактом, что Франция была разбита, и что ее будущее в немецких руках, и нигде больше. «Мы не можем одержать верх, действуя двумя путями», — заявил этот черный змей в белом галстуке. — «Если мы собираемся быть друзьями, мы должны это понимать и действовать соответственно».

Когда посетитель сказал: «Я полностью согласен с вами», Пьер продолжал предлагать, чтобы Ланни Бэдд посоветовал своему пожилому другу объявить войну Британии и передать немцам остальную часть того французского флота, на которую англичане только что напали с бесстыдным предательством в портах Северной Африки. Ланни сказал: «Cher Maitre, я не думаю, что глава вашего правительства попросит совета у искусствоведа относительно государственной политики. Но если он это сделает, я обязательно скажу ему, что я сторонник мира и порядка, и что я думаю, что герр Гитлер открыл формулу, по которой можно остановить распространение большевизма по Европе».

«Я понимаю, что вы мудрый и тактичный человек, мсьё Бэдд», — ответил хозяин. — «Вы можете оказать мне услугу, если вы снова посетите Шатлдон и расскажите мне все, что сможете, о своем разговоре со старым джентльменом. Позвольте мне добавить, что я знаю ваше социальное положение и уважаю его, но в то же время я знаю, каков есть мир, и что человек должен жить в нем, и если вам потребуется вознаграждение, то вы должны только сказать мне об этом».

Ланни улыбнулся. — «Герр Гитлер несколько раз делал мне такое же тактичное предложение, как и Рейхсмаршал Геринг. Я сказал им всем, что моя профессия искусствоведа всегда меня кормит. Мне не нужны большие суммы».

«К деньгам не следует относиться легкомысленно», — возразил хозяин Шатлдона. — «Они похожи на туалетную бумагу, когда они требуются, то они требуются немедленно».

Ланни хорошо выспался, а утром позавтракал кофе, яйцами и мармеладом, роскошь в военное время во Франции. Возвращаясь в город, он охотно ответил на большое количество вопросов своему хозяину, потому что из них он мог узнать, что человек хотел выяснять, на что надеялся и чего боялся, и какие уловки планировал. Когда двое расстались, Ланни понял, что Пьер Лаваль ненавидит почтенного старого солдата, который был его начальником, считал недели или месяцы до его кончины, и заискивал перед нацистами, чтобы они разрешили ему занять его место.

Беда в том, что нацистам нужен был Петен или они думали, что нужен, чтобы удержать французский народ. Петен был героем Вердена. Его фото было в хижине каждого крестьянина, в то время как было трудно найти кого-то, кто бы доверял Лавалю. Лаваль делал все, что требовали нацисты. Он страстно убеждал Ланни, что, выбрав стороны, нельзя оставаться на обеих сторонах, как это пытался сделать древний правитель. Петен не позволил сдать нацистам французский флот, или воздушные силы в Африке, или войска в Сирии. Он цеплялся за эти вещи, как за последние пешки в проигранной игре. Он обещал это и то, а затем не держал обещание, и спорил о мелочных деталях, как упрямый старик, впадающий в маразм. Даже проницательный вице-премьер не мог быть уверен, было ли это глупостью или злым умыслом.

Лаваль договорился о комнате для американца в одном из более дешевых отелей. В более приличных отелях расположились различные правительственные ведомства. Это означало, что кому-то оказали, Ланни об этом не сказали, а он и не спрашивал. Он забросил в комнату свои сумки, а затем отправился на прогулку осматривать достопримечательности этого маленького курортного города, который внезапно превратился в своего рода неофициальную мировую столицу. Город располагался в широкой долине реки Алье, а его теплые ванны и минеральные воды были известны ещё со времен древних римлян. Воды пузырились газами, которые заставляли их казаться живыми. А вот помогали ли они желудку или нет, зависело от веры в исцеление пациента.

В наши дни здесь собрались богатые, и для них был построен великолепный отель дю Парк, окруженный платанами. Его пять этажей и широкая башня теперь были переполнены офисами нового правительства. Вокруг были купальные заведения. Одно из них, Thermal Etablissement, занимавшее три гектара, могло обслужить три тысячи пятьсот человек в день. Можно было поплавать над красным мрамором, или зеленым мрамором, или над мозаикой. А позже можно было прогуляться по портикам под пальмами и пообщаться со светской публикой. Там была всякая роскошь, которую можно было купить за деньги. Бедные кричали о куске безвкусного серого хлеба, но для богатых были все еще изящные маленькие коричневые кубики и круассаны, к которым они привыкли. Ювелирные магазины занимались прибыльным бизнесом, как покупая, так и продавая. Драгоценности наиболее легко скрываемая и транспортируемая форма богатства. В чрезвычайной ситуации их можно даже проглотить.

Ланни Бэдд был искусствоведом, и куда бы он ни отправился, он возобновлял свое знакомство с торговцами и делал запросы о частных коллекциях. Это было не просто заработком на жизнь, это был также его камуфляжем. Он всегда держал в своем чемодане всю переписку, и когда в его отсутствие чемодан открывали и проверяли, что происходит сейчас в каждой стране Европы, самый подозрительный полицейский шпион мог убедиться, что посетитель действительно был другом американских миллионеров и действительно может привести реальные доллары в страну, впавшую в нищету.

Никогда не узнаешь, в какой части Франции можно найти художественное сокровище. В грязных древних особняках, которые были рассеяны по этой сельской местности, может находиться какая-то старая работа, ценность которой владелец не понимал. Или там может быть какой-то современный мастер, который бежал из нацистских танков и бомбардировщиков, и теперь был бы рад обменять картину на буханку чёрствого серого хлеба. Ланни прошелся по магазинам фешенебельных дилеров и представился. Посмотрел, что они могли ему показать, и послушал их разговоры о продажах. В его памяти содержался каталог персонажей в Штатах, которым можно сообщить то, что он увидел и услышал. Время от времени он спрашивал цену, качал головой и говорил, что она слишком высока.

В одном из кафе на тротуаре посетитель заказал омлет и салат, и, ожидая заказ, наблюдал за публикой на тротуаре, состоящей из нескольких богатых и многочисленных бедных. В Вишистской Франции было несколько миллионов беженцев, и столько же уволенных солдат, которым некуда было идти и нечего было делать. У многих не было приюта, кроме места под деревьями в парке, и не было еды, кроме того, что они могли выпросить или украсть. Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт родился в праздном классе, и ему пришлось научиться есть пищу и переваривать ее, несмотря на то, что он знал, что вокруг него было много людей, у которых была плохая пища или вообще не было никакой. Его учили, что это их вина. И так или иначе, так было на протяжении веков и будет на века, и с этим ничего нельзя поделать. Ланни больше не придерживался этой идеи и пытался что-то сделать способами, свойственными ему.

Время от времени он смотрел на свои наручные часы. Потом, оплатив счёт, он встал и пошел дальше. В Париже он получил письмо, подписанное Брюгге, и говорившее ему о прекрасной коллекции рисунков Домье, которые продавались в Виши. В добавлении говорилось, что автора письма можно было увидеть в ваннах Санте в два часа дня. Ланни подошел к месту, но внутрь не пошел. Он прогуливался по другой стороне улицы в названный час, и в этот момент он увидел, проходящего мимо ванн темноволосого стройного мужчину в рабочем комбинезоне и блузе крестьянина этих мест. Ланни убедился, что этот человек увидел его, а затем пошёл из города вдоль берегов синего Алье, который течет через эту плодородную землю на север, пока не вольётся в Луару. Под тенью ивы он остановился, и другой человек присоединился к нему, и они пожали друг другу руки. «Eh, bien, Ланни!» и «Eh, bien, Рауль! Как тебе удалось отправить письмо в Париж?»

«У нас есть свои пути», — улыбнулся молодой человек, испанец, который всю свою жизнь прожил во Франции. У него были изящные черты лица и аскетическое лицо, как будто он не ел в течение длительного времени. Но когда он встретил Ланни Бэдда, он был так счастлив, что кровь вернулась к его щекам, и он показал прекрасный белый цвет своих естественных зубов.

«Я беспокоился о тебе», — сказал Ланни. — «Как можно быть в безопасности в этом гнезде интриг?»

— У меня есть документы, они не настоящие, но я в порядке, если полиция не возьмет мои отпечатки пальцев, но я сделаю все возможное, чтобы не попасться им.

— Ты знаешь условия перемирия, Рауль. Французы должны сдавать тех, кого захотят нацисты, и пока Лаваль обладает властью, они это сделают.

— Я знаю, но я работаю на семью, которой можно доверять. Вы не будете настаивать, чтобы я рассказывал о них.

— Конечно, нет. В вашем письме говорилось о Домье, и я полагаю, это означает левую политику. Что ты мне скажешь?

— У нас здесь небольшой центр, и я думаю, что он будет расширяться. Мне нужны небольшие деньги, но в основном я хочу, чтобы вы посоветовали, какова должна быть наша линия. Все сбиты с толку, и главная задача — удержать их от отчаяния.

— Я знаю, Рауль, это ужасно. Мне самому тяжело.

— Какую надежду я могу кому-нибудь дать?

— Британия собирается продолжать боевые действия, и я уверен в том, что там все умиротворители должны попрятаться в свои норы.

— Но как долго Британия может противостоять всему континенту?

— Гитлер сказал мне, что он хочет вторгнуться, и я думаю, что он это планирует. Но я думаю, что Флот его остановит.

— Но авиация, Ланни! Она разбомбит все города в щебень.

— Разбомбит, если сможет. Никто не может догадаться, как это получится. Но я уверен, что Британия выстоит.

— А Америка?

— Мы пошлем помощь, какую мы сможем, не входя в войну. Таков план в настоящее время. Как мы будем себя вести, если увидим Британию на волоске от гибели, я не знаю. Общественное мнение там меняется быстро, но насколько быстро, кто может сказать?

— А что делать французским рабочим, Ланни?

— Во-первых, вы должны отказаться от классовой борьбы, забыть о ней абсолютно. Сейчас есть только один враг, и это Гитлер. Черчилль должен стать вашим другом, как бы он вам не нравился.

— Моим товарищам это будет довольно трудно понять, Ланни.

— Я знаю, но это факт, и каждый из нас сталкивается с этим.

— После того, что англичане сделали с нашим флотом!

— Что еще они могли сделать? Они дали французам выбор, быть интернированными, или отправиться в Америку, или отправиться на дно.

— Я знаю, но среднему французу это показалось резней.

— Мы не можем иметь дело со средним французом, мы должны найти исключительных, которые понимают, что такое враг и сколько у него трюков. Нацисты хотят, чтобы мы ненавидели англичан, потому что Британия является последним оплотом против них. И это говорит нам, что делать. Если Гитлер сможет использовать то, что осталось от французского флота, он сможет контролировать Средиземное море, а также взять Суэцкий канал и нефть Месопотамии. Именно там идет бой, и там мы должны помочь.

— Вы бы посоветовали мне отправиться в Тулон?

— Если ты сможешь связаться с матросами или с рабочими на верфи и в арсенале, то да.

Рауль Пальма, бывший в течение почти двух десятилетий директором рабочей школы в Каннах, мог знать бывших учеников почти в каждом уголке юга Франции. Многие были призваны в армию, и их судьба была ему неизвестна. Некоторые стали коммунистами и теперь считали это «империалистской войной». Некоторые из них процветали и больше не интересовались делом обездоленных. Их бывший учитель сидел под густой тенью ивы и морщил лоб в раздумьях. Потом он сказал: «Полагаю, я мог бы это сделать, Ланни. Тулон тщательно охраняемое место, и мне придется двигаться медленно».

— Делай все, что сможешь, и помни, что нацисты имеют все возможности захватить флот, но у них нет персонала, чтобы управлять им. Им понадобится год или два, чтобы обучить немцев использовать все эти сложные машины. На это и есть наша надежда. Прямо сейчас в Виши идёт борьба между бандой Лаваля, которая хочет изо всех сил действовать вместе Гитлером, и Петеном и его друзьями, которые хотят сохранить частично независимую Францию. Вчера я провел вечер в доме Лаваля, поэтому у меня информация из надёжного источника. Но ты понимаешь, что не имеешь права, указать на источник этих сведений.

— Моим источником будет слуга.

— Тогда хорошо. Ситуация хорошо известна здесь и, вероятно, скоро достигнет апогея. Либо нацисты уберут Петена и поставят на его место Лаваля, либо Петену надоест терпеть интриги и предательство, и он выгонит негодяя. Мне было интересно наблюдать, что поражение нисколько не изменило французских политиков, они все еще дёргают за верёвочки и спорят. Каждый человек против всех, и очень мало дружбы или даже партийной лояльности.

Для Ланни Бэдда это была не новая роль. С тех пор, как он встретил этого молодого испанского беженца, работавшего в обувном магазине в Каннах, и помог ему стать директором рабочей школы на заброшенном складе с прохудившейся крышей, Ланни стал неоплачиваемым секретным агентом в своем классе. Он давал политическую и финансовую информацию, из которой Рауль делал неподписанные статьи для социалистической и рабочей прессы Франции. Ланни делал то же самое для своего друга Рика, левого журналиста в Англии. В течение многих лет он испытывал удовлетворение от того, что рабочие движения стали более ясно понимать стратегию и тактику своих противников. В последние годы он встречался со своими двумя друзьями только в строгой тайне, меньше рассказывая им о том, как он получил свою информацию и меньше спрашивал о том, что они с ней сделали. Мрачная эффективность нацистского гестапо и его смертельная жестокость сделали это необходимым.

«Где Джулия?» — спросил Ланни, и Рауль ответил, что она осталась в Париже поддерживать там контакты. Это все. Ланни мог догадаться, что жена Рауля была средством, благодаря которому Рауль отправил письмо Ланни в Париж. Немцы отрезали все контакты между Оккупированной и Неоккупированной Францией. По крайней мере, так было в теории. Почтовая связь ограничивалась официальными почтовыми открытками, содержащими заявления, которые можно подчеркнуть или вычеркнуть, и ничего другого. Но граница между двумя частями страны, тянувшаяся от испанской границы на западе до Средиземного моря на востоке, простиралась на тысячу километров, и потребовалась бы целая армия для её полного закрытия днём и ночью. Все что немцы могли сделать, это расстреливать людей, которых они выявляли в той части, которой они не принадлежали. Эти проблемы обсуждались двумя конспираторами. Ланни сказал: «Ты можешь писать мне из Виши или Тулона на адрес моей матери, но не ожидай скорого ответа. Мне нужно отправиться в Лондон, а оттуда в Нью-Йорк, потом, я думаю, вернуться в Виши, и если в Бьенвеню будут письма, то я их получу. Но, в них, конечно, ничего, кроме картин».

«Я понимаю», — ответил другой, — «вы должны знать, что я никогда не упоминаю вашего имени. Если один из старых знакомых спрашивает о вас, я грустно покачаю головой и скажу, что я боюсь, что вы больше не интересуетесь ничем, кроме продажи картин».

— И в истребителей моего отца. Не забывай, что я торговец смертью! Я считаю, что это удобно для Англии, потому что англичанам ничего больше не нужно в мире, чем истребители Бэдд-Эрлинг. И когда дело касается разрешений на поездки и размещения, то со мной обходятся почти по-королевски». Разговор длился долго, потому что они не могли часто встречаться. А Рауль хотел узнать все, что мог рассказать Ланни о мировой ситуации. Тайные цели правителей и эксплуататоров разных стран, которые он мог объяснить небольшим группам ключевых рабочих на огромных верфях и в арсенале большого морского порта Франции. Такое объяснение потребуется, чтобы они научились любить Уинстона Черчилля, лукавого тори-империалиста, чьи линкоры только что напали и потопили полдюжины самых больших военных кораблей Франции в гавани Орана и Дакара. Но голос Винни был тем, кто громко призывал к неповиновению Назистам, как он их называл, и Назисты были главными врагами всего, что любили рабочие всего мира.

Наконец Ланни сказал: «Мне нужно идти, у меня назначена встреча». Он вернулся в город один, потому что никто не должен был видеть его в компании человека в рабочем комбинезоне и блузе. Человека, у которого были поддельные документы. Его отпечатки пальцев указывали, что он был испанским красным, который недавно был в тюрьме Тулузе за попытку протестовать против плохого обращения с испанскими беженцами во французских концентрационных лагерях. Конечно, нет. Особенно, когда идёшь к почитаемому персонажу, который до недавнего времени был послом Франции при мадридском правительстве и вернулся, чтобы стать главой вновь созданного Etat Francais, новорожденного наследника Третьей Республики. Петен с молодости называл её la salope, шлюхой.

Престарелый Маршал расположился в павильоне Севинье, бывшем когда-то домом для энергичной французской леди, чьими письмами зачитывались во всем мире. Здесь у него были дом и офис, удобство для тех, у кого оставили силы. Это была большая усадьба, продуваемая ветрами. Для лета она подходила, но старик боялся думать, как это будет, когда по этим широким равнинам задуют северные ветры. Он рассказал об этом своему гостю и жалобным голосом добавил: «Но, возможно, меня здесь не будет, здесь много, кто был бы рад посетить мои похороны». Он знал, какой это был жестокий мир. Он, герой Вердена, который слишком долго жил даже для своей же пользы. Его секретари предупреждали всех приходящих, что их пребывание должно быть кратким и что они не должны ничего говорить, что могло бы раздражать или возбуждать почтенного солдата, государственного деятеля.

Его волосы были белы, как снег, такими же были его стриженные маленькие усы. Его лицо было всё в морщинах и выражало усталость. Он снял форму с семью звездами на рукаве, а также кепи с тремя ярусами из золотых дубовых листьев. На нем был простой черный деловой костюм с черным галстуком. Он выглядел маленьким, сухим функционером, сторонником строгой дисциплины, привыкшим к командованию, жестким, ревнивым, самодовольным и приверженцем средневековых идей. Его силы были на исходе. При длинной речи собеседника его веки опускались, а голова падала на грудь. Но когда собеседник замолкал, он поднимал холодные голубые глаза и повторял своим дрожащим голосом то, что он хотел рассказать всему миру. Что он не думает не о чём, кроме благополучия Франции. Восстановленной и реформированной Франции, католической, богобоязненной Франции, Франции, послушной и нравственной, Франции, очищенной от всех следов злой революции, происшедшей сто пятьдесят лет назад.

Он вспомнил этого добродушного и уважительного франко-американца, который так ему полюбился, что он обращался к нему «mon fils».

— Да, да, я видел вас у мадам де Портес, господи, упокой её душу. Она была мудрее, чем большинство ее сподвижников.

Когда Ланни сказал, что результат его миссии был нулевым, старый джентльмен заметил: «Никто не мог сделать больше». Когда Ланни сказал, что недавно разговаривал с герром Гитлером в Париже, Петен быстро ответил: «Я должен был доверять ему, мсьё Бэдд, у меня не было другого выбора. Я обратился к нему как фронтовик к фронтовику. Время от времени я задаюсь вопросом, есть ли у него такое же чувство чести, какому учили нас, защитников Франции. Как вы думаете, mon fils?»

Это был вопрос, который многие французы задавали Ланни Бэдду, и его ответ стал стереотипным. Он сказал, что герр Гитлер человек настроения, и на него имеют влияние те, кто ему советует. Некоторые из них были недалёкими расистами и националистами. Другие хотели почти того же, чего хотели консервативные французы, Европы, очищенной от красных агитаторов и рабочих демагогов. — «Пищу не едят такой же горячей, как её готовят, mon Marechal, и я думаю, что мир герра Гитлера окажется таким же, как и ваш».

«Франция была счастливее, когда она была страной крестьян», — заявил Анри Филипп Бенони Омер Жозеф Петен. Это была одна из его любимых тем, и Ланни мог заверить его, что это вполне удовлетворит фюрера немцев, который хотел иметь все машины в своей части Европы.

Жалкая фигура, испытывающая острую тоску к далеко ушедшим годам, и столкнувшаяся с силами, которые слабо понимала. Он хотел использовать этого элегантного и культурного американца, чтобы передать свои идеи в Новый Свет и призвать его на спасение Старого. Он рассказал о том, что он назвал своей «национальной революцией». Его девизом было: «Труд, семья, страна». Он произносил эту волнующую проповедь, пока его голос не сел, и он не закашлялся. Когда он попытался поговорить о флоте и о подлости, которую совершили англичане, его руки задрожали, и он сломался. Один из его адъютантов бросился к нему на помощь. — «Я никогда не отдам Флота ни британцам, ни немцам!» И затем: «Идите и поговорите с Дарланом, он вам расскажет». А адъютанту добавил: «Проводите его к адмиралу».

Морское министерство размещалось в Отеле Бельжик, и сюда на следующее утро направился сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, получив приглашение по телефону. В этих кабинетах не было толп народа и путаницы, как в большинстве других, поскольку во главе был компетентный и никоим образом не престарелый человек. Он был выходцем из Бретани, католик и роялист, консерватор, упрямец и гордец. Не очень отличающийся от английских правящих классов, которые были его союзниками несколько недель назад, и теперь были… вот это хотел узнать Ланни Бэдд.

Жан-Луи Ксавье Франcуа Дарлан таково было его имя, и четыре имени из пяти были святыми. Но он, несомненно, не был святым персонажем, напротив, морским волком, известный количеством коньяка Перно сын, которое он мог выпить, и ругательствами и общей чертовщиной. Он был среднего роста, широкоплечий и энергичный, рожденный бойцом и получивший бойцовское воспитание. Его жизнь была посвящена созданию французского флота в соответствии с его собственными идеями. Перехитрив политиков и выгнав взяточников, которых он называл «золотой утробой республики». Он говорил о нём как о «моем флоте» и управлял им железной рукой. Посетителю он сказал: «Я знаком с вашим отцом, очень компетентный человек».

«Вы также встречали мою мать», — ответил он, — «хотя, вероятно, вы ее не помните. Вы пили чай у нас на Мысе Антиб вскоре после Великой войны, когда вы приезжали в Канны на выпуск вашего сына из колледжа Станислава».

— О, так мадам Бэдд — ваша мать! Самая красивая женщина!

«Я всегда так думал», — улыбнулся Ланни. — «Я рад получить подтверждение от авторитета».

Так он обнаружил, что есть еще один француз, который способен улыбаться. Адмирал был изнурён и измучен заботами, но хотел отложить свои проблемы и поговорить о старине с прибывшим, который был, очевидно, способным человеком. Прибывший сказал: «В прошлом я был близок к вам, не зная об этом. Я друг семьи де Брюинов и интересовался тем движением, которое вы, они и маршал продвигали несколько лет назад, чтобы избавиться от политических подонков общества, разрушающих Францию. Несомненно, вы знаете, что Дени построил в своем поместье обычный блиндаж и снабдил его пулеметами и боеприпасами».

— Да, однажды я имел удовольствие осмотреть его.

— Вот история, которая могла бы вас развлечь. Однажды утром три года назад жена Дени сына в волнении позвонила мне по телефону. Полиция совершила налёт на замок и арестовала отца и искала сыновей. Я должен был предупредить сыновей, а также взять на себя ответственность за некоторые инкриминирующие документы. Я сделал все возможное и положил документы в чемодан и попытался придумать, где они будут в безопасности от Второго Бюро. Так случилось, что я знал довольно хорошо графа Герценберга из посольства Германии. Я обсуждал с ним и его соратниками лучшие способы примирения между вашей и его странами. Я поехал к нему домой в замок Белькур и попросил его защиты. Конечно, он был очень смущён, если бы его нашли, помогающим заговору, чтобы свергнуть Французскую Республику. Но он не смог выгнать меня, и я остался на ночь. На следующий день, после того, как я прочитал газеты, я решил, что скандал быстро увял. У политиков la salope было на собственной совести слишком много преступлений, чтобы преследовать наших друзей.

«Вы правильно определили ситуацию», — ответил адмирал. — «Если бы мы преуспели в то время, история Европы была бы совсем другой».

— Есть один рассказ, о котором я часто размышлял, Monsieur l’Amiral. Вы планировали посадить тех офицеров флота, которые поддерживали коррумпированный режим, на борт Jean Bart, и вывести его в море и затопить.

— Я так планировал, абсолютно. Мы могли бы обойтись без этого старого линкора, и без этой своры красных собак.

«Я понимаю, что вы командир, который знает свой маневр», — гениально прокомментировал искусствовед.

Это был прекрасный день для собирателя подлинных историй. Адмирал Флота вытащил свою большую бутылку коньяка Перно сын и сделал громадный глоток, который зажег его пронзительно-синие глаза. Его гость отхлебнул немного достаточно для общения, и слушал, в то время как полубретонец, полугасконец, рассказывал, как он предложил ввести армию за Пиренеи и положить конец гражданской войне в Испании, прежде чем она началась. Какая бы другая была бы история, если бы были предприняты простые и прямые действия! Но les cochons rouges запретили это. И то же самое, когда Россия начала наступление на Финляндию. Дарлан сосредоточился на строительстве подвижных подразделениях своего флота и предложил использовать их, чтобы топить или захватывать все красные торговые суда в море и, таким образом, заставить кремлевских преступников отказаться от своего вторжения. Он хотел спасти Норвегию тотальным нападением на немецкий флот и транспортные суда на пути к вторжению. Вторжение его не удивило, он сказал, что у него была полная информация. Но в тот трагический час он был под командованием британского адмиралтейства. Это было одной из причин, по которой он так ненавидел их и использовал так много причудливой лексики, когда он их упоминал.

Посетитель сказал: «Monsieur l’Amiral, мой отец глубоко обеспокоен этим кризисом, и он и многие его друзья должны решить, как к нему относиться. Я очень скоро возвращаюсь в Штаты, и влиятельные люди будут спрашивать меня: 'Какова программа властей Виши и как мы можем помочь?' Что я им скажу?»

— Скажите, что я пытаюсь спасти Францию, мсьё Бэдд. Я нахожусь в положении водителя автомобиля, у которого два передних колеса висят над бездной. Сначала я должен удержать задние колеса от падения, а моей второй заботой будет вернуть передние колеса на твёрдую поверхность.

«Образное сравнение, Monsieur l’Amiral!» — Ланни сказал это серьезно без улыбки.

— На моих плечах Флот, и я намерен его сохранить. Для меня было хорошим предупреждением то подлое предательство, на которое мои предполагаемые союзники оказались способны, и они больше не поймают меня врасплох. В следующий раз наши моряки не будут стрелять в воздух, как это было в Мерселе-Хебире. Кроме того, мы уведомим наших ложных друзей, что Франция не собирается голодать. Мы намерены защитить наше право на торговлю, мы привезём еду из Северной Африки и фосфаты для продажи их немцам, потому что мы должны выжить. Наш долг — Франция, а не любая другая нация или любая другая сторона в этой войне. La patrie будет восстановлена.

— Это надежда каждого добропорядочного человека. Mon Amiral.

— Я пообещаю вам, что это будет другая Франция. Мы с маршалом едины в этом вопросе. Вы видели, что мы похоронили так называемую республику. И палата, и сенат отреклись от своей власти, и мы теперь Французское государство. Это не означает диктатуру, напротив, мы приветствуем помощь каждого патриотического и христианского француза. Но мы намерены очиститься от предателей и красных собак-les cochons rouges-людей, которые втравили нас в подлый русский союз. Предательский шаг, который привел нас непосредственно к этой войне. Я заверяю вас, что, если будет по-моему, они расплатятся до последнего негодяя. И я не буду тратить на них ни одного линкора, я их повешу на каждой ветке платанов, которые затеняют этот отель.

Посетитель уверенно сообщил: «Этот ответ удовлетворит моего отца и для всех его друзей».

Слух распространился на крыльях магии, что в городе появился американский миллионер, желающий приобрести старых мастеров. Во времена страданий, таких как эти, многие люди нуждались в наличных деньгах, а те, у кого было то, что они считали ценными картинами, писали письма или звонили. Ланни отправился в инспекционные поездки в древние усадьбы, влажные и заплесневелые даже в летнее время, с узкими окнами, чьи тяжелые шторы редко отдёргивались. Он был привередливым судьей и хотел только самое лучшее. В большинстве случаев достаточно взгляда, чтобы сказать: «Мне жаль, но этого не надо. У вас есть что-нибудь еще, чтобы показать мне?» Редко он говорил: «Что вы просите за это?» Когда ответ был: «Что бы вы хотели заплатить?» Он будет противостоять: «Вам нужно сказать, сколько, по вашему мнению, стоит картина. Если я соглашусь, то я заплачу, я никогда не торгуюсь».

В одном из унылых особняков, в которых он был бы рад никогда не жить, он неожиданно наткнулся на Франсуа Буше, характерную работу этого веселого и модного живописца, притворно-пасторальную любовную сцену XVIII века. Его друг и клиент, Харлан Уинстед, долгое время искал такую работу, и в это беспокойное время он разрешил Ланни принимать решения по своему собственному усмотрению. Ланни внимательно осмотрел картину и проверил подпись. Затем спросил: «Какова цена?» Ответ был: «Миллион франков», что звучало огромно, пока не перевести цену в десять тысяч американских долларов. Ланни сказал: «Мне очень жаль, но об этом не может быть и речи». Пожилая одетая в чёрное леди с нежным голосом и слабым подбородком выглядела подавленной и попросила предложения. На что Ланни ответил, что он опасается, что ее идеи безнадежно не соответствуют его.

Между осмотром других картин он отправился в банк в Виши и идентифицировал себя. В своем банке в Каннах он держал большой счет на такие чрезвычайные ситуации, и это он объяснил банкиру Виши. Во Франции людям нравится видеть настоящие деньги, а чеки редко принимаются. Но от американцев можно ожидать чего угодно, и за небольшую комиссию банкир согласился сделать запрос по телефону и вручить этому изящному и благовидному незнакомцу пакет, содержащий шестьдесят этих новых и четких десятитысячных франковых банкнот, которые правительство Виши печатало в основном, увы, для немецких завоевателей!

С ними в кармане над его сердцем Ланни вернулся к даме в древнем особняке с плющом. Это было то, что он делал, вероятно, сто раз раньше, во Франции и в других местах на континенте, и его редко обманывала психология. Вид наличных денег был намного эффективнее, чем говорить об этом или печатать цифры в письме. Ланни сказал, что он спросил у своего американского клиента, что он готов заплатить. И это было буквально правдой, хотя запрос был сделан несколько лет назад. Ланни добавил, что это щедрое предложение, учитывая неопределенность времени, и что к нему не привязаны ни слова, и никакие неопределенности. Здесь были наличные деньги, свежие из банка родного города дамы. Она могла бы легко позвонить банкиру по телефону и убедиться, что это настоящие деньги.

Он не сказал ей об этом, но продолжал пересчитывать деньги перед ее глазами. Как зачарованный кролик, глаза следовали за его руками от одной кучки к другой. И когда он пришел к грандиозному итогу, шестьсот тысяч франков, он добавил как кульминационный момент: «И вы можете оставить себе раму, которую, к сожалению, у меня нет возможности перевезти». Это может показаться абсурдным, но это было не так. Рама была очень хорошей, и она была здесь и намного больше, чем картина. Это был своего рода маленький бонус, как называют его торговцы в Новом Орлеане, и, хотя у Виши Франции этого обычая не было, но было такое же понимание человеческой природы.

Леди так волновалась, что слезы наполнили ее глаза. Она должна была позвонить сначала брату, а затем банкиру. В конце концов, она приняла предложение и подписала купчую, которую Ланни положил перед нею. Он вынул картину из рамы и свернул ее. Она была не слишком велика, и её можно было удобно носить. Он достал чехол из промасленной ткани для безопасного хранения. Выпил чашку хозяйского кофе и вежливо выслушал ее рассказы о плохом поведении беженцев, которые роились вокруг ее места. Затем уехал на такси, с пониманием, что его десять процентов комиссии возместят все расходы этого путешествия. Он отправил телеграмму Харлану Лоуренсу Уинстеду, парк Тукседо, Нью-Йорк, рассказывая о своих делах. И это подразумевалось не только для клиента, но и для цензоров и полицейских шпиков.

Ушли, возможно, навсегда те счастливые дни, когда у внука президента Оружейных заводов Бэдд и сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был свой спортивный автомобиль, и когда бензин можно было купить на любой автозаправочной станции. Ланни оставил свою машину в Англии, чтобы Рик передал её в армию. И теперь каждое передвижение было проблемой. Транспортировка семидесяти пяти килограммов веса человека и, возможно, двадцати пяти килограммов веса чемоданов, плюс переносная пишущая машинка и старый мастер, завернутый в чехол. Поезд был кошмаром, потому что буквально миллионы людей хотели быть где-то в другом месте, а немцы захватили большую часть локомотивов и автомобилей любого типа. Велосипед стал модным видом транспорта, но не мог вести груз Ланни. Крестьянская телега, да, но потребовалось бы недели от Виши до Мыса Антиб.

Что делать при таких обстоятельствах? Проконсультироваться со своим портье, чье дело было знать «кого-то». — «Да, да, мсьё, это возможно. Но это будет очень сложно — и очень дорого. Ланни ответил: «Да, я понимаю, милейший, но мне абсолютно необходимо». Так что в настоящее время портье сообщил, что он нашел человека, у которого была машина, и мог получить необходимое разрешение на покупку государственного бензина, но по цене, о которой страшно упомянуть. Там, где есть правительственные ограничения, начинает сразу развиваться «черный рынок». Потому что богатые должны иметь то, что они хотят, и не могут себе представить мир, в котором деньги потеряли свою силу. Так было с Ланни Бэддом. Он с готовностью согласился, что заплатит семь франков за километр за аренду автомобиля и водителя, туда и обратно. Что заплатит сто пятьдесят франков за литр незаконного бензина туда и обратно. Также чаевые для водителя. Он заранее заплатил половину всего человеку, которого представил портье.

Так, ранним утром перед дверью появился Даймлер, который был отличным автомобилем в 1923 году. Водитель был одним из тех убийственных маньяков, которых Ланни видел в гонках такси по улицам Парижа. Как он получил эту машину, он не сказал, и Ланни не спрашивал. Он слушал ужасные истории о полетах les boches и о панике с массовым расстрелом на дорогах Франции, которые бомбили с воздуха. Как только человек убедился, что этот состоятельный американец был дружелюбным слушателем, он объявил себя un enfant de la revolution и говорил так свободно, что Ланни задавался вопросом, не может ли он быть членом левой группы, о которой говорил Рауль.

Они свернули на юг через центральное плато, мимо этих странных круглых холмов, называемых пуи, которые являются потухшими вулканами, часто с небольшими озерами наверху. И затем они повернулись к востоку и вошли в широкую долину реки Рона, знакомую Ланни с самого раннего детства. Это была дорога для вторжения армий со времен древних римлян. И если бы у Ланни была какая-либо из тех способностей предвидения, которую он так охотно исследовал у других, он мог бы увидеть армию в одну или две сотни тысяч американских солдат, которые будут продвигаться по этому маршруту через четыре года и столько же недель. Но нет, Ланни сказал шоферу, что он не может знать, придет ли «Дядя Сэм» на помощь Марианне. Большинство американцев приняли в качестве своего политического девиза «больше никогда». И так или иначе, им понадобилось бы долгое время, чтобы соответствовать Вермахту.

Они катились по медленно нисходящей долине и позднее пообедали на постоялом дворе возле Авиньона. Ланни обнаружил, что его спутник никогда не слышал имен Абеляра и Элоизы, и он рассказал печальную историю о священнике, который был кастрирован за то, что занимался любовью с племянницей прелата. На что enfant de la revolution ответил: «Merde! Их всех надо было кастрировать!» Ланни решил, что было бы бесполезно рассказывать своему спутнику о религиозных произведениях искусства в этом древнем городе.

Они проехали по шоссе на восток, подальше от реки, и со временем были на Ривьере, проехав через красные Эстерельские горы, которые были видны из дома Ланни. Он слушал рассказ о парижских уличных мальчишках, ненавидящих фараонов и убегавших от них, совершая все мелкие преступления, перечисленные в полицейском справочнике. В свою очередь, он рассказал о жизни маленького мальчика, который играл с рыбацкими детьми на пляже в Жуане, и имел все в мире, что ему хотелось. Контраст был достаточно вопиющим, чтобы не требовать комментариев. Но Ланни ничего не сделал, потому что он не собирался раскрывать свою точку зрения человеку, который вернется в Виши и повторит каждое слово, которое произнес этот необычный путешественник.

Вместо этого он вычислил сумму, которую был должен, и нашёл понимание. В падающих сумерках они проехали через затемнённый город Канны и по знакомому бульвару, ведущему на Мыс. Здесь были ворота Бьенвеню, и мчащиеся собаки дико лаяли. Здесь подошел Хосе, хромой дворецкий из Испании, и появилась в дверях мать Ланни, ожидая. Он подсчитал деньги, с бонусом за веселый разговор. Между тем дворецкий забрал багаж, в том числе чехол с картиной, знакомое зрелище. Ланни вышел, и машина ушла, и это было окончание первого контрабандного путешествия Ланни. И отнюдь не последнее на этом раздираемом войной континенте!

За четыре дня до того, как французы подписали перемирие с Германией, армии Дуче вышли на Французскую Ривьеру и по всей границе, идущей на север. Возможно, это было все, что Гитлер разрешил ему взять. Возможно, фюрер выражал свое презрение к своему брату по оружию и так оценивал его услуги. Или может быть, Муссолини боялся французских армий, которые все еще не были разоружены в этом регионе? Точнее, боялся ли он рассказать миру, как обычный итальянец хотел воевать с обычным французом таким же, как и он сам?

Во всяком случае, Дуче продвинулся несколько километров только до края Монако. Он держал эту широкую полосу французских гор, известную как Приморские Альпы, и мог развлекать себя тем, чтобы строить там укрепления или, возможно, приезжать, чтобы стрелять глухарей. Только он стал слишком толстым для любого вида спорта. У Ланни были яркие воспоминания об этом районе, а также о рябчиках, похожих на индеек, которые жили в лесах. Он проезжал здесь в детстве, когда его мать посетила Марселя Дэтаза в армии в начале Первой мировой войны.

Канны и Мыс были в безопасности, по крайней мере, пока. Они не собирались быть итальянскими, и они не собирались быть немецкими, и все были довольны. Бьюти Бэдд была одной из тех немногих, кто не беспокоился, поскольку она сказала, что итальянцы были очень хорошими танцорами, а немцы говорили на французском и английском языках, и всегда у них были общие друзья в Берлине и Мюнхене. Действительно, разве имеет значение, если люди ведут себя правильно? Мистер Дингл, ее муж, сказал, что Бог повсюду. Мистер Армитадж, муж баронессы де ля Туретт, сказал, что поезда скоро снова начнут ходить по расписанию, и цены станут нормальными, когда уволенные солдаты вернутся на работу.

В истории Ривьера никогда не было таких толп. Люди приезжали на поездах, автобусах, автомобилях, велосипедах, на лошадях и ослах. Десятки тысяч шли пешком из Северной Франции, думая, как можно дальше убраться от бомб и снарядов. Они пришли, и Средиземноморье остановило их. Они спали на земле, на пляжах, в парках. Когда шел дождь, они заползали под любое укрытие, которое было рядом. Трудно было владеть красивым поместьем, таким как Бьенвеню, и продолжать отказывать тем, кого ты назвал «приятными» людьми, тем, с кем обедал, танцевал и играл в бридж и баккара.

Бьюти Бэдд, у которого было доброе сердце, не могла этого делать. И в результате Бьенвеню стало само по себе деревней. Гости приходили и оставались. Куда они могли пойти? И Лоджия, и Коттедж были переполнены. Отпрыск одной из «двухсот семей» жил со своей новобрачной в студии, которую Бьюти построила много лет назад для Курта Мейснера и его фортепиано. Инструмент был испорчен морским воздухом и теперь использовался для стола и вместилища разнообразных предметов. Пожилой бельгийский дипломат и его жена жили в лагере в задней части студии Ланни, в кладовке, в которой раньше находились картины Дэтаза. Сами картины, слава богу, были в безопасности в банковском хранилище в Балтиморе и застрахованы на полмиллиона долларов.

Все эти люди должны были питаться. И бедная Бьюти решила, что им нечем, и приглашала их питаться в свою собственную резиденцию, названной Виллой. К счастью, у неё никогда не было недостатка еды, пока она была владелицей этого поместья почти сорок лет. Лиз, крестьянка, которая была ее поваром большую часть этих лет, имела много внучатых племянников и племянниц, на которых можно было положиться. И все они знали, где получить самые высокие цены за лучшие из своих продуктов. А что еще делать с деньгами в эти дни? У Бьюти были лучшие деньги в мире. Американские доллары, которые приходили к ней все время, потому что время от времени Ланни продавал еще одну картину Дэтаза и упоминал небрежно в письме, что он отложил одну треть от ее суммы на счета в нью-йоркском банке. У светских людей было высказывание: это хорошая работа, если бы вы могли её получить. Всё, что ей нужно было сделать — это найти гениального художника и выйти за него замуж, а также позаботиться о нем, пока немцы не убьют его.

Она боялась, что весь этот шум в доме потревожит Ланни, который всегда считал его своим. Но он сказал ей, что не мог остаться в любом случае. Ему нужно было ехать в Лондон, а затем в Нью-Йорк. Война не влияла на его путешествия. Это было трудно объяснить, потому что война влияла на всех остальных. Он должен был сказать ей, что он получает важную информацию для своего отца, который играет величайшую игру своей жизни. Нельзя делать самолеты без материалов, а если закупить большие количества, а война внезапно закончится, то можно разориться. Мать воскликнула: «Скажи мне, ради бога! Сколько времени это продлится?»

Он должен был сказать: «Из всего, в чём я могу разобраться, долгое время».

— Ланни, я говорю, что не могу пережить другую войну!

— Я знаю, дорогая, но ты выбрала плохое время для своего рождения и плохое время для своего сына.

— Ты не пойдешь на войну, Ланни!

«Нет, у меня нет к этому никакого влечения, они будут сражаться до тупика, и никто не выиграет». — Такова была его роль. Так он говорил своим богатым и важным друзьям, включая свою мать. Он был экспертом в области искусства и торговцем смертью, но никогда ни политиком, ни подручным такового.

«Сейчас опасно путешествовать!» — воскликнула она. Она всегда умоляла его оставаться дома и играть. Конечно же, он заслужил такое право. Ее мечта была найти ему жену. И чтобы он поселился в этом месте, самом прекрасном на земле, и предоставил ей много внуков, некоторых из них были бы ее, чтобы воспитывать их и портить. Наверняка у них будут деньги на всех! Где бы он ни появлялся, на семейном обеде, или на чае или ужине, там была какая-нибудь прекрасная девица, чья семья имела социальное значение где-то в мире. Бьюти намекала на это, а Ланни старался быть любезным при посещении, но потом он говорил: — «Ты зря тратишь свое время, дорогая старушка! Мне нужно встречаться с людьми, которые могут рассказать мне то, что спросит Робби, когда я его увижу».

На фешенебельных холмах над Каннами было поместье почти крестной матери Ланни, Эмили Чэттерсворт. Ее здоровье ухудшилось. Поэтому у нее было оправдание, что она не переполнила свое место беженцами, как сделала Бьюти. Но она принимала несколько тщательно отобранных друзей. И это были лица, которые, если их загнать в угол, могли бы рассказать о секретных добавлениях в договорах о перемирии с Германией или с Италией. Если ее добрый и любимый Ланни попросит одолжение, то она пригласит какого-нибудь дипломата в отпуске или какого-нибудь члена королевского дома, который рассказал бы ему, что Испания собирается делать в Танжере, или как фашистская интрига преуспела в Ираке. Или, может быть, какой-нибудь крупный промышленник знал результаты переговоров с Гитлером по послевоенному распределению железной руды Лотарингии. Именно от таких вопросов действительно зависели мирные условия. И сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт говорил тактично и осторожно: «Мой отец глубоко заинтересован в международных делах. Как вы знаете, но кроме этого я близкий друг фюрера и Рейхсмаршала Геринга, и может случиться так, что в следующий раз, когда я их увижу, то я могу рассказать о вашей точке зрения». И важная персона знала о широких связях этого искусствоведа. О нем говорили на Побережье Удовольствия, и, несомненно, мудрая Эмили напомнила бы важной персоне по телефону, когда она предложила ему её навестить.

Поэт Хебер писал: «И все в природе мило, И только люди злы» [4]. Ланни разглядывал этот пейзаж, такой знакомый, связанный с воспоминаниями всех его дней. Сине-зеленая вода Залива Жуана, меняющаяся на мелководьях с каждым изменением погоды. Яркое голубое небо с вздымающимися белыми облаками. Красные Эстрельские горы на расстоянии, за которыми садится солнце. Серые скалистые островки с неустойчивыми кедрами и соснами. Покрытые цветами поля Мыса. Да, можно с радостью провести несколько жизней на фоне такого пейзажа.

Но люди! Ланни старался быть доброжелательным, но каждый раз, когда он видел их, они казались ему всё хуже. Люди, которые получили деньги всеми правдами и неправдами, и прибыли сюда, чтобы насладиться их возможностями, независимо от того, что это будет стоить для других и для человеческого общества. Транжиры всей Европы, хищные для удовлетворения своих животных инстинктов, вкушающие дорогостоящие продукты и утоляющие жажду редкими винами, спящие на шелковых кушетках, покрывающие свою плоть тонкими тканями и украшающие себя мехом животных, перьями птиц и драгоценными камнями из недр земли. Если бы они были просто животными, то не надо было так расстраиваться, не больше, чем видом птиц, собирающих жуков, или свиней, роющих трюфеля в лесах. Что заставило их отменить то, что это было атрибутами цивилизации, символами культуры, которые они отвергли для своих животных целей. Они называли себя элегантными, умными, солью земли; у них было множество фантастических французских фраз для себя, они были chic, tres snob, creme de la creme. Они были haut monde, grand monde, monde d’elite.

У них были средства, чтобы удовлетворить любую фантазию. У них были вещи, длинная и зеленая деньга, и всего сверху. На каждом из десятков языков, которые можно услышать на этом Лазурном берегу, у них были интимные имена для божества, которому они поклонялись. Тому, чем они жили, основе, на которой строилась их культура. Если ты унаследовал всё это от своего отца и длинной вереницы предков, тем лучше. Но так или иначе, у тебя есть всё это, и тебя не поймали. Так что теперь ты мог бы иметь все, что захочешь. Ты — хозяин собственной судьбы. Тебя окружали люди, которые пытались отнять у тебя всё это, но ты знаешь, как позаботиться о себе и заставить их заработать только то, что у них есть. Они увиваются, они поклоняются, льстят и лижут твои сапоги. Они предлагают свои товары и воспевают их, будь то еда или одежда, музыка или поэзия, или живопись. Мужчины или женщины, молодые или старые, черные или белые, если у них не было денег, то они будут твоими слугами, и сделают то, что ты им скажешь, и научатся улыбаться и нравиться согласно американским правилам.

Для Ланни Бэдда, социолога, с молодых лет было очевидно, что это еще один случай распада цивилизации. Он читал Руины империи Волнея и знал, что это происходит с самого начала истории. В настоящей истории огромные человеческие общества, возникающие и щеголяющие своей славой, уверенные в своём постоянстве и благосклонности своих богов, потом медленно разваливается на куски, как огромное дерево в лесу, на которое нападает гниль, грибок, паразиты и жуки короеды, пока, наконец, оно больше не может выдержать свой собственный вес. Это приговор природы или Бога? Или есть причины этого зла, которые могли быть изучены, и средства, которые могли бы излечить это зло? Ланни казалось, что проблема заключается в социальной системе. В эксплуатации и спекуляциях, которые породили большие состояния, и в получении наследства, которое создавало паразитизм и увековечивало его. Каждая империя прошлого основывалась на частной собственности на землю и других привилегиях. Люди пользовались богатством, которое они не заработали, и властью, для которой у них больше не было квалификации. Роскошь, с одной стороны, и нищета с другой, разведенные классовой борьбой, которая разорвала общество на куски и отдала его врагам.

Вот так, история повторяется. И непонятно, почему мало кто понимал или заботился об этом. Эти беженцы из множества стран, включая милую страну свободы за океаном, постоянно говорили о политике и войне, но если их послушать, то выходило, что они думали только об их собственном комфорте, сохранении системы, которая обеспечивали им легкую жизнь. Что должно было произойти с «рынком»? Под которым они подразумевали акции и облигации, из которых были получены их доходы. Если бы нацисты выиграли, и девять из десяти человек были уверены, что они тоже выиграли. Какое правительство они установят во Франции, и как скоро это произойдет, пока все не вернется к нормальной жизни? Рабочие начнут работать, а дивиденды выплачиваться. Слава богу, больше не будет профсоюзов и забастовок, больше не будет front populaire и красных газет! И сделает ли Гитлер передышку, или он сразу пойдет на Россию? Таковы были разговоры светского общества на Французской Ривьере летом 1940 года.

Существует много школ социологии, а также философии. В них такое же различие во мнениях, как на скачках, и они обсуждались в гостиных Бьенвеню. Здесь был сын Бьюти Бэдд, который считал, что человеческое общество должно быть переделано. И здесь был муж Бьюти Бэдд, который был также уверен, что ничего не может быть сделано для восстановления общества, пока люди, которые его составляют, не станут лучше, или, вернее, до тех пор, пока они не сделают сами себя лучше. У него было необычное имя, Парсифаль Дингл. Он был продавцом недвижимости в Айове и накопил скромную сумму денег. За границу он приехал жить, чтобы мыслить по-своему, что он не мог сделать это в маленьком городке, где все люди знали его и были навязчиво общительны. Бьюти вышла за него замуж, но отказалась взять его имя. Она сохранила свое собственное, которое было действительно профессиональным именем, она была так называемой «профессиональной красавицей». И это не было игрой слов. У Парсифаля, Божьего человека, было розовое лицо херувима и белоснежные волосы с тех пор, как его знал Ланни. Он был приверженцем религиозно-философского течения «Новая мысль», хотя он никак себя не называл. Он интересовался всем, что происходило внутри человеческого разума, или души, или того, как вы решили это назвать. Он обнаружил в там много странных вещей и был уверен, что это был поистине бесконечным по протяженности и содержанию, как и вселенная, где астрономы не могут найти пределов в одной крайности, а также исследователи физики и электроники в другой. Парсифаль считал, что внутри нас есть дух, который нас поддерживает, или, как он предпочитал говорить, постоянно создает нас. Он назвал его Богом, но добавил: «Не бог с бородой».

Такая сила была в каждом человеке, во всём, и действительно это было всё. Мы могли бы использовать её, если бы мы хотели постараться. Мы могли бы узнать об этой творческой умственной силе так же, как мы узнали об электричестве, попробовав эксперименты и увидев, что произошло. Парсифаль был неустанным в экспериментах и, как результат, превратился в своего рода святого, что было совершенно ново на Побережье Удовольствия. Церковные власти, которые считали святость своей частной собственностью, его не одобряли. Парсифаль обнаружил, что, возлагая руки на людей и концентрируя свои мысли на уверенности в их исцелении, он может помочь им исцелиться. Он делал это, благодаря силе любви, как он утверждал. И считал это своим делом, чтобы любить всех, независимо от того, заслуживали они этого или нет, и хотели они этого или нет. Рано или поздно, сказал этот Божий человек, каждый обнаруживает потребность в любви, и его можно распространять примером, точно так же, как зло. Парсифаль никогда не спорил с людьми или не навязывал им свои идеи. Он сохранял свою доброту и спокойствие и ждал, когда люди зададут ему вопросы. Что они рано или поздно это делали.

Во время великой паники 1929 года в Нью-Йорке, пока люди бросались из окон своих кабинетов, потому что они потеряли все, Парсифаль Дингл экспериментировал с спиритуалистами и обнаружил старую польскую женщину, чьи духи сказали ему что-то о его собственной жизни. Она сама не могла этого узнать. Эту женщину привезли в Бьенвеню, и теперь она была одной из семейных пенсионерок. Время от времени у целителя был сеанс, и у него было много тетрадей, наполненных вещами, которые ему сказал дух «контроля». Всякий раз, когда Ланни посещал дом своего детства, он садился со своим отчимом и просматривал эти заметки и обсуждал их. Ланни проводил много собственных экспериментов. И если бы эта пара посчитала нужным, то могла представить себя обществом исследований парапсихологии Жуана. Они могли бы произвести весьма большое впечатление в метафизическом мире.

Сейчас в Бьенвеню было трудно найти необходимое уединение. Ланни ждал, пока пожилая пара, живущая в палатке сзади его студии, отправилась на прием, заимствуя одну из машин Бьюти. Потом он провёл польского медиума в студию и усадил ее в кресло, к которому она привыкла. Она откинулась назад, закрыла глаза и минуту или две слегка стонала, а потом затихла. Из ее губ раздался глубокий мужской голос, сообщивший, что он Текумсе, давно умерший вождь индейцев. Он объявил, что там находится сэр Бэзиль Захаров. «Старый джентльмен с пушками вокруг него». Ланни глубоко вздохнул, потому что оружейный король, который был партнером Робби Бэдда, донимал Ланни во время его парапсихологических опытов. Он приходил незваным и долго говорил. Уже прошло несколько лет с тех пор, как от него было получено что-то важное. Он был великим паникёром и пророком всех бед. Сейчас он настаивал, чтобы Ланни заплатил тысячу фунтов, которые сэр Бэзиль задолжал человеку в Монте-Карло. Но когда Ланни спросил, как он должен был получить деньги, Рыцарь и командор растаял и исчез.

Затем был объявлен дедушка Ланни, Сэмюэль Бэдд, бывший президент Оружейных заводов Бэдд в Коннектикуте. Прошло некоторое время с тех пор, как этот суровый старый пуританин надоедал своему незаконному внуку, показав ему свет в классе Библии в воскресной школе, но тот отказался следовать ему. Всякий раз, когда приходил дедушка, он должен был выдерживать какой-нибудь упрек. Теперь он хотел знать, когда Ланни собирается отказаться от образа жизни бездельника, снова жениться и жить в браке. Никчёмный человек отвечал уклончиво, но в глубине души ему было приятно узнать, что старый джентльмен думал так, как и он. Ланни, конечно же, не хотел, чтобы в мире духов прошли слухи о том, что он был секретным агентом Франклина Д. Рузвельта, который изображает сочувствующего фашиста и докладывает об их делах. Старый торговец смертью исчез. Библейский текст, почти всегда соответствующий древнееврейскому Ветхому Завету, полон воинами, их оружия и военных криков. Затем последовало долгое молчание, а затем послышался голос милой старушки со следами южного акцента. Бабушка друга Ланни Лорел Крестон. Старушка упрекала отпрыска Бэддов за то, что она называла плохим влиянием на жизнь Лорел. Очень немногие, казалось, одобряли Ланни в мире духов. А Текумсе, «контроль», был самым сердитым из всех. Однако теперь миссис Марджори Кеннан, бывшая жительница Восточного побережья штата Мэриленд, обнаружила, что ее внучка была в Нью-Йорке, а также что эта внучка была медиумом и могла общаться напрямую. Благородный и воспитанный дух был достаточно справедлив, чтобы признать, что Ланни был ответственным за это открытие, и она поблагодарила его. Ланни спросил, как живёт Лорел, и миссис Кеннан сообщила, что у нее все хорошо, и что она писала все время, но не рассказывала, о чем она писала. Бабушка изо всех сил пыталась выяснить, знает ли об этом Ланни. Но Ланни мог только догадываться и не делал этого вслух. Вместо этого он спросил, как духи могут летать из Жуана в Нью-Йорк и обратно без авиационных билетов. Ответ заключался в том, что в мире духов не было такого понятия, как пространство. Когда он попросил разъяснить это, ему сказали, что он это поймет, когда сам «перейдет». Это был любимое алиби того другого мира.

В этом сеансе не было ничего убедительного. Но Ланни записал всё, как он обещал отчиму. Парсифаль настаивал на том, что многие вещи, которые в то время не казались убедительными, могут оказаться таковыми в свете более поздних событий. Сам Парсифаль никогда не сомневался в реальности духов. Они прекрасно вписывались в его теорию о том, что фундаментально все разумы были едины, а время и пространство были иллюзиями наших чувств. Таким образом, он поощрял духов и ладил с братской любовью с вождем ирокезов, который их пас и был для них превосходным переводчиком. Но Ланни никогда не мог отказаться от представления о том, что эти сообщения могут быть продуктами подсознания его самого и других. Он утверждал: «Я знал, что Лорел была в Нью-Йорке, и я знал, что она пишет, и Лорел знает все о своей бабушке». Тем не менее, было бы интересно рассказать Лорел об этом сеансе и выяснить, появился ли дух ее бабушки в Нью-Йорке!

Эти события были послушно сообщены матери Ланни, но ее реакция не имела никакого отношения к метафизике. Бьюти Бэдд спросила: «Ты переписываешься с Лорел Крестон?»

— Я написал ей записку, чтобы сказать ей, что я сбираюсь в Нью-Йорк.

— Она тебе написала?

— Почта в настоящее время ненадёжна, и может меня что-то ждёт в Лондоне.

Это было очевидное уклонение, и Бьюти Бэдд жила в мире дольше, чем ее сын, и ее не мог обмануть ни один из его трюков. — «У тебя вообще есть письмо от нее?»

— Просто короткая записка, дорогая, о том, что она устроилась и работает. Она поблагодарила меня за наше гостеприимство и сказала, что она написала тебе то же самое.

— Я получил эту записку. Она, по-моему, умная женщина, и твоего сорта. Насколько ты в ней заинтересован?

— Меня она очень интересует как писатель, и как медиум, но я в неё не влюблён, если это то, что ты имела в виду. Он прекрасно знал, что она всегда имела в виду.

— Ланни, я не понимаю тебя. Ты держишь в секрете от своей матери, и в чем причина?

— Упаси боже, дорогая старушка, ты не можешь понять, потому что ты этого не хочешь. Меня интересует моя работа, и я не хочу жениться. Я попробовал это однажды и обнаружил, что это подходит тем, кому это нравится, но это не для меня.

Бьюти сказала все возможные слова, которые всегда говорила по этому поводу, но это не удержало ее снова повторить все это. Ланни поцеловала ее на ее округлую щеку и тихонько погладила ее под широким подбородком, который огорчал ее, когда она смотрела в зеркало. «Зачем мне жена», — спросил он, — «когда у меня есть мать, чтобы рассказать мне все, что мне нужно знать?»

Разумеется, ни одна женщина не собирается клюнуть на такую настолько прозрачную уловку. «Скажи мне», — продолжала Бьюти, — «ты переписываешься с Лизбет Холденхерст?»

— Я написал ей своеобразное письмо с выражением благодарности за гостеприимство, и несколько раз я писал ее отцу. Я должен был это делать, в связи с картинами Дэтаза, я рассказывал ему новости из Европы, которые, я думаю, заинтересуют его.

— Почему бы тебе не написать Лизбет?

— Потому что я не хочу поощрять её воображение. Я её не люблю, и не полюблю, и она должна понять это и найти себе подходящую поклонника в Балтиморе.

— Вы когда-нибудь говорили Лорел, что ее кузина влюблена в тебя?

— Конечно, нет. Во-первых, Лизбет никогда не говорила мне, что она влюблена в меня…

— Ее отец сказал тебе!

— Да, но отцы могут ошибаться, и так или иначе это их секрет. Если они хотят сказать Лорел, это зависит от них.

— Лорел направляется в Балтимор, ты знаешь?

— Она не упомянула об этом. Я сказал ей, когда она была здесь, что я никогда не говорил Лизбет или ее семье, что встретил Лорел в Германии.

— Почему ты этого не сделал?

— Я никогда не был уверен, ладят ли эти две семьи. Лорел своего рода бедная родственница, ты знаешь, и Холденхерсты придают слишком большое значение своему богатству. Идеи Лорел отличаются от их и антагонистичны во многих отношениях.

— Ты думаешь, что они будут с ней ссориться по этому поводу?

— Я точно не знаю. Лизбет Холденхерст — всего лишь ребенок, но она — ребенок, которая всегда делала, что хотела. Было это правильно или неправильно. Я думаю, что она будет расстроена, потому что я не поднял этот вопрос в Балтиморе. Я подумал, что если она услышит, что я встречался с её кузиной в Германии, и здесь, в Жуане, который она считала таким восхитительным местом, у не могут не возникнуть те же мысли, что и у моей собственной матери. Что нельзя проводить парапсихологические эксперименты с женщиной или читать ее рассказы в журналах, и не влюбиться в нее. Она может расстроиться и, возможно, озлобиться.

— Она совсем не такая девочка, Ланни.

— Я узнал, что девушки иногда удивляют вас, и во всяком случае, это не мое дело. У меня была идея, что Лорел была в Германии более или менее тайно. И я не был уверен, что она рассказала об этом родственникам. Ей не нравятся нацисты, и она может написать книгу об этом. И поэтому, встречаясь с ней, я должен был быть осторожен. Моё общее мнение, позволить другим людям управлять своими делами по-своему.

— Какой странный скрытный человек, кем ты становишься, Ланни! Меня беспокоит мысль о том, что ты занят чем-то опасным и скрываешь от меня свои дела.

«Забудь, дорогая!» — он улыбнулся. Он иногда подумывал посвятить эту проницательную мать, по крайней мере частично, в свои секреты. Но что хорошего из этого выйдет? Она не разделяла его идей, и у нее было бы много беспокойства, которое ей было бы трудно скрывать от других. Теперь он сказал: «Я смотрю на мир и люблю его все меньше и меньше, тем больше я знаю о нём. Я держусь в стороне и не делаю ошибку, которую ты делаешь, общаясь с людьми, которые называют себя моими друзьями, в действительности не являясь ими, но тащат из меня все, что могут».

Если бы Ланни мог руководствоваться своими собственными предпочтениями, то он редко покидал бы поместье Бьенвеню. Он продолжил бы эксперименты с мадам Зыжински и читал бы книги из хорошо подобранной библиотеке, которую получил в наследство. Он поручил бы настроить своё фортепиано и разминал бы свои пальцы, снова производя богатую сокровищницу звуков. Он еще раз занялся тем, что он шутливо назвал предметом изучения ребенка. В закрытом дворе виллы был очаровательный экземпляр, которого он хотел изучить, сын Марселины и внук Бьюти, которого они назвали в честь художника Марселя Дэтаза.

Этот сын и внук был наполовину итальянцем, на четверть французом и на четверть американцем. Его мать была в Берлине, танцевала в ночном клубе и, по-видимому, была увлечена своим любовником Юнкером. Но крошечный Марсель об этом ничего не знал и не нуждался в ней. Его разведенный отец, Капитано, был фашистским хвастуном, но ребенок тоже этого не знал, и Ланни мог надеяться, что с мудрым воспитанием и примером он может избежать такой наследственности. Ему было всего два года, восхитительный возраст. Он носился по всему двору, спотыкаясь о щенят и наполняя двор радостными звуками. Ланни вытащил маленький фонограф, поставил запись и научил его танцам. Точно так же, как он сделал это для его матери. Это было всего двадцать один год назад, когда Ланни вернулся из Парижа после мирной конференции, которая взяла на себя обязательство обеспечить миру демократию и вместо этого обеспечила развитие фашизма и нацизма.

В результате Ланни не мог оставаться дома и читать старинных философов и поэтов, играть на пианино и давать уроки танцев. Он должен был пойти в мир предательств и разврата и подружиться с теми, чьи идеи и вкусы он презирал. Он должен был тратить свои деньги, предоставляя им хлебосольство. Он должен был слушать их разговоры и оттачивать искусство, направляя их разговоры туда, куда он хотел. Он должен был быть хитрым, как змей, и осторожным, как тигр на охоте. Каждое услышанное слово нужно изучать, каждый увиденный жест, каждое замеченное выражение лица. И он всегда знал, что его жизнь зависит от его проницательности. Эти люди были убийцами и заказчиками убийц и не только в Германии, Италии и Испании, в завоёванных ими странах, но здесь, во Франции, и еще до начала войны. Если проглядеть предателя и угрозу, то можно принять не только смерть, но и жестокие пытки, предшествовавшие ей.

После этих фешенебельных набегов Ланни всегда возвращался в семейное гнездо, даже тогда он не был свободен. Даже тогда Долг, родная дочь голоса Бога, управлял его жизнью. Вместо того, чтобы читать Эмерсона и Платона, вместо того, чтобы играть Шопена и Листа, ему приходилось запираться в своей студии и сидеть, глядя пустыми глазами, перебирая в своём сознании то, что он слышал, и убедиться, что всё зафиксировано в его памяти. Это должно было быть правильным, или совсем никуда не годным. Но ни разу в течение трех лет, как агент президента, он здесь не составил письменно ни одного отчёта. Никогда не было на его лице или в его багаже или даже в его доме ничего, что гестапо и итальянская ОВРА не могли свободно прочитать и сфотографировать.

На другой стороне Мыса в пешей доступности жила Софи Тиммонс, когда-то баронесса де ля Туретт, а ныне миссис Родни Армитадж. Она обладала веселым нравом, громким голосом, волосами, крашенными хной, которым она не позволяла стать седыми. И, что самое главное, она обладала огромной кучей денег. Их предоставляла компания Timmons Hardware Company из Цинциннати, чьи рекламные объявления можно увидеть в журналах. Братья и племянники Софи управляли ею, и иногда они приезжали в гости, и когда Ланни был в Цинциннати, они купили у него Дэтаза и другие картины. Они депонировали выплаты дивидендов Софи в их родном банке, и Софи брала их оттуда, сколько хотела, и всегда много. А для чего нужны денег, если от них нельзя получать никакого удовольствия?

Она была подругой Бьюти в Париже до рождения Ланни. И она и Эмили Чэттерсворт держали в секрете тот факт, что Бьюти никогда не была замужем за Робби и поэтому никогда не могла развестись с ним. Они это сделали, потому что об этом их попросил Робби, и им было приятно досадить даже отчасти старому пуританскому отцу в Коннектикуте, который угрожал лишить сына наследства, если он женится на модели художника. Так что Бьюти была многим обязана этим пожилым дамам-друзьям. Не таким старым, настаивала Софи с морщинистым лицом. Ланни не мог вспомнить время, когда ее смех и остро циничный остроумие не были частью его жизни. Прошли годы, прежде чем он понял, что она не самый изысканный человек, но даже в этом случае он находил ее приятной компанией. И полезной, потому что весь мир приходил на ее приёмы, а фашисты, нацисты и испанские фалангисты не обращали особого внимания, чью пищу они ели, и чье вино они пили.

Среди внучатых племянниц Софи был одна по имени Адель Тиммонс. Она совершала с друзьями яхтенный круиз и остановилась, чтобы навестить свою двоюродную бабушку, где её застала война. Она имела возможность отправиться домой на одном из лайнеров, но ей понравилась Ривьера, и её убедила Софи, что итальянцы, которые пили ее вино, никогда не допустят невежливости с членами её семьи. Возможно, она также слышала рассказы о чудесном Ланни Бэдде, который иногда приезжал в Бьенвеню. Ей было всего шестнадцать, но она была не по годам развитой для своего возраста. Брюнетка с прекрасными большими темными глазами и с мягким, округлым лицом. Она была нежной, доверчивой и просто готова упасть в объятия какого-нибудь мужчины. Во всяком случае, у дам была такая идея, и ничто бы не порадовало их больше чем, если бы Ланни Бэдд предоставил ей свои объятия. Примерно месяц или около того Адель оставалась слишком долго на солнце Ривьеры. В середине лета оно стояло прямо над головой, и с ним нельзя было шутить. Крестьяне, жившие там всю жизнь, с изумлением смотрели на приезжих, которые лежали под ним почти обнаженными, становясь цветом пережаренного бифштекса. Адель получила солнечный удар и лежала с высокой температурой и почти в коме. Софи в панике позвонила врачу, а также Парсифалю Динглу, и Парсифаль на небольшом автомобиле прибыл туда первым. По его обычаю он положил ладонь на лоб девушки и сел рядом, шепча свои молитвы, или как он их называл, и случилось то, что и в ста других случаях, девушка открыла глаза и улыбнулась, и через полчаса все было в порядке. Это было до того, как доктор попал туда, и ему пришлось бы быть более чем человечным, чтобы не обидится на него. Недобросовестная конкуренция. Та же идея, что и у священников. Парсифаль делал это во имя Бога, но он никогда не брал за это денег, и, похоже, ничто, что он делал, могло бы вызвать возражения. Закон вряд ли мог запретить пожилым херувимам возлагать ладони на лоб девушки, когда в комнате стояла двоюродная бабушка девушки, которая с ужасом сжимала руки. Если бы этот образец божественной любви был готов принять плату, то он мог иметь все, что он просил. Но его единственное желание заключалось в том, что двоюродная бабушка и её внучатая племянница должны понять, что любовь является самым бесценным даром Бога и бесплатна для всех Его детей, и что их обязанность заключается в том, чтобы применять ее и учить ей других, кто готов учиться.

Несмотря на все, что скептики и циники могут сказать, что такое отношение заразно, как любая болезнь. Но этот случай убедил Адель Тиммонс, что она встретила самого замечательного человека, который когда-либо жил на свете. Её словарный запас был ограничен, она повторяла это много раз. Она смотрела на него с трепещущими глазами, она пила каждое сказанное им слово, и помнила его. Она твёрдо решила, что собирается жить такой же жизнью и любить всех. Самых худших, потому что это было бы испытанием веры. Она усердно прочитала всю литературу «Новой мысли», которую он ей дал. Она использовала любой случай, чтобы бывать в Бьенвеню и наблюдать, как Парсифаль «лечит» других людей, и время от времени получать его «лечение». В этом нет ничего необычного. Это происходило с этим добрым божьим человеком с тех пор, как он появился на Ривьере. С ним было точно так же, как с апостолом Павлом, «И некоторые из них уверовали… из знатных женщин немало» [5].

Таково было положение вещей к моменту прибытия Ланни. Еще до того, как он встретил Адель, как только он услышал ее имя, он знал, что планируют эти две пожилые дамы. Он должен стать тем счастливым мужчиной, который женится на ней, Софи предоставит ей щедрое придание, и она завещает ей акции Timmons Hardware. Много лет назад у Эмили Чэттерсворт был такой же план для одной из своих племянниц, и это было чертовски неудобно, потому что Ланни был дамским угодником с детства. А это были дамы! Он решил, что скажет, что у него сделки с картинами, и у него срочные дела в Лондоне и Нью-Йорке независимо от войны. Когда он отправился на обед к Софи, то вёл с Аделью как с ребенком, каким, по правилам этикета, она и была, ещё не проведя своего дебюта. Он обращался только к двоюродной бабушке, с увлечением рассказывая ей о друзьях, которых он встретил в своем путешествии. Курт Мейснер, который семь лет жил в Бьенвеню и хорошо знал Софи, написал Fuhrer Marsch, под который немецкая армия вошла в Париж. Курт взял Ланни, чтобы встретиться с Гитлером в отеле Крийон, а затем на церемонию посещения Гитлером могилы Наполеона в Доме инвалидов. Никто не мог не заинтересоваться такой историей. Даже шестнадцатилетняя мисс, которая только что приобрела религию.

Так обстояло дело с преследуемым и пугающимся Ланни Бэддом. Он знал, что дамы будут разочарованы, но им придется перенести это. Он был настроен не допустить их устроить другую свару, как это было в случае с Лизбет Холденхерст, которая так положила глаз на него, что заставила своего отца прийти и сделать предложение. Ланни сжал руки и решил, что не собирается даже смотреть на эту девушку. Он не останется с ней наедине, не будет гулять при луне, не сидеть в любом уютном уголке. Он не собирается танцевать с ней или даже плавать, если другие не составят ей компанию.

Он с облегчением заметил, что девушка, похоже, не возражала против его такого поведения. Она не подавала никаких сигналов, ни потупленных глаз, ни косых взглядов. Она вела себя как ребенок, а не как романтичная мисс. Бьюти тоже вела себя лучше, чем он ожидал. Она не пыталась заманить его к Софи и не расхваливала эту «выгодную партию». Вместо этого она говорила о Лизбет. Ланни почувствовал, что в ситуации есть что-то особенное, но он не пытался выяснить. Он был доволен, что его оставили в покое, и его мысли были сосредоточены на выяснении деталей стремительных приготовлений, которые немцы делали для вторжения в Англию.

В этой программе не было ничего особо секретного, поскольку сам фюрер объявил об этом Ланни в Париже, а Ланни сообщил об этом президенту Рузвельту через американское посольство. Здесь, в Каннах, он отправился на чашку чая в дом тетки Курта, фрау доктор гофрат фон-унд-цу Небенальтенберг, престарелой дамы, которая отказалась покинуть свою квартиру в начале войны, уверенно заявив, что вермахт вскоре будет здесь. Французы, по-видимому, думали, что не стоит беспокоиться по её поводу, и теперь, когда немцы могли приехать на Ривьеру в отпуск, ее дом стал социальным центром для различных сановников и их жен. Все знали о Ланни Бэдде, который был гостем в замке Штубендорф, ничего не говоря уж о Берхтесгадене и Каринхалле. Он рассказывал им о быстром распространении в Америке симпатии к Германии и о том, как этот человек Рузвельт мылит веревку, чтобы повеситься. Взамен они обсуждали громадные приготовления, которые велись в фатерланде, как строились десантные суда и как собирались баржи со всех каналов, а моторные лодки из внутренних озер и рек. Сентябрь был месяцем десанта в Англию. А тем временем Люфтваффе выбивало британцев с неба. Как они были уверены, и полны злорадства! Der Tag был каждый день.

Только мало-помалу Ланни пришел к осознанию, что его мать была чем-то огорчена. Она была необычно молчалива, она избегала сына, и, когда он подошёл к ней, то обнаружил, что ее глаза были красными от слёз. Он слишком хорошо знал ее, чтобы не сомневаться. И через несколько дней он пришел к ней, закрыл за собой дверь, сел на кровать и спросил: «Послушай, дорогая старушка, что с тобой?»

Он был полностью готов услышать, что она недовольна, потому что ее первенец и единственный сын не выполняет свои обязанности перед потомками, не поселившись в Бьенвеню и не увеличивая семью. Он не был уверен, что кто это будет, Лизбет или Лорел Крестон, или, возможно, Адель. Бьюти, возможно, пыталась провести эксперимент, позволив ему полностью разобраться. По теории в предыдущих случаях она слишком его раздражала своим сильным напором. Но нет, это было не так. Это было то, о чем она не хотела говорить, и Ланни вдруг заволновался, потому что именно так было в поведении его amie Мари де Брюин, прежде чем она призналась, что у нее рак.

Он спросил, как её здоровье. Нет, это было не здоровье. Это было слишком страшно, чтобы озвучить. Она начала плакать, и он внезапно подумал, может быть, она влюбилась в какого-то мужчину, кроме своего мужа. Она в возрасте, о котором она никогда не говорила, но который приближался к шестидесяти. И с сыном, которому будет сорок в этом ноябре!

«Послушай, дорогая», — умолял он, — «гораздо лучше высказать это и закончить. Я всё равно узнаю это рано или поздно. Я всегда доверял тебе, и ты доверяла мне. А я когда-нибудь нарушил слово?»

— Нет, Ланни, но я слишком оскорблена! Это так унизительно!

— Да, дорогая, но тогда тем более надо сказать мне. Мне нужно довольно скоро уехать, и я, конечно же, не могу уехать, пока у тебя серьезные проблемы. Вообрази, что я буду думать!

— Ты всё равно не сможешь вообразить себе хуже, чем реальность, Ланни!

— Возможно, нет, но всё может быть довольно плохо, и я просто должен знать. Я буду сидеть здесь и не двигаться, пока ты не скажешь мне.

— Ланни, ты поклянешься мне, что ничего не скажешь или ничего не сделаешь ничего без моего согласия?

— Милая, конечно, ты взрослый человек, и последнее слово всегда за тобой при решении своей судьбы.

Наконец она выпалила. Это было действительно ужасно, и это было вне мужского разумения. Женского, возможно. Одна из мыслей, которые ее мучили, была, что у проницательной Софи, возможно, были какие-то догадки об ее унижении. Дело в том, что эта девушка приходила к Парсифалю, и что он молился с ней, и Бьюти увидела его ладонь на её лбу!

— Но Господь с тобой, Бьюти, он делает это для всех!

— Я знаю, но не для молодых девушек!

— Мужчина или женщина, старая или молодая! Разве ты не помнишь, что он лечил племянницу Лиз?

— Крестьянскую девушку, Ланни, это не то же самое, что с социально равной.

— Милая, Парсифалю все равны. Не помнишь, как он помогал сенегальскому солдату и как этот бедолага вонял?

— Нет смысла пытаться обмануть меня, Ланни, эта девушка пахнет самыми ценными духами, которые можно купить.

— Ты мучишь себя фантазией. Парсифаль не знает никакой женщины, кроме тебя.

— Я так и думала, Ланни, но я знаю мужчин, а старые особенно падки на молодых штучек, и они сходят с ума! Я видела, как это случалось со многими другими.

— Ты никогда не знала раньше кого-то вроде Парсифаля, и ты ошибаешься, подозревая его.

— Я на самом деле его не подозреваю, Ланни, я бы презирала его, если бы я это сделала. Это внезапная ненависть ко всем мужчинам и всем легкомысленным женщинам. Я была легкомысленной, я знаю, поэтому я ненавижу себя, но я никогда не крала мужчину у другой женщины!

— Ты думаешь, Адель хочет украсть Парсифаля? Она слишком молода, чтобы думать о нем так. Вероятно, она думает, что я слишком стар для романа. Во всяком случае, она никогда не строила мне глазок.

— Это самая подозрительная вещь! Почему бы ей не заинтересоваться тобою? Это ее дело искать мужчину брачного возраста, а не моего старого. Это чистое тщеславие. Она хочет показать мне!

— Дорогая, ты упускаешь один момент, я уверен. Адель думает, что она нашла религию.

— Религия, чушь! Какая девушка в таком возрасте не ищет романтики? Приключений и даже острых ощущений. Показать когда-то знаменитой Бьюти, что ее день окончен!

— Ты, несомненно, не права, спроси католическую церковь! Они знают, что возраст Адели — это время, чтобы поймать их для духовной преданности. У неофитов религиозные восторги, они становятся невестами Христа и проводят остаток своих жизней, перебирая свои чётки и чистя полы на службе у Небесного Жениха.

Бьюти нашла утешение в этих словах. Она уставилась на сына и воскликнула: «Ланни, ты действительно думаешь, что он учит ее быть хорошей»?

«Я уверен, что он пытается», — ответил он, — «и ты должна знать, насколько он эффективен, разве он не сделал тебя праведной? Теперь забудь эту глупость, дорогая, и подумай о добром старом Парсифале. Как ему будет больно, если бы у него возникло какое-либо представление о твоих подозрениях».

— О, Ланни, он не должен знать, мне нужно собраться, я должна придумать что-нибудь, если он спросит меня, почему у меня красные глаза! Не думай, что я слишком глупа, Ланни. Попробуй осознать мое бедственное положение! Есть ли у женщины с морщинами шанс против молодой девушки с ямочками?

Ланни ушел и обдумал всё снова. Конечно, это был одним из самых странных человеческих затруднительных положений, с которыми он столкнулся в жизни среди странных людей. Он думал об обеих сторонах в предполагаемой интриге. Он говорил с явной уверенностью для спокойствия своей дорогой матери. Но в тайне своего сердца он задавался вопросом, не могло ли быть так, что Парсифаль Дингл, кто дожил до осени, до желтого листа, был соблазнён мечтой о расцветающей юности и распускающейся красоте. О тех вещах, которые он пропустил в свои ранние дни в маленькой нелюдимой деревне Среднего Запада? Парсифаль много не говорил о тех днях, но Ланни собрал сведения, что они были бесплодны. Вся жизнь была бесплодной без Бога, сказал целитель, и Ланни мог с этим согласиться. Но люди иногда испытывают трудности в том, чтобы понять, что такое Бог и что такое сатана.

Что касается этой «молодой штучки с ямочками», все может быть правдой. Секс был написан на ней, но это была не ее вина, это был ее возраст. Ланни знал все об этом, потому что Розмэри, теперь графиня Сэндхейвен, была в том же возрасте, когда она привела Ланни в лагерь и в свою собственную палатку, так сказать. Она рассказала ему все об этом, о каждом трепете и дрожи, будучи существом, необычно лишённым фантазии, и под влиянием того, что тогда называлось феминистским движением, что заставило принципиально говорить обо всем, и во многих случаях не о чем-либо другом. Адель, насколько знал Ланни, никогда не слышала о таких идеях. Но она была похожа на бочку с порохом, готовой загореться от самой малейшей искры. Кто мог догадаться, что может случиться, когда на ее лоб возложена божественная рука, и божественный голос пробормотал слова о всеобщей и всевластной Любви?

Да, это была ситуация, о которой нужно подумать. Если Бьюти могла быть права в своих подозрениях, что она могла сделать? Разумеется, не оскорбить Софи Тиммонс или ее племянницу. И, конечно же, ничто не должно ранить чувства мужа. Скорее всего, это было бы вспышкой женственности со стороны Бьюти, диким побуждением удержать своего мужчину. Но она была бы слишком проницательной, чтобы слишком надеяться на эту стратегию. Она знала бы, что если Парсифаль станет походить на «некоторых другие старичков», то он найдет много других Аделей. Отныне, до конца своей жизни, Бьюти будет выискивать любой крошечный знак. У нее были глаза ястреба, когда дело доходило до тайных мыслей других людей. Ее жизнь станет трагедией. Трагедией слишком старой женщины, чтобы очаровать нового напарника и слишком искренне преданной своему мужа, чтобы когда-либо хотеть другого.

Ланни волновался. И через день или два, проходя мимо двери своей матери, он услышал то, о чём он думал. Это было подавленное всхлипывание. Было утро, и Парсифаль был во дворе, читая одну из своих религиозных книг. Ланни постучал несколько раз, а потом более властно. Наконец, его мать открыла дверь и впустила его. Там по ее щекам текли слезы, несмотря на то, что она вытирала их мокрым носовым платком. Он понял, что на этот раз, должно быть, серьезно, и сказал: «Что за дьявол?»

«О, Ланни, самая ужасная вещь!» — затем, несколько противоречиво — «О, я такая глупая, ты подумаешь, что я сошла с ума».

— Я ничего не могу подумать, пока ты не скажешь мне, в чем дело, дорогая.

— О, Ланни, мне приснился сон! Самый ужасный сон за всю мою жизнь!

«Сон!» — воскликнул он в изумлении. — «Ты имеешь в виду, что ты в таком состоянии думаешь о сне?»

— Но он был таким отчётливым и таким ужасным. Я думала, что я бодрствую. Не могу поверить, что это не символично, что это не предупреждение. Ты много раз говорил мне, что сны иногда означают это.

— Какой был сон?

— Я нашла Парсифаля в объятиях Адель, и Парсифаль сказал мне, что он больше меня не любит. Затем Адель бросила мне вызов. Она сказала; «Разве ты не знаешь, что ты старуха? Тебе хана, и он мой, мой! Она кричала на меня. О, маленькая лисица, гадюка! Я могла бы задушить ее!

«Надеюсь, ты не причинила ей вреда», — серьезно сказал Ланни.

— Я проснулась, прежде чем смогла что-либо сделать с ней. Я лежала совершенно неподвижной, оцепенелой от ужаса. Я не могла заставить себя поверить, что этого не произошло. Это было так реально, лишающим сил. Это случилось рано утром, но я не смогла снова заснуть, опасаясь попасть в лапы этого кошмара. Даже сейчас, когда я говорю тебе об этом, я уверена что это случилось, что это предупреждение, я знаю, что это реально, и что я была дурой. Я должна была действовать давно, чтобы остановить это. Но теперь уже слишком поздно!

Слезы все еще текли. И Ланни подумал — «Это становится одержимостью, я должен рассказать Парсифалю, он единственный способ лечения». Этот современный святой сидел во дворе, думая о Любви, с большой буквы и о Силе Разума над Телом. Он действительно верил в эту силу, и Ланни тоже. Но после того, как вы уверовали, что за скука продолжать повторять это! Это то, что делали все последователи Новой Мысли, это то, что вам нужно было сделать, если бы вы хотели, чтобы эта вещь работала внутри вас. Вы должны были продолжать думать об этом. «Приставьте швейцара к двери мысли», — приказала мать Эдди [6], и снова и снова она настаивала на том, чтобы только одна мысль постоянно оставалась в голове о Боге, как о Любви, Жизни, Всего. Назовите это самовнушением или самогипнозом. Но они были только названиями власти ума. Некоторые называли это Богом, и это работало лучше. Ланни не мог найти ответа на один вопрос: «Если Бог считал, что я должен молиться весь день, почему Он дал мне такое интенсивное любопытство по поводу внешнего мира?»

Во всяком случае, в тенистом углу двора был Парсифаль, довольный тем, что пчелы и бабочки выполняли свои обычные дела и никогда не скучали. А вот его любимая жена замкнулась в своей комнате, мучая себя сном! «Послушай, дорогая старушка», — сказал сын, — «тебе нужно избавиться от этого! Ты действительно сводишь себя с ума».

— Я знаю это, Ланни, но я не могу понять, произошло ли это ужасное, или вот-вот произойдёт.

— Совершенно очевидно, что ты просто драматизируешь свои собственные подозрения. Ты должна использовать свой разум и убедить себя, что в действительности нет оснований для этого.

— Это легко сказать, Ланни, но это только показывает, что ты не знаешь, что в сердцах женщин. Всех женщин.

— Ты считаешь, что все женщины думают, что их мужья будут им неверными?

— Когда женщина достигает моего возраста, она обнаруживает что-то ужасное. Она обнаруживает, что мужчины любят только молодых!

— Я не согласен с тобой, что все мужчины сатиры. И я думаю, что можно стареть изысканно красиво. Когда ты была молода, ты видела, как другие женщины это делали. Ты должна была понять, что придет твоя очередь.

— Полагаю, я знала это в теории, но я никогда не сталкивался с мыслей о том, что я могу стать слишком толстым, а потом, если я похудею, то буду полна морщин!

— Ты никогда не была просто красивым телом. Ты женщина не глупая, дорогая, и пришло время использовать свои мозги и признаться, что тебе будет шестьдесят, и это отличается от шестнадцати. У возраста есть свои достоинства. Ты можешь узнавать вещи и понимать жизнь, на что ты не могла надеяться тогда.

— Все верно, Ланни, и я спорю об этом сама с собой. Но когда я сталкиваюсь с мыслью, что какая-то молодая женщина возьмет кого-то, кого я люблю, и оставит мой дом и моё сердце пустыми, тогда мне кажется, что моя жизнь кончилась. И когда у меня такие ужасные сны, что мне делать?

Ланни действительно не знал, что предложить. Это помогло ей доверять тому, кого она любила. И он был рад, что cмог ей помочь. Когда она воскликнула, что это была любовь к свободе любви, которая принесла урожай зубов дракона, он смог утешить ее, сказав, что она никогда не разбивала дом другой женщины. Четверо мужчин в течение более сорока лет не были такими плохими рекордами, когда это было в Париже и на Побережье Удовольствий. За раз у нее был только один из этих мужчин, и она преданно служила и помогала каждому из них, как только могла. Возможно, она вышла бы замуж за Робби Бэдда, если бы она была более хладнокровной. Но она знала, что его семья и семейные оружейные заводы Бэдд были для него святым делом, и, если бы он был выброшен оттуда и лишен наследства, он никогда бы не был счастливым человеком и, возможно, целиком распался.

Затем, спустя несколько лет, когда Робби решил, что он обязан жениться и множить семью в Коннектикуте, Бьюти успокоилась с французским художником, для которого она была моделью. Он был гениальным человеком и был не совсем удачлив, но он был мудрым и добрым человеком и действительно любил ее, не случайно и даже не просто за ее физические прелести, но за ее здравый смысл и преданное внимание. Это продолжалось десять лет или около того, и когда Марсель был изуродован на войне, она вышла за него замуж и была рядом с ним, пока он не умер. Это было нелегко, но она выдержала испытание.

Через год или два она влюбилась в Курта Мейснера, друга Ланни и героя его детства. Это был скандал, потому что она была намного старше Курта. Но это была настоящая любовь, или, как они думали, и сын Бьюти тоже так думал. Фактически она спасла жизнь Курта и заботилась о нем, когда он стал известным композитором, и его лучшие работы были выполнены в течение семи лет, которые он прожил в Бьенвеню. Тогда его страна позвала его, и он стал другом Гитлера и преданным нацистом. Это не имело большого значения для Бьюти, у которой не было политического мышления. Но он сказал ей то же самое, что Робби сказал ей два десятилетия назад, что его родители хотели, чтобы он завёл молодую жену и умножал семью, и что он считал своим долгом подчиниться им.

Наконец, она выбрала этот странный брак с божьим человеком, которого все ее друзья считали слегка полоумным. Но прошло тринадцать лет, и они были вынуждены полюбить его, волей-неволей. Как вы можете ненавидеть такого, кто отказывается вас ненавидеть? Бьюти, по ее манере, пыталась быть полезной ему и приспособиться к нему. Когда она была замужем за продавцом смерти, она сделала все возможное, чтобы продать смерть. Когда она любила художника, она слушала разговоры об искусстве и пыталась узнать, что означают странные слова. Когда она была женой композитора, она слушала его композиции и хвалила их на немецком языке. Итак, теперь она читала литературу Новой мысли и была уверена, что она стала праведной, и говорила, что ее больше не волнует, модно ли она одета, и не хочет встречаться со светскими людьми и играть в карты при высоких ставках. Но, конечно, она так считала только отчасти, и не могла всё так делать слишком энергично, потому что это могло бы повредить чувствам ее светских друзей!

Ланни выходил из себя, думая о снах. — «Какое необычное явление, что мы должны отказаться от контроля над своим разумом, как автомобиль без водителя, как винты парохода при наборе скорости, когда при волне они выходят в воздух. Кто-то заметил, что мы все безумны треть всей нашей жизни, и вот подсознание Бьюти Бэдд, взяв ее воображаемые проблемы, переплела их в сложную сеть фантазий, которая могла бы приблизить ее к настоящему безумию».

В собственной голове Ланни происходило что-то чуть менее причудливое. Он сочинил себе повторяющийся сон. Сон о Китае, всё в Китае, верблюжьи караваны с колокольчиками, пагоды с гонгами, улицы города с рикшами и толпы, одетые в соломенные сандалии и мягкие хлопчатобумажные одежды. Ланни видел фотографии таких сцен, как в книгах, так и на экране, но он не интересовался этой отдаленной землей и не думал о ней. Но несколько лет назад в Мюнхене астролог составил его гороскоп и сказал, что ему суждено умереть в Гонконге. У Ланни не было даже частичной веры в астрологию, ни в честность этого остроумного молодого румына. Но что-то в его подсознании подобрало эту тему и продолжило рассказывать об этом. В результате один интересный метод прослушивания подсознания был почти потерян для Ланни. Он больше не получал удовольствия, глядя в кристаллический шар, потому что все, что он там видел, было путешествие агентства Кука в страну Китай.

Что нужно было сделать с жизнью Бьюти с такими снами? Сын подумал, что это будет интересный случай для гипнотизера. Ввести ее в транс и сказать ей, чтобы она больше никогда не верила никакому греху своего мужа! Но не так легко гипнотизировать человека, который знает вас, как ваша мать. И о Парсифале, конечно, не может быть и речи, чтобы выполнить такое поручение.

Прошло пару дней, и страх все еще был написан на обычно спокойном лице Бьюти. Её улыбки в присутствии ее мужа были настолько вынуждены, что Ланни они казались гримасами. Затем однажды утром раздался телефонный звонок, и Ланни в гостиной услышал, как его мать ответила в зале. — «О, привет, Софи», а затем тишина и — «О, дорогая, мы можем что-нибудь сделать?» Затем — «Хорошо, попрощайся с ней за нас, она прелестный ребенок».

Жена Парсифаля Дингла вошла в комнату с лицом восхищения. С выражением человека, который победил аллигатора. — «Ланни! Адель отправляется домой!»

«Почему?» У него вспыхнула мысль: «Неужели Бьюти обратилась к Софи со своей бедой?»

Но нет! — «От ее отца пришла телеграмма. Мать пострадала в автомобильной катастрофе. Адель должна сядет на самолет из Марселя через Азорские острова, и ее отец устроил это».

Слезы радости, полного блаженства на лице Бьюти Бэдд! — «О, Ланни, никто не может сказать мне, что Бог не отвечает на молитвы!»

Ланни не мог сдержать всплеск веселья. — «Скажи это матери Адели, дорогая старушка!»

ЛАННИ БЭДД был американцем и, следовательно, нейтральным. В этой войне это было привилегированным положением. Он хотел поехать в Англию, и его маршрут пролегал через Испанию и Португалию. Из Лиссабона это было бы легче, потому что, как сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, он был важен для англичан. Но он вряд ли мог ожидать, что это поможет ему с французами Виши или их нацистскими повелителями. Он мог получить помощь от Лаваля или Петена, но это, вероятно, привлекло бы внимание англичан и пришлось бы им не по вкусу. Лучше довериться универсальной мировой силе, которая не знает границ и никаких симпатий. «Золото, золото, ярко блестящее, Всё покупавшее, всё продававшее».[8]

Ланни обратился к своему другу Джерри Пендлтону. Старый добрый Джерри, который был его наставником четверть века назад и с тех пор его теннисным партнером. Лейтенант Первой мировой войны, а теперь владелец туристического бюро в Каннах. В настоящее время путешествий было не так много, но маленькая французская жена Джерри владела половиной пансиона, и это позволяло семье кормиться. В течение двух десятилетий у Джерри был предлог, чтобы пойти на рыбалку с Ланни Бэддом. Они обеспечивали питание для постояльцев. Одним из них был Парсифаль Дингл. Так Ланни кормил своего будущего отчима и наставника и сподвижника в парапсихологических исследованиях, даже не подозревая об этом.

Теперь он должен был только сказать: «Я хочу лететь в Мадрид и заплачу сколько бы это не стоило». Джерри возьмёт только обычную плату с комиссии и будет знать правильную douceur, подмазку, клеркам и должностным лицам, которые были на фиксированной зарплате, а стоимость жизни повышалась изо дня в день. Обычно получилось бы, что люди, которые требовали места, продолжали требовать, а Ланни Бэдд мог занять место на следующем самолете из Канн в Марсель, а оттуда с задержкой в несколько часов на самолете до Мадрида. За дополнительную плату он мог быть в самолёте не только сам, но и со своими чемоданами, а также с портативной пишущей машинкой и драгоценным рулоном картин.

Он посетил Мадрид в предыдущую зиму, период так называемой Sitzkrieg, «фальшивой войны». В то время маршал Петен был послом Франции в Испании, и нацистские агенты сбивали его с толку разговорами о джентльменских соглашениях, точно так же, как они сбили с толку премьер-министра Чемберлена в Мюнхене более чем год ранее. Ланни Мадрид показался самой пустынной столицей. Нацисты, со всеми своими преступлениями, были, по крайней мере, эффективны и демонстрировали прекрасное шоу. Тогда как Франко был всего лишь маленьким массовым убийцей во имя своей средневековой церкви. Он даже не знал, как отремонтировать здания, которые он разрушил в течение трех лет гражданской войны, и их развалины глядели в небо. Немцы, которые хотели его железную руду и медь, должны были быть там и следить за ее получением. Единственная возможность получить огромный долг за своё участие в возведении Каудильо на трон. У него в тюрьмах и концентрационных лагерях сидело два или три миллиона человек. Расстрелы продолжались ночь за ночью, и на улицах великого мегаполиса царил голод. На лестнице метро группы жалких, полуголодных детей-бандитов пытались продать вам лотерейные билеты и скабрезные открытки.

Помещики и церковники, часто одни и те же люди, выиграли войну и преуспевали и толстели, как всегда, на протяжении веков. Ланни не нужно было входить в их дворцы и задавать вопросы, потому что он видел все в Виши и Каннах. Он знал, что у Гитлера есть письменное разрешение Франко на проход через Испанию, когда он почувствует себя достаточно сильным, чтобы взять Гибралтар. Он знал о соглашении с дуче об отправке самолетов бомбардировщиков и о системе заправки подводных лодок в испанских портах.

На поезде через безжизненную сельскую местность, частью бесплодную, частично разрушенную войной, и в Лиссабон, который стал центром шпионов Западной Европы. Диктатор, который правил этой маленькой страной, не мог быть уверен, какая сторона победит. И он проницательно играл с каждым против другого и грёб деньги. В его столице был такой же контраст богатства с горькой нищетой. Можно было купить дорогостоящую косметику, украденную из магазинов Парижа, и можно видеть босоногих женщин, несущих на головах огромные тюки сельскохозяйственной продукции. Нигде нельзя было избежать немецких «туристов» в костюмах для гольфа, и если бы попытаться поговорить в любом кафе на шикарной Авениде да Либердаде, то всегда можно обнаружить несколько человек, пытающихся вас подслушать. Военная форма была повсюду и всех цветов. Должно быть, офицеры малой армии Португалии разработали свои собственные дизайны и настолько безвкусные, что легко можно представить себя на сцене оперетты.

В Лиссабоне Ланни не интересовался никем, потому что в нейтральных странах он был нейтральным и не желал привлекать внимание. В Лондон регулярно летали большие транспортные самолеты, а другие в Берлин из того же аэропорта. Это было удобно для обеих сторон, и, как правило, самолеты не подвергались нападениям. Цену места в них нельзя было измерить деньгами. Но Ланни был Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и его отец говорил за него. Всё, что он должен был сделать, отправить телеграмму адвокатам своего отца в Лондон, а через три дня он сел в самолет в переполненном аэропорту. Стартовали на рассвете, и полёт должен был длиться шесть часов. Пассажиры сидели на своих местах и дремали, если могли. Когда их часы показали им, что время вышло, а странное наклонение их кресел говорило им, что самолет кружил, они заволновались, и им сообщили, что аэропорт Кройдон только что бомбили, и там идёт ремонт. Невозможно было ничего увидеть, потому что окна самолета были закрыты досками, удерживаемыми на месте присосками. Предположительно, чтобы никто не мог наблюдать за сложными оборонительными сооружениями, которые были построены вдоль побережья этого сражающегося острова, этой Англии.

Когда, наконец, они коснулись земли, уже был день, на земле горел сильно разрушенный ангар, а посадочная площадка была обезображена воронками. Больше они ничего не увидели. Их загрузили в автобус и повезли в Лондон, дорога через каждый километр или около того была перегорожена дорожными блоками и противотанковыми заграждениями. На этот раз окна не были завешены, и можно было увидеть, как поля Южной Англии пересекали траншеи, а также стволы деревьев, тележки, разбитые автомобили и другие препятствия, чтобы создавать проблемы для самолетов и планеров, которые могли бы пытаться приземлится ночью. Ланни был поражен, увидев, сколько оборонительной работы было сделано после его последнего визита. А также количеством воронок от бомб, даже на открытых полях. Местные ополченцы действовали повсюду.

У него была броня в отеле Дорчестер, которую он удачно реализовал. У многих людей были разбомблены жилища, и отели были переполнены. Он заказал тосты и кофе, апельсиновый сок и яйца. У богатых все еще были эти предметы роскоши. Он отдал погладить свою одежду. Одна из главных обязанностей элегантного джентльмена. Одетый только в шорты в это жаркое утро, он установил свою маленькую переносную пишущую машинку и принялся за работу над своим отчетом.

Это происходило быстро, потому что в его голове проходили раз за разом, неделя за неделей всё, что он узнал в Виши и на Ривьере. Французский флот и армии во французской Африке и Сирии. Франко и что он делал и планировал. Германские приготовления к вторжению, а также деятельность их агентов в незанятой Франции. Ланни использовал как можно меньше слов, поскольку он всегда учитывал стопку документов и отчетов, которые он видел на столе для чтения своего шефа при каждом посещении. Но ему было сказано, чтобы он ничего не опускал. И он не пожалел даже американских агентов, которые были в Виши, и за которыми ему было интересно пронаблюдать. Мистер Роберт Мерфи, высокий, частично лысый карьерный дипломат был в Виши, предположительно потому, что он был католиком. И поэтому мог говорить на языке Святой Матери-Церкви, которой во имя Всемогущего Бога было дано исключительное право доминировать над душами мужчин и женщин, воспитывать их детей и быть во всех отношениях выше их временного состояния. Святая Мать получила то, что хотела в Испании Франко, а теперь и во Франции Виши. И что свободный американец мог поделать с ней?

Ланни не сделал копии своего отчета. Он запечатал его в конверт, на котором не было никаких пометок, и адресовал его: «Лично для президента. Захаров». Это было кодовое имя, которое ему присвоил Ф.Д.Р. Имя, которое сейчас полностью забыто и не принадлежит никому другому, насколько знал Ланни. Аристократическая испанская леди, унаследовавшая большую часть состояния, имела семнадцать других имен и в его имени не нуждалась.

Ланни положил запечатанный конверт в другой и более крупный, и адресовал его «Достопочтенному Джозефу Кеннеди, посольство США, Гросвенор Сквер» и пометил его «строго лично». У достопочтенного Джо были инструкции, что внутренний конверт должен был быть отправлен дипломатической почтой, которая, конечно, всегда отправлялась по воздуху. Поскольку Ланни никогда не мог сказать, когда может уйти почта, он вышел и нашел такси, и следил из окна, пока водитель доставил сообщение к двери посольства. Пассажир не вернулся в отель, а расплатился с такси и пошел пешком. Этими сложными мерами предосторожности он в течение трех лет сумел отправить почти сто отчетов и без оплошностей, насколько он знал.

Затем Ланни пошёл в полицейский участок. Необходимо было сейчас же зарегистрироваться и объяснить свой бизнес, как и на континенте. Ему дали продуктовые карточки, но он ни разу их не использовал, потому что он ел в ресторанах или с друзьями. Первым из них, кого он искал, был Эрик Вивиан Помрой-Нилсон, левый драматург и журналист, через кого Ланни контактировал с антифашистским миром в Британии. Они в последний раз расстались посреди эвакуации в Дюнкерке и не видели и не слышали друг от друга. Теперь Ланни позвонил ему домой, который был в районе Бакс, и попросил жену Рика. Он не назвал свое имя, но сказал: «Это Бьенвеню», и ответ был: «Рик в городе, он устроился на работу в Дейли Кларион. Не более того, поскольку с тех пор, как Ланни сделал вид, что присоединилась лагерь близких к фашистам, он никогда не посещал Плёс, и его встречи с Риком и Ниной были тщательно охраняемой тайной. Ланни позвонил в отделение Клариона и сказал: «Бьенвеню» Ничего больше. Рик ответил: «Я приеду».

Они согласились встретиться в малоизвестной гостинице, где их никто не знал. Ланни прибыл туда и получил комнату, и туда пришел его друг. И какое у них было время, обмен историями и новостями! Ланни мог рассказать все, кроме единственного факта, что он был агентом президента. Всё, что Рик мог использовать, не указывая источником Ланни, было к лучшему с точки зрения как Ланни, так и его Босса. Рик стал работать в рабочей газете, потому что не мог оставаться дома в этом кризисе. Он хотел, чтобы трудящиеся его страны знали, что для них значит эта война, и каким тяжелым будет их положение, если «умиротворители» смогут еще раз пробиться к власти.

Для Рика это был один заговор во всем мире. Обладатели привилегий наняли гангстеров, чтобы защитить себя от социальной революции. И это означало фашизм, национал-социализм, фалангизм и все эти разные «рубашки». Черные, коричневые, зеленыё, белые, золотые, серебристые. Всегда дубинки, кинжалы и револьверы покупались за счет денег крупных помещиков, владельцев шахт и металлургических заводов, обладателей патентов и ценных бумаг, которые позволили им высасывать деньги их трудящихся наций и империй. Голова Рика был каталогом этих людей, корпораций и картелей, которые они создали. Он знал их экономические мотивы, источники их дохода. Он мог предсказать, что они собираются делать, и когда они это сделали, он мог бы объяснить, почему. Он признал их виновными в убийствах десяти миллионов человек, и эта Вторая мировая война была всего лишь одним эпизодом в их борьбе за то, чтобы укрепить свою власть.

Ланни рассказал, как он встретил немецкую армию в Дюнкерке, и как повидал Гитлера и Геринга, Курта Мейснера и Отто Абеца и остальных своих нацистских друзей. Он рассказал, как Шнейдер и де Брюин, Дачемин и Франсуа де Вендель и другие в Париже примирились с нацистами. В Виши это было несколько иначе. Лидеры там надеялись сохранить свою католическую культуру и иметь церковный фашизм, такой как у Франко. Но при нацистском командовании им предстояло преследовать евреев и охотиться за беженцами, красными и розовыми всех оттенков, либералами и демократами, всеми, о которых когда-либо слышали нацисты, и которые вымолвили лишь слово против них. «Ты не представляешь, как жить во Франции Виши», — сказал Ланни. — «Ты не можешь ничего узнать, кроме того, что режим хочет, чтобы ты знал, ты даже не можешь узнать, какие существуют законы. Столько новых указов, а бумаги не достаточно, чтобы их напечатать. Ты должен стоять на углу улицы и читать афиши, чтобы знать, что тебе запрещено делать».

Неужели немцы попытаются вторгнуться в Британию? Об этом говорили все, не только на этом острове, но и во всем мире. Ланни рассказал, что сказал Гитлер, что он вторгнется, как только будет готов. Но действительно ли он так думал? И сказал бы он это, если бы так думал? «Он странный полусумасшедший», — предположил Ланни, — «в его душе искусные войны с тщеславием, и ему было бы трудно отказаться от славы объявить, что он собирается делать. Он вторгнется, если его генералы не будут слишком сильно возражать против этого».

Ланни был тем, кто имел право быть проинформированным, и его лучший и самый дорогой друг ничего не скрывал от него. Англия на двадцать миль (32 км) на глубину от побережья была объявлена военной зоной, и днем и ночью шла работа превратить ее в одно огромное укрепление. Каждый берег был заминирован и покрыт плотно нанизанной колючей проволокой. Была укрыта артиллерия всех размеров, и тщательно замаскировано бесконечное количество дотов с пулеметами. Там были большие железнодорожные пушки, которые можно было перемещать с места на место. Самое главное, что период Sitzkrieg был использован для разработки и установки серии труб, проходящих под водой, связанных с нефтяными резервуарами и мощными насосами. В случае попытки вторжения нефть будет выливаться в море. Она поднимется на поверхность, а магниевое устройство подожжёт её, чтобы захватчики оказались в аду пламени. И даже когда они подойдут к берегу, они увидят, что пляжи пылают, а огнеметы скрываются за садовыми изгородями.

Рик рассказал о ситуации, которую он обнаружил по возвращении из Дюнкерка. Танки, артиллерия, грузовики, пулеметы, все дорогостоящее снаряжение армии из двухсот или трехсот тысяч человек были потеряны во Фландрии. Немцы захватили его, и у англичан осталась только одна полностью оснащённая бригада для защиты своих берегов. Войска, охраняющие пляжи, должны были вооружаться ружьями, спортивными винтовками и даже мушкетами из музеев. «Ваш президент спас нас», — заявил сын баронета. — «Ты слышал, что он сделал?»

— Я не видел ни американской, ни британской газеты, пока не добрался до Лиссабона.

— Это еще не опубликовано, но я об этом знаю. В ваших арсеналах было миллион винтовок времён Первой мировую войны, и Рузвельт их загрузил на быстроходные пароходы и отправил к нам. Они устарели, но они спасли нас однажды и, возможно, сделают это снова. Он позволил нам купить какое-то количество торпедных катеров и других мелких вещей, которые сможет выделить ваш флот. Они продаются частным дилерам, которые перепродают их нам, это похоже по вашим законам.

«Это было бы не так хорошо в течение года выборов», — ответил он.

«Я знаю, я знаю», — сказал Рик. — «У вас есть около ста устарелых эсминцев, оставшихся с последней войны. Нам они нам очень нужны, чтобы защитить наши конвои. Мы стараемся их купить, так Патер сказал мне. Замолви за нас, если ты встретишь кого-нибудь с влиянием.

— Я сделаю это, можешь быть уверен. Но скажи мне, старик, что вы собираетесь делать, если немцам удастся сломать дверь?

— Конечно, мы будем драться внутри дома, мы будем сражаться до последнего человека.

— Я знаю, но это не поможет, мирные жители не могут сражаться с современной армией. Я еду домой, и мой отец задаст мне вопросы, некоторые из его друзей влиятельны, и их решения могут сделать много для вас. Предположим, что эти острова завоеваны. Что сделает флот? Получат ли его немцы или он пойдёт в Канаду, как обещал Черчилль?

— Патер говорил об этом с членами Кабинета, и они говорят, что было проведено официальное голосование. Мы сделаем еще один Дюнкерк, чтобы погрузить наших военных на борт каждого корабля, которых мы сможем собрать, а Флот будет сопровождать их в Канаду. Мы будем сражаться оттуда и однажды вернемся домой. Понимаю, мы уже дали это обещание Рузвельту в письменной форме, и мы сделали первый шаг, отправив каждую унцию золота из хранилищ Банка Англии в Нью-Йорк и в Монреаль и другие безопасные места. Это довольно авантюрно, поверьте мне, и это строго секретно!

«Это лучшая новость, которую я слышал за долгое время», — заявил Ланни. — «Мой отец будет спать лучше, когда он это услышит».

«Я хочу, чтобы ты мне ответил», — сказал англичанин, — «Есть сведения о шансах Рузвельта на переизбрание. Что ты знаешь об этом парне Уилки?»

— Я никогда не слышал его имени, пока не прочитал трехстрочную заметку в Eclaireur de Nice, в которой говорилось, что республиканцы выдвинули его. Континенту не разрешено знать об американских политических делах. Даже швейцарские газеты больше не разрешены во Франции Виши.

Ланни спросил о семье, чей дом он посещал так часто в юности и ранней зрелости. Сэр Альфред работал в местном ополчении. Он был стар, но пока у него оставались силы, он освободил более молодого человека. Нина, жена Рика, вела дом, а женщины из окрестностей в свободное время делали перевязки. Обе девочки учились на медсестёр, так же как их мать была на предыдущей войне. Молодой Рик, младший сын, которого Ланни помнил длинноногим школьником, учился на пилота, следуя по стопам своего обожаемого старшего брата. Альфи, лейтенант Королевских ВВС, и базировался под Дувром, самом горячем месте на этой стороне ада, сказал его отец. — «Мы не видели его пару месяцев».

«Полагаю, они начеку днем и ночью», — заметил другой.

— Ты не можешь себе представить их напряжение, Ланни, они спят в сапогах, и когда звучит сирена, они прыгают в свои летные костюмы и бросаются в самолеты. Их так мало, и все зависит от них.

— Ты сказал, что они лучше немцев. Как это получается?

— Ну, немцы превосходит их в шесть или восемь раз, и они должны выбить несколько врагов за каждого потерянного. Конечно, цифры не выдаются, но Альфи говорит, что они ведут свой счёт.

«От души сочувствую Нине», — серьезно заметил приезжий.

— Это тяжело, но не так сильно, как ты мог бы подумать. Наступает момент, когда больше не можешь страдать, и всё. Альфи приписывают пять самолетов Люфтваффе, и до сих пор он не был сбит, но это не может продолжаться вечно, никто не имеет неограниченный счёт на банке удачи. В один прекрасный день придет телеграмма. Между прочим, Альфи женат.

— Ты не говорил мне!

— Сразу после того, как он вернулся из цирка Дюнкерк, на Лили Строубридж, семья, живущая вниз по реке от нас, ты может помнишь их.

— Очень хорошо.

— Прекрасная девочка, и она только что узнала, что она беременна, поэтому Нина передаст свои чувства. Так оно и происходит в военное время. Это поколение должно быть списано, во всяком случае, летчиков.

Ланни подумал, а потом сказал: «Думаю, мне нужно поговорить с Альфи, прежде чем я уеду. Знаешь ли, имел ли он какое-либо отношение к истребителю Бэдд-Эрлинг?»

— Он попробовал один.

— Что ж, у моего отца будет сотни вопросов. Ничто не может заменить фактическое боевое испытание.

— Я посмотрю, что можно сделать по этому поводу. Ты поедешь в Уикторп.

— Планирую. Как они?

— Я больше не вижу эту семью. Им не понравились бы мои разговоры. Я слышал слух. Это может быть или не быть правдой. Его светлость думает об уходе из министерства иностранных дел.

«Какой ужас!» — воскликнул американец. — «Что бы это значило?»

— Мне кажется, он долгое время был рыбой без воды, и он не мог быть полностью счастлив.

— Я думаю, Ирма расскажет мне об этом.

— Разве ты не говорил мне, если я сам получу историю, то буду свободен опубликовать её, если ты не предпочтешь, чтобы я этого не делал.

Ланни подумал немного. — «Возможно, было бы лучше, если бы ты оставил эту конкретную сенсационную новость кому-то еще, Рик. Все подумают обо мне как о бывшем муже Ирмы, и многие из них не забыли, что я был твоим другом. В конце концов, это не очень важная история, не так много, по сравнению с некоторыми вещами, которые я могу получить, если я сохраню мои симпатии, не затронутые подозрениями».

«Righto!» — сказал драматург. — «Я пощажу мать твоего ребенка, и ты узнаешь, сколько правды в докладе, что Гитлер делает другое мирное предложение через Ирландию и что он удерживает вторжение, чтобы дать нам время подумать об этом».

«То, что я слышал», — ответил Ланни, — «заключается в том, что Сэм Хор ведет переговоры в Испании. Оба могут быть правдой: Боже, помоги нам!»

Ланни позвонил в замок Уикторп, как этого требовала вежливость, и спросил, будет ли ему удобно посетить свою маленькую дочь. Ирма ответила: «Конечно, но, Ланни, так много людей, желающих выехать из Лондона, я должна была отдать друзьям твой коттедж. Не мог бы ты воспользоваться свободной комнатой матери?»

«Конечно», — ответил он. — «Я не могу оставаться очень долго, и мне было бы стыдно, если бы в эти времена целый коттедж оставался пустым».

Он сел на поезд, и на станции его встретила повозка из замка, запряжённая пони. Его прекрасная маленькая дочь была в ней, на три месяца старше и, возможно, на сантиметр выше, чем когда он видел ее последний раз. Она поприветствовала его, засыпала его вопросами и рассказала ему о своих приключениях. Война может быть адом для летчика, но у неё есть возмещение для ребенка. Столько всего происходит, столько изменений в обычной жизни, столько новостей. Бедной маленькой богатой девочке по имени Фрэнсис Барнс Бэдд было десять лет, и гораздо больше вещей переполняли прошлый год ее жизни, чем за все предыдущие девять. И вот прибыл этот красивый и восхитительный отец, который был в Париже и видел победоносную немецкую армию и встретил ужасного злого фюрера. Фрэнсис должна была знать, что он был злым, потому что все остальные в поместье и в деревне верили в это, и она должна была быть патриотической маленькой английской девочкой, хотя ее отец и мать были американцами. Ланни, умевший играть роли, должен был сыграть две в одно и то же время в этом древнем перестроенном замке.

После того, как малыш неохотно пошел спать, Ланни был заключён в библиотеке со своей бывшей женой и новым мужем жены. Строго современная ситуация, никогда прежде не слышавшаяся или воображаемая в этих залах предков. Развод Ирмы был предоставлен в Рино, штат Невада. И полвека назад английский граф был приговорен своими соратниками к шестимесячному тюремному заключению за доверие к этому варианту механизма ухода. Но на этот раз это была женщина, которая получила освобождение. И вот она теперь живёт в том, что ее Церковь называла прелюбодейными отношениями. Но все-таки приходский священник приходит к чаю, и куратор играет в шары с его светлостью на зеленой траве.

«Мы не должны ссориться», — сказала Ирма, — «хотя бы ради Фрэнсис». И Ланни согласился с ней. Некоторые из их друзей думали, что они были не очень влюблены, иначе они не так бы легко расстались. По-видимому, их друзья считали бы признаком истинной любви, если бы они бросали посуду друг другу в головы или сделали скандал в газетах. Возможно, даже если бы Ланни задушил Ирму, или если бы она положила яд в его кофе. Это было старомодно. Среди портретов в этом древнем замке был один из черных усатых военных графов, который швырнул свою неверную жену по большой лестнице и сломал ей шею. По крайней мере, так складывалась традиция. Он сказал, что это был несчастный случай, и не было закона, который мог бы ему противоречить. Такое семейное решение послужило сюжетом большой Елизаветинской драмы, но оказалось, что она не очень хорошо подходит для повседневного использования.

Ирма теперь была графиней, и именно этого она и хотела. Так она получила что-то за свои деньги. Будучи женой Ланни Бэдд, она мало что получила, потому что Ланни не уважал деньги и откровенно попирал их. Он не считал, что было весело истратить огромные суммы, развлекающие толпу людей, которым было на вас наплевать и которые могли бы вас оскорбить на улице, если бы вы разорились. Но теперь, как у леди Уикторп, у Ирмы было целое сообщество, восторгающееся ею, и обращающееся с нею с церемониями. Красивая брюнетка тридцати лет, спокойная и обладающая чувством собственного достоинства, она шествовала рядом с синеглазым розовощеким его светлостью, зная, что все в порядке. Если время от времени она находила его слегка скучным, она бы не призналась в этом даже себе. Она родила ему двух сыновей и, таким образом, уладила свое обязательство перед британской аристократией. Тот факт, что у нее был ребенок по предыдущему браку, и что отец этого ребенка их посещал, жители Уикторпа принимали, как американизм.

То, что теперь делали лорд и леди Уикторп, было попыткой спасти цивилизацию. Их собственная фраза, и они были абсолютно серьёзны в этом. Ланни знал «Седди» с детства, когда тот был ещё виконтом. Он был всегда серьезно настроен и много говорил о долге перед Империей. Теперь он сказал: «Эта война — самая трагическая ошибка в нашей истории». Лицо его жены, обычно такое спокойное, выражало боль и она добавила: «Самая жестокая и безнравственная!» Женщина больше думала о человеческой стороне. Молодые люди уходили и не возвращались, дома превращались в щебень, женщины и дети, гибли под ним.

«Мы должны найти способ остановить это», — продолжил свою светлость. — «Мы просто отбрасываем наше наследие, мы отдаем всю Европу банде азиатских варваров».

Это была точка зрения большой группы британских аристократов, промышленников, деловых людей. Даже после Дюнкерка было много людей, которые были в душе уверены, что никто не мог выиграть от этой войны, кроме Сталина. В их воображении он гляделся кавказским деспотом, злорадствующим над ошибкой, которую совершили его капиталистические враги. Он сидит, наблюдая, готовясь прыгнуть в конце, когда другие народы полностью истощатся. «В мире две великие цивилизации, англосаксы и немцы», — заявил Седди — «и эти двое собираются уничтожить культуры друг друга и оставить мир меньшим племенам. Разумеется, Гитлер должен видеть это, как и мы!»

«Он это видит», — ответил Ланни. — «Он изложил это практически теми же словами. Проблема в том, как собрать обе стороны».

Эта пара не знала никого другого, кто был в состоянии встретиться с нацистами в настоящее время. Так что теперь они приступили к его перекрёстному допросу и стали пить каждое его слово. Номера Один, Два и Три. Гитлер, Геринг и Гесс. Они приехали в Париж на парад победы, и Ланни переговорил с ними. Они все были в согласии, у них не было ссоры с Великобританией, никаких претензий к Британской империи. Они не хотели ничего, кроме свободных рук в Восточной и Центральной Европе, в той части мира, в которой англичане не имели собственного интереса и куда не имели права вмешиваться.

Гитлер повторял это снова и снова в своих речах. Он заверил Ланни, что готов уйти из Франции, кроме, быть может, Эльзаса-Лотарингии. Он был готов помочь восстановить Бельгию, Голландию и Норвегию, которые он был вынужден взять частично из-за особенностей географии и отчасти из-за британских интриг. Гитлер был уверен, что он может вторгнуться в Британию, но он этого не хотел, и не мог понять, почему британские правящие классы не смогли оценить услугу, которую он им оказал, в подавлении красных на всей большей части Европы. Не говоря уже о его предложении вторгнуться в гнездо стервятника на востоке и разбить его раз и навсегда. Гитлер сказал: «Польша? Um Gottes Willen, как мы дошли до того, чтобы вступить в войну за Польшу? Польша — это свинарник, Польша воняет! Вы, британцы, говорите американцам, что верите в демократию, вы, конечно, но даже если бы вы это сделали, что это с Польшей, диктатурой помещиков и полковников? Польша — это рассадник тифозных вшей!»

Все это казалось таким простым для Уикторпов и их маленького кружка единомышленников. Они не были пацифистами, но они хотели сражаться на правильной войне. И когда они узнали, что они сражаются на неправильной, то скорбели по каждой капле британской крови, каждому мертвому Томми или офицеру, каждому разбомбленному дому, каждому заводу, верфи, нефтяному резервуару и еще по многому чему. Они скорбели по немцам почти также же, как по своим. Они были совершенно уверены, что, если к нацистам будут относиться с терпимостью и предупредительностью, то они придут к тому же консерватизму, что и британские государственные деятели. «Вы знаете, что мы были довольно грубыми в старые времена», — заметил Седди, который любил читать историю. — «Построение империи никогда не было пустыми словами. Возьмите Клайва, например, или, если на то пошло, Сесила Родса». Он разговаривал со старым другом и мог говорить откровенно.

Ланни сообщил о Петене и его режиме. Они находятся в оскорбительном положении, но они попали в него по своей собственной вине, заявил благородный граф. Англии не нужно было делать то же самое. Гитлер не желал ничего подобного, а кто говорит иначе, тот просто обманывает и является демагогом, открытым красным или замаскированным. Британия и Германия должны быть друзьями. Они должны определить свои независимые интересы и признавать право друг друга жить и расти. Мир был достаточно большим, но не настолько большой, чтобы поддерживать войну. Должно быть немедленное перемирие, затем откровенное обсуждение и урегулирование. Черчилль, конечно, должен уйти в отставку. После того, как Ланни рассказал всё, что он узнал об усилиях, предпринимаемых с этой целью, Седди подробно рассказал о предложениях Гитлера через своих агентов в Ирландии и сэра Сэмюэля Хора в Испании. Их этого что-то наверняка выйдет, заявил его светлость.

Ланни ждал, когда пара поднимет тонкую тему, о которой упомянул Рик. И, наконец, Ирма заметила: «Седди думает об уходе, и нам обоим интересно, что ты подумаешь об этом».

«Ты меня удивляешь», — ответил секретный собеседник. — «Разве вы не пожертвуете большим влиянием?»

— Мы так не думаем, Ланни. Для нас невозможно работать при нынешнем кабинете.

— Я знаю, что постоянные чиновники не должны иметь ничего общего с политикой, но я всегда был уверен, что Седди находит способы дать почувствовать своё влияние.

— Раньше это было так, но время, похоже, прошло. Черчилль доминирует во всём, и никто не смеет поднять голос против. Он действительно считает, что он может выиграть эту войну, он хочет попробовать, даже если он разрушит всю Европу.

— Я боюсь, что это человек, который является жертвой своей ненависти. Но что касается Седди, я смущен, увидев, что он отказывается от карьеры, которая так много значила для него. Разве вы тебе не будет недоставать твоего обычного распорядка дня, старик?

— Мне он нравился, пока я думал, что я что-то делаю, но я больше не чувствую этого, и меня раздражает принимать приказы заблуждающихся людей.

— Но глянь дальше, Седди! Времена наверняка изменятся.

— Чтение нашей истории убеждает меня в том, что в конечном итоге англичанин не страдает политически из-за своей совести.

«Возьми Рамсея Макдональда» — сказала Ирма. — «Он выступал против последней войны, но после того, как все закончилось, он стал премьер-министром».

Ирма была слишком молода, чтобы помнить эти события, но она тоже читала историю или, во всяком случае, слушала ее в гостиной. Ланни, возможно, ответил бы, что идеалист-шотландец ушел в отставку, потому что он стоял за левых, тогда как граф Уикторп стоял за правых, а это имело большое различие в политическом мире. Но роль Ланни была не в том, чтобы предлагать подобные идеи. Вместо этого он заметил: — «Я обдумаю всё то, что вы мне сказали».

— Я не думаю, что это будет иметь большое значение. Есть и другие, кто разделяют мою точку зрения, хотя они и не чувствуют себя свободными в этом отношении. Они будут информировать меня.

— Что Джеральд думает об этом? Это был Джеральд Олбани, коллега в министерстве иностранных дел, которого Ланни часто встречал в Уикторпе и Лондоне.

— Он согласен с тем, что для меня все в порядке, но по разным причинам он не хочет присоединяться ко мне. Я, как вы знаете, в своеобразном положении, из-за моего ранга. У меня не было никакой необходимости становиться государственным служащим.

Ланни заявил: «Я всегда ценил твою преданность общественному благосостоянию. Собираешься ли сделать личную проблему из своей отставки?»

— Ирма и я согласны с тем, что сейчас не время для этого. Моя отставка будет говорить сама за себя. Я приеду сюда и скоро стану деревенским сквайром. Британии понадобится еда, а не оружие.

«Но ты не откажешься от своей деятельности ради мира!» — с тревогой воскликнул Ланни.

— Мы сделаем все возможное, чтобы помочь понять ситуацию и противостоять интригам диких людей. Мы рассчитываем, что ты будешь приносить нам новости из Америки и с континента, если сможешь путешествовать там.»

Жена встала с беспокойством: «Как ты думаешь, это мудрое решение, Ланни?»

— В целом, я считаю, что да. В конце концов, работа в министерстве иностранных дел является рутинной, и есть много людей, которые могут ее выполнять. Это унизительная работа для человека статуса и способности Седди. Я слышал, что так говорят его друзья, которых я знаю в течение долгого времени. Его слова и пример, как члена Палаты лордов, будут считаться больше, чем он понимает. Он может быть человеком, который назовет премьер-министра и определит политику правительства.

На самом деле было стыдно играть с Ирмой таким образом. Ланни знала ее так хорошо, это было похоже на соблазн ребенка конфетами. С самого раннего детства ее учили, что она была человеком огромной важности из-за состояния Дж. Парамаунта Барнса, магната коммунальных служб, который убил себя, наживая его. Ланни сомневался, что Ирма до своего замужества с Ланни Бэддом когда-либо слышала о том, что ее деньги не делают ее привилегированной персоной. А теперь видение себя женой человека, который действительно доминировал над правительством Британской империи. Ну, это заметно расширило ее, и это было не так хорошо, потому что материнство и хорошая жизнь уже поработали с ней, и она беспокоилась об embonpoint, точно так же, как Бьюти Бэдд, и жила на диете из баранины и салатов, которые, как предполагалось, способствовали похудению.

Недалеко отсюда находилось поместье Розмэри, графини Сэндхейвен, старой зазнобы Ланни. Она была на год старше его, все еще цветущая, и привлекательная, с нежными правильными чертами лица и двумя большими косами из соломенных волос, которые она отказалась отрезать, несмотря на моду. Ее муж был на дипломатической службе и сейчас в Бразилии. Он дал слово не попадать ни в какие скандалы, но он никогда не обещал жить в пределах своего дохода. Усадьба Сэндхейвен была в долгу, и в любое время, когда Ланни приезжал в Англию, ему нужно было только позвонить Розмэри, попроситься к ней на чай и прогуляться в длинной галерее, где весели изображения предков ее мужа и их леди. Он мог заметить: «Я думаю, что я мог бы заинтересовать кого-то в этой работе Ромни». Розмэри отвечала: «Что, по-твоему, это принесет?» И они будут проходить обычную процедуру отказа от установления цен. Она будет говорить, какая досада, ведь ей больше не с кем посоветоваться и почему он не мог быть покладистым?

Чтобы это закончить, он скажет: «Хорошо, если бы это было мое, я бы подумал, что пять тысяч фунтов были бы хорошей ценой». Она ответит: «Хорошо, если ты сможешь это получить, я сообщу Берти». Ланни отправлял телеграммы, и через несколько дней у него бывали деньги. Розмэри запрашивала своего мужа, и он разрешал продажу. Ланни получал десять процентов от своего клиента, а Розмэри брала десять процентов от того, что получал Берти. И, кроме того, он соглашался использовать часть средств, чтобы расплатиться с этим и тем кредитором, которые ее беспокоили. Половина британской аристократии была в долгу, Ланни судил по их разговорам.

Такая сделка с картинкой означала, что Ланни нанесёт по крайней мере два визита в поместье Сэндхейвен и выпьет две чашки горячего чая за визит и съест такое же количество печенья. Также ему придётся сидеть и смотреть на очень симпатичную блондинку, которая в течение двух значительных периодов была его возлюбленной и учителем в искусстве любви. Она была продуктом феминистского движения девятнадцатилетних подростков. Она когда-то контрабандой втащила топор в Национальную галерею, чтобы более взрослая женщина смогла разбить картину за права голоса женщин. Она научилась отстаивать свое право делать все, что делали мужчины, и немного больше. И она, и ее муж наслаждались привилегией брать любовь, где они ее находили. И Розмэри никогда не находила её больше ни с кем, кроме как с внуком президента Оружейных заводов Бэдд.

Она была совершенно откровенной. У нее было столько права сделать предложение, какое было у мужчины, и она никогда не переставала говорить об этих вещах, спрашивая о любовной жизни Ланни и почему они не могли бы быть счастливы сейчас, как они были в подростковом возрасте и снова в их двадцатые годы. Ланни решил, что ему нужна эксклюзивная любовь, если таковая имеется, но он не мог сказать это Розмэри, не показавшись педантом, и, кстати, не ущемив чувства хорошего друга. Не помогло бы сказать, что он любит какую-то другую женщину, потому что Розмэри не увидела бы, почему это должно иметь какое-то значение. Как справиться с этой ситуацией было проблемой, и Ланни укрылся в идее быть странным человеком, который так сильно пострадал от любви, что поклялся завязать с этим до конца своих дней.

Он отвлек разговор на двух сыновей Розмэри, которые оба были в армии, один в немецком плену, а другой вырвался с пляжей Дюнкерка. Ланни ничего не рассказывал об этом, но он подумал: «Возможно, молодой Берти был одним из тех людей, которых он и Рик помогли выудить из воды». Их было так много, и работа по их доставке на корабли продолжалась как ночью, так и днем. Многие из них были слишком истощены, чтобы говорить, и Ланни не видел их лиц или даже их униформы. Это было тяжелое испытание, которое он когда-либо претерпел, но теперь, оглядываясь на это, он чувствовал себя гордым.

Место на одном из Клипперов, пересекающих Атлантический океан, нельзя было получить ни за какие деньги, только по протекции, и для этого нужно быть очень важным. Но такими могли быть лишь немногие. Например, человек, который делал самолеты, чтобы помочь в спасении Британии. И когда такой человек сказал, что его сын приносит ему данные, которые могут улучшить самолет, власти должны были его выслушать. Лондонский адвокат Робби, мистер Стаффорт, сказал, что он устроит его как можно скорее. И, видимо, он знал пути, а через два дня лаконичный джентльмен позвонил, чтобы сообщить, что место будет в следующую пятницу.

Также пришел звонок от Рика, говоривший: «Наш друг придёт в четверг днем». Поэтому Ланни попрощался с семьей в Уикторпе и прибыл в огромный беспорядочно застроенный город под серебристыми воздушными аэростатами. Он всегда селился в отеле Дорчестер. Потому что там в супер-роскошной гостиной он мог найти тех людей, чья беседа была нужна для агента президента. Рик называл их «людьми с мюнхенскими лицами». И, конечно же, Ланни мог бы найти за час дюжину, которые сказали бы, что мы уже проиграли войну и зачем из этого так много волноваться? Люди, которым война означала ничего, кроме личных неудобств!

Ланни пообедал с изящным испорченным молодым человеком, чей отец освободил его от службы под предлогом, что он был незаменим для банковского бизнеса. Теперь с довольно маленькой куклой, которая называла себя хористкой, но там не работала, он рассказал сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, который, как он думал, был очень богат, о схеме создания состояния на спекуляции французским электрическим акциями. Они опустились до четверти своей стоимости, и этот жучок имел информацию относительно их сделки с нацистами, и что акции поднимутся да самого верха, когда наступит мир. Который наступит до того, как упадут листья, в этом его отец был уверен.

Ожидая визита Альфи, Ланни отправился в малоизвестную гостиницу, где он встречался с Риком. Это было дешевое место и унылая комната, но там было то преимущество, что никто не знал вас и не беспокоился о том, что вы делали. Ланни лежал на кровати, читая газеты их Нью-Йорка, когда офицер Королевских ВВС постучал в его дверь.

Достопочтенный Альфред Помрой-Нилсон, двадцать три лет, станет баронетом, если ему повезёт прожить достаточно долго, что кажется весьма маловероятным. Он был другом Ланни с младенчества, и он был одним из немногих, кто знал секрет, что Ланни был врагом фашистов, представляясь их другом. Альфи знал, что его отец получает важную информацию через этого американца, и он предположил, что кто-то за границей должен делать то же самое. Четыре года назад он летал за испанское республиканское правительство, а Ланни помог ему выйти из темницы Франко. За это он был обязан своей жизнью и был готов заплатить долг, если представится такая возможность. Теперь Ланни хотел узнать все, что мог, о воздушной войне, которая сейчас приближается к кульминации вокруг берегов Британии. Поэтому Альфи отменил правило молчания, которое его группа наложила на него.

Он был высоким, стройным парнем, со светлыми волосами матери и тонкими чертами своего отца и тревожным выражением. Он был очень «красным», больше, чем любой из старших его семьи. Он видел эту войну как преднамеренное нападение немецких картелей стали, угля, энергетики и вооружений на рабочие движения всего остального мира. Гитлер был марионеткой этих интересов. Они купили ему оружие, без которого он остался бы уличным демагогом. Окончание войны должно быть свержением тех гигантских эксплуататоров, и не только в Германии, а во всем мире. Иначе это было бы «поражением в победе», как писал друг Ланни Геррон после последней войны. И каким пророком он оказался!

На данный момент работа Альфи была охотой на Гуннов, и он занимался этим днем и ночью. Он был тоньше и бледнее, чем когда-либо прежде. Очевидно, он жил на нервах, и его друг хотел бы, прежде всего, накормить его, а затем уложить в постель. Но нет, у него был отпуск всего на несколько часов, и они должны поговорить на профессиональные темы. Это была война на выживание, как сказал Черчилль. Обстановка разворачивалась то в одну сторону, а затем в другую, каждый час, и небольшой толчок, который был сегодня, мог определить, каким образом она будет качаться дальше.

Альфи объяснил, что самолёты гуннов пытались противостоять британской блокаде. У них были базы недалеко от побережья Франции. Действительно, они имелись по всему побережью Европы, от Нарвика в Северной Норвегии до испанской границы. Они пытались установить господство над Ламаншем и блокировать британские порты. В налёте участвовало по пятьсот самолётов за раз. Бомбили суда и грузы, доки и гавани, нефтяные хранилища и все военные объекты. По большей части они приходили ночью, потому что их дневные потери были слишком велики. Но ночная бомбардировка была неточной. И теперь у англичан был замечательный новый ночной истребитель с устройством для наблюдения в темноте, настолько сверхсекретным, что даже Альфи не знал, что это такое. Он также показал, что англичане построили большое количество имитационных авиабаз, чтобы обмануть немцев. Они были настолько хороши, что немцы бросали на них больше бомб, чем на настоящие. Настолько хорошие, что у британских летчиков возникли проблемы с тем, чтобы поминать о том, чтобы не приземлиться на них.

Альфи рассказал о новом Бэдд-Эрлинге, известном как Тайкун (магнат). Он говорил прямо. Нет смысла уклоняться от фактов. Он был хорош, но не достаточно хорош. Не так хорош, как новейший британский истребитель, Супермарин Спитфайр, сокращенно Сабспит. Альфи вошел в технические подробности, и Ланни делал осторожные заметки, потому что ему было хорошо иметь данные по этому вопросу, тем более, что он улетал завтра. У этих новых непосед было восемь пулеметов, по четыре в каждом крыле, и они давали потрясающий конус огня. Но калибра 7,69 мм. не хватало, должен быть 12,7. Конечно, это добавит вес. Была тенденция к тому, чтобы истребители стали тяжелее. Большая скорость означала мощные двигатели, и была потребность в броне на жизненно важных частях и т. д.

Как поединок вековой давности между артиллерией и бронёй на линкорах был поединок между защитой и маневренностью на истребителях. Альфи отметил, что существует такая вещь, как чрезмерная маневренность. Большая, чем человеческий организм мог выдержать. Если идти со скоростью более трёхсот пятидесяти километров, наверняка на мгновение теряешь сознание, и можно не очнуться, пока не ударишься о землю, или пока не изрешетит враг. Англичанин нарисовал экстраординарную картину того, что означало провести воздушную дуэль на высоте семи или восьми километров над землей, дышать из кислородного баллона, преследовать врага, который нырял и уклонялся на потрясающих скоростях, которые могли достичь эти самолеты. Гунн увернулся. Он почти был в прицеле, и если бы можно довернуть на крошечную долю больше, то получили бы его. Но на глазах появляется желтовато-серый занавес, первое предупреждение о потере сознания. Нужно точно знать, как долго сможете быть без сознания. Возможно, придется принимать такое решение десяток раз в ходе продолжительной дуэли ума с вашим противником. Он сталкивается с такой же проблемой. Если вы выпрямитесь, то потеряете своего человека. Кроме того, можно обнаружить еще один вражеский самолет на своем хвосте, который может увидеть вас в своём прицеле.

Это очень страшная потеря сознания было вызвано центробежной силой, отгоняющей кровь с головы. Были способы противостоять этому. Частично. Потянуть живот и набрать дополнительное количество воздуха в легкие. Или быть выносливым человеком, которым Альфи не был. Наклонение вперед помогало немного, потому что оно опускало голову и облегчило задачу сердца. Летчик сказал: «Если бы не этот желтовато-серый занавес, я мог бы получить в пять раз больше ублюдков».

Ланни ответил: «Я скажу кое-что важное. Робби рассказывал мне, что наши ученые работают над проблемой летного костюма, который предотвратит потерю сознания. У него будут надувные резиновые карманы над определенными частями тела, которые будут ограничивать отток крови к конечностям и, как правило, удерживать ее в голове. Вещь будет автоматической, когда центробежная сила достигнет определенной точки, зажимы будут немедленно применены. Это будет не очень удобно, но это может позволит удержвать врага в прицелах».

— Вы можете сказать Робби, если он получит это, то может забыть о броне и сосредоточиться на маневренности и огневой мощи.

«Не говори ничего об этом, даже твоему начальству», — предупредил Ланни. «Это довольно очевидная идея, но нацисты, возможно, не напали на нее. Если мы ее получим, ты можешь быть уверен, что мы отправим ее в Британию».

Когда эти двое в последний раз обсуждали перспективы воздушной войны, внук баронета сказал: «Наши люди лучше». Теперь Ланни хотел узнать, как это работает, и ответ был следующим: «Мы держимся за себя, и никто не может спрашивать больше, учитывая недостатки. Гунн находится в наступлении, а это означает, что они всегда превосходят нас по численности, иногда мы сражаемся один к десяти или двадцати, и нужно выжить, пока не придет помощь».

Основным недостатком была география. У немцев были базы близкие к Англии, и они могли сбрасывать бомбы на британские города через несколько минут после их обнаружения. Но если англичане захотели бомбить немецкие города, им нужно было пролететь час или два, весь путь подвергаясь зенитному огню. У противника было время собрать истребители. Короче, у него было все в его пользу, и они шли и приближались. «Когда один из наших людей сам ловит Гунна, Гунн ныряет в ближайшее облако и не испытывает никакого стыда, это говорит о том, кто лучше».

Альфи говорил о людях, с которыми он летал. Они были более рассудительными, чем в последней войне, по оценке Рика. Они выбросили будущее из головы и жили данным моментом и его опасностями. Они спасали Англию или пытались, но они редко говорили об этом. Они говорили о враге и его трюках и о критической десятой секунды, в которые они его достали. Всегда было что-то новое, чтобы узнать, какой-то новый боевой порядок, какое-то устройство для командной работы. Во время отдыха они читали детективы или говорили о девушках. Большинство из них были молодыми, а новички были еще моложе.

Королевские военно-воздушные силы были волонтерской организацией, а пилоты были в основном из высшего класса. Альфи сказал: «Мне не нравится это признавать, но это старая школьная связь, которая выполняет эту работу, потому что больше ничего другого нет. Но это будет недолго, мы должны принимать квалифицированных мужчин, где бы мы их ни находили теперь, и это все к лучшему, и если мы не разрушим кастовую систему Англии, мы обнаружим, что в этой войне вряд ли стоит сражаться».

Ланни согласился со всем этим. Но он хотел грустно покачать головой, когда лётчик продолжал говорить: «После этой войны будет другая Англия. Наши люди никогда не будут довольны старой жизнью после жертв, которые они совершили». Ланни слышал точно такие же слова от отца Альфи во время Первой мировой войны, прежде чем этот мальчик родился. Однако не было никакого смысла говорить что-либо, чтобы возражать человеку, который принадлежал смерти.

«Сначала мы должны победить», — сказал Ланни, — «это спорный вопрос». Альфи хотел знать, какую помощь можно ожидать от заграницы, и как это было возможно, чтобы люди там были настолько слепы, чтобы не осознавать значение победы нацистов для себя. Были ли «изоляционисты» в Америке такими же, как «умиротворители» в Британии, людьми, которые больше думали о своем классе, чем о своей стране?

«Это не совсем то же самое», — объяснил Ланни. — «Это то, что я называю крестьянским разумом. Мужика интересуют только его поля, и он ничего не видит за ними, за исключением, может быть, небольшой полосы, которую он хотел бы добавить себе. Американцы были в безопасности позади своих пяти тысяч километров океана, и им действительно трудно понять, что этот океан высох. Некоторые люди видят ситуацию и должны пробудить других. К счастью, Рузвельт — такой человек».

— Многие из нас здесь думают, что он величайший государственный деятель в мире, Ланни.

— Он намного лучше, чем заслуживает американский народ.

— Как вы думаете, они переизберут его?

«Я смогу лучше судить, когда вернусь. Я читал нью-йоркские газеты». — Ланни взял номер Таймс. — «Ты видишь этот заголовок: 'Уилки говорит, что президент навлекает войну'. Кажется, это уровень, на котором проводится кампания».

Некоторое время они говорили об американской политике, и Ланни хорошо объяснял любопытную практику, с помощью которой партия не у власти вынуждена нападать на политику правящей партии, независимо от ее собственных исторических принципов. Итак, теперь республиканцы были партией изоляционизма, даже пацифизма, тогда как полвека назад они были партией империализма. Еще более фантастическими, они были партией прав штатов, которые, несомненно, должны втащить тело Авраама Линкольна из его могилы Спрингфилда. «Все, что могло победить Рузвельта», теперь стало одним из республиканских принципов.

«Вы когда-нибудь встречались с ним?» — спросил Альфи, и Ланни ненавидел, чтобы прямо лгать тому, кого он любил. — «Я встречался с ним случайно. Он, по моему мнению, один из самых трудолюбивых людей в мире. Мы на него наваливали достаточно, чтобы сломать спину слона».

Они пошли обедать в небольшой ресторан, где их никто не знал. Огромный город был полон людей в форме, и никто не обращал особого внимания на офицера с крыльями на рукаве. Они говорили о своих двух семьях, домашних новостях, которые не представили бы интереса ушам противника. Все были настороже, потому что были найдены в различных открытых местах в Англии и Шотландии более пятидесяти пустых парашютов, что означало, что ночью высадились вражеские шпионы. Эти шпионы, несомненно, были бы англичанами и англоязычными мужчинами и, возможно, женщинами, об этом предупреждали газеты. Они будут диверсантами, оснащенными взрывчаткой и зажигательными материалами. Или они будут носить чемоданы, с достаточно мощными радиопередатчиками, чтобы передавать сообщения на французское побережье или подводным лодкам, находящимся близко к берегу.

Раздался визг сирен. Люди уже за год привыкли к ним. Некоторые вскочили и побежали к ближайшему бомбоубежищу, другие сидели тихо и завершали обед. Это был вопрос темперамента. Звук орудий был слышен на расстоянии, а затем ближе. Зенитная артиллерия ак-ак издавала быстрые резкие звуки, похожие на лай собаки, но намного быстрее. Они слышались повсюду, всепроникающий грохот. Затем еще один звук, тупой бум, который люди согласились признать взрывом фугаса. Альфи, знакомый со всеми звуками войны, воскликнул: «Клянусь, они прорвались! В первый раз они сделали это при свете дня!» Ланни не нужно было спрашивать. Он был знаком со звуками бомб из многих сцен войны.

Они закончили свой обед. Ланни оплатил счет, и они отправились с тщательно сохраняемым достоинством на улицу. Были люди, которые смотрели вверх. Всегда находились люди, готовые рискнуть жизнью, чтобы увидеть шоу. Это была свободная страна. Это было после захода солнца, но было еще достаточно света, чтобы увидеть, что небо было полно самолетами, высоко вверху, стреляющими во все стороны, точь-в-точь как, рой мошек весной. Сотни, а возможно тысяча, и нельзя определить своих и чужих или выделить какой-либо конкретный воздушный бой. Но теперь большая группа более крупных самолетов медленно шла прямо поперек из массы кучевых облаков. Можно было понять, что это бомбардировщики. А другие с ними сражались. Они были так близко друг к другу, что казалось сплошной паутиной. Всплески стрельбы смешались с огромным жужжанием, наполняющим все небо. И если эта пара пообедавших, смотрящих вверх, не боялась показать знаки беспокойства, они, возможно, знали, что многие миллионы пуль, выпущенных в небе, должны были куда-то упасть на улицы и крыши Лондона.

«Когда видишь такое шоу», — заметил Альфи, — «есть только одна мысль, быть там наверху».

«Ты не можешь делать все», — ответил друг. — «Это твой день отдыха».

«Это чертовски серьезно», — ответил неумолимый летчик, — «если они могут прорваться так, значит, мы проигрываем. Это то, на что они не осмеливались раньше».

Они продолжали обсуждать стратегию и статистику воздушной войны, пока не раздался потрясающий механический скрежет, а затем оглушительный взрыв, и дом, расположенный примерно в полуквартале, взлетел в воздух, распространяя вокруг пламя, дым и летающие обломки. Ударная волна почти опрокинула их. Душ из щебня окатил их. Прошла минимум минута прежде, чем они смогли вымолвить слово, и значительно дольше, чем они могли что-либо слышать. Между тем впереди было еще больше взрывов, рядом и далеко, позади и перед ними.

«Пойдем и поможем?» — крикнул Альфи. Но Ланни поймал его за руку. — «Оставь это пожарным, старик, у тебя своя работа».

Так они снизошли до поиска убежища. Рядом был вход на подземную железную дорогу, называемой англичанами «трубой». К этой цели они шли быстро, но не бежали. Многие другие люди были захвачены той же идеей и не нуждались в сохранении достоинства. И попали туда первым, и двоим джентльменам пришлось провести какое-то время, прежде чем они могли туда протиснуться. Место было набито битком почти до удушья, и условия не были особо приятными для людей с утонченной чувствительностью. Правительству было предъявлено публичное требование «что-то сделать с этим», но на данный момент у правительства было много чего другого. Казалось более важным использовать сталь для оружия и боеприпасов, чем для строительства подземного города для семи миллионов лондонцев, не говоря уже о жителях Портсмута и Саутгемптона, Шеффилда и Бирмингема и всех остальных.

Там было многолюдно, особенно женщин и стариков, кто выбрали трубу в качестве своего жилища. Они принесли соломенные тюфяки или одеяла, чтобы спать. Они приносили корзины с едой и отказывались выходить на улицу. Санитарные устройства были неадекватными, а грязь шокировала. Сначала полиция пыталась вытеснить людей, но по мере того, как опасность увеличивалась, и больше домов разрушалось, а люди гибли под ними, властям пришлось отказаться и позволить этому подземному образу жизни стать постоянным. Появится ли подземная раса существ, бледная и тонкая, неспособная переносить солнечный свет, как это было давно предсказано в рассказах Герберта Уэллса?

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, сжатый, как сардина в банке, непроизвольно вздрагивал от каждого взрыва бомб и должен был быть сверхчеловеком, если бы он не думал с некоторым облегчением о билете на завтрашний Клиппер, лежащем в кармане у его сердца! Он ощупью добрался через затемнение в свой отель и провел ночь без сна, слушая шум этой адской битвы. Он допустил ошибку, выбрав отель, который был через дорогу от Гайд-парка. Все лондонские парки были полны зенитных орудий. Каждый раз при выстреле воздушный поток врывался через занавески прямо в комнату и пытался сорвать покрывала с кровати Ланни. Стены тряслись, как при землетрясении, и маленькие предметы на бюро и столах прыгали и гремели. Ланни решил, что безумно рисковать остаться в постели, надел одежду и спустился в переполненное убежище. Его колени тряслись, а зубы лязгали. Не только за себя, но и за Англию. Он знал, что это был настоящий блиц, это было величайшее усилие, о котором ему говорили Гитлер и Геринг. Там, в черном небе, летчики-истребители гонялись со скоростью семьсот километров в час, охотясь за убийцами, пытаясь спасти Англию, пытаясь спасти демократический мир. Ланни молился за них, а его мысли вскоре Уинстон Черчилль выразил бессмертными словами: «Никогда еще в истории столь многие не были обязаны столь немногим» [9].

Волшебный Клиппер перенёс Ланни Бэдда с гладкой воды небольшого порта на побережье Ирландии в гладкую воду большего порта в конце Лонг-Айленда. Безопасное и комфортное путешествие, но немного однообразное, потому что в спокойную погоду в начале сентября одна часть Атлантики выглядела точно так же, как другая часть, и можно только удивляться, почему Господь взял на себя труд создать такое огромное количество воды. Ланни развлекал себя журналами, которые он привез, и в одном из них он прочитал статью об огромном заводе на побережье Техаса, который интенсивно добывал магний из морской воды и превращал его в части самолета, а также в зажигательные бомбы, чтобы бросать их с самолетов. Поэтому он обратил свои мысли от дел Божьих к делам человеческим и нашел их непонятными, как и Божьи.

В аэропорту он оставил свою картину на хранение в таможне и направился прямо к ближайшему телефону. Он помнил номер телефона одного кирпичного дома в своей национальной столице, и теперь он позвонил по нему и попросил человека по имени Бейкер. Ему никогда не говорили имя этого человека или то, чем он занимался. Для него этот человек означал только одну вещь, путь к спальне Франклина Д. Рузвельта, будь то в Белом доме или в Гайд-парке, Нью-Йорк. В это жаркое время года для великого человека было бы удовольствием находиться в сельской местности. Но в этот самый жаркий из военных сезонов он был прикован к душной столице.

Ланни спросил: «Это Бейкер?». А затем: «Захаров Один-о-три». Ответ был следующим: «Позвоните мне через три часа» По-видимому, это время необходимо для того, чтобы добраться до Белого дома и договориться о встрече. Ланни задумался. Действительно ли у президента было сто три агента, или некоторые из них умерли или ушли? И были ли приняты те же меры предосторожности со всеми, кто еще работал? Он никогда не задал бы этих вопросов.

Он прибыл в Нью-Йорк, получил себе гостиничный номер и позвонил своему отцу. Он принял ванну, побрился, поел и читал последние газеты. В такие времена история мира может быть измениться между двумя изданиями ежедневной газеты. Ланни Бэдду было трудно думать о чем угодно, кроме битвы за лондонское небо. Битва шла, пока агент президента был занят купанием, бритьем, едой или чем бы то ни было. Альфи был там, и, возможно, в этот же самый момент он терял сознание или был застрелен или падал с высоты несколько километров.

Точно во время Ланни позвонил и получил сообщение: «Для вас забронировано место в самолете на семь вечера с аэродрома Ла-Гуардиа. Встреча на обычном углу в 10 часов вечера». Он ответил: «О.К.», и все. Он мог сказать по поводу быстроты назначения, что Большой начальник очень жаждет его доклада. Начальник знал, даже лучше, чем Ланни, о битве за небо и о его значении в истории человечества.

Билет Ланни был оплачен, и ему оставалось только сесть в самолет, сидеть, слушать знакомые звуки и испытывать чувства, которые бывают в воздухе. Он никогда не переставал удивляться этим чудесам. Он был достаточно взрослым, чтобы услышать об их первых шагах, а теперь они был в процессе сокращения масштабов мира, заставляя страны объединяться и задумываться о формировании международного правительства. Так, во всяком случае, Ланни считал, что единственным вопросом был, кто должен управлять этим правительством. Гитлер или Рузвельт? Так эта проблема представилась не только сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, но и тем двум главам государств. Двум властным людям, каждый из которых знал, чего он хотел, и знал, что он может получить это, только убрав другого.

Ланни использовал час этого полета, чтобы передумать именно то, что он хотел сказать. В этих редких встречах, у него их было девять за три года, он чувствовал, что помогает изменить мир, который так нужен ему. Он не мог добиться всего, что планировал. Ф.Д.Р. также любил поговорить, и привык к тому, чтобы иметь право устанавливать тему. Но до того, как Ланни уходил, он всегда мог сказать: «Есть одно дело, о котором я должен рассказать, Губернатор» и «Губернатор» ответит: «Излагай!» Если бы это было что-то, что удивило его, он бы воскликнул: «Ну и ну!» или, может быть, «Не говори мне!» Ланни обнаружил, что стал употреблять эти фразы, поскольку он взял себе многие идеи и точки зрения этого великого лидера, которого он любил.

В десять часов вечера в жаркий сентябрьский вечер агент президента тихо прогуливался на углу улицы в Вашингтоне, к обочине подъехала машина, куда он влез. В машине было двое мужчин, а в то время как один из них был за рулём, другой направил фонарь в лицо пассажира. «Захаров», — сказал Ланни, а другой ответил незаменимым «О.К.» В прежние времена они его обыскали бы, но теперь они его знали, и если начальник хотел его увидеть, это было все, что с ним надо было делать.

Входная дверь Белого дома под высокими белыми колоннами известна как социальная дверь и служила чёрным ходом, поскольку редко использовалась. Ланни всегда брали туда, и обычно без слов. Но теперь было военное время, и у двери находились двое солдат. Один из них сказал Бейкеру: «Вы знаете этого человека?» а затем: «Президент ждет его?» И они прошли, и поднялись по боковой лестнице. Полусонный негр слуга президента сидел в кресле прямо за дверью спальни, готовый помочь покалеченному человеку сразу, как звучит зуммер. Бейкер постучал, и Ланни услышал теплый голос, который весь мир знал по радио: «Заходи».

Он вошел в спальню с высокими потолками со старыми обоями на стене и большой кроватью из красного дерева с синим стёганым покрывалом. Прислонившись к подушкам, сидел человек с большой головой и массивными плечами, одетый в пижамную куртку в сине-белую полоску. Он протянул большую руку, и его лицо носило обычную приветливую улыбку. Он сначала обратился к Бейкеру, сказав: «Хорошо, и спасибо». Мужчина вышел, закрыв за собой дверь, и только тогда Ф.Д.Р. обратился к Ланни. — «Добро пожаловать в наш город! Возьмите стул и расскажите мне все о Европе!» Никогда эта добрая душа не начала бы разговор без улыбки. Но, несмотря на это, Ланни думал, что он бледнее, и его лицо утомлено заботами.

«Вы получили мои отчеты?» — спросил посетитель.

«Все, согласно номерам». — Он указал на стопку на своем столе для чтения. — «Я вынул их в вашу честь, они были неоценимы».

— Это то, что мне нужно услышать. Я только что приехал из Лондона, где я видел бомбардировку прошлой ночью. И она продолжается с тех пор, поскольку я читаю в газетах.

— Это происходит сегодня вечером, мне об этом сказал Черчилль пару часов назад, и я слышал взрывы по телефону.

— Я полагаю, это означает, что Гитлер решил, что у коллаборационистов нет никаких шансов. Одно событие, о котором я только что узнал. Лорд Уикторп уходит в отставку из министерства иностранных дел, и это означает то же самое. Ему не удалось достичь своих целей на данный момент.

— Это ограничит ваш доступ к информации?

— Я думаю, что это может иметь противоположный эффект. Он будет чувствовать себя свободнее говорить, когда не будет связан своим официальным сознанием.

— Такие люди сейчас не будут рассчитывать на многое в Англии, я думаю.

— Они будут терпеть и ждать, пока мир не пойдет их путем. Я был по их поручению в Мадриде, Париже и Виши, и любопытно отметить, как они являются одной и той же компанией, независимо от их национальности. Это один из видов мышления по всей Европе, и я догадываюсь, что Америке тоже. Те разгильдяи, которых наш Госдепартамент посылает в Виши, могут быть собственными сыновьями маршала Петена или внуками.

— Но мы должны отправлять такой тип, Ланни! Если бы я послал Розового, как вы, старый джентльмен решил бы, что я должен быть зятем Сталина. Никто не может разговаривать с этими людьми, кроме католиков.

— Согласен, но проблема в том, что они так много говорят, как Петен, что он думает, что это его собственный голос.

— У нас есть либеральные католики, Ланни.

— Я слышал, как это было сказано, и все может быть так. Все, что я могу вам сказать, что единственный способ, когда католик может быть либеральным, это когда он забудет фундаментальные доктрины своей Церкви.

«Ну, это они забудут, это не им повредит», — усмехнулся президент. — «Моя задача — попытаться уберечь французский флот от рук нацистов. У меня здесь в Вашингтоне есть старый добрый ирландский католический адмирал, и я собираюсь отправить его молиться с маршалом день и ночь».

У главы исполнительной власти лежал на читальном столике отчет от Ланни Бэдда, в котором были даны существенные факты о ситуации в Неоккупированной Франции. Но глава был больше, чем шкаф, набитый фактами, он был человеком с личным любопытством, мальчиком, который любил приключенческие истории. Он хотел видеть этих людей и слышать их голоса. Он задавал своему агенту вопросы о престарелом маршале и его окружении. О Дарлане, адмирале флота, и о Вейгане, генерале североафриканских армий, и особенно о злом Пьере Лавале и его несчастной семье. «Я вам завидую, Ланни», — сказал Ф.Д.Р. и без шуток. — «Вы можете путешествовать и видеть мир, а я — смотрите, что я должен читать и подписывать!» — указывая на стопку бумаг на кровати рядом с ним. — «Ей-богу! Если бы я знал, чего они хотят от меня, я остался бы сквайром в Крум Элбоу и церковным старостой епископальной церкви Сент-Джеймс в Гайд-парке».

Но этот великий человек положил руку на плуг и должен был дойти до конца борозды. В отличие от большинства пахарей, он работал в темноте и не мог видеть, что впереди. Много валунов, много пней и, может быть, поставленных врагами мин, кто мог сказать? Только сейчас состоятся национальные выборы; и сколько ошибок может совершить политический манипулятор со свободным голосованием! Одного небрежно сказанного предложения может быть достаточно, чтобы перевернуть выборы и свести на нет труды восьми лет!

Узнав о Франции Виши, он хотел узнать о Париже и о хозяевах этой страны, владельцах картелей Комитэ де Форж и сделках, которые они заключили с военными завоевателями, чтобы спасти свое имущество и власть. Что делал Шнейдер, и производит ли Ле Крезот изо всех сил вооружение для немцев? Ланни сказал: «Он очень унижен, потому что немцы сообщили, что его заводы устарели, и они не могут их хорошо использовать».

— А как насчет англичан? Будут ли они бомбить эти и другие заводы, или же будет джентльменское соглашение, как и раньше? Ланни ответил: «На этот раз они полностью разойдутся. Джентльменской войны не будет».

А потом нацистские лидеры! Гитлер, Геринг, Гесс, Абец. Президент Соединенных Штатов никогда не имел бы удовольствия встречаться с каким-либо из этих необычных персонажей, но хотел бы взглянуть на них своим мысленным взором. Ланни сказал: «Если англичане не захватят их, не отправят и показывать их в клетках». Это вызвало сердечный смех Ф.Д.Р. Он слушал, очарованный, в то время как Ланни описывал фюрера немцев, отплясывающего джигу перед кинокамерами после того, как было подписано поразительное перемирие, а затем задумчиво смотрел на гробницу Наполеона, которым он очень восхищался и хотел вытеснить его на пьедестале истории Европы. «Он не хочет сражаться с Британией», — объяснил Ланни. — «Он на самом деле всем сердцем считает это болезненной необходимостью, навязанной ему злобными политиками и плутодемократической еврейской прессой, которую он называет безответственной, что означает, что пресса публикуют то, что ей нравится, а не то, что скажет правительство».

«Эта воздушная война — настоящее начало, я понимаю?» — спросил другой.

— Я должен догадаться, были слухи, когда я покинул Лондон, что была предпринята попытка вторжения из Бельгии. У меня не было времени узнать, правда ли это.

— Я могу рассказать вам об этом, если вы сохраните это в тайне.

— Я никогда ничего не передаю, губернатор, кроме того, что вы мне поручите.

— Это была репетиция, немцы тренировали высадку, но англичане не видели причин, чтобы пощадить эту тренировку. Бомбардировщики сбросили большие емкости с нефтью с устройствами, чтобы её поджечь. По моим подсчетам тысячи вражеских войск погибли в адском пламене.

«Они попробуют это снова», — предположил агент. — «У Гитлера миллион человек, которых он считает сэкономленными, потому что он ожидал потерять их во Франции и не потерял. Но сначала он должен выбить Королевские ВВС».

— Что вы слышали о шансах?

Ланни описал свой разговор с внуком баронета, который носил «старый школьный галстук», но не любил его, по крайней мере, не так сильно, как любил свою рабочую рубашку. Ланни рассказал, как он видел результаты бомбардировки и бомбоубежище в трубе. Он не пощадил самолет Бэдд-Эрлинг и рассказал, что сказал Альфи о его слабостях. «Я думал, что он лучший в мире», — заметил Ф.Д.Р., и Ланни ответил: «Он и был год назад, но в наши дни годовые улучшения делаются за месяц. Альфи сказал: 'Твой отец делает самолеты ради денег, а мы делаем их ради наших жизней'».

— Надеюсь, ваш отец наверстает упущенное.

— Я спросил его по телефону, есть ли у него новая модель на чертежных досках, а мне он сказал: 'У нас она уже в производстве'. Вы можете быть уверены, что он получает полную информацию.

Некоторое время они говорили об этой битве на небесах, от которой зависело все остальное. Теннисон предсказал её сто лет назад, но он, вероятно, не предвидел, что она будет происходить над его собственной деревней. «Они весят на волоске», — заявил президент. «Британия никогда не подвергалась такой опасности. Даже от испанской Армады».

Посетитель сказал: «Ради бога, сделайте все, что можете, чтобы помочь».

— Я опустошил наши арсеналы в Британию, а они, увы, были не так полны!

— Могу я задать вам вопрос. Губернатор?

— Конечно.

— Я слышал разговоры о наших эсминцах, которые англичане надеются получить. Я не знал, что ответить, и вы знаете, что это помогает мне получать информацию, которую я вам приношу.

— Это любопытная ситуация, о которой нельзя говорить, потому что это было бы воспринято как обвинение Черчилля. Мы восстановили пятьдесят этих старых четырехтрубных эсминцев. Они практически готовы, торпеды в аппаратах, топливо в баках, продовольствие в кладовых. Они могут быть в Галифаксе через несколько дней. Но вы понимаете, что это была моя идея обменять эти корабли на базы, которые мы должны иметь на британских территориях на этой стороне океана. Я хочу это назвать торговлей, и это кажется справедливым, учитывая тот факт, что мы должны строить базы и что они будут столь же важны для британской обороны, как и для нашей.

— И Черчилль не может этого видеть?

— Чёрта с два, если я могу разобраться в том, что у него в голове. Видимо, это что-то родовое, возможно, расовое. Он империалист Тори. Или это лишняя фраза?

— Полагаю, можно подумать об империализме, который не является Тори. Сесил Родс может быть примером. Черчилль думает, что вы хотите овладеть его островами?

— Я поклялся ему, что он не может отдать их мне, даже если попытается. Поверьте мне, они были моим местом для рыбалки, и я их знаю. Они будут только головной болью, и у нас её уже достаточно в Порто-Рико и на Виргинских островах. Это экономический вакуум, но еще хуже, их население в основном негритянское, и у нас уже достаточно расовых проблем. Представьте себе, что мне нужно управлять делами цветных людей, которые воспитывались по-английски, чтобы сидеть в их местных советах и быть принятыми как социальные равные! Представьте, что скажут наши южные конгрессмены, и то, что ответит наше население Гарлема!

— Черчилль не видит этого?

— Я не думаю, что он сомневается в моих словах, но, видимо, он не доверяет будущему. У него есть странное представление о престиже, он считает, что было бы более благородно и достойно сделать нам подарок, а затем получить от нас в подарок пятьдесят эсминцев, но я скажу ему, что наши люди не видят этого таким образом. Каждый янки знает, что такое торговля лошадьми, но подарок, это что-то еще, и поднимется шум, который может стоить мне выборов. Есть серьезный вопрос, будет ли такая сделка конституционной. Во всяком случае, Джексон, мой генеральный прокурор, разрывает законные книги на части, пытаясь найти какое-то оправдание. Но я не могу заставить Черчилля увидеть это по-своему. Я думаю, у него есть идея, что если он сделает нам свободный и щедрый подарок, то у некоторых президентов через девяносто девять лет может быть меньше соблазна взять на себя аренду!

— И вы имеете в виду, что он позволит подводным лодкам затопить свои корабли с вооружением из-за престижа?

— Он делал именно так в течение нескольких месяцев.

— Могу ли я сделать предложение, губернатор?

— Я сказал, что если кто-нибудь сможет решить эту проблему, я отдам ему всех пластиковых слонов с моего стола в кабинете!

— Скажите мне, какие базы мы должны получить.

— Две в Ньюфаундленде, а затем на Бермудских островах и полдюжины мест на островах от Багамских до Тринидада. Это действительно очень важно, потому что это означает, что британская морская и воздушная сила заменяется нашей в Западной Атлантике. Как правило, империи не сдаются так легко.

— Меня осенило. Предложили ли вы поделить разницу пополам? Позвольте ему представить вам те базы, которые он считает наиболее важными, скажем, те, что на севере и на Бермудских островах, и превратить это в вашу торговлю лошадьми для тех, что находятся в Карибском море. Они, он знает, имеют меньшую ценность как земля, или для туристов, или что-то еще.

Президент сидел в задумчивости. «Ей-богу! Этот трюк может пройти! Во всяком случае, попытка не сможет навредить». Он нажал кнопку и заговорил в передатчик у своей кровати. «Найдите мне, секретаря Халла». И затем к Ланни: «Халл и Лотиан спорили об этом до помрачения рассудка».

Прозвучал зуммер, и он взял телефон. «Привет, Корделл? У меня есть идея о четырехтрубных эсминцах». Ланни был удивлен, заметив, что он не сказал: «Кто-то предложил идею». Он также не сказал: «Я придумал», потому что это было бы не совсем так. Он изложил план, и, по-видимому, пожилой секретарь был им доволен, потому что его начальник сиял и сказал: «О.К. Сразу пойди к нему с этим. Если они не поймут, то что-то действительно не так». Затем к своему посетителю: «Если сделка пройдет, то слоны — ваша комиссия!»

Ланни всегда находил предлог, чтобы уйти. Кипа бумаг, над которыми великий человек работал в постели, всегда была намеком, и ни разу не вынуждало его прекратить разговор с этим агентом. И теперь он хотел поговорить. «Я не вижу вас очень часто», — сказал он. — «Вам трудно бывать здесь в военное время?»

— Дело моего отца является достаточным предлогом для Великобритании, и что касается Виши, я скорее думаю, что Уикторп захочет послать меня туда и найдет способ всё организовать.

— Вы планируете снова посетить Германию?

— Я не уверен. Они знают всё о помощи моего отца Британии, и дело с эсминцами сделает американцев еще менее популярными. Вероятно, я поеду в Швейцарию и свяжусь с Гессом, он может приехать ко мне туда или пригласить меня в Германию, чтобы увидеть фюрера. У меня сильная связь с Руди из-за нашего интереса к парапсихологии.

— Вы серьезно относитесь к этим вещам?

— Я отношусь к ним очень серьезно, хотя я не утверждаю, что знаю, что они собой представляют. Могу только сказать, что у меня были опыты, которые никто не может объяснить. Я не буду говорить вам о них, потому что мы можем говорить всю ночь, и ваш график завтрашнего дня будет выбит.

«Это ничего нового для моих секретарей», — заметил Ф.Д.Р. с одной из своих усмешек. Он испытывал какое-то неистовое удовольствие, чтобы вырваться из упряжи. Не так часто это бывает в эти трагические дни. Ланни подумал: «Бедная душа!» и хотел бы остаться и попытаться помочь. Но он знал, что будет говорить президент: «Никто не может делать то, что вы делаете за границей».

«В этот момент», — продолжил шеф, — «важный вопрос, может ли Гитлер получить плацдарм на Британских островах. Билл Донован, чье дело это выяснить, говорит мне, что у немцев недостаточно десантных кораблей, и они не смогут построить их вовремя, британский флот разгромит их, если они не смогут получить полный контроль над небом. Мы должны знать об этом в ближайшие пару месяцев. Когда вы планируете вернуться?»

— У меня есть дела с картинами, на которые нужно обратить внимание. Это займет пару недель, если только вы не потребуете меня раньше.

— Мне, возможно, придется уехать, чтобы немного отдохнуть. Мой врач беспокоится, потому что я загоняю себя, и когда это происходит, я простужаюсь, даже в середине лета.

«Я согласен с вашим доктором», — сказал Ланни, улыбаясь в свою очередь. — «Я подожду, пока вы не вернетесь и не проинструктируете меня».

«Хорошо», — был ответ. — «Я всегда думаю о том, что вы для меня можете сделать».

Он сердечно протянул руку, и Ланни сжал ее. — «Позаботьтесь о себе, губернатор, вы нужны всему миру».

«То же самое для вас», — был ответ. — «Я не буду говорить про весь мир, но вы нужны мне, и это не грубая лесть».

Большой порт и промышленный центр Балтимор, который называет себя Монументальным городом, и известен всему миру как город иволог, как птиц, так и бейсбольной команды. Балтимор находится в двухстах пятидесяти километрах к северу от Вашингтона. Это был дом друзей Ланни Холденхерстов, и у него было постоянное приглашение навещать их, когда он бывал рядом. Приглашение несколько смущало, потому что Лизбет, семейная любимица, все еще не оставила желания выйти за него замуж, а Ланни пришлось откровенно объяснить отцу, что он не собирается жениться. Если бы он руководствовался своими собственными предпочтениями, он бы избегал соблазнов и искушения. Но ситуация осложнялась тем фактом, что Реверди Джонсон Холденхерст был одним из самых крупных акционеров Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и источником нового капитала, который был очень необходим в этом кризисе, когда индустрия самолетов расширялась с никогда не виданной скоростью.

Президент публично потребовал пятьдесят тысяч самолетов. Это звучало как шутка, или немного бахвальством для большей части мира. Но инсайдеры обнаружили, что это серьезно, и если они не знали должного масштаба, то армия и флот и многие чиновники продолжали звонить и поднимать шум. Если по какой-то причине вы не могли двигаться достаточно быстро, они начнут сманивать ваших лучших людей от вас, потому что «ноу-хау» было важной задачей, без которой никто не мог обойтись. Они буквально пытались всучить вам деньги. Миллионы, десятки миллионов. Но Робби боялся государственных денег и бюрократов, которые его обрабатывали. Они всегда связывали его, и каждый день устанавливали бы более жесткий контроль над бизнесом, рассказывая ему, что он может делать, а что нет. Он предпочитал частные деньги, потому что верил в частный бизнес и людей, которые были довольны дивидендами и не интересовались управлением.

Робби сказал по телефону: «Реверди попросил еще один пакет акций. Заезжай и поприветствуй его». Когда Ланни появится, его отец спросит: «Ты видел Холденхерстов и как они?» За этим были тонкие замыслы, поскольку Робби и его жена были убеждены, что Лизбет будет правильной женой для Ланни, и они не отказались от надежды, что он передумает.

И снова у Реверди возник внезапный интерес к старым мастерам. У него не было такового, когда он и его дочь впервые приехали в Канны менее двух лет назад. И было трудно поверить, что человек будет тратить деньги в больших количествах только в надежде получить зятем не слишком подходящего искусствоведа. Ланни подумал, что это может быть первый раз в жизни милой и доброй Лизбет, чтобы она очень хотела чего-то и не могла этого получить. Ланни прожил свою жизнь среди привилегированных детей и был знаком с требованиями, которые они предъявляли. И суетой, когда их желания были сорваны. По сравнению с некоторыми из дел, которые он видел и слышал на Ривьере, эта интрига Холденхерстов была наивной и трогательной, что-то из истории Элси Динсмор [12].

Реверди рассказал Ланни, какие картины он хотел, и Ланни был в их поиске, и составил список из полудюжины картин. Это были не те вещи, которые можно послать по почте. Нужно было ответить на вопросы. Поэтому следующим утром, позвонив по телефону и убедившись, что визит будет приятным, он отправился на первый поезд в Балтимор, а шофер Холденхерстов встретил его на станции. Будучи демократической страной, шофер рассказал ему последние новости о городе и спросил о старом континенте, источнике всех неприятностей. Ланни тоже был демократичным, но не мог это показать. Когда он встречал незнакомцев, он всегда был любителем искусств, au-dessus de la melee [13]. Но он мог рассказать, что чувствуешь, когда тебя бомбят и как лондонский народ переносит это. Всюду в Америке он мог быть уверен во внимательной аудитории для разговора по этому вопросу.

В этой очаровательной усадьбе Гринбраяр были любезные и культурные люди, готовые приветствовать его. Здесь были различные формы досуга. Можно играть в теннис или на пианино, или можно ловить лучшие радиостанции и слушать голоса из той или иной земли. Погода стояла жаркой, но были тенистые подъезды и электрические вентиляторы, и там были мятные коктейли с треснувшим льдом или лимонным соком. Крабы с мягкой раковиной были в сезон и синеватые. Если не бояться солнца, можно отправиться в бухту и поймать рыбу разнообразных оттенков. Можно кататься на автомобиле по прекрасным платным дорогам. Вечером в Загородном клубе были танцы. Короче говоря, все, что можно придумать для комфорта и удовольствия. А если некоторые женщины пьют слишком много, а девочки ходят без сопровождающих, то можно сказать, что это мир рушится, Новый курс, война, общая лицензия. Можно с уверенностью сказать, что Балтимор был самым прекрасным городом в мире, женщины из Балтимора самые красивые, а в Балтиморе еда и кулинария — зависть всего человечества.

Ланни рассказал своему другу о картинах, с которыми он столкнулся, и рассказал о них в одной из своих увлеченных лекциях. Реверди мало что знал об искусстве. Примеры, которыми он обладал, за исключением Дэтазов, были обычным явлением. Но он охотно хотел учиться, и вскоре он передаст эти мнения другим, включая Ланни. Такой опыт, который каждый искусствовед время от времени передает своим клиентам, и это его роль, чтобы серьезно слушать и соглашаться.

А потом Лизбет. Посетитель подумал, что она была прекраснее всякий раз, когда он ее видел. Ей было двадцать сейчас, и уже не ребенок. Она казалась более вдумчивой, и у Ланни была идея, что, возможно, не ее собственный образ жизни был хорош для нее. Она провела зиму дома со своей матерью, не участвуя в традиционном круизе на яхте со своим отцом. Несомненно, это была идея матери дать правильным людям Монументального города возможность возложить свои дары к ее ногам. Неужели кто-нибудь из них сумел произвести на нее впечатление? Ланни не задавал вопросов. Его манера заключалась в том, что быть добрым дядюшкой, который был достаточно старым.

Он рассказал ей о Бьенвеню и о тамошних людях, но, конечно, ничего не сказал о плохих снах Бьюти. Он рассказал о миссис Чэттерсворт и о её гостях, а также о жизни на Ривьере в условиях войны, с каждым днём все ухудшавшимся. Он рассказал о Лондоне под бомбами. Он пытался заставить других присутствовать, пока он рассказывал, но другие находили способ извиниться, который был довольно нарочитым, и, по крайней мере, давал понять, что Лизбет еще не сосредоточила свои мысли ни на ком другом. Она отвезла его в Загородный клуб, и они играли в теннис, а затем плавали. Купальные костюмы были задуманы так, чтобы человек, который собирался жениться, не оставался в сомнении относительно того, что он получит. Но Ланни не думал ни о чем, кроме как охранять свой мрачный секрет военного времени, и он не смотрел на эту изящную округлую фигуру, но проявил беспристрастный интерес ко всем юношам и девам светской компании Долины Грин-Спринг.

Отец Лизбет заказал картины, которые принесли бы гостю несколько тысяч долларов в качестве комиссии и покрыли бы все расходы на его следующий приезд. После этого не казалось достойным убраться не более чем с рукопожатием. Но Ланни принял меры предосторожности, чтобы сказать по телефону, что Робби ждал последнего доклада о самолетах Бэдд-Эрлинг. И это было важно для Реверди. Ланни не пытался замалчивать плохую ситуацию. Он сказал, что англичане обнаружили, что все американские самолеты уступают их собственным и удерживают прежние в качестве резервов, которые будут использоваться только в случае крайней необходимости. Бэдд-Эрлинг не будет слишком долго отставать, подумал Реверди. И Реверди сказал, что Робби должен узнать секреты, которые нельзя было доверить пересылке через моря, где их могли перехватить враги.

Ланни было бы легко полюбить Лизбет Холденхерст. Действительно, ничто не казалось более недобросовестным и иррациональным, чтобы не делать этого. Она стала бы его, только попросить, и она сделалась бы его преданной женой. Не блестящей, не интеллектуальной, но нельзя иметь всё сразу. У Ланни было достаточно идей на двоих, он любил излагать их и нуждался в том, кто любил его слушать. Не могло быть никаких сомнений в том, что у Лизбет были деньги на двоих, или, если на то пошло, то на дюжину. У нее было милое выражение, красивые большие карие глаза, мягкие каштановые волосы. Она знала, как ухаживать за своими прелестями, и будет отвечать его эстетическим требованиям утром, в полдень и ночью.

Это была проблема, о которой он спорил с собой каждый раз, когда он приходил сюда. Его работа была «совершенно секретна», и он не мог рассказать о ней. Его поездки были такими же, и что бы она делала, оставаясь одной три четверти времени и без какой-либо мыслимой причины? Как долго это будет продолжаться, пока ее светские друзья не начнут шептать ей в уши свои подозрения о его привычках? «Другая женщина всегда рядом с ним» — такова была их идея семейных дел. — «В настоящее время нет святых, по крайней мере, не на Французской Ривьере, и не среди британской аристократии». Поэтому они будут издеваться. И что могла бы подумать Лизбет о его визитах к графине Сэндхейвен, его прежней зазнобе? Что она подумает о его визитах в Уикторп, где графиня может иметь или не иметь моральных устоев?

Должен ли он доверять ей свой секрет? Имел ли он право? Конечно, пока он не женится на ней. И как играть на девушке, чтобы она подумала, что она вышла замуж за эстета из башни слоновой кости, современного Мариуса Эпикурея, а затем тот проявил себя как политический заговорщик, которого могли расстрелять на рассвете в любой части Европейского континента, где будут обнаружены его действия! Лизбет не имела бы слабого понимания его побуждений. Ее отец был закоренелым республиканцем, человеком, который принципиально уходил от подоходного налога, считая его формой грабежа. Если бы Реверди Джонсон Холденхерст знал о реальном содержании мыслей Ланни Бэдда, он скорее отдал бы свою дочь замуж за Мефистофеля.

Поэтому было любезно сказать: «Робби ждет услышать все то, что я вам рассказал. Я скоро буду здесь проезжать и заеду, если смогу». Он попрощался с этой землей лотоса, и общительный шофер отвез его на станцию, которую балтиморцы называли «ди-по».

Удивительная труба перенесла путешественника под рекой Гудзон и доставила его на станцию Пенсильвания. Оттуда такси за несколько минут доставило его до Центрального вокзала, и через час он был в Ньюкасле, штат Коннектикут. Здесь был еще один прекрасный дом, не такой замысловатый, как Гринбраяр, но такой же в поведении, костюмах и идеях его обитателей. Он напоминал Бьенвеню и Семь дубов тем, что там была пожилая дама, которая не могла успокоиться, пока не нашла правильную жену для сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт или старшего из трех сыновей президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, каким Эстер Ремсен Бэдд естественно видела его. Она была знатной дамой в своем городе и управляла многими вещами, и ей было очень трудно не сделать что-то для своего пасынка.

Робби Бэдд был похож на человека их Арабских ночей, который вытащил пробку из бутылки и выпустил джинна. Самого невообразимо чудовищного джинна, который распространился по сельской местности в Коннектикуте, по реке, которая протекала через нее, и в небесах над ней. Робби думал, что у него есть видение, и он предвидел большой бизнес, но это был хороший маленький большой бизнес, так сказать. Но никогда не большой крупный бизнес, который теперь перевернул его и его сообщество вверх ногами. Бетонные полы закладывались гектарами, а корабли, поезда и баржи были загружены конструкционной сталью, а здания возникли со скоростью бобового стебля Джека. И то же самое происходило с еще более огромной собственностью Оружейных заводов Бэдд, выпускающих пулеметы, карабины и автоматические пистолеты. Агентство взяло на себя работу по размещению рекламы по всей стране. И рабочие приезжали из тех мест, о которых никогда не слышали. Фермерские мальчики из Ньюфаундленда, жители из глуши Квебека, негры из мест между Гарлемом и Техасом. Любой, кто мог научиться сваривать, заклепывать или даже крутить винты.

И женщины, девочки! Для Эстер, дочери пуритан, было самым печальным, что она была уверена, что у них нет нравственности, и никто не заботился об этом. Где они спали, и что им было есть? Они работали в три смены, и были длинные очереди людей, ожидающих попасть в маленькие рестораны Ньюкасла и неадекватные продуктовые магазины. Семьи приехали в трейлерах и жили в них, они устанавливали палатки, даже покупали курятники и превратили их в спальные места. Город молился на процветание, но его было слишком много, и Торгово-промышленная палата хотела сказать: «Господи, разве ты не понимаешь шуток?»

Двое сыновей Эстер, возрастом уже приближающихся к сорока годам, были добросовестными и хорошо обученными руководителями, и это была ее надежда на то, что бизнес будет идти по налаженной колее, чтобы Робби мог наслаждаться отдыхом, заработанным тяжелым трудом. Но нет. Бэдд-Эрлинг был как один из его самолетов, пойманным ураганом, а Робби был пилотом. Он не сдавал управление. Ураган дул в направлении, в каком он хотел, и он двигался с чувством славы. Он был искренним, полноватым человеком, кто брал на себя всё на своём пути, и кроме его седых волос было мало признаков его возраста. Бэдд-Эрлинг был его жизнью. Он планировал его, и теперь он говорил о нём и работал над ним днем и ночью, в офисе и дома. Он больше не интересовался чем-либо еще, и когда он думал о политике и мировых делах, то всегда оценивал, увеличит ли или уменьшит это спрос на истребители?

Робби вызывающе назвал себя «торговцем смертью», что означало издевательство над людьми, которые преследовали его мысли и гоняли его с самых ранних лет в качестве продавца продукции Оружейных заводов Бэдд. Однажды он столкнулся с некоторыми из этих людей, в ходе расследования в Конгрессе в Вашингтоне, и он никогда не забывал об их суровых, фанатичных лицах и их горьких слов. Они обвиняли его в желании войны, чтобы продать свои смертельные товары или смертельные беды, если предпочитаете. Робби знал, что это неправда. Он знал, что Европа полна решимости иметь войны, и там, где в деловом мире есть спрос, скоро будет предложение. «Никто не должен покупать мои продукты», — сказал Робби, — «никто не обязан их использовать. Я положил их на витрину, и всё зависит от клиента». Он добавил: «Кстати, моя собственная страна получает оборонительный завод, и в какой-то момент может случиться, что они сочтут его полезным».

В те дни, когда Ланни был молодым Розовым, он ненавидел эту философию и упорно боролся против неё. Но теперь он и его грубоватый отец были собраны вместе странным и сложным способом. Приход Гитлера убедил Ланни, что страна должна вооружаться и делать это в спешке. И теперь суда, потопленные подводными лодками, и триумф нацистских вооружений на континенте заставили Робби Бэдда договориться с ненавистным Новым курсом и с «Этим человеком в Белом доме», который в течение восьми лет был символом всего, что Робби ненавидел в публичных делах. Во-первых, бесконечное развлечение Ланни, что его отец был вынужден «сесть на пособие». В буквальном смысле, потому что администрация хотела вооружаться, а суровый конгресс не проголосовал бы за деньги на вооружение, поэтому президент набросился на яркую идею использования фондов помощи Управления общественных работ США, очень смешных пустобрёхов. Почему не было так важно, чтобы безработные рабочие самолетостроители и строители линкоров получали бы работу как другие трудящиеся? Итак, у гордого Робби Бэдда были контракты с армией, а выплаты шли от презренного «пособия».

Но теперь этот этап прошел, и Ланни обнаружил, что Конгресс в панике проголосовал за оборонительные фонды. Сначала весной миллиард долларов, а затем еще один миллиард. А летом за пять миллиардов, а затем еще за пять. Шли разговоры об обязательной военной службе и прямо в преддверии президентской кампании! Итак, теперь Робби может получить респектабельные контракты с армией и флотом, контракты, которые ему не нужно хранить в секрете, и не краснеть, когда его друзья по гольфу узнают о них. Также англичане снизошли со своих высот. Полковник Блимпс, который был таким надменным и от кого Робби страдал на протяжении многих лет, за исключением 1914–1918 годов! Все они сейчас были в Ньюкасле и просили почти на колени самолетов, а затем еще больше самолетов и еще больше самолетов. Даже если считать, что эти самолеты недостаточно хороши для войны и требуют больших изменений на каждом этапе производства!

Первой обязанностью Ланни было сесть с отцом и рассказать ему, что он смог узнать о поведении истребителя Бэдд-Эрлинг Тайкун. В каком отношении Спитфайр сумел превзойти его, и что еще более важно, что теперь мог сделать Мессершмитт 109? У Робби уже была масса информации, а также чертежи, планы и спецификации для улучшений. Но он хотел личного опыта Альфи и его товарищей. Каждая деталь угрожала выбить какой-то процесс в тщательно спланированном заведении Робби. Общая сумма будет означать хаос или что-то похожее в течение нескольких недель, возможно, месяцев.

Так будет и дальше, и только Робби, на седьмом десятке, должен был держать свой разум гибким и принимать решения о жизни и смерти между огневой мощью и защитой, с одной стороны, и скоростью и маневренностью с другой. От его решений будет зависеть жизни сотен британских лётчиков и, возможно, самой Британии. Президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, который был экстремальным изоляционистом, внезапно столкнулся с тем фактом, что, если Гитлер получит британский флот, он не будет просто иметь всю Европу в своём распоряжении, но может переправиться в Африку, а оттуда его бомбардировщики и десантники могут быть в Бразилии. Он построил бы там свои аэродромы и мог быть над Панамским каналом, прежде чем мы могли быть в состоянии предложить ему серьезное сопротивление. — «Как ты думаешь, Ланни?»

Бомбардировки Лондона продолжались без прекращения. День и ночь шли тучи бомбардировщиков и истребителей. Это был блиц. Геринг der Dicke готовил его почти восемь лет и хвастался об этом как старшему, так и младшему Бэдду. Теперь старший, глубоко обеспокоенный, пристально посмотрел на младшего, спрашивая: «Может ли ему это сойти с рук?» Все, что мог сказать Ланни, было: «Это испытание битвы, и я сомневаюсь, что кто-нибудь из живущих может сказать, как это получится. Геринг будет отправлять самолеты до тех пор, пока они у него есть, и рано или поздно одна сторона или другая будет истощена».

«Я знаю это», — объявил Робби, — «британцы здесь, в Ньюкасле, испуганы, они не просто играют».

— Что решит вопрос, я предполагаю, то это количество самолетов, которые Generalstab будет держать на восточной границе. Где-то они должны будут провести линию и сказать: 'Не одного больше!'»

— Ты думаешь, что русские могут напасть на них?

— Я думаю, что обе стороны выберут момент для атаки, когда почувствуют уверенность в победе. Это война, которая однажды разразиться.

«Что ж», — сказал отец, — «ты знаешь историю Авраама Линкольна о пионере, который вернулся домой в свою хижину и нашел свою жену в рукопашный схватке с медведем?»

— Не думаю, что я её слышал.

— Старик положил ружье на штакетник, сел на верхнюю жердь и сказал: 'Давай, женщина, давай, медведь!'»

Ланни не рассказывал своим друзьям в Ньюкасле о том, что он присутствовал при эвакуации Дюнкерка, потому что он мог не позволить себе говорить об этом. Он мог сказать, что он был в Париже во время перемирия, и впоследствии он остался в Виши. Этого было достаточно, чтобы вызвать горячее любопытство всех в городе. Местная газета хотела взять у него интервью, и местный женский клуб хотел услышать его. Но в обоих случаях он отказался. Он был искусствоведом и не был компетентен обсуждать общественные дела. Но в частном порядке он отвечал на вопросы тем, кого считали важными его отец и мачеха. В городе была размолвка со спорами между друзьями Англии и друзьями Америки, которые называли себя изоляционистами. «Комитет Америка Сначала» было название, выбранное группой богатых консерваторов, которые были фашистами, не зная об этом. Когда Ланни читал их полностраничные рекламные объявления, он назвал их «Американская первая помощь Гитлеру», но, конечно, только про себя.

Естественно, люди не говорили о войне и мире все время. Члены Загородного клуба играли в теннис и гольф, танцевали, давали тщательно приготовленные званые обеды и сплетничали о любовных отношениях друг друга. Они не пощадили этого приятного и подходящего старшего сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Если он поговорил с любой дебютанткой или танцевал с ней не один раз, слухи распространялись, что он был заинтересован в ней, и его мачеха услышала бы это и спросила, хочет ли он пригласить молодую леди на чай. Кстати, Эстер сообщила ему, что городской библиотекарь мисс Присцилла Хойл вышла замуж за учителя местной средней школы, но продолжала оставаться библиотекарем. «Я не знаю, где мы можем найти кого-нибудь на ее место», — сказала Эстер, член Библиотечного совета. Ланни однажды поцеловал эту даму в своём автомобиле, хотя Эстер не подозревала, что всё зашло так далеко. Теперь его ответ был следующим: «У меня есть данные, чтобы свериться с Вазари, и я зайду и поздравляю ее».

Сообщалось также о семье Холденхерстов. Эстер ожидала услышать что-то о Лизбет. Ланни заметил, что она стала прекраснее, чем когда-либо, и что стая Балтиморских поклонников была от неё без ума. Он не говорил о себе, и его мачеха, играя трудную роль с терпением и тактом, снова преодолела эту проблему. «Если я надоем ему, ему будет скучно. Он может даже не невзлюбить ее, и он не будет приезжать сюда или не ездить туда так часто». Она никогда не могла быть уверена в своем понимании этого странного человека, которого судьба привела в ее дом. Всё больше и больше ее проницательное суждение говорило ей, что он был скрытен, и ее самой естественной мыслью была какая-то другая женщина. Эстер слышала о графине Сэндхейвен и о мадам де Брюин. Что более вероятно, что это было что-то новое, возможно, даже более высокопоставленное и, следовательно, более тщательно защищенное? Для этой дочери пуритан, теперь с седыми волосами и строгих правил, Европа была ядовитым местом. Её жестокие войны потрясали ее не более, чем отсутствие сексуальной морали, и действительно, она бы назвала первое последствием последнего.

В эти критические дни привычка к радио стала доминирующей. Люди сидели и крутили рукоятки настройки. Они прерывали карточную игру или разговор за обедом, если в столовой был радиоприемник. Кто-то говорил: «Пришло время для Свинга», но не музыки, а комментатора. У каждого был свой любимый комментатор, в соответствии с его политическими предпочтениями, от розового до чистого белого или с оттенками коричневого или черного. Если нужны последние новости, то их получали даже с места событий. «Это Лондон», — объявлял Эд Мерроу, он стал своего рода торговой маркой. Он будет стоять на крыше какого-то здания, описывая прожекторы в небе, бомбы, разрывающиеся в воздухе, иногда их можно услышать, как их слышал Ф.Д.Р. во время разговора с Черчиллем по трансатлантическому телефону.

Это было настоящее воздушное избиение, и оно продолжалось неделями днем и ночью. Немцы решили уничтожить Лондон, мозг Британской империи. Они сломят волю сопротивляться его семимиллионного населения. Рейхсмаршал, глава Люфтваффе, сказал Ланни Бэдду, что Варшава ничто в сравнении. Варшава была далека от Берлина, но Лондон был близок к новым немецким базам во Франции и Бельгии, и это была простая перевозка грузов, обычная работа. Невозможно пропустить цель, двадцать километров или более в любом направлении. Не нужно прицеливаться, просто сбросить груз с пяти тысяч метров, и даже с десяти тысяч, выше досягаемости зенитной артиллерии, и уничтожить всё и всех в самом густонаселенном мегаполисе мира.

И теперь они это делали. Бесконечная вереница самолетов, бомбардировщиков и истребителей днем и ночью, и внизу никому не отдохнуть. Газеты были наполнены ужасающими подробностями. Повсюду обрушиваются и сжигаются целые кварталы города, везде плывет черный дым, заслоняет небо и затрудняет дыхание. Пожарные работали без отдыха, но едва могли преодолевать улицы, засыпанные щебнем. Их шланги тянулись там и сям через руины. Ужасная вещь, видеть, как рушится шестиэтажное здание, складываясь внутрь за несколько секунд, и знать, что десятки, возможно, сотни людей оказались в ловушке этих развалин. Многие из них все еще были живы и слышали потрескивание пламени и запах едкого дыма и чувствовали, что смертельная жара подкрадывается ближе.

Пожары и прожекторы превращали ночь в день, и после рабочего дня люди трудились на спасении раненых. Выли сирены, и рев зенитных орудий был одним непрерывным звуком, похожим на стук грузового поезда, когда едешь на нём зайцем. Воздушные волны лишали людей дыхания и часто убивали их. В Лондоне стояли целые районы без окон, и часто любой гигантский взрыв создавал такую воздушную волну, которая срывала все двери в городском квартале. И все же люди продолжали свою работу, несмотря на все эти ужасы. Их постоянный путь проходил между домом и местом работы. Они работали в магазинах и офисах с отсутствующими крышами или стенами. Рассказывали о людях, которые поставили свои столы на улице и продолжали выполнять свои обязанности. Бизнес как обычно! Не падайте духом! Англия будет всегда!

Ланни слышал эти истории и читал их в газетах, и это было так, как будто его собственный дом был разрушен. Он знал этот покрытый сажей старый город с детства и любил его и людей в нем. Бедных было легко узнать, так как они имели веселое мужество. Теперь все были на одном уровне. Бомбы не делали различий. В Букингемский дворец попали бомбы, а Палата общин была уничтожена. Уэст-Энд, западная, аристократическая часть Лондона, сильно пострадала. И Ланни думал о великолепных особняках, многие из которых были историческими, в которых он обедал и танцевал. О роскошных магазинах, в которые он сопровождал свою мать в детстве, о театрах, в которых он видел Шекспира. Герман Геринг не пощадил Шекспира. Он не щадил ни больницы, заполненные ранеными, ни морги, в которых были свалены мертвые. Дорогу Neue Ordnung!

Тому, кто только что приехал из Франции и Англии, было трудно понять, что можно взять машину и остановиться на любой придорожной станции и сказать: «Полный бак!» И всё не более, чем за пару долларов. Когда Ланни попробовал и обнаружил, что это сработало, он мог понять, почему на континенте так много людей среднего класса, с которыми он встречался, выразили надежду на эмиграцию в Америку. «Земля неограниченных возможностей», — так она была названа, и, по-видимому, единственным ограничением был пригласительный билет.

У Робби Бэдда было полдюжины автомобилей в гараже, и один из них был спортивным автомобилем, которым Ланни воспользовался. Он поехал по дороге вдоль берега в дом своей сводной сестры Бесс и ее мужа, скрипача Ганси Робина. Оба младше его самого, оба его протеже, чьим любовным романом он руководил и чью музыкальную карьеру он поощрял. Они были прекрасной парой. И, насколько мир знал, одной среди самых счастливых. Но Ланни наблюдал за развитием раскола, который теперь вырос до размеров пропасти.

Они были так же заинтересованы в политических делах, как и в своём искусстве. Они оба называли себя коммунистами до времени сделки между Советским Союзом и нацистской Германией. Теперь Бесс, член партии, следовала за партией. Это была капиталистическая война, ничем не отличающаяся от любой другой капиталистической войны, и поэтому каждый истинный Красный должен противостоять ей. Но для Ганси, еврея, чей младший брат был убит нацистами, эта точка зрения была непостижимой. Для него свержение Гитлера было первым шагом к здравомыслию в мире. Даже если это сделает Уинстон Черчилль! Они пытались убедить друг друга и обнаружили, что они могут только ссориться. Поэтому они взяли за правило никогда не говорить о политике в присутствии друг друга. Даже в присутствии Ланни Бэдда! Они говорили о семье в Бьенвеню и в замке Уикторп. Они говорили о Рике и Альфи. И, конечно же, это привело разговор к войне и к тому, как она идёт, и то, что Ланни видел во Франции.

Разговор приблизился к политике, поэтому Бесс воскликнула: «Ты должен увидеть малышей!» Два прекрасных маленьких, наполовину евреи, наполовину пуритане из Новой Англии, которые духовно не так далеки друг от друга. Пуританский дедушка Ланни и Бесс вбил в них старый еврейский завет как подлинное и императивное слово Бога. Уроки не оказали большого влияния на Ланни. Но насколько он мог видеть, они подготовили его сводную сестру к восприятию жесткой ортодоксальности Марксизма-ленинизма. Тоже наполовину еврейского, и соответствующего Ветхому Завету пролетарских пророков. Любопытно проследить течения мысли и побуждений, исходящих от одной нации и одной расы к другой во всем мире, поколение за поколением, тысячелетие за тысячелетием! Рядом был дом отца Ганси, Йоханнеса Робина, чей особняк в Берлине теперь принадлежал Герману Герингу, и чьи работы по искусству, выбранные Ланни Бэддом, теперь висели на стенах Каринхалле.

Йоханнес управлял отделом продаж компании Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, который находился в Нью-Йорке. Так как продукт продавался сам, теперь он приложил свой проницательный ум к изучению контрактов и поиску дефицитных материалов. Он встретил многих людей и собрал информацию, которая могла бы быть полезной для агента президента. Ланни провел с ним и его семьей выходные, и съел рыбу Фиш с Фалафелью, Блинцы и другие еврейские блюда. Мама Робин была одной из полдюжины старых дам, которые обожали его и жаждали увидеть его женатым и отцом многих малышей, таких же красивых и элегантных, как и он сам. С ними жила Рахель, вдова Фредди Робина, которая снова вышла замуж. Мама приняла нового мужа и новых детей, потому что она не могла отделиться от ребенка Фредди, маленького Йоханнеса. Они были группой беженцев, которые бежали от нацистского террора, и были рады оставаться живыми на любых условиях. Они цеплялись друг за друга и содрогались, когда они думали об этом нечестивом Старом Свете за границей, теперь растоптанном копытами ужасных четырех коней Апокалипсиса.

В журнале Bluebook, который Ланни просматривал каждый месяц, он нашел то, что ожидал, короткую историю, подписанную «Мэри Морроу». Её название было странным. Кузина гауляйтера. Это был не что иное, как скетч, показывающий, что стало нравом и нравственностью «Нового порядка», установленного Адольфом Гитлером. Скетч был написан язвительным пером и, очевидно, тем, кто там жил. Местом действия был маленькой пансион, где царила пансионерка, потому что она была двоюродной сестрой правящего нацистского политика города. Жадная и злобная женщина строила из себя королеву перед другими пансионерами и даже перед парой, которая владела и управляла пансионом. Никогда она не теряла возможности похвастаться полномочиями своего высокопоставленного родственника и привлекала внимание к его способности вознаграждать тех, кто радовал его двоюродную сестру и наказывать тех, кто вызывал её неудовольствие.

В тщательно изученных деталях писатель показал этот убогий и мелочный дух, выставляющий себя в выгодном свете и низкопоклонничающий, требующий приоритета повсюду и особенно за обеденным столом. Пансион был маленькой миниатюрой Гитлерлэнда, с его скупостью, напускной торжественностью, бушующей ревностью и рабскими страхами. Кульминация истории была связана с багажом, принадлежащим двоюродной сестре гауляйтера. Недоедающий работяга, который обязался перенести багаж с цокольного этажа в комнату звезды, споткнулся и упал. И багаж, и перила лестницы были повреждены. Человек тоже ушибся, но никто не думал о нем. Он должен был заплатить за багаж и перила, и вопрос был в том, что имело приоритет. Ссора произошла между хозяйкой и ее постоялицей, но в конце концов власть имени гауляйтера смела все перед собой. Так же, как она смела Континент Европы. А остальной мир наблюдал за этим в страхе.

Даже если бы не было имени, подписанного под этой работой, Ланни знал бы, что только один человек мог написать это. И это была Лорел Крестон, которая была племянницей Реверди Холденхерста и двоюродной сестрой Лизбет. Именно она жила в таком пансионе, только в Берлине, а не в небольшом провинциальном городке. Ей так не нравились нацисты, что она изучила их проницательным наблюдательным глазом и высмеяла их со злобным юмором. Ланни прочитал полдюжины скетчей в том же духе, и его восхищение ими основывалось на его собственном знании места.

В течение последних двух лет в его голове шла дуэль, связанная с его стремлением к компании этой блестящей женщины-писателя. Его сознание говорило ему, что он не имеет права знаться с ней. Она была откровенным человеком и стремилась стать заметной, и становилась с каждым произведением ее пера. Нацистские агенты, которые роились в Нью-Йорке, никогда так густо, как сейчас, должны были искать ее и наблюдать за ней, чтобы узнать, где она получила свою информацию. С точки зрения агента президента она была опасна.

Но Ланни Бэдд был одинок. В этом огромном городе не было ни одного человека, с которым он мог бы говорить откровенно. Действительно, в мире был только один человек, с которым он мог говорить с полной открытостью, и это был его босс. Со всеми другими, даже со своими родственниками и лучшими друзьями, были оттенки и степени, были темы, от которых он должен уклоняться. Он всегда был дамским угодником, но большинство женщин, которых он встречал сейчас, были в лагере врага. Его сводная сестра была его единственной настоящей подругой в этой стране, а жена Рика была его единственной настоящей подругой в Англии. На всем континенте была только жена Рауля, и Ланни долго не видел ее.

Сначала Лорел Крестон считала его тем, кем он притворялся среди друзей его матери, эстетом, обитателем башни из слоновой кости, только она предпочла назвать его троглодитом. Позже она решила, что он должен быть фашистским агентом, и она считала своим долгом выследить его. Только после того, как она попала в беду в Нацилэнде, а он помог ей выбраться оттуда, она сделала правильные предположения о нем. Она дала свое слово, никогда не упомянуть его, и она была тем человеком, который мог бы сдержать обещание.

Еще одна связь. Лорел обнаружила себя медиумом, и она пообещала продолжить эксперименты и сообщать о них. За десять лет поиска Ланни натолкнулся только на одного медиума, которому он доверял, а тут еще один. Он хотел больше всего где-то поселиться и исследовать подсознание этой женщины, которое, казалось, полностью отличалось от личности, которую она представляла миру и себе. По-видимому, все это было смешано с его собственными мыслями, а также с покойной бабушкой Лорел и самыми странными вещами, которые можно вообразить, с покойным Отто Х. Каном, старшим партнером Кун, Лёб и Компани, одного из самых больших международных банковских домов в Нью-Йорке. Если бы Наполеон Бонапарт или Император Карл Великий появились в подсознании Лорел Крестон, она не могла бы быть более удивлена.

Она жила в меблированных комнатах и отправила Ланни свой адрес. Все, что ему нужно было сделать, это позвонить ей по телефону, и это оказалось таким простым и безобидным действием. Он обещал себе, что не будет этого делать. Но это было до того, как он наткнулся на Кузину гауляйтера. Чтение этого заставило его снова спорить с самим собой. В конце концов, они ушли прямо под носом гестапо. И здесь, в Нью-Йорке, можно свободно прийти и уйти, и не нужно было регистрироваться в полиции или что-то в этом роде. Так почему бы и нет?

«Это Бьенвеню», — сказал он, и она ответила: «Здравствуйте!» Он спросил: «Вы не пообедаете со мной?» и дал ей название небольшого венгерского ресторана на нижней Второй авеню. Они обедали в таком же ресторане в Берлине, и это напомнило бы им о старых временах.

Почему она была одета в белое синее ситцевое платье, подобное тому, что она носила в тех двух случаях? Это не могло быть одно и то же, потому что она оставила свой чемодан и все остальное, когда сбежала от немецкой полиции. Она была маленького роста, быстрой в движении, и он думал о ней как о птице. Он знал, что ей было тридцать два года, это открылось в ходе экспериментов с гипнозом. У нее были красивые карие глаза и каштановые волосы, и он думал, что она довольно красива. Но то, что действительно интересовало его, был её живой ум, который действовал в этой маленькой головке. Она наблюдала все, что происходило, помнила обо всём и соотносила это с другими событиями. Она была серьезной и внимательной в разговоре, но затем наступала как бы вспышка юмора, возможно, поддразнивание. И он немного побаивался ее, как каждый тяжелый на подъём воин должен опасаться в любом случае меткого лука амазонки.

Они сидели друг напротив друга за столиком и ели золотисто-коричневый гуляш из телятины и пили красное вино, и никто их там не знал и не обращал на них особого внимания. Тем не менее, они не касались мировой политики. Ланни рассказал ей новости из дома своей матери, где она долгое время была гостем. Он рассказал ей о последних экспериментах Парсифаля и о том, какие сведения сообщила мадам, как предполагают, от умершей бабушки Лорел. Она сказала: «Как странно! Я попробовала эксперимент с подругой здесь, и пришла бабушка, по крайней мере, она сказала, что она бабушка, и сказала мне, что она знала о моем побеге из Германии и поздравила меня. Мне было неловко, потому что я не хотела, чтобы эта подруга знала о том, что у меня были проблемы. Я рассмеялась и сказала, что это ничего не значит, что я потеряла свой паспорт. Я решила, что слишком опасно продолжать такие эксперименты. Я не знаю, что может получиться дальше».

Ланни сказал ей: «Это повредит вам в светской компании в этом городе, если вы сообщите им о своих способностях медиума. Они назовут их обманом или сочтут вас слегка тронувшейся головой. Лучше помалкивать, чем идти против предрассудков своего времени, какими бы они ни были. Здесь можно встретить интеллектуалов, которые называют себя марксистами, но Маркса не читали, а другие, или, возможно, те же самые, которые называют себя фрейдистами, но не читали Фрейда. Они совершенно уверены, что подсознание обнаружил Фрейд, но они ничего не знают об исследованиях пациентов, которые были сделаны до рождения Фрейда. Если вы скажете им, что их кумир убедился в реальности телепатии до своей смерти, они будет смотреть на вас с недоверием».

«Я там редко бываю», — заявила женщина. — «Скажите мне свои собственные выводы. Вы верите, что моя бабушка имела какое-либо отношение к этим сообщениям?»

«Моя дорогая Лорел», — ответил он, — «это очень неловко говорить 'я не знаю', но это так. Как мне кажется, что я не знаю, что происходит с моим разумом сейчас, и я не могу понять, что произойдёт с ним после того, как мое тело превратится в пыль. Вы знаете, что ваш собственный разум создаёт истории и продолжает делать это, даже когда вы спите. Разум может работать тайно, имитировать бабушку и собирать информацию о ней из ваших воспоминаний и из всего, что вы когда-либо знали, и, возможно, из других разумов, живых или мертвых. Чтобы ответить на вопрос потребуются исследования и изучения ученых, возможно, на протяжении веков. Я представляю наши разумы, как пузыри, плывущие по бесконечному океану разума, и когда мы умираем, мы возвращаемся в этот океан, и мы знаем все или, может быть, ничего, кто может догадаться?»

«Иногда», — сказала Лорел Крестон, — «я думаю, что возмутительно, что мы здесь настолько невежественны и беспомощны, чтобы исправить наше невежество».

«Еще хуже», — улыбнулся Ланни, — «я уверен, что мы считаем, что так много знаем, когда знаем так мало».

Он отвел ее к своей машине и сказал: «Вам понравится поездка на автомобиле?» Кто откажется от поездки в прекрасный солнечный день с первым намеком на осень в воздухе? Он провёз ее через один из мостов Ист-Ривер и через авеню Бруклин, уставленную магазинами и переполненную движением. Вскоре авеню стала широким бульваром, ведущим в сельскую местность Лонг-Айленда.

Теперь они могли свободно говорить об ужасной вещи, которая шла за морем. Ланни считал её одним из великих событий истории, которая сейчас вершится. Но его спутница сказала: «Я не могу думать ни о чем, кроме убитых молодых людях, и детях и стариков похороненных или сожженных заживо».

«История — ужасная вещь, какой бы момент ее вы ни взяли», — ответил он. — «но некоторые моменты хуже других, и некоторые из них влияют лучше или хуже на длительные периоды времени. Поражение испанской Армады позволило нам иметь Шекспира и свободу совести, а также парламенты и конституции — все, что Англия означает для вас и меня. В этой битве будет решаться, будет ли дальше существовать Англия, или ее детей научат ходить гусиным шагом и хайлить Гитлера».

— Я знаю, мне нужно бороться с собой, чтобы это помнить. Как это происходит?

— Я читаю отчеты и наблюдаю, что дневные налёты становятся реже, а ночные налёты чаще. Это признание неудачи со стороны немцев. Они потеряли целых двести самолетов в один дневной рейд, и они не могут этого выдержать.

— Но ночные рейды могут уничтожить Лондон!

— Они намного менее эффективны, потому что невозможно выбрать цели. Совершенно бесполезно сбрасывать бомбы на Хампстед-Хит (лесопарк на северной возвышенной окраине Лондона, известен праздничными ярмарками с аттракционами) или в Темзу.

— Но в конечном счете…

— Это один из вопросов, которые нужно решить — будет ли конечный счёт. Британцы разработают методы защиты от любой формы атаки, если у них будет достаточно времени.

— Какая защита может быть против бомб, падающих из темноты?

— Все это очень секретно, и я могу только ловить намеки. Немецкие бомбардировщики вызывают пожары в стратегических местах днем, а затем используют их в качестве целей ночью. Британцы обманывают их, зажигая большие костры недалеко от города. Может вы заметили, что не так много слышите о прожекторах, потому что они выдают местоположение города. Мне говорят, что у англичан есть электронное устройство, которое определяет высоту самолетов в темноте, поэтому они могут поставить заграждения и поймать в них много врагов. Чем больше их придет, тем больше будет поражено. Я слышал намеки на то, что они разработали ночные истребители, которые используют те же электронные инструменты. Будьте уверены, все ученые на их стороне.

— О, Боже, разве мы никогда не увидим тот день, когда наука не будет работать на массовые разрушения?

Таков был разговор мужчин и женщин в эти дни. У мужчин по большей части были мысли о победе в жесткой борьбе. Но женщины думали о своих сыновьях и любимых или о других женщинах. Ланни заметил: «У меня была подруга, немецкая социалистка, которую убили нацисты. У нее была фраза: 'Это плохое время, чтобы родиться'»

В одной из многочисленных деревень они свернули к южному берегу. И увидев океан, Ланни остановил машину. Вдали был прекрасный каменистый пейзаж с зарослями деревьев, и среди них виднелась часть строения, достаточно большого, чтобы быть больницей или гостиницей. Ланни указал и сказал: «Я думал, что вас может развлечь зрелище того, где я жил долгое время, время от времени. Впервые я вижу это за несколько лет».

«Что это?» — спросила она, и он сказал ей: «Это называется Шор Эйкрс (Прибрежные гектары), а я бывало говорил, что это должно называться Прибрежными километрами». Здание было построено покойным Джоном Парамаунтом Барнсом, коммунальным королём Чикаго, о котором вы, возможно, слышали».

«Ой!» — сказала она с извинением. «Я не думала, что это частная резиденция».

«Она была моей», — улыбнулся он. — «Позже я забрал дворец в Париже, а затем виллу по соседству с замком в Англии. Затем Ирма забрала замок и графа, который владел им».

«Должно быть, это была странная жизнь», — ответила она. Была ли она немного потрясена, потому что он привез ее сюда и поднял эту тему? Дама из Балтимора, которая была строго воспитана, постоянно была шокирована событиями, с которыми она столкнулась в Нью-Йорке, не говоря уже о Берлине и Французской Ривьере. Однако она сказала себе, что сначала она писательница, а уже потом поборница этикета.

Ланни, который узнал о Балтиморе в детстве через старую миссис Салли Ли Сибли, мать Эмили Чэттерсворт, и мог читать ее мысли. Он сказал: «Это история, которая может быть ценна для вас как местный колорит. Это то, что публика съест с удовольствием».

Если бы она действительно была на работе, она бы сказала: «Расскажите мне сейчас же». Вместо этого она заметила: «Мне трудно представить, что вы были счастливы в этом очень экстравагантном мире».

— Я не был счастлив, но я всегда был покладистым человеком, и я позволил дамам руководить мною. Они говорили мне, что я самый счастливый человек на земле, и я пытался поверить, что это так. Только четыре года прошли с тех пор, как я прекратил, но, похоже, что прошёл век. У меня теперь есть другой босс — мужчина. Я должен делать то, что мне говорят, и у меня нет собственной жизни.

Она подумала, это то, зачем он привел ее сюда, чтобы рассказать ей? У тонких людей есть преимущество в том, что они способны распознавать тонкость, когда они с ней встречаются, но они находятся в невыгодном положении, поскольку иногда они подозревают тонкость там, где её нет, или где, во всяком случае, она не работает. Она не хотела казаться любопытной по этому поводу, поэтому она спросила: «Что стало с этим имением?»

— Оно было выставлено на продажу и куплено кем-то, чье имя я не потрудился запомнить. В нашей стране происходят удивительные вещи. Есть много людей, которые обладают громадными состояниями и о которых никто никогда не слышал. Они появляются в самых неожиданных местах. У них есть пять, десять, двадцать, может быть, пятьдесят миллионов долларов, никто не знает, как они их получили, и часто они не хотят об этом рассказывать. Они совершенно обыденно выглядят и так же ведут себя, похоже, имеют самую отдаленную идею о том, что делать со своим богатством, они просто реинвестируют свой доход и позволяют ему расти дальше. Я помню, что где-то слышал о паре с сомнительной репутацией из Калифорнии, забредшей в кабинет президента какого-то университета, Йельского, или, может быть, это был Чикагский. Они сказали, что у них есть деньги, и думают, что было бы неплохо создать университет, если бы они могли найти кого-нибудь, кто бы рассказал им, с чего начать. Человек был с железной дороги, как он сказал, и его имя было Леланд Стэнфорд. В итоге он выложил двадцать миллионов долларов.

Ланни снова поехал, отвернув от океана. Это был район роскошных особняков с бронзовыми воротами тонкой работы и высокими заборами с металлическими шипами, повернутыми наружу, или каменными стенами с битыми стеклом, зацементированным сверху. Иногда нельзя было увидеть дома с дороги. Но в одном случае увидеть было можно, и Ланни остановил машину и указал на сверх-элегантный особняк из коричневого камня с множеством фронтонов и чрезвычайно изысканными итальянскими садами. Он сказал: «Это был дом вашего очень дорогого друга».

«Вы, должно быть, шутите», — ответила она. — «У меня нет таких друзей».

«Это ваш подсознательный друг, Отто Кан», — усмехнулся он. — «Говорят, что это место стоило три миллиона, и было продано за четверть этой суммы».

«Должно быть, это разбило его сердце», — прокомментировала она, — «если он уже знает об этом!»

— Мы попробуем сеанс и скажем ему!

— Как странно думать об этом, Ланни! Предположим, он действительно существует и что он знает, что мы говорим о нем!

— Мы должны быть осторожны, потому что он был выдающимся человеком и привык к уважительному отношению. Он был обаятельным и вежливым, но он никогда не забывал, что был принцем крови, или я должен сказать, принцем кровных денег?

Они поехали дальше. Это был приятный способ провести день, и Ланни знал этот район наизусть, разъезжая здесь с Ирмой и ее чванливыми друзьями на ужины и танцы, теннис, гольф и вечеринки, гонки и яхтенные регаты. Это было местом отдыха и развлечений второго и третьего поколений спекулянтов с Уолл-стрита и магнатов универсальных магазинов, издателей газет, банкиров, помещиков, владельцев всякого крупного бизнеса, который обслуживал громадный мегаполис, или грабил его, смотря как на это глядеть. Ланни рассказывал смешные истории о событиях, которые он там видел, или о том, что слышал. Он не сомневался, что в течение нескольких месяцев он найдет атмосферу и мысленные образы спортивной компании Лонг-Айленда, изображенных в одном или нескольких журнальных рассказах. Он сказал ей, что публика всё это съест. Сумерки падали, когда они вернулись в громадный город. Мосты были освещены четырьмя линиями огней, а сам город был волшебным, феерическое зрелище можно сравнить только со звездами в небе. «Вы не представляете, как странно это выглядит после Лондона», — заметил он, — «после того, как нащупаешь свой путь в полной темноте, и зная, что рискуешь своей жизнью каждый раз, когда сходишь с тротуара».

«Мы можем увидеть то же самое здесь, пока эта война не закончится», — сказала Лорел; и в этом он согласился.

«История всегда очаровывала меня», — заявил философ любитель. — «Одна из причин заключается в том, что мы знаем все ответы, мы знаем вещи, которые были скрыты от людей того времени. Я часто думаю, как интересно было бы вернуть некоторых из них и позволить им увидеть, что произошло после них. Например, поставить партитуру Ein Heldenleben (Жизнь героя) Рихарда Штрауса перед Бетховеном и посмотреть на его выражение, пока он просмотрит её!»

«Или пусть он послушает один из наших свинговых оркестров», — предложила Лорел.

— Думаю, что он умрет снова.

Ланни привёз её к меблированным комнатам, не останавливаясь там, но позволив ей пройти за угол. Когда он начал объяснять, она сказала: «Вам не нужно ничего говорить. Я всё понимаю. Я никому не скажу, что встречала вас, и я не буду упоминать этот день. Я провела восхитительное время, и всякий раз, когда у вас будет снова свободноё время, только позвоните мне». Ни одна леди из Балтимора не могла сказать больше.

Он ушел, думая о ней, и это была старая история, только более того. Он тоже хорошо провел время и был бы рад повторить. Он задавался вопросом о ней, о том, что было у нее в голове, или в душе, или о том, что у женщин. Он хорошо их знал и сильно сомневался в том, что эта безмятежная и уравновешенная леди была полностью поглощена созданием миниатюрных шедевров художественной литературы. Он не верил, что она думала только о войне, и кто собирается ее выиграть. Или о своём собственном подсознании, о том, что это было и как это было, и о том, что станет с ним, когда ее видимая часть превратится в пыль. Она встретила подходящего мужчину, который ей нравился. И, конечно же, она думала о том, любит ли она его, или любит ли он её, и хочет ли она, чтобы он любил ее.

Природа сыграла трюк с мужчиной, сделав его дополнением к женщине, чтобы его мысли совпадали с её. Ланни Бэдд думал: Интересно, люблю ли я ее. Интересно, хочу ли я любить её. Интересно, хочет ли она, чтобы я любил ее. Он не хотел быть снисходительным в этом вопросе. Просто он был венцом творения и привык бродить по земле, где ему вздумается, собирать и выбирать.

Не могло быть никаких сомнений в том, что он получал удовольствие от её компании. Она была хорошим слушателем и ценила его интеллектуальные способности. Ее интересовали те же вещи, что и его самого, но до сих пор она никогда не признавала его авторитета. В то же время он немного боялся ее умственных способностей, раскрытых в ее работах. Может ли быть, что в душе она смотрела на него тем же сатирическим взглядом, которым глядела на постояльцев пансионата Баумгартнера в Берлине? И если она когда-нибудь захочет сделать из него то же самое, как ему это понравится?

В том главном городе Нацилэнда он спас ее от неприятностей, и во время этого процесса спасения она была напугана и смиренна. Он, зная ситуацию в стране, был хозяином, и она считалась с его авторитетом. Но мог ли он ожидать, что это будет продолжаться бесконечно. Такое отношение столь противоречило ее природе в матриархальной природе американского общества? Если бы он женился на ней, просто предположим, что она узнает его слабости, а также его достоинства, и однажды, рано или поздно, он возьмет номер Bluebook и найдет там рассказ о муже и жене, в котором узнает себя!

Ланни вспоминал, что Ницше говорил, что когда вы рассматриваете брак, возникает вопрос, будет ли вам интересен разговор с женщиной каждый день за завтраком всю оставшуюся жизнь. Ланни решил, что он знает ответ. Каждое утро он будет брать две газеты, и он будет читать одну, а Лорел — другую. Потом, возможно, они обменялись бы. Это сделало приятную домашнюю сцену, и воображение этого согрело его сердце, как чашка горячего кофе, которую он выпил. Но потом он подумал: «Предположим, они должны отличаться своими идеями о мировых делах, как это сделали Ганси и Бесс? Предположим, например, что она хотела прочитать Daily Worker, когда он читал New Leader? Предположим, она не переносила даже вида названия его газеты, маячившей перед ее глазами!»

Ответ на все давала Лизбет Холденхерст. Мысль об этой прекрасной девушке явилась как бальзам на его раненую душу. Она была мягкой подушкой, на которой его мысли всегда могли отдохнуть. Лизбет никогда не потревожит его никакой критикой. Она никогда не будет беспокоиться о том, что он читает, она не будет знать, куда ведет New Leader, или о том, над чем работает Daily Worker, ежедневно, включая воскресенья. Лизбет никогда не устанет от его разговора и никогда не перестанет думать о нем как о самом прекрасном человеке в мире.

Когда у Ланни возникали такие мысли, он говорил себе, что именно его низменная природа была искушена этой дочерью праздности и роскоши, этой принцессой паразитов. Он хотел, чтобы его тщеславию льстили, и чтобы его чувственность удовлетворяли. Но нет, это было только частью этого. Лизбет была доброй, и такой хорошей, какой ей хотелось быть. И, безусловно, молодость и красота не являются излишними в схеме вещей. Лизбет представляла собой чадолюбивый инстинкт, действующий внутри него, как он рассказал своему ученому я. Она будет идеальной матерью, и ее дети будут такими же красивыми, как она. Но разве природа не хотела мозгов также как и тела? Или было ли это, что природа ничего не знала о мозгах, и это человеку надо выбирать этот высший дар, хотя он был менее комфортным, менее безопасным и менее приятным за завтраком?

Робби Бэдд, обсуждая дочь Холденхерста, сказал откровенно и искренне: «Если ты спросишь меня, я бы схватил Лизбет и проанализировал всю ситуацию после этого». Это было то, что Робби сделал в случае с Мейбл Блэклесс, иначе Бьюти. И результатом его быстрого активного действия был Ланни Бэдд. Может быть, где-то в преддверии будущего был Ланни-младший, требующий прийти в мир? Если бы он пришёл через Лизбет, он был бы красив и искренен, а если бы он пришел через Лорел, он мог бы быть маленьким, но умным. Что бы выбрал Ланни? Эти биологические споры все время возвращали ему в голову слова старой английской песни: «Как счастлив с любою я бы был, Будь порознь они, а не вместе» [15]

«За работу!» — скомандовал суровым голосом долг. А ведь агенту президента хотелось больше всего взять Лорел Крестон на другую автомобильную прогулку и показать ей, скажем, прекрасный Беркшир, где холмы уже приобрели осенние оттенки. Или долину Гудзона, вдоль Палисадов и до того места, где сквайр Крум Элбоу содержал так называемый «летний Белый дом». Но нет, он должен был позвонить человеку, которого он ненавидел. Форрест Квадратт, называвший себя самым патриотичным американцем, был самым высокооплачиваемым пропагандистом Гитлера в Новом Свете. Все, что должен был сделать Ланни, это позвонить, и его пригласят в элегантную квартиру на Риверсайд-драйв, чтобы встретить там какого-нибудь нациста-юнкера или какого-нибудь богатого американца, который стремился спасти мир от большевизма.

В Ньюкасле Ланни ожидало письмо, говорившее: «Я очень хочу вас видеть, у меня есть что-то особенное для вас. Поэтому, когда он позвонил, бывший поэт воскликнул: «О, я так рад! Не могли бы вы подойти к обеду?».

Модный Ланни Бэдд, который остановился в Ритци-Уолдорф, мог позволить себе роскошь прогулки пешком. На самом деле было мало пользы иметь автомобиль в Нью-Йорке, особенно в переполненные часы к вечеру. На Пятой авеню машины ползли медленнее, чем быстрый пешеход. Состоятельные горожане забыли, как пользоваться своими ногами, но Ланни исходил береговые тропы Средиземного моря, переулки Англии и Тиргартен, и здесь, парк, который чудесным образом был представлен посреди острова Манхэттен. Он был крайне необходим для семи миллионов жителей, которые находились в процессе медленного удушения.

На этой скалистой почве когда-то были леса, а индейцы охотились на оленей и диких индюков с луками и стрелами. На этой великой реке малюсенький корабль Генри Гудзона отплыл, ища проход на Дальний Восток и в уверенности, что он там должен быть. Белые люди выменяли остров у индейцев за товары стоимостью двадцать четыре доллара, вырубили леса и взорвали скалы и покрыли двадцатикилометровый остров сотнями длинных узких каньонов со стенами из камня и гранита и полами из асфальта и бетона. Жители стали новой породой троглодитов, обитателей пещер, или, может быть, лучше сказать обитателей камер, их дети едва ли знали, как выглядят лошади и коровы, и, несомненно, никогда не видели оленя или дикую индейку, если только это было не в зоопарке в Бронкс-Парке. Буквально тысячи камер были собраны вместе, все пронумерованы так, чтобы можно найти ту, которую вы хотели, и каньоны были также пронумерованы по той же причине.

И камеры и каньоны были яркими как ночью, так и днем, и было увлекательно ходить и наблюдать разнообразие человеческих типов, которые искали убежища на этом маленьком острове. Там было больше евреев, чем в Иерусалиме, больше итальянцев, чем в Риме, больше греков, чем в Афинах, больше негров, чем во многих африканских странах.

Итак, Ланни прогуливался по Пятой авеню со её магазинами, демонстрирующими алмазные диадемы и двойные нитки жемчуга, крошечные флаконы духов, за которые вы могли бы заплатить сто долларов, шубы из соболя и синей лисицы и шиншиллы, которые могли бы выжать из вас многие тысячи. Здесь были все формы соблазнения, которыми могла бы соблазнить женщина, и элегантные лимузины, в которых их можно было умчать на рандеву. Роскошные магазины постепенно возникали на Пятой авеню, призывая миллионеров из дворцов и даже богов из их храмов. Автомобили выливали серые пары, вредные для легких, поэтому Ланни был рад, когда он вошел в широкие пространства Центрального парка, а оттуда к великолепным видам на Риверсайд-драйв и закат над Гудзоном.

У Ланни Бэдда было одно плохое качество для роли секретного агента. Он не верил в злых людей. Он видел много таких, но это не изменило его характера. Он уходил и думал о человеке, с которым разговаривал, пытаясь найти оправдания для него. И выяснить, какие конкретные обстоятельства, какие несчастные переживания, сделали его злым. Итак, что теперь с этим германо-американским казуистом с бледным, пастообразным лицом, с толстенными очками, мягким вкрадчивым голосом и кротким, даже оправдывающимся поведением. Что заставило его привязать себя к хвосту дикого нацистского воздушного змея? Желание денег? Но он был способным писателем и всегда смог бы заработать себе на жизнь. Досада, потому что он считал себя великим поэтом, а критики не обращали на него внимания, которого он требовал? Амбиция, стремление к власти? Если бы он решил, что Адольф Гитлер действительно собирается покорить мир, и что Форрест Квадратт может стать доктором Геббельсом для западного полушария, или гаулейтером Нью-Йорка, или тем и другим вместе?

В этом Ланни убедился. Этот не слишком крепкий и ни в коем случае привлекательный маленький человечек действительно верил в понятие расы господ и был уверен, что он принадлежит к высшему классу бытия. Говорят, что он был внебрачным внуком одного из кайзеров, и, возможно, это был источник его стремления к власти. Он был уроженцем Америки и неутомимо называл себя американцем и сторонником демократии, но это был чистый камуфляж и шаблонные фразы. Все его идеи и вкусы были как у аристократа, как и его привычки, насколько позволяли обстоятельства.

Главным мотивом его жизни, казалось Ланни, была ненависть к Британской империи. Английские аристократы считали себя правящей расой, и повсюду унижали и оскорбляли немцев. Сначала англичане добрались всюду и захватили лучшие части земли и думали, что владеют ими навсегда и по божественному праву. Повсюду они блокировали немцев и окружили их- die Einkreisung [16]- и неслыханным коварством они смогли обмануть Соединенные Штаты и вовлечь их в свои войны. Безжизненный цвет лица бывшего поэта вспыхнул, когда он рассказал о том, как его родная страна вмешалась и вырвала победу у Германии в Первой мировой войне, и теперь он с яростью трудился, чтобы не допустить этого во второй раз.

С этой целью он написал полки книг под разными псевдонимами. С этой целью он сочинял речи для конгрессменов и сенаторов, доставлял их и печатал в Конгрессе, а затем рассылал по всей стране, пользуясь бесплатной рассылкой Конгресса. С этой целью он собирал деньги у богатых немцев и ирландцев, у пацифистов, матерей и всех людей, которые хотели заставить Америку избежать войны. Он помогал организовать пикетирование Белого дома, осаду Конгресса и массовые митинги и парады по всей стране. Он был горячо ревностен во всем этом, но у него тоже был циничный юмор. И он рассказывал сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, инсайдеру, со смехом о слабостях людей, которых он обманул. Рядом с Британией у него была особая ненависть к Франклину Д. Рузвельту.

Ланни, слушая, подумал: Рузвельт слишком умен для него! У Рузвельта в сумке тоже есть трюки! По мнению бывшего поэта, президент вел страну прямо в войну и делал это путем серии обманов. Победа над ним на предстоящих выборах была второй по значению в немецком сознании после выигрыша войны Люфтваффе в небе над Лондоном. Он спросил мнение Ланни о шансах обоих этих конфликтов и с увлеченным вниманием слушал, что его гость увидел и узнал во Франции. Необыкновенная вещь, как человек смог присоединиться к немецкой армии и иметь несколько бесед с фюрером. И к тому же рассказывал об этом в непринужденной, обычной манере, как если бы это была самая обычная вещь, которую мог бы сделать любой, если бы был достаточно заинтересован в мировых делах!

На эту встречу прибыл еще один гость, бритоголовый пожилой джентльмен, представленный как Балдур Хайнш. Было сказано, что он является официальным лицом одной из немецких пароходных линий. Он, по мнению Квадратта, был достоин всякого доверия. И ему, должно быть, сказали то же самое о сыне президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Он говорил свободно, и, выпив вино и бренди, он заверил Ланни, что он высоко оценил его и чтобы он мог говорить с ним как надежный друг. Во-первых, он хотел знать, знает ли Ланни издателя Херста, и когда Ланни сказал Нет, он возразил: «Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что вы человек, который мог бы лучше всего повлиять на него».

«Что вы хотите, чтобы он сделал?» — осведомился фальшивый друг.

— Прежде всего, чтобы он осознал отчаянный характер этого кризиса и предпринял более решительные усилия, чтобы предотвратить его.

— Я читал его газеты, и мне кажется, что он делает все, что может сделать издатель, чтобы помочь нам.

— Но не как человек, герр Бэдд, у него такие большие ресурсы и такое огромное личное влияние. Если бы он захотел, он мог заставить всех других издателей печатать в поддержку нашей стороны дела. Я имею в виду, он мог бы стать создателем новостей. А он сидит в этом замке, который он построил в Калифорнии, и рассказывает о том, что он отправляет телеграммы, инструктируя своих редакторов о содержании первой страницы завтрашнего номера.

— Он совсем старик, не так ли?

— Ему семьдесят семь, но он родом из жесткой породы. У этих западных пионеров не должно быть слабаков. Могу я поговорить с вами строго конфиденциально, герр Бэдд?

— Всегда, конечно.

— Как вы думаете, у нас есть шанс победить Рузвельта?

— Я не знаю, герр Хайнш, моя работа за границей. Когда я возвращаюсь сюда, я могу только спрашивать мнение других людей.

— Что думает ваш отец?

— В настоящее время у нас с отцом нет хороших отношений, он делает военные самолеты и не думает ни о чем другом. Естественно, я нахожу это отвратительным, и я делаю свои визиты короткими. Ньюкасл принадлежит торговцам смерти и политикой не занимается.

— В этом и заключается политика! Она распространяется как лесной пожар — огонь жадности. Рузвельт убедил Конгресс проголосовать за военные приготовления в размере двенадцати миллиардов долларов, и каждый доллар является взяткой для любого бизнесмена, чтобы уменьшить его оппозицию нашему участию. Если мы займемся этим, это обойдется нам в сто миллиардов, двести, пятьсот, никто не может догадаться. Последняя война не будет исключением для сравнения.

— Я согласен с вами обо всем этом, это самое страшное.

— Вот почему мои мысли обращаются к Херсту. Он — самая сильная личность, которую мы имеем на нашей стороне. У него больше денег, чем у всех людей, которых я знаю, вместе взятых.

— Я считал, что у него серьезные финансовые трудности.

— Это ничего не значит для такого человека, как он. Возможно, он потерял десять миллионов, двадцать миллионов, но у него сотни миллионов, он владеет самой большой нью-йоркской недвижимостью, чем любой другой, его доход может финансировать десяток крестовых походов для спасения Америки.

— Я читал, что ему пришлось пожертвовать некоторыми своими газетами, и что он потерял контроль над всей организацией.

— Финансовый контроль, но не редакционный. Синдикат занимается коммерческой стороной дела, но он все равно получает свою долю, не обманывайте себя.

— Что именно вы считаете, он должен делать?

— Прежде всего, чтобы осознать чрезвычайную ситуацию, с которой мы сталкиваемся. Если Рузвельт будет переизбран, это означает, что мы вступаем в войну, это точно, если только мы не сделаем что-то революционное.

— Говорите откровенно, герр Хайнш, вы можете рассчитывать на меня.

— Мы, американцы, загипнотизированы идеей выборов. Мы думаем, что голоса все решают, голоса приходят от Бога. Но Гитлер и Муссолини показали нам, что правительства не являются неизменными и что толпе не нужно идти своим путем.

Длительный опыт научил агента президента никогда не удивляться. И, тем более, он не и не удивился. — «Вам было бы приятно узнать, сколько людей говорит об этой идее в раздевалках всех загородных клубов».

— Значит, вы это слышали?

— Конечно, я имел в виду спросить вас об этом. Их любимая формула: 'Кто-то должен его застрелить!'

— Я не имею в виду ничего такого экстремального. Убийство произведёт плохой эффект и может привести к реакции. Все, что необходимо, чтобы группа решительных людей увела его и удерживала бы в каком-то тихом месте, пока проблема не разрешится. Кто-то должен заявить: 'Вы все еще президент, мистер Рузвельт, но им не работаете какое-то время. Страной будут руководить люди в здравом уме, которые не намерены убивать своих сыновей в пользу Британской империи и большевистской России'. Эти люди — все американцы, герр Бэдд.

— Это действительно интересные новости, сэр, и если что-то в этом роде должно быть сделано, вы можете рассчитывать на мое сотрудничество. Вы не захотите называть своих друзей и, пожалуйста, обратите внимание, что я не спрашиваю об этом. Я понимаю, насколько конфиденциальным должен быть такой вопрос.

— Приятно это слышать от вас, герр Бэдд, такого отношения я ожидал от вас. Вопрос в следующем, не хотите ли вы пойти к Херсту и попытаться убедить его оказать нам реальную помощь, пока не стало слишком поздно? Убедите его, что вовлечены только богатые американцы.

— Но как я могу говорить с человеком по таким вопросам, герр Хайнш? Он не будет разговаривать открыто с незнакомцем.

— Вы не будете чужим человеком, я бы снабдил вас рекомендациями нескольких влиятельных человек, которые ручались бы за вас. Конечно, вам придется провести там немного времени и познакомиться со старым джентльменом. У вас есть всё необходимое для его обработки, потому что вы являетесь авторитетом в искусстве, и он является величайшим коллекционером в мире, а также вы друг Гитлера, а Херст встречал фюрера, и я знаю, как сильно он был впечатлен. Я уверен, что он не найдет чего-нибудь нового в идеях, которые вы ему представите.

Ланни сказал, что он не может дать сразу ответ по вопросу такого значения. Он пообещал подумать, и это обещание он сдержал. То, что определило его мысли, было непрекращающейся воздушной войной над Британскими островами. Любой человек мог выдержать только определённое количество прослушивания радио и чтения газет. Однажды было сбито семьдесят пять вражеских самолетов, а на следующий день было всего пятьдесят. В любом случае это мало что значило, потому что нельзя быть уверенным в правильности цифр, а к этому надо прибавить отсутствие знаний о количестве самолетов у обеих сторон и об их возможностях производства. Новости о том, что тот или иной район Лондона был поражен, тот или иной ориентир уничтожен, не могли ничего добавить к мукам вашего воображения и не помогли бы никому из несчастных выстоять в сырых и холодных подвалах и туннелях под землей.

Члены семьи Ланни умоляли его не возвращаться под эти бомбы. Что он мог там сделать? Когда он сам задал себе вопрос, он не смог найти ответа. Ади Шикльгрубер раскрыл все, что мог раскрыть. Он вторгнется в Британию, как только закончит приготовления. Британцы знали это и готовились к этому в меру своих способностей. Тем временем всему миру пришлось ждать. Воздушная война была частью подготовки Ади, и, пока она продолжалась, можно быть уверенным, что Der Tag будет не завтра. Пока это не будет решено, агенту президента делать за границей нечего.

Ланни подумал: «Я никогда не видел свою страну». Скоро будет его сороковой день рождения, а он никогда не бывал западнее Чикаго. Он подумал: «Если мы войдем в эту войну, путешествовать будет не так-то просто». Он обнаружил, что думает о Великих равнинах, Скалистых горах и, прежде всего, о Калифорнии, которая имеет преимущество перед остальным миром в использовании размещённой там киноиндустрии как своего отдела рекламы. Ланни мог перелететь туда за день и ночь, но это было не то, что его манило. Его мыслью было сесть в машину и ехать целую неделю. Междугородние автомобильные поездки были одним видом его отдыха с ранней зрелости. А теперь Гитлер и его война сделали их невозможными в Европе. Затем еще одна мысль, маленькая мысль, закравшаяся в его голову. Как приятно было бы, чтобы Лорел Крестон отправилась в такую поездку! О скольких вещах они могли бы поговорить, и как его оценка достопримечательностей будет усилена ее комментариями! Они совершили такой же тур по Германии, стараясь не попасться гестапо. Поездка по Центральной и Западной Германии, которая началась в Берлине с остановкой в Берхтесгадене, а затем через Австрию в Швейцарию. Поездка, которая, конечно, не будет забыта ни одним из них!

Он воображал, что позвонил ей и сказал: «Вы когда-нибудь видели свою страну, хотите ее увидеть?» Это был бы строго пристойная поездка, брата с сестрой, как и предыдущая, и он объяснил бы это ясно хорошо подобранными словами. Они будут останавливаться в разных гостиничных номерах, даже в разных отелях, если она так предпочла бы. Безусловно, ни один из ее друзей не поверил бы этому. Но не было причин, почему ее друзья должны знать об этом. Проект касался только их самих.

Воображение Ланни всегда было живым, и теперь по какой-то причине стало еще живее. Ему было интересно играть с этой темой и представлять её в различных вариациях, упражнение, знакомое всем музыкантам. Та же тема может быть серьезной или веселой, минорной или мажорной. Она может воспроизводиться различными инструментами и в разных темпах. Воображение Ланни решило отказаться от отдельных комнат или сделать их частью одного апартамента. Он представил себе, как он зовет Лорел Крестон и резко говорит: «Не хотите выйти за меня замуж и провести медовый месяц в Калифорнии?» У женщин всегда есть стандартный ответ на такие вопросы: «Это так внезапно!» Время от времени одна из них может оказаться оригинальной и сказать: «Ну, пришло время!»

Ланни понятия не имел, что ответит настоящая Лорел Крестон, но его музыкальная фантазия была в восторге от этой темы. Она сказала «Да» в разных режимах, и у них были самые приятные каникулы. Нью-Джерси лежит через реку и на пути в Калифорнию. Ланни слышал, что там можно жениться без каких-либо предварительных условий, и поэтому в его воображении они сделали это, и это было потрясающим опытом. Но затем начался старый круг проблем. Поездка подошла к концу, и они вернулись в Нью-Йорк, и что он собирается с ней делать? Куда он скроет ее, и как ей удастся публиковать свои сатирические рассказы, не привлекая внимания нацистских агентов? Как бывший муж Ирмы Барнс, Ланни все еще мог попасть в Гитлерлэнд, но, будучи мужем «Мэри Морроу», у него была бы прекрасная возможность исчезнуть в камере пыток и крематории.

На эту тему были и другие вариации. Одна в ритме Венского вальса, другая в ритме гарлемского свинга, или нового ритма ночного клуба, называемого буги-вуги. Там не нужно было останавливаться и охотиться за проповедником или мировым судьёй в Хобокене или Вихокене. Вы просто поспешили, «Забыли мир, и миром позабыты» [17]. Вы собрали свои розовые бутоны, пока могли, и не задумывались о завтрашнем дне. Скажем о том, что вы должны есть и что вы должны пить и что оденете. Вы знали, что по дороге вы найдете коктейли и шипящие отбивные, а для одежды в багажнике автомобиля были и розовые шелковые пижамы, или, может быть, черные с китайскими драконами в серебре или золоте. И они стоили денег!

Таково было настроение того времени, и вы просили того, что хотели. У светских жителей Нью-Йорка было слово для этого, «предложение», и женщина не должна была обижаться. Скорее наоборот, разве она могла бы что-нибудь сказать в этом не женском мире? Давным-давно во Франции Ланни было сделано «предложение» Айседорой Дункан, и он, возможно, согласился бы, только тогда он был влюблен в мадам де Брюин. Был ли он пуританским сейчас, и Лорел притворялась такой же самой, потому что она думала, что он хочет, чтобы она была такой?

Изыди, сатана! Ланни сказал себе, что эта женщина из Балтимора была человеком тонкой чувствительности, и что, если она чего-то хочет от него, это будет правдой и терпением. Это, увы, он не мог этого предложить, и он сказал себе, что ему должно быть стыдно думать о ней так, чтобы унизить и оскорбить ее. Предположим, что в одном из ее трансов бабушка Марджори Кеннан должна была рассказать ей об этом! И предположим, что Лорел должна была начать задаваться вопросом, было ли это послание продуктом подсознания Ланни или её собственного!

Бальдур Хайнш сказал: «Если вы к нему поедите, то вы должны увидеть произведения искусства Херста в универмагах и в его кладовых в Бронксе». Ланни решил, что в любом случае это был здравый совет, поэтому он вызвал своего друга и наставника по искусству Золтана Кертежи. Вместе они посетили два больших универмага, которые впервые за всю историю мира выделили целые этажи для экспонирования и продажи старых мастеров и музейных экспонатов.

В течение половины долгой жизни упрямый хозяин миллионов забавлялся тем, что собирал такие произведения со всей Европы. Он нанимал агентов, чтобы рыскать по континенту, и построил огромный средневековый дворец на Тихоокеанском побережье, чтобы хранить их там. Когда дворец и его различные пристроенные здания больше не могли их вместить, он построил сначала один, а затем еще один огромный склад в северо-восточной части Большого Нью-Йорка, известной, как Бронкс. Многие из этих сокровищ владелец Сан Симеона никогда не видел. Он купил их по телеграфу и был доволен, что они его собственность, и находятся в безопасности от огня и воров.

Наступила великая депрессия, затронувшая как распространение газет, так и газетную рекламу. Также печально известный Новый курс наложил огромные налоги на прибыль. Херсту пришлось закрыть некоторые из своих газет, продать другие и позволить опеке управлять остальными. Он потерял интерес к своим сокровищам искусства и решил превратить их в наличные деньги. У кого-то возникла яркая идея рекламы и маркетинга через универмаги. Поэтому здесь можно увидеть ряды картин, стоимостью от пятидесяти долларов до пятидесяти тысяч. И они быстро продавались. В другом магазине были представлены всевозможные предметы искусства, скульптуры, вазы, гобелены, доспехи и оружие. Венецианские кинжалы можно использовать для резки бумаги, а действовать огромными алебардами и боевыми топорами мог только спортсмен. Цена на каждый объект колебалась от девяноста восьми центов до девяти тысяч восьмисот долларов!

Люди Нью-Йорка знали все об Уильяме Рэндольфе Херсте, который когда-то баллотировался в мэры, а затем в губернаторы штата и пытался баллотироваться на пост президента, но к тому времени люди уже устали от него. Они думали, что было бы приятно владеть чем-то из его коллекции, и говорить об этом. Они купались в деньгах, потому что корабли, сталь, медь, масло и продукты питания, оплачивались наличными деньгами. Все вливалось в Британию или в океан по дороге. И вот теперь дядя Сэм заказал оружие на двенадцать миллиардов долларов! Почему бы не повеселиться и, кстати, не приобрести немного культуры? Можно сохранить ценник и доказать, сколько заплатили, и это было так же хорошо, как деньги в банке!

Хайнш добавил: «Если вы хотите увидеть кладовые, сообщите мне, там работают несколько наших самых активных работников». Ланни позвонил официальному лицу, и ему сказали: «Я позвоню и договорюсь. Представьте свою карточку и попросите мистера Хикенлупера». Поэтому Ланни подождал у двери склада, который занимал целый городской квартал. Через лючок, который, возможно, в своё время принадлежал бутлегерам, он показал свою визитную карточку, и появился толстый розовый немец из Йорквилля и пригласил его.

Нельзя было поверить в это, не увидев этого своими глазами. В этом месте находился офис с кабинетами, в которых было сто пятьдесят толстенных книг, состоящих из рассыпающихся листов, каталога этого склада. Десять или одиннадцать секретарей были необходимы, чтобы поддерживать их в актуальном состоянии. Там было перечислено двенадцать тысяч объектов, сказали Ланни, и это не звучало так грозно, пока не объяснили, что «объект» включает такие вещи, как «полная средневековая комната», и их было семьдесят. Другим «объектом» был целый монастырь из Испании. Можно было подумать, что это была шутка, но нет, вот он в четырнадцати тысячах ящиках, которые стоили семьдесят тысяч долларов только за упаковку. Монастырь был построен в 1141 году, и Херст купил его, не видев его. Он приказал его разобрать камень за камнем, каждый из которых пронумеровать и сложить в ящики. Здание могло быть установлено в любой части Америки, которая ощущала необходимость либо монастыря, либо туристической достопримечательности.

Многие предметы были одинаково фантастическими, а цифры ошеломляли. Гобеленов было на восемь миллионов долларов — по крайней мере, это было то, что за них заплатили. За один набор дилер Дювин получил сумму в 575 000 долларов США. Возможно, это были деньги, с которыми эта знаменитая личность смогла стать лордом и Первым бароном Миллбанком. Но не очень весело смотреть на свернутые гобелены, и одна упаковочная коробка выглядит очень похожей на другую, но Ланни позволил себя сопровождать с этажа на этаж. Если он собирался встретиться с хозяином Сан-Симеона, то это было тем, о чем можно было бы ему сообщить.

Позже он позвонил Хайншу, чтобы поблагодарить. «Я должен посетить клиентов на Среднем Западе», — объявил он, — «и, возможно, я решу продолжить работу в Калифорнии. С другой стороны, я считаю, что лучше не использовать рекомендации от ваших друзей, потому что это может показаться ему политическим призывом и насторожить старика. Я навещу ребят из кино и расскажу им об искусстве. Возможно, даже я смогу сделать для него какое-то дело. Найти ему богатых клиентов. Он будет гораздо более склонным доверять мне, если я смогу помочь ему получить миллионы долларов».

Он позвонил своему отцу и сказал: «Ты можешь одолжить мне автомобиль на три-четыре недели?» Ответ был: «Если мне будет нужна другая машина, я могу ее купить. Езжай и наслаждайся». Ланни понял мысль, стоящую за этими словами: «Что угодно, чтобы держать тебя подальше от бомб!»

Первый этап путешествия проходил через холмистую сельскую местность Пенсильвании. Леса, затем холмы, затем Аллеганские горы, их долины черные от угля, их лишённые леса склоны. Он приехал в великий стальной город Питтсбург. В его районе Сеуикли, который, как утверждается, был самым богатым районом в Соединенных Штатах, жили старые друзья Ланни Мерчинсоны, только что вернувшиеся из своего летнего лагеря в Адирондаке. Ланни продал им особенно прекрасную работу Гойи «Командор». У этого испанского гранда было двенадцать пулевых отверстий, полученные в недавней войне, но они были исправлены так искусно, что никто смог их найти, и это была любимая игра в гостиной угадать, где прошли пули. Несомненно, в реальной жизни этот джентльмен был надутым и скучным человеком, но со своим золотым шитьём и цепью испанского ордена Золотого руна он гляделся величественной фигурой на площадке парадной лестницы, и все новички с нетерпением ждали показать, где прошли пули.

Ланни не сказал ни слова об искусстве. Он рассказал о своем приключении с вермахтом в Дюнкерке и Париже, о древнем замке Лаваля и т. д. После того, как Гарри засыпал его вопросами о войне и чем это всё обернётся, он мог быть уверен, что Адела спросит: «Вы нашли что-нибудь, что меня заинтересовало бы?» Таким образом, получив приглашение, он откроет портфель с фотографиями и расскажет о каждой картине одной за другой, никогда не переусердствуя, но сохраняя осторожность. Адела сказала: «Я думаю, что это прекрасно!», а он будет противостоять: «Это немного старомодно, что французы называют vieux jeu». Жена, которая когда-то была секретарем и теперь была довольно богатой и достойной матроной, ответила: «Мы все старомодны в этом медвежьем углу». Он сказал ей: «Цена мне кажется несколько завышенной, я мог бы снизить ее, но это потребует времени». На это ответ был бы следующим: «Гарри делает так много денег, что ждать это просто позор».

Гарри унаследовал фабрику зеркального стекла, и каждую ночь в Лондоне его продукцию разбивали в мелкие дребезги, и поэтому он сказал, что до конца своих дней уверен в куске хлеба. Размер его талии увеличился на значительный процент с тех пор, как он пытался убежать с прекрасной матерью Ланни в начале Первой мировой войны. Он тоже подрос в бизнесе, но он никогда не пытался говорить с Ланни Бэддом высокомерно.

Если его жена хотела картину или что-то ещё, она могла бы это получить. Но Ланни возьмет сторону мужа и попытается сдержать пыл коллекционера любителя. На этот раз он рассказал о Херсте, приводя его в качестве ужасного примера. Но, несмотря на это, Адела заказала картину. Её выбор пал на Эухенио Лукаса Веласкеса, очень хорошего имитатора Гойи, и она сказала, что ей было бы интересно посмотреть, смогут ли ее друзья понять разницу.

Затем настало время Цинциннати, где разбогатела еще одна американская семья на этот раз за счёт скобяных товаров. Это были родственники Софи Тиммонс, их было так много, что правительство не получало целое состояние в виде налогов на прибыль. Компания собралась встретиться с Ланни Бэддом, и некоторые хотели поговорить о картинах, так как посещали Ривьеру и видели полдюжины французских мастеров на вилле Софи. Старики не хотели никаких «иностранных штучек» и догадывались, что те были в основном «чепухой». Но дамы нашли Ланни Бэдда восхитительным свежим ветром в их заросшем речном городке и хотели, чтобы он там остался и женился на их новой дочери, только окончившей школу.

Затем Детройт, где миссис Генри Форд и ее сын Эдсел собирали скромную коллекцию, и где сам Генри упорно противостоял усилиям своего правительства убедить его производить военные товары. Затем в небольшой городок Рюбенс, штат Индиана, дом Эзры Хэккебери, владельца и отставного производителя мыла Синяя птица. Эзре было восемьдесят, а его мылу было более шестидесяти, и оба по-прежнему были в силе. Он съездил на выставку Дэтаза в Кливленде и купил несколько картин, которые Марсель сделал на яхте Эзры Синяя птица, и теперь он хотел посмотреть фотографии других картин. Он все еще хотел пожертвовать их своей городской библиотеке, просто назло своим снохам, сказал он с усмешкой.

А затем Чикаго, который для Ланни означал старую миссис Фозерингэй, которая жила во дворце на Северном берегу и коллекционировала детей. Нарисованных, конечно. Каждый раз, когда Ланни посещал Европу, он привозил ей новую картину. Но на этот раз у него были полные руки и были сделаны только фотографии. Она называла их «моими милыми». Ей очень понравилась работа Хоппнера, и она только хотела убедиться, что у ребенка были розовые щеки. Когда Ланни смог заверить ее в этом, она выписала ему чек на двадцать семь тысяч долларов и доверила ему купить картину, когда он сможет, и отправить ее ей воздушной почтой, чтобы обезопасить её от подводных лодок.

С бизнесом было покончено, а всё остальное было развлечение. На запад по шоссе Линкольна. Время от времени шоссе делало резкий поворот, чтобы избежать чьего-то амбара, но большую часть времени оно шло прямо вперед, и за пределами городов можно было держать сто километров в час. Ланни начинал рано и ехал до темноты без остановок, кроме обеда и ужина. Тысяча километров в день было удобной нормой. Иллинойс, а затем Айова, где когда-то были прелестные прерии и бродили буйволы и индейцы. Теперь все было огорожено, и там были фермы с огромными красными амбарами, что было самым дешевым видом краски. Кукуруза была убрана, стебли брошены в огромные силосные ямы, и стада крупных свиней рыли землю на полях. Затем была Небраска, и дорога начала подниматься вверх медленно и неуклонно, и с каждым подъемом земля становилась суше, а фермы беднее. Раньше здесь были пастбища, но во время зернового бума последней войны они была распаханы, и поэтому они стали страной пыльных бурь, и проблема заключалась в том, чтобы не превратить эту землю в пустыню. Усилия в этом направлении были частью «зряшного труда» Нового курса, подвергавшегося бесконечным нападкам со стороны врагов Ф.Д.Р.

Нужно было видеть эту землю, чтобы осознать её необъятность. Проезжая мимо километр за километром её монотонные пейзажи, понимаешь, что она простирается на север и юг на многие сотни километров. Ланни включил радио в своей машине и узнал о продолжающейся воздушной войне за морем. И когда он останавливался на заправочных станциях поесть или провести ночь, он говорил с людьми и спрашивал, что они думают об этом мировом кризисе. Он обнаружил, что у всех мужчин и женщин была одна мысль, не допустить свою собственную страну, своих сыновей в эту мясорубку. В основном они были против Рузвельта, потому что подозревали, что он пытается их туда втянуть. Как ни странно, многие были и против Уилки, также потому, что он начал говорить все больше и больше как его соперник.

Вдруг далеко впереди и высоко показались Скалистые горы, покрытые снегом. Подъём, и вот Вайоминг, большие просторы, страна крупного рогатого скота. Дорога шла крошечной серой нитью, а рядом с ней были наклонённые хорошо сбитые заборы, не допускающие сползания снега на дорогу. Два с половиной километра — это высота, и воздух был хрустящим и бодрящим, но его было не так много, и если идти пешком, то лучше идти медленно. Затем шли, поднимаясь, горы с высокими вершинами и стенами каньона с обеих сторон и прозрачным зеленым потоком внизу. Снег повсюду. И лучше не останавливаться, чтобы не быть пойманным здесь бурей.

Затем вниз на широкое плодородное плато, где старый Бригам Янг огляделся вокруг и ударил свой посох в землю, сказав: «Строим здесь!» Это была страна Святых последних дней, основатели которой последовали за Ветхим Заветом и взяли много жен и пополнили землю. Это не понравилось другим американцам, читающим Библию, но, похоже, это сработало, если цель человечества заключалась в том, чтобы трудиться от рассвета до темноты и производить огромное количество фруктов, зерна и сахарной свеклы, меди и серебра, свинца и цинка. Казалось, что старый мормонский пророк предвидел автомобиль, потому что каждая улица его города была достаточно широкой для диагональной парковки. Его Храм, постройка которого началась почти сто лет назад, имел стены из гранита толщиной в два метра и был одним из чудес этого высокогорного мира.

У Ланни здесь не было клиентов. Он проехал и осмотрел всё вокруг, провел ночь, а утром тронулся дальше. Его дорога привела в южную Юту, к рушащимся горам, где были одни из самых красивых пейзажей в мире. Это дикая страна, большая часть которой недоступна. Каньоны, обрывы и пустыни с разбросанными повсюду валунами и блуждающими среди них старыми старателями, ведущими терпеливых осликов с поклажей. Но с дороги их не увидишь! Видишь огромные пространства, землю без конца, дорогу, обтекающую ее широкими кривыми, змею без головы или хвоста. Скалы были любого цвета, черного, белого или серого, красного, зеленого, желтого или пятнистого со всеми цветами. Они имели форму высоких вершин, памятников, скульптурных фигур, крепостей или рядов офисных зданий в городе. Не было двух одинаковых видов, и глаза водителя беспрестанно двигались с дороги к каким-то причудам природы, а затем снова возвращались к дороге.

Потом, согласно указателю, пошла Невада, но не было никакой разницы, которую мог наблюдать автомобилист. Бескрайние земли, красные холмы, с серыми горами в тусклой дымке и вьющаяся дорога. Время от времени можно увидеть длинноногую большую кукушку-подорожника, называемую дорожным бегуном из-за её привычки стараться опережать автомобили. Но с автомобилями это не срабатывало. Время от времени видишь грифа или орла в небе. Если остановиться, то можно познакомиться с ящерицами и гремучими змеями. Это была «страна малого дождя» Мэри Остин. Заправочные станции могут находиться на расстоянии до тридцати километров друг от друга, и надо быть уверенными, что ваш радиатор заполнен, так как всю воду выбрали, и ее цена была высокой. Проблема со средством передвижения была серьезной, здесь погибли многие переселенцы во времена крытых фургонов, и только лента из серого бетона была единственным знаком цивилизации.

Ланни пересек длинный мост через реку Колорадо и очутился в пустыне Калифорнии, недалеко от Долины Смерти. Там стояла жара, и ему посоветовали проехать её ночью. Он не видел ландшафта, но судил, что он должен быть ровным, прировным, так как дорога шла прямо, как большая туго натянутая стальная лента. Автомобильные огни сияли на ней далеко впереди и производили гипнотический эффект, но лучше не кивать, несясь со скоростью тридцать метров в секунду. Горячий, почти удушающий ветер дул на него и, казалось, сушил кровь в его жилах. Несомненно, он потел, но на нём не оставалось никаких следов влаги. Странная вещь въехать в маленький город Бейкер и увидеть широкие мощеные улицы, а также автозаправочные станции и другие места, пылающие светом, и осознать, что люди живут в этой жаре, и не только ночью, но и днем! Ланни, внимательный человек, не хотел отговаривать их и не хотел спрашивать, как они это выдерживают.

Он ехал, пока не очутился в апельсиновой стране. Он остановился в городе под названием Риверсайд, но в его реке не было воды. Он остановился в гостинице под названием Миссионерская, но миссионеров там тоже не было, только музей, полный Калифорнийских раритетов. Он хорошо выспался, а затем проехал километры апельсиновых и лимонных рощ с золотыми и желтыми плодами. У городов были живописные имена: греческая Помона, индийская Азуса, Монровия и Пасадена, которые появились из мечты какого-то риэлтора.

Так он прибыл в Голливуд, его цель на данный момент, и мечта всех поклонников кино от Китая до Перу. Город попал в расползающийся город Лос-Анджелес, большинство студий переехало в близлежащие долины, и у актеров были свои дома повсюду, кроме Голливуда. Так что это уже не географическое место, а просто торговая марка. Ландшафт и климат напомнили Ланни Лазурный берег. Но там он никогда не видел «супермаркетов» с фруктами и овощами со всего мира, ни «закусочных для автомобилистов», ни киосков с хот-догами и апельсиновыми соками, построенных в форме индейских вигвамов или эскимосских иглу или мест проживания белых кошек и других матушек Гусынь или других персонажей Уолта Диснея. Он обнаружил этот город таким, как и все калифорнийские города, с беспорядочной застройкой по чьему-то капризу, с половиной пустующих площадей, потому что люди держали их, ожидая роста цен на недвижимость.

Во время поездки Ланни думал о том, кого в этом регионе можно использовать в своих тайных целях. Рано или поздно «все значимые люди» добирались досюда, и многие из них остались. В течение своей жизни он встречал журналистов, писателей, музыкантов, актеров, сотни из них в доме своей матери, другие сотни, в то время, когда он и Ирма были завсегдатаями модных клубов в Нью-Йорке, а ещё другие, в то время, когда Ирма играла роль salonniere в Париже. Многих он забыл, и многие, без сомнения, забыли его. Но в его памяти всплыла пара Армбрастеров, у которых были кучи денег и которые развлекались по всему миру. Он столкнулся с ними в отеле Савой в Лондоне и снова в отеле Адлон в Берлине и в Алжире, когда они были в поездке на яхте. Ирма упомянула, что они поселились в Беверли-Хиллз, и Ланни догадался, что, где бы они ни были, они знали бы всех знаменитостей.

Он посмотрел их в толстой телефонной книге Лос-Анджелеса, и они там были. Он назвал номер, ему ответил серьезный английский голос. В светском обществе серьезным голосом разговаривает только дворецкий, поэтому Ланни сказал: «Мистер или миссис Армбрастер дома?» Ответ был: «Как вас представить, сэр?» Ланни ответил: «Скажите им, пожалуйста, что звонит мистер Ланни Бэдд».

Моментально послышалась Джини, уменьшительное для Евгении, бурлящая приветствиями. — «Ланни, как прекрасно, где ты?»

— Я нахожусь в Беверли-Уилшире.

— О, дорогой, как хорошо! У нас будут коктейли, ты не забежишь? В любое время от пяти до семи. И оставайся на ужин, посплетничаем.

Когда знаешь «правильных» людей, просто не бывает проблем, если не пить слишком много коктейлей или не заниматься любовью с женой своего хозяина. Ланни успел искупаться, побриться и взглянуть на дневную газету, чтобы увидеть, что Лондон все еще живёт. Его свежевыглаженная одежда была доставлена к его двери, а его машина, недавно вымытая и обслуженная, стояла у двери отеля. Портье рассказал ему, как добраться до Каньона Бенедикта. Там он нашел итальянскую виллу эпохи Возрождения из двадцати комнат, построенную на склоне горы, так что строения выше и ниже ее были на террасах и за стенами, предохраняющих их от сползания вниз. Это было точно так же, как было над Каннами, или в месте под названием «Калифорни» над Ниццей, где проживали герцог и герцогиня Виндзоры. Там был теннисный корт и бассейн, а из лоджии просматривалась вся Лос-Анджелесская равнина, синий Тихий океан и острова. Ночью это была огромная равнина, чаша, полная огней, непревзойденное зрелище.

Повсюду в современном мире богатые люди пытаются избежать скуки и готовы держать открытый дом для любого, кто может внести что-то новое. Если они очень богаты, они делают это в широких масштабах. Дорога, ведущая к их дому, будет заставлена двойным рядом автомобилей. Некоторые специализируются на знаменитостях и идут на любые неприятности, чтобы обеспечить их присутствие. Знаменитости также могут быть богаты, но им приходится работать за свои деньги, тогда как очень богатые могут заниматься гостеприимством. В награду их имена всегда находятся в светских колонках, и все знают, кто они. Мистер Армбрастер был пятидесятилетним и толстоватым, мягким и улыбающимся, как метрдотель в столовой «Палас отеля». Его жена энергичная блондинка была возраста Ланни, предположительно опасного для женщин. Она поцеловала его и назвала его «дорогой старина», и была так же рада видеть его, как если бы он был все еще мистером Ирма Барнс.

Все правильные дома теперь имеют личный бар, блестевший от хрома, или, может быть, от платины, кто может быть уверен? Комната будет выполнена в джазовых тонах, или увешана картинами в сюрреалистическом стиле. Могут быть фотографии, подписанные друзьями знаменитостями, или оригиналами эскизов больших центров политики и культуры. Гости стоят всюду, грызут крошечные колбаски и другие деликатесы на зубочистках, пьют напитки с именами торпед и адского огня и беседуют о цене, которую не более часа назад заплатили за права экранизации самого нового бестселлера, публикация которого запланирована на следующей неделе. Или, возможно, это будет семилетний контракт, который только что был предложен рассказчику, но он пока не решился. Или речь идёт о звезде, которой предложили сыграть роль Жанны д'Арк или президента Вильсона. Значит, вы поймёте, что находитесь в Голливуде.

Первым человеком, которому был представлен Ланни Бэдд, был Чарльз Лоутон, которого он ранее знал, как короля Генриха Восьмого. Второй был еще одним круглолицым и сияющим джентльменом по имени Чарльз Коберн, которого он видел в комедиях всегда, как отца миллионера, озадаченного безумным поведением своих детей. На экране эти персонажи были увеличены до божественных пропорций, и их голоса заполняли большие кинотеатры. Теперь встреча с ними в обычных размерах, рукопожатие с ними и обнаружение, что они сделаны из плоти и крови, было равнозначно посещению Таверны «Русалка» и знакомству с Уилом Шекспиром и Беном Джонсоном. Как обращаться к таким божественным существам? Какие слова восхищения и благоговения можно сказать, которые они не слышали от тысячи поклонников, жаждущих автографов?

Ланни мог сказать: «Я видел вас в Афинах и снова в городе Штубендорф в Верхней Силезии». Это было немного лучше. Он мог сказать Бетт Дейвис: «Вам может быть интересно узнать, что Гитлер показал мне Победить темноту в своем доме в Берхтесгадене». Её это заинтересовало, и она спросила, что сказал фюрер. Это то, чего хотел Ланни. Почти сразу он стал центром группы, задававшей ему вопросы. Люди в Голливуде считали необычайным встретить того, кто был в одной комнате с Гитлером, поскольку Ланни обнаружил, что он находится в одной комнате с Чарльзом Лоутоном и Бетт Дейвис. Что говорил Гитлер, что он ел, и как он вёл себя за столом? Был ли он действительно здоровым? А как насчет его любовной жизни? Прежде всего, сможет ли он разрушить Лондон?

В глубине обширной гостиной стояло большое мягкое кресло, которое имело определенное сходство с троном, и на нем сидела круглоликая полная леди, которая имела определенное сходство с королевой в кино. Она редко двигалась, но люди подходили к ней, кланялись и отдавали дань в виде новостей. Что они делали в этот день и что они собирались делать, что делали их друзья. Короче говоря, все слухи о студиях, которые они случайно подобрали. Кто теперь водит компанию, с кем, кто ждал ребенка, или развода, или собирается бежать от мужа к любовнику. Все они были ее друзьями, и все они называли ее Луэлла. И все, что она требовала взамен, заключалось в том, что они дадут ей — эксклюзив. Горе им, если они когда-нибудь утратят её доверие в этот важный момент!

Редко бывало, что кто-нибудь когда-либо пытался «затмить» эту королеву новостей, и она хмурилась, наблюдая такое явление. К хозяйке она обратилась с вопросом: «Кто этот парень, который так много говорит?»

Хозяйка была рада объяснить, потому что это может стоить абзаца, и в нем будут упомянуты Армбрастеры. — «Его зовут Ланни Бэдд. Он был мужем Ирмы Барнс, наследницы, которая была красоткой Бродвея десять или двенадцать лет назад».

«Я читала газеты», — холодно ответила Луэлла.

«Его отец Бэдд-Эрлинг Эйркрафт», — добавила собеседница, сначала сообщив самую важную информацию. — «А сын выдающийся искусствовед».

— Почему все внезапно захотели услышать об искусстве?

— Дело не в этом, Луэлла. Так получилось, что он личный друг Гитлера и недавно навещал его.

— Неужели это правда?

— Он знает Геринга, Гесса и всех ведущих нацистов. Он много лет был советником по искусству Геринга и был с ними в Париже, когда было подписано перемирие.

— Ну, Джини, что с тобой? Почему ты не познакомила его со мной?

— Я не знала, будет ли вам это интересно, Луэлла. Его картины не для экрана.

— Боже мой, я что говорю только на профессиональные темы? И кроме того, этот человек выглядит как актер кино, из него выйдет другой Рональд Колман. Кто-то должен вызвать его на пробы!

Хозяйке больше ничего не нужно было слышать. Она подошла и ворвалась в круг, прерывая описание Бергхофа. «Я хочу познакомить вас с кое-кем», — сказала она, и, конечно, это была команда. Ланни последовал за ней, а остальные тоже. Они, должно быть, были обеспокоены той неучтивостью, которую они проявляли к своей королеве новостей.» Луэлла Парсонс», — сказал Джини, — «это Ланни Бэдд».

Был один стул, помещенный так, чтобы только один человек мог сидеть рядом с троном. Ланни было приказано взять его, а остальные расположились в кругу, чтобы услышать, что будет сказано. Даже бар был забыт на какое-то время.

«Говорят, что вы друг Гитлера, мистер Бэдд». — голос звучал удивлением, как у ребенка — очаровательного маленького ребёнка лет десяти.

«Да», — покорно ответил Ланни. — «Мне была оказана такая честь».

— Скажите, он заводит американских друзей?

— Думаю, что нет, мисс Парсонс. Насколько я знаю, я его единственный американский друг.

«И как это произошло?» — Она не добавила — «мой мальчик», но именно так допрашивали Ланни жены послов и герцогини, когда он был мальчиком лет восьми или десяти.

Гость с уважением объяснил: «Случилось так, что когда я был молод, одним из моих друзей детства был Курт Мейснер, выросший, чтобы стать самым уважаемым композитором Германии. Другой мальчик в Замке Штубендорф стал одним из первых новообращенных фюрера и посещал его, когда он был в тюрьме. Фюрер никогда не забывает ни одного из этих старых последователей, и так случилось, что меня ввели в его круг».

— И скажите мне, что он в самом деле за человек?

Так Ланни разрешили приступить к его одной из учтивых лекций. Он поставил все, что у него было, на неё. Потому что знал, что в этот момент он был там, где хотел быть. Именно для газет Херста Луэлла Парсонс писала свою знаменитую колонку сплетен о киноиндустрии, и она была одним из близких друзей издателя и частым гостем в Сан Симеоне. Дело не в том, что судьба была особенно благосклонна для Ланни, просто он особенно тщательно продумал, где и как совершит свой голливудский дебют.

Он не рассказал, как он попал в немецкую армию в Дюнкерке и о своей доставке в штаб фюрера. Он знал, что это слишком похоже на голливудскую историю и дискредитирует все его остальные высказывания. То, что он рассказал, не отличалось оригинальностью. Овощные блюда фюрера с яйцом-пашот сверху. Запрещение курить в его доме. Время появления для приёма пищи не должно превышать двух минут после звучания гонга. Его привязанность к музыке Вагнера. Его настойчивость в том, чтобы все служанки и секретарши должны быть молодыми арийскими блондинками, настолько отличными от его самого. Его привязанность к своим старым мюнхенским компаньонам, таким как герр Канненберг, толстый маленький человечек, который был кельнером и стал теперь управляющим Ади и по вечерам играл ему на аккордеоне и пел Ach, du lieber Augustin и народные песни Долины Инн, где родился сын Алоиса Шикльгрубера. Он объяснил пропагандистскую технику Ади, брать большую ложь и беспрестанно повторять ее, пока все не поверили ей. Он рассказал историю о Stierwascher of Innthal, о крестьянах, которые хотели выиграть приз за самого белого быка, но у них не было белого быка, поэтому они взяли черного и целый месяц мыли его каждый день, а затем настаивали, что он стал белым, и поэтому они выиграли приз.

И так далее и далее. Это превысило обычное внимание, уделяемое одной теме, которой обычно придерживаются на коктейль приёмах. Существовали два человека, которые были на первой полосе почти каждый день, и которые были эксклюзивными — Иосиф Сталин и Адольф Гитлер. В Голливуде было мало людей, которые могли сказать, что они встречались с ними, и, вероятно, не было никого, кто мог сказать, что он встречался с Гитлером в течение последнего полугода. Ланни мог это сказать и доказать это, рассказав подробности о сценах в отеле Крийон, где Гитлер разместил свой штаб, и железнодорожном вагоне в Компьенском лесу, где было подписано перемирие. Как Ади танцевал джигу в честь своего триумфа. Слушать все это было не просто праздным любопытством со стороны гостей Джини. Одним из востребованных продуктов Голливуда стали антинацистские фильмы, а истории Ланни с интимными подробностями были полезны сценаристам, продюсерам, режиссерам, костюмерам, реквизиторам и дальше вниз по линии.

Вскоре он рассказывал о Каринхалле, который был назван в честь первой жены Геринга и был домом для его второй. Эмми Зоннеманн, будучи одной из королев сцены в Германии, была той, кого эта аудитория могла понять. Теперь у нее был ребенок. И это тоже стало обычаем Голливуда и предметом публичного возбуждения. Ланни рассказал, что происходит, когда отправляешься на охоту с этим тевтонским бароном разбойником в его домик в силезском лесу по имени Роминтен. Как стоишь на высоком помосте, пока на тебя гонят оленей, как прицеливаешься в того, у которого были лучшие рога, и стреляешь в него. А затем после обильного ужина надеваешь шубу и выходишь в лес при лунном свете, где олени лежат на снегу, и слушаешь, когда трубачи играют своего рода реквием по оленям, называемый Hallali. Конечно, Голливуд должен использовать это когда-нибудь! А также охоту на кабанов в лесах Оберзальцберга, но эти съёмки могут быть немного трудными.

Ланни подошел к вопросу о вкусах Рейхсмаршала в искусстве, который баловал джентльменов в великолепных костюмах и леди совсем без оных. В течение многих лет Ланни помогал ему избавляться от картин, которые не отвечали его вкусам, и приобретать других по его вкусу. Мимоходом, эксперт заметил: «Незадолго до войны Герман собирался купить в Лондоне комплект фламандских гобеленов шестнадцатого века у агентов мистера Херста в Лондоне. Он показывал мне их эскизы и рассказал мне историю о сэре Невиле Хендерсоне, который осматривал рисунки, все они были обнаженными дамами, представляющими различные добродетели, и британский посол отметил, что он не видел среди них Терпения. У Геринга очень острое чувство юмора, и когда оно к нему приходит, он забрасывает свою голову назад и хохочет».

В этот момент королева новостей вмешалась: «Мистер Бэдд, вы когда-нибудь встречались с мистером Херстом?»

«Никогда не имел такого удовольствия», — был ответ. — «Мы разминулись с ним в Париже пару лет назад».

— На него произвели большое впечатление как Геринг, так и Гитлер.

— Мне об этом говорили, и чувство было взаимным. Герман и Ади оба замечательные люди, а мистер Херст — тот человек, кто сможет их оценить.

— Я думаю, ему было бы интересно услышать ваш рассказ о них.

— Для меня большая честь встретиться с ним, мисс Парсонс, и особенно если у меня будет ваша рекомендация.

Это было все, что было сказано, но после того, как приём закончился, общительная Джини заметила: «Ты понравился Луэлле. И поверь мне, что это нелегко для любого, кто монополизирует разговор!» Хозяйка рассказала это с удовлетворением, потому что ее приём прошёл успешно, и она была уверена, что утром в газетах она получит толстый абзац. Охота за известностью похожа на игру на деньги в пинболл, которая идёт в аптеках и у букмекеров. Вкладываешь много денег, но редко выигрываешь.

В десять часов следующего утра, после того, как Ланни принял ванну, закончил завтракать и прочитал свежий номер Los Angeles Examiner, в его гостиничном номере раздался телефонный звонок. — «Мистер Ланни Бэдд? Это Луэлла Парсонс».

— Доброе утро, мисс Парсонс, я только что прочитал то, что вы написали обо мне в своей колонке.

— Я пишу то, что думаю. Если бы вы были болтуном, я так и сказала бы, или ничего не сказала бы.

— Спасибо, мисс Парсонс.

— Я только что поговорила с мистером Херстом, он был бы рад, если бы вы посетили его. Он приглашает вас сегодня на обед и провести уик-энд в Сан Симеоне.

— Но как я могу попасть туда к обеду?

— Вы летите. Его самолет покинет аэропорт Бербанка в одиннадцать тридцать. Там будут другие пассажиры, поэтому не опаздывайте.

— Я сделаю все возможное, можете быть уверены.

— Вам не нужна формальная одежда, место называется 'Ранчо'. Имейте в виду, что каждый вечер всех гостей ожидают в Большом зале, и все они, как ожидается, будут смотреть с шефом кинофильм. В комнатах гостей запрещено пить.

— Я не пью, мисс Парсонс, если только мой хозяин этого не ожидает.

— Мистер Херст тоже не пьет. Существует еще одно правило, которое обязательно для выполнения, в его присутствии никто никогда не упоминает о смерти.

— Я буду помнить об этих предостережениях.

— Если вы это сделаете, вы проведёте приятно время, а если вы понравитесь шефу, то сможете оставаться там, сколько пожелаете.

— Я очень благодарен за вашу доброту, мисс Парсонс.

— Вы можете подтвердить свою благодарность, предоставив мне любые сведения, подходящие для моей колонки. Все мои друзья делают это.

— Я буду по-настоящему рад быть причисленным к вашим друзьям.

Вот так это было. Ланни выполнил свою задачу через тридцать шесть часов после того, как его машина пересекла границы Золотого штата. Он поспешно оделся, упаковал свои сумки, оплатил счет за гостиницу и получил карту района Лос-Анджелес, где был указан маршрут до аэропорта. Ланни привык добираться до мест, и это не вызывало у него никаких проблем.

Он оставил на хранение свою машину в гараже рядом с аэропортом, и когда он вернулся в здание, он заметил, что прибыл лимузин, выполненный на заказ, в которых обычно разъезжают политические, промышленные или театральные владыки. С помощью ливрейного лакея из лимузина вышла маленькая леди с большим количеством тщательно завитых светлых волос. На ней было много макияжа и пудры, самых дорогих мехов и масса ювелирных украшений. Короче говоря, все атрибуты мирского величия. Ланни пришло в голову, что лицо леди ему знакомо, но он не хотел пялиться и пошёл к большому блестящему серебряному самолету.

Леди последовала за ним в сопровождении лакея с сумками, и Ланни понял, что он должен иметь честь путешествовать с этим видением прекрасного. Он понял, кто это должен быть. Актриса, которую хозяин Сан Симеона устроил в своём дворце что-то более двух десятилетий назад. Он привык говорить, что потратил шесть миллионов долларов, чтобы сделать ее звездой. Он создал концерн по производству фильмов и показывал ее в нескольких фильмах в год, и с появлением каждой картины газеты Херста, разбросанные от Бостона до Сиэтла и от Атланты до Лос-Анджелеса, взрывались похвалами. В прежние времена, когда Ланни якшался с газетчиками на международных конференциях, такая операция была темой для циничных шуток, а для молодого Розового казалось мерой социального распада его страны.

Ланни назвал свое имя пилоту самолета, у которого оно было в списке. Леди сказала: «Я Мэрион Дэвис», и гость ответил: «Я действительно удостоен чести, мисс Дэвис, я один из ваших горячих поклонников». Это было свидетельство социального распада Ланни, поскольку его истинное мнение заключалось в том, что она не могла играть и что ее усилия выглядели жалкими.

Рев самолета затруднял разговор, поэтому Ланни рассматривал пейзаж Калифорнии с высоты полёта орла. Во-первых, масса рушащихся гор, некоторые голые и скалистые, другие с растительностью, побуревшей в это время года. Затем долины с фермами и садами и серыми нитями, которые были дорогими. И всегда, слева, синий Тихий океан, с линией белого прибоя, где время от времени было видно судно большое или маленькое. Очень мало городов и рек, в основном, с высохшими руслами. Земля, её большие пространства были сохранены для выпаса богатыми владельцами, которые не хотели ни поселенцев, ни денег, так как им хотелось пространства и свежего воздуха. Только налог на землю мог бы их урезонить, но такого налога не могло быть, потому что они владели газетами и контролировали все политические машины.

Полёт занял около часа, что означало километров четыреста. Огромный участок незаселенной земли, а затем, недалеко от моря La Cuesta Encantada, очаровательный холм. И на нем расположилась группа замысловатых зданий, которая могла быть летним дворцом принца Астурии. Самолет спустился на частный аэропорт, и там ждал автомобиль, чтобы отвезти их в дома, и фургон для их багажа. «Вы знакомы с Калифорнией, мистер Бэдд?» — осведомилась леди. Её настоящее имя было Доурас, и она родилась в Бруклине, эти два факта упоминать не стоило.

Ланни ответил: «Это мой первый визит, и я удивлен». Это было правдивое заявление. «Я прожил большую часть своей жизни за границей», — продолжил он. У него была возможность пообщаться с этой grande dame серебряного экрана в течение нескольких минут, и он знал, что успех его предприятия может зависеть от впечатления, которое он на неё произведёт: «Поэтому я получил большинство своих знаний об Америке из ваших картин и других. Когда я вижу эти пейзажи, я думаю, что я нахожусь на месте, и когда я встречаюсь лицом к лицу с мисс Мэрион Дэвис, я думаю, что вернулся в Маленький Старый Нью-Йорк, или что я с Полли из Цирка, или с Блондинкой из варьете, или с Пегги в моем сердце».

«Боже мой! Да, вы действительно должны быть одним из моих поклонников!» — воскликнула актриса, которая в наши дни не снималась, потому что в ее возрасте за сорок она больше не могла играть роли юных, и никто не осмеливался предложить какие-либо другие.

«Должно быть, замечательно знать, что вы доставили так много удовольствия стольким миллионам людей, мисс Дэвис. Если меня не подводит моя память, я увидел Когда рыцарство было в цвету в крошечной деревне под названием Штубендорф в Верхней Силезии, а в жалком старом сарае, названном кинотеатром на юге Испании, я увидел Мисс Глори. Я никогда не забуду, как плакала публика». — Такие речи могли вести лишь коварные. И делали это с нежным чувством, зная, что таким путём они получат друга при дворе. Он знал, зачем он едет в Калифорнию, и он не смог не остановиться в библиотеке и не посмотреть в справочнике Кто есть кто, имя Уильяма Рэндольфа Херста и имя его ведущей подруги, со списком ее главных ролей.

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт проехал пять тысяч километров, и вот его место назначения, сказочный Сан Симеон, называемый «Ранчо». Это ранчо было всем ранчо ранчо и покрывало тысячу квадратных километров. А это означало, что из особняка можно ехать двадцать пять километров в любом направлении, кроме моря, и никогда не покинуть усадьбу. Можно ехать на лошади, как это делал «Уилли» все свое детство. Но эксцентрик мог выбрать зебру или ламу или жирафа, бизона или яка, слона или кенгуру или эму или казуара. Там были стада всех этих существ, а также какое-то количество ковбоев из Центральной Калифорнии, и если гость выразил желание прокатиться на одном из этих существ, ковбои, без сомнения, воспримут это как совершенно нормальную эксцентричность этих людей из Голливуда.

В клетках были также львы и тигры, пумы и леопарды, и если бы Ланни объявил себя укротителем диких зверей, хозяин, без сомнения, мог бы ему организовать такое развлечение. Но агент президента был укротителем более опасного вида дикого зверя. Того, кто убивал не ради еды, а для славы. Кто убивал не только людей, но целые нации и цивилизации. Его отвезли в Ла-Каса-дель-Соль (Дом солнца). Все замысловатые гостевые дома имели испанские имена, как и все остальное на ранчо. Его сопроводили в элегантный люкс с ванной, стены которой и пол и утопленная в полу ванна были из мрамора. Он взглянул на один из обширных шкафов и обнаружил в нем полную экипировку для всех. Одну сторона шкафа для мужчин, а другая для женщин. Пижамы, халаты, плавательные костюмы, костюмы для тенниса и гольфа, одежда для верховой езды, а также фрак, смокинг, вечернее платье. Формальная одежда была разрешена, хотя и была не обязательной. Ланни не стал узнавать, подходят ли они ему. Солнце светило, и было тепло, поэтому он надел свой собственный тропический костюм и, следуя рекомендациям, направился к Ла Каса-Гранде, что по-испански означало «большой дом». Это было огромное здание в стиле старых испанских католических миссий. Под ним, гость знал заранее, размещались огромные площади складских помещений, заполненные сокровищами искусства, такими как те, которые он осмотрел в Бронксе.

Сюда пришел хозяин этих сокровищ, создатель этой величественности из сказок тысячи и одной ночи. Он был высоким и крупным в комплекции, как и большинство мужчин из этих широких и открытых пространств. Но теперь его плечи обвисли, и появились признаки брюшка. У него было длинное лицо и особенно длинный нос. Его враги называли такое лицо конским и использовали его в карикатурах. Его странной особенностью были пара маленьких глаз, водянистых синих, настолько бледных, что они казались безжизненными. Никакого чувства в них не было вообще и очень мало в лице, или в дряблой, не реагирующей руке. Одинокий человек, человек, который никогда не увлекался. Теперь старик с мешками под глазами, провисающими щеками и обвисшей кожей под подбородком. Ланни подумал: человек недоволен, не доволен окружающими его людьми, не доволен своими воспоминаниями и без надежды ни на этот мир, ни на следующий.

Легко было составить себе представление о нем. Была ли причиной того количества людей вокруг него желанием избежать увидеть недостатки кого-то одного? Редко здесь было меньше пятидесяти гостей, рассказали Ланни, и в этот уик-энд он насчитал, что их было семьдесят пять. Он должен был познакомиться с каждым. Умелый мажордом организовал это. Были лица, знакомые по экрану, и другие, чьи имена говорили ему, что они были продюсерами и режиссерами картин. Он догадался, что они были друзьями Мэрион Дэвис, а не Херста, который погрузился в её мир, мир притворства, после того, как он так неудачно не сумел добиться успеха в мире политики и общественных дел. Он пытался помочь людям, так он, должно быть, говорил себе, но они отказались ему доверять. Здесь был новый мир, в котором легче жить. Мир, сделанный на заказ, и в котором богатство играло свою роль.

Важные люди с большими деньгами, люди киноиндустрии, как они себя называли, приходили сюда и сделали это место своим загородным клубом без взносов. Здесь были все удобства, которые можно было придумать. Мидас тратил пятнадцать миллионов долларов в год на поддержание этого места и предоставил его своим придворным и фаворитам. Был бар, который никогда не закрывался, и там можно получить все, что просили, если пить у всех на виду. Был огромный средневековый зал, где можно было играть в бильярд или пинг-понг, рядом тысячелетними церковными скамейками. Нелепо, но не более, чем другие особенности этого фантастического поместья. Можно было охотиться или ловить рыбу или играть в теннис на кортах с золотыми кварцевыми стенами. Можно было плавать в бассейне со свежей холодной водой или в другом с соленой водой, накачанной из океана и подогретой.

После коктейля владыка поместья взял за руку свою звезду первой величины и повёл своего рода великий оперный марш в столовую, которая была размером собора средней величины. Все должно было отличаться от того, что было. И столовая, по-видимому, была трапезной монахов. На длинном столе из массивного многовекового дерева не было скатерти. Бесценный старый фарфор и стеклянная посуда напоминали музей, напечатанные меню напоминали столовую отеля, а бумажные салфетки делали всё похожим на дешёвую буфетную стойку. Центр стола был отмечен длинной линией приправ и домашних солений и варений, все в их оригинальной упаковке. Всё домашнее, и хозяин очень гордился ими. Много путешествующий и видавший многое Ланни был удивлён окружением мисс Мэрион Дэвис во время трапезы. За ее спиной стоял ливрейный слуга, держащий вышитый шелковый поднос с туалетными принадлежностями, и по знаку подавал его для использования. Кресло рядом с ней было занято пожилой собакой, чье имя было Ганди, хотя пёс не был вегетарианцем. Каждая смена блюд сопровождалась серебряным подносом с кусочками отборного мяса, которые Ганди съедал с должной пристойностью.

К столовой была пристроена киноаппаратная. После еды на экране началась демонстрация фильма. Просмотр которого был обязательным для всех гостей, и Ланни задумался над этим. У него не было такого опыта обязательных посещений каких-либо мероприятий с тех пор, как он был учеником Академии Сент-Томаса в Коннектикуте и был обязан посещать часовню каждое утро. Было ли целью хозяина сделать искусство кино объектом поклонения? Было ли это средством поклонения милостивой леди, которая соизволила занять «Небесные апартаменты» в его дворце? (Миссис Уильям Рэндольф Херст жила в особняке в Нью-Йорке.) Возможно, случилось так, что в прошлые времена у какого-то гостя был ужасный вкус, и он пожелал прочитать вечернюю газету, пока шла демонстрация фильма с участием мисс Дэвис? Властелин этой усадьбы был человеком капризов и бешеного характера. Если его работник не понравится ему, он вышвырнет его без церемоний и больше никогда его не увидит. Ланни никогда не забывал историю, рассказанную ему одним из корреспондентов Херста за границей. Человека вызвали в дом хозяина в Нью-Йорке, и они говорили до полуночи. Хозяин, будучи голодным, отвел своего гостя в холодильник. Обнаружив, что он заперт, он не позволил себе остаться голодным, а снял красный противопожарный топор со стены и разнёс дверь.

Фильмом в эту субботнюю ночь была одна из тех комедий, которые стали известны как эксцентричные. Фильм еще не вышел на экраны, потому что, конечно, этот мастер бесконечной рекламы имел право на приоритет и никогда не рискнул бы показать своим гостям какое-нибудь старьё. Картина была сделана для публики, которая находила жизнь скучной и удручающей, и которая платила свои деньги только за то, чтобы как можно дальше отдалиться от реальности. Героиня этой истории была дочерью миллионера, который жил в доме с гостиной, похожей на железнодорожный вокзал, а герой был красивой мужской куклой, которая, как предполагается, была газетным репортером. Герой делал всё, чтобы сделать правдоподобной случайную встречу с дочерью миллионера. Молодая леди, одетая в каждой сцене в новый дорогой костюм, попыталась убежать от дорожного полицейского и оказалась в тюрьме под чужим именем. Репортер попытался вытащить ее, и в результате появилась серия абсурдных приключений, большинство из которых все киношные люди уже видели и сами создавали во многих предыдущих фильмах.

Короче говоря, это был стереотип, как и лица и жесты героя и героини. Репортер должен был быть бедным, но у его матери кухня была наполовину такая же, как и железнодорожная станция, и мать и сестры носили изящную одежду, а волосы уложены и не было ни одной неуместной детали, иначе сцена была бы вырезана. Ланни смотрел эпизоды, некоторые из которых Бродвей назвал бы фарсом, а о других отозвался бы с иронией. Люди там падали на спину или в пруд. Сцены закручивались в таком безумном темпе, как если бы продюсеры боялись, что, если они остановятся на мгновение, то у публики могло появиться время, чтобы понять, какую банальность им скармливали.

Ланни не мог сбежать. Он должен был это выдержать до конца. Но он не мог избежать мыслей о том, что видел. Он думал об этих мужчинах и женщинах, обо всех важных личностях и о какой-то ответственности. Каковы были их мысли, когда они смотрели это зрелище? По их собственному слову это была «чушь», и последнему человеку из них это должно быть ясно. Кто-то здесь поставил это, чтобы заработать деньги. Другие будут думать, сколько это принесёт? И размышляли, есть ли там что-нибудь, что можно извлечь оттуда, идеи, которые можно использовать, актеры, писатели, которых можно было бы нанять?

Ланни знал формулу, которая всё объясняла, это было «то, что хочет публика». Публика, по мнению киномагнатов, не имела ни сердца, ни совести, ни мозгов. Публика не хотела ничему учиться, она не хотела думать, она не хотела улучшать себя или видеть своих детей лучше себя. Публика просто хотела забавы на самом низком уровне. Она хотела увидеть, что жизнь стала смешной от гротескных неудач. Она хотела наслаждаться богатством, независимо от того, как оно было получено или как потрачено впустую. Прежде всего, она хотела увидеть, как подростки находят свою пару, целуются и готовятся жениться, как юноша встречает девушку! Предполагалось, что они будут счастливо жить после, хотя никогда не было показано, как это чудо будет достигнуто. А уровень разводов в Америке постоянно возрастал.

Эти правила выражали безграничный цинизм в отношении человеческой природы, и неверие превращалось в веру. Это было презрение, вызванное приступами жадности. Это была измена душе человека, возведенная в систему бизнеса, организованного, систематизированного и распространенного во всех уголках земли. Этот особый «лакомый кусок сыра», одна из тех фраз, которые Ланни узнал накануне вечером, предлагался миру, шатающемуся на краю пропасти. Пока шёл предварительный закрытый просмотр кинофильма, Лондонский мост мог быть взорван, а Британская империя обрушиться. Прежде чем закончится демонстрация фильма, сама Америка могла вступить в борьбу за свою жизнь. Но толпа все равно будет хохотать, когда «дама» получит шлепок по «попе».

Ланни подумал, что не случайно Херст искал убежища в этом экранном мире. Его личность и его жизнь были воплощением той же измены человеческой душе. Более полувека его газеты скармливали скандалы и убийства американской публике. Он устраивал психологические ловушки для их пенни и центов, и поскольку эти ловушки сработали, его презрение к жертвам было подтверждено. Так он накопил второе по величине состояние в Америке, и когда он получил его, то не знал, что с ним делать, кроме как построить эту карикатуру на дом, эту самую дорогостоящую свалку на земле. Вот она, и он приглашает сюда свору придворных и подхалимов и развлекает их, показывая им карикатуру на самих себя, на мир, пустой и ложный, как и сам Сан Симеон. Самый невероятный факт — так думал президентский агент — он заставил их взглянуть на это! Он сунул их нос в их же блевотину! Неужели он их так ненавидел?

Хозяину рассказали о его новом госте, и после показа фильма Ланни предложили посмотреть кое-что из специальных сокровищ в этом доме. Так Ланни узнал новую сторону этого странного человека. Он действительно любил красивые вещи. Но не тех, кто их производил. Во время пребывания в Сан Симеоне Ланни не встретил ни одного художника, и он видел очень мало предметов искусства, созданных ныне живущими людьми. То, что любил Херст, были вещами, которыми можно восхищаться, показывать и, прежде всего, обладать. Он открыл ключом специальный шкаф и достал редкую вазу из венецианского стекла. Это было что-то чудесное, густой зеленый цвет, переходящий в цвет облачного, полупрозрачного молока, и если держать вазу на свету, её цвета дрожали и переливались, как будто она была живая. «Когда у вас есть что-то подобное», — заметил владыка Сан Симеона, — «вы испытываете удовольствие, которое вы переживаете, вы думаете об этом как о друге».

«Конечно», — ответил эксперт, который знал кое-что о человеческой душе, а также о ценах на картины. — «И это никогда не станет чем-то другим. Его не подкупишь, оно не предает и не оклевещет, оно не пытается ничего извлечь из вас».

Была ли вспышка света в этих бледных пустых глазах, или это было просто отражением от блестящей поверхности вазы? «Я вижу, что вы понимаете смысл в искусстве, мистер Бэдд», — заметил хозяин.

Они бродили по залам этого частного музея, и Ланни не нуждался в предварительной подготовке. Он знал этих художников и их произведения, и мог рассказать интересные истории об обоих. Он мог бы дать точные технические комментарии. И, что самое важное, он знал их цены. Он привык разговаривать с людьми, которые жили деньгами и за деньги, и здесь был один из величайших денежных воротил в мире, человек, который скупал не просто все виды вещей, но и мужчин и женщин в самых разных целях. Когда он приехал в Нью-Йорк, полвека назад, чтобы проложить себе дорогу в столичную журналистику, он купил большую часть сотрудников Пулитцера. Он даже взял в аренду помещения в небоскрёбе Нью-Йорк-Уорлд-билдинг, где размещалось издательство Джозефа Пулитцера, чтобы сделать это со скоростью и удобством. Он купил редакторов, писателей, рекламистов и распространителей. Он просто предложил им оклады в два раза больше. И у него было такое же отношение к картинам. Когда он хотел, он получал её, независимо от цены, но цену запоминал!

Итак, теперь Ланни заметил: «Я нашел картину Гойи, похожую на эту, четыре года назад, когда бежал от войны в Испании, и я продал ее в Питтсбурге за двадцать пять тысяч долларов». Хозяин ответил: «Я купил эту за семнадцать тысяч, но это было давно». И затем Ланни: «Это прекрасный образец, теперь он может принести тридцать или сорок тысяч. Состоятельные люди обнаружили, что старые мастера — это форма разумных инвестиций и имеют то преимущество, что за них не нужно платить налоги».

Вскоре они предстали перед Каналетто, вид светлой и ясной Венеции. Ланни заметил: «Я недавно продал похожую картину для Германа Геринга».

Это была приманка, и ее заглотали мгновенно. — «Луэлла говорит, что вы хорошо знаете Геринга, а также Гитлера».

— Мне улыбнулась такая удача. Я знаю фюрера уже примерно тринадцать лет, а Германа в половину меньше.

«Они необыкновенные люди», — сказал хозяин. — «Я хотел бы поговорить с вами о них когда-нибудь, пока вы здесь».

«С удовольствием, мистер Херст». — Это было согласие.

В середине воскресного утра, когда гости вышли на свежий воздух, чтобы развлечься в поместье, или посидеть на веранде на солнце и почитать свежие выпуски Examiner, доставленные на самолете, издатель пригласил своего нового друга в кабинет, куда никто не мог зайти без приглашения. Там Ланни предоставил ему сокровища знаний о фашизме и нацизме, которые накопил за два десятилетия. Он рассказал, как он впервые увидел Муссолини, тогда ещё журналиста, в траттории в Сан-Ремо в яростном споре со своими бывшими красными коллегами. Как позже, в Каннах, он брал у него интервью во время международной конференции. Он рассказал о Замке Штубендорф, где он в детстве посетил Курта Мейснера, и о Генрихе Юнге, который стал одним из первых нацистов, и взял с собой Ланни в квартиру Ади в Берлине в те дни, когда у фюрера не было ни этого, ни какого либо другого титула.

«Я думал, что в то время я был чем-то вроде Розового», — сказал Ланни, — «и у Гитлера была такая же программа, как у вас, когда вы были молоды, мистер Херст. Он собирался положить конец процентному рабству, как он это называл, и разрушить тресты, и это звучало как передовицы Брисбена со всеми важными фразами заглавными буквами».

«Это было давно», — заметил издатель, возможно, из-за ностальгии. — «Мы все узнали, что тресты могут быть полезны при надлежащем регулировании».

— Конечно, но программа понравилась людям в Берлине и Мюнхене, как это было в Нью-Йорке и Чикаго. Это факт, который я указал своим друзьям в Англии и Франции, что нацисты пришли к власти, не как движение, чтобы подавить красных и сохранить крупные деловые предприятия, они пришли как радикальное движение, предлагая людям то, что те считали конструктивной программой. И она очень напоминала старую популистскую программу в этой стране.

«Вы правы», — сказал мистер Херст. — «Но проблема в том, что Рузвельт украл все наши идеи, и что мы можем сделать?»

— Конгрессмен Фиш задал тот же вопрос, когда я упомянул об этом, но я не мог ответить, потому что моя специальность — это живопись, а не искусство управлять государством. Все, что я могу сделать, это указать на факты, которые я наблюдал. В странах, где люди имеют право голоса, вы должны обещать им что-то желательное, иначе оппозиция превзойдет вас.

— Они повышают цену выше и выше, мистер Бэдд. Я уже давно говорил, что если повышение продолжится, то это приведет к разрушению нашей демократической системы.

— Возможно, вы правы. В Англии много людей, которые постоянно следят за требованиями профсоюзов, и которые с завистью смотрят на то, чего смог достичь Гитлер.

— Но даже он должен давать обещания, мистер Бэдд.

— Конечно, но он может отложить их выполнение, пока не будет достигнута победа. Тогда, по всей вероятности, он найдет возможность выполнить обещания. Немцы будут правящей расой, а все остальные на континенте будут работать на них, поэтому возможно немецким рабочим достанется большая доля продукта.

— Вы думаете, что он наверняка победит?

— Как можно думать иначе? У него больше нет противника, кроме Британии, и может ли Британия покорить Континент Европы? Рано или поздно у них кончатся ресурсы, и им придется пойти на компромисс, который им предлагает Гитлер. Я могу рассказать вам об этом, потому что я сам передавал сообщения от фюрера лорду Уикторпу, который только что ушел с поста в министерстве иностранных дел в знак протеста против упрямства Черчилля.

Естественно, издатель восемнадцати газет хотел знать все об этом поручении фюрера. Он хотел знать, какие предложения он делал, и какой шанс их изменить. Он хотел знать, какие условия были предложены французам, и какие секретные положения могут находиться в соглашении о перемирии с Францией. Он хотел услышать о борьбе между Лавалем и Петеном в правительстве Виши и о том, что из этого может выйти. Собирался ли Гитлер получить французский флот, и достаточно ли он силен, чтобы взять Гибралтар? Какова была фактическая сила итальянской армии, и сможет ли она прорваться в Египет и перекрыть Суэцкий канал? Чрезвычайно сложная война и увлекательная, когда смотреть на неё издалека и не бояться втянуть в неё свою страну!

Примерно через год после того, как нацисты пришли к власти Уильям Рэндольф Херст посетил Рим и Берлин. Он заключил сделку с нацистами, в соответствии с которой его Служба международных новостей должна была использовать исключительно официальные новости нацистов. Очень хорошая сделка с финансовой стороны. Издатель имел несколько конфиденциальных бесед с фюрером и рассказал Ланни, как сильно он был впечатлен пониманием этого человека международных дел. «Естественно, я сочувствую его внутренней программе», — объяснил он. — «Никто не может отрицать того, что он сделал для Германии, и что он был благословением для страны. Но я не мог продолжать его одобрять из-за того, что он сделал с евреями. Вы понимаете что, что на это были только деловые причины».

«Конечно», — ответил Ланни с улыбкой. — «Нью-Йорк, похоже, стал еврейским городом».

Шесть лет прошло с момента визита мистера Херста. И что эти годы сделали с фюрером, и с его Nummer Zwei и его Nummer Drei? Хозяин засыпал своего гостя вопросами, и гость откровенно отвечал, рассказывая много историй о домашней жизни фюрера, как в Берхтесгадене, так и в Берлине. Об охотничьем домике Геринга в Шорфхайде, который был собственностью прусского государства, но Геринг спокойно присвоил его и построил там дворец в духе Сан Симеона, хотя Ланни не хотел упоминать об этом. Он говорил об интересе Гесса к астрологам и медиумам, что не было секретом в отношении главы нацистской партии. Он рассказал о конфиденциальных беседах с этими людьми и объяснил, как они смогли принять американского искусствоведа в качестве друга и даже советника. Должен был быть кто-то, кто мог бы отправлять сообщения в другие страны и приносить ответы, а официальные лица часто были неудовлетворительными, потому что они ввязывались в фракционную борьбу и интриги дома.

«Геринг люто ненавидит Риббентропа, и так же Гесс», — объяснил Ланни, — «и все трое ненавидят Геббельса. Фюрер использует их всех и играет друг против друга, он никогда никому не доверяет, кроме, возможно, Гесса. А когда я приезжаю, он может с облегчением встретить кого-то, кто не тронут такой ревностью и подозрением. Он чувствует, что он знает меня из детства, из-за моей близости с Курт Мейснером и Генрихом Юнгом, двумя людьми, которые были его верными последователями с самого начала и ни разу не просили у него покровительства. Тогда и фюрер, и Геринг не раз предлагали мне деньги, и я отказался от них, и это их очень впечатлило».

— Они хотели, чтобы вы были на их службе?

— Да, но я объяснил им, что если я возьму на себя такие обязательства, я должен расстаться с моим чувством свободы, я должен буду беспокоиться о том, отработал ли я полученные деньги или нет, а они начнут думать, что я бездельник, и начнут предъявлять мне требования.

На длинном лице этого мультимиллионера появилась улыбка. — «Вы говорите мне это, чтобы я не сделал вам такое же предложение, мистер Бэдд?»

— Нет, мне не пришло в голову, что вы захотите это сделать.

— Вы, действительно, скромный человек. То, что вы мне говорили, имеет значение для того, кто с каждым днём стареет и склонен оставаться в своем собственном углу у камина. Информацию из первых рук нелегко найти, и я рад заплатить за неё и обещаю никогда не оказывать на вас никакого давления. Если бы вы время от времени приезжали ко мне и позволяли мне получать информацию, как я только что это сделал, то это стоило бы, скажем, пятьдесят тысяч долларов в год для меня. Или больше, если это вас устроит.

— Я всегда слышал, что вы необычайно щедры, мистер Херст. И теперь вы доказываете это, я был бы рад числиться среди ваших друзей, а время от времени навещать вас, но я предпочел бы делать это, как я делаю это для моих других друзей, из-за удовольствия, которое я получаю от того, чтобы могу быть им полезным. Моя профессия эксперта по искусству обеспечивает мои потребности, и я один из тех счастливчиков, чья работа удовольствие.

— Вы можете так много заработать?

— Мне не нужно так много, потому что меня принимают, куда бы я ни поехал, в дом моего отца в Коннектикуте, в дом моей матери на Ривьере, в дом моей бывшей жены в Англии. Это звучит странно, поэтому я должен объяснить, что лорд Уикторп женился на Ирме Барнс, и нам удалось остаться друзьями. У меня есть маленькая дочь, которая живет в замке Уикторп, и я езжу туда, чтобы проводить время с ней. Это место в ложе, из которой можно наблюдать дела Британской империи.

Человек с деньгами был обеспокоен таким отношением к своей собственной божественности, которая обусловлена деньгами. Вполне возможно, что с ним никогда не случалось ничего подобного. — «Вы не считаете необходимостью обеспечить свою старость?»

— Здесь тоже мне благоволила судьба. У моего отца немалые деньги, и, если я достигну старости, то у меня есть основания ожидать наследования какой-то доли от них.

Разговор пошёл совсем по-другому. В нём этому упрямому джентльмену пришлось разговаривать с одним из небольшой группы социально равных. — «Полагаю, я должен принять ваше решение, мистер Бэдд, но помните обо мне в своих путешествиях, и в любое время, когда у вас будет информация или советы, которые, по вашему мнению, мне будут полезны, отправьте мне их по телеграфу. А если вы позвольте мне узнать название вашего банка в этой стране, то я прослежу, чтобы стоимость была бы внесена на ваш счет».

— Как вы знаете, мистер Херст, британское правительство делает сообщения по телеграфу сомнительными в военное время. Но когда я нахожусь в этой стране, я могу телеграфировать вам, и иногда у меня могут быть предложения, которое могут для вас представлять интерес.

«Диктуйте их стенографисту и отправляйте их с оплатой получателем», — скомандовал властитель Сан Симеона. — «Не беспокойтесь о длине. С этого времени у вас есть карт-бланш».

Луэлла Парсонс сказала Ланни, что его могут пригласить оставаться до тех пор, пока он захочет, так и получилось. Он согласился, потому что ему было любопытно узнать больше об этом человеке огромной власти, которого он считал одним из основоположников американского фашизма. А также о гостях, которые то и дело посещали этот бесплатный загородный клуб. Они были правителями Калифорнии. Чиновники, судьи, руководители газет и редакторы, крупные бизнесмены. Но, прежде всего, колония высших кино-деятелей, хозяев сверх-рекламы.

Самый странный бизнес в мире, каким он казался сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Этот бизнес предоставлял сновидения всем народам земли. Возраст киноиндустрии был сравним с возрастом Ланни, и люди там росли вместе с ней и не находили её странной. Крупные бизнесмены киноиндустрии очень мало отличались от тех, кто поставлял одежду в Нью-Йорк и другие города. Там тоже нужно было знать моду. Элегантность была еще одним видом сна, и капризы публики могли вознести или потопить. Люди, которые производили и продавали развлечения, покупали услуги других мужчин и женщин, как это делали издатели газет. Они оценивали ценность этих людей и то, что можно было извлечь из их талантов.

Если человек написал роман бестселлер, то они могли бы нанять его писать для них за несколько тысяч долларов в неделю. Его посадили бы в комнате с пишущей машинкой и секретарем. Если бы им нечего было предложить ему в тот момент, они могли бы забыть его на шесть месяцев. Но они не видели причин, по которым он должен был возражать, пока получает свою зарплату. Его бестселлер, возможно, имел отношение, скажем, к страданиям арендаторов-издольщиков в Луизиане, но они могли бы заставить его работать над сценарием, связанным с тайной убийства на Гавайях. Можно услышать полдюжины анекдотов, подобных этому, в утренних разговорах в Сан Симеоне, но не надо смеяться. Достаточно вежливой улыбки.

К этому времени президентская кампания достигла своего апогея, и большая часть разговоров гостей была связана с этим вопросом. «Этот человек в Белом доме» пытался ухватить третий срок [20], и большинство лучших людей в киноиндустрии, как и лучшие люди во всех других отраслях, считали, что спасение страны зависит от отпора этой наглой амбициозности. Каждое утро приходил Examiner, а после обеда Herald-Express, газеты Херста, заполненные передовицами и колонками, с подтасованными новостями, все в бешеной попытке дискредитировать администрацию. Гости читали эти газеты и говорили в том же духе. Ланни не слышал никаких возражений. К нему подходили только два или три человека, которые мягко высказались, что дела в стране будут идти так же, будь то Уилки или Рузвельт. Но на них смотрели, как на людей с очень плохим вкусом, и Ланни держался подальше от них.

Каждый день в Сан Симеон авиапочтой прибывали номера восемнадцати газет Херста со всей Америки. Предположительно, один человек не мог их всех прочитать, но он мог проглядеть их парой глаз, имеющих полувековой опыт. Потом он будет диктовать телеграмму главному редактору каждой газеты, говоря, что там не так, и телеграммы были известны своим энергичным языком. Так было с 1887 года, когда Уилли Херст получил газету своего отца San Francisco Examiner, вскоре после того, как был изгнан из Гарвардского университета за то, что отправил каждому из своих профессоров элегантный pot de chambre (ночной горшок) с именем профессора написанного золотыми буквами внутри.

Время от времени этот взрослой плейбой уходил из компании своих гостей и садился в угол Большого зала, и, положив блокнот на ручку кресла, начинал писать свинцовым карандашом. Никто не мешал ему в такие моменты, поскольку они знали, что он пишет директиву, которая изменит политику его газет или, возможно, передовицу, которая изменит политику правительства Соединенных Штатов. Иногда эти передовицы будут подписаны именем их автора, и в этом случае они выйдут в двух столбцах большого размера. Или они могут быть опубликованы как обычные передовицы, но тогда во всех газетах в тот же день.

Передовицы были похожи на проповеди, и если знать автора, то можно хорошо написать текст за него. Уилли Херст ненавидел Британскую империю с тех пор, как он пустил свой первый фейерверк 4 июля. Он ненавидел Францию с 1930 года, когда его выдворили из этой страны после того, как привёз всех гостей Сан Симеона на экскурсию в Европу по своей прихоти. Он ненавидел красных и розовых, всех их разновидностей, с тех пор, как они обещали выполнить программу, которую защищал Уилли, когда он надеялся стать кандидатом народа. Он ненавидел Ф.Д.Р. за то, что тот преуспел там, где Уилли потерпел неудачу, и особенно за то, что тот ввёл подоходный налог, который заставил Уилли расстаться со своими художественными сокровищами и с финансовым управлением его сетью изданий. Ланни внимательно следил изо дня в день и был совершенно уверен, что он узнал, как появляются передовицы его хозяина. Для того, чтобы секретный агент не просто слушал, ему приходилось высказывать идеи и быть уверенными, что его идеи были теми, которые его слушатель хотел услышать. Впоследствии он морщился, когда обнаруживал, что эти идеи распространяются тиражом в пять миллионов экземпляров, иногда в тех же словах, которые использовал он. Эта новая команда Уилли-Ланни говорила американскому народу: «Если американцы хотят войны, они должны обязательно переизбрать мистера Рузвельта. Хотят они войну или нет, они обязательно её получат, избрав его».

И снова: «Конгресс в самый тяжелый час в истории республики перестает функционировать конституционно. Его не спрашивают, хочет ли он войны или мира. Народ, высшую силу нашей демократии, отстраняют от официальных дверей в Вашингтоне, за которыми нас продают и двигают к войне и экономическому рабству».

И опять же: «Своей пагубной системой политической щедрости и грабежей государственной казны и ее порочными призывами к классовому сознанию, которое неизбежно порождает классовую ненависть, Новый курс действительно потрудился, чтобы заставить Америку стать покорной толпе, но ни закон, ни демократия не могут выжить в стране, где правит толпа».

Пришёл день выборов, 5 ноября 1940 года, и в Сан Симеоне осталось мало гостей, потому что они считали своим долгом разъехаться по своим домам и отдать свои голоса против великого Американского Диктатора. Но после голосования они прибыли с полной загрузкой самолёта и на автомашинах, чтобы играть в теннис, кататься верхом и плавать, пока не придёт время включить радио в Большом зале и прослушать результаты выборов. Калифорния, отставая от Востока на три часа, получила ранние результаты выборов во второй половине дня. А к пяти часам они пошли потоком, а к ужину все кончилось, и все знали, что третий срок охватил страну. Уилки удалось получить только десять штатов. И он смог выиграть восемь по сравнению с тем, что удалось добиться республиканскому кандидату четыре года назад.

Ланни не мог вспомнить, когда он ещё видел такую большую коллекцию несчастных лиц. Разумеется, не с тех пор, когда он был в старом сером задымлённом здании на Даунинг-стрит, в доме британского министерства иностранных дел, ночью или, скорее, ранним утром, когда Гитлер начал свой поход на Польшу. Разговор в трапезной Сан Симеона шёл вполголоса, и продолжался не так долго. Ланни задавался вопросом, ломал ли Голливуд комедию, чтобы угодить хозяину, или они действительно стали верить в собственную пропаганду? Во всяком случае, это было похоже на похороны, и смех был бы шокирующим нарушением этикета.

Позже вечером в частном кабинете хозяина у агента президента состоялся серьезный разговор, для которого он пересёк континент. «Нами овладело горькое разочарование, мистер Херст», — начал гость, — «и прежде чем я уеду, я хотел бы узнать, что вы об этом думаете, и что я должен сказать моим друзьям за границей».

Мистер Херст думал, что страна была в страшном хаосе, но он ничего не мог с этим поделать. Американский народ заварил кашу и должен её и расхлёбывать. Они зажгли под собой жаркий огонь и теперь тушатся в собственном соку. Раздосадованный старик предсказывал серию бедствий, в которых попадание в войну было только началом. Будет накапливаться государственный долг, и единственный выход будет объявление национального банкротства. Промышленность страны перейдёт на военные рельсы, а также как и ее рабочая сила, и когда этот ужас закончится, какая бы сторона ни выиграла, эта проиграет. Будет такая безработица, которую никогда не видели в мире. Будут забастовки, беспорядки и восстания. Хуже всего, что в Кремле будет сидеть Красный Диктатор, весело хихикая. Он будет накапливать свою военную мощь, и в конце концов станет единственной силой, оставшейся в Европе. Ему даже не придется применять оружие, чтобы овладеть ею, его коммунистические агенты сделают это с помощью пропаганды. И страны банкроты попадают ему в корзину, как много спелых персиков. Ланни подождал, пока эта Книга «Плача Иеремии» не достигнет последней главы, а затем он сказал: «Я согласен с каждым словом, которое вы сказали, мистер Херст. Мой отец говорит то же самое со времени Мюнхена. Я думаю, что большее число наших ответственных бизнесменов осознают опасности, и есть некоторые из них, с которыми я беседовал, кто не склонен сидеть и подчиниться капризам судьбы».

— Но что они могут сделать?

— Мы, американцы, загипнотизировали себя идеей избирательного права, и это отличное удобство для наших оппонентов, у которых на их стороне есть толпа. Как вы хорошо знаете, что когда наступает такое фиаско, приходится платить владельцам собственности, потому что они единственные, у кого есть чем заплатить.

«Без сомнения, Бэдд». — Ланни поощрял отсутствие обращения «Мистер».

— Ну, Гитлер показал промышленникам Германии, что им не нужно было сдаваться и подчиняться тому, у кого пустые карманы, и, похоже, что некоторые люди, которых я знаю, имеют такое же элементарное право на самооборону.

— Вы считаете, что они предлагают сместить Рузвельта? Это означало бы гражданскую войну. Я не могу это принять!

— Это может означать войну меньшего масштаба, и она, конечно, обойдётся дешевле, чем та, куда нас толкают. Подумайте об этом, нас приглашают завоевать Континент Европы! Мы попали в положение, в котором мы обязаны сделать это, поскольку Германия не будет навсегда связана предательской подпольной войной, которую проводит Рузвельт. Кроме того, Япония не будет сидеть без дела, и мы обнаружим, что мы взяли на себя и завоевание Азии.

— Все это не подлежит сомнению, Бэдд. Но, Боже, у нас нет средств для свержения администрации!

— Есть те, кто думает, что мы сможем получить средства, и для них не так важно знать, каково ваше мнение. Властитель Сан Симеона не воскликнул: «Убирайся из моего дома, подлец!» Вместо этого он довольно грустно заметил: «Я старик, и такие приключения должны быть оставлены молодым душой».

— Слава юношей — сила их, а украшение стариков — седина [21], говорит притча. Вопрос в том, какой совет вы можете дать. Наверняка, что не первый раз вы слышите эту идею!

— Я естественно слышал много разговоров об этом. Но меня не информировали, что есть какая-то группа, планирующая действия.

— Если сегодняшние новости дня не заставят их действовать, тогда они могут также прекратить говорить. Рузвельт собирается принять это избрание, как полное одобрение, и будет продолжать свои действия ещё более безрассудно, чем когда-либо.

— В этом мы можем быть уверены, Бэдд.

— Если есть люди, которые хотят действовать, им нужна поддержка, как финансовая, так и моральная. Поймите, пожалуйста, я сам не буду касаться денег, но я мог бы связать их с вами, если вы позволите. Властелин Сан Симеона выглядел обеспокоенным. Так же он выглядел на фотографии, которую Ланни видел у него, когда его газеты обвиняли четырех сенаторов в том, что те брали взятки, а затем вызванному в следственный комитет, ему доказали, что документы по делу оказались подлогами. Уильям Рэндольф Херст заявил: «Это такой вопрос, в котором никто не может быть даже названным без тщательного обдумывания. Я должен попросить вас не упомянуть меня никому, не сообщив мне, кто это такой, и дать мне возможность дать согласие. Исключите меня из этого!»

— Это правильная просьба, мистер Херст, и я заверяю вас, что вы можете полностью полагаться на мою осторожность.

— Дело в том, что я не могу полагаться на чью-то осторожность. Вы должны согласиться с тем, чтобы не упомянуть меня в связи с этим вопросом. Это слишком серьезно.

— У вас есть моё слово, но позвольте мне еще раз вам напомнить, не расслабляйтесь в своем противостоянии Рузвельту и его военной политике.

— На это вы можете рассчитывать, мое слово. Газеты Херста будут стоять как скала посреди бушующего потока.

Так они покончили с этим делом. Уже на следующее утро Ланни обнаружил, что этот человек с большой предусмотрительностью подготовил заранее и отправил в свои газеты передовицу для публикации в том случае, если его долговременная словесная война с президентской диктатурой окажется безуспешной. Уже утром после выборов Los Angeles Examiner сделал заявление: «Газеты Херста никогда не ставили под сомнение право американского народа предоставить мистеру Рузвельту третий срок или любое количество сроков, которые он сможет искать, и они сочтут целесообразным предоставить».

Когда Ланни решил, что он достаточно усвоил идеи и цели Уильяма Рэндольфа Херста, он объявил о своем отъезде и выразил свою благодарность, а затем отправился в свою комнату в Каса-дель-Соль упаковать чемоданы. Он упаковал их необычным образом, положив несколько листков писчей бумаги поверх одежды в одном чемодане и укрепив их, чтобы один лист слегка смещался и был пойман крышкой, когда он будет закрыт, но не будет торчать. С его другими чемоданами он делал то же самое с хвостом одной из рубашек, сложенными не совсем правильно, и с одним краем, пойманным крышкой, но тоже не торчащим. Он не закрыл чемоданы, но оставил их в середине комнаты на полу, чтобы один из слуг унёс их.

Причиной этого был разговор, который был у Ланни с известным кинорежиссером, который был среди гостей. Ланни заметил, что все в его люке просматривается, даже туалетные принадлежности. И режиссер, ирландец с чувством юмора, ответил: «Не пытайтесь унести что-нибудь. Ваш багаж будет обыскан, прежде чем вы уедите». В связи с недоверчивостью Ланни режиссер предложил пари. И хотя Ланни пари не принял, он провёл тест, просто из праздного любопытства. Он рассудил, что кто-то, кто делает обыск, будет торопиться и не сможет заметить лист бумаги или хвоста рубашки под крышкой чемодана.

И так оно и оказалось. Когда гость был доставлен в аэропорт Бербанка, он принёс свои чемоданы в машину, которую оставлял на хранение, и там он осторожно открыл чемоданы один за другим. Разумеется, тот лист бумаги был внутри с другими листами, также рубашка была отброшена назад и больше не была зажата крышкой. Обе сумки открывались!

Ланни размышлял об этом эпизоде, тогда и позже, и понял, что есть что-то рассказать о человеке, который устроил бесплатный загородный клуб для голливудской элиты. Это была обычная практика, когда гости отеля уносили ложки в качестве сувениров, и, несомненно, властитель Сан Симеона понес много потерь. Ланни решил, что рад, что у него не было так много всего, что хотел весь остальной мир. «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут» [22]!

СНОВА НАЗАД в Голливуд. Ланни посетил еще несколько приёмов и развил знакомства, которые там завёл. Те, кого он встретил в Сан Симеоне, представляли собой правовое крыло киноиндустрии. Но там было и левое, меньшее по количеству, но погорластее. Правые называли себя американскими первопроходцами, а их оппоненты называли их фашистами. Левые называли себя либералами, а их противники называли их красными. Каждое крыло пыталось протащить кое-что из своей «идеологии» в те фильмы, с которыми им приходилось иметь дело, а затем с нетерпением ожидало, оправдались ли их ожидания. Что измерялось кассовыми сборами, голливудским эквивалентом голосования.

Конечно, президентский агент не мог позволить увидеть себя, распивающим коктейли с кем-либо из левых. Он проводил время в обществе Сесила де Милля и майора Руперта Хьюза, а также Виктора Маклаглена, который организовал кавалерийский отряд из чистейших патриотов с целью держать профсоюзы в узде. Ланни хотел знать, как эти солдаты кино снимали последнее поражение на избирательных участках, а также кто собирал деньги для людей, которые разбрасывали листовки с крыш офисных зданий в Лос-Анджелесе, призывая к революции нацистского стиля в этой сладкой стране свободы.

Но это была не та работа, которая была назначена агенту президента 103, поэтому через некоторое время он принял меры предосторожности и позвонил Бейкеру по междугороднему телефону. Ему сказали, что его шеф уезжает на неделю на каникулы в Карибском море. Ланни, замученный совестью, ответил: «Я приеду через шесть дней, возможно через пять», и упаковал свой багаж и выехал через час.

Он поехал южным маршрутом, частично, чтобы избежать снега в Скалистых горах, и отчасти для того, чтобы увидеть землю своих отцов. Он ехал обратно через апельсиновые рощи, но вместо того, чтобы повернуться на север, он продолжил движение на восток по финиковой стране мимо гор, называемых «Шоколад», выглядевших очень вкусно издалека, но на деле бывших жаркими и смертельно сухими. Он пересек реку Колорадо по другому длинному мосту, и там была Аризона, земля Апачей, давно прирученных и в основном ушедших. Здесь было больше массивов рушащихся гор, камней любого цвета, от размера гальки до размера города, и похожих на скульптуру любой формы. Дорога вилась по ущельям, карабкалась на высокие хребты и спускалась в широкие орошаемые долины и проходила через города, которые были пустыней всего лишь поколение назад.

Ланни взял на себя обязательство проехать пять тысяч километров за пять или шесть дней, поэтому ему приходилось постоянно быть за рулём, кроме еды или сна. Он чувствовал острую боль в затылке из-за напряжения головы при движении машины. Он преодолел это, как он это делал много раз. Пейзажи за окном не развлекали его, а когда он уставал, то получал устную картину современной истории. В любом месте он мог поймать какую-нибудь радиостанцию, которая предоставляла ему картину большой воздушной войны. Лондон все еще держался, а Королевские ВВС чудом продолжали сбивать больше, чем теряли. Немцы в Англии ещё не высадились.

К полуночи, выйдя из горного перевала на высокое плато, он увидел проблеск многих огней, как будто это была миниатюра Великого Белого Пути. Это был автомобильный лагерь, произведение автомобильного века в этом далеком западном штате. «Мотели», так называли некоторых из них, потому что люди здесь смело управлялись с языком, как с пейзажем. Ряд ярко раскрашенных кабинок был установлен рядом шоссе, расстояние между каждой кабинкой и следующей было крытым местом для автомобиля. Внутри кабинки была спальня с двумя односпальными кроватями, а иногда и диван для ребенка. А также ванная комната и мини-кухня. Все было очень аккуратно и опрятно, и вы заплатите два или три доллара и будете использовать это убежище до полудня следующего дня.

Утром вы найдете автозаправочную станцию, продуктовый магазин и стойку для еды, где можно получить апельсиновый сок или кофе, а также тосты и яйца. Ланни никогда не видел ничего подобного в отсталой Европе и даже в самодовольных восточных штатах. Он решил, что, когда ужас нацизма и фашизма будет изгнан из мира, он не хотел бы ничего лучше, чем провести год, проезжая по национальным дорогам Запада и посещая его национальные парки. Он выехал из этого «мотеля», размышляя над вопросом, кто будет ехать рядом с ним, Лизбет Холденхерст или Лорел Крестон? Молодежь или зрелость, красота или мозг, плодовитость или философствование?

Сейчас это был юг Нью-Мексико, такая же страна, а затем машина Ланни покатилась вниз с высоких хмурых гор в яркий и сияющий Эль-Пасо — «Проход на Север». На этой сухой земле всё должно было быть ярким, так как здесь не было ни туманов, ни пыли, кроме как во время штормов. Автомобиль мчался по широкой долине Рио-Гранде, прославленной в истории и в песнях. Горы были мрачными и суровыми, такими же были глинобитные дома мексиканцев. Серое бетонное шоссе имело коричневую полосу в центре. Такая гармония цветов порадовала бы Уистлера, и если бы он нарисовал ее, он назвал бы это «гармонией» или» аранжировкой» или чем-то вроде этого.

Какой-то недобрый человек сравнил Техас с адом. Но на самом деле Техас — это континент, и его можно сравнить с большинством разных мест. Холмы исчезли, и там были бесплодные сухие равнины, которые незнакомец мог ошибочно принять за возделанную сельскую местность, мескитовые деревья выглядели так же, как сады. Дорога шла прямо, километр за километром. Можно ехать весь день со скоростью сто километров в час, и все равно это был бы Техас. День был теплым, а ночью холодно, но у Ланни было пальто и плед. Проблема с шиной задержала его всего на полчаса, чтобы заменить колесо. Ему его сменили, когда он ел обед. Вечером третьего дня он въехал в город Даллас, где был еще один мотель в прекрасной роще деревьев.

На следующий день был Арканзас, а затем паром через «Отца всех вод» (Почтительное прозвище крупнейшей в Северной Америке реки Миссисипи). И он попал в Мемфис, откуда пришел «блюз», и в страну, о которой весь мир знает из книги о Гекльберри Финне. Затем пошли прекрасные долины рек и фермы Теннесси. Это было похоже на попадание в другой мир, где никогда не слышали о скалах и песке, где реки текут круглый год, а холмы и горы на их нижних склонах покрыты лиственными деревьями, а соснами выше. Путь Ланни лежал через Грейт-Смоки-Маунтинс, страну самогонщиков и крестьянских песен. На перевале была метель, и ему пришлось ехать осторожно. Он провел эту ночь в Северной Каролине, а утром позвонил Бейкеру и попросил назначить встречу вечером. Через три часа он позвонил из Линчбурга и получил назначение.

После этого ему не нужно было торопиться, но он мог любоваться «глушью» Виргинии и узнавать из надписей на обочинах дороги, что он проезжал поля битвы величайшей в истории гражданской войны. Когда он въехал в Вашингтон в обеденное время, он мог сказать, что он действительно видел свою страну. За пять с половиной дней он проехал из кино столицы в свою политическую столицу, и когда он вышел из машины, то почувствовал себя одеревенелым, и у него дрожали колени. Но горячая ванна и хороший ужин привели его в чувство, а затем он растянулся на кровати и прочитал газету. Лондон все еще держался, хотя более чем пятнадцать тысяч мирных жителей были убиты или ранены бомбами в течение предыдущего месяца. Корабли топили по несколько штук в день, а доки бомбили и жгли. Как долго Англия могла выдержать, было математической задачей со слишком многими неизвестными. Лорд Лотиан, посол Великобритании, прибыл в Вашингтон, сообщив, что его страна находится в плохом состоянии и будет рада любой помощи, которую мы могли бы дать.

Ланни знал этого упрямого джентльмена со времен мирной конференции в Париже, когда он был простым Филипом Керром секретарём Ллойд-Джорджа. Пару лет назад он побывал в Германии. Будучи ярым последователем движения «Сайентистская церковь», он верил даже Герману Вильгельму Герингу, приверженцу примирения с Британской империей на основе разрешения Германии разобраться с Центральной Европой. Ланни в замке Уикторп слушал его светлость, излагавшего это знакомое клише, и подумал о шведском дипломате, который посоветовал сыну узнать, как мало мудрости управляет миром [24].

Без четверти десять Ланни забрали на назначенном уличном углу и отправили в Белый дом обычным способом. Он поднялся по узкой боковой лестнице в знакомую комнату с высокими потолками, с большими диванами, мягкими стульями и камином у входа. Синие обои на стенах и картины в рамах старых китайских клиперов, которые любил шеф. Но было бы лучше не обращать на них внимания, в противном случае это могло заставить его начать рассказывать истории о своем деде, который был капитаном. «Боюсь, он был контрабандистом опиума», — сказал бы шеф с блеском в голубых глазах. Он так долго говорил бы, что от этого могло пострадать дело, с которым к нему приходили.

В старомодной кровати из красного дерева была знакомая фигура. В сине-белой полосатой пижаме, синем свитере с вырезом под горло и куча писем и отчетов. Та же знакомая улыбка и теплый звонкий голос. «Я не думал, что вы это сделаете, Ланни!» — воскликнул он. Ланни сказал: «Мне больше всего нравится поездка на автомобиле, и здесь я воспользовался своим шансом. Во Франции в настоящее время вы не увидите машину на дорогах, если она не управляется немцем. Все французские мужчины и женщины пересели на велосипеды».

Это тоже было ненужное замечание. Шеф тут же сказал: «В юности я катался на велосипеде по всем дорогам», и он начал рассказывать о маршрутах, пейзажах и различных приключениях. Ланни был как на иголках, потому что любезность требовала, чтобы он слушал, но он хотел обсудить так много важных государственных вопросов и не хотел красть время этого занятого человека. Он подумал: Бедный, он выглядит таким уставшим! Ф.Д.Р. застрял на своей убийственной работе в жаркое лето, а затем воевал со своими врагами в жестокой политической кампании.

Ланни впервые заметил это. И ответ был: «Это была хорошая схватка, и я наслаждался каждой минутой».

Посетитель рассказал, как он слушал результаты выборов в Сан Симеоне, и как хозяин и гости приняли поражение. «Этот старый крокодил!» — воскликнул Ф.Д.Р. — «С этим человеком когда-нибудь эта страна будет иметь дело!» Когда Ланни упомянул, что его багаж был обыскан, президенту было трудно в это поверить, и он воскликнул: «Вы мне не говорите!», А затем: «Не может быть!». Когда Ланни рассказал о своей проверке, он откинул голову и долго смеялся.

После этого они приступили к делу. «Что вы планируете делать?» — спросил великий человек, и Ланни ответил: «Я готов вернуться в Европу и сделать все возможное. Скажите мне, что вы хотите знать».

— Я думаю, что Британия собирается удержаться, и мы можем готовиться к долгой войне. Мои военные советники говорят мне, что Гитлер не может совершить высадку зимой, а к весне англичане будут слишком сильными в воздухе.

— Надеюсь, губернатор, но им потребуется вся помощь, которую мы можем им дать.

— Вы, без сомнения, читали, что я приказал разделить всю нашу военную продукцию, половину им и половину нам. Это всё, что Конгресс разрешил мне сейчас. Я разрешил Британии заключить контракт на двенадцать тысяч военных самолетов в этой стране. Вместе с предыдущими это составит более двадцати шести тысяч. И это должно очень понравиться вашему отцу.

— Понравится, губернатор, но вопрос станет очень скоро, как они будут платить за все это? Если вы оставите их на милость частных банков, их обдерут до последней нитки. И вы должны осознавать, что среди британского руководящего класса существует очень сильная группа, которая утверждает, что если Британия должна расстаться со своими иностранными владениями и стать страной-должником, они могут получить более легкие условия от Германии, чем от Америки.

— Не думайте, что мне об этом не говорили. Парни с большими деньгами одинаковы во всем мире, и они говорят на универсальном языке. Это задача, над которой я должен был работать во время этого круиза, найти каким образом можно помочь нашему союзнику, чтобы это не было прямым подарком, но в то же время дало им возможность дышать, в финансовом смысле. Мне хотелось взять вас с собой в круиз, но неизбежно это стало бы всем известно.

— О, конечно, это погубило бы меня.

— Я собираюсь рассказать нашим людям, что когда горит дом вашего соседа, вы одолжите ему свой шланг, чтобы сбить огонь, и вы не будете торговаться за то, что он собирается заплатить за использование шланга.

— Это достаточно хорошее сравнение, губернатор, но я боюсь, что кто-то может это понять буквально и указать, что если мы действительно добрый сосед, то не надо останавливаемся на том, чтобы только ссудить шланг, надо помочь бороться с огнем.

Шеф перекосил лицо. — «Бог знает, как я надеюсь, что этого не произойдет! Я не могу представить ничего, что могло бы убедить американский народ вступить в эту войну. Я бы разделил страну пополам, если бы это предложил».

Некоторое время они говорили о Франции. Ф.Д.Р. сказал, что его каждую ночь беспокоит страх, что Гитлер может овладеть французским флотом и использовать его, чтобы уничтожить британское влияние в Средиземном море. — «Мне говорят, что это весьма возможно, и очень опасно».

«Жалкий Муссолини», — как назвал его президент, не смог сидеть, пока его партнер захватывает территорию. У него чесались руки, и он отказался выполнять приказы Гитлера и отправился захватывать Грецию. Он думал, что эта маленькая страна беспомощна, и он бросил свою армию в горы. Но англичане прислали оружие, и греки использовали его, и теперь фашистская армия бежит. Кроме того, у Дуче была армия в Африке, и он собирался захватить Египет. Ф.Д.Р. предсказывал, что эта армия тоже будет разбита. Но если немцы смогут получить французский флот, то они смогли бы сломить британскую морскую мощь и взять как Суэцкий канал, так и Гибралтарский пролив.

Президент хотел всю информацию, касающуюся всех аспектов этого вопроса. Собирается ли Гитлер отправить армию через Испанию и напасть на Гибралтар? Какой исход борьбы Лаваля с Петеном и можно ли иметь дело с генералом Вейганом в Северной Африке? Ф.Д.Р. не сказал прямо: — «Я хочу проверить наших дипломатов в этой области». Он сказал: «За всеми надо следить», и Ланни ухмыльнулся и ответил: «Даже за наблюдателями!» Он задавался вопросом, есть ли у Бейкера кто-нибудь, кто следит за агентом президента 103.

Агент продолжал: «У меня есть контакт с подпольем во Франции Виши, человек, которого я знаю почти двадцать лет, и который проявил себя, сражаясь за Республиканскую Испанию. Он сказал мне, что отправится в Тулон, чтобы попытаться организовать сопротивление матросов флота и рабочих арсенала. Возможно, мы узнаем, что флот когда-нибудь выйдет и присоединится к нам. К сожалению, люди, которые работают на такой работе, всегда являются социалистами или коммунистами, и наши мальчики из Государственного департамента исходят ужасом при мысли о них».

— Хорошо, работайте сами, Ланни, и посмотрите, что сможете узнать. Как я уже говорил вам, если вам нужны деньги, их можно выделить из моих секретных фондов.

— Я не хочу никаких денег для себя. Губернатор, но может быть будет возможность использовать их для движения сопротивления, и если да, то я дам вам знать. Вам придется устроить для меня какой-то способ общения с вами без необходимости приезжать в Лондон или Париж, потому что в военное время это очень сложно.

— Я в состоянии это легко организовать. Я назначаю адмирала Леги в качестве моего личного представителя, чтобы иметь дело с Петеном. Леги — большой старый мальчик, один из офицеров, который привел линкор Орегон вокруг мыса Горн во время Испано-американской войны. Он мой близкий друг и католик, поэтому он будет знать, как разговаривать с маршалом.

— Он еще один из умиротворителей?

— Напротив, он придётся вам по душе, он думает, что рано или поздно мы обязательно вступим в войну, и считает, что лучше бы сразу. Он не будет играть вашу роль сочувствующего фашизму, и он стреляный воробей, который говорит, что думает, американцам. Я поручу ему при получении писем с надписью 'Захаров' отправлять их мне в нераспечатанном виде. Доброй охоты, Ланни!

Наступило время для агента президента раскланяться, и обычно он так и сделал бы. Но на его совести был еще один вопрос, и он сказал: «Могу ли я задержать вас на минутку или две, губернатор?»

— Конечно, вы никогда не злоупотребляли моим гостеприимством.

— Я никогда не буду этого делать. Я хочу спросить, кто-нибудь предупреждал ли вас, что некоторые из наших почти фашистов могут попытаться вас сместить.

— Ой, и вы туда же! Это у всех на языке, мне говорят.

— Но это действительно серьезно. Губернатор.

— Хорошо, расскажите мне, что вы слышали.

Гость рассказал о своем разговоре с Бальдуром Хайншем и о своей поездке в Калифорнию и о том, что делали и говорили ненавистники Рузвельта. Президент внимательно выслушал, а затем прокомментировал: «Что касается этого нацистского парня, у меня есть основания думать, что ФБР может вскоре его убрать. Что касается остальных, я скажу вам, что мне сообщили о полдюжине таких хунт в течение последних нескольких месяцев. Забавно отметить, что все они предлагают обойтись со мной мягко. Им кажется, что я сдамся без боя».

— Гитлер не стеснялся убить полдюжины ведущих государственных деятелей Европы, губернатор, и он еще не закончил.

— Я знаю это, но я защищён гораздо лучше, чем я рассказываю. Вот что пришло мне в голову, Ланни, вы когда-нибудь встречались с Джимом Стоцльманном?

— Я много слышал о нем, но не думаю, что мы встречались.

— Большую часть своей жизни он провёл в ваших частях света. Я говорил ему, что я его самый старый друг, я присутствовал при его крещении. Возможно, вам будет интересно встретиться с ним и услышать, что он может рассказать о наших самодельных мятежниках.

— Как мне с ним встретиться, Губернатор?

— Сначала вы должны его найти, он такой же попрыгунчик, даже больше, чем вы сами. Остальное будет легко, потому что он душевный парень и легко идёт на сближение. Не говорите, что вы для меня делаете, и не спрашивайте, что делает он, вы понимаете, об этом не говорят.

— Конечно, нет.

— Поговорите об общих знакомых, которых у вас должно быть сотня. Он знает всех.

— Но как насчет того, что я предположительно являюсь почти фашистом?

— Он такой человек, который достоин вашего доверия. Попросите его никому не называть ваше имя, и вы найдете его идеи и информацию полезными. Шеф задумался, затем добавил: «Я дам вам карточку. Вытащите одну из моего ящика стола». Когда Ланни подчинился, другой нацарапал карандашом: «Совершенно секретно, Ф.Д.Р.» и сказал: «Покажите ему это, а затем уничтожьте её в его присутствии, чтобы вы оба знали, что это не пойдет дальше, после этого вы станете друзьями на всю жизнь».

«Звучит потрясающе», — заметил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. — «В мире насчитывается одиннадцать человек, которые знают, что я не сторонник фашизма. Стоцльманн сделает их дюжиной».

«Берегите себя», — сказал Большой Босс. И затем, с беспокойством: «Вы планируете снова отправиться в Германию?»

«Я не уверен», — ответил он. — «Это зависит от того, как будут развиваться события, и могу ли я получить приглашение от одного из главных дьяволов. Я не буду рисковать, потому что хочу остаться в живых и увидеть, как вы выиграете этот бой».

Начало декабря, и яхта Ориоля сбежала в южные воды, защищая своего владельца от инфекции горла и легких, или, так он считал. Ланни позвонил и узнал, что Лизбет осталась в Балтиморе на вторую зиму. Означает ли это, что она хотела угодить своей матери и забыть о неблагодарном Ланни Бэдде? Или может быть, она осталась, потому что знала, что он в стране, и надеялась, что он приедет снова и передумает? Ланни предпочел бы не заезжать, но это было его долгом перед Робби. Было бы невежливо, проехать через город, не заехав. Холденхерсты могли бы не узнать об этом, но не Робби!

Ланни поехал и провел день и ночь в Гринбриаре и рассказал о своих приключениях в Калифорнии, в том числе о чудесах Сан Симеона. Он знал, что это сделало его более привлекательным для девушки, которая не могла представить себе ничего более захватывающего, чем быть взятой в такую поездку, и встретить этих божественных деятелей экрана, а также издателя Baltimore American. Для Ланни было второй натурой делать приятное людям. И что это за визит, если бы он не намеревался это сделать?

Он увидел, что Лизбет таяла от его слов, и он видел свет любви в ее глазах. Она была воспитана в гордости и думала, что она важна. Но она была готова смириться перед ним и на всю свою жизнь. Началась эта старая борьба внутри него. Поэт свидетельствовал, что жар любви уже горит В душе, вкусившей сожаленья [25]; и, хотя это неудовлетворительная основа для брака, это одна из приманок, которые природа использует в своей ловушке. Семья оставила пару демонстративно в одиночку, и, должно быть, их очень возмутило, когда они услышали, как он играет на фортепьяно для Лизбет. До сих пор не изобретено техники игры на фортепьяно, при которой человек может играть классическую музыку, и в то же время держать свои две руки в тех местах, где девушка хочет, чтобы они были.

Ланни продолжал мысленно говорить: «Она действительно восхищается Херстом, она восхищается всеми людьми, которых я презираю! Это безумие». Но в то же время его кровь продолжала говорить, что было бы приятно обнять Лизбет. И что действительно было очень жестоко этого не делать. Мятежная кровь продолжала вопрошать: «Ты чего, дьявол?» И у Ланни не было убедительного ответа. У дам была вечеринка, и Лизбет хотела, чтобы он остался и танцевал с ней. На его взгляд пришли слова какого-то старого английского драматурга: «Время танцев для меня закончилось». Но он не сказал этих слов девушке. Он сказал ей, что у него неотложные дела для отца, и они так же неотложны для дел ее отца.

На следующее утро он сел в свою машину и направился на север в холодный ветер, который становился всё холоднее. По дороге он сказал себе, что больше никогда не вернется в Долину Грин Спринг. И каждый раз, всегда его циничная кровь говорила: «Ха, Ха!» В Нью-Йорке он позвонил в Ньюкасл, чтобы доложиться и убедиться, что машина там не нужна. Тактичный отец не преминул спросить: «Ты был у Холденхерстов?» И добавил, что до выхода в плавание Реверди забрал еще один большой пакет акций Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Поэтому Ланни знал, что и Долина Грин Спринг, и Ньюкасл объединились против него!

Начался очередной поединок в сердце, или в голове, или в душе, или в том, что находилось внутри агента президента. У него были обязанности. Но все они были ничем перед его желанием рассказать Лорел Крестон о своих недавних приключениях. Она была человеком, который действительно должен был их услышать и переложить их в маленькие язвительные скетчи. Не Сан Симеон. Нет, Ланни решил, что он должен взять у неё обещание не писать о нём. Но голливудские каскадеры и всадники полынных прерий, организованные в кавалерийский отряд для вытеснения евреев из Бойл-Хейтса [26] — это было бы настоящим материалом для тонкой насмешки Мэри Морроу.

Ланни позвонил по телефону и пригласил ее на обед в другом малоизвестном кафе, а затем на автомобильную прогулку. Он завернул её в плед и увёз ее на восточную сторону Гудзона, осматривать отвесные скалы его берегов. Он описал два свои гораздо более длинные путешествия, от которых он получил массу впечатлений, но не упомянул, кого он взял в спутницы в своём воображении, с или без церковного благословения. Он рассказал о различных голливудских вечеринках. О Луэлле Парсонс, пытающейся быть одновременно царственной и женственной. О майоре Хьюзе, частично глухом и совершенно безжалостном, разъяренном против красных и в равной степени против параномальных исследователей. Он отрицал Ланни реальность даже гипнотизма, и сказал несколько грубо, что все это чистое мошенничество. Также на вечеринке был Сесил де Милль, которому удалось совместить роли голливудской секс-звезды с ранними христианскими мучениками и Десятью заповедями.

Лорел была в восторге, как он и предвидел. «Не возражаете, если я сделаю заметки?» — спросила она, и Ланни сказал: «Конечно, нет». Так она совмещала удовольствие с бизнесом, что ее сопровождающий делал с тех пор, как он заработал свою первую тысячу долларов в качестве секретаря-переводчика одного из американских советников на мирной конференции 1919 года.

Они ехали и ехали, что значило еще несколько километров для человека, который только что проехал пять тысяч километров меньше, чем за неделю? Они проехали через город Поукипзи и в настоящее время были на широкой асфальтированной дороге, обсаженной старыми деревьями, теперь лишенных листьев. «Вы въезжаете в Крум Элбоу», — сказал Ланни, и когда она спросила: «Что это?» он сказал ей: «Летний Белый дом нашей страны, но сейчас он не занят».

На входе находилась часовая будка и два дежурных солдата, потому что это было военное время, хотя оно и не было объявлено. Ланни не сказал: «Я был там», и Лорел не спросила. Он подумал: «Разве она не догадалась, на кого он работает? Ему послышался вопрос догматического майора Хьюза: «Если что-то есть в вашем телепатическом мусоре, как вы могли бы сидеть рядом с ней с мыслями об этой тайне, и она не получала намека на это?» Как, действительно!

Было темно, прежде чем они вернулись в Нью-Йорк, поэтому они остановились на ужин. Когда он доставил ее только в окрестности ее квартиры, она поблагодарила его за восхитительное время, а агент президента уехал с мыслью: Вот женщина, на которой я должен жениться! Вот та, кто не будет меня раздражать! И тогда, конечно, где же я спрячу ее? Она становится знаменитой, и весь город будет знать её. Вот ещё вопрос!

Первой обязанностью агента президента было доложиться Бальдуру Хайншу, что он и сделал на следующий день. Представитель немецких пароходных линий был очень взволнован и пригласил Ланни в свою квартиру. — «Мы можем спокойно поговорить здесь».

Гость не обязан был говорить правду этому человеку, не заслуживающему никакого доверия, поэтому он сказал, что властитель Сан Симеона был чрезвычайно заинтересован в том, что было предложено. Он сказал, что он поддержит это дело, но только при условии, что его имя никогда не будет названо. Он будет действовать только через Ланни, и ему сначала нужно будет узнать имена всех лиц, которые будут участвовать в предлагаемом перевороте. Ланни размышлял над каждой деталью этой истории, взвешивал и измерял каждое слово. Он сделал это достаточно обстоятельно и был убедительным, и тем самым он создавал ловушку для своей нацистской жертвы. Ловушку, наживкой для которой служило состояние в двести пятьдесят миллионов долларов.

Неужели Хайнш попадёт в ловушку и выдаст имена заговорщиков? Сначала он очень обрадовался, и некоторое время Ланни думал, что тот собирается «расколоться». Но потом Хайнш подумал и сказал, что ему придется проконсультироваться со своими друзьями. Ланни согласился: «Конечно, это справедливо для них». В его голове мелькнула мысль. Был ли действительно какой-то заговор, или это была просто сказка, которую тайный агент Гитлера придумал, чтобы понять мысли Херста? И теперь приступит к организации команды заговорщиков, чтобы оторвать кусок от второго по величине состояния в Америке? Давным-давно Ланни понял, что, имея дело с нацистами, видишь один заговор внутри другого, как набор таких красивых лакированных китайских шкатулок, которые удивляли и развлекали детей. Что делали с ними китайцы, Ланни никогда не узнал.

Также агент президента позвонил Квадратту и сообщил: «Я собираюсь уехать в Европу вскоре и могу отправиться в Швейцарию и увидеть фюрера. У вас есть, что ему передать?» Квадратт утверждал, что лично встречался с фюрером, но Ланни не был абсолютно уверен, что это правда. Герр доктор Геббельс был человеком, с которым он более естественно мог общаться. Во всяком случае, это был бы тактичный способ дать ему понять, что Ланни Бэдд был важным человеком, и тем, кому было полезно раскрывать секреты!

«Боюсь, долгая война», — печально сказал бывший поэт; «И это то, что фюрер решительно хотел избежать, как он мне сказал».

«Он мне сказал то же самое», — ответил сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт.

На Норт-Шор-Драйв, что когда-то было отдаленным пригородом, но теперь Чикаго, стоял массивный коричневого камня дворец. Три поколения тех, кто был кем-то в этой столице свиной упаковки, знали, что это был дом семьи Стоцльманнов, потомков старого пирата, кто был самым богатым жителем Среднего Запада своего времени. Здание было четырехэтажное в подражание замку Людовика Четырнадцатого, и забор вокруг парка, как говорили, стоил сто пятьдесят тысяч долларов. Люди тратили деньги на такие вещи в те дни, и в их памяти оставались такие цены. Чем больше была цена вещей, тем лучше были вещи, и тем больше о них говорили. «Три миллиона долларов!» — сказали бы люди о дворце, и их голоса дрожали бы, как если бы они говорили о жилище божества.

Широкие лестницы поднимались к большим бронзовым воротам и тяжелым двойным дверям. Трудно было представить, чтобы кто-то был достаточно смелым, чтобы проникнуть через такие двери. И, когда Ланни проезжал мимо того места, он никогда не видел, их открытыми. Но его друг и коллега Золтан Кертежи говорил, что много лет назад его допустили внутрь для осмотра произведений искусства. Предполагалось, что там живет семья, но, вероятно, как и большинство богатых людей, большую часть времени они были вне дома. Ланни заметил, что чем больше у людей денег, тем труднее им избежать скуки.

Джим Стоцльманн был одним из наследников этой семьи, и, очевидно, ему было скучно в Чикаго, поскольку он был автором нескольких больших книг о путешествиях и исследованиях. В справочнике Кто есть кто Ланни обнаружил, что его дом находится в Палм-Бич, штат Флорида, и написал копии писем туда и в дом семьи. Там было: «У меня есть карточка для вас от очень важного друга в Вашингтоне. Она помечена 'совершенно секретно', и поэтому я предпочитаю доставить ее лично. Для вашей информации я американский искусствовед и прожил большую часть моей жизни во Франции. Я нахожусь в отеле Ритци-Вальдорф, Нью-Йорк, в ожидании вашего ответа. В случае вашего отсутствия меня можно найти по адресу моего отца, Роберта Бэдда, президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, Ньюкасл, Коннектикут».

Эти письма были отправлены авиапочтой. Затем Ланни пошел в книжный магазин и купил все работы полковника Джеймса Стоцльманна, которые смог найти. Он провел большую часть следующих трех дней и ночей, получив полную информацию об этом новом друге, за которого поручился такой высокий авторитет. Одна из книг была история жизни писателя, и поэтому Ланни мог узнать о нем заранее.

Джим Стоцльманн был одной из тех тайн природы, которую биологи назвали «мутация». Для тысячи поколений у всех мух определенного вида будут крылья с серыми пятнами. Но внезапно появится одна с фиолетовыми пятнами. И таким же образом, во дворцах рождается много поколений младенцев, которые едят то, чем их кормят, и верят тому, что им говорят. Они вырастают, чтобы быть совершенно обычными членами светского общества, носящими совершенно правильную одежду, думая правильные мысли и делая именно то, что считают правильным все остальные члены их круга. Но в кои-то веки появляется чудак, черная овца, сумасброд. Для него будет много имен. Ребенок, задающий вопросы и пытающийся убедиться в правильности ответов. Ребенок будет думать сам за себя, а не как думают все остальные. Он не будет уверен, что Бог в Своей Бесконечной Мудрости возложил на него заботу об имущественных интересах страны. (Таковы публичные слова великого угольного магната в детстве Джима Стоцльманна и Ланни Бэдда) [27].

Джим и его сестры родились и выросли в этом огромном дворце из железистого песчаника, выходящем окнами на озеро Мичиган, и ему было скучно до смерти в двух «идеально оборудованных» школьных комнатах на самом верхнем этаже. Их научили, как вести себя на приемах и чаепитиях, и как вести разговор и каким тоном в соответствии с социальной значимостью леди и джентльменов, которым они были представлены. Среди них был тогдашний президент Теодор Рузвельт, который послал десятилетнему мальчику официальное приглашение пообедать в Белом доме, и там ему была прочитана тридцатиминутная лекция о жизни и идеалах Авраама Линкольна. Это был опыт, который действительно впечатлил мальчика, а не тот факт, что к тому времени, когда ему было шестнадцать лет, он обедал и ужинал с каждым крупным коронованным властителем Европы.

Джим был призван в армию и внес свой вклад в кровь и пот войны, чтобы сделать мир безопасным для демократии. Когда он вернулся домой, ему не понравились ни танцующие бездельницы северного берега озера Мичиган, ни светское общество вокруг Женевского озера. Даже больше, чем Ланни не понравились те же люди в Париже и на Лазурном берегу. Он хотел стать писателем, он ушел и получил работу в газете, считая, что это был способ научиться ремеслу. Вскоре после этого газета была куплена Фрэнком Манси, который сделал сорок миллионов долларов на издательском бизнесе и сказал Джиму, что это просто удача. Когда Джим попросил его не увольнять газетный персонал, издатель приказал ему убираться и заниматься своим собственным проклятым делом.

После этого Джим захотел иметь собственную газету, защищающую права простого человека. Чикаго было местом для такой газеты, решил он. И поскольку его семья не помогла ему, он принял совет лорда Нортклиффа и выпустил акции для публики. Затем он обнаружил, что понадобится много времени прежде, чем он сумеет купить печатный станок. В возрасте всего двадцати пяти лет, но наивный и идеалистически настроенный, он поехал к Уильяму Рэндольфу Херсту в Сан Симеон попросить разрешения временно использовать его чикагские издания. Встреча состоялась в отеле Амбассадор, и Ланни, разумеется, была интересна встреча с этой королевской личностью.

То, что он сказал, было: «В Чикаго нет места для другой газеты. Я просто куплю газету в Далласе, штат Техас, и вы можете стать её редактором. Вы новичок в игре, но у вас есть имя, которое стоит тридцать тысяч в год. Сначала отправляйтесь в Даллас на самолете и представьтесь редактору моей газеты там, я время от времени я буду высылать вам инструкции. Доброе утро».

Когда Ланни Бэдд прочитал эту историю, он подумал. Мои безымянные услуги стоят почти в два раза больше, чем имя Стоцльманна! Но потом он подумал, что это было семнадцать лет назад, а в то время Америка ещё находилась на золотом стандарте, а стоимость денег больше. Он мог просто считать себя равным Джиму!

Прошло несколько дней, и утром Ланни едва открыл глаза, когда зазвонил телефон. И тихий голос сказал: «Это мистер Ланни Бэдд? Это Джим Стоцльманн». Ланни сказал: «О, как хорошо, я боялся, что вы можете быть во Флориде». Голос спросил: «Когда я могу приехать к вам?» Ланни подумал, что ему самому следует приехать, но другой настаивал: «Я всего в нескольких кварталах отсюда».

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт понимал такую форму самозащиты. Если человек приглашает вас, ему трудно потом избавиться от вас, но если вы пригласили его, он может уйти, когда захочет. Поэтому он спросил: «Через час будет удобно?» Ответ был: «Хорошо!»

Этот «мутант» чикагской орхидейной теплицы оказался большим парнем, ростом с Ланни, но потяжелее. У него было лицо идеалиста, которого заставили страдать в жестоком и уродливом мире. Его улыбка была теплой, а поведение застенчивым. Его тихий голос немного походил на женский. Добрый и доверчивый человек, ничуть не напоминающий секретного агента, о чем Ланни догадался из слов Ф.Д.Р. И он действительно им был. Но это было то, о чем давно знал Ланни, что шпионы не выглядят или не действуют как шпионы. По крайней мере, если они хорошие, каким пытался быть сам Ланни.

Ланни представил карточку, а другой взглянул на нее. Его лицо засветилось, и он воскликнул: «Я догадался, что это так. Я всегда рад встретиться с другом Ф.Д.Р.».

— То же самое для вас, мистер Стоцльманн.

— Честно говоря, я влюблен в этого человека, как школьница. Я бы умер за него сто раз, если бы это было возможно.

— Тогда мы поймем друг друга. Я думаю, что американскому народу повезло иметь такого президента в таком кризисе.

— Мне жаль, что они не поняли, как им повезло, мистер Бэдд.

— Действительно, вы правы, и я ужасно боюсь, что они могут оставить его скоро. С этим я обратился к нему, и он захотел, чтобы я встретился с вами.

— Расскажи мне об этом, во что бы то ни стало.

Ланни объяснил, как искусствовед познакомился с Балдуром Хайншем и притворился симпатизирующим взглядам этого нацистского агента, чтобы узнать, что тот делает. Он рассказал о Калифорнии и ненавистниках Рузвельта, о том, что они говорили и планировали. Отпрыск Норт-Шор-Драйв слушал с вниманием, ни разу не прерывая, но не сводя глаз с лица говорящего, как будто пытался прочитать его внутренние мысли.

Когда Ланни закончил, другой сказал: «Такое по всей стране, мистер Бэдд, и вы не преувеличиваете опасность ни в малейшей степени. Враги Ф.Д.Р. ненавидят его с такой яростью, что они не молчат даже в моем присутствии, хотя большинство из них точно знают, что я чувствую. Я слышал, что они призывали кого-то застрелить его. И не только в Нью-Йорке и Вашингтоне, но и в загородных клубах и ночных клубах. У меня много…»

«Ф.Д.Р. сказал, что вы попрыгунчик», — улыбнулся Ланни.

— В основном это травматический синдром с последней войны, который я никак не могу преодолеть. Я не могу долго оставаться в одном месте. Кроме того, я полагаю, это было мое воспитание, я получил свое образование на бегу.

— Я провел большую часть последних трех дней, читая ваши книги.

— О, как вы любезны! Тогда вы точно знаете, как я отношусь к нашим разгульным богачам. И вам не потребуется никаких доказательств в том, что я согласен с вами в отношении Херста. Он один из самых бессовестных и опасных людей в Америке. Он ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. И таких же, как он, очень много. Я мог бы составить список из моего личного опыта.

«Я полагаю», — сказал потомок старого пирата, — «что Ф.Д.Р. намеревается дать мне очень ценную информацию через вас. Вы должны понять, что то, что я собираюсь сказать, это абсолютно секретно».

— Вы можете полностью рассчитывать на меня, мистер Стоцльманн.

— Начнем с того, давайте не будем церемониться. Вы можете понять, что мне не очень нравится мое семейное имя, это своего рода золотая булава, усеянная бриллиантами, и когда ею машут перед глазами людей, то у них кружится голова, а мне становится скучно. Зовите меня Джимом, позвольте мне называть вас Ланни.

«Отлично!» — сказал другой. — «Как Ф.Д.Р. любит говорить: давай!»

— Ну, те контакты, которые вы приобрели в Голливуде, могут быть краями одного и того же заговора, но его центр и действительно опасная часть находятся в Нью-Йорке, Чикаго и Вашингтоне. Заговор охватил несколько правительственных организаций, и в основе этого стоят трое из наших высокопоставленных личностей.

— Боже мой, Джим!

— Вы понимаете, я общаюсь со многими нашими деятелями. Я с ними валяю дурака, мне нравятся люди, и если я останусь один, я буду беспокоиться о мире. Я живу среди сверх богатых, как только открыл глаза, и со всеми у меня были контакты. Они все знают, что я — диссидент, и ссорятся со мной, но они не очень хороши в хранении секретов. Вы знаете их отношение: 'Какого черта?'

«Я много встречал таких», — сказал Ланни.

— Я узнал об этом заговоре прошлым летом через знакомого, которого я знаю по рекламной кампании о маленьком золотом руднике. Он попал в переплет со своими налогами. Они сложны, вы знаете, и, возможно, это была не его ошибка. Во всяком случае он приехал в Вашингтон, и он проклинал Этого человека и его сильную банду. Он был наполовину пьян, и он сказал, что Видит бог он и его друзья собираются убрать всю эту паршивую шайку. Я притворился, что не поверил ему, и поэтому он рассердился и продолжил рассказ: 'Иди и поговори с Харрисоном Денге', — сказал он, — скажи ему, 'что я направил тебя, и он расскажет тебе об этом'. Вы знаете Денге?

— Только слышал, как мой отец говорит о нем.

— Ну, он типичный деспот с огромными деньгами, они боги, и они не позволяют ни одному акционеру или советам директоров их проверять.

«Только Конгрессу?» — предположил Ланни.

— Они люто ненавидят реформаторов Нового курса, и они возлагают всю ответственность на Ф.Д.Р., потому что он тот, кто знает, как получить голоса и держать власть над конгрессменами. Они презирают демократический процесс и всех, кто его исповедует. Он человек, чьё любимое развлечение соблазнять жен своих подчинённых. Особенно тех, кто ничего не может с этим поделать, потому что он в состоянии сломать их. Он похож на быка и действует как бык.

— Я знаю такой тип, и они не ограничиваются какой-либо специальной группой. Мир большого бизнеса полон ими.

— То, что американцы не понимают, — это то, что большой бизнес правит чиновничеством. Высшие люди ассоциируются исключительно с шиком. Нельзя представить, что кто-то из них будет обедать вместе с бедным человеком! Они приходят на вечеринки к моей матери, полдюжины за раз, и поверьте мне, секретарь должен знать старшинство. Когда они открывают рты, это может быть Херст или наш собственный полковник Маккормик.

— Не забывайте, Джим, мой отец продавал боеприпасы, и мой дед и прадед производили их.

— Конечно, вы все это знаете. Ну, у Денге есть огромная сила в тех частях страны, где это будет необходимо. А потом есть Пулитисы, и есть Харригесы — эти трое являются движущей силой и станут триумвиратом.

— Что именно они планируют делать?

— Они ждут какой-то общественной чрезвычайной ситуации, беспорядков или большой забастовки. Полагаю, что скоро будет забастовка шахтёров. Они отправят кучу своих людей, чтобы взять на себя ответственность за район, в который входит Гайд-парк. Они отрежут телефонные провода и захватят президента. Они объявят по радио, что был заговор против безопасности президента и что они его защищают. Они будут издавать приказы от его имени.

— Но разве они думают, что Рузвельт подчинится?

— Что он может сделать, Ланни, инвалид вряд ли сможет справиться? Они будут следить за тем, чтобы никто не приближался к нему, кроме них.

— Они думают, что эта страна будет обманута таким трюком?

— Что может сделать страна? У этой толпы есть оружие — поверьте мне, у них есть много оружия, пулеметы, автоматы, слезоточивые ружья, обрезы и ядовитый газ, если это необходимо. Они знают все стратегические места в стране, и будут их занимать.

— Но будут ли их войска подчиняться им?

— Приказы будут выдаваться армии от имени Президента. Некоторые из офицеров могут подозревать, что приказания являются фальшивыми, но как они могут быть уверены? Когда они обнаружат, что происходит, они будут находиться под стражей, и их заставят молчать.

— Но солдаты, Джим!

— Рядовые будут подчиняться приказам — для чего нужна армия? Конечно, будут попытки сопротивления, но хунта их успокоит. Я не говорю, что они это сделают, заметьте, я говорю, что они могут это сделать, и они захотят попробовать.

— Вы уверены, что это настоящая вещь, а не просто сплетни?

— Как бы то ни было, человек может быть только человеком. Я не вправе вдаваться в подробности, но телефонные провода прослушиваются, а за людьми следили, а разговоры записывались в течение нескольких месяцев.

— Вы сообщили об этом Ф.Д.Р.?

— Я сообщил ему и тем, кому он мне приказал.

— И что он делает?

— Он не говорит мне, кроме намеков. Он отказывается беспокоиться об этом. Он не из тех, кто беспокоится, вы знаете. Он настаивает на том, что он может справиться с бандой незаметно, без скандала, который нанесет ущерб национальной морали. Он вышлет подозреваемых людей в какой-нибудь отдаленный район.

— Но кто-то должен рассказать Ф.Д.Р., что на самолете можно быстро добраться из любой части страны. Республиканское правительство Испании пробовало такое с генералом Франко около пяти лет назад. Они сослали его на Канарские острова, но это не помешало ему продолжать его заговор, и когда пришло время, он был на месте.

«Совершенно верно», — согласился Джим, — «и не сомневайтесь, что я не говорил с шефом об этом. Он говорит, что у него есть свои планы, и, естественно, я не могу задавать ему слишком много вопросов. Когда я получаю информацию, я сообщаю ее ему».

Ланни некоторое время сидел, молча, затем он сказал: «У меня от этого перехватывает дыхание».

«Меня это тоже беспокоит», — ответил Джим. — «Поскольку Ф.Д.Р. не хочет беспокоиться об этом, мне придётся заняться этой работой».

— Что меня особенно поражает, так это сходство с тем, что я видел во Франции незадолго до начала войны. Знаете ли вы о заговоре Кагуляров?

— Только то, что я читал в наших газетах.

— Так случилось, что я был близок к этому. Семья де Брюин, мои старые друзья, была среди его сторонников. Это был заговор свержения Третьей республики и заключения в тюрьму её руководителей. Только этим летом адмирал Дарлан сказал мне, что он планировал собрать всех французских военно-морских офицеров левых убеждений на борту устаревшего броненосца Жан-Барт и вывести его в море и затопить их там вместе с броненосцем.

«Люди, которых я назвал вам, вряд ли имели бы столько воображения», — заметил Джим.

— Меня поразило ваше заявление о том, что Ф.Д.Р. не хочет скандала из-за плохого влияния на моральный дух. Именно поэтому Кагуляров никогда не убирали во Франции. В заговоре участвовало более пятисот армейских офицеров, а кабинет министров проголосовали против Леона Блюма и Маркса Дормуа, которые хотели их убрать. В результате они остались в армии и продолжали пропаганду умиротворения даже в разгар войны.

— Эта компания ведёт антиеврейскую, антирусскую и в какой-то степени антибританскую пропаганду. Эта компания тесно связанна с католической иерархией, папскими рыцарями, папскими делегатами и нашими миллионерами, которые их поддерживают.

— Так у вас есть и это! Франкистская Испания и интриги нацистов в Южной Америке — все это часть одного и того же мирового заговора!

«Я вижу, вы знаете правила игры», — сказал Джим. — «Так случилось, что нынешняя любовница Харрисона Денге — нацистская графиня, брат которой является одним из ведущих нацистских агентов в Буэнос-Айресе».

— Неужели это графиня Шёнен?

— Дора Шёнен, она!

— Но она была любовницей Отто Абеца, нацистского губернатора Парижа.

— Ну, может быть, он устал от нее, или, может быть, нацисты отправили ее сюда, чтобы создать Американских Кагуляров. Они не позволяют любви, или страсти, или как бы вы ни называли это, стоять на пути политики. Это была бы слабость.

— Я встречал эту милую даму, и, если я не ошибаюсь, у нее есть часть злой еврейской крови.

— Возможно. Она может быть почетной арийкой. Это еще одна деталь, почему здешняя банда поддерживает нацистов. В группе есть богатые евреи. Человек-паук Денге здесь, в Нью-Йорке, — еврей, который изменил свое имя, он хитроумный анти-демократ, который презирает Рузвельта. У банды есть кодовое имя для евреев, это 'Третий номер'. Вы понимаете, наше чиновничество не должно дискриминировать их.

— Но в загородных клубах и на вечеринках!

«Вы можете поспорить на это», — заметил человек с Норт-Шор-Драйв. — «Поверьте мне, я мог составить списки светских дел».

Эти двое очень быстро стали друзьями, только взглянув на одну визитную карточку. Они вели себя так, как будто они никогда не перестанут разговаривать. Ланни прочитал книги Джима, но у Джима было так много историй, которых не было в книгах, и Ланни хотел их все услышать. Джим хотел узнать о Ланни, где и как он жил и что он делал. Ланни объяснил, что в молодости он стал розовым, но в последние годы он начал менять свою окраску, как средство получения информации для друзей за границей, а затем и для некоторых в Америке. Это было почти, если бы он сказал, что он агент президента. Но этого почти было достаточно. Он добавил: «Если вы когда-нибудь будете говорить обо мне кому-нибудь, кроме Ф.Д.Р., помните, что я почти фашист и друг всей нацисткой верхушки. Не говорите ничего хорошего обо мне!»

— Мне лучше не знать вас, и мы будем встречаться в частном порядке. Вы могли бы быть чрезвычайно полезны для меня, чтобы разобраться с членами этой банды.

— Я был бы рад сделать это, но на данный момент у меня есть еще одно дело, и я должен вернуться во Францию. Я приезжаю сюда каждые несколько месяцев, и тогда я найду ваших трех главных заговорщиков и предам им последние новости от их друзей из Франции Виши, и Испании.

— Мне лучше дать вам кодовое имя для этой группы, между собой они называют себя SG. Я никогда не мог узнать, что это значит, но говорят они себе, что их цель спасти Америку. Среди них есть искренние фанатики, но другие — карьеристы, нетерпеливые люди и высокомерные. Аарон Бёрр, если вы помните детали его заговора. У них есть несколько сенаторов и конгрессменов, людей, занимающих очень высокие посты в комитетах и очень могущественных. Это движение, которое неуклонно расширяется и укрепляется. Чем дальше Ф.Д.Р. углубляет свою политику, тем больше его враги автоматически собираются вместе. Это то, чему он сам неохотно хочет поверить, но его друзья продолжают доказывать ему, и он начинает просыпаться.

«Кажется, я смогу немного помочь», — сказал Ланни. — «Если придти к нему независимо от вас и всех остальных, то мои заявления могли бы иметь вес».

«То, что я хочу больше всего сделать», — продолжил другой, — «убедить его вывести Гайд-парк из Нью-Йоркского военного округа и поставить его под прямой контроль Вашингтона. Если бы шеф не ушел в этот круиз, то я хотел бы попросить вас вернуться и подкинуть ему эту идею».

Ланни не мог сказать: «Он приказал мне отправиться за границу». Его ответ был: «Я надеюсь, что среди ваших SG нет адмиралов!»

ЛАННИ вернулся обратно в Ньюкасл, чтобы вернуть заимствованную машину и попрощаться. Бэдд-Эрлинг Эйркрафт получил свою долю из тех двадцати шести тысяч самолетов, что Ф.Д.Р. позволил заказать британцам, и теперь президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт был под натиском вояк, требующих расширения производства. Сын президента сравнил своего отца с младенцем, который потянулся за соской, а получил брандспойт от шланга. Все в городе находились под давлением этого шланга. Оно проявилось. Старожилы жаловались, что кончилась общественная жизнь, и на улицах было пусто. Робби больше не приходил домой на обед, а съедал в своем кабинете бутерброд и запивал его стаканом молока. Два крепких сына Робби и Эстер были похожи на пару верных ломовых лошадей, тянущих упряжку, но новые грузы шли нескончаемым потоком.

По просьбе Ланни отец подал заявление на паспорт Ланни в Европу. Соглашение с президентом Рузвельтом состояло в том, что Робби должен был обратиться к определенному должностному лицу в военном ведомстве, объяснив, что Ланни путешествует по делам Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Военное ведомство делает запрос в Государственный департамент, и, следовательно, нет никаких оснований подозревать, что Ланни был чем-то другим, кроме сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Паспорт должен был выписан для Португалии, Испании, Франции Виши, Швейцарии, Германии и Великобритании. В Нью-Йорке и Вашингтоне было много людей, которые заплатили бы крупные суммы за такой документ, но не смогли получить его из-за безжалостной политики правительства ограничить поездки в зоны военных действий.

Ланни ждал. Тем временем в Ньюкасле шли личные дела. Приближалось Рождество, и было слишком нехорошо уехать прямо перед праздниками! Одна из племянниц Эстер возвращалась домой из Гарвардской школы искусств, и ее тетя давала приём в её честь. Неужели у Ланни не возникло соблазна остаться на него? Мачеха Ланни, тончайший из психологических манипуляторов, не делала никаких намеков на любовь и брак. Она только сказала, что семья так мало видит Ланни и очень любит слушать его рассказы. А также, что в эти времена в Европе, как на суше, так и на море, так опасно, что стоит ли ему рисковать жизнью из-за старых мастеров или даже из-за военных самолетов?

Маргарет Ремсен было именем девушки, а они называли ее Пегги. Ланни не видел ее пару лет, и какие изменения могли произойти за это время в голове молодой женщины! Она была настоящей молодой леди Новой Англии, добросовестной и прилежной, как и любой член семьи Эстер. Также она была чрезвычайно нетерпеливой и настороженной к тому, что происходило вокруг нее. Неужели ее тетя случайно вызвала ее? Она знала все о компетентности Ланни в искусстве, а также о его компетентности в политике. Ей хотелось услышать о необычных людях, с которыми он встречался, и внимать каждому слову из его уст. Ничто не могло быть более приемлемым для мужского эго.

Ланни ушел и подумал. Здесь было еще одно искушение, еще одно эмоциональное волнение. Пегги была связана с ним только браком ее тетки, а не кровью. Он был совершенно пригоден на этот счет. Очевидно, он ей нравился. И, очевидно, он выглядел интереснее, чем кто-либо, с кем она могла встретиться в этом разросшемся речном порту на проливе Лонг-Айленд. Ланни подумал, не собирается ли она занять место Лизбет в его воображении или займёт место Лорел? Она была своего рода комбинацией двух. Она была молода, и когда-нибудь у нее будет много денег, потому что ее отец был президентом Первого Национального банка Ньюкасла, и ее дед основал это учреждение, которое занималось всеми делами Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и значительной частью Оружейных заводов Бэдд. У Пегги тоже были мозги, и она читала немало книг.

Ланни размышлял о влиянии на американское общество этого нового поколения молодых женщин, получивших образование, и, казалось бы, решивших подумать о себе. С его точки зрения, эти молодые люди были жертвами заговора прессы и радио, церкви и школы и политической платформы, убеждавших их, что так называемый американский образ жизни, «система свободного предпринимательства», был единственной свободной системой, совместимой с демократией. Разумеется, это означало большую свободу для Робби Бэдда, работодателя, но для массы рабочих это было давнее привычное рабство. Теперь Ланни сидел за обеденным столом своей мачехи и услышал, как Пегги Ремсен подытожила свои идеи по этому вопросу: «Мне кажется, что было бы гораздо более демократично, если бы рабочие сами создавали свои собственные рабочие места, а не дядя Робби создавал их для них всех». Ланни ничего не сказал, потому что, конечно, такие проблемы лежали за пределами компетентности искусствоведа.

Паспорт задерживался. Робби позвонил в военное ведомство, но его переадресовали в Государственный департамент. Он позвонил в Государственный департамент, и ему сказали, что этот вопрос находится на рассмотрении. Так было с бюрократами. Они рассматривают вопросы, пока не настанет конец света. Итак, Ланни, который сказал себе, что его время танцев закончилось, отправился на вечеринку в Загородный клуб Ньюкасла. Он был одним из двух десятков должно одетых джентльменов, которые танцевали с Пегги и расточали ей комплименты, которые она заслуживала, потому что выглядела очень привлекательно и вела себя весело и с обаянием. Ланни присутствовал на такой вечеринке в доме Лизбет Холденхерст, и он сказал себе, что сломал сердце Лизбет или, во всяком случае, надломил его, и теперь он оказался в положении волокиты и в опасности сделать то же самое с племянницей мачехи.

Наконец, пришло письмо на элегантном бланке, которое приглашало его обратиться к представителю Государственного департамента в Нью-Йорке. Поэтому он пошел и встретил человека значительно моложе себя, который выглядел как преподаватель колледжа. Робби Бэдд таких особенно ненавидел. С самыми элегантными манерами мистер Титерингтон пропустил Ланни Бэдда через инквизицию относительно того, что он хотел делать в Европе, и почему он считал себя обладающим особыми привилегиями. Такого допроса не должно было происходить вообще. Ф.Д.Р. отдал особый приказ военному ведомству, что президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт должен был иметь любые паспорта, которые он запрашивал для себя или своего сына. Ланни сказал: «Я полагаю, что Государственный департамент будет делать все, что угодно военному ведомству», но, по-видимому, это было наивно. Кто-то ошибся? Или бюрократы были настолько полны своей важности, что они имели свое мнение относительно приказов даже от главы правительства Соединенных Штатов?

В этом офисе Ланни действовал с большой осторожностью. Он не мог дать ни малейшего намека на то, что президент интересовался его поручениями за границей. Он не мог даже отказаться отвечать на вопросы и сказать, что обратится в вышестоящую инстанцию, потому что это может оскорбить молодого человека и сделать из него злонамеренного врага. Ланни знал, что все бюрократы живут в осаде газетчиков. Некоторые ненавидят их, а некоторые любят их, но все боятся их. И предположим, что этот мистер Титерингтон может сказать своему другу репортеру: «Ты знаешь что-нибудь об этом парне Ланни Бэдде, который называет себя искусствоведом и претендует на привилегию путешествовать по всей Европе в военное время? Он сын Робби Бэдда из Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и тебе стоит выяснить, что он делает». Возможно, какой-нибудь радио-ведущий задаст такой вопрос в эфире, а какой-нибудь нацистский агент это заметит. И это будет конец агенту президента навсегда!

Ланни с большим терпением и вежливостью объяснил, что его мать проживает в Жуан-ле-Пэн и маленькая дочь в Англии. На что добросовестный бюрократ ответил, что в таком же положении находится много американцев, но, к сожалению, Госдепартаменту пришлось выносить решения против всех таких просьб. Все еще терпеливо, Ланни объяснил, что у него есть заказы на несколько картин во Франции Виши, и он должен получить их там. На что вежливый бюрократ ответил, что все коммерческие вопросы надо решать по почте. Прижатый к стене, Ланни принял таинственный вид и заявил, что есть определенные дела, связанные с проектами нового истребителя Бэдд-Эрлинг. В последних французских моделях были сделаны некоторые улучшения, и Ланни обещали их чертежи. Это была самая важная проблема, поэтому заявление прошло через военное ведомство. Настойчивый чиновник хотел знать, почему была необходима швейцарская поездка, и Ланни сказал, что один из людей, с которыми он имел дело, может быть в этой стране.

Результатом всего этого было то, что заявление будет принято «на рассмотрение» и результаты будут объявлены Государственным департаментом. Ланни понял, что этот мистер Титерингтон делал то, что ему сказали, и было несправедливо обвинять его в ограничениях военного времени. Ланни верил в бюрократов, как единственную альтернативу деспотам от бизнеса на современном этапе социального развития. Но в то же время это было очень раздражающе. Он не мог позвонить Бейкеру по этому поводу, потому что Бейкер не должен был знать его имя. Он подумал связаться с профессором Олстоном, который познакомил его с Ф.Д.Р., тот должен знать его секрет, хотя он никогда не говорил об этом с Ланни. Но в газетах сообщалось, что Чарльз Олстон, которого они называли важной фигурой, в тот день был отправлен на самолете, чтобы присоединиться к президенту в его круизе.

Так что нечего было делать, только дожидаться возвращения Ф.Д.Р. Ланни решил, что он не вернется в Ньюкасл, где Эстер и Пегги могут поджидать его. Или подстерегать? Он решил не рисковать, а насладиться со своим другом и коллегой по искусству Золтаном Кертежи осмотром новых вещей, которые могут предложить дилеры, и тех, если таковые были добавлены в музеи. Кроме того, он посетит Бальдура Хайнша и даст ему возможность сказать, готовы ли заговорщики, чтобы Ланни Бэдд узнал их имена и передал их властителю Сан Симеона.

Представитель немецких пароходных линий сообщил, что руководители хунты не смогли решить свои проблемы. Они хотели изучить Ланни Бэдда, и Ланни сказал, что это совершенно естественно, если только они не дураки и не рискуют своими шеями, не принимая все меры предосторожности. В своих секретных мыслях Ланни задавался вопросом, действительно ли Хайнш знал что-либо, или притворялся, что у него есть информация, чтобы получить новую. Ланни сменил тему, и через некоторое время позвонил Форресту Квадратту, и, говоря о разных людях, которых они оба знали, он заметил: «Кстати, интересно, знаете ли вы Харрисона Денге?»

«Я случайно встречался с ним несколько раз», — ответил бывший поэт. Он был хорошо обученным интриганом, и, если бы он был удивлен, то не проявил бы никаких следов. — «Вы знаете его?»

— Я не думаю, что встречал его, но мой отец рассказывал мне о нем. Я думаю, что он был бы полезным человеком для нас обоих.

— Это может быть хорошим предложением. Я полагаю, что мисс ван Зандт знает его хорошо.

Ланни не сказал: «Я бы хотел встретиться с ним». Он редко лез вперёд. Его роль заключалась быть легкомысленным человеком, своеобразным фланером искусств, и всегда он разрешал использовать себя Квадратту и никогда не использовал Квадрата. «Я вижу, что сенатор Рейнольдс находится в городе», — заметил он. — «Он сказочный персонаж».

«Вчера я обедал с ним», — ответил другой. — «Он хорошо вас помнит и спрашивал о вас. Он поехал в Германию, вы знаете, и вернулся в восторге от того, что там видел».

— Если бы только мы могли взять американцев в поездку по Германии, это положило бы конец лжи еврейской прессы. Здесь Ланни повторял то, что он вычитал только на этой неделе в Deutscher Weckruf und Beobachter, публикуемом в Йорквилле, районе Нью-Йорка.

Ланни больше не касался этого вопроса. Он рассказал о своей предполагаемой поездке за границу и похвалил Квадратта, попросив его совета относительно того, пожелает ли фюрер встретиться с американцем в условиях таких болезненных обстоятельств. — «Я не мог винить его, если он никогда не хотел слышать о другом». Нацистский агент ответил, что фюрер был человеком с широкими взглядами и, несомненно, не поставит в вину старому другу злобные интриги Рузвельта. Ланни рассказал, каким сердечным был великий лидер в Париже, и о подлинности его стремления к сближению с Британской империей. Затем он рассказал о лорде Уикторпе и о значении его отставки. Ланни преувеличил её. Движение за понимание было гораздо более распространенным, чем американская пресса позволяла публике догадываться.

«Во всяком случае», — сказал бывший поэт, — «вы и я можем быть уверены, что сделали все, что в наших силах, чтобы положить конец этому безумию».

Джим Стоцльманн сообщил, что в это время Харрисон Денге был в Нью-Йорке, поэтому Ланни не был удивлен, когда на следующий день в его гостиницу пришло рукописное приглашение поужинать следующим вечером в доме мисс Гортензии ван Зандт и «встретиться с мистером Денге и сенатором Рейнольдсом». Ланни догадался, что нетерпеливый агент сработал по телефону, и что фанатичная старушка, которая была одним из финансовых спонсоров Квадратта, была бы не менее оперативной. В эти времена блокады и цензуры в Нью-Йорке можно пригласить не так много личных друзей фюрера. Ланни принял приглашение, уведомив об этом тем же способом. В половине шестого он покинул свой отель и отправился пешком по Пятой авеню. Был морозный зимний вечер, и, глядя вверх крутых стен каньона, он видел яркие звезды, казалось, очень близко. Время было между толпами, покидающие магазины, и толпами отправляющиеся в театры, но, тем не менее, большая улица была переполнена, а яркие огни были под серо-голубой дымкой. Ювелирные магазины, магазины мехов, художественные магазины, высокие офисные здания и гостиницы выстроились на том, что когда-то было жилой улицей «Четырех сотен» [30]. Демонстрация товаров роскоши не была похожа ни на что другое в мире. Конгресс только что ассигновал миллиарды на военные товары. Дальше на этом узком острове был финансовый центр, через который должны были пройти эти деньги, и рано или поздно многие из них найдут свой путь в эти магазины.

Мисс ван Зандт была хозяйкой недвижимости в Нью-Йорке уже два поколения. Высокая, худая и седая, упрямая, жесткая и гордая. Ее особняк располагался в нижней части авеню и был полностью окружён торговлей одеждой, но она отказалась съезжать. Это была ее манера ведения войны с евреями и красными, которые, по ее мнению, были одним и тем же. На ней было длинное черное вечернее платье из настоящего шелка, а бархатный воротник с бриллиантами, закрывавший сухожилия тонкой шеи. В наши дни grandes dames завели имитации своих драгоценностей и носили их, храня настоящие, о которых все знали, запертыми в банковских хранилищах. Ланни догадался, что эта хозяйка будет презирать такие модернизмы.

Настоящий ужин был интеллектуальным событием. Она решила поужинать наедине со своими тремя важными джентльменами. Форрест Квадратт не появился, и Ланни догадался, что он сам это предложил. Событие должно быть чисто американским, и никто из гостей не должен быть обеспокоенным идеей, что немцы всё это организовали. Сначала появился «Боб из Банкомба» Рейнольдс, который по странным причудам судьбы родился в округе Банкомб в штате, который он называл No'th Ca'lina. Он когда-то был аукционистом, продававшим патентные лекарства на площадях, а силой и гением своих лёгких он стал председателем комитета по военным делам Сената Соединенных Штатов. Пост, имеющий величайшую власть, которую он намеревался с Божьей помощью использовать в сохранении Божьей страны от чужих войн, особенно войн страны, которая захватила и сожгла город Вашингтон всего сто двадцать семь лет назад [31].

А потом появился Харрисон Смитфилд Денге, человек, которым Ланни Бэдд внезапно и сильно заинтересовался. Можно было сразу увидеть, что он человек, привыкший командовать и руководить подчиненными. Он был крупным парнем, и эта крупность была в его груди, а не в животе. У него был красный цвет лица и седые усики. Он сидел в своем кресле, как статуя мощи и решимости. Он много не говорил, да этого не надо было, пока рядом был Боб из Бункомба.

Этот сенатор от жителей горных районов западных и южных штатов был одним из самых активных и решительных сторонников фашизма в западном мире. Но Ланни подумал, что, возможно, он не знал, что это фашизм, и был бы возмущен таким термином. Он называл это американизмом или просто стопроцентным патриотизмом. Америка была самой большой страной в мире, и она обладала системой, в соответствии с которой продавец патентных лекарств поднялся, чтобы стать ведущим государственным деятелем и партнёром миллионеров. Сенатор мог заявить, что любой человек, обладающий способностями и желающий работать достаточно напряжённо, может сделать то же самое. Он собирался жениться на дочери ведущей вашингтонской светской львицы, автора тома Отец разбогател. Отец Эвалины имел золотой рудник, и теперь Эвалин владела бриллиантом Хоупа, самым большим в мире, и носила его на своей груди на вечеринках, на которые она приглашала толпы людей, которые были фашистами, но не знали этого, а также тех, кто это знал.

Не позволяйте себя обманывать мягким круглым улыбающимся лицом этого государственного деятеля, его черными волосами, длинными, как у поэта или пианиста. Он один из самых решительных и агрессивных людей на земле, и если красные подумают, что им разрешат распространять свои идеи, и если евреи подумают, что им разрешат продолжать делать все деньги, то сенатор поставит их на место. Он только что вернулся из Германии и обнаружил, что там все трудятся и счастливы, несмотря на войну, которая была им навязана. Он еще раз рассказывает историю о том, что он там видел, а остальные три человека за обеденным столом его не прерывают. Сенатор узнал, как произошло национал-социалистическое чудо, и он издаёт еженедельную газету Американский защитник, чтобы рассказать об этом всем патриотическим гражданам. Также он основал организацию, Защитники, которая выдаёт своим членам красные, белые и синие перья и красные, белые и синие значки. В ней есть молодежное отделение, называемый Пограничный патруль, и молодежь также носят перья и значки, носят знамёна и распевают песни. Короче говоря, все, что есть в Hitlerjugend, за исключением только «кинжалов чести». Сенатор не говорит, что вся состояние Маклинов стоит за этой деятельностью «спасти Америку», и Ланни догадывается, что это потому, что великий человек надеется получить значительный чек у гостеприимной хозяйки, когда закончится вечер.

Когда Боб из Бункомба закончил свой рассказ, хозяйка обращается к Ланни и замечает: «Я понимаю, мистер Бэдд, что вы были в Париже прошлым летом и встречались с фюрером и другими».

Итак, это теперь очередь Ланни, и он рассказывает, что видел и слышал. Мистер Денге заинтересован, и спрашивает, как ему удалось завоевать доверие таких высокопоставленных фигур. Ланни рассказывает, возможно, в тысячный раз, как это произошло, и как фюрер поручил ему рассказать французам, как он, фюрер, любит французов, и рассказать британцам, как он любит англичан, и рассказать американцам, как он любит американцев. Короче говоря, Ади Шикльгрубер, человек, полностью поглощенный любовью, и ненависть к нему не имеет никакого отношения. Он ведёт войну, потому что другие люди заставляют его, а он не перестаёт умолять о прекращении военных действий. Ланни может сказать все это с совершенно невозмутимый видом и быть уверенным, что ни один из его трех слушателей заподозрит какую-либо иронию.

Самая необычная история, как американскому искусствоведу было поручено путешествовать туда и обратно с секретными сообщениями от любовницы премьер-министра Франции к мужу своей бывшей жены. «Звучит мелодраматично», — заметил он. — «Так случилось, что мы живём в мелодраматическое время, и романисты и драматурги через тысячи лет так будут расценивать свой материал о том, что происходило в Европе в течение последних десяти лет». За этим обеденным столом не было ни романистов, ни драматургов, только самые серьезные реформаторы. Мистер Денге хотел узнать, насколько искренен фюрер был в своей ненависти к Красной России, и каковы были перспективы его захвата этой страны, если бы вдруг государственные деятели Великобритании могли согласиться на урегулирование.

Настала очередь и джентльмена с красным лицом, и хозяйка сказала: «Расскажите, что вы думаете о перспективах мира».

Итак, человек, наделённый властью, запел за съеденный им ужин. Он отметил, что, как правило, любая нация была бы удовлетворена, увидев, что ее ведущие соперники сражаются друг с другом, и он не будет возражать против того, чтобы Британская империя и Германский рейх занимались этим, пока это им нравится. Но за сценой был Красный террор Кремля, злорадствующий над этим зрелищем и готовый занять вакуум, который война создала бы в Центральной и, возможно, в Западной Европе. Это было бы тем, от чего ни один здравомыслящий человек не мог получить удовольствие, и по этой причине мистер Денге хотел, чтобы перемирие было объявлено как можно быстрее. «Это», — заметил Ланни, — «это именно то, что на уме у фюрера, поскольку он объяснял это мне множество раз». Никто не возразил, поскольку слушатели Ланни не могли не согласиться с фюрером. Точнее, как они выразились бы, что фюрер согласился бы с ними.

«Опасность», — продолжает Денге, — «увеличивается благодаря тому факту, что наш собственный главнокомандующий настолько решителен, чтобы вовлечь нас в конфликт. Если это произойдет, мы больше не сможем справиться с Россией, хотя когда-нибудь мы обязательно должны будем это сделать». Сказал хозяйке: «Много раз я думаю, что судьба нашей страны в этом кризисе находится в руках человека, который на самом деле и в прямом смысле слова безумен».

«Это вопрос терминологии», — отвечал другой. — «Он человек, который полон решимости по-своему, но его суждения далеки от благоразумия».

«Что он знает о мире, в котором живет?» — взорвался сенатор. — «Он миллионер, но он не заработал в своей жизни ни доллара, если не считать того, что он получает за свои рождественские ёлки».

«Президент, выращивающий на продажу рождественские ёлки, и министр финансов, выращивающий на продажу яблоки», — заметил Денге и добавил: «Еврейские яблоки!»

«Возможно, это некоторые из них», — усмехнулся Ланни, кивнув в сторону стола с фруктами. Поэтому все они рассмеялись и почувствовали себя все более дружелюбно, когда выпили вина. В течение вечера Ланни сообщил, что он возвращается во Францию Виши по делам своего отца, и что оттуда он может отправиться в Германию и встретиться с Гессом и, возможно, с Гитлером. Денге заметил: «Я хочу, чтобы вы, когда вернетесь, мистер Бэдд, дадите мне знать о том, что вы узнали».

«Ничто не доставит мне большего удовольствия», — ответил агент президента. И в этом было больше правды, чем во всех других вещах, которые он сказал в этот вечер.

Газеты отметили кульминацию борьбы между Лавалем и Петентом. Престарелый маршал уволил своего ненадёжного подчиненного и посадил его под арест, а Отто Абец, нацистский губернатор Парижа, прилетел в Виши спасать Лаваля. Именно в такие кризисные ситуации люди становятся возбужденными и раскрывают секреты, и Ланни должен был быть там, чтобы воспользоваться такой возможностью. Он был похож на скакуна, роющего землю копытом за барьером, но он ничего не мог поделать. Он попытался связаться с Бейкером по телефону, но Бейкера там не было, и Ланни не мог узнать, где он, не назвав свое имя. Президент вернулся из своего краткого круиза и находился в Уорм-Спрингс, штат Джорджия. Ланни с удовольствием поехал бы туда, но он не мог найти там Бейкера, и он, несомненно, не сможет приблизиться к президенту, не назвав своего имени кому-нибудь.

Через две недели после начала отпуска Ланни прочитал, что Большой Босс вернулся в Белый дом, и сразу стало возможным связаться с Бейкером. Проблему можно было бы решить проще, если бы Ланни мог сказать: «Скажите шефу, что мои паспорта были задержаны». Но Бейкер не должен был знать, что Захаров 103 получает паспорта. Все, что мог сказать Ланни, это: «Скажите шефу, что я должен увидеть его на минуту или две по важному вопросу». Приказ вернулся: «Летите на шестичасовом самолете и встречайтесь со мной в девять сорок пять вечера».

Итак, Ланни оказался в знакомой спальне, в которой в эти насыщенные и опасные дни проходило много ранних утренних и вечерних встреч. Ф.Д.Р. выглядел бронзовым и посвежевшим. Действительно удивительно, что несколько дней отдыха могут сделать для этого перегруженного человека. Он побывал в бухтах и фьордах, которые когда-то были пристанищем пиратов, и вскоре собирались стать военно-морскими базами и объектами ПВО, призванными отвадить навсегда вражеские подводные лодки от южных подходов к Соединенным Штатам и Панамскому каналу.

Ланни знал, какая масса обязанностей лежит на президенте сейчас, и он хотел подойти к делу, а затем уйти. — «Губернатор, я был готов уехать во Францию пару недель назад, но мне не удалось получить паспорта. Государственный департамент, как мне говорят, рассматривает вопрос».

«Черт!» — воскликнул «губернатор» и шлепнул сине-шелковое одеяло своей постели. — «Это уже слишком! Это показывает вам, с чем я борюсь, пытаясь добиться успеха!»

«Это показывает», — отважился собеседник, — «то, что я пытался рассказать вам три года, что вам нужно почистить Государственный департамент».

— Я не могу этого сделать, Ланни, все эти люди упрочившиеся, и все имеют влияние. В такие моменты, как этот, моя первая мысль должна заключаться в том, чтобы обеспечить поддержку в Конгрессе. Если я прикажу уволить одного клерка, я заработаю вражду какого-нибудь конгрессмена, от кого тот получил свой пост.

— Хорошо, губернатор, здесь я сижу, ожидая, пока клерк решает, подлинны ли мои фальшивые причины, по которым я хочу попасть в Швейцарию.

— Я устрою, что паспорта сразу доставят вашему отцу.

«Не беспокойтесь об этом», — предупредил Ланни. — «Это может вызвать сплетни обо мне».

Другой взорвался одним из его сердечных смехов. — «Вы их получите! Вы не хотите публичности, преувеличивая свою проблему примерно на миллион, а что вы думаете о моих проблемах!»

«Я знаю, что вы перегружены», — сказал послушный агент и встал, чтобы уйти. Но перегруженный не разрешил. «Скажите мне», — сказал он, — «вы встретили Джима?»

Ланни подумал, этот человек никогда ничего не забывает! В его большой голове живая энциклопедия имен, мест, дат и вещей, связанных с его работой, которую он так любит и наслаждается, не смотря на её трудность и опасность. Ланни снова сел и рассказал о своей встрече с отпрыском «Города на ветрах» (Популярное прозвище г. Чикаго, шт. Иллинойс, для которого характерны сильные ветры с озера Мичиган).

«Грандиозный парень!» — сказал Ф.Д.Р. — «Все, кто его знает, не может его не любить».

«Его история перехватило моё дыхание», — ответил другой. — «Я до сих пор не могу убедить себя, что это реально».

Это был намек, и президент ответил: «Я думаю, что Джим переоценивает злые цели этой группы, но он недооценивает мои другие источники информации и меры предосторожности, которые я принял, что, естественно, я не могу говорить о них свободно».

— Конечно, нет. Думаю, вам может быть интересно узнать, что я встретил Харрисона Денге. Ланни рассказал историю встречи у мисс ван Зандт и добавил: «Я старался не намекать на заговор, но я получил приглашение вернуться, и когда я его обработаю еще немного, то он может позволить мне заглянуть вовнутрь. Мне сообщить факты вам или Джиму?»

«Обоим», — был ответ. — «Я полностью верю в преданность Джима, но, конечно, я не могу полностью доверять суждению одного человека. Если это важный вопрос, я должен принять собственное решение».

Президент продолжал обсуждать этих «упрямых людей», как он их называл. «Я не создавал государственный механизм», — сказал он. — «И я должен воспринимать его так, каким я его нашёл. Многие из его чиновников консервативны. Они происходят из консервативных классов и не теряют своих идей, когда они занимаются государственной работой. Некоторые из наиболее эффективных людей являются самыми реакционными. Но я не увольняю их за идеи, только за их действия, и я не могу принять меры против них за то, что они говорят, только за то, что они делают».

Ответ Ланни был таким: «Леон Блюм однажды сказал мне почти то же самое, имея в виду Кагуляров, и такое его отношение чуть не стоило ему жизни».

Еще раз агент президента подумал, что выполнил свой долг, и начал вставать со стула. Но снова Босс хотел поговорить. «Я вижу вас не очень часто», — заметил он. — «И я вижу много людей, которые знают меньше. Расскажите мне, что вы думаете по поводу этой ссоры в Виши».

Так Ланни пришлось прочесть одну из своих лекций, объясняющую разницу между двумя людьми, которые контролировали марионеточное правительство «Свободной Франции». Один из них был человеком без каких-либо принципов, желающий наняться к нацистам, поскольку он ранее был на службе у Comite des Forges, организации хозяев французской стали и вооружений. Другой был человеком самых жестких принципов, набожным католиком, который делал все, что в его силах, чтобы спасти Францию, но эта Франция означала для него древнюю католическую, управляемую доброжелательной отеческой опекой. Маршал пользовался доверием многих французов, а Лаваля презирала даже его собственная банда. Маршал был старым и слабым, и никогда не был сильным человеком. В прежние времена его начальник маршал Фош сказал о нем: «Когда нечего делать, тогда эта работа для Петена». Ланни добавил: «Возможно, это та работа, которую он имеет сейчас. Нацисты требуют действий, и этот упрямый старый вояка обещает, а потом находит оправдания и задержки, и ничего не происходит».

— Как вы думаете, что немцы будут с ним делать?

— Я бы не хотел бы строить догадки, но скорее всего, они не позволят ему что-либо сделать с Лавалем. Нацистам эти двое очень нужны. Они не хотят оккупировать остаток Франции при нынешнем состоянии дел.

— Куда они пойдут? На Балканы?

— Похоже туда, если они смогли бы получить Грецию и Крит, то смогли бы бомбардировать Суэц, и это создало бы трудности для англичан. Они будут направляться на нефть, будь то в Месопотамии или на Кавказе. Европа висит там на волоске.

Президент задумался, затем сказал: — Я скажу вам секрет, Ланни, что-то очень секретное, это сделает вас счастливыми.

— Хорошо, губернатор, честно говоря, мне бы маленькое счастье прямо сейчас не повредило.

— Это то, о чем вы просили меня в течение долгого времени. Я собираюсь помочь Британии, но не военным путём, конечно, а финансово, и мы можем изготовить все, что им нужно. Последнее сообщение Лотиана убедило меня, что это больше нельзя откладывать.

— Хорошо, губернатор, когда вы это сделаете, я встану и станцую джигу, где бы я ни был.

— В ближайшие дни я собираюсь провести очередную беседу у камина [32]. Я написал её в Тускалусе. Хотите её прочесть?

— Я был бы так горд, как та собака с двумя хвостами, о которых я вам однажды рассказывал.

— У вас могут быть предложения. Возьмите этот стул и включите свет рядом с ним. Вот текст, вы читаете его, а я продолжу свою работу.

Так Ланни Бэдд провел самых счастливых полчаса своей жизни. Ему показалось, что он видит, как рушатся башни национал-социализма, и появляется прямо перед его глазами новая вселенная отсутствия войны. Это была беседа у камина всем беседам беседа. Это был сигнал горниста Америке и всему миру. Ланни прочитал:

«Ось Берлин-Рим-Токио не просто признается, но заявляет, что не может быть окончательного мира между их философией правления и нашей философией правления… Не может быть никакого умиротворения с жестокостью. Не может быть никаких объяснений с зажигательной бомбой. Теперь мы знаем, что страна может заключить мир с нацистами только ценой своей полной капитуляции… Британский народ ведет активную войну против этого нечестивого союза. Наша собственная будущая безопасность во многом зависит от результатов этой битвы. Борьба Демократии против завоевания мирового господства сейчас в значительной степени получает помощь и должна получать ещё в большей степени путём перевооружения Соединенных Штатов и путем отправки каждой унции и каждой тонны вооружений и материалов, которые мы можем выделить обороняющимся на переднем крае… В нашей решимости помочь Великобритании не будет узких мест. Ни один диктатор, ни одна шайка диктаторов не ослабит эту решимость угрозами того, как они будут истолковывать эту решимость».

Когда чтение закончилось, агент президента сиял. Но он сидел, молча, пока шеф не поднял глаза от документов, которые он подписывал.

— Ну, Ланни, как дела?

— Это абсолютно великолепно. Если вы не передумаете, губернатор…

— Время для раздумий окончено, теперь настало время для действий. У вас есть какие-то предложения?

— Я помню, что в начале прошлой войны сэр Эдвард Грей говорил об Америке как о 'резервном арсенале союзников' я думаю, что это было так. Обстоятельства те же, и вы можете оживить эту фразу. Что вы думаете о фразе: 'Мы должны стать великим арсеналом демократии'?

Президент задумался. «Хорошая фраза», — решил он. — «Найдите место, куда она подойдет и впишите». Он вернулся к подписанию документов, а Ланни снова просмотрел текст. Когда он вставил свою небольшую фразу, он был, буквально, счастлив, как та необычная английская собака. [33]

Ланни вернулся в Нью-Йорк на поезде, а через два дня он получил уведомление о том, что его паспорт был готов. Он позвонил своему отцу, который устроил ему проезд на Клиппере в Лиссабон. На эти огромные летающие лодки сейчас было трудно попасть. Там места занимали британские офицеры и бюрократы обеих стран. Но Робби позвонил Хуану Триппе, президенту Pan American Airways. Когда один человек руководит полётами сотен самолетов, а другой производит их сотнями, они рады оказать услугу друг другу. Мистер Триппе спросил: «Когда ваш сын хочет лететь?» Робби ответил: «Как можно скорее после Рождества». Другой посмотрел в свои записи и сказал: «Мы устроим его в последний день года?» Робби ответил: «Спасибо, я пришлю вам чек».

Старый шельмец, возможно, мог получить место и до Рождества, если бы попросил об этом, но он хотел, чтобы Ланни провел отпуск с семьей. Думал ли он удержать его вне опасности на несколько дней дольше? Или он говорил с Эстер, и ему сказали, что Пегги проявляет живой интерес к своему кузену, и что, если он останется и побудет на праздничных торжествах, то сможет понять, какой она была приятной молодой женщиной? Ланни задавался вопросом, не думал ли его отец «о той немецкой женщине», которая много лет преследовала мысли Бьюти. Бьюти не знала, что Ланни был женат на этой женщине, и что нацисты убили ее в одном из своих застенков. Робби, возможно, думал, что Ланни все еще связан с ней, и что, если его можно заинтересовать подходящей девушкой, то он может поселиться в Ньюкасле или Нью-Йорке.

Во всяком случае, Ланни остался до тех пор, как ему было указано, и не слишком беспокоился, потому что лучше угождать своим друзьям, чем обижать их. Он танцевал с Пегги Ремсен, потому что было бы грубо избегать ее, и она пришла на обед, потому что Эстер пригласила ее, когда там был Ланни. Мачеха предложила, чтобы он взял девушку прокатиться по прекрасному зимнему пейзажу на холмах Коннектикута, и Ланни согласился. Он сам любил зимние пейзажи. Он рассказывал истории о коллекциях старых мастеров и о политических интригах старой Европы. Такие подробности были пригодны для девственных ушей. Когда она спросила, не считает ли он нацистов отвратительными людьми, он объяснил, что в Европе существуют различные злые силы, которые пытаются бороться за власть, и иногда бывает трудно сделать выбор между ними.

Тем временем ужасная бомбардировка Британии продолжалась ночь за ночью. Это был один город, потом еще один, и огромную растянувшуюся столицу редко щадили. Ночи были длинными, и это было время смерти и разрушения. Одним из результатов этих бомбардировок были телеграммы и телефонные звонки, осаждавшие Робби Бэдда, и гости из Вашингтона и из-за границы. Им нужны самолеты, больше самолетов, еще больше самолетов. Они хотели, чтобы Робби отбросил осторожность и расширился, и, когда он пытался защитить интересы своих акционеров, его посчитали упорным реакционером. Сколько будут стоить акции любого американского завода, если Великобритания падёт?

Военные из обеих стран держали Робби с утра до ночи, рисуя картины бедствий, которые они предвидели в результате стремительного развития воздушной войны. Если Гитлер захватит Британию, он наверняка получит Гибралтар, а затем Дакар на западном выступе Африки. Они повторили свой стратегический вопрос. Что им помешает высадить армию десантников оттуда в восточную Бразилию? И когда у них там будет авиабаза, разве вся Южная Америка не окажется в их милости? И что мы можем с этим поделать? Они смогут летать на своих бомбардировщиках и уничтожить Панамский канал. Это разрезало бы Америку пополам. Мы станем двумя нациями, сражающимися в двух войнах: с Германией и с Японией.

Был предел упрямству даже у Робби Бэдда. У правительств была власть. Британское и американское правительства стали для всех практических целей одним целым, когда Черчилль и Рузвельт разговаривали по телефону каждую ночь. Они могли бы экспроприировать Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, если захотят. Или они могли бы реализовать свои заявленные угрозы и построить больше новых заводов на Среднем Западе и переманить всех специалистов Робби. Хорошо, он построит больше зданий и запустит совершенно новый график. Но Вашингтон должен предоставить каждый доллар и должен согласиться выкупить все заводы по себестоимости после войны по требованию Робби. «После войны?» — сказали чиновники. — «Христос! Кто думает после войны? Мы не должны лишиться нашей работы».

Они были так напуганы, что даже Робби испугался и сказал сыну: «Полагаю, тебе лучше пойти туда и узнать, что собирается делать Геринг». Необыкновенная уступка.

Ланни отправился к Ганси и Бесс. Он избегал политики, слушал музыку и играл дуэты со своей сестрой, а Ганси репетировал в другой части дома. Он делал это каждый день, независимо от других событий. Затем Ланни поехал в Нью-Йорк и связался с Джимом Стоцльманном. Было воскресенье, 29 декабря, и они обедали в удалённом месте, где их никто не знал, а затем вышли и сели в машину Ланни. Надев теплые пальто и с пледом на коленях, они включили радиоприемник в машине, чтобы услышать запланированную беседу у камина. Ланни не стал говорить, что уже прочитал её.

Они внимательно слушали теплый дружеский голос и заметили любопытное явление. Прохожие на улице, услышав этот голос, останавливались. Они оставались, не взирая на зимний ветер и снег на земле. Ланни не знал, кто они такие, и не стал смотреть на них, но опустил для них окно. Все больше и больше приходило, и никто не уходил. Это было признание, которое скромные люди выражали Франклину Д. Рузвельту. По всей стране простые люди, которых было так много, имена которых никогда не попадали в газеты, обсуждали проблемы страны между собой. И рано или поздно они давали политикам знать, чего они хотят.

Америка сжигала за собой мосты. Америка устанавливала закон о том, что нацистам и фашистам не будет разрешено взять под свой контроль мир. Америка собиралась стать великим арсеналом демократии. Прозвучала фраза Ланни, и его сердце прыгнуло, когда он услышал её. Он пообещал станцевать джигу, но обстоятельства вряд ли позволили это. Он и его друг похлопали друг друга по спине, и они были так счастливы, что у них были слезы на глазах. Импровизированная аудитория постепенно исчезла, как будто они подслушивали и смутились. То, что они думали, Ланни узнает только через много лет, когда в урне для голосования и на массовых митингах и другими способами люди будут выражать своё одобрение великой политики президента.

Ланни возил Пегги Ремсен поглядеть на прекрасные пейзажи нагорья Коннектикута зимой, и вряд ли было бы справедливо не сделать то же самое для Лорел Крестон. Он обнаружил, что любит рассказывать Лорел о том, что с ним случилось, и хотел рассказать больше. Ей нравились автомобильные прогулки. Они могли свободно глядеть из безопасного мира в Новой Англии на опасности в земле гитлеровцев. Они были ветеранами войны и могли снова насладиться прелестями своих битв. Ланни возвращался на фронт, и Лорел, возможно, хотела присоединиться к нему, но должна была остаться и вести то, что она называла своей слабой маленькой войной пера. Ланни должен был напомнить ей, что нацисты умело пользовались пером и нельзя ошибаться, недооценивая их.

Пока Ф.Д.Р. вёл беседу у камина, нацисты провели еще одну массовую бомбардировку Лондона. На этот раз это была бомбардировка зажигательными бомбами. И пока эта счастливая пара наслаждалась зимним пейзажем, они включили радио и слушали, как ужасный пожар пылал в самом сердце столицы, той части, которая известна как Сити. Лорел никогда не посещала его, но Ланни знал Сити с детства, потому что муж Марджи Петри лорд Эвершем-Уотсон под кличкой «Бамблс» был человеком Сити и был занят управлением состоянием своей жены. Теперь Ланни рассказал о достопримечательностях, которые он тогда видел, и которые никто больше никогда не увидит.

Район был небольшим и переполнен, как муравейник. Никто не знает, почему нужно запускать их туннели здесь, а не там, но, по-видимому, это потому, что их предки многих поколений делали именно так. И именно так происходило с лондонским Сити, у которого было достаточно секретных дверей и скрытых проходов, чтобы обеспечить писателей загадками убийств на оставшееся время. В путанице его зданий и подвалов была разработана самая современная банковская техника в мире, но время изменило некоторые из ее внешних форм. Это была небольшая империя внутри великой империи, в которой никогда не заходило солнце. Сувереном этой небольшой империи был лорд-мэр Лондона, и у него была своя полиция. Армия короля Англии не имела права входа, и сам король мог войти только после тщательной церемонии. Его представлял своего рода посол со странным титулом King's Remembrancer. Чем страннее титул, тем больше англичане его любят.

Приезд Ланни совпал с Днём Святого Михаила, потому что это был день процессии лорда-мэра. Она была похожа на сказку. Его гражданское величество ехало в золотой карете, сопровождаемой лакеями в париках, членами городского управления в шапках из черного бархата, шерифами и барабанщиками маршала Сити, за которыми следовал сам маршал в фиолетовом бархате, вышитом серебром. Все разные гильдии имели свои костюмы, разработанные более шестисот лет назад. У каждого были свои ревниво лелеемые привилегии. Например, Гильдия торговцев винами были единственными лицами, кроме короля, которым было разрешено разводить лебедей в Англии!

Наряду со всей этой древней мишурой был Банк Англии, самый мощный в мире. Фондовая биржа и Королевская биржа, где каждый рабочий день продавались все валюты мира. Клиринговая палата, солидное учреждение. Балтийская биржа, где фрахтовались корабли для каждого известного порта. Также пять крупнейших банков, которые управляли кредитом страны. В розовые дни Ланни он был бы готов обойтись без всего этого, но теперь он оплакивал это, потому что эти великие учреждения финансировали войну с фашизмом и нацизмом по всей земле. «Включая истребители Бэдд-Эрлинг?» — предположила Лорел. А он ответил: «Да, но недостаточно».

Робби прислал человека из Ньюкасла, чтобы отвезти Ланни в аэропорт и доставить машину домой. Две сумки Ланни и его маленькая портативная пишущая машинка были помещены на борт гигантской летающей лодки, а Ланни комфортно уселся в мягком кожаном кресле. Когда он огляделся, то заметил коллегу по полёту, стройного джентльмена в помятом сером костюме. Джентльмена, частично лысого, с бледным лицом и озабоченным выражением, свидетельствующим о плохом здоровье. Ланни никогда раньше его не видел, но газеты сделали его лицо знакомым всему миру. Это был главный деятель Нового курса, Верховный лорд занимающихся пустым делом и Великая шишка разгребателей листьев, человек, которого не мог переносить Робби Бэдд и другие экономические роялисты. Сын шорника из Айовы, который стал преданным последователем Ф.Д.Р., его человеком Пятницей, его альтер эго. Бывший социальный работник, который стремился превратить Америку в одну гигантскую богадельню, убежище для ленивых и некомпетентных. В отлично функционирующее учреждение, чьи полы мылись каждое утро, и чьё меню соответствовало последним открытиям диетологов. Во всяком случае, такова была идея Робби Бэдда об этом человеке, вынашиваемая в течение восьми или девяти лет, и Робби пенился, как сифон с содовой водой, когда кто-то называл имя Гарри Хопкинса.

«Гарри Хоп (Хмель)», как его назвал его шеф, не терял времени, забравшись в самолет, но открыл обширный портфель и начал изучать документы. Он делал это всю поездку, и Ланни не прерывал его. Ланни, возможно, привлек внимание, если бы он сказал: «Я был с президентом в его спальне сразу после того, как он вернулся из Уорм Спрингс». Но Ланни не мог это сказать. Он даже не мог сказать, что он был сыном президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и уезжал за границу по делам своего отца. Он должен был говорить: «Я искусствовед и обитатель башни из слоновой кости», и это не заинтересовало бы самого трудолюбивого рассыльного в Америке.

Ланни знал, что Гарри Хопкинс отправился в Англию, чтобы помочь выполнить обещания, которые Ф.Д.Р. только что провозгласил публично. В документах, содержащихся в его портфеле, были данные о том, что Америка готова делать сейчас и в ближайшие месяцы. Без сомнения, они будут представлены Черчиллю и его помощникам и сравнены с их графиком того, что они хотели иметь. Агенту президента очень хотелось просмотреть эти документы. И он утешил себя, представив сцену, которая случится на следующий день после окончания этой мрачной борьбы. Он встретит сына шорника в спальне Белого дома, а Ф.Д.Р. скажет: «Гарри, это мой друг Ланни Бэдд, который был одним из моих самых полезных агентов со времен Мюнхена. Относитесь к нему с уважением, потому что мы не могли бы выиграть войну без него!»

Маленький город Виши был таким же переполненным и неудобным, каким его оставил Ланни Бэдд. С той лишь разницей, что широкая долина реки Алье тогда пылала жаром, а теперь там было очень холодно. Немцы отобрали большую часть топлива Франции и большую часть подвижного состава, и люди страдали от необычайно суровой зимы. Ланни казалось, что ему было комфортно во Франции Виши, только когда он быстро ходил или находился в одной из гостиниц, которые были захвачены для правительственных учреждений.

Он не хотел казаться секретным агентом и не считал нужным афишировать свои родственные связи с президентом Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Он хотел быть частным лицом, зарабатывающим себе на жизнь торговлей произведениями искусства. Поэтому он не стал просить помощи в поиске жилья, а бродил по домам с меблированными комнатами и получал дешёвую меблированную комнату, уплатив владельцу лишнюю сотню франков за ночь, заставив его перебраться в свой подвал. Документы Ланни были в порядке, те пропуска, которые Лаваль получил для него, все еще действовали, хотя сам fripon mongol находился в Париже, куда его доставили немцы для его же безопасности. Ланни бродил по городу, смотрел на достопримечательности и купил картину для старой миссис Фозерингэй, а другую для миссис Форд и договорился об их доставке. Он догадывался, что за его действиями наблюдают, и что вскоре наблюдатели решат, что он безвреден.

Еда была обильной, так как район сам производил продукты, а немцы, пытаясь подружиться, не слишком много реквизировали. Обедая в кафе, Ланни искал знакомые лица и натолкнулся на человека, которого он знал в Париже. Это был журналист-сноб по имени Жак Бенуа-Мешен, который представлялся прожигателем жизни, что означало, что он тратил больше денег, чем обычно зарабатывал. Молодой и стремящийся подняться, он был одним из людей Курта Мейснера в Париже и написал двухтомную работу о вермахте, настолько хорошо, что нацисты перевели её на несколько языков. Впоследствии он был взят в плен, но был освобожден и отправлен в Виши, потому что Отто Абец мог использовать его там.

Теперь Ланни обнаружил, что Бенуа-Мешен был взят в правительство на довольно важный пост, но все же он не мог жить на одну зарплату. На стороне он считал себя авторитетом в антиквариате, и Ланни купил у него маленькую картину по высокой цене, не торгуясь. И они подружились, а Ланни получил возможность слушать сплетни, лившиеся потоком. Он побывал во многих теплицах интриг, но их нельзя было сравнить с почти замерзшим Виши. Беспомощность правительства, невозможность чего-либо совершить сделало основной профессий мужчин и женщин плести интриги, действовать за кулисами и вышёптывать секреты. Здесь хватило бы на всю Европу политиков и потенциальных государственных деятелей, их жен и любовниц. Но у них была только меньшая и бедная половина Франции, и они могли говорить только о том, что разрешено делать, потому что в каждом городе повсюду были немецкие комиссии и агенты, наблюдавшие, докладывающие и отдававшие приказы.

Это дало мсьё Бенуа-Мешену возможность рассказать своему богатому и великодушному американскому другу все о ссоре между главой государства и его вице-президентом, которая потрясла мир месяц назад. Оказалось, что информатор Ланни невольно стал тому причиной. Он предложил своему начальнику, что было бы милостивым жестом, если бы фюрер отправил в Париж останки несчастного сына Наполеона, известного французам как 'L’Aigloin' орлёнок, который умер узником в Австрии. Останки были помещены в склеп в Париже с величественной церемонией, и Петен был приглашен для участия. Но старый маршал узнал или подумал, что узнал, что это была ловушка, поставленная предателем Лавалем, чтобы передать его в руки немцам и удерживать его там. Кроме того, у Петена были несомненные доказательства того, что этот мошенник пытался использовать подразделения североафриканской армии в интересах немцев. Поэтому он призвал к отставке всех членов своего кабинета, а затем принял отставку только у Лаваля и отправил его в тюрьму.

Вот такая была мелодрама! Белокурый, мечтательный молодой француз с множеством жестов рассказал, как Отто Абец получил новости в Париже и взорвался в ярости и отправился в Виши с отрядом своих доверенных эсэсовцев. Он приказал немедленно освободить Лаваля, но не посмел сбросить Петена. Было несколько дней споров и ругательств, и Бенуа-Мешен был вызван на консультацию, которой он очень гордился. Фланден, новый вице-президент, высокий, худой, давний умиротворитель, сумел убедить Абеца в том, что он был человеком, которому можно доверять, и поэтому губернатор Парижа увёз Лаваля, а у Виши появился еще один шанс на жизнь, хотя никто не догадывался на какой промежуток времени.

Кем был этот адмирал Леги, который называл себя католиком и был послан протестантом Рузвельтом расшатать политические основы католической Франции? Правда ли, что Рузвельт был масоном, и что он был евреем или имел еврейскую кровь? Правда ли, что он был на службе у Моргана и Моргентау и других евреев с Уолл-стрита? Такие вопросы были заданны журналистом, который читал нацистские газеты в течение десятилетия и помогал их писать. Ланни должен был сказать, что трудно быть уверенным в таких вещах. Однако, было правдой, что в Америке быстро росла оппозиция интервенционистской тактике Рузвельта, и из того, что он слышал, он нисколько не удивился бы, если бы в утренней газете прочитал, что президент разделил судьбу Лаваля и был свергнут.

Журналист был взволнован этими известиями и давил на Ланни, чтобы узнать, насколько эти известия надежны. Ланни не имел права упоминать Харрисона Денге, но он мог рассказать о нацистских агентах, о националистах и пацифистах из Детройта, Чикаго и Голливуда. Также он упомянул о своем визите в Сан Симеон, и это было воспринято с особым интересом, потому что Жак Бенуа-Мешен некоторое время был частным секретарем мистера Херста. Ланни сделал вид, что не знал этого. Француза уволили довольно неожиданно. Вот почему он так мало говорил о своём бывшем работодателе. Самовольный и жестокий человек!

Всё случилось так, как планировал Ланни. Мсьё Бенуа-Мешен повторил рассказы Ланни своему начальству, и одним из них был адмирал Дарлан, который быстро попросил пригласить американца зайти. Когда он спросил: «Почему вы не пришли ко мне сначала?» Ланни ответил: «Я боялся, что вы будете слишком заняты, mon Amiral». А голубоглазый и избитый ветрами морской волк заявил: «Я никогда не позволял себе быть слишком занятым для своих друзей». Он достал свою бутылку Перно, и взбодрил себя и приступил к вопросам. Об общественном настроении в Америке и о шансах получения Виши каких-либо продуктов питания и медикаментов. О своих бывших друзьях в Великобритании и какое значение надо придавать отставке лорда Уикторпа, и кто еще был в замке, и что было сказано о вероятности того, что британское правительство будет твердо настаивать на блокаде средиземноморских портов Франции?

В это время Герберт Гувер поднял шум, поддержанный его сторонниками, чтобы Америка посылала пищу нуждающимся в Европе. Это порадовало нацистов и их друзей, поскольку, чем больше продовольствия отправляла бы Америка, тем больше Гитлер мог бы взять на свои собственные нужды. Он поклялся, что все остальная Европа будет голодать прежде, чем какой-нибудь немец почувствует голод. Но, конечно, он не хотел, чтобы кто-нибудь голодал, потому что, если бы они голодали, то больше не могли бы работать, чтобы произвести нужные ему товары.

Что касается вопроса о британской блокаде, Франция Виши хотела доставить из своих североафриканских колоний фосфаты и пшеницу и обменять их на немецкий уголь. Чтобы жители городов не носили бы пальто в своих домах и не сидели завернутые в одеяла. Адмирал Дарлан в этот момент пытался придумать, как отправить свой флот конвоировать торговые суда и защитить их от британцев. Он многое бы дал, чтобы узнать, что британцы будут с этим делать. От Ланни Бэдда он надеялся получить информацию бесплатно. Но, разумеется, он не мог получить её, не раскрывая своих собственных мыслей. Вот почему Ланни свободно распространял информацию, и многое в ней было правильным, чтобы его собеседники захотели в следующий раз больше. Вот почему он редко искал кого-то, но ждал, когда будут искать его. Поэтому он редко задавал вопросы и обходил предмет, заставляя своего собеседника самого поднять его.

По этой методике президентский агент узнал, что государственные деятели и официальные лица «Свободной Франции» были сильно обеспокоены. Они сдали свои армии и большую часть своей земли в твердой уверенности в том, что Британия была готова и должна была последовать их примеру через очень короткое время. Но прошло семь месяцев, а Британия все еще держалась. И теперь президент Соединенных Штатов предложил бросить мощь своей огромной страны на помощь британским усилиям. Несколько дней назад официальный представитель президента адмирал Леги прибыл и занял свою резиденцию в нескольких кварталах от отеля дю Парк, где старый маршал теперь держал и свой офис и дом. Леги почти каждый день ходил к главе государства и отравлял его ум пропагандой. В результате старый джентльмен стал более упрямым и более неуступчивым немцам, которые так старались держаться скромными и получать то, что хотели. Адмирал Дарлан хотел отдать им то, что они хотели, потому что его ненависть к англичанам стала непримиримой после эпизода Орана или, как его называли французы, Мерс-эль-Кебира, где англичане атаковали флот Дарлана и вывели несколько его лучших кораблей из строя.

Ланни не подходил к гостинице дю Парк и больше не стремился встретить старого маршала. Ему велели держаться подальше от адмирала Леги, и он был рад сделать это, потому что он должен был отправлять секретные отчеты через этого ирландско католического офицера и знал, что он будет гадать о личности таинственного «Захарова». Не надо будить спящих адмиралов! Ланни собрал информацию, которую хотел, а затем, обернувшись в одеяло и часто дуя на пальцы, печатал свой отчет. Убедившись, что он доставлен курьером в резиденцию адмирала, он снова отправлялся спать в своем теплом твидовом пальто.

Одним из важных аспектов завоевания Франции было экономическое давление, которое немцы оказывали на страну. Будучи людьми, уважающими науку, у немцев были специалисты во всех областях, которые могли рассказать им, как достичь своих целей с наименьшей болью и волнением для жертвы. Их главным финансовым чародеем был герр Доктор Ялмар Хорас Грили Шахт, который незадолго до войны сбежал и обратился к Робби Бэдду в надежде, что Робби может помочь ему устроиться на работу в Америке. Так он был обескуражен надвигающимся банкротством его Фатерланда. Но герр Доктор все еще служил фюреру и разработал чудесный план. Согласно этого плана французы печатали банкноты на сумму в четыреста миллионов франков в день и передавали их немцам, предположительно, для содержания немецкой оккупационной армии. Немцы скупали на них ключевые отрасли промышленности Франции, сталелитейные заводы, заводы по производству вооружений, угольные шахты, электростанции и установки для производства алюминия.

У них было множество полномочных комиссий, собирающих сведения и ведущих переговоры, и правительство Виши имело свою комиссию в Париже для ведения дел с ними. Всякий раз, когда какой-то член этой последней комиссии упрямился и не делал того, что хотели немцы, они делали всё, чтобы убрать его и назначить на его место более гибкий инструмент. Это было похоже на высасывание крови, но не из камня, и не из репы, а из живого существа, и его крики и сопротивление были напрасны. Частью работы Ланни было изучить эти вопросы, и он посещал светское общество, слушая сплетни и тайно улыбаясь в своей душе. Некоторые из теперешних беженцев были когда-то безмятежными и властными джентльменами, которых он встречал в доме Шнейдера, оружейного короля. Ланни слышал, как они повторяли формулу, столь популярную у «двухсот семей», которые правили Францией: «Лучше Гитлер, чем Блюм!» Теперь у них был свой Гитлер, и он выжимал из них финансовую кровь.

Бенуа-Мешен, хорошо зная немецкий язык, служил в качестве своего рода офицером связи с немцами, которые приехали в Виши. Он знал их всех и посещал многих своих друзей. По просьбе Ланни он пригласил на обед некоего доктора Джикла, одного из ведущих помощников Шахта. Он был одним из тех бритых пруссаков с шеей, похожей на их хорошо набитую колбасу. Ланни встречал его в доме Доктора Геббельса и потом у Генриха Юнга. Пруссак помнил об этом, ибо кто мог забыть американца, который, как известно, был личным другом фюрера?

Он был веселым пиратом, и Ланни поделился с ним информацией о Лондоне, Нью-Йорке и Вашингтоне. Он объяснил, что испытывает мучительное смущение, потому что завод его отца был практически захвачен заговорщиками Рузвельта и был вынужден производить самолеты для англичан. Доктор Джикл сказал, что игнорирование прав собственности это действительно шокирующая вещь, распространяющаяся по всему миру. Все это началось из Москвы, центра политической и нравственной инфекции, и национал-социализм является единственной надеждой человечества на иммунизацию. Герр Бенуа-Мешен может засвидетельствовать, что немцы скрупулезно платят за все, что брали. И герр Бенуа-Мешен быстро подтвердил, как идеальная «шестёрка». — «Ja, freilich!»

К концу dejeuner a la fourchette Ланни спросил: «Не знаете ли вы моего старого друга Курта Мейснера?» Герр доктор конечно знал. Этот великий Musiker был одной из драгоценностей в нацистской короне. Он ничего не сказал об услугах, которые Курт оказал в качестве агента Generalstab в вербовке таких людей, как Бенуа-Мешен, и в подготовке Франции к завоеванию. Ланни объяснил: «В последний раз, когда я видел его, он был в Париже в июне, когда фюрер пригласил нас присоединиться к нему во время его визита к Инвалидам. Вы, возможно, помните, что он пошел осмотреть гробницу Наполеона».

— Я очень хорошо это помню, герр Бэдд.

— Я хотел бы снова связаться с Куртом. На праздники он обычно ездит в Штубендорф, но это время он возвращается в Париж. Можете ли вы указать мне официальное лицо, к кому я должен подать заявление на разрешение написать и дать ему знать, что я здесь?

— Я не думаю, что в организации этого будут какие-либо проблемы, герр Бэдд. Ограничения на почту через границу являются необходимой военной предосторожностью, но они не распространяются на таких лиц, как вы.

— Я хочу сообщить Курту мой адрес здесь и что у меня есть информация, которая была бы полезна для него. Это все, что мне нужно сказать, и письмо может быть проверено соответствующим должностным лицом. Вы поймете, что такой вопрос я не хочу обсуждать.

«Selbsverstdstandlich, mein Herr», — сказал нацист и добавил: «Если это все, что вы хотите, я могу помочь вам сэкономить время. Завтра я лечу в Париж и буду рад посетить Курта Мейснера и передать ему ваше сообщение».

— Большое вам спасибо, герр доктор, это будет большой услугой. Наверно, вы найдете его на отеле Крийон, и если же он еще не вернулся в Париж, то сможете вы быть так любезны, оставить ему записку.

Через несколько дней Ланни нашел у себя в жилье записку. Курт был там и ждал его. Курт находился в одном из отелей, потому что, конечно, для таких важных нацистов всегда существовали места. Полчаса спустя Ланни был в его номере, и они обнялись со старой теплотой. Мальчишеские чувства трудно убрать из сердца, и хотя Ланни презирал то, что делал Курт, он не мог полностью забыть счастливые старые времена в Штубендорфе.

Человек это то, что с ним делает наследственность и окружающая среда. Курт был воспитан суровой прусской системой. Его отец был доверенным сотрудником высокопоставленного аристократа, и Курт и его братья были вышколены и вымуштрованы самой суровой военной системой в мире. Первая жена и ребенок Курта пали жертвами Первой мировой войны, и Курт научился ненавидеть французов так же, как французы ненавидели его. Когда после поражения его начальники в вермахте приказали ему использовать свои знания Франции и его умения музыканта для отмены результатов Версаля. Курт подчинился без вопросов.

В течение семи лет он был любовником Бьюти Бэдд и другом Ланни и почти отчимом. Он жил в Бьенвеню и использовал социальные связи семьи Бэддов как средство получения информации и возможность заводить контакты. После того, как Гитлер пришел к власти, его отправили во Францию, чтобы использовать эти таланты и возможности на службе нацизма. Теперь, в дни триумфа, он все еще подчинялся приказам и чувствовал себя полностью удовлетворённым своей жизнью. 'Hitler hat immer recht!'

Ланни долго приходилось доходить до смысла этих сложных и тонких хитростей, но в конце концов он понял, что нельзя дружить с нацистом. Нацист был врагом всех не-нацистов в мире. Людей, принявших ненавистное вероучение, истинная раса господ использовала, но в своём сердце презирала, как предателя своего народа и как простофилю, которого надул нацизм. Нацисты выбрали Локи, бога лжи, своим северным божеством, и все другие народы должны были научиться жить под его скипетром.

Ланни давно слышал немецкую поговорку: «С волками жить, по-волчьи выть», и когда он бывал в Нацилэнде, он выл самым сдержанным и достойным образом. Он произносил речи о национал-социалистических достижениях и предназначении, которые производили впечатление. И когда он встретил Курта, он обнял его и с полной преданностью посмотрел на его длинное и сильно морщинистое лицо. Он прослушал последнюю композицию Курта и похвалил её. Он играл в четыре руки фортепианные композиции с выдающимся виртуозом. Он поделился новостями о Британии и Америке, рассказав, сколько нацистских сторонников было в этих невежественных землях, и как он старательно сам работал над распространением идей великого фюрера и его благожелательных намерений в отношении мира, который он брал под свою опеку.

Курт прилетел из Парижа в полной уверенности, что Ланни зря не позовёт его в Виши. Одни в гостиничном номере они поужинали за счет вермахта. Сначала Ланни передал личные новости из Бьенвеню, Уикторпа и Ньюкасла. Курт не ссорился с Бьюти, когда он оставил ее, чтобы жениться на добродетельной немецкой Madchen, и он всегда отдавал должное доброте и щедрости Бьюти. Он знал, что Ирма Барнс была почти фашистом, и понятия не имел, что именно этот факт разрушил брак Ланни. Курт хорошо знал Робби Бэдда и восхищался им. Понимая реакционные взгляды Робби, он был готов поверить, что Робби все еще был среди ненавистников Рузвельта и старательно саботировал усилия Рузвельта заставить его производить истребители для Королевских ВВС. Слышал ли Курт, что британцы нашли истребители Бэдд-Эрлинг неудовлетворительными, а их лётчики отказались доверять им свои жизни? Да, Курт это слышал. Такова была роль Курта, чтобы слышать обо всем. Разве в его распоряжении у него не было самой замечательной разведывательной службы в мире? Ланни мог показать, почему Бэдд-Эрлинг был позади и собирается там оставаться. Для Люфтваффе это была хорошая новость. И она стоила полета из Парижа одного из самых доверенных агентов вермахта.

Но это было только прикрытие. Этот сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт в ходе своего бизнеса по продаже картин, на что Курт смотрел со скрытым презрением, путешествовал по Соединенным Штатам, разговаривал с людьми всех классов. Он мог дать самый интересный отчёт о прочно укоренившейся решимости сохранить мир, с которой он столкнулся повсюду, на севере, юге, востоке и западе. Среди влиятельных и могущественных людей быстро распространялась убежденность в том, что Рузвельт был психически безответственным и должен во что бы то ни стало отлучён от своей кампании по разжиганию войны. Ланни рассказал о разговорах в загородных клубах в Ньюкасле и Балтиморе и о ковбойских Мужественных всадниках Голливуда. Также о гостях Сан Симеона и о том, что они говорили в ночь выборов. Он рассказал о своих близких беседах с Херстом, которые не должны были точно соответствовать фактам. В них издатель выглядел смелым и непокорным почитателем фюрера.

Что касается «хунты», Ланни не мог назвать имена мятежников, но это было необязательно, потому что это была та история, которой Курт не мог не поверить. Разве собственные последователи Гитлера не планировали сместить его через год после того, как он пришел к власти, и разве он не был обязан убить двенадцать сотен из них ужасной Ночью длинных ножей? Нацистский секретный агент не видел никакой причины ожидать, что Америка будет свободна от подобных волнений, и был уверен, что люди, которые думали иначе, были самыми невежественными простофилями.

Ланни сделал ставку. И теперь, получит ли он то, что хотел? Как правило, он получал от Курта меньше, чем от других, потому что Курт, естественно, был более скрытен, и годы, проведённые секретным агентом, научили его не доверять почти никому. Но он любил Ланни и думал о нем как о школьнике. Хотя был только на полтора года старше. Но Курт не менял никогда своего отношения. Когда Ланни сказал: «Меня беспокоит эта война, она будет длинной, и это совсем не то, чего хотел фюрер», человек из вермахта ответил: «Фюрер не хотел войны, но поскольку она была навязана ему, не сомневаюсь, что он её выиграет. Наши ученые разработали оружие, которое разделается с англичанами».

— Производство нового оружия занимает много времени, Курт.

— Не волнуйся, мы дальше, чем кто-либо может догадаться. У меня есть источники информации.

— Я не сомневаюсь в этом. Меня беспокоит то, что моя страна начинает массовое производство.

— Все будет кончено, прежде чем Америка сможет что-нибудь сделать. Ваша производительная система — это хаос, каждый у вас идет своим путем и ищет свою собственную прибыль. И помни, что продукция должна пересечь океан. Наши подводные лодки имеют новые устройства для действия в темноте, и этой зимой наша блокада станет более полной, чем мир может себе представить.

Ланни не задавал вопросов о таких важных делах. Он будет помалкивать, и пусть его друг излагает, пока его несёт по течению. В прежние времена Курт изложил бы тонкости кантианской метафизики и эзотерические тонкости поздних струнных квартетов Бетховена. Теперь его мысли были в лабиринте европейской дипломатии и основных положений военной стратегии, движений армий и их снабжения, экономических преимуществ, которые можно получить в одном месте по сравнению с другими. В молодости Курт серьезно интересовался нравственными вопросами, но теперь мораль больше не имела никакого отношения к делам стран. Что помогало Германии, было правильным, а что мешало ей, вредным.

Что бы ни обсуждал Курт, он всегда говорил с апломбом. В возрасте тринадцати лет Ланни был чрезвычайно впечатлен этим и длинными абстрактными немецкими словами, которых он никогда не слышал. Теперь, в возрасте сорока лет, он сделал вид, что так же впечатлен. Но он не мог полностью осознать отношение Курта к себе. Может быть, Курт разглядел Ланни так же ясно, как Ланни разглядел Курта? Была ли их постоянная дружба вызвана тем, что Курт ценил то, что получал от Ланни, почти ничего не давая взамен? Гитлер использовал Ланни в качестве рассыльного, доставляющего сообщения подходящим людям в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, и, без сомнения, он принял меры предосторожности, чтобы проверить и убедиться, что сообщения были доставлены должным образом. Курт ничего не знал о том, что делал Ланни, но до тех пор, пока Гитлер был доволен им, Курт, конечно, будет поддакивать.

Ланни поинтересовался: «Как думаешь, захочет ли фюрер видеть меня в эти дни?»

— Почему бы и нет? Он всегда хотел тебя видеть, когда был не слишком занят.

— Я знаю, что он не будет винить меня за подстрекательство к войне Рузвельта, но мне кажется, что ему трудно видеть сейчас любого американца.

— Я не думаю. Учение фюрера предназначено для всего человечества, и любой человек, который его принимает, это его друг. В следующий раз, когда я его увижу, я расскажу об этом.

Ланни сказал: «Спасибо», и в то же время отметил, что Курт не сказал: «Ты можешь написать ему письмо, а я отправлю его за тебя в Париже». Может быть, Курт слегка завидовал той благосклонности, которую выказывал его великий герой американскому ученику Курта? Так много вещей, в которых следует разобраться!

Ланни продолжал: «Не думай, что я пытаюсь выпятиться. Ты знаешь, что я никогда и ничего не просил у фюрера, и я думаю только о его деле. Он не раз говорил мне, что он хочет, чтобы я рассказывал о его политике и целях. А те люди, кто меня спрашивает, имеют большое влияние, как ты знаешь».

— Да, действительно, Ланни. Можно сказать, что ни его политика, ни его цели не изменились.

— Это не удовлетворяет их, они говорят: 'Да, но прошло уже семь или восемь месяцев с тех пор, как вы его видели, и много воды утекло. Что он хочет сейчас? Каковы его условия?'

— Он определил их в своей большой речи в прошлом месяце, Ланни.

— Я знаю, но люди, имеющие вес, никогда не считают само собой разумеющимся то, что говорит государственный деятель. Они хотят что-то конфиденциальное, что-то личное. Я говорю им: «Это то, что я сам слышал из уст самого фюрера. И это впечатляет их больше, чем ты можешь себе представить. Например, Херст, хотел узнать больше всего на свете, действительно ли фюрер хотел подавить большевизм по всей Европе. Всего несколько дней назад один из самых важных люди в нашем официальном представительстве Соединенных Штатов задал мне конкретный вопрос: 'Если нам удастся убрать Британию с плеч Гитлера, можем ли мы рассчитывать на то, что он пойдет на Сталина?'. Это тот, кто может сместить Рузвельта в любое время. Его решение действовать или не действовать может зависеть от того, что я ему скажу, когда я вернусь».

Это была ловля рыбы в мутной воде. Курт возмутился: «Что такой человек хочет услышать от фюрера более определенного? Когда фюрер говорит в своих речах о своём полном отвращении к красным и ко всему, что за ними стоит? Но нужно помнить, что у нас есть соглашение о взаимном ненападении с Россией, и у нас есть торговые соглашения».

— Я понимаю, что вы не очень сильно выигрываете в торговле.

— Это правда, но мы думаем об этом, но это отличается от войны. Даже если у фюрера была такая цель, то его генералы вряд ли позволили бы ему объявить об этом заранее.

— Конечно, нет, Курт. Но если бы у него возникла мысль шепнуть это одному осторожному человеку, который сразу передал бы это одному из самых влиятельных людей в Лондоне, а затем одному или двум в Нью-Йорке и Вашингтоне, то было бы достаточно, чтобы изменить существующую политику.

«То, что ты говоришь, действительно важно, Ланни», — ответил композитор. — «Я не могу дать ответ, но я попробую, чтобы фюрер это рассмотрел».

Эти два друга провели вместе остаток дня и вечер. Курт был недавно в Штубендорфе, где в детстве и юности Ланни не раз бывал на рождественских праздниках. Курт говорил о своей семье, которой американец в более счастливые времена всегда отправлял подарки. Для детей он был — Onkel Lanny. Курт рассказал о генерале графе Штубендорфе, которого принимали Ланни и Ирма. Он был сильно ранен артиллерийским осколком и был дома в замке. А потом старший брат Курта генерал Эмиль Мейснер был также дома на праздники. Он отлично прошел всю Аргоннскую кампанию и был назначен командовать армейским корпусом. Эмиль, как знал Ланни, изучал массовое убийство с младенчества, когда он уничтожил целый корпус с помощью своей крошечной ручки. Он все это делал на листах бумаги с маленькими продолговатыми краями, на которых он рисовал цветными карандашами. В вермахте он считался одним из величайших авторитетов в области логистики. Он был также известен как один из «нацистских генералов», поскольку он разделял восхищение Курта величайшим политическим гением, которого когда-либо рождала немецкая раса.

Неужели любимый музыкант фюрера, растроганный всеми этими семейными воспоминаниями, не понимает то, что он говорит? Или он подумал об этом и решил, что Ланни имеет право знать несколько секретов вермахта? Во всяком случае, Курт рассказал о дискуссиях со своим братом по поводу серьезных вопросов стратегии, которые теперь принимаются для принятия решения. Курт не сказал: «Мы участвуем в подрыве правительств Венгрии, Румынии и Югославии, и вскоре мы сможем войти на эти земли без серьезных боевых действий». Он принял это как должное и рассказал о следующем шаге, уравновешивая различные задействованные силы. Муссолини — «dieser verdammte Esel [35]«- влип в Греции, и, конечно, фюреру пришлось его вытащить. Вопрос в том, когда у вас Греция, куда идти дальше?

Ланни сказал: «Вы могли бы взять Крит парашютистами, и это дало возможность вбомбить Суэцкий канал в песок. Во всяком случае, это то, чего ждут британцы».

— Они могут это получить. Вопрос в Турции, как долго она сможет сопротивляться, и сколько она будет.

— Обычно с турками речь идет о деньгах, Курт.

— К сожалению, у англичан больше золота, чем у нас. Главная наша проблема — добыть нефть, и мы должны выбрать между Месопотамией и Кавказом.

Это было после ужина, и Курт выпил почти литр бургундского. Ланни никогда не видел, чтобы Курт пил слишком много, но он видел, каким он стал, мягким и красноречивым, и это было событием. Всегда приятно поговорить с кем-то, кто знает почти столько же о предмете, что и вы, и может оценить каждый нюанс ваших глубокомысленных замечаний. Когда Ланни воскликнул: «Но вы не можете отправиться в Турцию с левым флангом, открытым русским на тысячу километров!» Курт знал, что он разговаривает с кем-то, кто смотрел на карты и, по крайней мере, слышал о принципах великого Клаузевица.

«Слишком не волнуйся», — ответил он. — «Я совершенно уверен, что до конца этого года ты увидишь, что большевистская угроза исчезнет из Европы».

Это заставило Ланни заглянуть прямо в глаза своего друга. «Слушай, Курт», — искренне сказал он. — «Я хочу, чтобы ты понял это правильно. Я ни разу не задавал тебе никаких вопросов по конфиденциальным вопросам. Это правда, не так ли?»

— Да, это правда.

— Если бы ты спросил фюрера, он тебе рассказал бы то же самое обо мне, я хочу знать только то, что он хочет, чтобы я знал, и что он хочет, чтобы я передал другим. Каждый раз, когда он говорил мне что-то о своих планах и целях, он говорил: 'Расскажи это своим друзьям за границей'. Ты слышали, как он это говорил.

— Да, Ланни.

— Хорошо, и обрати внимание, я ничего не спрашивал о России. Я не чувствовал, что, как твой друг, я имею на это право. Но ты только что сказал мне что-то очень важное, и ты не сказал: 'Это строго между нами'. Я хочу прояснить, могу ли я сказать, что я это знаю, если бы я мог сказать это людям на высшем уровне, я мог бы оказать очень большую услугу национал-социализму. Если бы я мог сказать это Седди Уикторпу, это может быть средством свержения кабинета Черчилля.

— Ты думаешь, что у Уикторпа есть такая сила?

— Конечно, нет, но он один из группы, обладающей большой властью. Какой трудно сказать до тех пор, пока они не попытаются ее использовать. Они знают, что жизнь в Англии ужасна, и что люди не выдержат этого дольше. Седди и его друзья хотят, чтобы Германия боролась с Россией, а не с Великобританией, они были бы готовы помочь Германии в этом, если это необходимо. Их политическая карьера была основана на такой программе, а в дни перед войной, ты знаешь, я передавал их сообщения как фюреру, так и Руди Гессу. Но теперь моя информация устарела. Я не могу сказать, что знаю, что намеревается сделать фюрер, и в моей последней поездке в Лондон и в Нью-Йорк мне это мешало.

— Я понимаю тебя достаточно ясно.

— Еще раз повторяю, я не прошу ничего рассказывать мне. Возможно, ты не имеешь права это делать, и если это так, то я пойму. Мне хочется знать, что мне делать с информацией, если бы она у меня была. Люди, с которыми я общаюсь в Ньюкасле и Нью-Йорке, Вашингтоне и Детройте и Чикаго, производят вещи, которые отправляются в Великобританию. И они могут прекратить это делать, если они смогут не сомневаться о последствиях. Им нужна уверенность, что Германия не будет использовать передышку, чтобы продолжать вооружаться против Запада, но будет выполнять программу, которую Гесс объяснял мне так много раз. Германия окончательно урегулирует свои отношения с Британской империей, получив свободу действий на востоке от нее на ту глубину, которую она пожелает.

Курт долго размышлял. Возможно, это было самое трудное решение, которое ему когда-либо пришлось принимать. Наконец, он сказал: «Я понимаю твою позицию, и я думаю, что ты прав. Я разговаривал с фюрером в Берлине незадолго до Рождества. Я пару часов играл для него в Новой канцелярии. Он не сказал, что то, что он мне говорил, было конфиденциально, но, конечно, он знал, что он не должен этого говорить. Я уверен, что если бы он был здесь сейчас и услышал твое заявление, он рассказал бы тебе всё. Я уверен, что Руди это знает, и он мог бы рассказать тебе. Во всяком случае, это вряд ли может нанести вред с военной точки зрения, потому что русские настолько недоверчивы ко всему, что они никогда не знают, чему верить. Я не сомневаюсь, что каждый день они слушают дюжину слухов о намерениях фюрера, и они не будут прислушиваться к сообщениям из американских источников».

Несмотря на напряжение, которое испытывал Ланни, он позволил себе улыбнуться. — «Как хорошо ты их знаешь, Курт!»

— Будь уверен, у нас есть самые свежие сведения о них, но вот в чем смысл. Фюрер сказал мне, что он принял решение, мы больше не можем вести войну, имея эту угрозу вдоль нашей восточной границы. Он намеревается устранить это весной этого года, конечно, не позднее июня, в зависимости от того, как быстро решатся балканские дела.

— Это колоссальное предприятие, Курт.

— Наша Oberkommando так не думает. Россия — это равнина, и мы не встретим никаких препятствий, которые мы обнаружили в Арденнах и Аргонне. Наши танковые дивизии будут двигаться со скоростью, которая поразит всех.

— Но у Советов много крепостей, не так ли?

— Мы их обойдем, мы обойдем их армии и порежем их, как стада овец. Мы уверены, что можем закончить работу за шесть недель, Эмиль думает еще меньше.

— Что ж, Курт, это самый важный секрет, который мне был когда-либо доверен, и я ценю честь, которой ты меня удостоил.

— Ты понимаешь, Ланни, что я не могу позволить себе называться источником этой информации.

— Конечно, нет! Все, что мне нужно, это сказать, что это получено из надёжных источников. Люди, с которыми я имею дело, это старые друзья, такие как Седди, и у них было время узнать, что я не предаю пустые сплетни. Я постараюсь, чтобы эта информация сработала как можно быстрее.

Ланни больше ничего не сказал, потому что он никогда не лгал без необходимости. Оба друга разошлись каждый с выражением привязанности и доверия. Ланни вернулся в свою неотапливаемую комнату, установил свою переносную пишущую машинку, завернулся в одеяло, подул на свои холодные пальцы и напечатал:

«Гитлер решил напасть на Россию этой весной, не позднее июня. Это определённо, с этой даты. Он рассчитывает закончить работу за шесть недель».

Это он дважды запечатал конверты обычным способом, всегда используя разные канцелярские принадлежности. Он адресовал их адмиралу Леги, и, хотя было поздно ночью, он нашел рассыльного и оставался в тени убедиться, что письмо доставлено человеку, который ответил на звонок. Это было все на данный момент. Но перед тем, как покинуть Виши, он принял меры предосторожности, чтобы написать второй отчёт и доставить ее таким же образом. Возможно, два отчёта отправятся одной дипломатической почтой и на том же самолете, но Ф.Д.Р. поймёт и оценит такую предосторожность.

Путешествующий искусствовед еще раз обратился к адмиралу Дарлану и, согласившись на Перно, заметил: «Mon Amiral, у меня в Жуан-ле-Пэн живёт мать, я давно её не видел, и, как вы знаете, сейчас путешествие очень сложно. У меня есть необходимое разрешение, но речь идет о транспорте, и мне пришло в голову спросить, не располагает ли ваш флот грузовиком или иным видом транспорта, едущим на побережье, на который я смог бы устроиться».

«Sapristi!» — ответил старый морской волк. — «Мы не отправляем наших друзей в качестве груза. У нас есть самолеты, летающие каждый день, и рано или поздно будет свободное место. Когда вы хотите отправиться?»

— Чем скорее, тем лучше, mon Amiral.

— Bien, я посмотрю, что можно сделать для вас. Позвоните моему секретарю через пару часов.

«Еще одно», — отважился Ланни. — «Как вы знаете, мой бизнес картины, и я узнал о коллекции в Тулоне, которая может быть интересна некоторым из моих американских клиентов. Возможно, вы можете знать одного старого джентльмена, мсьё д'Авренена». Ланни Бэдд собирал имена и адреса владельцев картин по всей Франции в течение почти двух десятилетий, и у него всегда с собой был список.

«Я знаю его понаслышке», — ответил Дарлан.

Другой поспешил добавить: «Я не прошу рекомендаций, только въезд в город. Я знаю, что в военное время чужак не может просто попасть в морскую крепость».

«Я дам вам письмо коменданту порта», — сказал адмирал. — «Его будет интересовать то, что вы можете рассказать о наших друзьях и наших врагах». Да, это был приятный мир, в котором можно было жить, если бы у вас была удача знать правильных людей. Был соблазн забыть о существовании других людей и наслаждаться теми хорошими вещами, которые были доступны. Ланни позвонил секретарю и узнал, что на следующий день он может занять место в самолете, летящем в Марсель. Поэтому он попрощался со своими друзьями в Виши, сказав им, строго говоря, что считает, что скоро все будет лучше. Так как уже не могло быть хуже, в это можно было поверить.

Центральный массив Франции, бесплодный и заснеженный, развернулся, как ковер, под путешественником. А затем пошли горы и плодородные долины с виноградниками и оливковыми рощами побережья. Рядом с Ланни сидел морской лейтенант, и они свободно болтали, так что, когда они спустились в великолепный аэропорт Марселя, они были друзьями. Выяснилось, что молодой офицер отправляется на итальянскую границу с официальным поручением, и его заинтересовал этот американский джентльмен, который пользовался благосклонностью адмирала и который так свободно говорил по-французски. Три других офицера ехали в штабном автомобиле, который был переполнен, но они решили потесниться и взять Ланни. Большая услуга в то время, когда бензина практически не существовало.

Гость согласился на такое замечательное предложение. Когда они приехали в Канны и узнали, что его дом находится на Мысу, они вызвались сделать небольшой крюк. Им был оказан радушный прием собаками, а малютка Марсель выскочил их встречать криками. Офицеры морского флота поняли, что это было элегантное место, и когда Ланни пригласил их на кофе, они рассудили, что было бы слишком поздно совершать какие-либо дела в тот день. Так почему бы и нет?

В хорошо затененной гостиной Бьюти Бэдд оставалась самой очаровательной хозяйкой. Её морщины проявлялись только при ярком солнечном свете, и она никогда не позволяла незнакомым джентльменам там ее увидеть. Когда она узнала, что они привезли ее дорогого сына из Виши, она расстаралась, чтобы они чувствовали себя как дома. Когда они узнали, что она как бывшая мадам Бэдд из знаменитой компании Бэдд-Эрлинг Эйркрафт знала многих выдающихся людей французской общественной и политической жизни, они проявили такие чувства, что им настоятельно предложили остаться на ужин. «Pas de gene» [36] — настаивала мадам, большая часть нашей еды теперь выращивалась на месте, мудрая предосторожность в военное время, единственная проблема заключалась в невозможности всё это съесть, поэтому, имея гостей в доме, можно максимально решить эту проблему.

Там присутствовал очень добрый старый джентльмен с белоснежными волосами и румяными щеками, который был теперешним мужем мадам Бэдд. Все французы понимали, что американские леди часто меняют своих мужей, и нашли это обстоятельство оригинальным и забавным. Это не помешало им наслаждаться хорошим луковым супом с гренками, а затем большой рыбой под названием merou, которую выловили этим утром из Залива Жуан. Её нашпиговали сухарями, каштанами и кусочками бекона и запекли в духовке. Да, люди знают, как жить на Лазурном берегу. Даже в самый разгар войны здесь был стиль и веселье. Мадам Бэдд рассказала, как ей пришлось поставить на домкраты два своих автомобиля. Но из старого сарая достали почти забытые дрожки, которые вычистили и покрасили, а колеса смазали. И теперь она может великолепно ездить в Каннах на пристойной лошади среднего возраста, которую она купила у одного цветовода на Мысу.

Итак, Ланни снова был дома, среди обстановки своего детства, столь дорогой для его сердца. Здесь все его знали и любили, здесь природа ему протягивала мягкие теплые руки, и искусство звало его к мраморной греческой богине во дворе. В его кабинете была библиотека, и каждый раз, когда он смотрел на корешки, он испытывал соблазн взять книгу и погрузиться в её страницы. Были фортепиано и несколько шкафов, наполненных нотами. Был и всегда увлекательный предмет изучения детей, а также кажущееся бесконечным поле паранормальных исследований, которое привлекло Ланни Бэдда, как Новый свет привлекал Колумба. Мадам Зыжински ждала экспериментов с ним, и будет действительно огорчена, если бы он пренебрег этим делом. Скрытые в подсознании старой польской женщины силы соблазняли Ланни своими тайнами. С ее губ в трансе срывались слова, которые заставляли его почувствовать себя звездочетом в сонете Китса — Когда, вглядевшись в звездные глубины, Он вдруг светило новое найдет. [37]

Они редко говорили о политике в семье. В эти времена политика стала слишком жестокой и злой. Ланни говорил о старых мастерах, заставляя всех предполагать, что старые мастера были причиной его путешествий по Западному миру. Парсифаль Дингл уверенно полагал, что его долг состоял в том, чтобы показать пример любящей доброты, в уверенности, что люди не могут устоять перед её божественной силой. Ланни хотелось бы спросить, как любовь может достичь успеха, когда все силы нескольких могучих государств сосредоточились на обучении целых поколений детства и юношества ненависти. Но это был бы болезненный вопрос, и Ланни подозревал, что его отчим сознательно не думал об этом. Бог был мудрее, чем люди. Бог разрешил людям делать все, что им нравилось, и учиться на трудностях, которые они сами выбрали. В голове Ланни был вопрос, на который до сих пор не смог ответить ни один философ: почему Бог решил сделать их такими?

Ланни должен был рассказать своей матери обо всех местах, где он был, и обо всех людях, с которыми он встречался, и о том, что они делали и что они говорили. Если он пропускал какого-нибудь из старых друзей, она жалобно упрекала его. И когда он рассказал ей казалось бы всё, она всё равно попросит больше. Здесь она была практически узником, отрезанным от общения с внешним миром. И то, что Ланни был в состоянии отправиться в Лондон, а затем в Нью-Йорк и снова вернуться, было просто чудом. Он мог только сказать: «Ну, ты знаешь, Робби, как правило, удается получить то, что он хочет, и его само выживание в деловом мире зависит от его знания о том, что произойдет в этой войне».

— И какая она будет, Ланни?

Это был вопрос, который она задала ему в прошлый раз, и он снова дал ей ответ. — «Это долгая война, дорогая старушка, и ты должна к этому привыкнуть».

Бьюти побледнела, даже под румянами, которыми она умело пользовалась. — «Такая же долгая, как прошлая, Ланни?»

— Такая же долгая, возможно, дольше.

— О, Ланни, я не могу этого вынести! Я умру от ужаса!

«Это не укоротит войну. Пойми, не ты её не начала, и не ты можешь ее остановить. Развивай древнее искусство выживания». — Он не мог сказать больше, потому что у нее было слишком много друзей, и они были полны любопытства по поводу Ланни и его действий.

У Парсифаля Дингла было огромное количество записей сеансов для своего пасынка. Он редко пропускал день без сеанса, и у него была масса данных о монастыре Додандува на Цейлоне. Он был твердо убежден, что голоса, которые он слышал из губ мадам, принадлежали монахам, умершим более ста лет, и он загорелся идеей проследить эволюцию определенных доктрин этой религии за пять тысяч лет. Сейчас не было возможности общаться с живыми монахами, но Парсифаль заявил, что как только закончится война, он намеревался посетить это место и проверить свои выводы. У него была довольно обширная библиотека книг Новая мысль, и того, что теперь называлось «парапсихологией». Ланни рылся в этих книгах и брошюрах, и наткнулся на книгу, связанную с упанишадами, которая описывала многие из этих доктрин. Парсифаль заявил, что он не читал эту книгу, и не могло быть никаких сомнений в его искренности. Но Ланни размышлял о возможности того, что он мог читать и забыть об этом, а содержание осталось в его подсознании.

Даже если предположить это, то у проблемы не было решения, потому что слова были произнесены не Парсифалем, а мадам Зыжински, и, несомненно, Парсифаль никогда не излагал эти доктрины этой бывшей служанке, и если бы он это сделал, то она не поняла бы, о чем он говорил. Здесь снова Ланни столкнулся с «этой старой телепатией». Идея, что подсознание было каким-то образом единым сознанием, так же как мировой океан был единым океаном. Это было его любимое сравнение.

Ланни отвел слабую старуху в свой кабинет и усадил ее в удобное кресло, которое ей было хорошо знакомо и которое могло повлиять на ее сознание или сознания. И вот пришел Текумсе, ворча на скептического плейбоя, как он это делал уже более десятилетия. Вскоре он объявил, что появился дух старой женщины по имени Мария, которая настаивала на том, что она встречала Ланни в Нью-Йорке. Но Ланни не мог вспомнить ее, и ей было скучно. Затем раздался дрожащий голос Захарова, сильно огорченный, потому что Ланни даже не пытался выплатить долг короля в Монте-Карло и отказался принять оправдания Ланни, что у него не было денег, и во всяком случае в настоящее время никто не мог посетить Монте-Карло, окруженное итальянской армией. Американец должен был получить разрешение от Вашингтона, а также от Рима. Слышал ли Захаров о войне? Командор английского ордена Бани и кавалер французского ордена Почетного легиона сказал, что конечно слышал. А затем добавил то, что заставило Ланни задрожать как осиновый лист: «Ты зачем используешь мое имя в своих делах?»

Был только один человек в мире, кроме Ланни, который мог знать, что Ланни использовал имя Захарова. Это был Босс Ланни, но он был слишком занят, чтобы забавляться с транс-медиумами или разговаривать с призраками. Но здесь был бывший командор английского ордена Бани и кавалер французского ордена Почетного легиона, и он сказал, что его родственники на земле будут судиться с Ланни за клевету, если они узнают об этом, и, может быть, он об этом им скажет! У агента президента это стало поводом для долгих размышлений и волнений. Он решил, что будет осторожен с теми, кому он позволит посещать сеансы с мадам, или, если на то пошло, с любым медиумом!

О своём возможном возвращении в Бьенвеню Ланни рассказал своим двум друзьям из подполья, Монку в Швейцарии и Пальме во Франции. И он ждал их писем. Он не был уверен в возможности доставки писем из Швейцарии в оккупированную Францию, но, предположительно, у подполья были свои способы справиться с такой проблемой. Тем не менее, Ланни не нашел писем от этих двоих. И ему не хотелось опять отправляться в путь, не дав им времени. Это была причина поддаться искушению и делать то, что ему нравилось. Он очень гордился тем, что добился от Курта, и сказал себе, что заслужил отпуск.

Он мог себе представить, что произойдет, когда Ф.Д.Р. получит его отчёт. Он поручит Самнеру Уэллесу предупредить Уманского, а этот живой и добродушный, но явно скептически настроенный советский посол, без сомнения, предупредит своего друга Сталина. От Гитлера к Курту потом Ф.Д.Р. к Уэллесу, к Умаманскому и Сталину, цепочка из шести звеньев, и, без сомнения, в ней сообщение потеряет большую часть своей срочности. Агент президента мог только сказать: «Я сделал все возможное».

Он читал, играл на пианино и консультировался с «призраками». На лошади своей матери он навестил свою почти крёстную мать Эмили Чэттерсворт. С Бьюти он пообедал на вилле Софи и ее мужа и сыграл с ними в бридж. Он играл в теннис и ходил на рыбалку со своим закадычным другом Джерри Пендлтоном. Он танцевал со своим крошечным племянником, чья мать танцевала в Берлине и не могла его навещать или даже писать ему. Несомненно, она, как и все остальные в Гитлерлэнде, была шокирована продолжительностью войны, что противоречило обещаниям. Ланни должен был рассказать своей матери, что Берлин был подвергнут англичанами бомбардировкам. Пока ещё редкими, но их будет больше, потому что Америка делала большие самолеты. Для британских целей — лучшие, поскольку они могли летать через океан, а подводные лодки не могли их достать.

Во Франции Виши существовала внутренняя почта, но нерегулярная и ненадёжная. Наконец, пришло письмо. Его неприметность сказало многое секретному агенту. Оно было из Тулона и сообщило мсьё Бэдду по-французски, что автор письма натолкнулся на небольшую, но очень хорошую коллекцию рисунков Домье, которые можно было купить за что-то вроде пятидесяти тысяч франков. Автор письма, подписавшийся Брюгге, проинформировал, что он работает в книжном магазине Арманда Мерсье в Тулоне и будет рад показать рисунки в любое время. Домье, будучи народным художником, сатириком привилегированных классов своего времени, понял бы и полюбил подпольных друзей Рауля Пальмы. Сумма, названная в настоящий момент, была эквивалентна пятистам долларов. Такую сумму хотел Рауль, чтобы привез Ланни.

И так секретный агент понял, что его каникулы закончились. Он воспользовался транспортным средством своей матери, поехал в Канны и взял деньги из банка. Затем он накупил различные подарки для друзей и слуг, и получил сдачу небольшими купюрами. Набив все карманы деньгами, он отправился к Джерри Пендлтону в бюро путешествий. Ланни объяснил, что может купить в Тулоне прекрасные рисунки Домье, если только он найдет способ добраться туда. Джерри ухмыльнулся и ответил: «Я знаю славного учтивого пирата, который возьмет тебя. В моем присутствии он не посмеет запросить более чем вдвое больше. C'est la guerre!»

«Пират» Джерри появился в восемь часов утра с нормальным автомобилем с полным баком и тремя двадцатью литровыми канистрами на заднем сидении. Это позволило бы совершить поездку туда и обратно в три сотни километров. Как он это достал, он не сказал, а спрашивать не рекомендовалось. В соответствии с договоренностью Ланни должен был провести два полных дня в Тулоне, и если он остался бы дольше, то должен был бы заплатить пятьсот франков в день. Он мог проехать по городу не больше ста километров. Иначе не хватило бы топлива, чтобы вернуться домой. Джерри предупредил, что Этьен, водитель, вероятно, попытается добавить другие расходы. Ланни сказал, что оплатит их, если они не будут чрезмерными, потому что он может захотеть в будущем ещё не раз пользоваться такими услугами.

Поездка проходила без инцидентов. Этьен был уволенным со службы солдатом и мог рассказать о своих приключениях. Он думал, что американскому джентльмену нечего делать, кроме как наслаждаться жизнью. Этьен принес с собой коньяк, который, возможно, мог прельстить Ланни ценой, но он не захотел, и попросил водителя держать его запечатанным. Кроме того, Этьен знал очень милую девушку, которая жила по дороге, но Ланни сказал, что имеет важное дело с комендантом порта. Он ничего не рассказал, что его карманы набиты банкнотами разных достоинств.

Тулон — военно-морская база и арсенал Средиземноморской Франции. Он окружен высокими холмами, как почти весь этот берег, и каждый холм был укреплен. Ниже лежала глубокая гавань с огромными волноломами, молами и четырьмя бухтами, которые здесь называют darses. В них стояли у причалов длинные окрашенные в серое линейные корабли и крейсеры и несколько рядов эсминцев и меньших кораблей, многие из которых были устаревшими. Не надо показывать интерес к этому флоту или задавать вопросы. Но Этьен указал на Дюнкерк и Страсбург, два линкора, которые не стали драться с англичанами в Мерс-эль-Кебире. Он проклинал предательство друзей, которые совершили это деяние, и пассажир не стал это комментировать.

Была и коммерческая гавань, и город с населением в несколько сотен тысяч человек, теперь заполненный беженцами. Британская блокада отрезала большую часть грузооборота. Население испытывало большие трудности. Повсюду были матросы, на которых были маленькие круглые шапки с ярко-красными помпонами. Ланни отправился в Гранд-отель, и ему сказали, что он переполнен. Он попросил вызвать управляющего и показал ему свои документы, подписанные адмиралом Дарланом, после чего комната ему была найдена. Не теряя времени, он позвонил в канцелярию коменданта и был принят с любезностью старым джентльменом. Французской армией и флотом командовали неизменно пожилые люди, и, хотя они были квалифицированными специалистами в своей области, но почти всегда были консервативными и не меняли своих убеждений со времен Дрейфуса.

Да, этот комендант хорошо знал семью д'Авриенн и был знаком с их коллекцией картин, одного из культурных памятников города. Он не сомневался, что им будет приятно, если американский знаток осмотрит их. Офицер написал рекомендательное письмо, а один из его помощников выписал carte d’indentification, которая избавила бы его от формальностей с полицией и портовыми властями. Ланни вернулся в свой отель и позвонил в особняк, который стоял в защищенной долине за одним из холмов пригорода. Ему сказали, что хозяин болен, но утром картины будут ему показаны. При дневном свете их рассматривать лучше. Поскольку приезжему не хотелось блуждать по гавани ночью со всеми этими деньгами, он остался в своей комнате, закутался в свое пальто в постели и читал Войну и мир. Этьен поставил свою машину в гараж и спал в ней, опасаясь, что кто-то может выкачать драгоценный бензин и заполнить баки чем-то более дешевым.

Утром представительница этой семьи судовладельцев среднего возраста показала мсьё Бэдду картины, довольно обычную коллекцию, в основном семейные портреты. Как этого требовала вежливость, Ланни восхитился ими и сделал свой обычный тактичный запрос о том, может ли что-нибудь из них продаваться. Затем его отвезли обратно в город, и он отправился на прогулку. Не сказав ничего и никому, он нашел магазин подержанных книг Арманда Мерсье. Он вошел и быстро осмотрелся, но не увидел Рауля Пальму. Он начал осматривать книги. Занятие, которое занимает гораздо больше времени во Франции, чем обычно в Америке. Можно стоять и получать себе образование, погружаясь в одну старую книгу за другой, так же, как сидеть в кафе и прочитать целую газету за одной чашкой кофе.

В магазине была одна продавщица, и Ланни поглядывал на нее. Было ли это местом леваков, а хозяева были в контакте с подпольем? Книги были всех видов, а те немногие, которые относились к политике, не носили особого характера. Но это ничего не значило, потому что, если бы у человека было собрание антинацистской или антифашистской литературы, он наверняка не оставил бы их на виду в те дни, как эти. Ланни бродил здесь и там, глядя на полки, и когда женщина вежливо спросила, ищет ли он что-то особенное, он ответил, что он просто просматривает. Он хотел удостовериться, что в магазине больше никого не было. Он не мог спросить: «Где Рауль Пальма?» Потому что, возможно, Рауль был здесь под другим именем, а женщина была не посвящена в его тайну. Конечно, она не должна быть посвящена и в тайну Ланни Бэдда!

Он не мог здесь остаться навсегда, поэтому купил издание в бумажной обложке книги Анатоля Франса Красная лилия, которую Бьюти прочитала ему вслух, когда он был мальчиком. Она была необычайно откровенной матерью, которая не ощущала большой разницы между детством и зрелостью. С книгой в кармане пальто поверх кучи денег Ланни гулял и смотрел на очень старый город Тулон. Как и большинство городов этого побережья, его завоевывали римляне, готы, бургундцы, франки и сарацины. Здесь Наполеон впервые получил известность, вытеснив англичан. Это он сделал во имя республики, которую он уничтожил несколько лет спустя. Это была грустная история, не столь отличная от той, которую сейчас повторял Адольф Гитлер. Печальная старая Европа с её землёй, политой кровью, и с её терпеливыми, трудящимися людьми, которые так медленно учились!

Ланни подумал, что Рауль может работать по вечерам. Поэтому после обеда он вернулся, и магазин был открыт, но продавцом там был не бывший директор школы. Некоторое время Ланни просматривал книги, чтобы полностью в этом убедиться. Затем он купил еще один роман и вернулся в свой гостиничный номер и читал. Очень досадно, но он ничего не мог поделать, кроме как ждать. Возможно, Рауль заболел. А, возможно, владелец отправил его по поручению; или, возможно, его часы были утром.

Рано следующим утром агент президента пошёл снова, но там была та же самая продавщица. Он посмотрел на другие книги. Он был уже довольно хорошо знаком с содержимым магазина, и там было то, что он хотел прочитать, а не стоять и выглядывать Рауля, а также карманников. Он попросил книги об искусстве и о парапсихологии, которых, он мог бы быть уверен, здесь быть не могло. Это помогло ему завязать знакомство. Он узнал, что магазин здесь работает уже около двадцати лет, и что рост цен был хорош для торговли, если у вас остались книги. И также, что в военное время люди много читали, потому что у них не было других развлечений, к которым они привыкли. Но он ничего не услышал о другом продавце или о каком-либо послании для американского клиента.

Так прошел день. Ланни пошёл обедать в столовую отеля и решил, что как только он закончит обед, он вернется в магазин, и будь там продавщица или продавец, он скажет: «Кстати, я был здесь уже некоторое время назад, и был обслужен человеком, похожим на испанца, который был несколько моложе меня». Чтобы придать правдоподобие, Ланни, добавил бы: «Я спросил его о книге профессора Ости, и он пообещал мне найти экземпляр». Это сможет принести неприятности Раулю только за упущения по службе. За это он может потерять свою работу, но это было бы не так плохо, как потерять все деньги, из-за которых топорщилась элегантная одежда Ланни!

Но Ланни больше никогда не вернулся в этот книжный магазин. В фойе отеля он встретил даму.

Она сидела в одном из больших мягких обшитых бархатом кресел, стоявшем в месте, где он должен был выйти из столовой. И когда она увидела, что он идет, она встала, очевидно, ожидая его. Поэтому он смог хорошо рассмотреть ее, и ему это было не трудно. Она была молода, по его оценке, около двадцати пяти. Для француженки она была высокой. Стройная брюнетка с прекрасными темными глазами и с нежными и утончёнными чертами лица. Она была просто одета в твидовый костюм и носила маленький берет их того же материала. Настоящая леди, по его оценке, ничего на показ, никаких драгоценностей, и если и был макияж, то его не было заметно.

Она подошла к нему и спросила: «Мсьё Бэдд, я полагаю?» Ланни ответил: «Да».

— Мсьё Бэдд, я являюсь секретарем мадам Латур из стариной семьи этого города, друзей семейства д'Авриенн. Они рассказали нам о вашем визите и о том, что вас интересуют старые картины.

— Это правда, мадемуазель.

— Картины д'Авриеннов было бы трудно купить, и мадам Латур отправила меня сказать вам, что у нее есть коллекция, не такая большая, но высокого качества, и ей очень хотелось бы, чтобы вы ее посмотрели.

— Меня это интересует, мадемуазель, кто там художники?

— Во-первых, есть очень хороший Антуан Ленен.

— Действительно? Он не так часто встречается. Вы уверены, что он подлинный?

— Его осматривали многие люди, которые понимают толк в искусстве, и я никогда не слышала, чтобы они задавали такой вопрос.

«Что ж, это меня очень интересует, мадемуазель». — Ланни не добавил, что мадемуазель тоже заинтересовала его. У нее был необычайно приятный голос, неотразимая улыбка. Некоторое время он не пользовался обществом дам, кроме пожилых дам из окружения своей матери. Дамы Виши произвели на него впечатление назойливых приставал. Но здесь, по-видимому, были те, кого не коснулись фурии войны и завоеваний. «Когда я могу посмотреть эти картины?» — спросил он.

— В любое удобное для вас время. Сегодня вечером, если хотите.

«А если освещение не будет хорошим», — начал он.

— Я уверена, что освещение будет адекватным.

— А где это место?

— Это в нескольких километрах от города, но легко добраться. У меня есть машина мадам, и я буду рада довезти вас и вернуть обратно.

— Это очень мило. Я рад принять ваше предложение.

Действительно, как умудрённый опытом человек, знающий все мошенничества Европы, Ланни должен был задуматься на несколько мгновений и, возможно, расспросить портье или служащих отеля. Во Франции был большой дефицит мужчин, а женщины так изголодались и не останавливались ни перед чем. Там не было и избытка денег, и они были не у всех, а те, у кого их не хватало, также не останавливались ни перед чем. Поездку с незнакомой дамой ночью и с карманами, набитыми деньгами, наверняка нельзя было назвать благоразумной для осторожного секретного агента. Но эта леди была настолько исключительной, ее манеры настолько утонченными, ее выражение было добрым и очаровательным, похожим на бесконечное количество мадонн, на которых искусствовед насмотрелся на этом старом континенте. Он забыл, что долгое время он руководствовался правилом, что в шпионы выбирают тех, кто не похож на шпиона, насколько это возможно.

Он сопроводил ее до машины, которая стояла рядом. Это была маленькая машина, и она сама было за рулём. Это обстоятельство удивило его, потому что во Франции женщины не водят так же свободно, как мужчины, и, конечно, секретаря grande dame должен был привезти шофер. Однако он не мог сказать: «Вы уверены, что умеете водить машину, мадемуазель?» Она была деловой и умелой, и он влез, набросил плед на колени и позволил везти себя по автостраде.

«Мсьё Бэдд», — сказала леди, — «что будет с нашей несчастной Францией?»

Это был предмет, который Ланни наверняка не собирался обсуждать ни с amiral, ни с marechal, и конечно ни с самой очаровательной секретарём-шофером.» Chere Mademoiselle», — ответил он, — «чтобы ответить на этот вопрос, нужно быть сведущим государственным деятелем или социологом. Несомненно, это не вопрос для простого искусствоведа».

«Мы, французы», — продолжала леди, — «считаем, что вы, американцы, самые мудрые и самые способные люди в мире».

— Helas, если и есть кто-нибудь в моей стране, кто мог предвидеть бедствия, которые постигли Европу, то они мне не попадались. Мы успешно изобретаем машины, но совсем не создаем доброту и милосердие в мире.

— Моих работодателей и всех их друзей преследует мысль о том, что когда-нибудь полчища из России вторгнутся в Западную Европу.

«Политическая леди!» — подумал Ланни, и он, конечно, не собирался занять какую-либо линию в разговоре, пока не узнает ее. «Многие люди думают, что это так», — заметил он, — «но такие события мне кажутся настолько отдалёнными, что такой молодой и очаровательной леди, как вы, был бы мудрее наслаждаться дарами, которыми природа так щедро наделила ее».

«Мерси, сударь, вы говорите, как француз!» — Она сверкнула улыбкой, которую он не мог видеть в темноте, но которую он мог услышать в ее голосе.

«Я прожил большую часть своей жизни во Франции», — ответил он. — «И это стало моей второй натурой. Расскажите мне о себе, мадемуазель».

Она рассказала ему, что ее зовут Мари Жанн Ришар, и что ее отец был профессором в одном из близлежащих колледжей, где она сама училась. Она обручилась с одноклассником, который был взят в армию и пропал без вести, предположительно убит, но, возможно, попал в плен. «Это было особенно трагично для меня», — сказала она, — «потому что я одна из тех, кто не хотел этой войны. Меня воспитывали в любви к немецкой культуре и в вере в дружбу между Германией и Францией, имеющую жизненно важное значение для будущего той и другой».

«Очень жаль, что все народы не могут быть друзьями», — ответил осторожный американец. — «В Европе народы приобрели плохую привычку не доверять друг другу».

Они съехали с береговой автострады и последовали по одной из небольших долин между горами. Огни автомобиля метались по сторонам, освещая большие леса из пробковых дубов, а когда они поднялись выше, то из сосен. Ланни показалось, что они отъехали на значительное расстояние от Тулона. Мощеная дорога закончилась, и машина подпрыгнула. Конечно, здесь может быть какое-то поместье. У богатых есть свои прихоти во Франции, как и в Америке. Но Ланни стал беспокоиться и сказал: «Вы уверены, что вы на правильной дороге, мадемуазель?»

«О, да», — ответила она, — «я часто езжу по ней. Здесь недалеко».

Дорога стала простой дорожкой, а колеи стали глубже. Это было больше похоже на лесную дорогу, чем на въезд в богатое поместье. Когда они подъехали к горному ручью и должны были проехать по воде, Ланни сказал с некоторой твердостью: «Если бы я знал, что будет такое путешествие, мадемуазель Ришар, я бы не согласился поехать ночью».

«Это совсем близко», — заверила она его; — «сразу за этой горой. Там вы найдете там исключительно красивое место. Мадам Латур любительница природы и что-то вроде отшельницы. Люди приезжают за сотни километров, чтобы насладиться видом с её смотровой башни, но сама она не может взбираться туда из-за своих преклонных лет. Луна взойдёт через час или около того, и вы сможете увидеть прекрасные виды». Это звучало как у настоящего эксцентричного миллионера. Чем больше у них денег, тем больше людей пытаются отобрать их у них и тем меньше доверия у них к человеческой расе. Ланни хорошо знал это явление.

У агента президента интерес к этой прекрасной молодой секретарше стал ослабевать, так как она разоблачила свою сущность умиротворительницы, коллаборационистки. Он решил, что пренебрегает своим делом, и начал задавать вопросы о картинах, которые он должен был увидеть. Машина скользнула по горному склону, и из-за подлеска вышли на дорогу четверо мужчин с черными носовыми платками на лице и ружьями в руках. «Halte-la!» — закричали они и направили оружие. Раздался визг автомобильных тормозов и вскрик Мари Жанны Ришар. «O, mon Dieu! Des baudits!»

Сердце Ланни сильно забилось, но его голова все еще продолжала работать, и он вспомнил, чему отец учил его на раннем этапе жизни: «Никогда не забывай, что твоя жизнь дороже, чем все деньги, которые ты имеешь при себе или держишь в своем доме». Он был набит деньгами, как гусь жиром. Но это было всего пятьсот долларов, а он зарабатывал в десять раз больше за одну сделку. Поэтому, когда вожак шайки сказал: «Haut les mains!», Он повиновался, как и его спутница. («Руки вверх!» Был перевод.) Когда вожак сказал: «Sortez!», он выбрался из машины, то же сделала его спутница. Один из мужчин обыскал Ланни, но случилось удивительное, он не залез ни в один карман, но похлопал по всем карманам пальто, а затем пиджака и брюк, и проверил вокруг талии Ланни и подмышками, он не искал денег, только оружие. Когда он убедился в его отсутствии, он сказал: «Rien», и вожак отдал приказ связать руки Ланни, у них была веревка, длинная и очень крепкая, в чём жертва должна была убедиться, прежде чем закончилось это приключение. Человек крепко обвязал его одно запястье, а затем завёл обе руки Ланни за спину, скрестил запястья и связал их. Он сделал это быстро, остальную часть веревки пропустил вперед. Очевидно, человек, который выполнял эту работу, был знаком с ней, потому что он работал методично, быстро и без слов. Когда он закончил, то Ланни почувствовал боль, но другие были вполне удовлетворены.

Они обыскали женщину, вежливо и не совсем полностью, как показалось Ланни. Они поискали оружие в машине, а затем один из мужчин развернул ее. Они выбрали место, где было пространство для этой цели. «Entrez» — сказал вожак, обращаясь к женщине, и открыл ей дверь машины. «С вами мы закончили», — сказал он. — «Идите домой и оставайтесь там, и никому не говорите ни слова о том, что вы видели. Мы — мстители, и наше наказание быстро и надежно. Если вы предадите нас, мы похитим вас и привезем вас сюда и поджарим вас на медленном огне. Мы сделаем то же самое с каждым членом вашей семьи. Comprenez-vous?»

«Oui, oui», — в едва слышном голосе был ужас.

«Partez,», — сказал мужчина, и машина медленно покатилась по мокрой и скользкой дорожке.

Ум Ланни Бэдда работал так усердно, насколько возможно, потому что понял, что ему грозит серьезная опасность. Это не вопрос потери пятидесяти тысяч франков. Это может быть вопросом его жизни. Дело должно быть политическим, и он мог догадаться, что это были люди подпольного движения, которое он тайно помогал строить. Его не впечатлила та маленькая драма, которую они разыграли с женщиной. Он понял, что она была сообщницей группы. Она была одной из тех суровых идеалисток, которые появились по всей Европе, где бы ни прокатилась танковая машина. Люди не отказывались от своей свободы или от своей родной земли, люди, которые сражались и подталкивали других к борьбе, поддерживая огонь в факеле свободы. Ланни натолкнулся на еще одну Труди Шульц, антинацистскую героиню, на которой он тайно женился, и которую нацисты убили в одном из своих пыточных лагерей.

Пленник осознавал это урывками, но у него не было времени задуматься обо всём. Он понял, что у него тяжелое положение, и ему, возможно, будет нелегко обдумать, как выкрутиться из этого. Странная причуда судьбы, что эта опасность исходит от его собственной компании, людей, которым он служил открыто или тайно в течение четверти века. Знание их правил и состояния их ума позволило ему осознать поистине страшный характер своего положения. Эти люди были преступниками, за их головы были назначены награды. Их жизнь была жестокой, и у них не было времени на формальности. Они захватили богатого и известного иностранца, потому, что они считали его одним из самых опасных своих врагов. И, схватив его, они вряд ли его развяжут, выпустят и раскроют свои секреты. «Мертвые не рассказывают истории» — это правило известно каждому мальчику, который когда-либо читал истории про пиратов, бандитов или гангстеров. И по всей Европе мужчины с обеих сторон возвращались к этим отчаянным правилам.

Внезапное осознание охватило сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, насколько он был беспечным и наивным! Он принимал все меры предосторожности в отношении фашистов и нацистов, но ему редко приходилось думать, каким он должен казаться своим друзьям. Идея была болезненной, и он выбросил ее из головы. Он бродил по Европе, раздираемой войной и гражданской войной. Он мягкий и невинный, ребенок в джунглях, где обитают жестокие звери. Он не видел взглядов сердитой ненависти и не слышал приглушённых рыков. Он считал это само собой разумеющимся, что все думали о нём также хорошо, как он думал о себе. Это, увы, это было то, чего не происходит очень часто в этом мире.

С предельной вежливостью он обратился к вожаку шайки. — «Не могли бы вы рассказать мне, что это такое?» — «qu'est-ce que c'est tout cela?» — это эксцентричное французское выражение: «Из-за чего вся эта шумиха?»

«Как ваше имя?» — был встречный вопрос.

«Ланни Бэдд», — ответил он. Он вряд ли мог скрыть это. «Bien» — сказал мужчина. — «Мы расскажем вам все, когда будем готовы. Allons».

Он встал и пошёл, и Ланни последовал за ним. Веревка на его запястьях имела продолжение и препятствовала его побегу или броску в пропасть. Крепкий парень шёл сзади, держа верёвку, а двое других следовали с ружьями. У вожака был посох в одной руке и фонарик в другой. Ланни мог хорошо видеть дорогу, но человек сзади него не мог её видеть так же хорошо. И каждый раз, когда он спотыкался или задерживался, то запястья пленника ощущали болезненный рывок. Они шли по проторенной тропе, поднимаясь к высокому перевалу, и когда они добрались до вершины гряды, на них налетел пронизывающий ветер. Они спустились вдоль глубокого ущелья, где слышался звук падающей воды. Затем началось еще одно восхождение. Ему повезло, потому что Ланни играл в теннис и не был слишком слабым. Наказанием за отставание был толчок кулаком человека позади него.

Над седлом горы тропы почти не существовало. Внизу были видны отблески света, и после того, как они спустились и пробрались через густую чащу, они натолкнулись на крошечную поляну в сосновом лесу. Там светился небольшой костер, и сидели два человека. Вожак уже обменялся с ними сигналами, и теперь на свет вышла группа из пяти человек. На каждой стороне костра был бревно, и вожак скомандовал своему пленнику: «Asseyez-vous».

Руки Ланни замёрзли на высоких переходах, и теперь они были странно онемевшими. Он сказал: «Я боюсь, что я отморозил себе руки». Вожак скомандовал, чтобы его развязали, и крепкий парень, который отвечал за эту работу, повиновался без слов. Он обвязал веревкой лодыжку Ланни и сел на нее, не давая ему никаких шансов. По форме и цвету рук этого человека Ланни принял его за крестьянина. Сидя на бревне и растирая руки и запястья, заключенный мог изучить их всех. Двое, он решил, должны быть докерами или судостроителями, мускулистые ребята с мозолистыми руками в шрамах. Остальные были, скорее, интеллектуалами или служащими. У одного был сильный лигурийский акцент, знакомый жителю Мыса Антиб с детства.

Вожак был человеком с тихим голосом, но с железной волей на вид лет тридцати или около того. Ланни казалось, что он слышал его голос раньше, но, должно быть, это было давно. Ланни был общительным и, должно быть, встречал тысячи людей здесь на южном побережье Франции. Быстро смекнув, что самым вероятным местом, которое пришло ему в голову, была рабочая школа, которую вёл Рауль Пальма, и которую Ланни помогал финансировать что-то вроде полутора десятилетий. В то время сотни молодых пролетариев и несколько белых воротничков сидели на уроках в шатком старом складе, отремонтированном и чистом. Они спорили и отстаивали свои доктрины и партийные линии, и имели ссоры и расколы, которые приводили директора школы и его преданную молодую жену почти в отчаяние. До недавних лет Ланни свободно с ними общался, называл их всех «товарищами» и пытался смягчить их страсти. Любопытный результат, если теперь какой-нибудь их фанатик решил наказать его за измену делу!

Ланни имел дело с подпольем сначала в Германии, затем в Испании и Франции. Но всегда он действовал через посредника, которому доверял. И вот первый раз он присутствует на тайной сходке. Это было больше похоже на сцену в пьесе или в кино, чем на что-либо в реальной жизни. Все шесть мужчин были в черных масках, с отверстиями для глаз и щелью для рта. Они их не сняли, и Ланни получил некоторое утешение от этого факта, считая, что они определенно ещё не решили его убрать. По крайней мере, у него была возможность защитить себя. Он усиленно думал, так как знал, что настало время, когда ему придётся противопоставить свои аргументы аргументам шестерых своих противников.

«Мсьё Бэдд», — сказал вожак без каких-либо предисловий, — «не могли бы вы рассказать нам, чем вы занимаетесь во Франции?» Это собиралось быть вежливой беседой. А вежливость была специальностью Ланни Бэдда. — «Mais certainement, Monsieur. У меня есть несколько дел. Я искусствовед, покупаю картины старых мастеров для американских коллекций. Иногда я занимаюсь делами своего отца, который производит самолеты и много их поставил французскому правительству с самого начала войны до её конца. Кроме того, вы должны знать, что моя мать имеет свой дом в Жуан-ле-Пэн, и я прожил там большую часть своей жизни, с тех пор, как меня ребенком носили там на руках».

— Каковы ваши политические взгляды, мсьё Бэдд?

— Раньше у меня были политические взгляды, сударь, но я обнаружил, что живу во времена раздоров и нетерпимости, поскольку я мирный человек, я решил ограничиться изучением картин. Я принимаю участие в формирование нескольких больших коллекций, которые найдут свое место в музеях в Соединенных Штатах и, я надеюсь, помогут повысить культурный уровень этой страны.

— Вы не принимаете участия в политике?

— Нисколько. Месьё. Люди пытаются вовлечь меня в дискуссии, и когда они это делают, я вежливо слушаю то, что они говорят, и рассказываю им, что у меня своя специальность, и оставляю решение социальных проблем тем, кто более компетентен в решении этих проблем.

— Вы много путешествовали по Германии?

— Да, месье.

— И вы лично знаете Гитлера?

— Он был одним из моих многих клиентов. Он купил полдюжины работ Марселя Дэтаза, великого французского живописца, который был моим отчимом, как вы, возможно, знаете, и который погиб на войне, спасая la patrie.

— Вы никогда не обсуждали политические вопросы с Гитлером?

— Месьё, никто не обсуждает политических вопросов с герром Гитлером, его слушают, часто в течение нескольких часов. Я дослушался до такого хорошего результата, что он попросил меня найти ему хорошие образцы картин австрийского художника Дефреггера, который рисует крестьян. Я не мог найти ничего плохого в этом, и он заплатил мне обычную комиссию в десять процентов.

— Вы тоже знаете Геринга?

— Я впервые встретил генерала Геринга, когда он посадил в тюрьму моего еврейского друга. Я смог убедить его выпустить этого друга за высокую цену. А затем он заинтересовался моим суждением как искусствоведа, и нанял меня, чтобы продать некоторые его картины в Нью-Йорке и купить для него некоторые образцы американских картин.

«Вы, кажется, очень успешно умеете убеждать людей, мсьё Бэдд». — В тоне был сарказм и звучал намёк: «На этот раз вам может показаться это не так просто!» Инквизитор продолжил: «Вы были с Гитлером и Герингом в Париже, не так ли?»

Ланни подумал, у них хорошая служба разведки! Обычно он был бы рад, но только не сейчас. Он ответил: «Меня пригласили встретиться с герром Гитлером в отеле Крийон, и я пошел».

— Говорить с ним о картинах?

— Я не мог знать, о чем он хотел поговорить. На самом деле, он восхищался Наполеоном Бонапартом.

— И ничего о политике?

— Он рассказывал о своих планах, и я был смущен, потому что я не хотел этого знать.

— Вы говорил с ним о них?

— Мне не сказали, что это конфиденциально, и я ответил на любые вопросы, которые мои друзья задавали по этому вопросу.

— Вы недавно были в Виши, мсьё Бэдд?

— Я путешествую по всей Франции. Я купил три картины в Виши за последние несколько месяцев.

— Вы встретили Лаваля, не так ли?

— Мсьё Лаваль владеет прекрасной коллекцией старых исторических картин в Шательдоне, и он был достаточно любезен, что позволил мне увидеть её.

— Вы также посетили Дарлана. У него есть картины?

— Адмирал Дарлан был гостем в доме моей матери почти двадцать лет назад, я напомнил ему об этом и попросил его, сможет ли он сделать мне одолжение, чтобы я мог попасть в дом своей матери, в эти времена с транспортом большие сложности.

— И у вас не было политических дискуссий с любым из этих людей, которых вы так хорошо знаете?

— Я делал то, что всегда делал. Месье, я слушал то, что они мне говорили, и не выражал никакого мнения, потому что это было бы нахальством.

— И что вы делаете со всей этой конфиденциальной информацией, которую вы собираете?

— Ничто из этого не является конфиденциальным. Месье, я никогда не разрешаю никому ставить меня в такое положение. Если человек говорит мне: «Я расскажу вам кое-что конфиденциальное, я быстро отвечаю: «Пожалуйста, не делайте этого, потому что я не хочу нести такую ответственность. Есть много шансов на утечку, и я не хочу, чтобы кто-нибудь думал обо мне как о возможном источнике утечки. Люди со здравым смыслом уважают такое отношение, и люди, которые понимают, что такое великое искусство, ценит, что человек искусства нейтрален. Тот, чьи ценности постоянны, выше битвы фракций. Вы можете вспомнить, что Ромен Ролланд написал книгу с таким названием Au-dessus de la melee». [39]

Это был обычное «словоблудие» агента президента, который он произносил перед всеми, кроме откровенных фашистов-нацистов, с одной стороны, и его нескольких доверенных друзей, с другой. Насколько хорошо он мог выступить перед этими людьми, он судить не мог. Потому что он не видел выражений на их лицах, и не мог выяснить, что они узнали о нем. Очевидно, кто-то наблюдал за ним в течение значительного времени и докладывал о нем из Парижа, а также из Виши.

«Обыщите его», — приказал вожак тем же тихим голосом. Это был момент, который Ланни ожидал, но без всякого удовольствия. Дородный парень, который был его охранником, опустил руку в правый карман пальто пленника и вытащил кучу банкнот, почти все, что могло поместиться в его большой руке. «Jesu!» — воскликнул он и поднял банкноты. Можно было предположить, что он никогда не видел таких денег в своей жизни.

Вожак взял эту кучу банкнот, а парень влез в левый карман пальто и повторил спектакль. «Une banque ambulant» [40] — заметил вожак и снял шляпу, в которую уложил сокровище. Поиски продолжились, несколько банкнот нашли в нагрудном кармане пальто и огромную пачку во внутреннем нагрудном кармане. Затем наступила очередь пиджака, и деньги вытащили из обоих боковых карманов и внутреннего нагрудного кармана. Затем брюки, боковые карманы и задний карман. Чтобы держать все это, потребовались две шляпы, и они переполнились. «Это все, мсьё Бэдд?» — спросил мужчина. — «Или раздеть вас?»

«У вас есть все», — сказал Ланни, — «ma parole d'honneur». Он сохранил тон вежливой иронии, который был установлен для этого разговора.

— Могу ли я спросить, мсьё Бэдд, вы не доверяете финансовым институтам Французского государства?

— Я уже объяснил вам, месье, я занимаюсь покупкой произведений искусства. Я приехал в Тулон, собираясь заключить сделку.

— Вы можете сэкономить мне время, если вы дадите мне представление о том, сколько денег у нас здесь.

— Конечно, месье, около пятидесяти тысяч франков.

— Столько за картину?

— В ряде случаев я платил несколько миллионов франков, месье.

— Diable! И вы всегда платите наличными?

— Когда я имею дело с незнакомыми людьми, да. Я считаю, что психологический эффект от реальных денег очень велик. Я предварительно определяю, сколько стоит картина, и я беру такое количество денег наличными. Очень немногие люди могут противостоять такому зрелищу, когда я начинаю убирать деньги в карманы, они спешат принять мое предложение.

Эта информация побудила первые признаки жизни в этой странно бесшумной группе. Они сидели совершенно неподвижно, позволяя своему вожаку говорить все. Но теперь они усмехнулись. И Ланни подумал, какое ощущение он мог бы создать, заявив: «Все эти деньги были предназначены для вас». Возможно, он неожиданно закончил этот неудобный разговор, если бы заметил: «Товарищи, я один из вас. Об этом можно спросить Рауля Пальму, которого вы, несомненно, знаете, он скажет вам, что я приносил ему как информацию, так и деньги, с тех пор, как нацизм и фашизм начал свое существование».

Но, конечно, он не мог этого сказать. Сделай он это, и конец его карьере в качестве агента президента. Он мог бы сказать: «Товарищи, я полагаюсь на вашу честь хранить мою тайну». Но предположим, что кто-то из этих шести оказался шпионом правительства и наблюдал за этой группой, готовясь ее сдать? Вот так игралась игра, заговор и контрзаговор, шпионаж и контршпионаж по всему этому раздираемый войной старому Континенту. Или предположим, что одному из этой шестерки не удалось устоять перед соблазном доверить такой захватывающий секрет своей жене или возлюбленной? История распространилась со скоростью света. Она достигнет властей в Тулоне, затем в Виши, затем в Париже, затем в Берлине. Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт снова оказался бы арестованным, и на этот раз его допрос будет гораздо менее учтивым.

Нет, он должен был найти способ вытащить себя из этой неприятности. Он должен придерживаться своей тайны, по крайней мере, до последнего момента. Очевидно, он был бы бесполезен для президента Рузвельта, если бы он был мертв и похоронен в этой скалистой пустыне. Поэтому, если бы дошло до последней крайности, он, несомненно, признался бы и вернулся бы в землю своих предков и женился бы на Лорел Крестон, или может это будет Пегги Ремсен или Лизбет Холденхерст? Единственная проблема в этой программе заключалась в том, что эти люди из подполья могли бы не утруждать себя, давая ему официальное уведомление о своем решении. Они могли бы решить, что более вежливо будет тихо подойти сзади и пустить ему пулю в основание черепа. Эта мысль несколько затруднила Ланни сосредоточиться на интеллектуальном разговоре.

Помимо бумажных денег, обыск обнаружил часы, авторучку и небольшую карманную расчёску, которой пользовался джентльмен с тщательно подстриженными волнистыми каштановыми волосами. Также были документы: паспорт, разрешение на проезд, carte d'identification, и несколько из тех писем, касающихся произведений искусства, которые Ланни Бэдд сознательно брал с собою. Вожак осмотрел всё. Как оказалось, он знал английский. Затем он приказал вернуть их пленнику. — «Что касается денег, мы решим позже, мсьё Бэдд. Мы хотим, чтобы вы поняли, что мы не бандиты, а французские патриоты».

«Я тоже всегда считал себя французским патриотом», — быстро заявил пленник. — «Я прожил во Франции большую часть своей жизни и никогда не нарушал никаких законов. Я мог бы считать это любезностью, если вы дадите мне какое-то представление о том, в чём меня обвиняют».

— Мы это скажем вам в свое время. Мы ждем прибытия следователя. Тем временем, я с сожалением констатирую, что вас придётся связать на ночь.

— Я заявляю, сударь, что веревки, если они плотно связаны, прекращают циркуляцию крови, и это особенно опасно в холодную ночь, как эта.

— Мы причиним вам как можно меньше неприятностей, мсьё Бэдд.

Ланни решил, что человек, который его связывал, должен быть не крестьянином, а матросом. Он вязал причудливые узлы, которые не слишком туго обтягивали лодыжки Ланни, но не соскальзывали с его ног. Он сделал то же самое для запястий за спиной Ланни. Остальные выкатили бревна, готовясь спать поближе к костру. Они расстелили одеяло для Ланни и закрыли его половиной. Он заметил, что некоторые спали без одеял, и он был тронут этим. Это было обстоятельство, которое он заметил с детства, сопутствовало все революции, которые произошли на этом запятнанным кровью континенте. Революционеры так часто были гуманны по отношению к своим противникам, что иногда проигрывали. Это имело место в Германии, Венгрии, Испании. И где бы реакционеры не вернулись к власти, они убивали десять за каждого убитого их противниками.

Но это не помогло бы агенту президента, если бы он оказался тем, кого, по мнению революционеров, им нужно убить. Он был уверен, что целью их встречи не являлось чтение ему лекции или запугивание. Они должны закрыть ему рот навсегда. И что более вероятно, что они хотели сделать это безболезненно, пока он спал. Ланни не спал, а лежал, подвинув ноги к теплу огня, и лихорадочно прокручивал в своих мыслях ситуацию так, как никогда в своей жизни до сих пор. Вряд ли они намеревались его расстрелять, только потому что он отвозил в Англию лорду Уикторпа письма от Петена и мадам де Фортес, любовницы премьера Франции. И не потому, что разговаривал с Гитлером и Герингом, а затем с Лавалем и Дарланом. Ни один из этих разговоров не был записан, поэтому какие доказательства могли бы быть в отношении них?

Должно быть, они думали, что он предал кого-нибудь нацистам или коллаборационистам. И кто это может быть? Какую поездку или какое слово ему могли вменить в вину? Может быть, Рауль Пальма только что был арестован, и он, старый друг Рауля, попал под подозрение за это? Может быть, его визиты в книжный магазин были замечены и неверно истолкованы? Был ли его визит к коменданту порта связан с каким-то заговором против голлистов? Шла смертельная война между здешними властями и теми, кто считал эти власти предателями la belle Marianne. Это была бы война ножей и кинжалов, гранат и динамита, которая усиливалось с каждым днем при давлении нацистов. Каким-то образом, возможно, он никогда не узнает, каким, этот мягкий и элегантный etranger попал между линиями огня в этой жестокой братской борьбе!

Ланни проверил свои узы и убедился, что ничего не может сделать, кроме как сорвать кожу со своих запястий. Он, возможно, мог перетереть веревки о камни. Но до скалы он мог добраться, только прыгая, а это наверняка разбудило бы людей. Веревка, привязанная к лодыжкам Ланни, был прикреплена к запястью человека, который был его специальным охранником. Он лежал на спине на холодной земле и громко храпел в уши Ланни. Возможно, этой публике понравилась бы попытка пленника убежать. Тогда они могли бы применить к нему то, что испанцы назвали la ley de fuga [41]. Огонь умирал, и холод подкрадывался ближе, но дрожь Ланни не была из-за этого.

Он не был настроен спать, потому что хотел произнести хоть одно предложение, прежде чем кто-то нажмёт на курок. Его глаза бродили по спящим от одного к другому. Вожак лежал на другой стороне костра, завернутый в одеяло, как и пленник. По-видимому, интеллектуалам было оказано предпочтение, как более деликатным и непрочным. Или, возможно, таскать с собой одеяло мог тот, кто хотел. Ветер утих, и смертельный холод, казалось, объял эту маленькую долину. Он подумал, как высоко до снега в этих горах? Они казались высокими, но, возможно, это потому, что он поднимался на них в темноте, и его запястья были связаны.

Лежать на одном боку с руками, связанными за спиной, далеко не удобное положение. Особенно когда огонь гаснет, а холод заползает в кости. Ланни не мог перевернуться, не натягивая веревку и не разбудив своего охранника. У него создалось впечатление, что он не нравится ему своему охраннику, и если нарушить сон этого человека, он мог проголосовать за немедленное прекращение своего собственного дискомфорта. Ланни вспомнил долгую ночь, которую он провел, ожидая, пока Монк и слесарь пытаются спасти Труди из замка Белькур. Это была та еще ночь тревожного ожидания, и Ланни не мог угадать время или как скоро начнётся рассвет. Он решил, что это была самая глупая затея, в которую он когда-либо ввязался. Он много раз назвал себя болваном за то, что согласился на поездку со странной женщиной, неважно с какими прекрасными манерами. Мари Жанна Ришар, несомненно, было не её имя. Кто она? Он представил себе мелодраму. Она была членом семьи д'Авриеннов, или, может быть, любовницей коменданта порта. Она презирала Ланни как фашиста и сделала с ним то, что он хотел бы сделать с каждым фашистом в мире!

Пленник смог немного поднять голову и посмотреть на умирающий огонь. Луна поднялась и посылала слабые лучи света через сосны. Ланни увидел или подумал, что увидел, движение одного из людей, которые лежали на противоположной стороне костра. Человек поднял голову, а затем встал на четвереньки и начал ползти назад, подальше от огня. Возможно, он собирался подложить еще немного дров, не разбудив своих товарищей. Это была бы услуга, которую Ланни по достоинству оценит. Человек встал и пошёл на цыпочках, и Ланни наблюдал за ним, насколько могли его глаза. Он был тем, у кого Ланни заметил лигурийский акцент. Он обошёл костёр на расстоянии, и теперь он был там, где Ланни не мог видеть его, не перевернувшись.

Ужасная мысль мелькнула в голове пленника, что настал момент. Этому парню было приказано прекратить его страдания. Обычно они делали это выстрелом сзади, как раз у основания черепа. Выстрел разрушал мозг и был безболезненным. На этот раз, поскольку Ланни лежал на боку, выстрел в ухо был бы мудрее, чтобы не задеть другого человека. Сердце Ланни дико колотилось, и он едва мог дышать. Он услышал человека позади него прямо над ним. Теперь, или никогда, был момент, чтобы закричать: «Это ошибка, я один из вас!»

Парень встал на колени. Его лицо приблизилось. Ухо Ланни чувствовало его теплое дыхание. Ланни обуздал свой безумный порыв, понимая, что это не поза убийцы. Человек собирался поговорить с ним. И в следующий момент Ланни услышал в едва слышном воображаемом шепоте четыре французских слова: «Combien pour votre liberte?» Сколько за вашу свободу! Итак, среди группы оказался предатель, как и думал Ланни! Или, во всяком случае, человек, который собирался стать предателем! Эта психология, которую оценил Ланни, сработала правильно. Когда он говорил, этот парень смотрел широко раскрытыми глазами через свою маску на огромное количество банкнот, заполнивших две шляпы, а некоторые там не уместились. И он решил, что свяжется с одним из тех самых богоподобных людей, американским миллионером. Кто в мире, от Китая до Перу, не видел их на экране кино, проявляющих щедрость, властвующих над чудесами, убирающих горы и возводящих дворцы!

Ухо мужчины было перед губами Ланни, почти касаясь их. И Ланни пробормотал три французских слога, медленно и отчетливо, настолько тихо, что это могло быть воспоминанием о речи. — «Cent-mille-francs.». Сто тысяч франков составляли менее тысячи долларов по курсу Виши Франции, и это, безусловно, не было высоким выкупом за жизнь миллионера или даже за жизнь киноактёра, его играющего. Ланни был готов предложить пятьсот тысяч франков или даже миллион. Но следующее, что он почувствовал, человек работал с веревками, которые связывали руки Ланни. У него, должно быть, был острый нож, потому что одно или два движения срезали верёвки, которые соединяли запястья вместе. Он не пытался срезать те, что были вокруг каждого запястья, это, очевидно, было бы трудно. С большой осторожностью он подкрался к стопам Ланни, и сначала он разрезал веревку, которая связывала его со спящим стражем, а затем он разрезал те, которые соединяли две лодыжки вместе.

Он вернулся к уху Ланни и прошептал: «Venez!» Затем встал и снова убрался в тень. Ланни с особой осторожностью перевернулся. Он обнаружил, что его запястья были такими слабыми, что они не удержали его. Он опустился на колени и локти, и таким образом мучительно медленными движениями он ушел от тусклого огня. Наконец, он встал и обнаружил, что может стоять.

Его избавитель был тусклой тенью, и Ланни на цыпочках проследовал за ним. Он понятия не имел, в каком направлении они идут, но мужчина обнял его, чтобы помочь ему идти. Вместе они пошли по тропе через чащу. У человека, казалось, были глаза кошки. Или, возможно, он прошел по этому маршруту столько раз, что знал каждый провал и поворот. Они не говорили ни слова. Их сделка была заключена, и им нужно было только как можно дальше удалиться от лагеря.

Вскоре верёвки вокруг лодыжки вызвали у Ланни такую боль, что ему пришлось остановиться и попросить мужчину разрезать верёвки. Это была почти хирургическая операция, и мужчина выполнял ее с осторожностью и умением, немного провисая верёвку и нажимая плоть вниз. Он сделал то же самое для запястий. И это было благословенное облегчение. Циркуляция крови вернулась, и вскоре Ланни снова почувствует себя дееспособным. «Что вы собираетесь делать?» — прошептал он, и мужчина ответил: «Они знают все тропинки и могут двигаться быстрее, чем вы сможете идти, и их пули еще быстрее. Мы должны подняться в горы и прятаться там в течение дня».

«Разве они не смогут отследить нас?» — спросил Ланни, а ответ был: «Нет, если мы спрячемся среди скал. Нужно добраться туда до рассвета».

Поздняя и бледная луна пряталась за крутым откосом. Ланни мог видеть, что это дикий регион, с нагроможденными утёсами и скалами, а также соснами и кедрами. Они перешли вброд маленький ручей, и мужчина сказал: «Попейте, потому что это может быть все, что вы будете иметь в течение дня». Он добавил: «Мы пойдём голодными», и Ланни мрачно ответил: «Я выдержу». Некоторое время они шли по руслу ручья, чтобы скрыть свои следы.

Они плелись с небольшими остановками, чтобы Ланни мог передохнуть, пока не рассвело. Как только они смогли видеть достаточно хорошо, проводник выбрал место, где сухая скала позволяла покинуть русло ручья, не оставляя следов. Они взбирались по крутому склону холма от скалы к скале, пока Ланни не выбился из сил. Наконец, они натолкнулись на какую-то маленькую нишу в скале. Не пещеру, но достаточное укрытие от посторонних глаз. Они удовольствовались тем, что досталось. Ланни был более чем доволен. В то время как его спаситель сидел, прислушиваясь к погоне, он растянулся и восполнил потерянный сон. Он был совершенно уверен, что ни один преследователь не найдет их в этом орлином гнезде, и он решил, что они могут переждать здесь пару дней и считал, что это будет достаточно скоро по сравнению с тем, что он читал.

Имя спасителя было Джиджи. По крайней мере, это было имя, которое он дал. Он был призван во французскую армию и сам решил, что война окончена. Он присоединился к мятежникам не из-за политических убеждений, а из-за девушки. Так он сказал. Он хотел выйти из зоны боевых действий и планировал получить свои деньги и проникнуть на корабль, идущий в Южную Америку, в любую страну, которая позволила бы человеку жить своей жизнью по-своему. Ланни сочувствовал и, конечно, сохранял свою позу неискушённого искусствоведа. Он дал человеку свой адрес и заверил его, что деньги будут готовы. Если они разделятся, Джиджи сам сможет добраться до Жуан-ле-Пэн, где Ланни будет ждать его. «Послушайтесь моего совета», — сказал мужчина, — «и не возвращайтесь в Тулон, там наверняка кто-то сунет вам нож в спину».

«А как насчет Жуана?» — спросил Ланни. Ответ был: «Я не останусь нигде на побережье Франции, здесь все жарко, как в аду, и никто не знает, кому можно доверять. Они, конечно, не будут доверять никому из нас».

Джиджи снял маску и спрятал ее под скалой. Теперь она не помогла бы ему, а, наоборот, представляла смертельную опасность. Поэтому, когда Ланни открыл глаза, у него была возможность рассмотреть, как выглядел его спаситель. Парень в возрасте лет двадцати, смуглый и загрубелый, но не особенно крепкий. Его отец был железнодорожником, его мать прибыла из Лигурии, самой западной провинции Италии, прилегающей к Франции. Он посещал школу и устроился на работу в качестве экспедитора. После ухода из армии он обнаружил, что работы нет, и поэтому он присоединился к партизанам.

Это он рассказал Ланни шепотом, после того как Ланни проснулся. Джиджи помогал носить припасы до убежища своей группы. Были и другие группы, сказал он, но только вожаки знали, где. Припасы получались от угонов правительственных грузовиков, но Джиджи не имел к этому никакого отношения, настаивал он. Возможно, они недостаточно доверяли ему.

Он был пареньком с бегающими глазками, привлекательным на примитивный взгляд. Ланни хорошо знал этот тип. У него не было никаких политических взглядов, кроме того, что он не доверял богатым и боялся властей. Он хотел быть в одиночестве и обладать собой. Сейчас его больше всего беспокоило, что он не может курить из-за боязни преследователей с острыми глазами.

Чем больше он думал об этом, тем больше Джиджи беспокоился о том, что он наделал. Партизаны среди своих объявили его предателем, и первый, кто его увидел, застрелил бы его, как собаку. Они были уверены, что он сдаст их властям, и Джиджи громким шепотом причитал об этом. Это несправедливо, потому что он никогда не сделал бы этого. Как из этого выкрутиться? Он надеялся, что Ланни тоже этого не сделает, и Ланни сказал, что ни при каких обстоятельствах он не ввяжется в никакой политический диспут. Его готовность оставить пятьдесят тысяч франков у них без жалобы и обещание расстаться с суммой вдвое больше сильно впечатлило француза, и, несомненно, в тайнике души он сожалел, что он не попросил более высокую цену за свою опасную услугу.

Ланни попытался выяснить, что стоит за этим странным несчастным случаем. Почему партизаны прицепились к нему? Ответы Джиджи были расплывчатыми и, по-видимому, он ничего не знал. Из Тулона явился связной и провел длинный разговор с вожаком. Всем остальным было сказано, что они собираются арестовать агента нацистов, который нанес большой вред делу народа. Ланни попытался узнать о Мари Жанне Ришар, но парень настаивал на том, что он ничего не знает о такой женщине. Конечно, она не была его девчонкой, которая была дочерью судостроителя в порту, членом профсоюза, который правительство Виши разогнало.

Очень тактично Ланни подошел к предмету книжного магазина в Тулоне. Некоторое время назад он посетил город, сказал он, и там встретился с продавцом, похожим на испанца. Привлекательный и смышлёный человек лет тридцати, который обещал достать для него редкие книги. Но этот подход не принес никакой пользы, поскольку Джиджи сказал, что книжный магазин видел, но никогда в него не заходил. Он не был читающим человеком. Ланни сказал, что продавец назвал ему имя Пальмы, а парень ответил, что он слышал такое имя, но ничего не знал о человеке. Если бы он был партизаном, Джиджи не обязательно знал бы это. Они были организованы в небольшие группы, а члены одной группы не знали других. Это должно было затруднить действия фликов.

Этот простой материалист хотел найти способы, как избавиться от смертельной опасности. Он хотел получить информацию и советы, и Ланни считал, что было бы правильным снабдить его всем, чем он мог. Потому что, если бы этот парень был арестован со ста тысячами франков, он должен был бы рассказать, как он их достал, а это поставило в щекотливое положение путешествующего искусствоведа. Ланни предупредил его, чтобы он зашил деньги в подкладку своего пиджака, как только он их получит, и что следующим его шагом должно стать приобретение одежды, присущей джентльмену на отдыхе. Когда Джиджи спросил: «Как я могу сойти за джентльмена?» Ланни ответил: «Просто держи себя прямо, выгляди достойно и важно, и не говори ничего, кроме случаев, когда тебе нужно».

Идея парня заключалась в том, чтобы добраться до Марселя, где он знал группу американцев, которые помогали беженцам сбежать из лап гестапо. Оказалось, что ему было поручено сопроводить двух левых писателей, немецких евреев, и передать их руководителю этой группы молодому человеку по имени Вариан Фрай. Джиджи не знал точной ситуации, но Ланни мог её объяснить. В соответствии с условиями перемирия правительство Виши обязалось «выдавать по требованию» любых противников нацизма, которые искали убежища на её территориях. Но среди вишистов, особенно низших рангов, были люди, у кого были тайные симпатии к жертвам. И они хотели способствовать их побегу. Джиджи сказал, что это может быть и так, но американцы работали тайно, насколько это возможно. Они тщательно следили за тем, чтобы было видно, что они предоставляли беженцам только продовольствие и медицинскую помощь. И никто не должен был знать, что они также раздавали поддельные визы и разрешения на перемещения по стране.

Идея волновавшегося француза заключалась в том, что известие о его измене может не добраться до Марселя, и что американцы там запомнят его предыдущий визит и помогут ему. У американцев был план, в соответствии с которым французы и другие, которые могли бы выдать себя за французов, были одеты в военную форму и незаконно посажены на борт с войсками, направляющимися в Северную Африку. А там работать на железной дороге, которая под нацистским управлением, доставляла грузы через пустыню Сахара в порт Дакар. Попав в Алжир и с большим количеством средств, Джиджи мог бы вполне попасть на борт корабля. Но его мучили страхи, и он хотел помощи от Ланни, которая не была частью их сделки. Эти времена были тяжелыми для людей, которые хотели жить своей жизнью.

Они не видели и не слышали признаков преследования, а голод и жажда, как острые шпоры, выгнали их из своего укрытия до захода солнца. В этой труднопроходимой стране было опасно путешествовать в темноте по неизвестным дорожкам. У Ланни была лишь смутная идея, где они находились, но Джиджи сказал, что они где-то между рекой Гапо и побережьем, и что если они будут двигаться в одном направлении вниз, то они обязательно выйдут на дорогу. Они прошли через лес огромных корявых пробковых дубов, и вскоре они услышали звуки движения. Они поспешили в этом направлении. Когда они добрались до дороги, они не посмели выйти на нее, а прятались в подлеске, ожидая темноты. Время от времени проезжали тяжелые грузовики, и Ланни заметил, что грузовики были красного цвета, ими управляли красные люди в красной одежде. Его спутник объяснил, что они везут бокситы, руду, из которой делают алюминий. Ланни вспоминал, что в детстве его брали с собой при посещении этих карьеров. В то время в Германию шло сырьё красного цвета, и Джиджи сказал, что сейчас идет туда же. «Les boches sont voraces!» [42]

Они собрались с духом и пошли по дороге в темноте, уходя от поля зрения, когда они слышали приближающийся автомобиль. Они подошли к ручью, так что жажда их больше не беспокоила. Но голод — достаточно сильный стимулятор, и когда через пару часов на фоне звездного неба появилась огромная масса зданий, они пошли к ним. Джиджи сказал, что поблизости находится очень старое аббатство, давно покинутое. Его название было Ле-Тороне. Некоторые из зданий были руинами, другие оказались неповрежденными, и они увидели слабый свет, шедший из небольшого строения. Это был домик сторожа, и когда они сказали ему, что они заблудились, он пригласил их и поставил перед ними еду с хлебом, луком, высушенными оливами и красным вином. Ланни не мог вспомнить, когда какая-то еда была такой вкусной.

Хозяину, грубоватому, но любезному в душе, не хватало только монашеской сутаны с капюшоном, чтобы выглядеть настоящим монахом. Он сообщил им, что в тот день он отметил восьмисотую годовщину основания аббатства. Ему пришлось праздновать её в одиночестве, но теперь, когда у него были гости, он отпраздновал её второй раз с бокалом вина, наполненным до краев. Он находился там, чтобы сопровождать туристов. Так он и жил. Это, должно быть, было скудным жильём, потому что туристы в среднем приходили только раз в неделю. Несмотря на это, из-за юбилея он ничего не взял с двух путников. Им повезло, потому что у Ланни не было при себе ни единого су. Старик не задавал вопросов, но бесплатно произнёс хорошо подготовленный рассказ о славных старых временах, когда этот монастырь был достопримечательностью Франции, и монахи пировали толстыми гусями и любовными играми, морской и речной рыбой, каштанами и дынями, «инжиром из Салерно и сливами из Динь». Эти добрые времена закончились Революцией, когда монастырь был покинут.

Старый монах по духу предложил им остаться на ночь, но нет, они хотели быть в пути. Он рассказал им о дороге и предложил воспользоваться грузовиком, перевозившем бокситы. Грузовики, как ни странно, были доставлены во Францию армией Соединенных Штатов в Первую мировую войну и теперь служат нацистам. Когда путешественники остались одни, Ланни выразил своё нежелание пачкать свой единственный костюм красной пылью. Потому что возможность вернуться в Жуан без денег и без потери лица зависели от его внешности. К счастью, у Джиджи было несколько франков, и Ланни сказал, что это даст им возможность побриться.

Им посчастливилось встретить грузовик с грузом пробки до Тулона. Водитель остановился поменять колесо, и они помогли ему и получили приглашение на борт. Они не посмели въехать в город, и в нескольких километрах от города они расстались со своим хозяином и отправились по второстепенной дороге на юго-восток. На этот раз они посигналили крестьянской телеге, везший овощи на рынок. Она ехала под гору, и возчик позволил им подняться на борт. Ланни сидел на коленях Джиджи, и так ранним утром они въехали при полном параде в модный туристический курорт Йера.

Ланни побрили, надраили его обувь и хорошо почистили его одежду. Сон в течение двух ночей в коричневом пальто из твида не разрушил его полностью, и он все еще мог выглядеть элегантным американцем. Он мог назвать себя в гостинице или в банке, но побоялся сделать это. Кто мог сказать, где он может встретиться с другом партизан? Он хотел быстро уехать.

Он отправился на поиски гаража или заправочной станции, или, скорее, человека, который раньше занимался этим делом. Он объяснил, что у него есть неотложные дела в Каннах, и хотел, чтобы его доставили туда сегодня утром. Человек затряс головой. — «Impossible, Monsieur!» Но внуку президента Оружейных заводов Бэдд в детстве внушили веру в силу денег. Он был уверен, что в этом городе спрятан бензин, и когда он назвал сумму в три-четыре тысячи франков за двух-трехчасовую поездку, мужчина сказал, что посмотрит, что сможет сделать. Когда Ланни поднял предложение до пяти тысяч, он сказал, что сделает.

Джиджи следовал за ним, боясь выпустить своего миллионера из поля зрения, но не хотел, чтобы их видели вместе с учетом партизан. Обговаривая свою сделку, Ланни сказал, что у него есть «un compagnon», и когда автомобиль был готов, «compagnon» появился и забрался в автомобиль. Они отправились в путь и доехали до Канн до закрытия банков. Машина остановилась перед банком Ланни. Он зашел внутрь, выписал чек и получил в свои руки сто десять свежих банкнот в тысячу франков. Банки снабжались ими. И это все, что у них было. Ланни сунул сто банкнот во внутренний карман пиджака, и с пятью банкнотами в руке вышел и заплатил шоферу.

Затем он и Джиджи прогулялись, и когда они пришли в уединенное место, Ланни достал сотню купюр и пересчитал их одну за другой в руки бывшего экспедитора с бегающими глазами. «Вот то, что вы хотели», — сказал он. — «Огромное спасибо вам и удачи». Они пожали друг другу руки, и Джиджи пошел по улице, нервно поглядывая по сторонам, и так ушёл навсегда из жизни Ланни Бэдда. Иногда агенту президента приходила мысль, избавила ли какая-нибудь женщина от этих денег его в первую же ночь, или он попал в те трудовые отряды, которые нацистские французы отправляли на верную смерть в жаркие карьеры Сахары? А иногда Ланни дрожал при мысли о том, что полиция проводила повсюду облавы по всей Франции Виши. Окружив людей в каком-нибудь общественном месте в кино, бистро или кафе, она проверяла их документы и, возможно, отправляла их на работы в Сахару. Предположим, полиция могла найти эти деньги и проследить их следы по серийным номерам. Что ответил бы им Ланни на вопрос, почему, что он заплатил такую сумму бывшему экспедитору и дезертиру? Возможно, за картины? За какие картины, месье?

Еще более серьезное беспокойство охватило его, когда он вернулся в Бьенвеню и нашел там письмо от «Брюгге». Почтовый штемпель показал, что письмо прибыло утром, когда Ланни уехал. Почтальон не успел добраться до Бьенвеню, а Ланни уехал раньше. В письме говорилось: «Мне жаль сообщить вам, что рисунки, о которых я писал вам, были проданы, кроме тех, которые не представляют его лучшие работы. Они изображают пытку человека бандитами, и я очень сомневаюсь, что вам они понравятся. Поэтому вам приезжать не стоит».

Очевидно, Рауль отозвал свое приглашение в Тулон и предупредил Ланни об опасности. У него, должно быть, появился намек на подозрение, существующее против его друга. Но как партизаны узнали, что Ланни приезжает в Тулон? Конечно, Рауль не сказал бы им об этом! И разве могло быть, что подозрение теперь упало на Рауля? Неужели его отсутствие в книжном магазине означало, что партизаны его задержали? Или они отправили его по поручению, чтобы убрать его с дороги, пока они занимались Ланни? Должно быть, им хорошо известно, что Рауль и Ланни были друзьями в старые времена в школе, и Раулю было трудно убедить их, что эти старые времена уже прошли. Неужели они теперь подозревают Рауля в том, что он уговорил Джиджи, чтобы помочь пленнику сбежать?

Во время остальной части своего пребывания в Бьенвеню, агент президента ни разу не осмелился выходить ночью, и он потратил много времени, пытаясь придумать какой-то способ связаться со своим другом и помочь ему, если понадобится помощь. Однажды утром пришел почтальон с одной из этих скромных открыток, которые так много говорили небольшими словами:

««Cher M. Budd. Только одна строчка, чтобы рассказать вам, как я обрадовался маленькой картине о путешествии. Я всегда держу её перед собой. Я здоров и занят. С наилучшими пожеланиями. Брюгге».

Итак, была еще одна глава, которую закрыл Ланни Бэдд!

ЛАННИ БЭДД написал письмо на английском языке:

Письмо было адресовано рейхсминистру Рудольфу Гессу в его берлинскую резиденцию и обозначено, как «личное». Ланни знал, что почта, отправляющаяся в Германию, будет подвергнута цензуре, но он был уверен, что ни один из немцев не будет связываться с письмом, адресованным нацисту номер три. Он внимательно изучил каждое слово. Разумеется, мадам Зыжински была приманкой, которую он не раз использовал с Гессом, который так глубоко интересовался парапсихологией, как и Ланни, но был гораздо более доверчивым. Его предложение Швейцарии было тоже уловкой, поскольку он очень сомневался, что Гесс покинет свою страну в настоящее время, и в любом случае невозможно было бы тайно встретиться с ним на чужбине. Ланни очень хотел встретиться с Гитлером, но не хотел просить его о встрече, он хотел, чтобы его попросили. «Наш общий друг», конечно, не мог означать никого другого, потому что в мыслях Руди фюрер был первым и должен был быть первым в мыслях Ланни.

В свое время пришел ответ:

Джерри Пендлтон сказал ему, что до самой Женевы вверх по долине Роны ходили поезда. Будут ли выполнены обещания, указанные в письме, можно только догадываться, но Джерри сразу позвонил и сообщил, что по волшебству, которое он понял, было маленькой взяткой, он получил для всемирно известного знатока искусства мсьё Бэдда место в первом классе.

Поезд должен был уйти вечером, но Джерри сказал: «Тебе лучше быть под рукой днем, взять коробку для завтрака и бутылку всего, что захочешь».

Разумеется, Бьюти Бэдд позаботится об этом. Она была сильно встревожена стремлением Ланни совершать поездки в эти опасные времена, он сказал: «Картинный бизнес». Когда она возразила, он ухмыльнулся и сказал: «Дорогая старушка, так я зарабатываю хлеб насущный!» Давным-давно эта женщина, умудрённая жизненным опытом, усвоила печальный урок, что, если ворчать на гордого мужчину, он перестанет вас посещать. В связи с тем, что Бьенвеню был местом встреч и почтовым ящиком, откуда агент президента мог плести свои интриги, там вся корреспонденция ожидала его приезда. Бьюти складывала таинственные письма в специальный отсек своего секретера. Несомненно, она внимательно изучила их внешний вид и научилась узнавать письма, какие он отправил в Швейцарию, а какие в Тулон.

Одурачило ли ее постепенное изменение политических взглядов ее сына? Он считал это маловероятным, поскольку она была давним интриганкой, оказывая помощь Робби в совершении сделок с вооружением на сумму в десятки миллионов долларов. Она знала все, как манипулировать личностью и вести разговор в определенной области. Она учила этому Ланни. И когда она увидела, как он это делает, то должна была понять каждое его движение и каждое слово. У неё не было никаких проблем с тем, чтобы угадать, что он пытается выяснить. Когда он отказался посвятить свою мать в свои секреты, она могла быть уверена, что это было потому, что он дал кому-то слово. И этот кто-то должен быть очень важным. В течение всех веков судьба женщин заключалась в том, чтобы с болью рожать сыновей, с болью их воспитывать, а затем видеть, как они выходят в мир, полный опасностей.

Ланни спокойно добрался до границы. На границе не было никаких затруднений, потому что швейцарские официальные лица вошли в поезд во французском пограничном городе Аннемассе, а документы Ланни были в порядке. И снова он ходил по улицам очень старого города часовщиков и ростовщиков, который он давно любил. Женева не поражала воображение искушённого путешественника. Её жители были степенны, и, если верить отзывам, они были достаточно самодовольны в собственной оценке и оценке своего города. Но это не мешало Ланни, чей интерес к ночным клубам и развлечениям был исключительно профессиональным. Город был чист, и его виды прекрасны. Бьенвеню он покинул в начале весны, но здесь была еще середина зимы. На улицах лежал снег, а на горах виднелся только снег. Ему нравилось ходить пешком, и он находил холод бодрящим. Отсутствие почти обнаженных дам на набережной успокаивало чувства джентльмена, чьи обязанности вынуждали его вести безбрачную жизнь.

На протяжении многих лет одним из удовольствий Ланни в этом старом городе был визит к его другу Сиднею Армстронгу, одному из должностных лиц Лиги Наций. Теперь, увы, эта мечта идеалистов мира стала жертвой войны. Красивый белый знаменитый Дворец Наций был закрыт из-за отсутствия средств, а Сидней вернулся в землю своих отцов и вёл курс международных отношений в одном из провинциальных колледжей, то есть таких, которым не случилось стать ни Йельским, ни Гарвардским, Принстонским. Посещение этого дворца было бы похоже на посещение могилы его деда Сэмюэля Бэдда в Ньюкасле. Обязанность, которую Ланни до сих пор пренебрегал, и за это пренебрежение был сурово осужден духом старого джентльмена или тем, чем это было, которое говорило губами мадам.

Всегда в любой части мира первая обязанность агента президента заключалась в том, чтобы зарекомендовать себя как искусствоведа. В этом городе Ланни знал пожилого любителя картин знатока по имени Фрёдер. Он всегда был рад увидеть посетителя из-за океана и услышать о событиях в мире искусства Парижа, Лондона и Нью-Йорка. Ланни говорил свободно, и был вознагражден местными новостями. Швейцарский «сырный король» недавно умер и оставил несколько картин, от которых его вдова была готова избавиться. Ланни с удовольствием познакомился с этой дамой и осмотрел ее коллекцию. Он нашел в ее коллекции два очень хороших образца работ Сегантини, настоящего гения, которого считали своим как швейцарцы, так и итальянцы. Он рисовал на высоких плато и почти замёрз, делая это. Ланни сравнил его с голландцем ван Гогом, который почти сгорел, рисуя ослепительный солнечный свет на южном побережье Франции. Клиент Ланни, Харлан Уинстед, давно желал Сегантини. Также было несколько работ Фердинанда Ходлера, швейцарского живописца, который был нанят немцами до Первой мировой войны и украсил стены нескольких немецких университетов. Но во время войны он выступил против своих покровителей, и поэтому больше не был их кумиром. Искусство — это оружие!

Все это заняло много времени, но он не спешил. Сообщения о том, что он делал, быстро распространились по этому маленькому городу, который был похож на деревню. Фактически, Ланни заметил, что зажиточные люди в каждом городе представляет собой деревню и так же интересуется сплетнями, как если бы они могли бы смотреть из окна своих гостиных и видеть, что происходит. Ланни хотел утвердиться как человек, который имел право быть здесь, сейчас и на будущее. Швейцарцы из-за их неустойчивой позиции были крайне обеспокоены сохранением нейтралитета и хотели ограничить деятельность разных агентов, которые наводнили страну. Нацисты или анти-нацисты, все они были одинаковы для женевцев. Они хотели уберечься от бомб. Многие из них даже не хотели, чтобы Лига Наций находилась в их городе.

Безукоризненно одетый американский джентльмен прогуливался вдоль берега озера и смотрел на голубую воду, слишком глубокую, чтобы замерзнуть. Он смотрел на монументы протестантских реформаторов, как это делает каждый турист. Он останавливался в художественных магазинах, чтобы узнать, не появился ли в Женеве гений. До сих пор они бывали довольно редкими. Возможно, гении должны нарушать правила, но здесь этого почти никогда не предвиделось.

У каждого человека свои мысли. И всегда в голове Ланни теплилась надежда, что он может наткнуться на Бернхардта Монка и проследовать за ним на разумном расстоянии в какое-то место, где они могли бы обменяться несколькими словами вдали от посторонних ушей. Прошло почти год с тех пор, как они в последний раз встречались здесь, и Монк рассказал Ланни о намерении вермахта совершить внезапное нападение на Данию и Норвегию. С тех пор у Ланни было только два письма от этого немецкого подпольщика, бывшего моряка и члена социал-демократической партии. Последнее письмо, краткое, тщательно завуалированное и подписанное именем «Брун», сообщило Ланни, что автор заболел, и что он не смог найти никаких картин, которые, по его мнению, заслуживают особого внимания эксперта. Однако он хотел, чтобы герр Бэдд знал, что он не пренебрегает своим обещанием и будет писать, как только он найдет что-нибудь хорошее. Затем тишина. Конечно, что можно ожидать от того, за кем постоянно охотится гестапо.

Последняя встреча была в публичной библиотеке, которая находится в зданиях университета. Ланни ходил туда каждый день и осматривал читальный зал. Потерпев неудачу, он сделал небольшой маневр и добился от своего друга герра Фрёдера упоминания о своем присутствии в городе редактору Journal de Geneve. Там было опубликовано короткое интервью, в котором Ланни ничего не сказал о приобретении картин для маршала Геринга и фюрера, но ограничился упоминанием важных американских коллекций, которые оказали ему честь их пополнять. Это, конечно же, вызвало поток писем от людей, обладавших тем, что они считали старыми мастерами. Кроме того, интервью послужило достижению своей секретной цели. На следующий день, когда Ланни вошел в читальный зал, то увидел там бритую наголо голову и широкие плечи, которые он так хорошо знал.

Он только взглянул, потом сел и сделал вид, что читает книгу. Время от времени он украдкой бросал взгляд, и когда его глаза встретили Монка на долю секунды, он вернулся к чтению. Когда он увидел, что Монк ушел, он встал и вышел. Монк спускался по ступенькам здания, а Ланни следовал за ним через парк и на улицу с магазинами. Мужчина остановился перед одним из них и стал смотреть в витрину. Ланни сделал то же самое и услышал голос: «монумент Реформации, девятнадцать часов». Ланни прошептал: «Хорошо», а другой проследовал дальше.

Год назад они поступили так же, и это отвечало всем целям. Монумент Реформации — длинная стена со статуями протестантских реформаторов и героев. В семь вечера, в марте месяце и в тени высоких гор, темно. Ланни прошел к тому месту, которое находится в том же парке, что и Университет. Он следил за тем, чтобы никто не последовал за ним, и когда он увидел своего друга, он подошел к месту, где при уличном свете они могли видеть вокруг себя пространство и в то же время защищаться в тени какого-то кустарника. Там они говорили тихими голосами и не использовали имен.

«Что с вами случилось?» — спросил Ланни.

«Они пытались покончить со мной», — ответил он. — «Двое мужчин сбили меня с ног на темной улице, они хотели убить меня, но, так случилось, что из дома вышел человек, и они убежали. Я был немного крепче, чем они думали. Некоторое время я провёл в больнице, но теперь я в порядке».

— Что сделали власти?

— Прошло какое-то время, прежде чем они могли расспросить меня, а потом я притворился, что это было обычное ограбление. Если бы я признал правду, они, вероятно, приказали бы мне покинуть страну, а мне некуда было податься. Вы знаете, это буржуазное правительство.

— Наверняка, ваши враги получили какие-нибудь бумаги?

— То, что они получили, не дало им никакой информации, в этом вы можете быть уверены.

— Вы все еще в опасности?

— Это война, я более осторожен, я не хожу в малолюдные места, и если я вижу, что кто-нибудь пытается приблизиться ко мне, мне не стыдно бежать со всех ног. Когда-то это возбуждало подозрение в полиции, и они расспрашивали меня, я сказал им, что меня однажды ограбили, и я боюсь. Они подозрительно относятся ко мне и ставили ловушки не один раз, но они никогда не могли ничего на меня найти. Мои документы в порядке, и у меня есть деньги в банке, что еще нужно в буржуазном мире?

— У вас не было никаких новостей для меня в последнее время?

— Наша группа попала в беду, и у меня больше нет источников информации, которые были для нас такими полезными. Я не знаю, что произошло. Мой связник исчез. Это все, что я слышал. Возможно, он сломался под пытками и раскрыл свои собственные источники информации. Война идёт во тьме, и вы не видите своих врагов.

— Вы приписываете нападение на вас предательству в Германии?

— Кто может сказать? Я всегда считал само собой разумеющимся, что здесь нацисты узнают меня. Полиция этого города ясно дала понять, что они подозревают меня, и между ними и нацистами существует связь. Капиталистические правительства говорят о свободе, но то, что они имеют в виду, это собственность. Если им нужно выбирать между нацистами и красными, то они выберут нацистов девяносто девять раз из ста. Если бы я мог встретиться с сотрудником полиции или консулом или кем-то другим из власти, который отдавал равные предпочтения сторонам, я уважал бы его как великого человека, но со мной этого не случалось.

Больше всего агенту президента хотелось посидеть за столом или перед теплым камином и поговорить с этим бывшим моряком, профсоюзным лидером и капитаном Интернациональной бригады в гражданской войне в Испании. Он мог это сделать в Париже пару лет назад, но не сейчас в беспокойной и осаждённой Женеве. Однако он не удержался от соблазна сказать: «Я беспокоился о вас. Расскажите мне, как вы живете».

«Я живу в кальвинистской семье», — ответил подпольщик. — «Это делает меня респектабельным. Мне не разрешают зарабатывать деньги, но мне разрешено собирать данные о дипломатической истории Швейцарии во время наполеоновских войн. Это я делаю на глазах у всех и храня собранные результаты на столе в моей комнате. То, что я делаю в другие часы, я не могу рассказать даже вам, lieber Genosse».

«Конечно», — согласился Ланни, у которого были свои секреты. — «Скажите мне только одно, у вас есть другой контакт?»

— У меня было двое, а остался только один, он не так хорош, как прежний, но я надеюсь улучшить ситуацию.

— Не отвечайте ни на один вопрос, если вы не считаете его правильным. У подполья в Германии есть успехи?

— Ей Богу, я хотел сказать — да, но не могу. Враг совершенно безжалостен, они убьют тысячу невинных людей, чтобы добраться хотя бы до одного. Они уничтожили нас под корень.

— Должен ли я рассказать своим друзьям за границей, что они не должны рассчитывать на какое-либо восстание изнутри?

— Они могут рассчитывать на то, что только несколько человек соберут информацию, и даже она будет сильно ограниченной, потому что факты скрываются, и их трудно получить. Если ваши друзья рассчитывают на большее, они будут разочарованы. Скажите им, чтобы они не слишком сильно обвиняли людей. Всех тех, кто имел мозги и совесть, убили или поместили в концентрационные лагеря, которые являются более медленной формой убийства. Эта война будет вестись до конца и с ожесточением, которого никто не видел в последнее время.

«Даже в Испании?» — поинтересовался агент президента.

— Испанцы — некомпетентные люди, немцы самые компетентные в Европе и, возможно, в мире. Если вы, американцы, хотите, чтобы мы думали иначе, вам придется это доказать. Скажите мне, что означает 'ленд-лиз', о котором здесь я читал в газетах?

— Этот термин позволяет отправлять в Британию помощь, не слишком сильно пугая американский народ. Ланни мог бы сказать больше, он был здесь, чтобы слушать.

«Скажите мне для успокоения моей души», — настаивал Капитан. — «Как скоро можно рассчитывать на Америку в деле?»

— Я думаю, вы можете рассчитывать на то, что мы не позволим погибнуть Британии.

— Это будет означать долгую войну. Вам придется завоевать половину континента.

— Наши люди еще не осознают этого, они будут двигаться шаг за шагом, но, в конце концов, я верю, что они сделают то, что должны. Ланни хотел бы добавить: «У меня тоже есть источники, о которых я не могу говорить». Вместо этого он продолжил: «Я хочу сказать вам, что получил вашу информацию по почте и распорядился ею наилучшим образом». Речь шла о том, что Монк проинформировал его в письме, что вермахт собирался вторгнуться в Голландию и Бельгию. — «Насколько я понял, её мало использовали, но это лишь потому, что государственные деятели пожилые люди и медленны на подъём».

Монк, несомненно, улыбнулся в темноте, когда ответил: «Я принадлежу к тому классу, который всегда и везде расплачивается за промахи государственных деятелей».

Начал падать снег и добавил к восприятию чувства негостеприимности Женевы. Оба топали ногами, потому что под таким пронизывающим альпийским зимним ветром никто не мог стоять слишком долго.

«Скажите мне», — быстро сказал Ланни. — «Куда собирается двигаться враг?»

— Все указывает на то, что это должны быть Балканы.

— А после этого?

— Как я уже сказал, мой действительно надежный источник молчит. Из других источников я убежден, что это будет прямо на восток.

— У меня тоже есть источник информации, и я рад, что наши сведения сошлись. Кампания начнется этим летом, я понимаю?

— Не позднее июля, они ожидают закончить работу через месяц или два месяца, но военные считают, что надо брать зазор на непредвиденные обстоятельства.

— Еще одно, я еду в Германию. Знаете ли вы, что может мне помешать?

— Конечно, всегда есть опасность, но я не знаю помех, связанных с моей деятельностью.

— Ваш источник, который исчез, не имел никаких сведений обо мне?

— Не малейших. Конечно, когда мы украли один из нагнетателей Геринга и вывезли его из страны, то вы рисковали. Если Геринг обнаружил бы это, то предположил бы, что вы или ваш отец, должно быть, с этим связаны. Если он следит за делами вашего отца, он может догадаться, что у вас есть это устройство.

— Мой отец говорит, что там было так много улучшений, что Геринг не узнал бы своего ребенка. С тех пор я посещал толстяка, и он не высказывал никаких подозрений. Так что здесь нет препятствий. Но когда вы рассказали мне о том, как вас пытались убить, я хочу быть уверенным, что это не из-за меня.

— Я никому и никому не говорил и не писал о вас. Если кто-то следит за нами сейчас, то об этом вы можете догадываться так же, как и я.

«Спасибо, дорогой товарищ». — Ланни протянул ему руку и обнял партнёра. — «Я выполняю свою работу, и я знаю, что вы делаете свою. Будем надеяться, что мы будем жить, чтобы увидеть день, когда мы сможем сесть вместе и обменяться опытом! А пока, adios»

Они расстались и пошли разными дорогами. И не сомневайтесь, что Ланни продолжал смотреть во все стороны. И пока он не попал на часто посещаемые улицы, он был готов бежать со всех ног!

Ланни перебрался в Берн, где нашел, что немецкая правительственная машина всё приготовила для него. Клерк в Генеральном консульстве выдал ему визу и разрешение на посещение Берлина. «Синий поезд» за ночь доставил его на вокзал Анхалтер, который бомбили и теперь уже частично отремонтировали. Такси отвезло его в отель Адлон, где он нашел «всё как обычно». Американские журналисты продолжали считать бар отеля своим «Клубом», а важные люди со всей Центральной Европы общались с офицерами СС и вермахта. Помещения были элегантны, обслуживание прекрасно, и если не хватало угля, то здесь, конечно, этого не ощущалось.

Ланни позвонил в офис Гесса в штаб-квартиру партии и был приглашен встретиться с ним в тот же вечер в ресторане Хорхера. Затем он отправился пройтись, чтобы узнать, что полтора года войны проделали с этим гордым холодным городом. Он увидел несколько свободных мест, где когда-то стояли здания. Но это были незначительные здания, и он понял, что нацистский Hauptstadt получил небольшой урон от бомб по сравнению с британской столицей. С точки зрения ВВС Берлин был в несколько раз дальше от Лондона, чем Лондон от Берлина. Причина в том, что у немцев были свои аэродромы на французском и бельгийском побережье, в то время как у британцев не было места ближе к Берлину, чем графство Кент. Польские военнопленные быстро убирали развалины. Все было нормировано, и система работала отлично, потому что все подчинялись приказу или попадали в тюрьму. Люди на улицах выглядели хорошо накормленными и хорошо одетыми, и если у кого-то вызывало беспокойство продолжительность войны, то он не собирался рассказывать об этом путешествующему Auslander.

Однако, Ланни знал, как узнать, что действительно происходит в умах людей. Он позвонил своему старому другу Хильде, княгине Доннерштайн, неиссякаемому источнику слухов. — «Ланни Бэдд! Ach, wie schon! Приходите на кофе — последнее, что у меня есть!» Это была та самая старая Хильде, но он подумал, что ее голос звучит подавленно, и когда он вошел в гостиную, он понял почему. Она была в полном трауре. Ее старший сын, обожаемый Франци, был убит в Польше. «Самое ужасное!» — воскликнула она. — «Целый год он провёл на войне, которая вот-вот должна была закончиться, и какой-то никудышный партизан, скрывающийся в лесу, бросил в него ручную гранату!»

Бедная Хильде! У гостя не было слов. Ничто не помогло бы ей. Он видел ее сразу после того, как мальчик ушел на войну, и попытался подбодрить ее мыслью, что это не продлится долго. Теперь он подумал: Она похожа на старуху, хотя она была моложе его. Она сидела со слезами, текущими по ее щекам. И он знал, что таких, как она, миллионы в Германии и Франции, а также в Великобритании, Польше и Чехословакии, Голландии, Бельгии, Дании и Норвегии, а теперь и на Балканах. У него не было слов ни для кого из них.

Вскоре она пришла в себя. Если плачешь, плачешь в одиночку [45]! Хильде была экстравертом и очень, очень экстра. Ей были необходимы главные столицы фешенебельного мира. Как там Ирма, и ей действительно хорошо в её новом браке? Как там Бьюти и какой странный брак! Как обстоят дела с Софи, баронессой де ля Туретт и с Маржи, вдовствующей леди Эвершем-Уотсон? В счастливые дни все эти дамы посетили Берлин, а Хильде посетила Ривьеру, Париж и Лондон. Теперь все кончилось, и какая жестокая и глупая вещь заняла их место! Четыре всадника Апокалипсиса! Эта жена ушедшего в отставку прусского дипломата, теперь волонтёр ПВО в Берлине, повторила свои обычные действия, предшествующие разговору. Убедилась, что нет слуг у дверей ее гостиной, а затем положила шапочку из теплоизоляционного материала, устанавливаемую на чайник, на телефон. Она верила, что у гестапо был способ подслушивать, даже когда трубка лежала на рычаге. Она села рядом с Ланни и вылила свои чувства, которые точно соответствовали чувствам графини Уикторп. Как будто, та смогла ими поделиться с ней. Она ненавидела эту войну и всех людей, которые ее вели. Она думала, что неважно, кто победит, члены ее класса проиграют, и единственными, кто выиграет, станут большевики, те волки, которые прячутся в России и в трущобах больших городов Европы.

Это было самоубийство der Adel, le gratin, верхушки общества, эта высокопоставленная дама говорила на международном языке, состоящем из всех светских слов из полдюжины языков, включая языки Клуба аистов и отеля Алгонкин. Если ей что-то нравилось, это было tres rigolo (очень забавно), и если ей это не нравилось, то это было либо вшиво, либо вонюче, в зависимости от того, было ли оно американским или английским. Ей очень нравилось, когда Ланни повторял последние Witz, bon mot или яркие, лаконичные формулировки и остроты, которые он услышал у самых элегантных своих знакомых. Этот яркий мир обедов, приёмов и блеска словесных фейерверков исчез навсегда, и Ланни казалось, что княгиня оплакивает этот мир так же, как и своего сына. (Она могла носить траур только дома, как она сказала ему, а на людях это было запрещено, как подрыв морального духа).

Для Ланни этот разговор был не просто сплетнями. Дворец Доннерштайн принимал важных людей, военных, промышленников, дипломатов, и Хильде знала не просто шутки, но и государственные секреты. Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт для нее был одним из «правильных» людей, которые имели право знать, что происходит, и будут рассказывать об этом только себе подобным лицам. Она восхищалась им, и после того, как ее подруга Ирма бросила его, она мягко и тактично «сделала предложение». Это было около четырех лет назад, что сделало это предложение древней историей в соответствии с современными нравами. Но пепел все еще тлел, и Ланни не собирался его раздувать. Агент президента должен использовать каждую стрелу в своем колчане, поэтому он вложил много тепла в свой разговор с княгиней Доннерштайн и даже рассказал ей, какую роль Америка будет играть в войне. Взамен услышал подробности нацистских интриг в Венгрии, Румынии, Болгарии, Югославии, Греции и Турции.

Ланни упомянул, что у него назначена встреча с Гессом в этот вечер. Он сделал недовольную гримасу, чтобы показать, что не особенно радуется предстоящему случаю. И это послужило началом восхитительных откровений Хильде. Наблюдал ли он мрачные и пристальные взгляды, которых так боятся подчиненные Nummer Drei с нависшими бровями? Ланни был в этом странном доме и имел возможность наблюдать высокую, суровую леди, которую заместитель фюрера взял себе в жены, или кто была назначена ему самим Nummer Eins. Рассказывала ли ему Хильде когда-либо слух, который ходил среди инсайдеров режима? Что маленький сын, которого пара называла «Буз», и которого они притворно очень любили, на самом деле не был сыном заместителя, но был потомством слишком дружелюбного врача в Хильделанге? Сам заместитель был импотентом, как и его начальник, и их чудовищные потуги к господству и славе призваны компенсировать их позор, который их мучил. Ланни сказал: «Странный и страшный мир!» Его друг ответила: «Мы на пути к какой-то страшной катастрофе, и мы все беспомощны».

Ресторан Хорхера был местом могущественных и богатых нацистов, и для иностранца приглашение туда было честью. Гесс занял отдельный кабинет, а это означало не просто, что он хотел поговорить конфиденциально со своим другом из-за океана, но то, что он сам был человеком, который не хотел выставлять себя напоказ. Он носил свою простую форму штурмовика без украшений, кроме свастики. Он был ровесником Ланни, энергичным и спортивным. Он родился в Александрии в семье богатого коммерсанта и получил образование в Англии. Его манеры были сдержанными и взвешенными. И Ланни должен был постоянно напоминать себе, что он убийца. Он принимал участие во всех нацистских драках с ранних дней и имел шрам на голове, куда его ударили пивной кружкой. Он помог построить партию и управлял ею с Ночи длинных ножей. За неё он полностью взял на себя ответственность.

Рудольф Вальтер Рихард Гесс был фанатиком, который хотел устроить мир по образу своего фюрера и который ни в коем случае не остановился ни перед чем. У него было странное мрачное лицо, рот образовывал прямую линию на лице, а вторую прямую линию образовывали тяжелые черные брови, которые не перерывались над носом. Его глаза были серовато-зелеными, и когда он сердился на партийного правонарушителя, ему не нужно было говорить ни слова, он просто смотрел этими глазами, и жертва теряла присутствие духа, и её колени начинали дрожать. К сожалению для партии, но, к счастью для всего остального мира, его лоб был довольно узким, а его умственные способности ограниченными. Он начинал как секретарь Ади, и в душе он оставался им, даже когда он стал рейхсминистром.

Для друга, которому он доверял, этот безжалостный человек доброжелательно улыбался и был идеальным хозяином. Для него Ланни Бэдд был джентльменом высокого положения, который был сердцем и душой с национал-социалистическим делом. Ему не раз предлагали деньги, но он отказался от предложений и приезжал, чтобы поделиться информацией, какой мог. Во время еды Ланни рассказывал о чудесах парапсихологии, которые он счел возможным придумать экспромтом. Заглянув в хрустальный шар, он увидел автокатастрофу, а через неделю натолкнулся именно на такую сцену на знаменитой автостраде Гаррисберг-Питтсбург. С мадам у него было чудесный сеанс, в котором появился дух Гинденбурга. Der alte Herr был в самом возвышенном настроении и предсказал овладеть всей восточной половиной Европы своему преемнику, которого он однажды оскорбил, назвав его «богемским капралом». Все это заместитель фюрера проглотил вместе с жареной олениной и тепличной спаржей, смоченной в майонезе.

Ланни рассказал о Лондоне, Париже, Виши, а затем о Нью-Йорке, Детройте и Голливуде. После того, как еда была съедена, а официанты удалились, и двери были закрыты, он занялся действительно конфиденциальными вопросами, рассказывая о значимости отставки лорда Уикторпа, и силе движения, которое он представлял. О мотивах двух непримиримых соперников, Лаваля и Дарлана и вероятные последствия недавнего продвижения последнего. А затем, самое главное, о возможности отстранения от власти этого человека в Белом доме, ставшего своим собственным злым выбором, угрозой немецкому делу.

Гесс не слышал о заговоре против Рузвельта, кроме смутных слухов: «Кто-то должен его застрелить!» Теперь он засыпал своего гостя вопросами: кто был в заговоре и насколько далеко он ушел и, вероятно, пойдет? Ланни сказал: «Я дал честное слово, чтобы не называть людей, да и вам это не принесло бы пользы, потому что вы не сможете работать с ними. Для их планов было бы фатально, если бы любого из них увидели с вашими агентами. Движение должно быть чисто американским. И те, кто принимает в нем участие, должны отрицать, что они симпатизируют нацизму. Может быть даже лучше, если они верят в это, как многие из них. Знаете, как это было с вашим собственным движением, какой вред оно понесло бы, если бы кто-нибудь смог показать, что вы получали деньги или даже идеи из России или Великобритании или Франции».

«Конечно», — признался другой. — «Но может быть есть способы помочь в строгой секретности».

— Ваши агенты полностью защищают ваше собственное дело. Некоторые из них весьма влиятельны и стоят хотя бы части того, что они требуют от вас. Например, Форрест Квадратт.

— Вы считаете его надежным?

— Я бы этого не сказал, он умело продвигает свои личные интересы, но в то же время не может быть никаких сомнений в том, что он верит в национал-социализм, он привязал себя к вашей колеснице.

Заместитель фюрера был очарован рассказом Ланни о жизни в Сан Симеоне. Когда он услышал, что Мэрион Дэвис спала в кровати кардинала Ришелье и что ее квартиру называли «Небесным апартаментом», Руди сделал кривое лицо и заметил, что это звучит как Каринхалле. Ланни улыбнулся, и ему не нужно было ничего говорить, потому что он был гостем Геринга и знал все о его фантастической экстравагантности, а также, что аскетичный Гесс презирал тех членов партии, которые использовали своё положение для обогащения и прославления.

Ланни рассказал все, что сказал Херст, и добавил несколько вещей, которые он не говорил, но мог бы сказать. Руди обсудил Херста и высоко оценил его. Он сказал, что это был настоящий тип американца, человека Дальнего Запада, который победил дикарей и покорил дикую природу. Такие люди знали, как править, и они не уходили от мыслей о том, что нужно было сделать, чтобы командовать миром, полным дураков и негодяев. Ланни сказал, что его дед был таким человеком, но он сам слишком мягок. Ему никогда не стать человеком действия. Такова была линия жизни, которую он постоянно проводил с Куртом Мейснером. И, по-видимому, он одинаково хорошо проводил бы и с Рудольфом Гессом, который с дружеской улыбкой сказал, что он может из Ланни быстро сделать человека действия, но он предпочитает его как человека информации.

Дружелюбный комплимент дал возможность Ланни. «Боюсь, что я не принесу много пользы вам», — заметил он. — «Вы, кажется, направляетесь на Балканы, где я никогда не был и не имею там друзей».

«Не волнуйся», — был быстрый ответ. — «Мы не задержимся в этом месте долго».

— Это может занять больше времени, чем ожидают ваши руководители, Руди. Вы уверены, что югославы не будут сопротивляться?

— Сопротивляться вермахту, Ланни, ты, должно быть, шутишь.

— Не забывай, что у них там много гор.

— И у нас есть горные дивизии. Через пару недель мы сможем разбить их армии вдребезги.

— Ну, я не строю из себя стратега, но очевидно, что у вас очень плотный график. Ваше наступление на Россию нельзя откладывать дольше июля.

Заместитель фюрера выглядел испуганным. — «Кто тебе сказал, что мы идем на Россию?»

«У меня много друзей, Руди». — агент президента мягко улыбнулся. — «Кроме того, я не лишён нормального здравого смысла. У вас должна быть нефть, и очевидно, что вы не осмелились бы оставить левый фланг в тысячу километров открытым красным ордам».

Этим замечанием заместитель фюрера был весьма озадачен. Он посмотрел на своего гостя и заметил: «Эти вопросы должны быть совершенно секретны, Ланни».

— Естественно, Руди, и, пожалуйста, пойми, что я не задаю никаких вопросов или даже не намекаю на конфиденциальность. Я искусствовед, и я считаю, что могу зарабатывать на очень хорошую жизнь даже в военное время. Но я не хочу, чтобы красные смели Европу, потому что тогда я ничего не смог бы заработать, да и не хотел бы. Нас, вероятно, обоих ликвидировали вместе. Ты это знаешь.

— Да, конечно.

— Хорошо, я встречаю какого-то влиятельного человека в Лондоне или Нью-Йорке, и он говорит: 'Что мы, прости господи, можем поделать с профсоюзами и красными?' Я отвечаю: 'Мне кажется, что Гитлер — это тот, у кого есть ответ'. Он говорит: 'Да, я это знаю', и я говорю: 'Ну, тогда почему бы вам не договориться с ним, вместо того, чтобы уничтожать его? Пусть он будет тем, кто усмирит красных для вас'. На это всегда есть одно возражение: 'Можем ли мы доверять ему, что он сделает это?' Поверь мне, Руди, так оно и есть, от Лондона до Голливуда. Все задают одни и те же вопросы и выдвигают те же самые возражения.

— Но что мы можем сделать, Ланни? Фюрер ясно выражал свое отношение много раз. Для него большевизм — воплощение дьявола.

— Я знаю это, иначе меня бы здесь не было, и я не был бы вашим другом. Я не мог быть, если бы не верил в твою честность. Но проблема состоит в том, чтобы убедить других людей. Они говорят: 'Гитлер заключил сделку с красными'.

— Но это, очевидно, только временный вопрос, Ланни, Британия и Франция подталкивали нас к этому, у французов был альянс, и англичане угрожали заключить его.

— Средний человек забывает обо всем этом. Даже средний крупный бизнесмен в Америке. Я должен сказать: 'Я знаю. Я говорил с фюрером и его заместителем. Цель всех их усилий — положить конец этой ужасной угрозе на их восточной границе. Что касается Британии, они не хотят от неё ничего, кроме понимания, урегулирования, которое даст Германии возможность её выхода на восток'.

— Абсолютно верно, Ланни!

— Беда в том, что я не видел тебя большую часть года. Полагаю, двадцать раз мне кто-то говорил: 'Да, но это было более полугода назад, и, возможно, они изменили свою программу, как можешь ты быть уверен?' Наконец, я сказал себе: 'Я устарел. Я вернусь в Германию и продам пару картин для Германа, чтобы оправдаться. Я увижу Руди и, возможно, фюрера и услышу, что они говорят теперь, если они захотят поговорить со мной'.

— Я, конечно, хочу, Ланни, ничего не изменилось. Совсем наоборот. Это буквально мука для меня, видеть, как Германия и Британия разрушают друг друга. Я не хочу бомбить Лондон, и Герман скажет то же самое. Я даю тебе слово, я ценю лондонскую ратушу, как и Новую канцелярию, и я понимаю, что каждая из них значит. Я хочу перемирия и длительного соглашения. Я хочу положить конец этому безумию, и я слышал, как фюрер говорил то же самое тысячу раз. Он даже не будет просить, чтобы Британия помогла нам в борьбе с красными. Мы можем сделать это в одиночку, и мы просим только, чтобы Британия отказалась от своей безумной ярости против нас.

— Я не говорю, что это можно сделать, Руди, я был бы глуп, если сказал бы это. Но я обещаю сделать все возможное. Если фюрер скажет это мне сам, я выйду и повторю это, слово в слово, так же верно, как фонограф, десятку ключевых фигур в Лондоне и в Штатах. Сейчас как раз есть вероятность, что Черчилля могут свергнуть, а также Рузвельта, и это братоубийство может быть остановлено за одну ночь.

— Уверяю тебя, Ланни, Я отдал бы мою жизнь, чтобы это свершилось. Я имею в виду это буквально, потому что я сражался в окопах и знаю, что значит быть готовым умереть.

— Я никогда не сражался, Руди, но я знаю, что был бы готов сделать это. Давай попробуем это вместе и посмотрим, что мы сможем сделать.

Именно на этом они обменялись рукопожатием.

Ланни позвонил в официальную резиденцию Германа Вильгельма Геринга, рейхсмаршала, рейхсминистра и обладателя столь многих других титулов, что его собственный персонал не мог их запомнить. Звонящий попросил оберста Фуртвэнглера, который был его другом в течение семи лет. Ланни узнал, что его только что повысили до генерала майора. «Herrlich, Herr Budd!», — воскликнул офицер СС, который, в отличие от большинства себе подобных, стремился выглядеть человеком европейской культуры. — «Я слышал, что вы в городе и хотел позвонить вам». Они обменялись комплиментами, Ланни спросил об очаровательной жене генерала и его детей, у них появился новый. Только после того, как он показал достаточную заинтересованность в штабном офицере, он рискнул спросить: «Можно ли сейчас увидеть Его превосходительство?»

— Leider, мне не разрешено говорить, где он сейчас, но я могу с ним связаться.

— Скажите ему, что я действительно должен его увидеть до того, как я уеду. С тех пор как мы в последний раз встречались, я был дважды во Франции Виши, в Британии и в Америке в местах вплоть до Калифорнии. У меня есть важные для него сообщения. Есть новости о картинах, хотя я не думаю, что у него много времени, чтобы думать об этом предмете.

— Вы плохо его знаете, герр Бэдд, ничто никогда не позволит уменьшить его интерес к живописи, я свяжусь с ним и позвоню вам.

Итак, Ланни устроился изучить четыре страницы, на которых теперь выходил Volkischer Beobachter, где можно было много узнать о жизни в Берлине. До того времени, когда уведомления о смерти были запрещены, и почти одна страница газеты отводилась на такие извещения, оплачиваемые родственниками по немецкому обычаю. Каждое из них размещалось в черной рамке и носило трепетный тон. «Павший на поле битвы на двадцать втором году его исполненной сознания долга жизни или что-то в этом роде. И всегда благочестивая фраза, где имя Адольфа Гитлера заменило Божество. «На службе фюрера» или «с радостью, за фюрера». Все фразы для создания морального духа.

Все новости о войне были благоприятными. Немецкому народу не сообщили подробностей о том, как британцы вымели итальянцев почти из всей Ливии. Им рассказали об успехах немецкого авиационного корпуса, который был размещен на Сицилии, и закрыл Восточное Средиземноморье британцам и сделал для врага Мальту совершенно непригодной для обороны. Им сообщили, что пронацистские правительства теперь прочно утвердились в балканских государствах и что с Югославией только что был подписан пакт. Им не рассказали, что народ Югославии восстал против этой сделки. Об этом Ланни узнал из швейцарских газет. В каждой строчке Volkischer можно было увидеть прекрасную рейнскую руку хромого на ногу и душу маленького рейхсминистра Unser Doktor, который каждый день решал, что немецкий народ должен был знать о своём мире.

Генерал-майор позвонил. Его большой начальник был бы очень рад встретиться с герром Бэддом, но для этого нужно лететь. Ланни сказал: «Я не против полёта, особенно когда меня повезёт один из пилотов рейхсмаршала». Штаб-офицер ответил: «Aber, es ist Krieg». Ланни сказал: «Я рискну».

Была еще одна деталь, ставящая гостя в неудобное положение, объяснил офицер. Необходимо, чтобы у него были завязаны глаза. У этого правила не было никакого исключения для Auslander, даже самого выдающегося. Ланни рассмеялся и сказал: «Я бы мог пробыть с завязанными глазами всю неделю, если бы я был уверен, что увижу Его превосходительство в субботу вечером». Нацист, который стремился изображать хорошего европейца, нашел ответ восхитительно умным.

На следующее утро в десять часов за ним заедет машина. Тем временем Ланни отправился за покупками в Берлин. Он хотел написать письмо и справиться о цене за определенную картину, которую он видел в своей последней поездке. Но, по-видимому, кого-то слишком сильно прельстила папка с несколькими листами копирки, которую он держал в чемодане. Во всяком случае, копирки не было, и Ланни был нужен один лист. Только один лист копировальной бумаги! Он бродил из магазина в магазин, и повсюду он видел множество всех видов товаров в витринах, но когда он входил внутрь, то обнаруживал, что полки были пусты. «Leider, meinHerr» (Сожалеем, милостивый государь) — говорили они. «Wirhoffen,»(Ожидаем), но никогда, «wirhaben!»(У нас есть!)

Когда он упомянул, что то или это было в витринах, ответ был: «Но это не для продажи». Когда извращенный иностранец продолжал: «Зачем держать их там?» один продавец ответил: «Polizeilich empfohlen», что довольно странно звучало для иностранного уха, буквальный перевод означал: «Рекомендуется полицией». Это поразило Ланни как характерное нацистское явление. Полиции не нужно было приказывать, было достаточно, если бы они «рекомендовали», чтобы витрины были заполнены. Некоторые лавочники хотели избежать неприятностей, установив небольшую надпись рядом с товаром: «Не для продажи»!

Но много и свободно было музыки. В любой день можно было услышать трёх Б, Баха, Бетховена и Брамса. Но только одного М-Моцарта, но никогда Мендельсона, которого нельзя терпеть за еврейскую пустоту и легкомыслие, ни Малера за еврейскую претенциозность. Ланни отправился на дневной концерт и обнаружил, что там собрались люди, преисполненные благоговения. У него могли быть свои эмоции и собственные мысли, но они не могли быть счастливыми, потому что в его душе было безграничное нескончаемое горе за Германию, которая была убита или убивалась изо дня в день. Горе за все памятники старой немецкой цивилизации, которые были выбиты из существования, и за всех потенциальных Моцартов и Бетховенов, которые были убиты на полях сражений далеко от дома. Больше всего он оплакивал себя, потому что он, Ланни Бэдд, который так любил немецкую культуру, теперь должен был ненавидеть её и делать все, что в его силах, чтобы довести её до разрушения. Были ли у кого-нибудь еще в этом симфоническом зале такие же мысли, когда звучал трагический похоронный марш Героической симфонии Бетховена? И если в теории телепатии что-то есть, то мозговые волны этого иностранного гостя должны были создать грохот!

Возвращение в отель и ужин с одним из клиентов Ланни, пожилым коммерсантом, который любил прекрасные картины. Ланни догадался, что тот нуждается в средствах. И, конечно, по своей внешности и поведению клиент нуждался и в ужине. Возможно, Ланни сможет взять с собой картину. Он попросит оберста Фуртвэнглера о разрешении и, вероятно, получит его. Они договорились о цене, и Ланни увидел, как старый джентльмен вышел на улицу в затемнение, он рано ложился спать, так как всегда ожидал воздушный налёт, а пользоваться убежищем было рекомендовано полицией.

Британские бомбардировщики покинули свою родину примерно в сумерках. Они стали осторожными после полутора лет конфликта с Люфтваффе и зенитными орудиями, которые окружали каждую цель Германии. Если бы они направлялись в Центральную или Восточную Германию, они пролетели бы над Северным морем и появились бы с неожиданной стороны. Казалось, что их цель заключалась в том, чтобы лишить хороших немцев их сна, потому что они бомбили один город, а затем другой. Они должны были быть над Берлином вскоре после полуночи, но они это тоже изменили. Все хорошие берлинцы теперь спали в нижнем белье и держали под рукой туфли, брюки и пальто.

Они громко проклинали злонамеренного врага, называя его врагом человечества, возвратом к варварству, монстром из ада. Ланни, слушая, хотел бы спросить: «Вы никогда не слышали о Гернике и Мадриде, Варшаве и Роттердаме, о Лондоне и Ковентри?» Но, конечно, он не мог говорить таких слов, и он даже не говорил ни слова о том языке, который, к сожалению, назывался английским, а не американским. Он рычал своими «р» и рокотал задненёбными звуками, чтобы ни один лавочник, официант или другой скромный немец не сообщили о нём, как о шпионе.

И вот в предрассветные часы завыли сирены. Ланни ввинтился в свои одежды и побежал вниз по трём из пяти лестничным пролетам гостиницы Адлон, и еще по одному в подвал. Пользоваться лифтом было запрещено. Для гостей была хорошо оборудованная комната с удобными креслами. Никого из обслуги там не было, и, предположительно, для них было отдельное убежище. С Ланни произошёл интересный случай, потому что рядом с ним устроился пожилой джентльмен в форме румынского генерала. У него были седые усы, и поверить в это или нет, нарумяненные щеки. Его фигура указала, что он носит корсет. Он сидел прямо, как столб, демонстрируя всему миру, что у него нет ни капли страха, а также что он не хотел заниматься случайным разговором. В его лице было что-то смутно знакомое, и Ланни продолжал украдкой поглядывать на него. В ходе своей карьеры в обществе, которая началась в ранней молодости, он встречал столько офицеров, одетых в разные великолепные мундиры. Наконец, он подошел к нему, и, наклонившись, прошептал: «Простите меня, но разве вы случайно не капитан Брагеску?»

«Генерал Брагеску», — ответил другой с тяжелым акцентом.

— Вы были капитаном, когда я знал вас, сэр. Меня зовут Ланни Бэдд, а мой отец — Роберт Бэдд, который был европейским представителем Оружейных заводов Бэдд.

«Ой!» — воскликнул другой. И затем: «Ой!» еще раз. — «Вы тот маленький мальчик, который брал меня на рыбалку с факелом!»

«И вы пронзили большую зеленую мурену», — сказал Ланни. — «Опасное существо. А вы рассказывали мне, как ловят осетров в устье Дуная и вырезают из них черную икру и бросают живую рыбу обратно в воду».

Так великий человек стал приветливым, и они весело провели время, даже когда бомбы падали не так далеко, а люди кругом чувствовали раздражение. Капитан посетил Бьенвеню, чтобы заключить сделку. Что это было? О, да, автоматические пистолеты! И он остался там на пару дней, и подумал, что мать Ланни самая прекрасная женщина, которую он когда-либо видел. Он не упомянул об этом сейчас, но он был очень разочарован, обнаружив, что она не идет автоматически в дополнение к пистолетам. Его развлекал живой и разговорчивый маленький мальчик, уже светский человек, привыкший действовать в любой социальной ситуации. Прошло более четверти века, но все это вынырнуло из глубочайшего океана памяти. И прежде чем они вернулись спать, генерал, который был в Берлине представителем нового фашистского правительства своей страны, рассказал этому благожелательному американцу все о том, как был ликвидирован государственный переворот, и какие территориальные вознаграждения были обещаны его Родине.

Штабная машина привезла Ланни в аэропорт Темпельхоферфельд, который теперь, конечно, был военным аэродромом. Но в этом не было ничего секретного, это была одна из достопримечательностей Берлина и не могла быть замаскирована. Только когда посетителя вывезли на поле и посадили на место второго пилота истребителя, вежливый молодой офицер передал ему в руки небольшую повязку из черной шелковой ткани с двумя эластичными ремнями сзади. «Verzeihung, Herr Budd», — сказал он, и Ланни ответил: «Danke schon», и стал накладывать её на глаза, которые повязка полностью закрыла. «Richtig?» — спросил офицер, а другой ответил: «О.К.». Офицер добавил: «Пожалуйста, не прикасайтесь к ней ни при каких обстоятельствах». Ланни ответил: «Я понимаю».

Самолет взмыл с ревом и направился на восток. Давление на тело Ланни показало, что самолет делает разворот. Разумеется, штаб Геринга-Gefechtsstand, его называли полевой командный пункт будет на западе, вероятно, в Бельгии или в северо-восточной Франции. Ланни имел опыт полётов и различал звуки самолётов. Он мог сказать, что этот самолёт был один из самых быстрых. Он рассчитал, что будет полёте в течение полутора или двух часов, и сидел, втиснувшись в сидение, скрестив руки, и думал о том, что он надеялся получить от толстяка.

Они летели низко. Ланни понял это, потому что у него не заложило уши. Прошло время, и он думал, что они должны быть далеко во Франции, когда пилот наклонился к нему единственный раз за время поездки и крикнул: «Wir sind nah daran» (Мы над местом). Самолет сделал половину круга, двигатель снизил обороты, и они с легким ударом колес коснулись земли. Голос сказал: «Guten morgen, Herr Budd. Oberleutnant Forster». Ланни вспомнил одного из младших офицеров, которых он встретил в Каринхалле. Его взяли под руки и помогли вылезти из самолета и дойти до машины все еще с завязанными глазами.

Он попытался угадать, куда они поедут. Это должен быть передовой командный пункт Люфтваффе, который руководил боевыми действиями через Ла-Манш. Командный пункт должен быть сверхсекретным местом и обязательно большим. Он создавалось, вероятно, в спешке и не будет новым. Наверное, это будет старый замок в лесу с аэродромом рядом, но не слишком близко. Поскольку аэродромы были хорошей целью. Gefechtsstand будет оборудован отличной телефонной станцией с прямыми линиями к каждой области в Германии и в завоеванных землях, а также ко всем правительственным и промышленным центрам. У командующего должна быть звуконепроницаемая комната и стол с несколькими телефонами на ней, а также крепкое и удобное кресло, в котором он мог бы сидеть и неистовствовать, бушевать, сквернословить и управлять Люфтваффе, точно так же, как Ланни слышал, как он это делает из Резиденции, а также из Каринхалле, Роминтена, Оберзальцберга и других мест, где Ланни бывал гостем в течение восьми лет.

Его провели по гравийной дорожке и по ведущим вверх высоким каменным ступенькам и ввели в здание, где слышался шум голосов и эхо шагов. Затем по длинному коридору, где ходило много людей, обсуждавших что-то оживлённо и быстро. Они остановились перед дверью. Дверь открылась, и вдруг раздался рев: «Jawohl! Wie geht's bei dem blinden Maulwurf!» (Так. Как дела со слепым кротом!) Барон разбойник из прежних времён с удовольствием скомандовал: «Поставьте этого Schurke к той стене и расстреляйте его!» Ланни, конечно, ухмыльнулся, потому что он не должен позволять никакому старому разбойнику вывести его из себя.

Оберлейтенант снял повязку с глаз. И там стояла фигура, которую любили все хорошие немцы. Они ласково называли его Наш Герман. Такую свободу, они никогда не позволили себе с фюрером. Он был на несколько сантиметров короче Ланни, но восполнил это в обхвате. Он весил в последний раз сто тридцать килограммов, когда рассказал об этом своему специалисту по искусству, и с тех пор он не похудел. Он носил простую синюю форму, соответствующую военному времени, и его единственным украшением была золотая восьмиконечная звезда маршала. Но он никогда не появлялся без своего громадного изумрудного кольца и перстня, усыпанного бриллиантами на пальце другой руки.

Он всегда ревел, когда видел посетителей. Средний рев означал радость встречи, громкий рев означал гнев. Он всегда жал руку Ланни с полной силой, а Ланни, имевший опыт, решительно отвечал тем же. Он посмотрел на своего хозяина и увидел, что его обычно цветущий вид здорово поблек. Десять месяцев непредвиденной войны это сделали с ним, десять месяцев непрестанного беспокойства и несбывшихся надежд, потому что обожаемый Люфтваффе не смог выбить Королевские ВВС, и Герман должен был рассказать своему Nummer Eins, что при этом невозможно вторгнуться в Англию, вероятно, никогда. Несомненно, он получил разнос за свою Dummheit, своё Eselei, свой Blodsinn (глупость, слабоумие, идиотизм). Довольно много изменилось за два года, от тех счастливых дней, когда фюрер дал банкет своим ведущим генералам и сказал им, что он решил уничтожить Польшу. Der Dicke, по словам одного из его адъютантов, который разболтал это Ланни, был так рад, что он прыгнул на стол и станцевал военный танец.

У гостя было время оглядеться и увидеть, что он находится в комнате с высокими потолками со всеми признаками элегантности. Резными панелями, мраморным камином и тяжелыми гобеленами на стенах. Герман Вильгельм Геринг никогда бы не смог отказаться от комфорта. Это был, несомненно, замок, и он отобрал его и там устроился. На его столе был поднос с опустошенным стаканом пива и остатками бутербродов. На губах толстяка оставались крошки, и время от времени он издал взрывной звук, который заставил Робби и его сына, строго наедине, дать ему кодовое имя «Сэр Тоби Белч» [47]. В мире Ланни такие звуки считались неприличными, но Герман думал, что они забавны, и когда он смеялся, все смеялись вместе с ним.

Но теперь, к делу! «R-r-raus!» — сказал командующий своим подчиненным и указал гостю на стул у стола. «Na, na, Ланни, расскажи мне, где ты был и что ты видел, und was zum Teufel treibt dieser verdammte Roosevelt?»

Ланни начал длинную историю, которую он так много раз рассказывал, что мог бы сделать это даже во сне. Во-первых, Петен, Лаваль и Дарлан и вся команда Виши. Затем Лондон, Уикторп и его друзья, и смысл его отставки. Затем Америка. Первопроходцы и изоляционисты, толпы, кричащие о невмешательстве в европейские проблемы, и парни в загородных клубах, которые орали об «Этом человеке», которого «кто-то должен застрелить». Der Dicke засыпал гостя вопросами, и это был довольно жесткий экзамен. Он не хотел, чтобы кто-нибудь кормил его Bonbon, сказал он, так берлинцы называли конфеты. Он хотел реальных фактов, и если бы они были неприятными, все в порядке, он бы их принял.

Ланни сказал: «Конечно, Герман. Я расскажу тебе, что я видел и слышал. Но ты должен учитывать тот факт, что я не встречаюсь с военными. Эти сукины дети не дружат со мной, у меня нет возможности задавать им вопросы».

«Как ты ладишь с отцом?» — спросил жирный командующий. Он знал Робби Бэдда, уважал его и вел с ним дела, пока мог.

«Всё довольно сложно», — объяснил сын. — «У Робби есть оправдание, что он не может предотвратить то, что он делает, и он должен учитывать интересы своих акционеров. Я просто не могу согласиться с тем, что у него акционеры стоят впереди цивилизации, и я думаю, что Робби должен продержаться и вести более жесткую борьбу с деятелями Нового курса, которые практически захватили власть над ним. Думаю, я мог повлиять на него в какой-то степени, поскольку правительство совсем не удовлетворено количеством и качеством самолетов Бэдд-Эрлинг. Возможно, ты заметил, что Королевские ВВС почти их не используют».

— Да, но я понимаю, что сейчас в производстве новая модель.

— Когда я спросил Робби об этом, он слегка усмехнулся и сказал: 'Подожди и увидишь'. Я должен был быть доволен этим, потому что, конечно, это самый щекотливый предмет в мире. Я предполагаю, что Робби спрятал свои лучшие секреты для будущего использования, но если бы правительство не имело ни малейшего представления об этом, они бы отняли его завод быстрее, чем ты моргнул.

«Я удивлен, что они этого не сделали», — прокомментировал Рейхсмаршал.

— В общем, есть основания для подобных вещей. Ты был бы рад узнать, сколько людей в администрации, которым не нравятся ее политика, и делает все возможное, чтобы тормозить. Ты должен понимать, что каждого школьника в Америке учат недоверию Великобритании, и с практической точки зрения многие из наших руководителей бизнеса рассматривают Британскую империю как своего главного конкурента. Британия — это морская держава, как и Америка, и эти бизнесмены думают, что мы сможем намного лучше поладить с такой сухопутной державой, как Германия.

Der Dicke не хотел никакой конфеты, но Ланни заметил, что, когда ему её вложили в рот, он её проглотил. «Ganz richtig!» — воскликнул жадный. И когда гость продолжил рассказывать о великом заговоре, который положит конец еврейско-плутократическому большевизму в Америке, он просиял, как кошка, проглотившая канарейку. Он был слишком хорошо осведомленным человеком, чтобы поверить, что Рузвельт был евреем, но он знал, что Моргентау был, и Франкфуртер, и Фрэнк, и Розенман, и Барух, и Коэн. Он их всех знал вплоть до Дэвида К. Найлса.

Заговор, чтобы избавиться от них всех одним махом, казался ему совершенно естественным и совершенно правильным. Это было то же самое, что Герман сделал летом 1934 года, и, если можно было поверить слухам, то он заставил фюрера сделать это. Когда фюрер прилетел в Мюнхен, чтобы встретиться со своим старым приятелем Ромом, он оставил Германа управлять Берлином, а Герман воспользовался случаем и раскрыл этот широкий заговор и убил что-то вроде тысячи человек, включая генерала Шлейхера, такого же высокопоставленного военного и Юнкера. Теперь Nummer Zwei потирал руки от радости, когда Ланни описал чего так быстро достиг заговор в Нью-Йорке и Вашингтоне. И какие результаты последуют из этого. Мгновенная отмена новомодного недоноска, называемого «ленд-лизом», что было практически объявлением войны Германии, хотя Германия, к сожалению, сейчас не в состоянии принять этот вызов!

Этот человек действия хотел заняться этим вопросом, не теряя времени. Он сказал, что у него были свои люди в Нью-Йорке, которых никто не знал, и он хотел дать им указание и позволить им помогать деньгами и ежедневно информировать своего хозяина. Но Ланни сказал: «Ради Бога, не торопись, Герман, ты можешь испортить всё дело. Ты должен понять, что это динамит. При малейшем намёке, что немцы поддерживают заговор, все важные люди, которые в нем участвуют, разбегутся как от огня».

— Это может быть правдой, но есть тактичные способы решения этого вопроса.

— Если бы ты лично это делал, может быть хватило бы здравого смысла, но разве ты не знаешь, что собой представляют, как правило, секретные агенты.

«Idioten!» — воскликнул воздушный командир. — «Scheisskerle!» Он начал ругаться, и Ланни понял, что задел за живое. Но Геринг не мог оставить столь важный предмет. Он так ненавидел и боялся Рузвельта, как боялся долгой войны, то, против чего верховное главнокомандование вооружённых сил предупреждало всех с самого начала. Конечно, он должен что-то предпринять с Херстом, который публиковал его статьи и платил ему роскошные гонорары! Конечно, Херст получит представителя признанного автора!

Ланни сказал: «Ты должен понять, что у Херста есть миллион врагов, и он боится каждого из них. Ему принадлежат восемнадцать больших газет, и он беспокоится о каждой из них и о том, что могут сделать его враги, чтобы разрушить их. Сейчас он боится быть замеченным в одной комнате с любым немцем».

— Но я мог бы послать к нему американца.

— А как Херст узнает, что он американец, а не подсадная утка британского правительства или даже ФБР? Поверь мне на слово и позволь мне справиться с этим. Я скоро вернусь, и эти люди знают меня долгое время, и они знают, что я не хочу их денег. Будь уверен, что им не нужны твои деньги, ей богу, у них большая часть денег в мире. А ты хочешь растратить ту Valuta, что сумел переправить в Нью-Йорк?

Это был правильный приём. «Хорошо, Ланни», — сказал Der Dicke. — «Делай все, что можешь, и вернись и расскажи мне, потому что я беспокоюсь о плане этой войны, которую я никогда не хотел, и старался изо всех сил предотвратить. Ты знаешь, что это правда, не так ли?»

«Ja, und als ganzer Mann! (Да, и как честный человек), я подтвержу это в любое время, когда попросишь». Но про себя Ланни сказал: «Du alter Windbeutel! (Ты, старый флюгер!) Ты говорил мне в 1939 году, что получил по шее в 1938 году и никогда не сделаешь этого во второй раз!»

Рейхсмаршал громко потребовал обед. Он заявил, что обед опоздал на пять минут, и никто не посмел вспомнить, как совсем недавно он наелся бутербродами с сыром и напился пивом. Денщики вкатили в столовую столики на колёсах с Hasenpfeffer (рагу из заячьих потрохов) и большим блюдом с холодным мясом, жареным картофелем и консервированным горошком, гренками, компотом, сливками и пирожными. Вряд ли можно было представить, что страна находится в состоянии войны. Der Dicke приступил к еде и пригласил гостя сделать то же самое. Несмотря на то, что он происходил из хорошей прусской семьи, его манеры за столом вызывали чувство недоумения. Он жадно ел и рыгал, а затем еще набивал себе рот. Он говорил с полным ртом и еще больше ставил себя в неудобное положение, громко смеялся, широко раскрывая рот. «Я покончил с этой диетой», — заявил он. — «Я буду таким толстым, каким меня создала природа». Затем: «Но что, по-твоему, у меня здесь есть, чтобы помочь мне похудеть?» Когда Ланни не мог догадаться, он воскликнул: «Электрический конь! Я должен сидеть на нем и трястись».

«Надеюсь, это хорошая сильная лошадь», — усмехнулся Ланни.

— Ломовая лошадь, которая тащила пивные бочки. Першерон из Нормандии, я прохожу мимо и смотрю на нее, и это все, что мне нужно. Сама мысль отнимает у меня килограммы!

Гость начал разговор об искусстве и обнаружил, что Фуртвэнглер был прав. Die Nummer Zwei с удовольствием поддержал разговор. «Я здесь впереди!» — заявил он. — «У меня есть все стоящие картины в Бельгии, Голландии и Франции! С тех пор, как было изобретено искусство, ничего подобного не было».

«Я слышал слухи об этом», — сказал другой.

— Это как будто что-то из чудес сказок Тысячи и одной ночи. Даже при изучении списков, я беру их в виде статистики.

— Где ты их держишь?

— Не скажу, а то, возможно, ты не сможешь устоять перед искушением! Широкий рот Der Dicke растянулся, так он забавлялся.

— По крайней мере, ты можешь сказать мне, что планируешь с ними делать.

— Я собираюсь создать величайший музей, который когда-либо видел мир, храм искусства всех народов. Для каждого отдельное крыло. Мир скажет, что никогда не было такого коллекционера и больше никогда не будет. Я уже составил план и отправил его фюреру. Ланни вдруг стал серьезным. — «Послушай, Герман, позволь мне помочь с этим».

— Тебе это действительно интересно?

— Herrgott! Ты забыл, что я должен быть Kunstsachverstandiger?

— Хорошо, ты будешь моим советником. Естественно, там будет много мусора, я был слишком занят, чтобы всё просмотреть. Я просто сказал: 'Брать всё, позже разберёмся'. Ты уберёшь всё второстепенное, и у нас будет только самое лучшее.

— Я помогаю сделать такую коллекцию для американского миллионера, но, конечно, не в таком масштабе.

— Во всем мире не будет ничего подобного. Люди будут помнить коллекцию произведений Германа Геринга, когда они забудут, кто построил Люфтваффе.

— Я не думаю, что англичане и французы забудут об этом, Герман.

«Еще один кусок пирога», — сказал Der Dicke. — «Тебе нравится это Chateau-Chalon? Я получил его из подвалов герцога Монталамбера. Пятидесятилетней выдержки».

— Ты боишься сказать мне, где ты это хранишь, Герман? Так они пикировались. Но по-американски, а не по-прусски. Рейхсмаршал и Рейхсминистр не мог вести себя так ни с одним из своих подчиненных, поэтому он скучал и поэтому он любил этого гостя из-за океана. Из сумасшедшей страны, полной эксцентричности, забавной на киноэкране и в эфире, но теперь становящейся опасной. Ей нужно преподать урок Machtpolitik.

Была ли у него такая мысль? Тень прошла через его широкое толстое лицо, и он потянулся за маленькой бутылкой белых таблеток, которые держал в кармане. Возможно, это был какой-то безобидный препарат, скажем, бикарбонат соды для его отрыжки. Но в его действии было что-то скрытное, и Ланни быстро взглянул на свой стакан белого вина. Он знал, что после Первой мировой войны беглый капитан Геринг в Швеции стал наркоманом. Случай был серьезным, и его положили в клинику. Вероятно, что под напряжением разочарования и ожидания, он вернулся к своей привычке. Вот почему его жирные черты были бледными, а не розовыми, какими их помнил Ланни в Париже менее года назад? Гостю этого знать не полагалось, и он продолжил свой жизнерадостный разговор.

Ланни Бэдд опорожнил свой интеллектуальный кошелек. Он передал своему хозяину всю информацию, которую имел, и немного развлёк его. Теперь, после того, как столы были убраны, и они остались снова одни, настало время собрать все, что можно. Он предложил Рейхсмаршалу ту же линию разговора, которая так хорошо сработала с Куртом Мейснером и Рудольфом Гессом. Везде, где он путешествовал во Франции, Британии и Америке, его друзья умиротворители хотели знать, каковы были намерения фюрера, и в какой степени они могли рассчитывать на него в самой важной задаче по устранению красной угрозы. Искусствовед надеялся, что фюрер уделит ему немного времени, и он получит ответ на этот вопрос из первых рук не потому, что у него были какие-то сомнения относительно того, куда пойдут германские войска, когда они закончат на Балканах. А потому, что люди крупной промышленности, которые контролировали внешнюю политику англосаксонских земель, хотели, чтобы эта уверенность стала основой всего их планирования мира во всем мире.

«Когда фюрер расскажет тебе это», — сказал Der Dicke, — «то приходи и расскажи мне».

Ланни усмехнулся: «Ты пытаешься заставить меня поверить, что ты не знаешь, куда отправится Люфтваффе?»

— Честно, Ланни, фюрер хранит свои собственные планы, как и во время польского кризиса, а до этого и с Чехословакией. Это было неутешительно. Геринг был гораздо умнее, чем Гесс, и не собирался так быстро заглатывать приманку Ланни.

— Скажи мне, Герман, что я должен передать от тебя Уикторпу и его друзьям, Херсту и Генри Форду, который выступает против изготовления вооружения для англичан.

— Мое отношение не изменилось не на йоту, и я знаю, что я говорю тоже за фюрера. Эта война — величайшее бедствие, которое когда-либо происходило в цивилизации. Это самоубийство арийских народов, тех, кто был в состоянии взять под контроль мир и держать в порядке отсталые племена. Если бы я мог поговорить с ключевыми людьми из Британии и Америки, я бы опустился на колени и попросил их остановиться и пересмотреть, пока не стало слишком поздно.

— Это хорошая линия, lieber Freund, я обязательно процитирую это. Но, ты должен понять, что это говорит не Ланни Бэдд, это говорят люди, с которыми я встречусь. Они говорят: 'Теперь Германия имеет дело с большевиками'».

— Ни один человек в здравом уме не мог не понять, что это маневр, временная уловка. Запад вынудил нас к этому, франко-российский альянс и франко-британская миссия в Москве. Могли бы мы ждать, пока они соткут паутину вокруг нас? Другие народы могут расширяться, но никогда не Германия. Для нас — Einkreisung (изоляция)!

— Это старая история, Герман. Всё это было в газетах и в речах фюрера. Когда я отправляюсь в долгую поездку по Германии, трудный вопрос в военное время, это не для изучения истории. Мои друзья ожидают, что я принесу что-то новое, что соответствует ситуации на данный момент. Скажи мне, что ты хочешь от этих друзей?

— Я хочу, чтобы они слезли с наших плеч, пока мы делаем настоящую работу, которую должен делать каждый цивилизованный человек. Посмотри на меня. Я командую Люфтваффе, и когда я планирую защиту наших армий на востоке, я должен держать половину своих сил на западе. Я должен знать, что наши кровные братья, наши товарищи арийцы, отправляют свои самолеты, чтобы бомбить наши города и убивать наших гражданских рабочих, их женщин и детей. Это преступление, Ланни, чудовищно!

— Ты не должен мне говорить, Герман, я не могу спать по ночам, думая об этом. Вопрос в том, что делать?

— Ничто не может быть сделано, пока эти два бандита, Черчилль и Рузвельт, могут сидеть на телефоне каждую ночь и планировать новое уничтожение.

— Это элементарно, и я знаю сотни людей в двух странах, которые осознают это так же ясно, как и ты. Но проблема в том, с чего начать? Кто-то должен начать доверять другому. Когда вы двинетесь против России, наша сторона должна знать, и быть готовой прийти вам на помощь. Ты должен понимать, я не намекаю на информацию. Я знаю совершенно определенно, что вы собираетесь атаковать Россию не позднее июля. Проблема заключается в том, чтобы убедить людей за рубежом, что это не блеф, но что они действительно хотят получить то, чего так отчаянно хотят.

— Если бы я отвечал за нашу внешнюю политику, я бы сказал Британии и Америке: вы хотите, чтобы я таскал вам каштаны из огня, но я не обезьяна не для кого. Если вы хотите, чтобы эта работа была выполнена, приходите и помогите, вместо этого вы пытаетесь уничтожить меня.

— Ты имеешь в виду, оборонительную стратегию как на восток, так и на запад?

— Gerade das! (Именно так!) Мы завоевали империю, и кто может отнять ее у нас? Пусть Британия и Америка придут и попытаются!

— Но ты знаешь, что это не в характере фюрера и не его политика. Вермахт готовится победить Россию, и Люфтваффе должна делать то же самое.

— Хорошо, Ланни, если ты это знаешь, со мной все в порядке, но не проси меня об этом говорить. Спроси у фюрера, и если он скажет тебе, тогда ты действительно узнаешь.

— Я колеблюсь идти к нему из-за позиции моего отца, которую ему трудно понять. Не мог бы ты сказать ему, что у меня есть информация, которую ему стоит услышать? Помнишь, ты сделал это во время польского кризиса. Я не мог сделать то, на что мы надеялись, но это не повредило попытке.

— Как долго ты собираешься оставаться?

— Я к твоим услугам. В таком кризисе человек не думает о своих личных делах. Но в то же время, если у тебя есть какая-нибудь картина, от которой ты хочешь избавиться, я могу ее устроить. Государственный департамент ставит много препятствий на пути, но до сих пор влияние моего отца было в состоянии их преодолеть. Кстати, он попросил меня обязательно передать тебе его сердечные приветствия и его заверения в том, что он делает столько, сколько может любой простой бизнесмен.

Ланни Бэдд знал, что одним из способов сохранить благосклонность этих великих и занятых людей было предложение уйти немедленно. Это льстило им оценкой их времени. Но Der Dicke гордился другим. Ему было приятно заявить, что он так организовал свою работу, что мог всегда уйти. «Я хочу, чтобы ты увидел моих мальчиков», — сказал он. — «Я должен вручить им награды».

Это была официальная церемония. Ланни попросили встать рядом с одним из окон, никому не мешая. Геринг нажал кнопку и дал команду, и в тот же момент раздался звук марширующих людей в холле. Они вошли в комнату, первым был человек в форме генерала Люфтваффе, человек молодой для этого высокого ранга, с круглым, довольно мальчишеским лицом, розовыми щеками и темными волосами. Это был генерал Мильх [48], помощник Геринга и важная персона. Его внезапно повысили от подполковника, что так глубоко возмутило старых офицеров вермахта. У Мильха отец был евреем, и он был одним из тех военнослужащих, которые спасли свою карьеру, заставив своих матерей написать заявление под присягой, что они совершили прелюбодеяние, и что еврей не был их фактическим отцом. Один взгляд на Мильха, и можно было узнать, что преступление матери было лжесвидетелем, но не прелюбодеянием. Но нацисты действовали, не глядя, а по инструкции. Геринг сказал: «Я сам буду решать, кто здесь еврей, а кто нет!»

Дальше следовали два штабных офицера, а за ними шли полдюжины летных офицеров разных рангов, все очень молодые, все торжественные и возвышенные. Они стояли в шеренге перед своим толстым командующем и не видели ничего нелепого в нем, но, напротив, поклонялись ему как второму величайшему человеку в мире, автору их побед, создателю их карьеры. Геринг, важный, как священник, творящий высокую мессу, встал перед первым в шеренге, поприветствовал и сказал: «Лейтенант Зигхаммер, документы показывают, что вы сбили четырнадцать вражеских самолетов, что вы были дважды ранены и оказали первую помощь раненым товарищем, несмотря на ваши собственные раны. Я чту ваш героизм и героизм ваших товарищей, которые здесь передо мной. Во имя фюрера и как символ благодарности немецкого народа я вручаю вам этот Железный Крест, первого класса, который вы будете носить с гордостью до конца своих дней и передадите своим потомкам».

Крест был около четырёх сантиметров в каждом направлении, и без ленты. Он был приколот к мундиру, с левой стороны под карманом. Тонкое лицо молодого летчика вспыхнуло от волнения. У него были светлые волосы и нежные черты лица. Он имел поразительное сходство с внуком баронета Альфредом Помрой-Нилсоном. Для Ланни это было подтверждением того, что Рейхсмаршал только что сказал, что это была братоубийственная война, что эти мальчики, которые решетили из пулеметов друг друга в воздухе, были истинными братьями по крови. Тяжело действительно не хотеть, чтобы прекратились боевые действия!

Геринг повторил процедуру перед каждой из групп, освежая свою память из маленьких карточек. Когда церемония закончилась, он приказал всем стоять вольно и поболтал со своими героями. Он вывел Ланни вперед и представил его как «ein amerikanischer Freund des National Socialismus». Каждый резко поклонился в пояс и выразил чувство оказанной чести. Они были похожи на автоматы, которых из них могла изготовить двадцатилетняя дисциплина. Но один из них немного отличался, толстяк, фигурой походивший на своего командующего, но с темными волосами и живыми темными глазами. Он носил имя Буммельхаузена, довольно необычное, как бурлескное имя в водевиле. «Es ist em besonderer Vorzug, Herr Budd»- необычная привилегия, — объяснил этот мальчик, и Ланни спросил: «Разве я вас раньше не встречал, герр Буммельхаузен?»

— Это был мой младший брат, с которым вы познакомились, герр Бэдд. Он был одним из группы-Jugendschaft, которые были в палаточном лагере в Тевтобургском лесу, и вы ехали на автомобиле и остановились у их костра

— Да, конечно! Я это хорошо помню.

— Вы рассказали им немного о фюрере, а затем вы познакомились с ними один за другим. Мой брат был так взволнован, что пожал руку, которая жала руку фюрера, что он никогда не переставал об этом говорить. Я слышал это два десятка раз.

«Ну, теперь», — улыбнулся Ланни, — «вы сможете сказать ему, что вы пожали одну и ту же руку, и что еще важнее, вы пожали руку Рейхсмаршала, Отца Люфтваффе».

Дрожь пробежала по спине агента президента. Какая маленькая Германия! В августе менее двух лет назад, когда он помогал Лорел Крестон уйти от гестапо, они не осмелились остановиться ни в одном отеле. Они наткнулись на этот молодежный лагерь, и у Ланни возникла дельная мысль, что здесь было место, где они могли бы провести ночь без необходимости регистрировать свои имена. Их познакомили с группой нетерпеливых, возбужденных мальчиков, и один носил имя Буммельхаузен, которое рассмешило Ланни. Он позже рассказал это Лорел, и в их разговоре он стал символом роботов, созданной машиной Гитлера, верными и обожающими детьми, которые вырастут, чтобы стать воинами крестоносцами, с радостью умереть на сотнях полей битвы во славу своего небесного вождя.

«Где ваш брат, герр лейтенант?» — спросил американский друг национал-социализма.

— Он тренируется в Кладове, герр Бэдд, и надеется получить свои крылья в следующем месяце.

Ланни больше ничего не сказал, потому что тема была полна опасности. А что, если мальчик слышал о «die Miss», и спросит о ней? Ланни перешел к другим ребятам.

Позже он обнаружил, что произвел такое же глубокое впечатление на старшего, как на младшего Буммельхаузена. Потому что, когда он прощался с Рейхсмаршалом и был с завязанными глазами возвращён на аэродром и усажен в самолет, он услышал знакомый молодой голос, говорящий: «Gut Rutsch, Herr Budd! Gut Rutsch!» Это была фраза летчиков, означающая «счастливого пути». Как англичане и американцы, они облегчали скуку войны, создав собственный язык. Как ни странно, Ланни обнаружил, что жители Берлина делали то же самое. Вернувшись в свой отель, он столкнулся с одним из деловых друзей своего отца. Они поболтали, и когда расстались, этот пожилой стальной магнат заметил: «Bolona!» Ланни не был уверен, что расслышал правильно, и рискнул спросить об этом слове. Другой рассмеялся и объяснил: Это заменило у нас берлинцев слово Adieu, и оно составлено из слогов «Bombenlose Nacht». Ночь без бомбёжки, которые бывали редко, пока Ланни был в Берлине.

В штаб-квартире организации Гитлеровской молодежи сидел терпеливый и верный чиновник, который был одним из старейших друзей Ланни в Германии. Генрих Юнг был на три года моложе американца, но всегда смотрел на него снизу вверх, потому что Ланни был гостем в замке Штубендорф, где отец Генриха был Oberforster, главным лесничим. Такие классовые чувства были в самых костях честного немецкого парня, и даже нацистская революция не могла их изменить.

Всегда до сих пор Ланни звонил и приглашал своего друга пообедать в отеле Адлон, и Генрих был горд и рад быть в этом модном дорогостоящем месте среди приглашенных звёзд и высокопоставленных офицеров СС. Он всегда приглашал Ланни в свой кабинет и показывал его остальным сотрудникам. Однажды Ланни был у него в доме, чтобы встретить друзей по партии Генриха, и съесть бутерброды и выпить пиво. Самое скучное на свете мероприятие. Но на этот раз все было по-другому. Генрих сказал: «Позволь мне прийти к тебе в частном порядке. Есть вопрос, который нужно объяснить». Ланни сказал: «Ja, gewiss», и улыбнулся про себя, прекрасно зная, что это было. В этот час американцы стали самыми ненавистными людьми в Берлине, даже евреи не стояли так низко. Генрих Юнг, несмотря на то, что он лично знал самого фюрера, стоял только в середине партийной иерархии, и у него была жена и полдюжины голубоглазых и светловолосых маленьких Юнгов, о которых нужно было подумать.

Ланни пощадил его смущение от необходимости объяснять. «Ich versteh’ alterKerl», (Я понимаю, старик) — сказал он и добавил: «Я тот, кого стесняются, из-за того, как ведет себя моя страна. Я только надеюсь, что это не изменит нашу дружбу».

«Ach, Lanny, niemal!» — промямлил с сердечностью чиновник по делам молодёжи, чтобы компенсировать свою трусость. И Ланни, который презирал нацистскую душу, немного болел душой, но не стал это показывать. Генрих был пойман молодым и никогда не вырастет умственно, потому что он был узником сил внутри себя, прусского духа, который заставил его кому-то повиноваться, и даже кто-то должен рассказать ему, чему верить. Ади Шикльгрубер сказал ему, и на всю оставшуюся жизнь Генрих будет гладким и эффективным инструментом в машине, которую построил австрийский художник открыток с картинками.

Генрих не видел лица своей божества в течение года или более, опасаясь беспокоить его во время стресса. Ланни рассказал, как Гесс и Геринг пытались устроить встречу для Ланни, и пообещал, что если это произойдет, он расскажет об этом Генриху, если это будет разрешено. Тем временем он рассказал о своем визите в Gefechtsstand авиационного маршала и пел дифирамбы тем благородным мальчикам, которые заслужили столько от Фатерланда, и заслужили железный крест размером в четыре сантиметра по горизонтали и по вертикали. Нужно ли что-то ещё для восстановления социального положения американского гостя, это было так, и Генрих начал сомневаться, не совершил ли он серьёзную ошибку.

Чиновник по делам молодежи начал рассказывать о своей работе, и именно это хотел услышать Ланни. Несколько раз агент президента смог выяснить, какие успехи были у подполья в Германии из документов на столе Генриха. Бернхардт Монк был в отчаянии по поводу ситуации, но он обрадовался бы, если бы смог услышать отчет своего врага. Генрих объяснил это, потому что война шла дольше, чем ожидалось. Было много признаков недовольства среди рабочих, которых Генрих назвал verfluchten Kommunisten. Это были пожилые люди, которые в старые времена принадлежали красным профсоюзам. Но молодежи там не было, нет, молодежь была великолепна, они были собственными детьми фюрера, теми молодыми героями, которых Ланни видел в Gefechtsstand.

Но некоторые пожилые мужчины возмущались рационированием еды и длинными очередями за всем, что они и их женщины пытались купить. Они были теми, кто выходил ночью в районе Веддинг, где они жили, и в Хасенхайде на востоке, и писали коммунистические лозунги на тротуарах и стенах зданий. «Rotfront siegt!» — Ротфронт победит! Когда они встречались в задних комнатах пивных, то отдавали коммунистический салют поднятием кулака, вместо того, чтобы приветствовать Гитлера рукой, вытянутой прямо. Может показаться, какая разница. Но различия были внутри голов салютующих!

Это было ужасно, потому что это была измена в самом сердце Neue Ordnung, и у предателей была хитрость самого сатаны. Когда министр иностранных дел СССР приехал в Берлин для переговоров по торговому договору, они скупили все красные гвоздики, которая смогли найти в городе, и носили их открыто на улицах. Когда проходили мимо них, то можно услышать мелодию «Красного флага» [49], и не было ничего, что даже гестапо не могло сделать с этим, потому что, диссиденты этот революционный гимн исполняли под украденную мелодию старой немецкой народной песни, которой Национал-социалисты учили всех детей. — «Знаешь, Ланни — 'O Tannenbaum, O Tannenbaum' (Рождественская ёлочка)»? Ланни ответил: «Да, я знаю. Мы в Америке украли ту же мелодию. В начале Гражданской войны южане составили несколько стихов под названием «Мэриленд, Мой Мэриленд». Но это было восемьдесят лет назад, и это уже не повредит».

«Ja, freilich», — согласился лидер молодежи. — «Но другое дело, когда рабочие мурлыкают мелодию, проходя по улице, и все понимают, что они говорят: 'Развевающийся Красный Флаг каждый раз значит что-то новое здесь!'»

В разгар этих откровений раздался телефонный звонок. Звонил секретарь фюрера. Герру Бэдду было предложено явиться на следующее утро в здание Новой канцелярии к фюреру в одиннадцать часов утра. Это была команда, и Ланни сказал: «Я буду точно во время». Ошеломлённому Генриху он заметил: «Mein Alter, именно ты отвел меня к фюреру в первый раз, и мне хотелось бы взять тебя сейчас». «Um Himmel’s Willen, nein!» — воскликнул почтительный ученик. — «У него сейчас в голове великие государственные мысли, и моё появление было бы нелепым вторжением».

Ланни утешил его, став конфиденциальным. «То, что хочет фюрер, — это рассказать мне, что я должен сказать друзьям нашего дела в Великобритании и Америке относительно условий, на которых он хотел бы заключить мир».

На это бюрократ ответил: «Разве это не чудесно, что сделали наши армии? Просто посчитайте страны: Австрию, Чехословакию, Польшу, Голландию, Бельгию, Люксембург, Францию, а теперь Венгрию, Румынию, Болгарию. И сейчас Югославию и Грецию! На протяжении всей истории никогда не было ничего подобного!»

Точно в назначенный час агент президента предстал перед главным входом в огромное длинное здание, которое Ади Шикльгрубер, величайший архитектор в мире, спроектировал и построил. Здание высотой в четыре этажа, прямоугольное и строгое, как казарма, построенное из серого гранита, столь же мрачного, как и душа его архитектора. Для специальной охраны фюрера Leibstandarte в зеленой форме Ланни было достаточно предъявить свою визитную карточку и сказать: «У меня назначена личная встреча с фюрером». У них был список, и когда они его проверили, один из них его сопроводил.

Покрытый красным мрамором коридор растянулся в полтора квартала. Дверь в кабинеты фюрера была украшена изящной монограммой из латуни: AH. Секретарь, который знал Ланни, вежливо поздоровался с ним, взял шляпу и пальто и пригласил его в огромную комнату с высокими потолками, которую Ади спроектировал, по-видимому, чтобы иметь что-то большее и впечатляющее, чем Дуче в Риме. Когда-то Ади был бездомным и ночевал в приюте для бомжей в Вене. Оттуда его нередко выкидывали, потому что он не прекращал ораторствовать. Теперь весь мир едва ли был достаточно большим для него. И когда он вещал, радио транслировало его слова от Аргентины до Занзибара.

Великий человек был одет в простую солдатскую форму, которую он надел в начале войны, и пообещал никогда не снимать её до победы. Конечно, он не имел в виду это буквально. У него должно было быть как минимум два комплекта, потому что этот был аккуратно выглажен и без следов крови или пота. Он всегда был сердечным с Ланни, пожал ему руку и указал на место перед большим камином, над которым весел портрет Бисмарка кисти Ленбаха. «Посмотрите, что я делаю, alter Herr», — можно было себе представить, как это говорит Ади, стоя там и торжественно приветствуя Железного канцлера. — «Намного больше, чем вы когда-либо могли достичь. Берлин — Багдад!» В комнате была мраморная статуя Фридриха Великого. И фантазии не хватало вообразить, как Ади общается с ним. Нет, действительно. Ади был тем театральным человеком и, безусловно, нуждался в поощрении и совете от какого-то мастера-стратега в наши дни опасных предприятий.

Комплекция Гитлера всегда было тестообразной, а его лицо пухлым, особенно нос. Теперь оказалось, что он прибавил в весе, и это была не здоровая плоть. Выражение его лица показывало сильное напряжение. Он всегда отличался плохим сном, иногда удерживая около себя своих друзей и советников до дневного света, чтобы спасти себя от одиночества со своими мыслями. Ланни задавался вопросом, а не принимал ли он тоже наркотики? Во всяком случае, у него не было времени для улыбок и милостивых жестов, с которыми он обычно играл хозяина. Он начал резко: «Руди говорит, что у вас есть новости для меня, герр Бэдд. Что это?»

Сначала слышал эту историю номер три, а затем номер два, и теперь это был номер один. На этот раз Ланни углубился в подробности, потому что знал, что Ади был по-женски любопытен в своем отношении к людям. Если он слышал о ком-то, то он хотел видеть этого человека своими глазами и слышать его голос. Поэтому Ланни отвел его в кабинет адмирала Дарлана, а затем в замок Лаваля, а затем в комбинацию дома и офиса старого маршала в отеле дю Парк. Он объяснил, почему герою Вердена в целом доверяли французы, и почему сыну мясника отказывали в доверии. Он описал жизнь на фешенебельном курорте, где все отели превратились в правительственные учреждения, а богатые и элегантные люди спали в любом уголке, который они могли найти. Весь хлеб был серым и безвкусным, если только можно найти хлеб.

А потом в Лондон. Фюрер напряг свое воображение, чтобы посетить серое задымлённое здание министерства иностранных дел и еще более старую резиденцию премьер-министра на Даунинг-стрит. Эта улица была такой короткой, узкой и тупиковой, где немцам было бы стыдно разместить любого чиновника. Он описал Черчилля, которого наблюдал в бассейне Максин Эллиот на Ривьере и в ее большом зале, где время от времени все разговоры останавливалась, потому что поезда средиземноморской линии грохотали в нескольких метрах от внешней стены. Он рассказал об отставке лорда Уикторпа и о том, что она значит. Он взял фюрера на недельный визит в замок, где все его друзья обсуждали, что они собираются делать с «Винни». Графиня Уикторп однажды провела вечер в Берхтесгадене и слушала фюрера, излагающего свою программу, и сказала ему: «Я хочу, чтобы вы знали, что я согласна с каждым словом, которое вы произнесли». Эта ночь была концом брака Ирма Барнс и Ланни Бэдда, но, конечно, бывший муж не упомянул об этой детали в своем рассказе.

Фюрер держал в своих руках судьбу обеих этих стран, Франции и Великобритании — или, во всяком случае, в это он верил. Он засыпал гостя вопросами, что это значит, и что, и что произойдет, если он, хозяин Европы, возьмет этот курс или другой? Цель Ланни в предоставлении информации заключалась в том, чтобы заставить хозяина проговориться в ответ, и поэтому его ответы были направлены на удовлетворение этого гениального безумца, воскресшего из трущоб Вены. Как и все завоеватели на протяжении веков, он стал жертвой своего окружения и пришел в состояние, когда мог поглотить неограниченное количество лести и не мог вынести никакой оппозиции. Поэтому Ланни рассказал ему, что французы быстро приспособились к l’ordre nouveau, и что разумные консервативные элементы в британской общественной жизни быстро осознают, какую ошибку они совершили, позволив себя убедить «умереть за Данциг». Ланни назвал список ведущих «умиротворителей», с которыми он говорил. Некоторые из них должны были склониться перед бурей, но теперь они расправляли спину и снова поднимали головы.

А потом Америка! На западе звезда нацистской пропаганды шла своим путем. Америка была гораздо более молодой страной, чем Британия, более грубой, более хаотичной. Америка означала стаю спекулянтов, ослепленных жаждой наживы, возможностью зарабатывать деньги миллиардами, где они раньше наживали миллионы. Любой, кто пытался противостоять этому натиску, был заклеймен врагом общества. Ланни рассказывал о каждом героическом человеке, с которыми он обсуждал ситуацию. Сенатор Рейнольдс и конгрессмен Фиш, Генри Форд и отец Кофлин, и, прежде всего, издатель Уильям Рэндольф Херст, который приезжал в гости к фюреру и провёл такую отличную сделку. «Вот как я вижу настоящего американца!» — воскликнул фюрер, и друг фюрера ответил: «Ja, wirklich!». Он продолжил рассказывать о колоссальном влиянии, которое газеты Херста оказывали в Америке. Всегда, конечно, против дьявольских маневров Рузвельта, чтобы вовлечь нас в войну.

«Вы встречали этого человека?» — спросил фюрер, и Ланни, всегда осторожно, ответил: «Только случайно. У этого человека дикие глаза, и он подвергается мозговым штурмам, и самое приятное, что может сказать каждый о нем, состоит в том, что его суждение так же слабо, как и его ноги».

Разговор подошёл к заговору «хунты». И, конечно, Ланни не должен был ограничиваться только правдой об этом. Он сделал заговор более широким, чем он был, связывая его со всеми джентльменами из деревенских клубов и с сумасшедшими по всей стране, которые неистовствовали на публичных митингах и организовывали группы в рубашках белого, серебристого, золотого и других цветов, которые нацисты, фашисты и фалангисты не успели забрать себе.

Никогда в своих многочисленных встречах с фюрером Ланни не приносил известий, которые вызвали у его хозяина такой восторг. Ади начал хлопать по бедрам, что было одним из его жестов, когда он был возбужден. Затем он вскочил со своего места и начал шагать по комнате и орать. — «Так вот, это то, что я предсказывал с самого начала! Уберите этого мерзавца раз и навсегда!»

Он вернулся к своему стулу и, наклонившись к гостю, потребовал: «Когда это произойдет, герр Бэдд?»

— Leider, mein Fuhrer, это то, о чем я не могу догадываться. Люди, которые планируют такой решительный шаг, конечно, не будут говорить об этом открыто. Им нужно ждать психологического момента, когда человек совершит особенно явную ошибку.

— Они не должны слишком долго ждать! Это несчастье для всего мира, что такой человек удерживается у власти и позволяет продлить этот жестокий конфликт. Вы должны знать, что это закончилось бы давно. Но при поощрении вашей страной упрямого Черчилля и предоставлении ему самолетов убивают не только наших солдат, но и наших женщин и детей в их кроватях.

— Действительно, герр Рейхсканцлер, вы не должны это указывать мне, я горю от стыда, и я колебался, ехать ли мне на этот раз в Германию, чтобы встретиться со всеми моими старыми друзьями.

«Слушайте, герр Бэдд». — фюрер наклонился еще ближе и, понизив голос, как будто, как и все в Германии, он боялся вездесущего гестапо. — «Разве мы не можем сразу что-то сделать, не дожидаясь, когда это решат чиновники и капитаны промышленности?»

— Что вы имеете в виду, mein Fuhrer?

— Не могли бы мы найти какой-то способ избавиться от этого зловредного человека? Я мог бы найти десять тысяч молодых героев, любой из которых с радостью отдал бы свою жизнь, чтобы спасти Фатерланд от страданий, которые он теперь должен терпеть.

Ланни смотрел в эти смертельно голубые глаза, и он подумал: «Это настоящий сумасшедший, и теперь я должен быть осторожен». Вслух он сказал: «Немцу будет очень трудно оказаться где-то рядом с Белым домом, Exzellenz».

— Я мог найти того, кто жил в Америке, того, кто говорит без всякого акцента.

«Я очень сомневаюсь в этом», — серьезно ответил Ланни. — «Один неправильный звук будет стоить ему жизни и жизни всех тех, кто помогал ему. Но даже если предположить, что это удастся, президент очень тщательно охраняется. Это задача того, что называется Секретной службой, и они делают это с особой тщательностью сейчас в военное время».

«Это само собой разумеется», — ответил фюрер. — «Но всегда есть слабое место, которое можно найти, есть щель в каждом доспехе. И если мы сможем убрать этих двух людей, Рузвельта и Черчилля, мы спасем мир от бесконечного ужаса». Ланни отметил эти крайние формулировки, которые употреблялись несколько раз, и понял, что война, начавшаяся Адольфом Гитлером, стала слишком напряжённой для его нервов. Олухи, подобные Генриху Юнгу, могли радоваться полтора годам походов и завоеваний, но у Ади был генеральный штаб, предупредивший его, как опасно растягивать свои линии и обнажать свои фланги. Один на Балканах, а другой в Северной Африке! Ади Шикльгрубер стал слабеть!

Человек, изучающий дела национал-социализма, не должен был слишком удивляться предложению убийства. Ланни знал, что Адольф Гитлер устроил убийство целого населения, которое стояло на его пути, и что по его приказу были убиты два ведущих государственных деятеля, король Югославии и премьер-министр Австрии. Предполагалось, что премьер-министр Барту был убит шайкой Муссолини, но Ади, несомненно, санкционировал это. Тем не менее, было поразительно, что такое искусство управлять государством дошло непосредственно до мирного искусствоведа.

Понимая, что ему нужно будет проявлять осторожность, даже как носителю такой тайны, Ланни спросил: «Что вы хотите от меня, mein Fuhrer?»

— Я думаю, что вы можете мне помочь, по крайней мере, с информацией о том, как должен действовать такой агент. Вы знаете так много важных людей в вашей стране, что вы можете получить доступ в Белый дом.

— Это очень трудно сделать в сложившихся обстоятельствах, и особенно для того, кто известен как сын Роберта Бэдда.

— Вы имеете в виду, что ваш отец сейчас не в чести, учитывая то, что он делает для правительства?

— Мой отец был одним из самых энергичных авторитетных республиканцев, он сам внес вклад и привлек миллионы долларов в попытке победить Новый курс, а Рузвельт, как известно, очень мстительный человек. Он не забывает обиды, как слон. Что касается настоящего времени, администрация не очень довольна достижениями моего отца. Правительственные агенты следят за заводом, пытаясь выяснить, почему самолет не нравится британцам, и почему новая модель так необъяснимо долго задерживается. Я не могу сказать, что мой отец намеренно застопорился. Он не признает этого даже своему сыну. Когда я задавал ему вопросы, он ответил: 'Придет время, когда это правительство мечтателей будет радо, что мы сохранили наши военные секреты для себя'. Я верю, что вы, герр Рейхсканцлер, будете рассматривать это строго между нами, а не делиться этим даже с вашими самыми надежными советниками.

— О, конечно, конечно, герр Бэдд. Но самое печальное, что вы не можете ничего предложить.

— Я не хотел говорить сразу об этом, Exzellenz. Это очень деликатный вопрос, и я должен подумать обо всём с особой осторожностью.

— Это лучше! Не позволите ли вы мне ознакомиться с теми идеями, которые могут возникнуть у вас?

— Я это сделаю, но боюсь, что мне придется отправиться в Нью-Йорк и Вашингтон и там опросить ряд людей. Я мог бы сказать, что хочу получить какую-то правительственную должность и хотел бы знать, каким влиянием я должен располагать. Так я узнаю, что многие люди говорят о Рузвельте, чтобы найти кого-то, на кого можно рассчитывать. Это будет трудно передать в Германию, поэтому я прошу вас предоставить мне какой-то секретный способ информировать вас.

Это было тем, что дуэлянты называют ответным ударом. То бремя, которое Ади взвалил Ланни на плечи, вернулось обратно туда, откуда оно появилось. Фюрер не посмел встретиться с глазами своего гостя, опасаясь выдать сомнения в своей душе. Чтобы покрыть неловкий момент, гость быстро продолжил: «Присвойте мне кодовое имя, которое я мог бы использовать, если у меня будет предложить что-то важное».

«Отличная идея», — ответил другой. — «Выберете имя».

— Возможно, было бы лучше, если бы вы это сделали сами, потому что вы знаете, какие имена вы используете.

— Они выбираются довольно наугад. Кто ваш любимый немец?

Это был момент, когда Ланни осмелился улыбнуться. — «Вы знаете это, не спрашивая меня, mein Fuhrer».

Великий человек улыбнулся в ответ. Что он мог ответить? «Я имею в виду, среди тех, кто был в прошлом», — сказал он.

«Я бы выбрал Вагнера», — ответил тактичный гость, выбирая фаворита Ади среди корифеев музыки.

— Это, к сожалению, слишком распространенное имя. У меня в моем распоряжении их несколько. Мы могли бы выбрать одного из его персонажей. Не хотите ли вы стать Зигфридом?

«Я бы не прочь убить дракона», — ответил Ланни, — «но я не хотел бы получить удар в спину или погребальный костер». Он сказал это с блеском в глазах.

— Мы собираемся пересмотреть эту легенду, герр Бэдд. Наш молодой северный герой будет предупрежден, и на этот раз он будет смотреть в глаза врагу.

— Herrlich, mein Fuhrer! И кому я отправлю информацию, если я её получу?

Еще раз на лице фюрера проявились сомнения и неопределенность. Одно дело прислушиваться к сплетням вполне убедительного плейбоя из вражеской страны, а другое — доверять ему жизненно важный секрет Службы связников — или это будет Отдел кадров B? Конечно, Гитлер мог бы назвать имя какого-то агента в Португалии или Испании, где у него их были сотни, и где американское правительство не могло их выявить. Но это будет означать задержки и, возможно, тайную цензуру. Фюрер знал, что небезопасно считать иностранные правительства слишком глупыми, и ему было трудно поверить, что американцы позволят письмам отправляться авиапочтой в Португалию и Испанию без проверки.

Волков бояться — в лес не ходить. А Ади Шикльгрубер был одним из тех, кто был настроен ходить. Он сказал: «Мой личный друг, герр Ганс Хеффельфингер, в настоящее время на связи с нашим посольством в Вашингтоне, и если у вас будет что написать, вы можете отправить это ему. Поместите послание во вложенный конверт, и отметьте его 'Лично для фюрера'. Так оно сразу попадёт ко мне. Вы запомните это имя?»

— Оно запечатлено в моей памяти, Exzellenz, и вы убедитесь, что я сделаю все возможное и как можно быстрее. Еще одно. В случае, если у вас будет сообщение для меня через герра Хеффельфингеа, то может быть для вас тоже нужно кодовое имя, чтобы я мог быть уверен, что нет подвоха. Разрешите ли вы мне назвать его?

— Mit Vergnugen, Herr Budd.

— Очень хорошо. Вы Вотан, самый могучий из богов! Вы запомните это имя? Даже в этом самом августейшем и болезненно чувствительном присутствии плейбой не мог полностью забыть привычки, приобретенные в течение жизни!

Осталось прояснить ещё один важный вопрос, прежде чем Ланни предложил откланяться. Он сказал:» Mein Fuhrer, я объяснил Руди, насколько важно, чтобы я мог рассказать людям о ваших теперешних взглядах и желаниях. Где бы и в какой стране я не упоминал бы, что я говорил с вами, люди толпами спрашивали: 'Что он на самом деле думает? Чего он хочет?'»

— В своих речах я сказал им это с предельной ясностью, герр Бэдд.

— В прошлом вы говорили мне об этом, но в так называемом демократическом мире, который на самом деле является иудо-плутократическим, никто не верит в то, что говорит какой-либо государственный деятель, они считают само собой разумеющимся, что это просто чепуха. Вот когда человек разговаривает с другом наедине, это совсем другое дело. Они полагают, что такой занятый человек, как вы, не будет уделять время искусствоведу, если тот не является действительно другом.

— В этом, по крайней мере, они правы, герр Бэдд. Какая же неуверенность беспокоит их умы?

— Вопрос о ваших намерениях в отношении их собственных стран. Британские государственные деятели очень обеспокоены, как вы знаете, вашими намерениями относительно их Империи. Что касается Америки, я не так много общаюсь с государственными деятелями, потому что они в основном низкосортные политики или фанатики из клики Рузвельта, но я встречаюсь с действительно важными промышленниками, и все они спрашивают: 'Что думает делать фюрер, когда он завоюет Россию?'»

— Ах, так? Они думают, что я собираюсь для них завоевать Россию?

— Если честно, Exzellenz, они думают, что вы собираетесь завоевать Россию из-за нефти. Я не встречал никого, у кого есть сомнения в этом вопросе, и они посчитают меня глупым, если я скажу что-то другое.

— Вы могли бы указать им, что я разработал несколько процессов для производства бензина из угля.

— Да, конечно, но эти предприятия уязвимы для дальних бомбардировщиков, и вы сказали нам в своей речи, что вы не могли работать без нефти и минералов Украины. Это одна из ваших речей, которую никто не забыл»

— И они думают, что я могу завоевать Россию?

— В этом тоже есть общее согласие. Все военные, с которыми говорил мой отец, верят, что вы можете достичь своей цели за шесть недель. Примерно вдвое больше, чем в Польше.

— И когда они думают, я окажу им эту услугу, герр Бэдд?

— Они пришли к выводу, что вы намерены двинуться не позднее второй половины июня или в начале июля. Они полагают, что вы должны обеспечить себе большую безопасность, чем в 1939 году.

— Действительно замечательно, герр Бэдд, как именно они изложили мою программу для меня. Неужели эти проницательные джентльмены могут сомневаться, что я не смогу удовлетворить их желания.

— Поймите, mein Fuhrer, я излагаю не свои идеи, а их. По-видимому, это вызвано тем, что красные ближе к вам, и поэтому представляют для вас большую угрозу. По сообщениям, русские делают все, что в их силах, чтобы помешать вашим желаниям в Болгарии, а теперь и в Югославии.

— Это правда, герр Бэдд, они — паразиты, отбросы земли, сумасшедшие собаки, которых спустили с цепи на нашей восточной границе, к восторгу наших врагов и к ужасу всех порядочных людей!

На какое-то время разговор оборвался, а Ади называл большевиков всеми плохими именами, которые смог придумать. Он выдал свой фонтан красноречия, хлопая себя по бедрам, ходя по комнате и крича, как будто у него аудиторией была вся Германия. Он заявил, что красные лидеры, мозги заговора, были еврейскими свиньями, и он привел Маркса и Лассаля, Каутского и Либкнехта, Люксембурга и Троцкого, чтобы доказать это. Затем он некоторое время бредил о евреях — Несчастье Германии, в нацистской формулировке.

Затем, странным образом, который Ланни замечал и в других случаях, фюрер внезапно отключил свой гнев, как будто рубильником. — «Хватит этого, герр Бэдд, я, должно быть, надоел вам. Я должен помнить, что у меня есть другие враги, кроме иудо-большевизма».

Итак, довольно спокойно и умело Адольф Гитлер приступил к обсуждению того, что он хотел, чтобы сделал его друг и секретный агент. — «Предположим, герр Бэдд, что я намерен взять на себя бремя убийства этого дракона. Разве эти британские аристократы и плутократы не будут продолжать пытаться задушить и уморить голодом меня, и стрелять мне в спину отравленными стрелами?

— Мои усилия, Exzellenz, были посвящены тому, чтобы заставить их осознать эту ситуацию и положить конец этой братоубийственной войне, но невозможно объединить две стороны, когда они не делают никаких шагов. Британцы спрашивают: 'Что будет делать фюрер?' и фюрер спрашивает: 'Что сделают англичане?' и я тоже не могу ответить. Когда я оставил вас в Париже и продолжил свои путешествия, все хотели знать: 'Собирается ли он пойти на Россию? ' и я должен был ответить: 'Я не знаю, он не сказал мне'. Теперь все уверены, что вы идете на Россию. Мне сказали, что даже русские знают это. Люди спрашивают сейчас, их сотни, от Виши до Голливуда: 'Когда он получит Россию, будет ли он удовлетворен? Или он использует ресурсы России, чтобы пойти на нас?'

— Вы должны сказать им, герр Бэдд, что это полностью зависит от их отношения ко мне. Если они бомбят мои города, то я, разумеется, буду бомбить их.

— Это тупик. Кто сделает первый шаг, чтобы выбраться из него? Вы и Британия связаны между собой взаимными страхами и подозрениями, и они хотят выбраться из него так же сильно, как и вы. Я, американец, хочу помочь, прежде чем этот сумасшедший в Белом доме сумеет втравить и нас. Я собираюсь отправиться в Лондон через Лиссабон. Я пробуду в замке Уикторп пару недель, потому что там моя маленькая дочь, я буду встречаться с Джеральдом Олбани и другими чиновниками внешнеполитического ведомства. Там будут те благородные лорды, которые были вашими преданными друзьями. Они придут, как только узнают, что появился человек, который говорил с фюрером с глазу на глаз. Вы не можете себе представить, какое впечатление это производит. Люди не позволяют мне спать по ночам, они просят побыть со мной, даже когда я гуляю. И сейчас самое критическое время. Страна устала от кровопролития, еда становится всё скуднее, корабли идут на дно, по несколько штук почти каждый день…

— Значит, они почувствовали себя в стеснённых обстоятельствах!

— Они находятся в отчаянном положении, и везде правящие классы спрашивают: 'Почему мы должны бороться с этим человеком, который должен быть нашим другом? Почему мы не можем заключить перемирие и позволить ему разобраться с настоящим врагом нашей цивилизации?' Честно говоря, я не преувеличиваю, когда говорю, что это может быть поворотным моментом, этого может быть достаточно, чтобы заставить лидеров Консервативной партии собраться вместе и отправить к вам секретного эмиссара.

— Вы хотите, чтобы я сказал, что я удовлетворюсь тем, что могу получить в России, и что у меня нет никаких планов на Британскую империю сейчас или в любое время?

— Я не хочу, чтобы вы что-то говорили, mein Fuhrer. Это не правильная постановка вопроса. Для меня было бы нелепо делать предложения такому дипломату, как вы. Я только по дружбе рассказываю вам множество фактов. Вам нужно изучить их и принять свое собственное решение и рассказать мне, что я должен сказать.

— Ja, ja, Herr Budd. Вы можете процитировать меня, повторив то, что я только что сказал, и сказать, что я готов иметь дело с любым англичанином в любом месте на этой основе.

— Вы не передумаете, lieber Freund? Я имею в виду, когда ваши агенты в Британии сообщат вам то, что я говорил в лондонских гостиных, вы не почувствуете, что я предал ваше доверие или проявил нахальство?

— Ausgeschlossen! Я — человек своего слова, и то, что вы здесь сделали, это выразили мои собственные мысли с компетентностью и пониманием.

— Besten Dank, Exzellenz! Я никогда не получал лучшей оценки в течение всей моей жизни!

Хозяин Европы был так доволен любезным другом и неоплачиваемым посыльным, что пригласил его остаться на обед и отправил его на экскурсию по этому зданию, которое было спроектировано величайшим архитектором в мире и предназначалось для проживания его преемников в течение тысячи лет. Посетителя сопроводили в огромную гостиную, построенную на двух уровнях с тем, чтобы её часть могла служить сценой. Как искусствовед он был впечатлен древними гобеленами, которые покрывали всю стену. Его заинтересовала и история толстого и тяжелого ковра, покрывающего пол этого помещения. Ковёр был заказан Лигой Наций, но средства этой предательской организации иссякли, и она не могла заплатить за это сокровище. Так он достался фюреру!

Гостю был показан «зеленый салон» и другие большие комнаты, имена которых ему не сказали. Он осмотрел огромные камины и портреты прусских генералов, а также тевтонских героев, которых, возможно, привезли из Байройта [50]. Он увидел зимний сад с красной лакированной мебелью и высокими каучуковыми деревьями и другими тропическими растениями, некоторые из которых расцвели. Его проводили в бильярдную комнату и в комнату отдыха Лейбштандарта, тех одетых в зелёную форму высоких молодых представителей нордической расы, которые кишели в этом месте, и чья радость в жизни заключалась в том, чтобы выбрасывать свои правые руки и кричать: 'Heil Hitler!' Фюрер ни разу не пропустил ответа на это приветствие, и ни разу ему не пришло в голову, что американец может найти что-нибудь смешное в этой шумной домашней жизни. Даже на кухне, великолепном помещении прямо из голливудского фильма, группа поваров и служанок в белоснежных одеждах взметнула свои руки и проорала свои приветствия.

Столовая заставила Ланни вспомнить зал заседаний в Коричневом доме Мюнхена. В ней были такие же красные кожаные стулья с латунными гвоздями, красные ковры и кремовые стены. Над огромным буфетом был аппетитный сюжет. Праздник Вакха кисти Морица фон Швиндта. В нишах стояли золотисто-бронзовые статуи Адама и Евы, подсвеченные специальными эффектами. За столом уселось двадцать или более человек. Американский гость был помещен на почётное место, и по правую его руку сидел тот молодой врач, который сплетничал с ним о событиях в Берхтесгадене во времена Шушнига и Аншлюса. Все сотрудники фюрера были молодыми, и все женщины отвечали критериям северных божеств. В противоположном конце стола сидел герр Канненберг, баварский толстяк, который руководил домом великого человека, где бы он ни находился. Хороший юмор сочился из бывшего кельнера, как пот.

Почти каждый на этом завтраке знал сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт и не ощущал к нему ненависти, которую они испытывали к американцам. Он был удостоен дымящейся горячей тарелкой неизбежного супа из лапши, тарелки овощей и яйца-пашот, как у фюрера, и глиняной кружки безалкогольного пива, специально сваренного для фюрера. Великий человек любил сладости и имел горшок с медом, который он передал гостю, но никому другому. Он сиял своей благосклонностью, демонстрируя свои необычно маленькие зубы, щедро покрытые золотыми пломбами. Его выдающиеся голубые глаза блестели, когда он болтал о составе исполнителей спектакля Веселая вдова, на котором он присутствовал прошлым вечером. Затем о десятке картин Шпицвега, которые он развесил в своей резиденции в Мюнхене. Ланни задумался, почему слегка сатирический художник баварских средних классов должен был понравиться хозяину Европы. Он предположил, что это должно быть желанием хозяина оглянуться на своё недавнее прошлое.

Ланни думал, сыграет ли герр Канненберг на своём аккордеоне после этой вегетарианской трапезы. Возможно, это было запланировано. Но когда они поднялись со стола, Гитлер увидел ничтожного чиновника, которого вызвал, и который ждал в прихожей. Фюрер подошел к нему и взорвался одной из тех тирад, которых Ланни несколько раз был невольным свидетелем. Негодяй стал желтовато-зеленым, и его колени чуть не подвернулись под ним, когда поток самых непристойных слов на австрийском диалекте излился на него, как и мелкие брызги слюны. Лицо фюрера исказилось, и его ноздри раздвинулись до необычайной ширины. Самое странное, когда шторм прошел, Гитлер резко повернулся на каблуках и повел бы себя как актер, закончивший сцену на репетиции. Его лицо в одно мгновение стало обычным, и он не счел нужным извиниться или комментировать поразительный эпизод.

Он протянул Ланни руку, сказав: «Lebewohl, Herr Budd. надеюсь услышать от вас хорошие новости». Американец вышел из-за помещения, размышляя со смешанным трепетом и отвращением, как Европе было суждено находиться под таким управлением в течение следующих тысяч лет. Так это виделось в этот час.

Когда Ланни вернулся в свой отель, он нашел записку от Гесса с приглашением провести ночь в своем доме в пригороде. Гостя доставили в пуленепробиваемом автомобиле со свастиками на дверях и с шофером в военной форме. Раньше Ланни посещал этот дом и встречал фрау Гесс, высокую, суровую фрау с глубоким голосом. Она не находила никакой несовместимости между национал-социалистической мистикой и индуистской философией, основанной на доктрине Упанишадов. Ланни завоевал ее уважение, рассказав ей об идеях Парсифаля Дингла и общении с монахами Додандувы, живыми и мертвыми. Теперь он обновил свой отчет и в то же время размышлял об этом, казалось бы, странном браке. Неужели это правда, как рассказывала принцесса слухов Хильде, что фюрер сам устроил этот брак, чтобы прекратить слухи о ненадлежащих отношениях между собой и его преданным мужским секретарем, соавтором Mein Kampf?

«Там мы будем в безопасности от бомб», — указал Руди в своей записке. Но в ту ночь Берлин не бомбили, и не бомбили уже три или четыре ночи. Королевские ВВС выдохлись, а пропагандистское радио нацистов Deutslandsender ликовало, что противник нашел свои потери слишком высокими. Гесс, более реалистичный, сказал, что ночи становятся короче, и британские самолеты уже не могут приходить и уходить в полной темноте. Он расспросил Ланни о том, чего удалось добиться американской армии в технике дневного бомбометания, которой они тренировали своих пилотов. Знал ли гость что-либо о бомбовом прицеле Нордена [52]? Ланни сказал, что это был самым важным из всех секретов, и даже его отец не знал принцип, на котором он работал. Ланни считал само собой разумеющимся, что целью его приглашения номером три было выяснить, что сказал фюрер. Но он обнаружил, что в этом он недооценил бывшего секретаря и самого преданного друга. То, что знал Руди, он узнавал от своего начальника и никогда не ставил себя в положение, чтобы пытаться спрятаться за спиной своего начальника. Он не упомянул об яркой идее убийства президента Соединенных Штатов. Его мысли были сосредоточены на предстоящей борьбе с красными и насущной необходимости выйти из войны с Великобританией до того, как начнётся это наступление.

Сказал ли фюрер ему, что Ланни было позволено узнать о приближающемся наступлении? Так или иначе, заместитель больше не делал из этого секрета. Наступил апрель, и вермахт славно вошел в гористую землю Греции, обращая в бегство не только те войска, которые разгромили итальянцев, но и подразделения британских войск, которые были отправлены из Северной Африки им на помощь. — «Немногие из этих парней вернутся оттуда живыми», — заявил Гесс; — «и как только мы закончим эту зачистку, мы начнем перемещать наши войска на Украину. Тогда русские узнают об этом, если они этого еще не знают».

«Все, с кем я говорю, похоже, знают это», — ответил агент президента. — «Несомненно, красные делают все возможное, чтобы подготовиться, но этого будет недостаточно».

«Они хуже, чем итальянцы», — было мнение Рейхсминистра. — «На этот счет я ни о чём не беспокоюсь, но меня сильно тревожит продолжающееся противостояние с Великобританией, и мне кажется, что мы должны любой ценой покончить с этим, прежде чем мы начнем новое предприятие. Это был основной принцип нашей стратегии, никогда не позволять себе участвовать в войне на два фронта».

«Последствия были убедительными в прошлый раз», — ответил Ланни.

— Я умоляю фюрера, что мы не должны снова совершать эту ошибку. Он согласился с этим и разрешил мне делать что угодно, абсолютно все, что позволит избежать такого бедствия.

— Ты проделал хорошую работу по его переубеждению, он попросил меня поговорить с людьми наверху и сообщить, если я добьюсь чего-нибудь стоящего.

— Я прошу тебя, Ланни, не подведи нас. Это стало у меня навязчивой идеей, я не могу спать, беспокоясь об этом. Я не испытываю никакого удовольствия от побед наших летчиков над Великобританией. Мне кажется, что там разрушается моя личная собственность.

— Ты описал мои собственные чувства, Руди, я мечусь туда и обратно между двумя странами, и они мне кажутся почти одинаковыми. Это два народа, которым я верю. Почему они должны тратить свою энергию на уничтожение друг друга?

Заместитель фюрера наклонился к гостю, его серо-зеленые глаза, казалось, сияли, и его густые черные брови ощетинились от волнения. — «Ланни, мы должны, мы должны найти способ убедить их быть друзьями и, по крайней мере, просто оставить нас в покое, даже если они нам не помогут. Мы не должны терять ни дня».

«Я готов отбыть завтра», — ответил агент президента. — «Фюрер вооружил меня мощным оружием, и я очень хочу его опробовать».

Они всё время говорили. Ланни рассказал о каких-то паранормальных чудесах, которые произошли со времени их последнего свидания. Это привело к тому, что у Руди улучшилось настроение, и после того, как они перекусили перед сном, он внезапно раскрылся: «Ланни, я собираюсь сообщить действительно важное дело. Мне пришло сообщение сегодня утром от одного из моих агентов в Лондоне. Ты понимаешь, что они у нас там есть».

Ланни улыбнулся. — «Вероятно, я встречал некоторых из них, но они были хорошо законспирированы».

— Мне сообщили, что ведущий английский промышленник, один из их людей наверху, согласился встретиться со мной в Мадриде и обсудить все вопросы. К сожалению, я обещал не называть его имени.

— Все в порядке, наверное, мне расскажут все о нем через час после того, как я доберусь до Лондона.

— Это не повредит, пройдёт много времени после этого. Это важный знак, и я хочу максимально использовать его. Скажи, как ты собираешься ехать?

— Я приехал в Швейцарию, и я вернусь туда же и выясню, как добраться до Лиссабона. Оттуда всё будет легко, поскольку у моего отца есть адвокаты в Лондоне, которые, похоже, могут дёргать за верёвочки.

— Все это займет некоторое время, и мне пришло в голову, что ты можешь поехать со мной в Мадрид и быть там и проконсультировать меня об этом человеке и, возможно, встретиться с ним.

— Это очень любезно, Руди, и, как правило, я должен быть в восторге. Но вот что мне кажется. Испания — страна интриг, и там смотрят за всеми. Если бы я приеду с заместителем фюрера, то это будет знать весь город через час.

— Я планирую тайную поездку. Я ожидаю, что меня тайно вывезут из аэропорта и во дворец. Если появятся слухи, что я в Мадриде, то это будет официально опровергнуто.

— Я сомневаюсь, что вы справитесь с этим, во всяком случае, я не смогу. В отеле Адлон, было несколько газетчиков, с которыми мне пришлось встречаться, и мне пришлось прятаться от них. Я думаю, они заметили меня и, возможно, пытаются выяснить, для чего я здесь. Если они получат подсказку, что я прилетел в Мадрид на самолете Люфтваффе с заместителем фюрера или без него, они раструбят об этом. Как ты знаешь, моя польза зависит от того, что меня принимают за искусствоведа, а не за чьего-то агента.

— Что мы можешь предложить?

— Скажем, что я оплачиваю счет в отеле и уезжаю на такси. Затем я выхожу и гуляю, потом беру другое такси и еду на один из самых маленьких аэродромов. У вас есть коммерческие самолеты, летающие в Париж, и я лечу в Париж. Это беспорядочное место, даже ваша армия не может это изменить. Я часто бываю там, и никто не удивится, увидев меня. Если я скажу, что я лечу в Лондон, то сесть на коммерческий рейс в Мадрид будет вполне естественно для меня. Когда ты ожидаешь своего англичанина?

— Не раньше следующей недели.

— Хорошо, тогда это так. Расскажи, как я могу связаться с тобой в Мадриде, и как я могу сообщить, если что-нибудь появится.

— Попроси герра Кнаппа в нашем посольстве, фюрер сказал мне, что ты должен быть Зигфридом, а он Вотаном. Возможно, тебе лучше дать мне кодовое имя, чтобы мне я общаться с тобой, а ты не сомневался, что я подлинный.

Нацист Nummer Drei Nazi сказал это без следа улыбки. Но у хулиганистого Ланни Бэдда была мысль, которую ему было трудно скрыть. Враги Рудольфа Гесса дали ему злое и насмешливое прозвище, Das Fraulein. Теперь Ланни подумал со злобой: ты будешь Фрейей [53]! Но это было время не до шуток, даже в мыслях. Тайный агент предложил: «Поскольку мы используем персонажи Вагнера, ты можешь быть Курвеналом. Помнишь, в Тристане 'Вернейший из верных'!

— Спасибо за комплимент, Ланни. И еще одно. Я знаю, что у тебя будут расходы в этом деле, и естественно, что их надо возместить.

— Нет, нет, Руди, я не хочу никаких денег. У меня нет проблем в том, чтобы зарабатывать на то, что мне нужно. Для меня это приятное времяпровождение. Если я беру деньги у какого-либо правительства, я принимаю на себя обязательства, и рано или поздно я получу чьё-то клеймо.

— Моё никогда. Я вручу американские деньги из рук в руки, и никто, кроме тебя и меня, никогда не узнает, что произошло.

— Я верю тебе, но на самом деле, я не хочу этого. Думай обо мне как о бескорыстном друге твоей и моей стран. В какой-то день, может быть, Геринг сделает меня куратором этого супер-музея, который он планирует. Я хочу купить пару небольших картин, которые я смог бы без труда вывезти, а комиссия, которую я получу по этим сделкам, оплатит все мои расходы. Я не знаю, нужно ли мне разрешение на их вывоз, но если это так, ты можешь поручить своей организации сделать его для меня, а также выдать разрешение на выезд. И если требуется, то дай мне разрешение, чтобы мой банк в Нью-Йорке перевёл мне телеграфом десять тысяч долларов.

«Все это будет просто», — заявил человек, наделённый властью, делая запись в маленькую книжку. — «И прошу понять, что если ты найдешь какой-либо способ использовать деньги для продвижения нашего дела, которое мы сейчас обсудили, не стесняйся тратить деньги и позволь мне их возместить. У меня есть секретный фонд, который мне не на что тратить. А его размеры, как вы, американцы говорите, предел небо!»

Американский гость приземлился на аэродроме Ле Бурже, но не позволил себе отправиться в Париж в немецком штабном автомобиле. Он просто взял два чемодана, по одному в каждую руку, а портативную пишущую машинку под одну руку и рулон картин под другую. Очень неудобный груз. И пошёл. Он уселся на обочине дороги, и в это время появилась крестьянская телега, на которой за сумму в пятьдесят франков он получил возможность въехать в «la ville sans lumiere». Это заняло большую часть дня, но он не возражал, потому что у него была возможность познакомиться с огородником, снабжающим французский рынок и задать много вопросов о том, как крестьяне воспринимают немецкую оккупацию. «Pas si mal»(не так уж плохо) — был вердикт старого крестьянина. По крайней мере, для него, кто был старше призывного возраста. Для двух его сыновей было другое дело, потому что они были военнопленными в Германии, и les boches обещали освободить их, но так и не сделали. Французы продолжают болтаться на веревке, пока из их карманов всё не вытрясут.

Этот видавший виды пожилой труженик обладал проницательным пониманием экономической ситуации. Крестьяне имели землю, и люди в городах, немцы, а также французы, должны были иметь свою продукцию. Поэтому цены были высокими, и если уметь торговаться, то можно получить больше. Это была такая же старая история, как Европа. В военное время страдали жители городов, а сельские жители могли жить, если, конечно, им не повезло жить на месте сражений или рядом с ним. Цивилизация выжила по благодати тому факту, что места сражений были относительно небольшими, а марширующие орды держались главным образом дорог.

Путешественник устроился в одну из небольших гостиниц, а крупные были заняты немцами. Их мундиры были обычным зрелищем, и французы научились ладить с ними, хотя многие женщины демонстративно поворачивались спиной, когда проходил ненавистный враг. Гениальным устройством бумажных франков немцы довольно хорошо очистили Францию, как оккупированную, так и незанятую, и теперь еда была строго нормирована. Парижанам разрешалось меньше фунта мяса в неделю, а хлеб, их основная пища, был низкого качества. Рацион сокращался почти каждый месяц. В него поступали эрзац продукты, немецкое изобретение. Желуди, крапива и другие садовые сорняки в обрабатывались химически, чтобы сделать их съедобными. Было тёмно-коричневое «масло», сделанное из жира и химических веществ. «Кофе» был обжаренным овсом и ячменем. Так что неудивительно, что парижане отказались от обычных двух часов на обед. «Опять за работу!» — было нацистским лозунгом.

Первый визит Ланни нанёс своему старому другу барону Эжену Шнейдеру из Шнейдер-Крезо. Он нашел, что этот бывший король вооружений Европы ослабел здоровьем и духом. И первая мысль была у Ланни, что тому недолго оставаться в этом мире. Какими тщетными были все его усилия и как тщетны были его надежды на «коллаборационизм», чтобы спасти двести семей Франции! Многие сыновья этих семей были военнопленными в Германии или бежали в Виши или в Северную Африку. Пожилые люди по большей части оставались и пытались вести светскую жизнь, несмотря на постоянно увеличивающиеся трудности. Иностранцев они почти никогда не видели, так что Ланни оценил званый ужин по-старому торжественный и величественный. Очень хороший ужин, сделавший очевидным тот факт, что в Париже существовал черный рынок, поддерживаемый путем взяток нацистам, что было отнюдь не сложно.

Сюда пришли хозяева Comite des Forges, хозяева стали, угля и электроэнергии, материальных ресурсов Франции. Хозяева той мнимой силы, которую создали люди и которую они назвали деньгами. Без них ничто не могло бы случиться. Все они знали Ланни Бэдда. Они расспросили его о немецком фюрере и его целях. И время и события показали, что то, что он им рассказывал, было правдой. Теперь у них было сто вопросов, и Ланни повторил то, на что нацисты номеров Один, Два и Три дали ему разрешение рассказывать. Хозяева Франции сочли это приемлемым, потому что в этом мире они хотели только уничтожения Красной угрозы на востоке. Если среди них был хоть один, у кого были сомнения относительно окончательной победы вермахта в этой войне, то он не осмелился подать свой голос во дворце Шнейдера. Они считали, что Британия совершает самоубийство по слепым распоряжениям Черчилля, и они говорили о Рузвельте именно так, как джентльмены Загородного Клуба Ньюкасла делали это за несколько дней до того, как падение Парижа испугало их.

На самом деле джентльмены из Comite des Forges жили не так плохо под оккупацией, и они объяснили это американскому гостю, чтобы он мог рассказать это дома. Безусловно, немцы настаивали на том, чтобы иметь мажоритарную долю в большинстве отраслей промышленности. Но тогда они заплатили рыночные цены, и их оплата была хорошей, этого нельзя было отрицать. С тех пор, как так называемый Пивной путч Адольфа Гитлера так ужасно провалился, у него появилась «страсть к законности», и все, что он делал, соответствовало правилам капиталистической системы. Это был мир бумажных документов на право собственности, и никогда «Экономические мобильные подразделения», которые следовали позади немецких армий, не брали ничего, не давая взамен надлежащей квитанции и приобретая свидетельство о праве собственности с выгравированными орнаментами в виде завитков и красными или золотыми печатями. Поистине было смешно видеть, как проницательные денежные тузы Франции были загипнотизированы этими символами, которые они сами или их предки изобрели!

«Что хочет крупный работодатель?» — спросил глава электротехнической отрасли Франции. — «Он хочет, чтобы его заводы были загружены заказами, и иметь возможность продавать свой продукт с прибылью, которая позволит ему выплачивать заработную плату в конце каждой недели. Он хочет, чтобы его работники подчинялись приказам, чтобы никакие агитаторы не возбуждали их и не мучили его забастовками. Все это у нас есть, мсьё Бэдд».

«Разве вас не беспокоит саботаж?» — спросил гость, и ответ был: «Бывает иногда, но немцы знают, как с этим справиться. Когда война закончится, и население привыкнет к новой ситуации, я не вижу причин, по которым для нас не последует долгий период процветания».

Этот джентльмен вызвался доставить Ланни в его отель после того, как приём закончился. У него был элегантный Мерседес, и, судя по всему, достаточно бензина. По пути Ланни прокомментировал угнетенный облик своего хозяина, и ответ был следующим: «Я думаю, что дух Эжена сломил тот факт, что немцы сказали ему, что его завод Крезо безнадежно устарел!»

Еще одно дело в Париже. У Ланни был адрес Джулии Пальмы, который Рауль дал ему год назад. Это было в одном из тех фабричных районов, которые окружили Париж грязным кольцом. Ланни понятия не имел, проживала ли она там сейчас, но письмо не принесло бы вреда. Он напечатал его на пишущей машинке, подписавшись именем Бьенвеню. Он предложил ей встречу на углу улицы, как он делал это в предыдущих случаях. Это было относительно безопасно.

Он пошел гулять пешком, как он любил, и что теперь стало обязательным для парижан. Что такое Париж под «оккупацией»? Ну, во-первых, длинные очереди, такие же, как в Лондоне и Берлине. Хозяйка, которая хотела купить еды, должна была потратить половину своего времени, возможно, только для того, чтобы узнать, что дневная норма была распродана. С другой стороны, газеты в киосках были все gleichgeschaltet. Все они пели немецкие мелодии. И то же пели, по большей части, исполнители в музыкальных залах. «Лили Марлен» была хитом сезона, и, как ни странно, англичане в Северной Африке подхватили ее у своих военнопленных немцев. Еще одна деталь, улицы Парижа сделались высоко моральными. Во всяком случае, по названиям. Больше не было улицы Золя или улицы Ренана, оба этих человека были масонами, гнусная вещь. У назначенного угла стояла маленькая француженка, которая была преданной женой Рауля. Она помогла вести рабочую школу через все разногласия и расколы, которые были также и во всём внешнем мире. На протяжении всей испанской войны она несла это бремя в одиночку, и теперь она присоединилась к подполью, живя жизнью человека, объявленного вне закона, скрываясь в переполненном городе, а не в лесу или в горной пещере. Только о том, что она делала, Ланни никогда не спрашивал, даже в те три испанских года. Этот период фашисты и нацисты использовали для обучения грабежам, а мятежные рабочие использовали для обучения тишине и маскировке.

Члены подполья не подходили друг к другу и не обменивались приветствиями на улице. Один шел, а другой следовал на незаметном расстоянии. Они поворачивали за несколько углов и следили за тем, чтобы их не преследовали. Тогда, возможно, идущий впереди мог проскользнуть в дверной проем или переулок или во вход в парк, где можно было говорить с уверенностью в том, что их не слышат. Поскольку Ланни никто не знал в рабочих районах Парижа, то было безопасно этой паре прогуливаться там по безлюдным улицам. Хорошо одетый и сытый джентльмен и плохо одетая и полуголодная женщина — такое часто можно увидеть на улицах больших столиц. Никто не будет интересоваться, куда они пошли, или попытаться подслушать их разговор.

Джулия сказала: «Вы меня поймали как раз вовремя. У меня появился способ добраться до Рауля, и я собиралась уехать».

Ланни не спросил: «Где он?» Это не вписывалось в правила игры. Он спросил: «Что от него слышно?» И ответ был: «В его письме было одно предложение, которое, как я полагаю, относится к вам. Он сказал: 'Если ты увидишь нашего друга, скажи ему, что деньги попали в нужное место'. Вам это понятно?»

«С этим связана целая история», — ответил мужчина. — «Это все, что он сообщил?»

— Его сообщения кратки, их перевозят контрабандой через границу, вы знаете.

— Нет причин, по которым вы не должны знать, что произошло. Рауль, вероятно, сейчас это знает, а если нет, то вы можете рассказать ему.

Он рассказал историю своего несчастного случая в Тулоне, и Джулия с ужасом посмотрела на его лицо. — «О, Ланни, какое ужасное дело случилось с вами! Мне очень жаль — и стыдно!»

— В то время это было довольно неприятно, но теперь, когда я оглядываюсь назад, я вижу юмористические стороны. Я сам напрашивался на это, не так ли. В будущем я буду более осторожен.

«Кажется, я знаю, кто был руководителем этой группы», — сказала женщина. — «Мне нельзя называть его».

— Его голос показался мне знакомым, я тщетно искал его в своей памяти. Думаю, что он был в школе.

— Если он тот, на кого я думаю, то за его голову объявлена награда двести тысяч франков, он отважен и человек с глубокими убеждениями. В последний раз, когда я видела его, он был троцкистом. Он революционер, который не считает возможным иметь социализм только в одной стране или заключать сделки с нацистами.

«Я знаю этот тип», — ответил Ланни, — «и вы дали мне ключ. Мне приходит на ум аргументы, которые я слышал в школе, и воспоминания о разных людях, которые их выдвигали десять или пятнадцать лет назад. Полагаю, мой захватчик был бы суровым юношей с пронзительным голосом».

«В те дни были только разговоры», — сказала женщина. — «Но сейчас настало время для действий, и многие из них передумали и решили постоять за себя».

Агент президента не мог раскрывать то, что он делал сам, только в общих словах. Но Джулия хотела, чтобы он узнал больше о ее движении, которое так нуждалось в помощи извне. Поражение и унижение отделило овец от козлищ во Франции. Тех, кто хотели свободы и были готовы бороться за нее, от тех, кто думал только о комфорте и защите своего имущества. Повсюду организовывались небольшие группы сил сопротивления. — «Мой начальник — человек, который не осмелился бы выйти на улицу днем», — сказала Джулия, — «но есть сотни дверей, в которые он может постучаться и быть уверенным, что его укроют. Вы видели какие-нибудь наши газеты?»

«Нет», — ответил — «Я не посмел бы спрашивать их».

— Я не посмела принести их. Нашу газету называют Liberation, и есть еще одна Combat. Мы рассказываем новости, которые мы получаем по британскому радио, и мы говорим рабочим о том, как практиковать намеренную неторопливость при выполнении работы и как саботировать. Все это — поддержание морального духа. Рабочие районы Парижа прочно за нас, и когда британские бомбы падают на наши заводы, а иногда и на наши дома, все мало жалуются. C'est la guerre, говорят они.

— Что вам нужно, Джулия?

— Оружие, прежде всего. Англичане тайно перевозят его через Ла-Манш и бросают его парашютами в северные районы, но это всего лишь тонкая струйка, а это должно быть потоком. Нам тоже нужны деньги. Французские деньги.

«У меня немного с собой». — Он достал рулон из разных банкнот, которые он не без труда собрал. — «Я с облегчением узнал, что Рауль получил пятьдесят тысяч франков, которые я пытался передать ему. Это был забавный метод доставки».

«Я должна сказать, что это американский способ взглянуть на это», — ответила женщина. — «Для меня это будет причиной плохих снов на много ночей».

— Я скажу вам кое-что, чтобы подбодрить вас. Гитлер собирается напасть на Россию в июне.

— Oh, mon Dieu! Неужели это правда?

— Поверь мне на слово, июль — последняя дата.

— И можем ли мы написать это в нашей статье?

— Конечно, но вам лучше подождать неделю или две, чтобы это не совпадало с моим приездом в Париж. Скажите, что вы получили сведения из документов, украденных у немецкого офицера. Скажите, что вермахт сейчас мобилизуется на восточном фронте, и что, как только завоевание Греции будет завершено, войска оттуда будут переведены на Украину.

— Это нападение здорово усилит нас, Ланни. Коммунисты были сильны во Франции до войны, и такое нападение заставит их работать как рой шершней.

— Если вы можете убедить их, то они могут начать роиться на два месяца раньше. Скажите им, что верхушка нацистов отчаянно пытается убедить англичан выйти из войны, чтобы Германия могла свободно напасть на Россию, но они не получат то, что они просят.

— О, надеюсь, вы правы, Ланни! И спасибо вам, как всегда. Когда вы ожидаете вернуться во Францию?

— Я не могу сказать точно, но я предполагаю в середине лета. Пишите мне в Бьенвеню, как обычно, но не просите меня приехать в Тулон!

«Не дай Бог!» — воскликнула подпольщица.

Прошло два года с того момента, как великий город Мадрид сдался войскам генералиссимуса Франко, но приезжий тщетно искал какие-либо признаки восстановления разрушенного. Разрушенные здания оставались такими, какими они были, и лепнина, которая была искрошена пулями, оставалось рябой. В отеле Ритц, где остановился Ланни, горячая вода шла с перебоями и была окрашена ржавчиной. В столовой можно было поесть рыбы или мяса, приготовленных в лучшем испанском стиле, только за двадцать долларов. Снаружи, на узких, плохо пахнущих улицах, люди теряли сознание от голода, а в среднем каждые два часа совершалось самоубийство. Тюрьмы и концлагеря были полны полуголодными заключенными. Проблема нехватки продовольствия там решалась их расстрелом каждую ночь. Короче говоря, это была испанская благочестивая и неумелая, католическая и жестокая средневековая Испания. Её режим ненавидели все рабочие и большинство крестьян, интеллигенция и средний класс. Он был установлен в стране военными с помощью немецких нацистов, итальянских фашистов, мавров, аристократов и Святой Матери церкви.

Примерно четыре года назад Ланни встретил генерала Агилара в Севилье и произвел впечатление на этого благочестивого убийцу своим пониманием и сочувствием делу «националистов». Теперь генерал был военным губернатором столицы, и Ланни посетил его и продемонстрировал свои интеллектуальные возможности с обычными хорошими результатами. Пожилой аристократ с серебристыми усами и грудью, покрытой медалями, пригласил его к себе домой и заставил его выпить опасное количество copas demanzanilla(бокалов мансанильи (сорт белого вина)). Слухи быстро распространилось в правильных кругах, что прибыл американский джентльмен, dignodeaceptacion (достойный приглашения), который только что приехал из Берлина, и ранее был в Виши, Лондоне, Нью-Йорке и Голливуде. Агент президента был нарасхват и всюду приглашен, и ему больше не приходилось покупать продовольствие по разорительным ценам.

На Французской Ривьере всегда была колония испанцев в изгнании из того или иного режима. Ланни знал их как гордых и обидчивых людей, склонных к меланхолии и даже к угрюмости. Возможно, этого следовало ожидать от изгнанников. И теперь казалось, что вся Испания дома была в изгнании. Никто не был счастлив, даже когда был пьян. Самый изысканный званый обед, даже с музыкой и танцами, не мог вызвать веселье. И все были готовы рассказать путешествующему чужестранцу причину этого. Несколько безумцев в Испании хотели войны, а все остальные боялись, что силы, разрушающие современный мир, собираются втащить в свой вихрь эту замученную землю.

Таково было отношение всех, кого встречал Ланни, даже людей из правительства, даже военных. У Испании не было продовольствия, у Испании не было транспорта, и как она могла участвовать в войне? Испания была зависима от внешнего мира во многих вещах. И особенно в нефти, без которой она не могла двинуть ни одно колесо. Как же тогда она могла сражаться со странами, которые были в состоянии заблокировать её порты и уничтожить несколько кораблей, которые у неё остались? Об этом сказал даже генерал Агилар. А его дочь, жена одного из ведущих банкиров города, понизила голос и воскликнула: «Мы находимся в руках безответственных элементов! Мы пешки пропаганды!»

В этом можно было убедиться, посмотрев газеты на стендах. Немцы начали огромную кампанию за участие Испании, и Ланни видел это в других городах и знал, как они могут на это тратить деньги. Когда группы хулиганов, которые называли себя Фалангой и предполагали управлять делами страны, маршировали по улицам, размахивали флагами и кричали о крови, Ланни знал, что деньги и сигареты и оружие стоит только попросить. Во всем городе ходили слухи, что англичане готовятся к высадке, чтобы использовать Испанию в качестве базы для нападения на Гитлера, как это было с Наполеоном почти полтора века назад. Ланни не нужно было рассказывать, что агенты гестапо распространяли такие слухи. Хильде фон Доннерштайн рассказала ему, как они использовали этот приём в Берлине. Там рассказывали, что всем немцам в Соединенных Штатах было предписано носить черные свастики на левой стороне груди. И что преследование евреев в Германии было вызвано репрессиями против немцев правительствами Нью-Йорка и Вашингтона, в которых доминировали евреи.

В задачу агента президента входило выяснить, будет ли фюрер наносить удар через Испанию, и если будет, то где и когда. От генерала Агилара он узнал, что строятся новые автомобильные магистрали в направлении Гибралтара, а напротив Скалы возводятся большие укрепления. Даже крестьянам не разрешалось использовать просёлочные дороги в этом районе. Несомненно, британцы знали о таких действиях, но Ф.Д.Р. было бы интересно иметь подтверждение таких отчетов. Казалось, все согласны с тем, что не может быть никакой атаки, пока не будет собран урожай, и это тоже было важно. Между тем, заметил старый генерал, у войск будет другая задача подавить мятежников, которые все еще прячутся в горах Гуадаррама, менее чем в часе езды от столицы. Кроме того, его секретная служба будет вылавливать тех коммунистов, которые, как ни невероятно, смогли выпускать еженедельную газету в центре города.

И в этот момент адмирал Дарлан приехал в Мадрид. Когда он узнал, что Ланни был в Берлине, он пригласил его на обед. Ланни рассказал ему всё, что ему говорили Гитлер и Геринг и Гесс. Это подбодрило старого моряка и убедило его, что его нацистские друзья собираются выиграть войну. Затем он прямо рассказал о предполагаемом захвате Гибралтара, которого боялся Дарлан, потому что армии должны были пройти через Францию Виши. Маршал Петен предложил приехать в Мадрид, чтобы посоветоваться с Франко, которого он хорошо знал и восхищался им. Но фюрер не доверял старому джентльмену и запретил визит. Вслед за этим прибыла мадам Петен с военным персоналом, что было чем-то вроде шутки. Считалось, что женщины никогда не голосовали во Франции, и что их участие в правительстве ограничивалось гостиной и спальней. Адмирал рассмеялся, рассказав эту историю, и его гость рассмеялся, как и любой мужчина.

Кроме того, в городе оказался Хуан Марк. Он свободно передвигался из Испании во Францию и из Испании в Великобританию. Он был тем человеком, которого одобряют все посольства и консульства. Он начал свою жизнь как табачный контрабандист и получил табачную монополию Испании. Эта и другие привилегии сделали его самым богатым человеком в стране. Было хорошо известно, что он предоставил деньги на переворот Франко, так что теперь у него могло быть все, что он хотел, если бы этим располагал Франко. Но, увы, во владении Франко такого не было! Например, мира и безопасности! Сеньор Хуан был одним из тех евреев с Балеарских островов, которых испанцы называют Xuetas, и не считают их евреями, а только «потомками евреев». Но теперь нацистская волна распространялась на Испанию, и как мог бывший контрабандист быть уверен, что они будут придерживаться такого же отношения? Сеньор Хуан прожил долгие годы, и его мать была уже мертва. Ему будет трудно доказать, что она совершила прелюбодеяние!

Кроме того, немцы были вредны для бизнеса, испанского бизнеса. Они хотели все для себя. Сеньор Хуан только что был в Лондоне, где он сформировал компанию с номинальной капиталом в сто тысяч фунтов для содействия торговле между Великобританией и Испанией. Но чем торговать, когда Гитлер все вытащил из страны? Этот Xueta предложил генералу Франко прекрасную схему производства дешевых автомобилей для жителей Испании, и Франко это понравилось, но не понравилось Гитлеру. Он указал, что, как только война будет выиграна, Германия будет в состоянии сделать все автомобили, которые может пожелать испанский народ, а Германии будут нужны апельсины и оливковое масло, пробка, медь и ртуть и другие испанские продукты в обмен. «Он хочет, чтобы мы были его колонией», — сказал сеньор Хуан. Обычно он был немногословным человеком, но он какое-то время знал Ланни, а также знал те же правила, что и Ланни. Если хочешь, что-то узнать у собеседника, то нужно начать с того, чтобы что-то рассказать ему. Крупный, круглолицый человек с таким серым цветом лица, который заставлял думать о резине. Большая и грустная надутая резиновая кукла, которая боялась, что кто-то может воткнуть в нее булавку!

Этот табачный король знал все о предполагаемом вторжении в Россию и не возражал против обсуждения этого. Серрано Суньер, свояк Франко и министр иностранных дел Испании, заключили сделку с нацистами, пообещав в своей стране собрать миллион добровольцев для борьбы с красными. «Они будут такими же волонтерами, каких нам отправили фюрер и дуче», — мрачно заметил Сеньор Хуан, и Ланни сказал: «Это не будет пользоваться популярностью у испанцев, не так ли?» Ответ был следующим: «Это снова начнет гражданскую войну». Гость сделал вывод, что его хозяин плохо думал о Суньере, который был самым горячим из фалангистов и безрассудным болтуном.

«Кстати», — сказал сеньор, — «я упомянул генералиссимусу, что это слово должно быть фалангитой, потому что фалангиста — это маленькое животное Тасмании, живущее на деревьях».

— И что он ответил, сеньор?

— Он сказал, что никто в партии никогда не слышал о Тасмании, так что это не имеет значения!

Крепкий немецкий джентльмен среднего возраста, одетый в то, что они называют «туристическим» костюмом, пришел в гостиницу Ланни и обратился к нему на отличном английском: «У меня есть сообщение для вас. Мистер Бэдд». Ланни взял записку и, извинившись, открыл ее и прочитал: «Я хочу тебя видеть. Курвенал». Ланни сказал: «Спасибо, как мне добраться?» Ответ был: «У нас за углом есть машина. Будьте добры, следовать за мной на небольшом расстоянии». Ланни вышел и сел в машину. Они не предлагали завязать ему глаза, а отвезли его к одному из величественных особняков возле Паласио Реаль и ввели с чёрного хода. Там был Руди в гражданском костюме из крапчатой шерстяной материи. В первый раз американец увидел его без формы. Руди пошёл навстречу, восклицая: «Привет, Ланни!» А потом, внезапно: «Этот проклятый англичанин не прибыл! Я жду его здесь два дня».

«Жаль», — ответил Ланни. — «Я ничего не могу сказать, не зная, кто он».

— Я скажу, если ты пообещаешь не говорить об этом.

— Конечно, Руди.

— Лорд Бивербрук [54].

— Черт, ну, ты говоришь!

— Это тебя, несомненно, удивляет.

— Если он изменил свое мнение о Германии и войне, то, несомненно, вы добились грандиозных успехов, но как ты мог себе представить, что Бобёр смог приехать в Мадрид и удержать это в секрете? Он странно выглядит, как утка, и все узнают его.

— Он мог быть здесь, но не покажет, что встречается с немцем. У англичан есть несколько агентов здесь.

— Почему ты думаешь, что он приедет?

— У меня была чётко назначенная встреча, но я полагаю, он испугался. Конечно, это не из-за меня.

Была пауза. Ланни ждал, чувствуя, что что-то еще впереди. «Садись», — сказал заместитель фюрера, и подошел к стулу. «Старик», — начал он тихим голосом, — «мне очень нужна твоя помощь, и я посвящу тебя в свои секреты, если ты мне позволишь».

— Конечно, Руди. Я сделаю все, что смогу.

— Я рассчитываю на нашу долгую дружбу. Это сверхсекретно, и не известно, насколько это важно.

— У тебя есть мое торжественное слово.

— Знаешь ли ты, что такое The Link?

— У меня смутное представление об этом.

— Секрет хорошо сохранился. Это группа англичан, которые работают на дружбу с нами. Вероятно, ты знаешь некоторых из них. Герцог Гамильтон один из самых активных. Я переписывался с ним больше года.

— Это действительно важно. Эта встреча с Бобром — результат этой переписки?

— Частично. Хотел бы я рассказать тебе все. Ты знаешь Киркпатрика, который раньше возглавлял британское посольство в Берлине?

— Я встречался с ним один или два раза на приёмах. Я не могу сказать, что я действительно его знаю.

— Он тот, кто устроил эту встречу. Его письма были настолько обнадеживающими, что я действительно думал, что всё устроено. Можешь встретить его в Лондоне для меня и выяснить, что, чёрт возьми, пошло не так?

— Конечно, Руди. Но как я могу связаться с тобой?

— У меня есть человек в Лондоне, он придёт и скажет: 'Я от Курвеналя', и ты можешь передать ему любую информацию, которую получишь.

— Ты заставляешь меня здорово рисковать, но вопрос настолько важен, что я не возражаю. Разве это не сэкономит время, если я увижу Бобра и узнаю, что произошло? Я встречался с ним несколько раз на Ривьере, и я уверен, что он запомнил меня.

— Спасибо тебе, Ланни, черт возьми, я в раздражении. Ты знаешь, как это происходит, когда ты ждешь и ждешь чего-то. Фюрер был уверен, что у меня ничего не выйдет.

«Это хуже некуда», — сочувственно согласился Ланни.

— Он не доверяет англичанам, он не доверяет никакому иностранцу, кроме тебя, Ланни. Это была очевидная любезность. Чувства Ланни не пострадали, потому что он даже не считал, что фюрер доверял ему, за исключением случаев, когда это было необходимо, чтобы получить то, что хотел фюрер.

Сейчас его заместитель находится в таком же положении. Он безумно хотел чего-то, настолько, что встал и стал бегать по комнате, как дикий зверь в клетке. Если бы Ланни был менее осторожным секретным агентом, то он, возможно, предположил, что Руди скажет ему, что он хотел сказать британскому владельцу газеты. Но Ланни был уверен, что если он подождёт, Руди всё расскажет ему. И лучше никогда не проявлять любопытства.

«Черт его возьми!» — наконец, вырвалось у нациста. — «Эти ребята говорят, что хотят примирения, а сами топчутся на месте, и от них нельзя получить ничего определенного. Чего они действительно хотят? К чему они готовы?»

— Они играют в довольно опасную игру, Руди. Если Черчилль узнает, что они делают, он отрубит им головы, я имею в виду их политические головы, и он даже может посадить их за решётку.

— Ну, как они могут рассчитывать, что мы сможем иметь дело с ними, если они так рискуют?

— Возможно, они хотят узнать ваши условия.

— Но, черт возьми, но мы держим все карты!

— Я это знаю, и они, несомненно, тоже это знают, но они не хотят этого признавать.

— Единственная разумная вещь для двух людей, у которых есть разногласия, — это сесть и поговорить, как человек с человеком.

— Да, действительно, и я очень хочу добиться такого события. Я был бы гордым искусствоведом.

— Ланни, я должен посвятить тебя в ещё больший секрет. Фюрер разрешил мне сказать, что он согласится полностью уйти из Западной Европы. Это означает Норвегию, Бельгию, Голландию, Данию и Францию. Исключая Эльзас-Лотарингию, конечно.

— Это, безусловно, щедрое предложение. Я не вижу, что британцы могут ожидать большего.

— Это должно было стать кульминацией переговоров и решить этот вопрос,

— Значит, ты не хочешь, чтобы я намекнул об этом Бобру?

— Я не уверен в этом. Как ты думаешь?

— Не дай бог, чтобы я должен был заниматься государственными делами, Руди. Если бы я ошибся, фюрер никогда не простил бы меня, и ты тоже. Решения подобного рода для государственных деятелей.

— Хорошо, скажи ему, что это наше предложение. Черт его в душу! Я не могу забыть то, что он писал о нас в своих грязных газетах.

— Они не воспринимают подобные вещи слишком серьезно в плуто-демократическом мире, Руди. Газеты печатаются за деньги, а то, что находится в них, — это то, что они думают, что хочет толпа.

Этот человек не пытался зарабатывать деньги, но стремился устроить мир по образу своего фюрера. Сейчас он хотел услышать обо всех людях, которых встретил Ланни в Мадриде, и о том, что они ему сказали. Ланни сообщил, что сказал генерал Агилар о состоянии испанского продовольствия и транспорта, и что дочь генерала рассказала о состоянии испанской души. У Гесса, похоже, накануне была секретная встреча с Франко, и Франко сказал то же самое, только больше. — «Он настаивает на том, что Испания не может сама взять Гибралтар».

Ланни улыбнулся: «Я догадываюсь, что он хочет, чтобы пришли вы и сделали это!»

— Я бы так точно этого не говорил, он знает, что у нас есть сила и моральное право. Учитывая то, что мы сделали для него, и то, что он нам должен.

— По-моему у вас не будет больших проблем со Скалой. Методы ведения войны изменились. У них почти нет места для авиации, а то, что у них осталось, вы можете выбить за одну ночь. Когда вы получите Скалу, средиземноморье будет вашим море, то есть, если вы не решили поделиться им с дуче.

Заместитель скорчил рожу. — «Оставь его! Итальянцы — это обуза, за исключением вооружений, которые они производят. Но мы должны устоять перед искушением разбросать наши силы по слишком многим театрам военных действий. Посмотри, что сделали англичане в Греции. Совершили самую страшную военную ошибку, за которую они сейчас расплачиваются. Послать два целых дивизии, чтобы спасти эту несчастную маленькую страну. Совершенно бесполезное усилие! В результате они ослабили свои силы в Ливии, и мы гоним их и, вероятно, не остановимся до тех пор, пока не возьмём Суэц. Если мы это сделаем, Средиземное море будет нашим, для чего оно будет англичанам, если они оттуда не смогут добраться до Индии?»

Все это была высокая стратегия, и Ланни выразил свое восхищение этим, и свою готовность принять решения фюрера. Он пел дифирамбы этому чудесному человеку. Верный способ согреть сердце заместителя человека, а также самого человека. Руди сказал: «Какая разница между военачальником, умеющим предвидеть далекое будущее, тем, кто видит только у себя под носом! Я спорил с Франко в течение часа: 'Вы думаете о безопасности Испании и о себе, но где будет Испания, и где будете вы, если британцы выиграют эту войну?' Франко лукаво улыбнулся и ответил: 'Но они не собираются побеждать, герр Гесс, вы не можете позволить им этого'. Ты видишь, он хочет, чтобы мы выиграли его войну за него. А он торгует с обеими сторонами и заботится о своих продовольственных поставках и транспортировке.

— Он не перестает думать, каково будет ваше отношение к нему, когда закончится война.

«Ну, он и сейчас об этом думает, можно поспорить!» — воскликнул заместитель. — «Я прямо сказал ему, что мы должны были знать, кто был нашими друзьями, а кто был неблагодарными европейцами».

— И он принял это?

— Принял ли он это? Что еще он мог сделать? Я задал ему самую большую головомойку в его жизни. Жалкий, угодничающий маленький ренегат.

— Ну, это хорошо услышать, но он не собирается брать Гибралтар?

— Пока мы не сможем собрать войска, чтобы сделать эту работу, и разрешить ему снискать славу, как в прошлый раз.

Ещё на два дня заместитель оставался в Мадриде, ожидая своего Бобра, который не проявил ни малейшего рвения, которое приписывалось этому существу. Каждый день Руди посылал за своим другом и советником Ланни Бэддом, и каждый день своего нетерпения он раскрывал еще несколько своих секретов. У него возникла необыкновенная идея отправить письмо авиапочтой губернатору Гибралтара. Он почему-то считал, что этот лорд Горт был членом The Link, и Руди предложил вылететь в Гибралтар на встречу. Он был поражен полученным им ответом, что он может свободно прилететь в Гибралтар, но если он приземлится там, то его светлость заставит его расстрелять.

Поэтому начальнику национал-социалистической немецкой рабочей партии ничего не оставалось делать, кроме как возвращаться в Берлин. Его лихорадило от досады. И после того, как Ланни попрощался с ним однажды вечером, он вызвал его снова утром и снова изливал душу. Это было самым большим разочарованием в его жизни, и он не был человеком, который мог признать неудачу. Он был человеком, шедшим через неудачи к успеху. Вечером он умолял Ланни поработать в Лондоне и добиться результатов. Американский искусствовед должен был положить конец войне между Великобританией и Германией там, где все интриги полдюжины секретных служб нацистов провалились! Но теперь утром у Гесса появилась еще одна и даже более причудливая идея. Одна из тех, о которой он говорил, которая долгое время преследовала его мысли, и которая была самым хранимом секретом.

— Вопросы высокой политики просто не могут обсуждаться на большом расстоянии, Ланни, они требуют личных контактов и также обсуждения. Но Черчилль никого не отправит и к никому не приедет. Так что у меня идея лететь в Англию.

— Ты думаешь, что Черчилль примет тебя?

— Я хочу прибыть без предупреждения, просто лететь в безоружном самолете и приземлиться в каком-то тщательно подобранном месте.

— Но, Боже, Руди, тебя подстрелят!

— Я бы рискнул. Знаешь, я довольно хороший пилот.

— Но сможешь ли ты найти место для посадки без зенитных пулемётов?

— Если произойдёт худшее, я выпрыгну с парашютом.

— Но тогда они расстреляют тебя как шпиона!

— Я надену форму, поэтому они не смогут этого сделать.

— Но в лучшем случае ты стал бы военнопленным.

— Я сомневаюсь. Они дадут мне дипломатический статус, когда поймут, зачем я прибыл. Конечно, человеку разрешено просить мира!

Ланни некоторое время колебался. Он знал, что это был один из критических моментов в его работе. «Что ты скажешь?» — спросил номер три, и Ланни ответил: «Ты на меня накладываешь ужасную ответственность, Руди. Если я ошибусь, ты никогда не простишь меня, пока живешь, и фюрер тоже».

— Я не скажу ему, что я говорил с тобой об этом. На самом деле я могу ничего не говорить ему об этом. Он предоставил мне свободу делать все, что считаю нужным, чтобы вывести Англию из войны, и он предпочел избежать ответственности за знание.

— Ну, ты не можешь ожидать, что я почувствую себя иначе, чем фюрер, Руди. Как я могу знать, что сделают англичане? Если бы ты преуспеешь, конечно, это было бы одним из величайших успехов в истории.

— Вот так я вижу это. У меня есть основания полагать, что британский народ не любит эту войну так же, как и мы. Мои действия потрясут их и скажут им, что немцы хотят мира, и покажут, кто это блокирует.

— Это, несомненно, правда. Но, боже мой, я не могу сказать тебе, иди!

— Я не прошу об этом. Все, что я хочу, это твоего откровенного мнения. Что сделал бы Уикторп, если бы я приземлился в его замке?

— Я не могу представить. Он был бы ошеломлен и, вероятно, не знал бы, что делать.

— Разве он не пригласил бы своих друзей встретиться со мной и обговорить все?

— Возможно, он захочет попробовать. Но, в первую очередь, Руди, там нет аэродрома, и замок настолько близок к Лондону, густонаселённый район. Там не так, как в Германии, мало полей, а если они и есть, то возможно, изрезаны канавами, чтобы не допустить посадки самолетов.

— Я мог бы принять решение о каком-то отдаленном месте. У Гамильтона есть поместье в Шотландии. Я мог бы так же летать туда через Норвегию.

— У Седди есть охотничий домик в Шотландии, но никто не охотится весной.

— Шотландское нагорье, наверное, стоит посетить в такое время года. Не мог ли бы Седди и его жена отправиться в путешествие только ради удовольствия? Не мог бы ты придумать какой-нибудь предлог, чтобы они туда поехали. Скажем, ради удовольствия твоей маленькой дочери?

— Я не знаю, они оба очень заняты по-своему, пытаясь положить конец этой войне, конечно, я мог бы предложить это.

— Если бы ты мог это устроить, то я мог бы найти этот охотничий домик. Тебе не пришлось бы беспокоиться о деталях. Мои агенты всё сделают, и у меня была бы хорошая карта. Это вообще не будет проблемой. Меня можно было спрятать в каком-то отдаленном месте, и несколько доверенных людей могли приходить ко мне, один или два человека за раз, чтобы не привлекать внимание.

— Ты очень рискуешь, Руди.

— Herrgott, разве это что-то значит? Я солдат, служащий своему делу. Если я умру, то есть подготовленные люди, которые могут занять мое место в качестве главы партии. Фюрер будет грустить по мне, но он будет знать, что я сделал все возможное.

Это оказалось долгим визитом. Заместитель был смертельно серьезен, и он морочил голову своего друга, задавая вопросы. Он назвал людей, которых знал Ланни, и других, о которых только догадывался, что они могут быть членами этой таинственной организации. The Link. Очевидно, коллаборационистское движение было намного сильнее, чем он предполагал. Невилл Чемберлен был еще жив, и его дух был еще живее! Последними словами агента президента были: «Это будет колоссальная сенсация, Руди, это потрясет мир. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь, но не на одно мгновение не забывай: я тебе этого не советовал, и я не беру на себя никакой ответственности».

«На этом auf Wiedersehen!» — сказал Рудольф Гесс, и добавил стихами:

«Пойдёшь ты горами, а я по долинам

и в Шотландию Я раньше приду» [55]

В Мадриде было много людей, которые ждали мест в самолёте на Лиссабон. Но Ланни Бэдду не пришлось ждать, он просто сказал об этом Гессу, который приказал одному из своих агентов всё устроить. Прибыв в столицу Португалии, Ланни связался с лондонским адвокатом своего отца, а затем представился в Банк Святого Духа и предпринял шаги, чтобы получить деньги от своих лондонских банкиров. Туристы иногда были удивлены, узнав, что Святой Дух занялся банковским бизнесом в Лиссабоне. Также, когда они отправились на прогулку по самому впечатляющему бульвару города, они задавались вопросом, почему его назвали Авенидой да Либердаде. В городе и стране, управляемыми безжалостным диктатором.

Земля Португалии контролировалась нацистскими армиями и ее гавани британским флотом. Поэтому правительство было осмотрительно и методично нейтральным, и этот нейтралитет обе воюющие стороны нашли удобным. Пассажирские и грузовые самолеты пролетели со всех точек света, и военные лётчики из Великобритании и Германии выпивали в одних и тех же барах, глядя друг на друга, но не разговаривая. В городе кишели шпионы всякого рода. Эфир или всё, что могло передавать закодированные сообщения, не знали отдыха днем или ночью. В бедной сельской местности люди трудились за пятьдесят центов в день, но в лиссабонских кафе, борделях и казино деньги текли, как вода в реке Тахо, которую англичане называют Тагу.

Fleuve du Tage было названием оперной мелодии, которую Ланни в возрасте пяти или шести лет выстукивал пальцем на фортепиано. Он когда-то в глубине этой страны в горах помогал Альфи Помрой-Нилсону перейти через эту реку при побеге из Испании. Там река была чистой, но в этом оживленном устье, где собирались корабли со всего мира, она стала медленной и мутной. Время от времени можно было слышать стрельбу в море. Это означало, что какой-то корабль попал в беду. Но в Лиссабоне никто не беспокоился об этом. Насколько турист мог видеть, никто в Лиссабоне ни о чем не беспокоился, и никто не очень радовался. Главное занятие всех, казалось, сидеть в кафе и скучать.

Если мужчина знал свою цену, он потягивал сверхслабый кофе. Если нет, их было большинство, то они пялились на иностранных женщин. В основном на ноги, которые в католической столице были новостью. Там женщины носили юбки до лодыжек. Эта португальская привычка пялиться использовалась нацистами для своей пропаганды. Газеты жестко контролировались, и в них ложь была одинаковой, поэтому немцы арендовали витрины магазинов и экспонировали чудеса своего Нового Порядка. Они быстро поняли, что лиссабонцев не интересует статистика увеличения добычи угля в Германии, но они часами смотрят на фотографии крепких белокурых арийских дев в очень смелых или несуществующих купальных костюмах. Heil Hitler!

Это было самое приятное время года, и Ланни, ожидая своего билета на самолет, счел приятным выехать в Эшторил, где были шикарные купальные пляжи и излюбленное место поклонников азартных игр, как и на Лазурном берегу. Он знал так много людей в Европе, что на каждой эспланаде встречал одного или несколько. Единственная проблема заключалась в том, что многие из них были беженцами, желавшими покинуть этот край нацистского континента. Многие из них были без средств, и он, возможно, был бы рад помочь одному или двум из них, если бы это можно было сделать тайно. Как бы то ни было, он вряд ли осмелился видеться с ними.

Вместо этого он забавлялся, разрешив японскому шпиону завести с ним знакомство. Эти мелкие господа лезли повсюду, безупречно одетые во фланель или белую вечернюю одежду, когда этого требовал случай. Они низко кланялись и показывали ряды желтоватых зубов. Вежливый искусствовед принял приглашение сыграть вчетвером в гольф. Когда он обнаружил, что он избивает их, он стал играть хуже, поняв, что они не умеют с достоинством проигрывать. Он выдал им информацию, но в основном она касалась современной живописи, а то, что он рассказал о своих делах, не отвечало действительности. Потом он лежал на песке и смотрел на португальские рыболовецкие судёнышки с удивительными носами, унаследованными от египтян и финикийцев. Или читал газеты из Нью-Йорка и Лондона, которые доставлялись по воздуху и продавались по высокой цене. Когда настал час его отъезда, и британская летающая лодка подняла его в воздух, он решил, что сверху столица из белого камня и лепнины выглядела гораздо привлекательней.

В Лондоне первая обязанность агента президента заключалась в том, чтобы запереться в своём гостиничном номере и отпечатать всё, что он узнал в Мадриде и Лиссабоне. Обещания секретности Рудольфу Гессу он давал, скрестив пальцы. Ланни сообщил Ф.Д.Р. все о The Link и англичанах, которые, как ему стало известно, входили в него. А также о безумном плане заместителя фюрера вылететь в Англию. Но Ланни считал, что, когда заместитель вернется в Берлин, он найдет более практичные способы служить своему фюреру. Важным в его сообщении было окончательное подтверждение предстоящего вторжения в Советский Союз. И что Франко определенно решил ждать и позволить Гитлеру за него взять Гибралтар. Жалкое состояние Испании, несомненно, было уже известно президенту. Но ему было бы интересно узнать, что большой процент импорта в страну затем передается прямо в Германию.

Убедившись, что это письмо доставлено в американское посольство, Ланни почувствовал себя свободным. Как обычно, первое, что он сделал, дозвонился до Плёса. — «Привет, это Бьенвеню. Ты можешь приехать в город?» Рику понадобилось всего два-три часа, чтобы добраться туда, а потом какое время у них было! Ланни ничего не скрывал от этого друга на всю жизнь, кроме имени своего шефа в Америке. В малоизвестном отеле, который они выбрали для своего свидания, не было опасности диктофонов или шпионов, и Ланни рассказал всё о Гитлере и Гессе. «Ты понимаешь», — сказал он, — «этот проект полёта сюда абсолютно секретен, и ты не должен обмолвиться об этом даже намеком».

«Righto!» — ответил Рик. — «Если этот человек не сошел с ума, тогда сошел я».

— Если он будет невооруженным, то он никому не повредит, поэтому нам не нужно беспокоиться. У него, похоже, много поддержки, и это серьезно. Для меня этот бизнес The Link глядится очень неприглядно.

— Мне в это трудно поверить, Ланни. Айвон Августин Киркпатрик — карьерный дипломат, патер знает его, и если он стал предателем, то в это мне трудно поверить. Что касается Бобра, то его газеты кричат о более тяжелой войне. И вряд ли это похоже на секретные поездки, чтобы договориться о капитуляции.

— Это не совсем капитуляция, Рик, но в конечном итоге это к ней приведёт. Может, великий газетный магнат передумал, но не стал рассказывать об этом своим сотрудникам?

— Только дьявол может угадать, что происходит в голове газетного лорда. Но мне кажется, что кто-то на нашей стороне играет с Гессом, кто-то, кроме тебя. Ты не подумал об этом?

— Я начал думать об этом с первого момента, когда узнал об этом Link. Кто-то, возможно, устроил это, и отправил Гессу множество писем от имени разных англичан.

— Это было бы довольно грубо для англичан, но я полагаю, что в войне против таких подлецов это было бы честно.

— Кто мог это мог сделать по-твоему?

— Наверное, это Би-4, это наше последнее слово секретной службы, мы не должны даже произносить таких букв. Они попытаются заманить сюда какого-нибудь главного нацистского агента, а затем проследить его и посмотреть, кого он посетит. Или, может быть, они просто хотят отомстить за инцидент в Венло. Ты помнишь, в начале войны нацисты совершили набег на голландскую границу и похитили двух наших важных агентов.

— Это становится довольно жарким делом, Рик. Шпионы и предатели, и заговоры внутри заговоров.

«Будь осторожен, чтобы тебя не похитили», — заметил сын баронета, и это казалось приглашением Ланни рассказать историю своего странного приключения в предместье Тулона. «Боже мой!» — воскликнул Рик. — «Какой жизнью ты живешь! И как ты это выносишь!»

Ланни спросил: «Как Альфи?» и ответ был следующим: «Его сбили, но он легко отделался, лежит в госпитале с поломанными ребрами и плечом, и боится, что его отлучат от полётов и пошлют обучать новичков».

«Он выполнил свою долю», — комментировал Ланни. — «Передавай ему от меня привет. Знаешь, конечно, что я не могу прийти к нему».

«Конечно», — сказал отец. — «Он этого не ждёт».

Ланни ушел и обдумал всё снова. Ему пришла в голову идея. И на следующее утро он посетил современное здание, известное как «Дом черного стекла», офис газет Daily Express и Evening Standard Он попросил секретаря лорда Бивербрука и сказал ему: «Я американский искусствовед Ланни Бэдд. Лорд Бивербрук помнит, что встречал меня в замке Уикторп, а также в доме Максин Эллиотт в Каннах вместе с мистером Черчиллем. Я только что вернулся из поездки в Берлин и подумал, что ему может быть интересно услышать о том, что я там увидел. Объясните ему, что это строго личное и сокровенное и не для печати».

Секретарь сказал: «Один момент, пожалуйста», а затем сообщил: «Его светлость хочет знать, не пообедаете ли вы с ним в клубе Карлтон в час дня».

Ланни понял, что появление вместе с этим благородным джентльменом не может причинить ему никакого вреда, потому что Гитлер и Гесс полагали, что он на их стороне, и Гесс просил его сообщить о нём. «Бобёр», как его называли британские массы с какой-то ласковой ненавистью, был маленьким живым человеком с лицом гнома. Его звали Макс Эйткен, он был предпринимателем в Канаде и приехал в Лондон с миллионом фунтов. Он со всем пылом посвятил себя вульгаризации английской журналистики. Он был одним из вкладов Америки в «задор» метрополии. Уинстон Черчилль был другим вкладом, или, точнее, половиной другого. Бобёр наполнил свои газеты сплетнями, «пикантностью» и реакционными взглядами. Разве такой человек был не нужен во времена наступления британской коммерциализации? В старые дни Невилла Чемберлена Его светлость был довольно близок к фашизму, но вскоре понял, что это не будет выгодным делом. Он ненавидел красных гораздо больше, чем ненавидел нацистов, и снова и снова возвращался к приманке на крючке Гитлера.

Агрессивное эго, ему обычно было трудно получить информацию издалека. Но он действительно хотел знать, как обстоят дела в Гитлерлэнде, а также в тюрьме Франко, поэтому он засыпал гостя вопросами. Ему было трудно поверить, что человек может заниматься покупкой старых мастеров в разгар континентальной войны. Ланни сказал с усмешкой: «Если вы посетите меня в отеле Дорчестер, я покажу вам пару работ старых мастеров». Американец ничего не рассказал о проекте Рудольфа Гесса полета в Шотландию, но он рассказал в общих чертах, что и Гитлер, и его заместитель стремятся к взаимопониманию с Великобританией, как предварительному акту к вторжению в Россию.

«Они все равно должны туда вторгнуться, не так ли?» — спросил издатель, его проницательные глаза мерцали.

— Конечно, но если им придется одновременно сражаться с Британией, они могут не победить. Они полагают, что вам не хотелось бы, чтобы победили красные. Это была проблема, которая беспокоила всех членов правящих классов, всех привилегированных людей в мире. Владелец Standard и Express сидел с насупленными бровями.

«Скажите», — спросил агент президента — «Вы когда-нибудь проявляли интерес к The Link?»

«The Link?» — повторил другой. — «Что это такое?» Его тон казался естественным.

— Я мало знаю об этом, но мне сказали, что это группа людей, которые пытаются разрешить эту проблему и выработать какую-то основу для взаимопонимания между двумя странами.

«Я не одобряю такие попытки», — заявил его светлость. — «Эти нацисты ублюдки, которым никто не может доверять. Наш народ считает, что их нужно убрать. Чтобы ни у кого и никогда не возникало желание бомбить эти острова».

Вот так оно было. Ланни некоторое время говорил о состоянии немецких финансов и продовольственного снабжения. Он обрисовал Париж под оккупацией и разговоры друзей Шнейдера. А затем и Испанию. Он упомянул, что Франко увильнул от нацистского требования относительно Гибралтара, и это Бобёр принял с удовлетворением. В разговоре Ланни небрежно заметил: «Я ожидал встретить вас в Мадриде».

«Почему вы это ожидали?» — спросил другой.

— Говорили, что вы приедете. Кто-то сказал мне, что это было в газетах.

— В военное время ходит много глупых слухов. У меня нет никаких причин для поездки в Испанию.

«Возможно», — заметил П.А. с улыбкой, — «нацисты пытались завладеть вами и поговорить о мире».

«Ну, уж этого никогда!» — сказал его светлость, используя язык, который разрушил бы его газеты.

Когда они расстались, Ланни сказал: «Все это строго не для записи. Вы можете использовать факты для фона, но я не хочу, чтобы у меня брали интервью или даже упоминали».

«Конечно, конечно», — сказал Бобёр с досадой, потому что газетный магнат не любил, когда отвергаются его ценные услуги. — «То, что вы сказали мне, проливает свет, мистер Бэдд, я почту за благосклонность, если вы будете навещать меня каждый раз, когда вы будете в городе».

Ланни вышел и позвонил Рику. «Ты помнишь человека, который должен был ехать в Мадрид? Я только что разговаривал с ним, и он говорит, что не собирался быть там. Очевидно, что это не то, что должно быть, а что-то еще».

«Я ухватил тебя», — сказал Рик. Как и у многих других англичан, его язык был испорчен контактами с американцами.

Ланни прогуливался по Лондону. Весенний воздух был приятным, и над головой медленно колыхались ветром заградительные аэростаты, походившие на огромные толстые серебряные колбасы. Во всех парках были зенитные орудия. Ланни было любопытно узнать, какие достопримечательности старого города исчезли. Стены, оставшиеся от разбомбленных зданий, были снесены, щебень убран, и вокруг Собора Святого Павла образовались пустые пространства. Он задавался вопросом, что с этими пространствами будут делать, когда закончится война, если она когда-нибудь закончится. Будут ли они вести себя как муравьи и пчелы и восстанавливать все так, как это было всегда? Он задавался вопросом, как финансовый мир мог продолжать свои бесконечно сложные дела, несмотря на такие разрушения. Рик сказал, что они это делают, немного здесь и немного там. Некоторые в убежищах, некоторые в пригородах. Англия будет всегда!

По своему обычаю он позвонил в Уикторп. Можно ли ему посетить замок? Ирма сказала: «Фрэнсис спрашивает о тебе каждый день». Ланни уточнил, каким поездом туда отправиться. Автомобиль встретит его на станции.

Это был конец апреля, самое прекрасное время года. На эту сельскую местность упало не так много бомб, и страхи закончились. Приехав в замок, обнаружишь, что прекрасные зеленые лужайки, которые объедались столькими поколениями овец, были вспаханы и засажены капустой. Все за исключением одного маленького уголка, где Седди играл в шары с викарием и другими друзьями!

Маленькая дочь Ланни вошла в вагон, чтобы встретить его, и потом она никогда не отпускала его руку. Каким-то образом она решила, что у неё замечательный отец. Разлука усиливает любовь, и теперь она тащила его повсюду, чтобы показать ему новые растения, которые были посажены, и новые существа, которые родились. Дети-беженцы из Лондона были в школе. Их отмыли, напитали витаминами и научили надлежащим манерам. Беспрерывное давление с обеих сторон разрушило барьеры, и Фрэнсис было разрешено принимать участие в их играх время от времени и даже позволить некоторым из них кататься на пони. Она только что отпраздновала свой одиннадцатый день рождения большой вечеринкой, и дети-беженцы, как и деревенские дети, были приглашены. Все были с ней добры, и это было «захватывающе». Ланни было запрещено преподавать ей демократию, но если это сделала бы война, он мог только одобрить.

Прошло восемь месяцев с тех пор, как он видел ее в последний раз. Ему в Америку от нее приходили небольшие записки, тщательно написанные. Он подозревал, что они были отредактированы и переписаны. Также рисунки и небольшие акварельные картины, представленные ему на экспертизу. Теперь их стало больше, и он дал ей рекомендации. Он наблюдал за ее мыслями и вопросами, которые она задавала. Она стала познавать большой мир. Война заставила всех и каждого интересоваться географией и историей. Для Фрэнсис это было захватывающе и восхитительно. Никакого чувства боли или страха. Он удивлялся, как обновляется жизнь. С рвением, любопытством и доверием к природе, которая было часто так жестока, как и была добра.

Фрэнсис Барнс Бэдд собиралась быть маленькой английской девочкой. И ни кем другим. У нее был акцент и ключевые фразы правящего класса. Также у нее были такие же манеры. Она научилась подавлять свой энтузиазм, носить маску перед миром. Ирма, степенная и спокойная, превратила бы ее в образ матери. Это была привилегия матери. Она скажет: «Тише, дорогая, не так громко». Английские дети становились все более свободными и непринуждёнными в своих манерах, но Ирма этого не одобряла, а Ланни ничего не говорил. Только когда они были одни, он позволял малышке веселиться. Он рассказал ей о танцах Айседоры Дункан, дал ей представление о них, затем играл на пианино и позволил ей пробовать танцевать.

Ланни не преминул отдать должное уважаемому Джеймсу Понсонби Кавендишу Седрику Барнсу, виконту Мастерсону, которому суждено было стать пятнадцатым графом Уикторпом. Ему было два года, и он ковылял как можно дальше, когда оставался без присмотра, и смотрел на незнакомцев большими синими глазами. Кроме того, для большей уверенности, у него был младший брат, достопочтенный Джеральд Седрик Барнс Мастерсон, родившийся в тот день, когда пал Париж. Он просто пытался встать на ноги, и все, что он мог найти на полу, он пытался тайком запихнуть себе в рот. Долг Ирмы перед Британской империей был выполнен, и она была обеспокоена тем, что это не должно было быть сделано напрасно. Другими словами, что красные этого не получат!

Вечером Ланни сидел со своей бывшей женой и ее нынешним мужем. «Хорошие манеры» сделало это возможным. Самое главное в их мире. Они свободно говорили о других личностях, но никогда о себе или о своих собственных проблемах. Когда Ирма поссорилась с Ланни и покинула его, она поговорила с матерью и решила, что не должно быть ни скандала и никаких обвинений. Они были разными людьми и не могли жить вместе, но они были порядочными людьми и могли уважать права друг друга.

Позже, когда граф Уикторп стал ухаживать за ней, практичная Ирма нашла понимание с ним о трудной роли отчима. Маленькая Фрэнсис была бы постоянным фактом в их жизни. Получившая известность в газетах как ребенок стоимостью в двадцать три миллиона долларов, она не могла рассматриваться как обычное человеческое существо. Ланни не мог просто приехать и взять ее в гостиницу, или в Бьенвеню, или в Ньюкасл. У ее матери никогда не было бы покоя из-за опасения похитителей. Нет, он должен был приезжать в замок, чтобы увидеть ребенка. Седди сказал: «Почему бы и нет?» и Ирма заметила: «Деревня назовёт это скандалом». Он ответил: «Деревня принадлежит мне, а не я в деревне». Это был голос его предков, чьи портреты висели в длинной галерее, большинство из которых были с мечами и некоторые одеты в латы.

Дело стало легче благодаря тому, что Ланни и Седди знали друг друга с детства. Они никогда не были близкими, но были болельщиками на гонках, а затем на международных конференциях, где они вместе пили коктейли и обсуждали странные нравы и поведение континентальных дипломатов. Они знали, чего ожидать друг от друга. Что будет сделано, а что нет. Новый брак Ирмы был тем, чего она хотела, и она выбросила воспоминания о старых интимных отношениях из головы. Ни она, ни Седди не знали, что Ланни снова женился, но Ланни знал это, и это помогло ему. Когда он думал о любви, это был героизм и мученичество. Труди-призрак все еще был с ним и контролировал не только его действия, но и его воображение.

Они сидели в библиотеке с закрытыми дверями и говорили о самых важных делах в мире. Восемь месяцев они не обменивались письмами, потому что то, что они хотели сказать, нельзя было доверять глазам цензоров. Так что многое нужно было сказать. Приключения Ланни в Нью-Йорке, Голливуде, Виши, Берлине, Париже, Мадриде, Лиссабоне. Он, казалось, говорил обо всём свободно, но на самом деле он много придерживал. Ничего о заговоре против Рузвельта, потому что это не касалось этой пары. Они могли бы задаться вопросом, каким образом он так много узнал, и мог подозревать, что он преувеличивает.

То же самое о злоключениях в Тулоне. Не трогай проблему, пока проблема не трогает тебя. Эту пару интересовали личности лидеров Виши и перспективы Французского флота, Северной Африки, Сирии. А потом Франко и Гибралтар. Ланни рассказал, что сказал Гитлер о всей важной проблеме взаимопонимания с Британией. Что сказал Гесс и Геринг, и о деятельности Гесса в Мадриде. Там он остановился и стал ждать комментариев своих друзей. Он ничего не рассказал о плане Гесса прилететь в Англию.

«Ситуация здесь крайне удручающая», — заявил граф Уикторп. — «Ты слыхал что-нибудь о моей речи перед лордами в прошлом месяце?»

— Я видел это в одной из статей, но очень кратко.

— Я дам тебе прочитать текст. Я пошел так далеко, насколько осмелился, но боюсь, что ты не сочтёшь, что это достаточно далеко. Настроения в Англии неуклонно ожесточаются из-за бомбардировки районов, где нет военных целей, и где целью может быть только терроризирование населения. Кроме того, торпедирование судов были такими безжалостными и жестокими, особенно зимой. Я боюсь, что мы должны признать, что у Черчилля в руках вся страна.

«Это совсем не то же самое, что выиграть войну», — рискнул Ланни. — «Нет, действительно, и это трагедия. Губительная борьба продолжается, и мы беспомощно должны смотреть на нее».

«Скажи мне», — сказал Ирма, — «ты все еще чувствуешь, что фюреру можно доверять?»

— Я не думаю, что я когда-либо это говорил, Ирма, я думаю, ему можно доверять, если речь идет о его ближайших задачах. Он очень хочет мира, потому что это явно в его интересах. Что будет дальше, зависит от договоренностей, которые вы достигните с ним, и как пойдут дела.

«Эта неопределенность делает нашу позицию невыносимой», — продолжил Седди. — «Я нахожу, что наши друзья и сочувствующие уступают правительству один пункт за другим. Самое главное, что они теряют интерес к делу мира, они просто отступают и занимаются своими личными делами».

«Как и ты», — подумал Ланни, но не сказал этого.

«Для нас невыносим ленд-лиз, который начал Рузвельт», — заявила Ирма, — «Робби думает, что он будет продолжаться?»

— Я не слышал от Робби с тех пор, как начался ленд-лиз. Я отправил ему телеграмму из Лиссабона и, без сомнения, он напишет мне сюда, но вы знаете, как цензура задерживает почту на несколько недель, Робби тоже это знает и никогда в письмах не обсуждает серьёзные дела. Просто 'все хорошо и я занят', или, возможно, у одного из внуков свинка.

Вот так всё было. Очень удручающе, как объявил Седди. На самом деле только одна надежда для члена старой аристократии. (Седди не считал аристократами газетных лордов и пивных баронов, и ему было трудно быть вежливым с лейбористскими пэрами эпохи Рамсея Макдональда.)

«Скажи мне», — сказал он, — «действительно Гитлер пойдёт на Россию?»

— Он практически признал мне это, а также Гесс. Это, кажется, приняли в Париже и Мадриде.

— Да, но должны ли мы принять это? Мне кажется, что если бы он действительно хотел это сделать, он бы признался в чем-то другом.

— До сих пор он так не работал. Он шутил, говоря, что он всегда точно рассказывает, что собирается делать, потому что тогда его враги будут уверены, что это не может быть правдой.

— Я знаю, но в этом чрезвычайно важном вопросе он может решить изменить свои правила.

— Возможно. Мы скоро узнаем, потому что, как только он закончит в Греции, он должен раскрыть свои карты.

— Все наши сообщения показывают, что он собирается на Крит.

— Да, но это работа для десантников, а не для большой армии. Он обязательно будет перемещать свои балканские войска на восток, и, несомненно, ваша разведка сообщит об этом вам в ближайшее время.

«Это слишком хорошо, чтобы случиться», — был комментарий жены. А пессимистический муж признался: «Полагаю, это решение, которое мы должны принять. Пусть эти два диктатора грызут друг друга и дают нам возможность получать товары из Америки!»

Ланни остался на уик-энд в замке и встретился с обычной высокопоставленной компанией. Он расписал им живописные и интересные подробности о жизни среди их врагов. Американцы все еще находились в том счастливом положении, когда они могли отправиться в любую точку мира, если у них были надлежащие полномочия, и никому не показалось странным, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт должен их иметь. Он не сообщил никаких важных фактов и, прежде всего, не намекнул, что Рудольф Гесс планирует визит. Во-первых, Ланни не думал, что он прилетит, и, в любом случае, это заявление вызвало бы сенсацию и почти наверняка попало бы в газеты, а это привело бы к Ланни.

Достаточно сказать, что фюрер отчаянно хотел примирения с Англией и что все трое из нацистской верхушки просили американца говорить это при любом удобном случае. Компания подняла тот же вопрос, что и Седди. Можно ли ему доверять? Ланни уклонился, сказав, что это вопрос для психологов и государственных деятелей, а не для искусствоведа. Он внимательно слушал и отмечал факты, которые можно понять во время разговора. Таким образом, от Джеральда Олбани из министерства иностранных дел он узнал, что русские делают пробные шаги для новых торговых соглашений с Великобританией. Они стали намного «мягче» в своей позиции, а это означало, сказал сын священника, что они поняли, куда дует ветер. Они пытались купить оружие в Америке, а Вашингтон был крайне уклончивым.

Ланни вернулся в город под бомбы и написал отчет о том, что он узнал. Считалось хорошим тоном игнорировать опасность, поэтому он присутствовал на симфоническом концерте, где часть музыки была немецкой. Он вернулся в свой отель и читал вечернюю газету в своей комнате, когда зазвонил телефон. — «Джентльмен хочет видеть вас, сэр, имя, мистер Брэнском». Ланни не знал ни одного такого джентльмена, но в обязанности искусствоведа, а также секретного агента входило видеть всех. Он спустился вниз. Так легче было избавиться от скуки.

Человек в вестибюле был среднего возраста, хорошо одет и говорил должным образом. Но у него был рассеянный взгляд или что-то не в масть. Ланни решил с первого взгляда, что это не тот, с кем бы он хотел искать знакомства. Незнакомец сказал: «Мистер Бэдд, вы знакомы с человеком по имени Курвенал?»

В этом вопросе была инстинктивная осторожность. Ланни сказал: «Я слышал это имя».

— Это случайно была не женщина?

Выдав свою самую любезную улыбку, Ланни ответил: «Почему вы хотите это знать?»

— Меня попросили выяснить, есть ли у вас сообщение для нее.

— Понимаю. И вы можете передать ей сообщение?

— Да.

Агенту президента не нужно было задумываться. Он ожидал такую возможность и придумал сообщение. — «Скажите ей, что я напряжённо работаю и что ситуация благоприятна».

— Это все, мистер Бэдд?

— Она это поймет, и все будет в порядке.

— Спасибо, сэр, и добрый вечер. Мужчина повернулся и быстро вышел из вестибюля. Ланни вернулся в свою комнату, удивляясь, что англичанин делает такую грязную работу. Было легко понять, почему он не остался, чтобы познакомиться, потому что, если бы его поймали, его наверняка расстреляли. «Брэнском», несомненно, вымышленное имя, и он будет осторожен, чтобы не появляться там, где сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт снова мог его увидеть. Разговор о «женщине», несомненно, означал подготовку себе алиби. Он мог бы сказать, что он не знал, что это за сообщение, он был обманут в выполнении поручения для другого человека.

Ланни много думал об этом инциденте. Он знал, что играет в сложную и опасную игру, и он не хотел допустить никакой оплошности. Он напомнил себе, что он не работает на Руди Гесса и не должен ему ни помогать, ни говорить правду. Уикторпам он был чем-то обязан, но это было ничто по сравнению с тем, чем он был обязан делу свободы человечества. Благородная пара начала страховать себя от возможных потерь, но они не делали этого восемь месяцев назад, когда они всячески поощряли Ланни встречаться с Гессом и передавать их слова. Если теперь они изменились, то у Ланни не было никакой возможности дать знать об этом Гессу. Он, конечно, не собирался называть никаких имен или передавать какие-либо личные сообщения незнакомому мистеру Брэнскому, который выглядел, как «досрочно освобождённый».

Чем больше Ланни думал об этом эпизоде, тем более решительно приходил к выводу, что «Курвенал» с этого времени должен оставаться женщиной. Если Би-4 устанавливал ловушку для нациста номер три, то вероятно, что они наблюдали за ним в Мадриде и даже в Берлине. Если это так, то они знали, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт посетил дом Гесса и тайно встречался с ним в мадридском дворце. Они могли бы как-то узнать, что они обменялись паролями. И в этом случае они, несомненно, воспользовались бы этими словами, чтобы узнать, что из себя представляет этот много путешествующий американец.

Ланни уже поймали один раз в ловушку, и он твердо решил не попадать в другую. Чем больше он думал об эпизоде в Тулоне, тем яснее он понимал, что французское подполье имело шпиона в офисе адмирала Дарлана. Подполье получило сообщение о том, что адмирал пил бренди Перно с американским про-нацистом, выдававшим себя за искусствоведа. А адмирал дал этому опасному человеку рекомендательное письмо коменданту порта Тулон. На какое гнездо шершней наступил Ланни, он мог только догадываться. Партизаны, скрывающиеся на холмах и получающие оружие и амуницию, совершая налёты на правительственные грузовики, будут постоянно преследоваться правительственной полицией и войсками. Шпионов и доносчиков будет много, и, несомненно, будут казни во дворе военно-морской тюрьмы и убийства в качестве мести. Это была гражданская война, везде очень жестокая.

Как бы то ни было, Ланни слепо влез в нее, и он, конечно же, не хотел повторять ошибку. Пусть Би-4 и Nummer Drei ведут свою тайную войну и оставят агента президента в покое! Он вернется в замок Уикторп и будет играть на фортепиано для Фрэнсис и научит ее танцевать. Он составит компанию в игре в бридж Фанни Барнс, говорливой матери Ирмы, а также бедному инвалиду бывшему игроку на бирже брату Фанни, которого Ланни научили называть «Дядя Гораций». Время от времени, когда он испытывал волнение, он говорил себе, что все это пустяки, Руди Гесс, хотя и фанатик, но имел здравый смысл и понимал, что эта схема сумасшедшая. Или он расскажет об этом фюреру, а фюрер отправит его на организацию Национал-социалистической партии Югославии или Греции.

Ланни вернулся в замок. Из-за многочисленных постояльцев во время войны ему пришлось довольствоваться свободной спальней двухсотлетнего коттеджа, занятого Фанни и ее братом. Коттедж был «модернизирован» Ирмой вместе со всем остальным в поместье и имел две ванные комнаты, отделанные кафелем, телефон и надлежащее кухонное оборудование. Ланни мог запереться в своей комнате и читать, или выйти и включить радио и выслушать трагические новости из Юго-Восточной Европы. Когда Фрэнсис кончала ежедневные занятия, он играл с ней в крокет или учил ее теннисным ударам. Он мог получить больше времени с ней, согласившись говорить по-французски, потому что тогда это был бы урок. Его радость общения с ней он объяснял, что она была единственной женщиной, которую он знал, которая не хотела выходить за него замуж или заставить его жениться. Даже Ирма сделала пару заходов найти для него подходящую жену!

Когда в разгар войны его беспокоила совесть, он говорил себе, что доложил Ф.Д.Р. все, что знал. Он намного опередил игру, и теперь должен подождать, пока Гитлер сделает следующий шаг. Что касается интриг против Рузвельта, то его шеф сказал, что ему не нужно беспокоиться. Полем Ланни была Европа. И, кроме того, никогда не знаешь, кто появится в замке Уикторп. В выходные здесь было лучше, чем сидеть на заседании британского кабинета. Приходили всевозможные люди и приносили всевозможные новости, и секретный агент любого правительства в мире заплатил бы высокую цену за возможность здесь присутствовать.

Так продолжались до пятницы, 9 мая 1941 года. День, когда газеты были полны сообщениями о дебатах в Палате общин, где «Винни» получил вотум доверия 447 к 3, что казалось пощечиной в лицо замка Уикторп. Ланни читал новости из Нью-Йорка и Вашингтона, как правило, довольно скудные. В газетах цитировали военного министра, который обещал щедрую помощь Британии. Также президент Рузвельт попросил Конгресс выделить средства на строительство пятисот бомбардировщиков. Это займет два года и обойдется в миллиард долларов, оппозиция возражала. Они называли это «совершенно ужасным».

Чтение Ланни было прервано служанкой, приносящей утреннюю почту в коттедж. Для него было только одно письмо, незаметный конверт, адресованный незнакомой рукой. Открыв его, он обнаружил простой лист бумаги с четырьмя рукописными словами, из-за которых его сердце сильный забилось. «Я прибываю, Курвенал». Слова были английскими и почерк тоже. Но записку писал не сам Гесс. А тот, кто был одним из его агентов в Англии. Возможно, «Брэнском». Заместитель фюрера, возможно, приказал ему по радио или с помощью одного из тех методов, которые использовали нацисты, таких как реклама в газетах Швеции, Испании или Португалии, которые регулярно приходили в Великобританию. Реклама выглядела невинно, но она была кодом. Письмо было отправлено по почте в Лондон накануне, но на нём не было даты, и никто не мог догадаться, как долго сообщение шло до Лондона. Ланни мог думать, что Гесс мог лететь уже сегодня вечером!

Он вышел и прошёлся, обдумав всё. Затем он отправился в замок, где обнаружил графа Уикторпа в своем кабинете, занятого с секретарем. Ланни сказал: «Есть кое-то срочное, о чём я должен поговорить с тобой и Ирмой». Седди сказал секретарю попросить жену спуститься вниз. И теперь все трое заперлись в кабинете. Седди в гольфах и мужской спортивной рубашке с короткими рукавами, Ирма в парчовом японском кимоно с волосами, заплетёнными в две длинных темных косы. Она никогда не пришла бы в таком виде, но ее муж скомандовал немедленно.

Ланни не терял слов в предварительных комментариях. — «Я только что получил записку о том, что Рудольф Гесс прибывает в Англию».

«В Англию!» — повторил ошарашенный Седди. — «Зачем?»

— В основном, в надежде увидеться с тобой, он полетит в безоружном самолете и приземлится где-нибудь на твоих охотничьих угодьях в Шотландии. Он хочет, чтобы ты был там и встретил его.

«Боже!» — воскликнул благородный граф.

«Ради мира на земле и доброй воли к людям», — возразил другой. — «Он рассчитывает привлечь тебя в помощь в этом деле».

— Этот человек сумасшедший, Ланни? Или ты?

— Он может быть немного сумасшедшим, так как большинство людей, которые хотят прыгать парашютом в случае необходимости.

— Он рассказывал тебе об этом заранее?

— Он объявил мне это в Мадриде, я сделал все, что мог, чтобы отговорить его. Я сказал ему, что он будет военнопленным.

— Он будет расстрелян!

— Нет, он будет носить форму, и его самолет будет безоружным.

— Почему ты не сказал нам об этом раньше, Ланни?

— Я не воспринимал это всерьез. Мне казалось, что мне удалось отговорить его, и я был совершенно уверен, что фюрер не допустит этого.

— Значит, фюрер знает об этом?

«Как обстоит это дело, я не могу быть уверен. Это все, что у меня есть». — Ланни передал письмо своему другу, а он и Ирма изучили его. — «Курвенал — это кодовое имя, которое взял Руди, для того, чтобы я знал, что если он послал бы какое-либо сообщение, то оно подлинное. Он сказал, что у него есть агенты в Англии». Ланни решил, что не стоит упоминать «Брэнскома».

«Что именно этот человек ожидает от меня?» — спросил Седди.

— Он хочет, чтобы вы с Ирмой взяли меня и Фрэнсис в увеселительную поездку и были в охотничьем домике, чтобы встретиться с ним, когда он придет.

— И для чего?

— Проконсультироваться с ним о том, как принести мир между его страной и вашей.

— Он думает, что у меня есть такая власть?

— Он думает, что ты являешься центром группы людей, которые имеют большое влияние. Понимаешь, Седди, я уже несколько лет кормил его этой идеей, чтобы заставить его говорить. Ты знал об этом и принимал ту информацию, которую я приносил. Конечно, я никогда не предвидел возможности такого развития, как это. Тогда я не мог поверить, и сейчас я не могу в это поверить.

— Это поднимет скандал, если это случится, Ланни. Этого не удержать в секрете, и это очернит нас на всю жизнь.

— Я не понимаю, почему ты ждёшь таких результатов. Ты никогда не встречался с Гессом, не так ли?

— Никогда в жизни.

— И ты не хочешь ехать в Шотландию, я так понимаю?

— Я не хочу!

— Хорошо, тогда сиди тихо, и пусть правительство разбирается с Руди. Может быть, он не упомянет тебя. Если он это сделает, просто скажешь, что ничего не знаешь об этом. Ты с ним не общался и его идеям не сочувствуешь. Это выведет меня из дела так же, как и тебя.

— Предположим, он упомянет тебя?

— Я сомневаюсь, что упомянет, потому что я американец, и не являюсь причиной его приезда в Англию. Если он это сделает, у меня есть своя история. Я искусствовед, и я был в Германии по делам, у меня две картины в хранилище отеля Дорчестер, чтобы доказать это.

— К сожалению, Ирма встречала Гесса, и это будет выглядеть плохо. Ты сможешь отрицать, что ты с ним знакома, Ирма?

«Полагаю, мне придется», — сказала жена. Это был первый раз, когда она открыла рот. — «Это будет сложно, потому что я рассказывала так много друзьям о том, что побывала в Берхтесгадене и встречалась с фюрером. Вероятно, я упомянула, что Гесс был в комнате».

«Я не понимаю, почему ты должна что-то отрицать», — отважился Ланни. — «Это было давно, до войны. Ты была моей женой, а я был там по делам. Я пытался продать фюреру картины Дэтаза, и вскоре после этого я их продал, а также я купил для него пару картин Дефреггера в Вене».

«Полагаю, мы сможем справиться с этим», — сказал обеспокоенный муж. — «Ненавижу разгребать этот старый мусор».

— Я не понимаю, почему это нужно. Просто сидите тихо и отказывайтесь разговаривать с прессой. Поговорите с кое-кем из ваших друзей в правительстве и пусть они официально представят историю, чтобы защитить вас. Они должны быть рады этому, потому что они хотят создать впечатление, что в этой стране есть сильное движение за мир или умиротворение.

«Полагаю, это так», — согласился его светлость, но без большой убежденности.

— Ты можешь попробовать вежливо немного шантажировать их. Покажи им, что они все в одной лодке с тобой и с Ирмой.

А Ирма сказала: «Я надеюсь, что Гесс упадёт в Ла-Манш!»

Для трех человек последовал период ожидания. Ланни старался погрузиться с головой в бестселлер, но безуспешно. Его светлость выходил, чтобы осмотреть свою плантацию. Имение стало таким. И через полчаса он возвращался и находил свою жену у радио. «Еще нет новостей», — говорила она. Они ждали пять или десять минут, а затем Седди делал то же самое снова. Это было похоже на ожидание удара молнии.

Их воображение было занято всеми возможными случаями, которые могут произойти с Вальтером Рихардом Рудольфом Гессом, на суше, в воздухе и в море. Число случаев было неограниченным. В этот момент он может покинуть Германию или попытаться и потерпеть неудачу. Его могли сбить, а он мог плавать в море или прыгнуть с парашютом на землю. Его могли отправить в Югославию или Грецию. Он может быть уже мертв или спокойно завтракать, обедать или ужинать дома. Он может стать центром величайшей сенсации в мире через минуту, или его, возможно, никогда не услышат снова. Короче говоря, нечего было делать, кроме как ждать, пока не ударит молния, и тогда узнаешь, куда она попала, если только не в тебя!

Прошло бы много лет, прежде чем простой человек с улицы узнал всю историю, но Уикторпы были людьми посвящёнными и узнали быстрее. Они сопоставили вместе те отрывочные сведения, появившиеся в течение недели или двух. 9 мая, в день, когда Ланни получил записку с четырьмя словами, нацист номер три отправился в Аугсбург в Южной Баварии, чтобы выступить с обращением перед рабочими на крупном самолетостроительном предприятии Мессершмитта. Он воспользовался случаем, чтобы проверить некоторые улучшения в Me-110. Он совершил одиночный полёт на этом новом истребителе, обозначенном «F», и остался таким довольным, что решил на следующий день попробовать снова. Он провел ночь со своим другом Вилли Мессершмиттом, а на следующий день появился в форме капитана Люфтваффе. Он удостоверился, что в самолёте полный бак бензина, и что вооружение самолета разряжено. Затем он взлетел, и озабоченный Вилли больше не видел ни его, ни самолета.

Авантюрист, должно быть, полетел на север, избегая Ла-Манша, который немецкие пилоты называли Niemandswasser, Ничейной водой. Он пересек Северное море и приблизился к Шотландии с востока. Было ли случайно, что этот час был выбран для одной из самых жестоких бомбардировок Лондона? Были сброшены около пятисот тонн бомб. И в результате подземный операционный командный пункт истребительной авиации Королевских ВВС был полностью загружен работой. Каждые несколько минут шли сообщения о новых волнах бомбардировщиков, и когда изолированная станция на восточном побережье Шотландии объявила о неопознанном самолете, естественно было предположить, что самолёт должен быть британским. Через несколько минут появилось второе сообщение. Одиночный самолет не смог идентифицировать себя, и его скорость показала, что он истребитель.

Это шотландское побережье было далеко, а истребителям туда не добраться, если бы они захотели вернуться. В операционном зале командного пункта истребительной авиации был большой стол, на котором была карта, и когда был обнаружен вражеский самолет, красная булавка с красной стрелкой была воткнута в местоположение самолета. Для британских истребителей, чтобы взлететь в погоню за таким самолетом, был вопросом секунд, но в этом случае истребители получили приказ, который никогда не получали раньше и, возможно, никогда не получат позже на этой войне: «Посадить, но ни при каких обстоятельствах в него не стрелять!» Два Харрикейна вскоре оказались на пути самолета, и в эфире постоянно звучало: «Не стрелять в него! Не стрелять!» Преследующие пилоты вряд ли могли поверить своим ушам.

Незнакомец добрался почти до западного побережья Шотландии. Бензин полностью был израсходован до того, как самолёт достиг своей цели, и пилот выпрыгнул с парашютом. Коснувшись земли, он подвернул себе лодыжку. И к тому моменту, когда ему удалось выбраться из парашютных строп, около него стоял фермер с вилами, желая узнать, был ли он англичанином или врагом. Он ответил, что был «дружественным немцем» и невооруженным, поэтому фермер помог ему добраться до дома. Он назвал себя Альфредом Хорном и сказал, что хочет увидеть герцога Гамильтона, чье большое имение было рядом. Или, если герцога не было в поместье, он хотел увидеть графа Уикторпа, чей охотничий домик располагался где-то в этом районе. На ферму приехали местные ополченцы, и один из них поспешил позвонить в поместье герцога Гамильтона. Этот герцог, так это случилось, был командиром эскадрильи Королевских ВВС, и его не было дома. Вместо него на месте была группа агентов Би-4, знавших о прилёте Гесса и готовых взять его под охрану. Именно они поставили эту ловушку и захлопнули ее. Они захватили самый большой трофей войны!

Первые слова, услышанные в замке Уикторп, были от Джеральда Олбани, друга Седди в министерстве иностранных дел. Было раннее утро, и Джеральд звонил из своей спальни. — «Седди, что это за слухи о тебе и Гессе?»

«Обо мне и Гессе? Что ты имеешь в виду?» — У его светлости было много времени, чтобы отрепетировать свою роль.

— Ты слышал, что Гесс прилетел в Шотландию на самолете?

— Боже мой, парень! Что ты говоришь?

— Он прыгнул с парашютом. Он говорит, что искал тебя в твоём охотничьем домике.

— Джеральд, этот человек, наверное, сошёл с ума, я никогда в своей жизни его не видел.

— Ты ничего не писал ему или не посылал ему никаких сообщений?

— Точно нет.

— Кто-то, вероятно, сказал ему, что ты стремишься к взаимопониманию. Ты уверен, что не имел к этому никакого отношения?

— Ничего, если, конечно, не считать тот факт, что Ланни Бэдд говорил с ним. Но ты не должен этого упоминать.

— Вероятно, кто-то скоро будет спрашивать тебя об этом. Все это кажется очень загадочным, и я подозреваю, что это больше, чем мне сказали. Советую тебе быть предельно осторожным в разговоре об этом.

— Я ничего не могу сказать, кроме того, что я сказал тебе. Красные газеты связывали Уикторп с Кливденом, как предполагаемых умиротворителей, и, возможно, агенты Гесса заглотали это и сообщили ему, что я могу быть подходящим человеком, с которым можно говорить. Но это самая сумасшедшая вещь, о которой я когда-либо слышал в своей жизни.

Так оно и было. Седди и его жена, которые спали не очень много, говорили об этом, а затем позвали Ланни в замок. По радио или в утренних газетах не было ни слова об этом. Очевидно, была задействована служба безопасности, и правительство ждёт, пока они не получат все данные и не подготовят историю, которая им подойдёт. Ланни посоветовали вернуться в свой дом и оставаться там незаметным, что он и сделал.

Утром пришли двое мужчин, которые представились как сотрудники разведки, и они устроили Его светлости почтительный, но тщательный допрос. Когда Седди отрицал, что он когда-либо посылал какие-либо сообщения прямо или косвенно Рудольфу Гессу, он рисковал, потому что Гесс мог бы сказать, что Ланни Бэдд приносил такие сообщения. Однако Седди сказал бы, что Гесс лжет, а Ланни, если его когда-либо посадят на сковородку, скажет, что он просто рассказал Гессу, что он услышал, когда Седди говорил гостям в замке. Да, видно, тот, кто начал лгать, Не обойдется ложью малой! [57]

Это было в субботу утром, и начали приезжать гости. Ланни сказал: «Кто-то наверняка слышал слухи, и они не захотят говорить ни о чем другом. Они знают, что я друг Руди, и сделают меня мишенью для вопросов. Поэтому, возможно, мне лучше вернуться в город».

Ирма сказала: «Мне страшно посылать тебя под бомбы, Ланни. Но в ее тоне не было большой горести, и Ланни знал, что это au revoir».

Он сказал ей: «У меня есть дела в Нью-Йорке. Я останусь в Лондоне достаточно долго, чтобы не было похоже, что я сбежал».

— Делай всё, ради бога, будь осторожен, когда говоришь, Ланни!

«Я хорошо выучил свою роль», — сказал он ей. Он не сказал, каким искусным лжецом он стал, или как он это ненавидел. Какое будет облегчение, когда зверь фашизма и нацизма испустит свое последнее ядовитое дыхание, и агент президента сможет снова стать честным человеком и сказать то, что он на самом деле думает! Если он не забыл, как это делается?

Он собрал свои вещи и отправился в город. Всю оставшуюся субботу он оставался в своем отеле. Он прочитал все воскресные газеты, но там не было даже намёка на таинственного Альфреда Хорна, который приземлился на парашюте в Шотландии. Секретность во время войны была похожа на огромное одеяло, распростёртое над этим державным островом, этим драгоценным камнем в серебряном море. Так было до середины утра воскресенья. Затем зазвонил телефон в комнате. Два джентльмена хотели увидеть мистера Бэдда. Мистер Фордайс и мистер Олдермен. Оператор не сказал «из Би-4», но множество голосов в голове Ланни говорили об этом. Он попросил, чтобы джентльменов провели наверх, потому что, разумеется, разговор должен был быть приватным.

Мистер Фордайс был среднего возраста, несколько полноватый, хорошо образованный и, по-видимому, человек с университетским образованием. Мистер Олдермен был моложе и мрачнее. Он мало говорил, и больше смотрел, и Ланни догадался, что он был силовым членом команды, если случайно подозрительный человек может попытаться сопротивляться или бежать. Но Ланни, старый чаровник, вскоре убедил их, что ему нравится слышать их разговоры. У него было преимущество в том, что он знал больше, чем знали они. Или, во всяком случае, больше, чем знали они, что он знал.

Они сообщили ему, что они были из разведки и показали ему свои значки. Он заверил их, что с радостью познакомиться с ними и ответит на все их вопросы в меру своих способностей. Он понял, сказал он, что его поездка в Германию вызвала подозрение. Да, он был там меньше месяца назад. Он рассказал о своем бизнесе, которым он занимается много лет. У него есть портфолио с перепиской о картинах, которые он купил для клиентов в Штатах. Картины были в хранилище отеля, и он был бы счастлив их показать им. Очень привлекательные и точно не военные трофеи. Эти картины находились в Германии на протяжении века или двух. Да, он встречался с Рейхсканцлером Гитлером. Знает его около пятнадцати лет. Да, он знает Рейхсмаршала Геринга, а также Рейхсминистра Гесса. Он продавал картины для Геринга задолго до войны, и он проводил парапсихологические эксперименты с Гессом.

Опрошенный по другому поводу, искусствовед объяснил, что он мало интересуется войной. Это не поле его деятельности. Но он встречал важных людей по всей Европе. Он оказался сыном Роберта Бэдда, президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и был помощником своего отца почти тридцать лет. Когда началась Первая мировая война, она застала отца в Париже без секретаря, и сын в возрасте четырнадцати лет отвечал на телефонные звонки, расшифровал телеграммы, принимал посетителей и имел доступ ко всем секретам европейского представителя Оружейных заводов Бэдд, — «Вы понимаете, джентльмены, мой отец теперь работает день и ночь, производя истребители для Британии, и строит огромные заводы, где можно изготовить еще больше самолетов. Если вдруг я получил какую-то информацию по этому вопросу в Германии для своего отца, то вы, конечно, не ожидаете, что я буду говорить что-нибудь по этому вопросу».

Эта дуэль остроумия продолжалась пару часов. Би-4 быстро собрали информацию по Ланни Бэдду, или же они некоторое время наблюдали за ним. Они знали о его поездках в Виши, в Париж, Мадрид и Лиссабон. Почему он так долго оставался в каждом месте и кого видел там? У Ланни была своя история, которую он тщательно готовил и много раз репетировал. Но она почему-то не удовлетворила подозрительного мистера Фордайса. — «Кажется, мистер Бэдд, что, когда вы отправляетесь в город, вам больше интереснее посещать политических деятелей, чем художников и коллекционеров произведений искусства».

«Я посещаю обеих», — ответил Ланни. — «Благодаря давнишней личной дружбе моего отца с политическими личностями я могу получать рекомендации и привилегии в путешествиях. Когда я отправился из Виши на Мыс Антиб навестить свою мать, я путешествовал сам по себе, и мне это стоило почти десять тысяч франков. Но во второй раз я зашел к адмиралу Дарлану, которого моя мать и отец знают около двадцати лет, и адмирал посадил меня на правительственный самолет в Марсель».

— И ваши интересы — чисто художественные и социальные? Вы никогда не передавали никаких политических сообщений?

— Это вопрос фразеологии, мистер Фордайс, адмирал Дарлан и маршал Петен рассказывали мне, что они думают. И когда я приезжаю в гости к моей маленькой дочери в замок Уикторп, я вижу, что гости хотят узнать, что эти важные французы сказали мне. Естественно, я не отказываюсь говорить. Я верю в мир и взаимопонимание, и говорю так, куда бы я ни пошел. Если вы думаете, что я платный агент, позвольте мне сообщить вам, что я никогда не получал ни одного фартинга, ни одного су, ни одного пфеннига за то, что вы называете 'политическими сообщениями'.

— Но вы продаете произведения искусства политическим деятелям и получаете от них большие гонорары?

— Я получаю обычную 10-процентную комиссию от продаж, в основном от покупателя, и никогда с обеих сторон. Как правило, мои клиенты — богатые американцы, и они платят комиссию. Когда герр Гитлер попросил меня найти ему пару картин Дефреггера в Вене, он заплатил комиссию. Это было до войны.

— Вы говорили о продаже картин Марселя Дэтаза.

— Марсель был вторым мужем моей матери и умер в битве за Францию двадцать три года назад. Он оставил пару сотен картин, которые являются совместным имуществом моей матери, моей сестры Марселины и меня. Я продавал их по мере возможности.

— У нас есть информация, что Марселина Дэтаз танцует в ночном клубе в Берлине. Неужели это так?

— Она танцевала там. Что она делает в данный момент, я не знаю.

— Вы видели ее, когда вы были в Берлине?

— Мне сказали, что она где-то рядом с восточным фронтом со своим другом капитаном Оскаром фон Герценбергом. Я не доволен этой дружбой и не пытался ее увидеть.

— Но вы видели ее в Париже, где началась эта дружба?

— Оскар является сыном графа фон Герценберга, который был связан с посольством Германии в Париже и которого я знаю в течение некоторого времени.

Да, действительно, они проделали большую работу по этому сыну президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и было очевидно, что они относились к нему с большим подозрением. Ланни спрашивал себя, откуда у них были данные. От Седди и Ирмы? От Гесса? От лорда Бивербрука? От кого-нибудь из многочисленных гостей в Уикторпе в предыдущий уик-энд? Можно предположить, что, по крайней мере, один из них станет информатором, сообщая БИ-4 о действиях клики умиротворителей. Кроме того, многие общественные деятели бежали из Парижа в Англию, и это тоже могло быть использовано для получения информации британскими властями.

До сих пор мистер Фордайс избегал проявлять какой-либо особый интерес к отношениям Ланни с Рудольфом Гессом. Но Ланни мог быть уверен, что это является причиной расследования. Поэтому он рассказал о заинтересованности заместителя фюрера в парапсихологических вопросах и о том, как они вместе были на сеансе у известного профессора Профёника в Берлине и как Ланни привозил польского медиума мадам Зыжински в Берхтесгаден для проведения сеансов. Сеансы произвели большой эффект. В них участвовали многие из умерших нацистов и предшественников нацистов: Бисмарк и Гинденбург. Грегор Штрассер, убитый во время Ночей длинных ножей. Дитрих Эккарт, закадычный друг фюрера, чей бюст установлен в Braune Haus в Мюнхене.

«Итак, основа вашей дружбы с Гессом — это духи, мистер Бэдд?» — Подразумевалась ли в этом вопросе небольшая ирония?

— Я не говорю, что они духи, мистер Фордайс, они называют себя духами, но я всегда стараюсь заявить, что я не знаю, кто они. Они появляются, и они говорят то, что медиум не может, как правило, знать. Для меня это психологическая тайна, и я хочу, чтобы какой-нибудь ученый выяснил, кто они такие, и рассказал бы это мне.

— Вы думаете, что Гесс такой ученый?

— Увы, нет, я боюсь, что он жертва обмана. Мой интерес к нему объясняется тем, что он так горячо желает взаимопонимания с Великобританией. Вы, несомненно, знаете, что он родился в Александрии и получил английское образование.

— Да, у нас есть досье на него.

— Я не знаю, знаете ли вы, что Гесс сказал мне, что фюрер решил напасть на Россию в следующем месяце, и он, то есть Гесс, безумно захотел достигнуть урегулирования с Англией до этого времени. Он зашел так далеко, что сказал, что может прилететь сюда, чтобы связаться с друзьями, которые сочувствуют его идеям.

— Что вы ему сказали по этому поводу?

— Я сказал ему, что это фантастическая идея, и я боялся, что его расстреляют. Он ответил, что прилетит в форме и в безоружном самолёте.

— Вы говорили об этом кому-нибудь в Англии?

— Мне рассказали это с обязательством сохранения в тайне. Я не воспринимал эту идею всерьез. Я имею в виду, я не думал, что он это сделает. Если бы он был безоружным, он не мог причинить никому никакого вреда, кроме самого себя. Интересно, он теперь случайно не прибыл?

— Мне не разрешают отвечать на вопросы, мистер Бэдд, но если вы читаете газеты, вы можете получить ответ на свой вопрос завтра утром.

По завершении этого разговора скептически настроенный мистер Фордайс сообщил американцу, что, к сожалению, ему необходимо будет находиться под тем, что технически было известно как «домашний арест». Им придется попросить его оставаться в этом гостиничном номере, пока власти не рассмотрят доклад мистера Фордайса и решат этот вопрос. Телефон будет удален, и мистер Олдермен или какой-либо другой представитель разведки останутся дежурить за дверью. Ланни дружелюбно улыбнулся и спросил: «А что, если будет воздушная тревога?» Последовал ответ без малейшей улыбки, что мистер Олдермен будет сопровождать вас в убежище. Посетители не разрешены и запрещена входящая и исходящая корреспонденция. Но ему будет разрешено заказывать еду в свою комнату, а также получать газеты.

Ланни не беспокоился о результатах, потому что он догадался, как это будет. Через три или четыре часа вернувшийся добропорядочный агент сообщил ему с искренним сожалением решение властей о том, что они больше не могут позволить ему оставаться в Британии или вернуться сюда до окончания войны, и, возможно, позже. Вежливость требовала, чтобы Ланни показал огорчение, но внутренне он веселился. «Как я могу видеться с моей маленькой дочерью?» — спросил он. И всё, что мог предположить мистер Фордайс, было, что он может забрать свою маленькую дочь в Штаты или видеться с ней в какой-нибудь другой стране, если пожелает. Но ни при каких обстоятельствах он не может вернуться на Британские острова.

«И как мне уехать?» — задала вопрос нежелательная личность.

— Это ваш собственный выбор. Как вы предпочитаете?

— Я предпочитаю лететь.

— Хорошо, это будет устроено.

— Чем скорее, тем лучше, для меня.

— Совершенно верно, мистер Бэдд, какой маршрут вы выбрали?

— Скажем, Ирландия и Бермудские острова?

— К сожалению, у нас нет контроля над Ирландией. Как Исландия и Ньюфаундленд?

«Отлично», — сказал Ланни. — «Я ездил на яхте по этому маршруту двенадцать лет назад». Ланни был безмерно доволен, потому что он собирался уезжать, а это давало ему приоритет № 1. Кое-каких военных или дипломатов выкинут, а он займет их место! И все, не двигая пальцем!

«Вы понимаете», — сказал представитель разведки, — «поездка будет за ваш счет».

— О, конечно. А как я получу деньги из банка, и где я оплачу проезд?

— Вас сопроводят. Самолет, несомненно, уйдет утром, я сообщу вам, как только я всё устрою.

«Большое вам спасибо», — сказал агент президента. — «Позвольте мне добавить, что я ценю любезность, которую вы проявили в этом печальном случае».

— Не стоит благодарности, мистер Бэдд.

Агент поднялся, чтобы уйти, и Ланни не удержался от маленького хулиганства. — «Разрешите мне сделать предложение, мистер Фордайс. Пари».

— Пари, мистер Бэдд?

— Просто небольшое. Если я не буду в Англии в течение трех месяцев с сегодняшнего дня, я отдам вам пятерку, и вы сможете отвезти свою даму пообедать или на шоу. С другой стороны, если я снова вернусь, вам придётся кормить обедом меня.

Фордайс настороженно посмотрел на него. Затем, после паузы: «Полагаю, вы хотите сказать мне, что мы делаем ошибку в этом вопросе».

Ланни ухмыльнулся. — «Это то, о чем я хочу оставить вас поразмышлять. Но как насчет моей ставки?»

— Боюсь, это не совсем то, что вы, американцы, называете 'протоколом', мистер Бэдд, но если вы действительно приедете, я надеюсь, вы не преминете дать мне знать.

Кто когда-либо говорил, что у англичан нет чувства юмора?

В тот день, когда Ланни покинул Англию, в газетах появились потрясающие известия о том, что Рудольф Гесс приземлился на землю Шотландии, но ни слова о том, зачем он прибыл, или о том, что с ним делается. Так что разыгрались самые буйные фантазии. Сбежал ли он от гнева, который, как он увидел, должен обрушиться на него? Поссорился ли он со своим фюрером, и теперь он раскрывает секреты своего фюрера? Разве это не означало подрыва боевого духа нацистов, и не было ли это началом конца? Или его послал фюрер? Или инцидент с вывихнутой лодыжкой раскрыл попытки тех старых сторонников умиротворения Британии договориться с Германией? Было почти столько догадок, сколько людей, которые их высказывали.

И когда самолет Ланни пролетел через весенние туманы на далеком севере и благополучно приземлился на Лонг-Айленде, он купил много газет и обнаружил, что в этой половине мира было всё то же самое. Британским властям было больше нечего сказать. Нацисты официально объявили, что заместитель фюрера долгое время страдал от нервного расстройства и что его несанкционированный полет означал, что он определенно не в себе. Может быть, это правда, или это просто алиби Гитлера? И как это могло повлиять на немецкий народ? Конечно, это должно смутить их и встревожить. Это нанесло большой удар по их делу. Сумасшедший может говорить и может раскрыть секреты. Что самый надежный друг фюрера может рассказать своим похитителям?

Ланни, как всегда, было нужно позвонить в Вашингтон и условиться о приёме. Ожидая, пока его устроят, он мог позвонить отцу и сообщить, что он в безопасности. Робби сказал, что он рад слышать голос Ланни, а затем спросил: «Что, черт возьми, произошло в Шотландии?»

— Там нацисты пытались заключить сделку, а их обманули.

— Мистер Биг знал об этом?

«Возможно, он знал, я не могу сказать. Я всё расскажу тебе, когда тебя увижу». — Это все, по телефону. Когда отец услышал, что Ланни едет в Вашингтон, он сказал: «На обратном пути не забудь сделать остановку и повидать Реверди. Мы вместе ведём большой бизнес, он расскажет тебе об этом». Ланни улыбнулся, зная, какой «большой бизнес» его ждёт в Долине Грин Спринг!

Его свидание с президентом было назначено в обычный час этой ночью, и он едва успел вызвать такси и добраться до аэропорта. Какой-то крупный роскошный бизнесмен был высажен и стоял у самолета, дымился и пыхтел, потому что думал, что его бизнес тоже важен, а какой-то дьявол занял его место, и была ли эта страна свободной, или нет?

Такое было сообщение между Нью-Йорком и Вашингтоном в эти дни необъявленной войны. Двенадцать миллиардов долларов, выделенных Конгрессом, завершили работу, начатую Новым курсом, о переносе столицы Америки с Уолл-стрита в офисы Вашингтонских бюрократов. А потребности в транспортном сообщении между двумя городами переросли все существующие возможности. Во-первых, Ланни не удалось достать такси, а затем он не смог получить комнату в отеле Мэйфлауэр, где он обычно останавливался. После того, как он получил комнату в менее престижном месте, он едва успел умыться, побриться и перекусить, прежде чем пришло время выходить на улицу, где его посадили в машину эти два человека. Когда он заметил Бейкеру: «В Вашингтоне должно быть напряженное время», сердечный ответ был: «Вот именно!»

Итак, Ланни снова вошёл в эту спальню, которая стала для него самым интересным местом в мире. Если бы не фотографии, которые он видел в газетах, он мог бы поверить, что Франклин Рузвельт все время отдыхает в старомодной постели из красного дерева с синим покрывалом. А рядом находится стол для чтения с лампой и стопкой документов. Меньшая стопка лежит на кровати, а у него на коленях часто находятся документы. Ланни мог бы подумать, что «Губернатор» никогда не носил ничего, кроме сине-белой полосатой пижамы с пончо и свитера под горло или синей накидки. Он всегда наклонялся и твердо протягивал правую руку, и на его лице всегда была улыбка, а в устах какое-то шутливое замечание. Он любил своих друзей и любил видеть их, и он никогда не важничал и не выглядел торжественно, если это не было поистине торжественным событием.

На этот раз шутка была о том, что Ланни посещает так много стран. — «Единственный человек в мире, который путешествует больше, чем моя жена!»

Затем шеф сказал: «Давай по делу!» И Ланни застрочил, как одно из тех «чикагских пианино» [60].

Во-первых, о Гессе. Ланни доложил Ф.Д.Р., что должен состояться полет. На самом деле он был единственным. Даже Черчилль не знал об этом. Это было большим успехом агента президента. Та история, которую он рассказывал, отлично ложилась на то, что Ф.Д.Р. уже знал, и великий человек сказал: «Эта ваша работа выше всяких похвал». Когда Ланни рассказал, как его выгнали из Британии, президент заразительно смеялся, откинув голову. Этот смех поддерживал его жизнь все восемь лет политического и военного конфликта. «Ну и ну!» — воскликнул он. — «Я должен рассказать об этом Уинстону!» Затем он добавил серьезно: «Я исправлю это, чтобы вы могли вернуться и поужинать с мистером Фордайсом».

Ланни сказал: «Надеюсь, вы сможете. Англия для меня операционная база. Кроме того, я передаю много информации моему другу Рику, и он разными способами подаёт её в газеты».

— Я разговаривал с Уинстоном совсем недавно, он, знаете ли, сова и бодрствует до рассвета. Вы дали мне большое преимущество перед стариком. Я сказал ему две или три недели назад, что Гесс собирается лететь в Англию, и он ответил, что это сумасшедшее сообщение, и он даже не потрудился проверить его у своих секретных служб. Так что эти новости сбили его с ног.

Ланни заявил: «Полагаю, я прав в своем предположении, что эту операцию Би-4 спланировал с самого начала?»

— Абсолютно правы! Они писали письма Гессу от имени Айвона Киркпатрика, герцога Гамильтона, герцога Бедфорда, лорда Бивербрука и других важных англичан. И Уинстон устроил хорошую головомойку своей разведке, когда он обнаружил, что они делали!

— Надеюсь, не от имени Гесса.

— Нет, но от англичан. Нельзя так использовать их имена.

Ланни знал, что его шеф любит поговорить, поэтому он рискнул: «Скажите мне, что произошло с того времени. Руди заговорил?»

— С ним беседовали несколько человек, которые якобы писали ему. Им всем было приказано сыграть в эту игру. Поэтому Гесс считает, что он находится в разгаре важных дипломатических переговоров. Вот почему этот вопрос сохраняется в секрете. Но об этом нельзя говорить.

«Конечно», — ответил Ланни. — «Для меня плохо, даже знать об этом случае. Или о любом другом, который широко обсуждается. У некоторых репортеров может возникнуть желание отследить меня!»

На данный момент наиболее актуальным вопросом являлся вопрос о России. Ланни сообщил, что все нацисты, с которыми он говорил, считали само собой разумеющимся, что атака начнется примерно через шесть недель. Ф.Д.Р. сказал, что его собственная информация подтвердила это. Немецкие армии были мобилизованы по всей границе между двумя странами. «Я получил ваше сообщение», — сказал он, — «и я передал его Уманскому. Он сделал вид, что не верит в это, и он все еще считает это блефом, но, по моему мнению, у него случается припадок нервной дрожи, когда он остаётся один в посольстве. Расскажите мне, что вы думаете о том, как пойдет эта атака».

— Гитлер абсолютно уверен, что за месяц он может разбить Красную Армию или самое большее за два. Мне говорят, что главное командование разделено. Некоторые говорят об огромных размерах России, о грязи, а затем о снеге. Они помнят Наполеона и их мучат кошмары. Гитлер, конечно, авантюрист, игрок, и он тот, у кого последнее слово.

— Что вы сами думаете?

— Ваша догадка лучше, чем моя, губернатор. Красноармейцы ненавидят нацистов и будут сражаться до последнего, но меня беспокоят их транспортные средства и работа их штабов. У их командиров мало опыта, и вы знаете, они не очень хорошо себя проявили в Финляндии.

— Мне говорили, что они лишились многих своих лучших командиров.

— Трудно понять, чему верить. Если согласиться с тем, что говорят коммунисты, расстрелянные были сочувствующими немцам. И для Сталина они были бы не очень полезны в грядущем кризисе.

— Советы будут держаться, что бы ни случилось?

— Гитлер добился этого своим осуждением большевизма, это вопрос жизни и смерти для каждого красного лидера, они будут обороняться и отступать вплоть до Урала, если это будет необходимо. Они, конечно, не сдадутся.

— Это то, в чём уверяет нас Уманский, вы его знаете?

— Я больше не могу общаться с красными, я нацистский фашист и поверьте мне, Губернатор, я не мог бы выдержать это до конца, если бы не визиты к вам.

— Ну, приходите, когда почувствуете, что что-то не так, и силы на исходе. И, кстати, Ланни, вы не говорили мне, что Джесс Блэклесс — ваш дядя?

— Да, он старший брат моей матери.

— Знаете ли вы, что он в этой стране?

— Я ничего не слышал от него с тех пор, как он исчез из Франции.

— Он был в России. Государственный департамент не хотел позволять ему приезжать сюда, поскольку, похоже, он получил французское гражданство, чтобы быть избранным в Палату депутатов.

— Я знал это.

— Дело было представлено мне, и я сказал: 'Пусть приедет'. Мои решения основывались на вашем докладе, что Гитлер намеревается напасть на них. А это сделает их союзниками леваков, и мы должны будем использовать нашу публику для них.

— Каждый коммунист в мире будет за войну, губернатор. Я могу это говорить за дядю Джесса, я уверен.

— Я слышал, что он в Нью-Йорке, и решил, что надо поговорить с ним. Может вам провести встречу с ним и поговорить наедине. Он, вероятно, расскажет вам больше, чем расскажет незнакомцу.

«Он всегда любит поговорить», — ответил племянник. — «Он редкий старикан, и моё социальное мышление началось с него. Он что-то вроде святого, хотя он не воспримет это как комплимент».

«Мы не должны любить святых, по крайней мере, если мы встречаем их на приёмах в Вашингтоне», — заметил Ф.Д.Р. с усмешкой.

Занятый человек хотел узнать о программе своего агента. Ответ был: «Если у вас нет ничего срочного, я подожду, пока Гитлер не сделает свой следующий шаг. Это сильно изменит ситуацию в мире». Когда Ф.Д.Р. сказал: «Хорошо», Ланни ответил: «Я поговорю с моим красным дядей, и если у него есть что-то интересное, я пришлю вам отчет через Бейкера. Кроме того, я увижу Форреста Квадратта и расскажу ему немного о Гессе, и это произведет на него большое впечатление, и он скажет мне, что задумал. Хотите, чтобы я выяснил что-нибудь о тех негодяях, которые собираются сместить вас?»

«Нет», — был ответ — «Я полагаю, что держу их под наблюдением. По-прежнему Европа ваша область».

— Я пообещал лорду Сан Симеона, что буду информировать его о том, как развивается это маленькое дельце. Я мог бы снова оказаться там и посмотреть, каково его настроение.

«Калифорния — приятное место для посещения», — ответил другой, улыбаясь. — «Но я думаю, что старый аллигатор прошел тот возраст, когда он говорил что-либо откровенно кому-нибудь на земле».

— Он слишком хорошо знает себя, чтобы поверить, что кому-либо на земле можно доверять.

У Ланни были свои планы, и настало время уйти, но у Босса было другое настроение. «Вы приходите только раз в шесть месяцев», — сказал он. — «Оставайтесь и развлекайте меня некоторое время».

«Я вижу, что стопка документов…», — извинился он.

«Как я их ненавижу!» — воскликнул Ф.Д.Р., и чуть толкнул их. — «Бюрократы склоняются перед властью и превосходством! Нужно попробовать чем-то поруководить в больших масштабах, прежде чем действительно узнаешь человеческую природу. Как почти невозможно найти человека, который будет выполнять свою работу, а не следовать за другими людьми, которые пытаются делать свое дело».

— Вы делаете что-то новое, губернатор, и вы выбили людей с их старой колеи. Требуется время, чтобы они могли приноровиться к новой.

— Это так. Но всё, что они могут придумать, это прибежать ко мне, чтобы урегулировать свои споры. Они присылают мне длинные аргументы, чтобы показать, почему они должны иметь контроль над определенным департаментом, а затем кто-то пронюхает это и мчится объяснять, почему он должен это иметь.

— Все восхищаются тем, как вам удается держать хвост пистолетом. Губернатор!

— Это зрители, которые сидят в мягких, плюшевых сиденьях и наслаждаются шоу. Но в раздевалке звезд можно услышать совсем другую историю.

— Шоу должно продолжаться. Губернатор! И для вас нет 'дублёра', как они называют это в Голливуде. Конечно, нет, сейчас в разгар этого кризиса.

— Мои враги обвиняют меня в любви к власти и в желании быть диктатором, увековечить себя и все такое. Знаете ли вы, что я действительно хотел бы делать?

— Полагаю, уйти в Гайд-парк и выращивать елки.

— Это как побочный эффект, реальная вещь — написать историю. Я сказал это Уинстону той ночью, и у него такая же мечта. Также ему нравится строить кирпичные стены!

— И Гитлер! Вы знаете, что Гитлер хочет делать?

— Что?

— Проектировать красивые здания. Единственная проблема в том, что все они большие здания. Настолько большие, что в Германии для них не хватит места для всех.

«Полагаю, это то, что он подразумевает под Lebensraum» [61], — парировал президент.

На следующее утро, как и требовал его долг, Ланни позвонил в Балтимор. Там его уверили, что двери дома Холденхерстов для него всегда открыты. Он сел в поезд, и его встретил разговорчивый шофер, который рассказал ему все новости об этой семье и её соседях. Это было против правил, но сам Ланни вызвал это своим доброжелательным поведением, сев рядом с шофером. Хотя он должен был «заморозить» человека при первом проявлении нахальства. Но в Балтиморе были крупные заводы, в том числе авиастроительные, все работали на военные нужды и требовали всё большего притока рабочей силы. Поэтому даже самые богатые и самые важные люди пытались поддерживать дружеские отношения со своей обслугой. Эти двенадцать миллиардов долларов вносят большие изменения в американское общество. А впереди было еще несколько миллиардов!

Стоял пик сезона в Долине Грин Спринг. Деревья были в своём ярком новом облачении, а холмы зеленели, чтобы соответствовать. Маленький ручей, который проходил через поместье Холденхерст, весело пел, и рыба прыгала в маленьком пруду, где можно поймать её на свой собственный завтрак, если возникнет желание. У особняка из красного кирпича стены казались свежевымытыми, и белые деревянные части строения были недавно покрашены, как будто в честь Ланни.

Конечно, так было в сердце Лизбет. Не краска, а приветливость. Улыбки были радушными, а красивые карие глаза блестели. За два с половиной года, как Ланни её знал, она стала более зрелой. Он должен был признать, что её не с кем было сравнить по любезности. Вся ее манера, казалось, говорила: «Что со мной?» Его манера была бы ужасной, если бы не было ответа: «Ничего, дорогая».

Самое трогательное, что можно себе представить. Она, очевидно, пыталась разобраться в этом вопросе, почему именно ее beau ideal и идеальный кавалер (ideal beau) ведет себя так ненормально. Она пришла к выводу, возможно, не без помощи своего отца, что она легкомысленна и невежественна, тогда как он был серьезным и ученым джентльменом. Он читал книги и думал о проблемах мира. И как она могла заинтересовать его болтовней о тех вечеринках, где она была, и о том, что говорили и делали ее друзья и приятели? Она решила попытаться стать достойной его. Она каждый день слушала радио комментаторов о том, что происходит в мире, и она смотрела на военные карты в газетах, чтобы узнать, где находится Болгария, Абиссиния, Ливия и все другие места со странными названиями. Еще более значимо, она наняла преподавательницу из одной из художественных школ, и они ходили на лекции по искусству и вместе посещали галереи Балтимора. Les Femmes Savantes! [62]

Теперь она хотела не похвастаться этим обучением, а просто подтвердить его реальным авторитетом. Вместо того, чтобы отвезти Ланни в Загородный клуб и показать его своим светским друзьям, она отвезла его в галереи и вызвала тот поток красноречия, который заработал ему в течение примерно восемнадцати лет около полумиллиона долларов. Это лучший способ в мире произвести на него впечатление. Это было похоже на то, чтобы сказать: «Я готова быть тем, какой вы хотите, и если вы женитесь на мне, вас не будут таскать на приёмы с танцами, и у вас будет время, чтобы размышлять и репетировать то, что вы собираетесь сказать мистеру Уинстеду или миссис Форд на следующий день!

Ланни нашел это глубоко трогательным. И, конечно же, это заставило его думать о ней. Почему же она выбрала его из множества обожателей, которые осаждали ее с полудня до полуночи? Должно быть, это был случай той тревожной вещи, называемой любовью с первого взгляда. С того момента, когда она встретила его на завтраке Эмили Чэттерсворт в поместье Семь дубов, она, по-видимому, никогда не колебалась в своей решимости, что он был её мужчиной для нее. Тогда у них была разница в возрасте более, чем в два раза, и, вот настал момент, когда его возраст превышал ее ровно два раза. Его предыдущий брак дискредитировал его и сделал бы ее мачехой, но, по-видимому, она была слишком молода, чтобы осознать опасности таких отношений. Нет, Ирма Барнс в ее глазах была эгоистичной женщиной, которая хотела стать графиней. И это, возможно, не было ошибкой такого доброго общительного и мудрого Ланни Бэдда.

Этот добрый и общительный и мудрый нагляделся в достаточном количестве семейных сцен. И мог себе представить, что произошло в семье Холденхерстов. Усилия родителей, чтобы отговорить ее. И ее встречные доводы. Её защита много путешествующего и широко начитанного человека, который знал всех великих людей на земле. И главное был намного интереснее, чем кто-либо, кто когда-либо жил в этом разросшемся порту в устье Чесапикского залива. Залива, знаменитым устрицами, американской селёдкой и особыми крабами, но не музыкантами, поэтами и художниками, и никогда герцогами и герцогинями! Ланни никогда не видела Лизбет в истерике, но он мог догадаться, какой у нее фонтан слез. А затем, когда она поступит по-своему с двумя несчастными родителями, она вытрет слёзы и предстанет как дебютантка наследница, ожидающая, когда ее избранный Прекрасный Принц выйдет из своей безлошадной колесницы.

Ланни сказал себе, что его затруднительное положение объясняется неудобным занятием политикой и войной, которая велась в мире. Не только войной между Германией и Великобританией и с Соединенными Штатами в качестве придатка Ленд-лиза, но классовой войной, которая разрушала современное общество, и вооруженный конфликт её был лишь в ранней стадией. Ланни посвятил свою веру и свои надежды работникам всемирной Великой армии труда. И где же будет дочь Реверди Джонсона Холденхерста на этом поле битвы? Будет ли она следовать за ним так смиренно и так же охотно, как она приняла его суждения относительно Рембрандта и Тернера, ван Гога и Матисса и остальных? Или она будет в ужасе и возмущена, как была возмущена Ирма? Будет ли она плакать и восклицать: «Ты меня обманул! Ты должен был сказать мне! Это было мое право знать!»

Конечно, это было ее право. Право каждой женщины знать, за кого она выходит замуж, и какова будет ее будущая жизнь. Ланни не мог сказать ей. Но в своём воображении он мог представить несколько сцен, в которых он говорил ей это. В большинстве из них она уверяла его, что она будет следовать за ним во всём. Во всём что, по его мнению, будет правильным, независимо от влияния этого на неё и ее состояние. Но даже это не удовлетворило его. Поскольку прежде, чем он попросил Ирму выйти за него замуж, он рассказал ей, что был социалистом. А она сказала, что это ее не беспокоит. Ирма была в то время почти в возрасте Лизбет, слишком молода, чтобы понять, что значит быть женой состоятельного друга рабочих, «диванного социалиста», как их насмешливо называли.

Это означало наличие непрезентабельных друзей, которые имели право приехать в ваш дом в любое время дня и ночи, иногда убегая от полиции, и неизменно желая денег на «дело». Многие из них были далеки от чистых идеалистов. Напротив, они были ревнивыми и озлобленными личностями, которые кусали руку, питающую их. Для понимания системы, которая породила эти искаженные души, потребовалось много социального понимания. Можно ли представить, что Лизбет Холденхерст обладает таким пониманием?

В одной из этих воображаемых сцен Ланни объяснил ей кое-какие факты. И она сказала ему откровенно, что она не думает, что может выдержать такую жизнь. Она не была обучена этому, и ей не нравились грязные и невоспитанные люди, особенно когда они обещали лишить ее её денег и снизить ее до уровня недостойной заурядности. Но она уважала право Ланни попытаться свести себя до такого уровня, если захочет, и она пообещала держать в секрете тот факт, что он это делает. Он ушел в своем воображении и подумал, не выполнит ли она это обещание. Может ли она не решить, что он предатель своего класса, враг общественной безопасности, который заслуживают разоблачения? Неужели она, по крайней мере, не решит, что это ее право объяснить родителям внезапное изменение ее отношения и надежд? Нет ничего более унизительного для богатой и несколько испорченной дочери привилегированной семьи, чем быть отвергнутой мужчиной. И было ли человеческим воображение, что Лизбет будет скрывать от своих самых близких друзей факт, что именно она отвергла Ланни?

Стандартный принятый способ выпытывать правду из секретных агентов через женщину. И Ланни Бэдд, который гордился тем, что был супер шпионом, таким высокоинтеллектуальным, настолько надменным, собирался попасться на самый дешевый и самый простой вражеский трюк. В десятый или двенадцатый раз он решил, что он играет с огнем на пороховом бочке. Он должен прекратить катать на автомобиле эту дочь Холденхерстов, разглядывать с ней картины, играть с ней в теннис, даже разговаривать с ней. Он должен прекратить проявлять человеческий интерес к ней или доброту к ней! И сразу его воображение перенесло его в эту сцену. В ней он сказал ей, что он больше не может ее видеть. Что он никогда не женится на ней и даже не скажет ей почему. Она заплакала, бросилась ему на шею и сказала, что не может жить без него, что, если он оставит ее, она убьет себя или уйдет в епископальный женский монастырь. В воображении Ланни было много таких сцен, и это становилось довольно опасным. Он был убежден, что в реальности такое может случиться в любой момент. И как, черт возьми, он это перенесёт?

Он долго беседовал с Реверди и рассказал ему об условиях в Европе и в Великобритании. О чем говорили Гитлер, Геринг и Гесс, и то, что Ланни думал о полете Гесса. Но не сказал, что Гесс говорил ему. Гитлер, несомненно, собирался вторгнуться в Россию в следующем месяце, но снова Ланни не сказал, что Гитлер это признал. Агент президента выучил урок в Тулоне и другой от мистера Фордайса. И отныне он не будет говорить так свободно в хорошем обществе, не будет настолько блестящим, таким бросающимся в глаза подпольных партизан и агентов Би-4 и других людей того же сорта!

Для него было безопасно сказать этому капиталисту Балтимора, что это будет долгая война. И не было никакой ошибки в том, чтобы вкладывать деньги в истребители. Будет выстроена огромная военная машина, которую мир когда-либо видел. Америка собиралась стать великим арсеналом демократии, никогда не зная, кто придумал эту фразу! Ланни уже пришел к пониманию своего хозяина и не был обманут его манерой спокойной лени или его мнительными разговорами. Прежде чем Реверди отправился на одну из своих полувоенных морских прогулок, он убедился, где был размещен каждый доллар его денег, и какого выхода от него следует ждать за время его отсутствия. Тихо, тщательно, он изучал рыночные условия и перспективы на мировом рынке, принимал решения и размещал свои инвестиции.

Он разработал железные способы обхода законов о подоходном налоге, разделив свое состояние среди тщательно отобранной группы своих будущих наследников, около сорока человек. Они владели ценными бумагами и получали от них доход, но им не пользовались. Они оставили его Реверди, который реинвестировал этот доход в их пользу после своей смерти. Таким образом, предположительно ушедший в отставку полу-инвалид выполнял две задачи. Он избегал более высоких налоговых ставок, так называемых добавочных налогов. Он считал их прямой конфискацией, дьявольским способом разрушения «системы частного предпринимательства» в Америке. И он сохранил для себя контроль над более ликвидным капиталом, чем любой другой человек, которого он знал, или которого знал Робби Бэдд или Ланни. Как правило, только банки и страховые компании в настоящее время располагали такими большими деньгами.

Эти плавающие на яхте банк и страховая компания вкладывали деньги в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Все лето он изучал отчеты, балансы, контракты, зарплаты, банковские выписки этой компании — все. Чтобы со спокойной душой зимой он мог уйти в море, получая только несколько телеграмм в портах, куда он заходил. Это соглашение устраивало обоих партнёров, поскольку оно уменьшало количество государственных средств, которые должен был принять Робби, и оба они опасались администрации Рузвельта, а если и не больше, чем боялись нацистов. В молодости Ланни шутил о фирме «R и R», состоящей из его отца и Йоханнеса Робина. Теперь фирма под тем же названием снова ожила, только на этот раз это был Робби и Реверди! И всегда эта фирма зарабатывала деньги быстрее, чем любая другая, о которой знал сын.

Ланни извинился, ведь он еще не видел отца, и у него был бизнес с картинами, который должен быть завершен без промедления. Реверди принимал такие извинения, даже если его дочь не делала этого. Не оставаясь снова наедине с Лизбет, искусствовед сел на поезд в Нью-Йорк, а оттуда в Ньюкасл. Он заперся в кабинете своего отца и раскрыл ему все, что знал, и что было бы полезно для этого «торговца смертью». Ланни не собирался рассказывать никому в Америке о своём приключении в Тулоне, ни о своём предварительном знании о полете Гесса, ни о той роли, которую сыграли Би-4. Но он мог сказать, что действительно Гесс прилетел в поисках мира с Британией. И он мог сказать, что вермахт двигается на восток, и зачем. Он мог сказать, что Британия, вне всякого сомнения, будет держаться. Что позиция Черчилля прочная, а умиротворителей загнали в подполье. Он мог бы сказать, что Королевские ВВС выигрывают, и что в любое обозримое время никто не сможет вторгнуться в Британию. Война продолжается и будет продолжаться, и каждый доллар, который наскребёт Британия, пойдет на нее, как и каждый фунт стали и взрывчатых веществ, которые Америка предоставит по Ленд-лизу или Лиз-ленду. Это было всё, чтобы президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт мог есть с аппетитом и крепко спать.

Он, конечно, хотел бы, чтобы его первенец женился на правильной девушке. Он и Эстер, должно быть, поговорили об этом заранее и решили, что они сказали все, что могли. Теперь они просто спросили, как он нашел дела в Долине Грин Спринг, и когда он сказал, что все были здоровы и казались достаточно счастливыми, и что он водил Лизбет в художественные галереи смотреть на картины, они знали, что он не ответил вопрос, и они не стали спрашивать дальше. Он сказал, что привез с собой две небольшие картины и имеет предложения на другие. Он будет пользоваться автомобилем, если ему разрешат. Отец сказал: «Всегда к твоим услугам».

Разумеется, Ланни должен был увидеть новый завод и выразить своё восхищение им. Вот такая удивительная страна, где появляются новые фабрики, такие как в сказке Джек и бобовый стебель или как изделия из лампы Аладдина. Здания стандартизированы, построены из унифицированных секций, сборные. Сборка ведётся бригадами мужчин с клепальными машинами и сварочными аппаратами. Три бригады работают круглосуточно. По ночам при ярком электрическом освещении. Мужчины и женщины появлялись из ниоткуда, как если бы они тоже были изделиями чудесной лампы Аладдина. Они забирались на чьи-то чердаки или устраивались в чьём-то коровнике или курятнике или работали сверхурочно и строили дома из старых кусков толи и рубероида. Робби рассказал, что получить их было не так просто, как это выглядело. У него работали агенты на севере, юге, востоке и западе, рассказывая людям о чудесах изготовления самолетов. Надо делать всего лишь одну маленькую деталь, научиться ее изготовлению можно за час или два, а потом получай около двух долларов в час даже при показе.

Кроме того, речь зашла о племяннице Эстер Ремсен Бэдд. Такая приятная молодая женщина и к тому же богата. Она собиралась учиться на искусствоведа и управлять музеем не потому, что надеялась, что поймает Ланни, а потому, что она думала, что каждая женщина должна делать карьеру, а не быть бездельницей и паразитом. Конечно, именно от Ланни она получила представление о старых мастерах как о профессии. Но она откопала себе информацию о чудесном Музее искусств Фогга в Гарварде, где они выпекали на конвейере искусствоведов, так же, как Робби истребители Бэдд-Эрлинг 17Ks, это новое армейское обозначение. Конечно, не так быстро. Не было такого же спроса на директоров музеев, как на истребители, но это было частью той же американской эффективности.

Ланни мог представить, что его отец и мачеха тоже обсуждали этот случай. Поскольку он, очевидно, не собирался жениться на Лизбет, то надо дать шанс Пегги Ремсен. Но не должно быть намека на то, что у кого-то была такая идея. Они должно быть все заинтересованы старыми мастерами, и, возможно, Ланни отвезет Пегги в Нью-Йорк и сопроводит ее по Музею искусств Метрополитен, который она хорошо знала, но всегда могла узнать лучше. По этой причине ей стоило бы взять у школы пару выходных дней и позволить Эстер пригласить ее на обед, пока Ланни был там, и посмотрим, что из этого выйдет. Так работает брачный рынок в изысканных и элегантных кругах. Нет школ, где этому учат, но леди каким-то образом могут получить хорошее образование в этом, и это первое дело всех матерей, бабушек и тетушек. — «Никогда не женись на деньгах, но отправляйся туда, где водятся деньги!»

Если Ланни хотел посещать дом своего отца и пользоваться машиной своего отца, или, если бы он не хотел быть отшельником, то он должен был играть свою роль в этой игре. Он был так же хорош для Пегги, и у него было все, что должна была иметь современная молодая женщина. Внешность и одежда, манеры и речь, даже чувство юмора. Когда ее бдительная тетя предположила, что Ланни мог бы высказать ей свою точку зрения на экспозицию Музея Метрополитен, Ланни почувствовал себя должным образом польщённым. И они выработали обширный план. Он отвезёт ее в Нью-Йорк на следующее утро, и они проведут день в музее, а затем поужинают и отправятся на шоу, и он отправит ее ночным поездом в Бостон. После обеда Эстер вытащила своего пасынка и вложила в его руку пятидесятидолларовую купюру и отказалась принять её обратно. Это был ее план, настаивала она. Она планировала это, и ему пришлось бы купить билет Пегги в спальный вагон, а также все другие расходы. «Разве она не симпатичная девушка?» — спросила тетя, в хорошем обществе это означало: «Почему ты не женишься на ней?»

Женись, женись, женись! Никто не позволил бы Ланни быть одному! Здесь была молодая женщина, с которой было бы приятно смотреть на картины, если бы она была довольна этим. Она была хорошо подготовлена, и ее мнение было тем, что было принято в целом, но она была восприимчивой, и её можно было бы выучить. С ней было приятно прогуляться по длинным галереям огромной сокровищницы искусства Нью-Йорка. Этот музей, как правило, покупал произведения умерших художников, и это был безопасный способ. Они должны были платить более высокие цены, но избегали плохих покупок и, возможно, выгадывали в долгосрочной перспективе. Ланни спрашивал мнение своего компаньона об этой работе и о той, а затем осторожно предлагал новую точку зрения и наблюдал за ее реакцией. Несмотря на то, что она никогда не станет куратором музея, она будет коллекционером и покровителем, поэтому стоило бы направить ее и дать ей смелость использовать собственное суждение.

Но должны ли кураторы и покровители искусства выходить замуж? Видимо так! Ланни мог быть уверен, что Эстер обсуждала его как возможную партию, и что Пегги смотрела на него и обдумывала, как он это делал с ней. Жизнь была реальной, и жизнь в Новой Англии была серьезной, и искусство живописи и драмы было бы напрасным, если бы оно не способствовало созданию семьи и приведению нового поколения в мир. Если бы Ланни думал, что он не может быть хорошей парой племяннице своей мачехи и никогда не размышлять о браке, он обнаружил бы, что совершил ту же ошибку, что и в случае с Лизбет Холденхерст.

Он сыграл идеального джентльмена и выплеснул сокровища своих знаний. Он накормил ее и взял ее на правильную постановку, которую не так легко найти в Нью-Йорке. Конечно, в ней шла речь о любви и браке, и они обсуждали это в свете современных правил. Ланни сказал: «Я был женат один раз, вы знаете, что моя бывшая жена теперь графиня, что ей подходит гораздо лучше». Когда его собеседница спросила: «И вас это устраивает?» он ответил: «У нас прекрасная маленькая дочь, и когда я приезжаю в Замок, мы говорим о ребенке и о мировой политике и никогда о прошлом». Это был вежливый способ уклонения, и Пегги была достаточно умна, чтобы это понять. Она назвала бы его «непроницаемым» и решила, что он интригующая личность.

Такси отвезло их на Центральный вокзал. Бесполезно пытаться использовать свой собственный автомобиль в этой театральной толкучке. Ланни посадил её в поезд. Дружеское рукопожатие и заверения в том, что у них обоих был восхитительный день. И затем он шёл пешком, думая, как это быть мужем Пегги Ремсен. Где и как они будут жить? И что она будет делать во время его долгих путешествий по художественным командировкам? И поделится ли он с ней своей политической тайной? И как она воспримет его розовые взгляды?

По дороге на улицу стоял газетный киоск, наполненный разнообразной печатной продукцией, могущей соблазнить публику. Там было так много новых журналов, что их названия нельзя было запомнить. Июньские номера, только что вышедшие, новые и привлекающие глаз. Ланни остановился и взглянул на названия. Там был Bluebook, и он подумал о Мэри Морроу. Конечно же, вот она, её рассказ, помещенный на видном месте, название наполовину английское, наполовину немецкое: «The Herrenvolk»(бары (нем.) раса господ (анг.)). Он купил этот номер и принёс его в свой гостиничный номер. Прежде чем раздеться, он сел в кресло и прочитал рассказ до конца.

Еще одна злая сатира на нацистов дома. Снова сцена была в пансионе провинциального города. На этот раз повествование сосредоточилось на крестьянской девушке, прислуге за всё. Её звали Грета, и Ланни мог догадаться, что она может быть той добросердечной девушкой, которая с риском для жизни тайком выбежала из пансиона Баумгартнера и сообщила Лорел Крестон, что гестапо находится в ее комнате и изучает содержание ее стола и чемоданов. Но Грета была просто глазами, которыми можно заглянуть в души полдюжины жадных и ревнивых представителей расы господ, которые ездили на этом бедном создании. Они были злобными, и они были жестокими. И каждый из них был убежден в том, что он или она является самым совершенным творением, созданным слепо функционирующей вселенной, состоящей из материальных атомов в вечном неизбежном движении. (Там был профессор, который объяснил это, прожевывая последний кусочек ливерной колбасы, ухваченный с тарелки.)

Поэтому Ланни перестал думать о потенциальном музейном кураторе и подумал об уже существующем писателе-беллетристе. Здесь была женщина, которая была интеллектуально его парой. И о ней он должен был думать, как о жене, если он вообще женится! У этой женщины были реальные достоинства, и она делала свою работу по-своему, не прося никого научить ее или помогать ей. Она не ждала, пока Ланни покажет ей, что мир несовершенен, что он полон паразитов и эксплуататоров, и что некоторые из них организовали преступный заговор против современного мира. Это была женщина, которая заслужила приз. Если бы Ланни собирался их раздавать, или быть одним из них!

Таким образом, старые аргументы появлялись снова и снова. Если он попросит Лорел Крестон выйти за него замуж, и она согласится, где они будут жить и как? Где место, где Ланни мог посещать ее с уверенностью, что никто его не узнает? Где она могла жить и иметь друзей, которым не было бы любопытно узнать, кто этот модный джентльмен, который мог быть или не быть ее мужем? Здесь в этом огромном мегаполисе было лучшее из всех мест, где можно затеряться. Но где она будет получать свою почту и как она обналичит денежные чеки из журнала? Неужели нацистские агенты, которых было множество по всему городу, позволили бы такой истории, как «The Herrenvolk», появиться в популярном журнале, не узнав ничего об авторе? Не узнав, где она получила свой материал? Неужели они не смогут найти способ получить ее адрес из журнала, и не будут ли они следить за ней ее, куда бы она ни отправилась? Конечно, они будут. И, конечно же, они узнают, кто ее возлюбленный. А если он окажется близким другом Nummer Eins, Zwei und Drei, то то, что случилось с этим человеком в предместье Тулона, было бы игрой ребенка по сравнению с тем, что случится с ним в следующий раз, когда он переступит через границы Германии.

Но даже в этом случае, до того, как агент президента заснул той ночью, он решил, что, поскольку он посвятил целый день Лизбет Холденхерст и ещё один Пегги Ремсен, правила приличия требовали, чтобы он посвятил ещё один Лорел Крестон!

На следующее утро он позвонил ей по телефону. «Никаких имен», — сказал он, поняв, что она узнала его голос. — «Я не мешаю писать?»

«Ничего срочного», — ответила она.

— Выходите и идите по аллее по той же стороне, где ваш жилой дом, идите на север. Скажем, через час. Он знал, что дамы должны одеваться.

Он не взял машину своего отца, а такси, и не от своего отеля. Он сказал водителю, куда ехать, но не слишком быстро. — «Я ищу даму довольно маленького роста». Все водители такси понимают эти вопросы и проявляют к ним интерес.

«Вот она!» — сказал Ланни. Такси остановилось, и она села, не сказав ни слова. «Проезжайте вокруг квартала», — сказал он и удостоверился, что за ними никто не следит. Затем он приказал: «Доставьте нас в Центральный парк». Когда они добрались, он расплатился с водителем.

«Простите эти штучки Шерлока Холмса», — сказал он, когда они остались одни. — «У меня возникли серьезные проблемы, когда за мной шпионили во Франции, и есть особые причины, по которым я должен быть осторожен в Нью-Йорке».

«Я понимаю», — сказала она, потому что она о многом догадывалась. — «Я, конечно, не хочу быть причиной, что что-то не так».

— Я прочел 'The Herrenvolk' прошлой ночью, и я понял, что вы должны стать заметной женщиной. Вот почему я должен был убедиться, что за нами никто не последовал. У меня есть машина моего отца, и я хотел бы взять вас на длинную автомобильную прогулку, но я боялся, что кто-то может заметить номер машины. Если вы не возражаете посидеть на скамейке некоторое время, я приведу сюда машину.

«У нас были приятные времена сидеть на скамейках в Тиргартене», — напомнила она ему. — «Все эти ухищрения и уловки послужат мне когда-нибудь, когда я захочу написать шпионскую историю».

Через полчаса Ланни вернулся с машиной. «Куда бы вы хотели поехать?» — и когда она ответила, что у нее нет выбора, он сказал: «Мы поедем на север и посмотрим, что увидим». Они проследовали по восточному берегу Гудзона, и когда они прибыли в деревню Кротон, то встретили там горы. Там была большая изогнутая плотина, часть водопроводной системы города. Дорога шла мимо водохранилища и в горы. Природа стояла прекраснейшая, иногда они восхищались пейзажем, разговаривая о жизни во время войны.

Ланни сказал ей, что он вернулся в Гитлерлэнд и встретился с фюрером и его заместителем. Лорел вздохнула с облегчением, опасаясь, что ее собственная неприятность в Берхтесгадене может помешать его работе. Но он сказал ей нет, он побывал в офисе Гитлера и в доме Гесса, и они не упомянули о ней. Он дал свое толкование полета, мировой тайны номер один, но не сказал, что знал об этом заранее. Он рассказал о грядущем нападении на Россию, и они некоторое время обсуждали, что это будет значить для России, Великобритании и Америки.

Потом их личные дела. Он сообщил о Бьюти и малышке Марселе, Эмили и Софи и остальной части банды. И затем Долина Грин Спринг, и о Лизбет, и ее матери и отце. Лорел сказала: «Они пригласили меня туда на пару недель этим летом, но я не уверена, что выберу время».

«В середине лета в Нью-Йорке очень жарко», — прокомментировал он.

— Я остаюсь в своей маленькой квартире под электрическим вентилятором. Я делаю несколько рассказов, которые мне не нравится прерывать. Вы говорили им обо мне?

— Нет, я думал, что они могут посчитать странным, что я не упоминал о вас раньше.

— Это хорошо. Они, конечно, не одобрят мои проблемы с Германией и, вероятно, того, что я пишу. Если мы когда-нибудь встретимся в их присутствии, пусть они представят нас, и мы начнем все заново.

«Хорошо», — ответил он. — «Я буду рад познакомиться с вами».

Этой обходительности хватило, чтобы перейти к тонкой теме. Ей было бы легко сделать такое замечание: «Лизбет — очень милая девочка, вам не кажется?» или даже: «Разве Лизбет еще не нашла себе ухажёра?» Но нет, она приняла его случайное замечание о том, что ее дядя Реверди вкладывает много денег в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, и считала это достаточной причиной для посещений Ланни. Она проявила сдержанность до крайности, но он должен был признать, что он счел это удобным.

У них была обширная тема для разговора о ее сочинительстве. Он не должен был сдержанно относиться к её рассказу The Herrenvolk, и она не желала этого. Она рассказала о других рассказах, которые она написала или планировала написать. Его знания нацистов могли пригодиться при описании подробностей, и, она спросила, может ли она делать заметки, и он ответил: «Я буду горд». Она сказала ему, что ее тема стала популярной, и редакторы с радостью покупали то, что она написала. «Лондон разбудил их», — прокомментировал он.

Еще более важное откровение. Она хотела набраться смелости и расправить крылья. Она стремилась не просто изображать отдельных нацистов, а написать роман с конфликтом характеров, воплощающих старую и новую Германию. Что он думает об этой идее? Разумеется, он её одобрил, и она пригласила его в мастерскую беллетристики. У него было такое же приключение много лет назад, когда Рик был начинающим драматургом. Он помог ей, так же как он помог Рику, предложив типы и характерные черты. Они были так увлечены, что забыли о пейзаже и заблудились на проселочных дорогах. Но это не имело значения, поскольку у них не было особой цели. Он ехали на восток, потому что там находились Беркшир-Хилс, и он знал, что они прекрасны.

Они нашли придорожную гостиницу и получили приемлемый обед. Никто их не видел, никто не беспокоился об их делах. Как приятно, если бы вся жизнь была литературой. Если бы можно разить своих врагов пером и уничтожить их остроумной последовательностью диалога! Но враги не удовлетворятся тем, что Уильям Блейк назвал «умственной борьбой» [63]. Они бросали бомбы по Лондону, и Der Dicke с ухмылкой сказал Ланни: «Скажи своим друзьям в Нью-Йорке, что у нас скоро будет возможность добраться и до них».

«Что он имел в виду?» — Спросила женщина. — «Просто блеф?»

— Небезопасно утверждать, что все, что говорят немцы, блеф. Я знаю, что они работают над так называемым реактивным двигателем, то есть над ракетами. Это устройство находится в зачаточном состоянии, и когда оно вырастет, пять тысяч километров можно преодолеть, как один.

— Но могут ли они поразить цель на таком расстоянии?

— Кто может догадаться, что может сделать современная наука? У них может быть какое-то телефото устройство. И когда на экране появится изображение города, бомба будет выпущена автоматически.

«Мы все будем жить под землей, как суслики?» — спросила она, и он ответил: «Либо так, либо мы должны отменить конкурентный меркантилизм и построить мир на основе кооперации».

«Не позволяйте моему дяде Реверди слышать, как вы это говорите», — предупредила она. «То, что он называет частным предприятием, для него является единственным богом».

«Хорошо», — с усмешкой возразил Ланни. — «Его частное предприятие должно упрятать под землю Долину Грин Спринг. Новые бомбы не будут различать классы».

Они не смогли избежать и другую тему разговора. Лорел обнаружила, что она была медиумом, и для нее это стало самой удивительной вещью в мире и объектом исследования в ее свободное время. У нее была подружка, несколько старше ее, которую она встретила в пансионате, где она жила, когда она приехала в город в поисках успеха. Эта подружка приходила к ней по вечерам, а Лорел входила в транс, а подружка делала записи о том, что произошло. Как агент президента хотел бы быть там!

Покойный международный банкир Отто Кан стал «постоянной компанией» Лорел в мире духов. Или в мире подсознания, или в том, как вы решили это назвать. Она никогда не слышала голоса его духа, но ее подруга Агнес слушала его долго и много раз. Она подробно изложила то, что он говорил. Он председательствовал на сеансах с такой же легкой грацией, как и раньше в Нью-Йорке. У него было острое чувство юмора, и он был очень удивлен, что находится в мире духов. Конечно, это не могло быть правдой. Каждый просвещенный человек знал, что это вздор. Но вот он там, и что ним будет? Он не знал, как он попал сюда, так же, как он не знал, как он попал на землю. Его тело, конечно, родилось. Но откуда взялось его сознание? И куда оно ушло? Он не мог описать никому этого места. Но раз он был здесь, то надо получать удовольствие.

Он много знал о том, что происходит в мире. Как его бдительный ум может остаться в темноте? Он высмеивал банковский бизнес, как он это делал в реальной жизни, даже делая миллионы на нём. Он признал, что игра была почти сыграна. Он причудливо сравнивал её с фризаут покером. Игра продолжалась до тех пор, пока один игрок не забирал себе все фишки, и это был конец. Он смеялся над мыслью, что военные долги могут быть когда-либо выплачены. Как выплачены? Даже проценты, оплачиваемые товарами, разрушали промышленность страны, которая их получала.

Агнес упрекнул его: «Вы говорите как красный». И он ответил: «Мне всегда была приятна их компания». Тем не менее, Ланни счел это подозрительным, потому что у него была идея, что что-то глубоко в подсознании Лорел Крестон создаёт Отто Германа Кана из её памяти девочки, а также из собственных мыслей Ланни Бэдда. Если ее сознание могло создавать гаулейтеров и их кузин, почему бы оно могло не повлиять на ее «сознание памяти»?

Но тогда возникла проблема фактов, о которых говорил этот дух. Фактов, которые Лорел была готова клясться, что она никогда не слышала и не могла слышать. Этот «контроль» сообщил ей с издевательской торжественностью, что к нему следует относиться с уважением, поскольку он был и остается командором ордена Почетного Легиона Франции, рыцарем ордена Карлоса II Испании, великим офицером орденом короны Италии, командором ордена короны Бельгии и офицером ордена Святых Маврикия и Лазаря Италии. «И поверьте мне», — заявил он, обращаясь к неизвестной Агнес Друри, — «эти вещи стоят дороже денег, которые вы когда-либо видели за всю свою жизнь».

Как это узнало подсознание Лорел Крестон? Разумеется, ее сознание никогда не слышало ни о чем, кроме первого из этих древних и почетных наград. Вероятно ли, что достойный еврейский банкир когда-либо читал список своих наград в присутствии молодой племянницы одного из своих клиентов? Здесь была одна из самых увлекательных жизненных тайн, и двое друзей долго об этом говорили, обмениваясь опытом и теориями.

За таким разговором и просмотром панорамы западного Массачусетса приятно прошло время. Они поужинали у дороги и вернулись в город поздно вечером. После того, как Ланни оставил ее, как обычно, возле ее дома, он уехал, размышляя: «Если я должен жениться на ней, у меня будет не просто жена, но и ещё первоклассный медиум». Это будет почти двоеженство!

На Северном берегу пролива Лонг-Айленд, на полпути между Ньюкаслом и Нью-Йорком, у Ганси Робинов был свой скромный дом. В их саду цвели цветы, и маленькие крошечные светлячки танцевали над голубой водой. У них было два прекрасных ребенка, один из них был темным, как отец, другой блондин, как мать. Они только что вернулись из концертного турне по Среднему Западу, где им аплодировали большие зрительные залы. У них были все деньги, которые они хотели, и больше, чтобы отдать. Они были молоды. Ганси всего тридцать шесть, а Бесс тридцать три. У них было здоровье и великое искусство, которому они служили с религиозной преданностью. Все думали, что они счастливая пара, если таковые существуют на свете. Но, видимо, так не бывает, потому что они были страдающей парой.

Ланни приехал провести с ними день. Они любили его, и его приезд был для них праздником. Он рассказал о своих путешествиях и о большую часть того, что там узнал. Они задавали вопросы о Бьенвеню и Уикторпе и о друзьях, с которыми они общались. Они спрашивали о злых нацистах и трусливых французских коллаборационистах, но почти не комментировали. Они сидели напряженно со сжатыми губами, зная, что, если они выскажут мнения, то могут вступить в спор, а спор превратится в ссору. Они жили вместе на условиях, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах, не обсуждать темы, которые представляли наибольший интерес и имели значение для них обоих. Они читали газеты и журналы, но редко говорили о том, что читают. Если кто-то натолкнулся на новость или мнение, которые казались ему значимыми, то он не осмелится даже привлечь к себе внимание другого, поскольку это может быть воспринято как вызов мнению другого, и поэтому может привести к спорам. Просто отгороди себя и свои идеи и живи с ними в одиночку. А когда с друзьями, пусть говорят друзья!

Единственное, что было действительно безопасно, это музыка. Там были ноты, и не было никаких поводов для несогласия. Что хотел бы услышать Ланни? Он спросил, что они играют, и Ганси сказал, что они показывали Сен-Санса, особенно Rondo Capriccioso. Ланни сказал, что давно его не слышал. Поэтому они сыграли это, и те дикие пропущенные ноты, которые проверяют технику скрипки, отражают всю радость, которую когда-либо ощущали или воображали Гансибесс в юности, природе и любви. Но посреди пьесы возникали небольшие намеки на меланхолию, и скрипка Ганси запричитала так, желая прямо сказать на ухо своему зятю: «О, почему, почему люди не могут понять друг друга и быть терпимыми и добрыми?»

В этой семейной ситуации не было ничего уникального. Напротив, это было типично для того, что происходило во многих домах, и в журналах, выражающих мнения в тех странах, где разрешено их свободное выражение. Это был раскол, который произошёл прямо по центру левого движения и который, по мнению Ланни, был причиной торжества фашизма и нацизма. Это было различие человеческих типов, сформулированное психологом Уильямом Джеймсом задолго до того, как этот раскол произошел. Есть здравомыслящие люди, и есть чуткие люди, и все они не согласны между собой о том, что должно быть сделано в мире.

Чуткие единомышленники среди левых называли себя социал-демократами. Они верили в социальную справедливость и надеялись добиться ее благодаря терпеливому труду в просвещении и через демократический процесс политической борьбы и народного согласия. Но здравомыслящие говорили: «Это мечта, которая никогда не осуществится, класс капиталистов никогда не допустит этого». Они приводили примеры политиков, которые поднялись к власти через деятельность в рабочем движении, а затем стали консервативными и предали своих последователей: Рамсей Макдональд и Филипп Сноуден, Бриан и Вивиани, Даладье и Лаваль, гнусный Муссолини — длинный список. Нет, свержение эксплуататоров было жестоким делом. Это нужно делать бойцам, и диктатура пролетариата была единственным способом. До 1917 года это была просто теория, развитая Марксом и Лениным. Но теперь мир видел её в действии. — «Я видел будущее, и оно работает!» Кто теперь, после почти четверти века, мог сомневаться в том, что Советский Союз был отечеством рабочих, и что защита этого отечества была первой обязанностью каждого друга рабочего?

Такова была вера сестры Ланни, неожиданно мятежной дочери Эстер Ремсен и Робби Бэдда. Когда богатые, политически говоря, падают за борт, они падают полностью и со всей своей одеждой. Они привыкли делать, что хотят, и терпение может быть наименьшим из их достоинств. Бесси Бэдд вступила в Коммунистическую партию и следовала линии партии. Она не отрывала глаз от этой линии, что даже не смогла понять, как она колеблется. И если обратить ее внимание на эти колебания, то она будет очень раздражена. Шла капиталистическая война, и Советский Союз держался подальше от нее, и каждый сознательный рабочий в мире должен был придерживаться такого отношения. Какая бы сторона ни выиграла, рабочие этой стороны ничего не выиграют. Различия между капиталистическими нациями были просто пропагандой господствующих классов. В конечном итоге все народы объединятся. Потому что, когда рабочие стали достаточно сильными, чтобы угрожать могуществу своих хозяев, хозяева прекратили так называемую «демократию». Так наступил фашизм, нацизм, фалангизм, и это был неизбежный этап в развитии пролетарской революции.

Ганси вывел из комнаты своего шурина и сказал со слезами на глазах: «Это совершенно безнадежно, Ланни, я не могу больше этого терпеть. Бесс поступает так, что вкладывает слова мне в рот. Она знает, что я думаю, и обижается на это. Это похоже на хождение по минному полю, никогда не знаешь, куда поставить ногу».

— Ты должен быть снисходителен к ней, Ганси. История сейчас довольно сложна для коммунистов.

— Сложна для тех, кто пытается втиснуть русские теории в американскую модель. Как можно представить, что нет разницы между грязными нацистами с их лагерями пыток и полицией и государственными органами здесь в Америке. А ведь американская полиция разрешает Бесс свободно выходить на публичную трибуну и осуждать все, что ей не нравится! И когда она знает, что нацисты убили моего невинного брата и ограбили отца и отобрали все, что у него было! Когда она знает, что они мучают и убивают миллионы хороших немцев только за одно преступление, заключающееся в принадлежности к моей расе и расе наших детей. Потому что ты знаешь, что по нацистской теории, наполовину еврей, может быть только евреем.

— Бесс настаивает, что она ненавидит нацистов так же, как и ты, Ганси.

— Я знаю, теоретически коммунисты ненавидят, но на практике они открыто обвиняют тех, кто борется за уничтожение нацизма. Если послушать разговоры Бесс, можно подумать, что Рузвельт поджигатель войны и самый опасный человек в мире.

— Да, Ганси, я тоже должен жить среди людей с неправильной ориентацией и учиться закусить губы и молчать.

— Но не с тем человеком, которого ты больше всего любишь на свете, Ланни!

— Даже так. Когда я был женат на Ирме, и я был готов ее выдержать. Это она порвала со мной.

— Мне иногда кажется, что Бесс не собирается уходить, Ланни, она была так нетерпелива в последнее время. Мы договорились, но она не может придерживаться нашего договора.

— Ты знаешь старую поговорку, что самый темный час — прямо перед рассветом, и у меня есть идея, что может относиться к твоему делу. Иди в свой кабинет и к своей скрипке, и оставь Бесс для меня на некоторое время. У меня для неё есть новости.

Этот летний дом стоял лицом к воде на маленьком мысу. Там были места, где можно было посидеть, внутри и снаружи. Так что, когда погода была прохладной, можно сидеть на солнце, а когда было жарко, уйти в тень. Во второй половине дня в конце мая светило солнце, бросая золотые лучи на голубую воду. Ланни привел сюда свою сводную сестру, сказав, что ему надо обсудить с ней семейные дела.

Когда Ланни впервые встретил свою сводную сестру, она была ребенком, круглолицым, добрым и доверчивым, удивляющимся чуду жизни. Поскольку Ланни был на семь лет старше и приехал из-за границы и свободно говорил по-французски и по-немецки и громко играл на фортепиано, она считала его самым прекрасным человеком в мире. Позже, когда она влюбилась в Ганси, Ланни советовал и помогал ей. И за это она обязана ему долгом, который она никогда не могла погасить. Но по прошествии лет она разочаровалась в нем. Она считала его дилетантом, плейбоем от искусства, зарабатывающим деньги торговлей трудами Марселя Дэтаза и других талантливых людей. Она верила, что он действительно не придерживался фашистских идей. Но она думала, что он надел эту личину, чтобы иметь возможность посещать денежные круги в Европе. Если бы это был какой-то другой человек, она бы подумала, что с ним нельзя иметь дело.

Для себя Бесс выработала две жизненные цели. Во-первых, стать достойным аккомпаниатором для виртуоза Ганси. А во-вторых, положить конец эксплуатации человека человеком по всей земле. По словам критиков, в первом она добилась достаточно хороших успехов. Общая тенденция критики заключалась в том, чтобы относиться снисходительно к жёнам, но они ни разу не сказали, что она испортила исполнение. Но, увы, было трудно понять, достигла ли она значительного прогресса на сегодняшний день во второй цели. И беспокойство по этому поводу привело к тому, что ее лицо стало тоньше, а выражение ее лица было серьезным, даже суровым. Она одевалась просто, даже на концертную сцену, и ничего не делала, чтобы привлечь к себе внимание. Ее льняные волосы превратились в две длинные косы и образовали вокруг её головы корону. Она получала часть концертных заработков, и большую часть она отдавала партии. Ланни называл ее внучкой пуритан. Он говорил это в шутку, но в действительности он так думал.

Когда они уселись рядом с летним домом, глядя на пролив, усеянный белыми парусами, Бесс начала с ее характерной раздражительностью. — «Я знаю, о чем ты хочешь поговорить со мной, Ланни. Мой муж в своей душе готовится к войне, и он ожидает, что я не буду недовольна этим».

— Многие люди готовятся к войне, и не только в душе, Бесс.

— Я знаю. Вся страна перешла на войну, а я ее ненавижу, я ее ненавижу! Я никогда не соглашусь с ней!

«Послушай, дорогая», — сказал он. — «У меня есть информация, которую ты должна знать, но тебе придется дать мне обещание и серьезно относиться к нему. Это должно быть только для тебя. Ты не вправе передать её никому».

— У меня тоже есть источники информации, Ланни, и может быть, я уже знаю, что ты собираешься мне рассказать.

— Я совершенно уверен, что это не так. Если это не будет новостью для тебя, тогда, конечно, ты можешь располагать этой информацией. Но если это будет новостью для тебя, тебе придется подождать, пока ты не услышишь об этом из других источников, кроме меня. Я не могу рассказать тебе о причинах этих ограничений, но я не могу рисковать тем, что моя сестра станет источником этой новости, и особенно в то время, когда я здесь или только что был здесь.

— Ты говоришь очень загадочно, Ланни, я обещаю, конечно.

— Очень хорошо. Известие состоит в том, что Гитлер собирается напасть на Советский Союз чуть больше, чем через месяц.

Она уставилась на него, и кровь отхлынула с лица. Она крепко сжала руки перед собой так, что суставы побелели. — «О, Ланни! Как ужасно!» И затем: «Откуда ты это знаешь?»

— Мне об этом сказал Гитлер и подробно рассказал о своих планах, так же как и Гесс. И Геринг практически признал это. Спланировано всё до последнего пункта, и теперь армии перемещаются на фронт.

— Но Ланни! Как это они могут объяснить?

— Гитлер не будет ничего объяснять, он берет то, что хочет.

— Но у него есть договор о ненападении с Советским Союзом!

— Для него он ничего не значит. Договор должен успокоить русских, пока Гитлер не будет готов. Гитлер должен иметь нефть, он не может победить в этой войне без неё.

— Но, Ланни, этот человек сумасшедший! Красная армия будет каменной стеной!

— Это может быть, но он так не думает. Он думает, что его танковые дивизии прорвутся и окружат все корпуса, целые армии за раз, и разобьёт их на куски. Нам придется подождать и посмотреть.

— У Красной Армии тоже есть планы, Ланни, мне рассказали о них, они будут отступать и продолжать сражаться вплоть до Урала, если это необходимо.

— Конечно, я так надеюсь, но я тоже боюсь. Я просто не знаю, что произойдет.

Взглянув на лицо его сестры можно было понять, что она страдает от физической боли. — «О, Ланни, какая ужасная вещь! Эта такая страна, которую создавали Советы! Три пятилетних плана! Великие плотины, мосты, шахты, заводы! Ланни, я чувствовал, что владею этой страной и всем в ней! Это была моё Социалистическое Отечество, страна рабочих!»

— Я знаю, дорогая, тебе придется подождать и сохранить свою отвагу. То, что было построено, может быть легко восстановлено.

— Слушай, Ланни, ты меня ограничиваешь, но это ужасно. Советы следует предупредить!

— Тебе не обязательно иметь это на твоей совести, Уманский предупреждён.

— Кто ему сказал?

— Я не могу сказать, но это был кто-то гораздо более заслуживающий доверия, чем ты или я. В этом я могу тебя точно заверить.

— И как он это воспринял?

— Он отказался в это поверить. Это было около двух месяцев назад, и я не сомневаюсь, что теперь он передумал. Дело продвинулось до такой степени, что все инсайдеры знают об этом. Армии в нескольких миллионов человек не могут быть собраны на фронте в несколько тысяч километров, чтобы это не обнаружили шпионы. Ты должна понять, что фронт уже проходит не только по границе Германии, он всюду на чужой территории, где крестьяне постоянно приходят и уходят. Ты можешь смело рассчитывать, что ни одна немецкая дивизия не может быть перемещена, чтобы об этом не узнали в штабе Красной Армии.

— Полагаю, это правда, и, конечно, им придется сражаться. Но мысль об этом заставляет меня чувствовать физическую боль.

— Тебе придется столкнуться с этим рано или поздно, девочка, и я думаю, что было бы лучше раньше из-за Ганси.

Ланни некоторое время сидел и смотрел на тихие воды пролива, который был и местом развлечений, а также и торговым каналом для огромного мегаполиса. Он хорошо понимал, какая буря страха и горя должна быть в душе этой женщины. Справедливо или неправильно, она сосредоточила свои надежды на социальном эксперименте, который пытались проводить в Советском Союзе. И она мечтала, что этот эксперимент может продолжаться непрерывно, пока капиталистический мир рвал себя на клочки. Столкнувшись с этой новой ситуацией, нужно было перевернуть все ее мысли с ног на голову.

Наконец, он мягко сказал: «Знаешь, Бесс, у тебя на руках есть великий человек. Ты должна думать не только о его счастье, но и о счастье, которое он дает миллионам других».

«Да, я знаю это». — В её голосе звучало смирение.

— Ты помнишь, что два года назад я сказал тебе о возможности сделки между Сталиным и Гитлером. Тогда ты смеялась надо мной и даже немного рассердилась. Теперь в партийной линии должно произойти другое изменение, на прямо противоположное. Я подумал, что это может помочь вам, если у тебя будет время, чтобы настроить свой ум, и особенно свои эмоции.

— Ланни, мы должны выдерживать много насмешек за то, что у нас есть партийная линия, и нужно следовать ей. Это достаточно просто для знаменитостей, которые зарабатывают на роскошную жизнь писаниями для капиталистической прессы. Им не нужна преданность, только острое словцо. Коммунисты воюют с тех пор, как была основана партия. А на войне нужна дисциплина, нужно подчиняться приказам, даже тогда, когда считаешь их неправильными.

«Я знаю все об этом», — сказал он, потому что его дядя Джесс объяснил это ему, когда он был мальчиком. — «Если ты чувствуешь так, то можешь работать лучше. Со мной все в порядке. Мне нужно сохранить счастье Ганси, а также твоё. Тебе придется принять его точку зрения, ты понимаешь».

«Полагаю», — сказала она очень медленно и неохотно». — «Пока я не всё это могу осознать».

— Ты должна, как добрый солдат. Ты станешь поджигателем войны. Ты будешь думать, что Рузвельт — величайший президент, который когда-либо был у этой страны. Ты станешь приятелем и близким другом старого доброго Винни.

— Не дразни меня, Ланни! Это ужасная трагедия.

— Да, дорогая старушка, но мы могли бы получить немного удовольствия от жизни, когда мы увидим, как седьмой прямой потомок герцога Мальборо тесно и активно сотрудничает с красным бандитом сыном сапожника из Тифлиса. Одно это может время от времени вызывать у тебя улыбку!»

— Это действительно произойдет, Ланни?

— Пойми, все это под семью замками секретности. Причина, по которой Гесс полетел в Великобританию, заключалась в попытке убедить Седди Уикторпа и других умиротворителей заключить сделку с ним. Суть этой сделки Германия завоюет Россию, а Великобритания не будет вмешиваться.

— Это то, чего я боялась больше всего на свете.

— Я знаю, Господь с тобой! Это не соответствует теории классовой борьбы. Похоже, что у твоих английских предков есть определенные моральные стандарты даже старше капитализма, а Ади Шикльгрубер не соответствовал им. Британцы отказываются доверять ему.

— Но будут ли они доверять Сталину?

— Я только знаю, что у них под стражей находится Руди Гесс, и они притворяются, что ведут с ним переговоры. Тем самым выведывают у него все секреты, которые могут. А между тем, старый добрый Винни уже имеет всю написанную речь, которую он намеревается произнести в день вторжения Гитлера в Россию. И речь будет о братском приветствии партнера в праведной войне. О Гессе я действительно сам всё знаю. А о речи Рик рассказал, что он слышал и верит в это. Черчилль выводит из терпения своих друзей, заставляя их слушать, как он репетирует свои «цветистые» речи.

— Ланни, это облегчает мою душу.

— Да, дорогая, и ты можешь заняться и приспособиться к новому миру. Мое предложение состоит в том, что ты не расскажешь Ганси, что я тебе сказал. Поиграй с ним, ради своей любви, пусть он думает, что он постепенно обратил тебя на путь истины. И это сделает его самым счастливым человеком на берегу Коннектикута.

Бесс не могла удержаться от улыбки. «Ланни, ты плут — самый проницательный, которого я знаю, и которого я люблю».

— Не прыгай сразу, понимаешь, потому что это может вызвать подозрение. Приведи довод и позволь ему убедить тебя шаг за шагом. Признай, что есть такие вещи, как моральные стандарты, даже в классовой борьбе. Признай, что Гитлер может быть чуть хуже Рузвельта. Признай, что в Америке больше свободы слова, чем в Нацилэнде. Признай, что Америка должна вооружиться в том мире, где вся Европа является вооруженным лагерем. Признай, что ты надеешься увидеть победу Британии, а на следующий день, что ты готова признать, что ленд-лиз может и не быть самым худшим из преступлений. Делай это легко и мало-помалу. Как переносишь большой груз в одно место!

Ланни спросил свою сводную сестру о дяде Джессе. Она была на собрании, где он выступал. Он был старым и худющим, но все еще полным огня. Она очень коротко переговорила с ним. И у неё остался его адрес, который она передала Ланни. Он проживал в малоизвестном отеле в районе Грамерси-парка, недалеко от Юнион-сквер, где Комми, как их называли, имели свою штаб-квартиру. Когда Ланни вернулся в город, он позвонил по номеру. В трубке раздался насмешливый голос, которого он не слышал больше года. Ланни сказал: — «Это твой друг из Бьенвеню. Прогуляйся вокруг парка, и я тебя подберу». Эти двое были тёртыми калачами и умели уклоняться от слежки полицейских и их шпионов.

Маленький парк, который был меньше, чем городской квартал, был окружён железным забором и, по-видимому, посещался только нянями и детьми из домов, стоящих перед ним. Ланни не думал, что нацистские агенты Нью-Йорка будут следить за всеми коммунистами, поэтому он один раз объехал вокруг парка и проследил, чтобы за его машиной не было слежки. Впереди маячила высокая прямая фигура, бросающая вызов возрасту, и совершенно лысый скальп, бросающий вызов погоде. Ланни подъехал, и энергичный старик вскочил машину, и они уехали.

— Ну, дядя Джесс! Я скучал по тебе в Париже, а потом в Лондоне, я полагаю.

— Тебе надо было приехать в Москву. Стоит увидеть город, где будут приняты мировые решения.

Эта пара спорила друг с другом почти четверть века. Это было почти такое же противостояние, как у Ганси с Бесс. Но здесь оно происходило с чувством юмора. Чуткий Ланни полагал или, во всяком случае, надеялся, что благоразумие может повлиять на человечество, и что социальные изменения могут произойти без резни и потерь. Здравомыслящий Джесс сказал излишне оптимистичному мечтателю, что человечество не было сделано таким образом, и его история была написана кровью, а не чернилами. Буржуазная политика была фарсом. И, конечно, он должен был это знать, находясь уже более десяти лет во французской палате депутатов.

Если бы его спросили, зачем он там оставался. Он ответил бы, что это была платформа, с которой он смог говорить народу Франции. Во-первых, о мошенниках, которые их представляли, и, во-вторых, о тех интересах, которые диктовали деньги. Если бы его спросили о положении Франции в настоящее время, то дядя Джесс ответил бы, что оно было, несомненно, хуже с материальной точки зрения, но лучше интеллектуально, поскольку, по крайней мере, французы больше не обманывались. Они знали, кто их враги. Но если его спросить, что французы могли бы с этим поделать, то прослушали бы лекцию марксистско-ленинских теорий. Ланни не спрашивал, потому что он все это слышал раньше, и сказал своему дяде-пропагандисту, что это похоже на грамм-пластинку.

Ланни рассказал об обитателях в Бьенвеню, и как они ладили под режимом Виши. Потом о Ньюкасле и о людях там. Он не упомянул Джесса Робби, потому что Робби ненавидел и боялся своего почти зятя, и не испытывал к нему никакого чувства юмора. Было вполне справедливо упомянуть Робби Джессу, потому что у Джесса было чувство юмора, и, конечно, он воспринимал ненависть и страх Робби, как само собой разумеющиеся. «Полагаю, он зарабатывает деньги бочками», — заметил дядя, и племянник ответил: «Цистернами». Он не вдавался в подробности, не желая поставлять материал для красных выступлений Джесса в Нью-Йорке.

Красный депутат рассказал о своих приключениях, побеге из оккупированной нацистами Франции в Россию. Он и его жена не осмелились путешествовать вместе, поэтому она уехала к родственникам, которые были крестьянами в Нормандии. Предположительно, она все еще была там. Он не имел возможности общаться с ней и мог только надеяться, что она не была среди тех, кто был «сдан по требованию» нацистам. Миллионы семей были разбиты и разбросаны по всей Европе. Поляки и чехи, бельгийцы и французы, и прежде всего евреи и левые, которые понятия не имели, увидят ли они снова своих мужей или жен, родителей или детей. Если это правда, что нищета любит компанию, то Джесс Блэклесс мог бы найти большую компанию среди беженцев прямо здесь на острове Манхэттен.

Он рассказал о своей жизни в Советском Союзе, стране своей мечты, где все мечты сбылись. Все работали, и каждый день работа приближала их к цели социализма. Все были бедны по американским стандартам, но это было не потому, что советская система не могла производить товары. Это было потому, что проклятые нацисты вынудили, чтобы все, что осталось от скудного прожиточного минимума, шло на военное производство. Сам Джесс не простаивал. Он был принят в качестве советника по делам Франции в Наркомат иностранных дел и прочитывал гранки издания на французском языке журнала Интернациональная литература. Кроме того, он нарисовал несколько картин, которые русские хвалили и демонстрировали. Их любовь к искусству имела глубокие корни, и они в максимальной степени использовали каждый талант, проявляемый малым ребенком или франко-американским беженцем на восьмом десятке.

Короче говоря, здесь был тот самый старый дядя Джесс, которого Ланни знал последние двадцать семь лет, и который не изменился ни на частицу, за исключением того, что у него стало меньше волос на голове и еще больше морщин на его худощавом лице и тощей шее. Он по-прежнему был неисправимым идеалистом, исповедующим философию циничной суровости. Человеческая природа несовершенна, и ее нужно было дисциплинировать и муштровать, особенно в военное время. Война, которая представляла интерес для Джесса, была не между капиталистическими государствами, которая продолжалась веками и могла продолжаться тысячу лет, не принося никакого прогресса человечеству. Война дяди Джесса была классовой борьбой, которая должна была закончиться победой пролетариата всех стран и созданием бесклассового общества. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир! [65]

Джесс не знал, нападут ли нацисты на Советский Союз. «Такие вопросы известны только лидерам», — сказал он, — «и нельзя задавать вопросы, особенно если ты иностранец. Но из вопросов, которые они задали мне, я понял, что они боятся этого, и напрягают все силы, чтобы подготовить самих себя».

«Я могу сказать больше», — ответил агент президента. Он не сказал: «Гитлер сказал мне». Он даже не сказал: «Я точно знаю». Если Константин Оманский, личный друг и доверенное лицо Сталина, получил информацию, то Ланни не следовало бросаться в глаза, куда бы он ни пошел. Он заметил: «Я считаю, как это принято считать само собой разумеющимся среди знающих людей. Очевидно, что Гитлер должен иметь нефть, а Украина — это самое близкое место».

Красный художник ответил: «Ты можешь сказать этому сукину сыну, что он не получит нефть с Украины. По крайней мере, несколько лет. Русские не оставят врагу ни лачуги, ни былинки. Нефтяные месторождения будут полностью разрушены, и каждая скважина будет залита бетоном. Нацистам придется начинать все заново».

— Это очень важно, дядя Джесс, потому что это даст Британии время вооружиться, а этой стране время, чтобы помочь ей.

— Я знаю об этом через друзей. Русские готовятся переместить целые заводы на Урал и даже в Сибирь, и установить их там, и начать их работу через несколько недель. Всё было продумано до мельчайшей подробности, все будет помещено в поезда, и не только машины, но и оргтехника и архивы. Гитлер не найдет ничего, кроме пустых стен. И они будут служить крепостями, пока он не разнесёт их на куски бомбардировками или артиллерией.

Всегда есть о чём поговорить, когда есть много общих родственников и друзей. Джесс хотел знать все о Париже, о котором он тосковал. Он хотел слышать обо всех, с кем встречался Ланни, и том, что они сказали. Какими были газеты, и кто писал для них? Что играли в театрах и на экране? Геббельсовскую продукцию, конечно! И что говорили люди и думали? Ланни не мог рассказать об этом, но у него была увлекательная история о Виши, которую посетил Джесс. Фактически, депутат был по всей Франции, рисуя картины, агитируя против буржуазии или просто наслаждаясь жизнью на свой небольшой доход. Пятьдесят лет назад он уехал в Париж, когда умерла его бабушка и оставила ему наследство. Он писал такие захватывающие письма, что его сестра Мейбл не могла устоять, пока не получила возможность присоединиться к нему. Когда он увидел ее в возрасте семнадцати лет, он назвал ее Бьюти. Ей понравилось это имя, и она сохранила его. Кроме того, она полюбила Париж и никогда не возвратилась в дом проповедника.

Сейчас Джесс хотел узнать о ней. И о Софи и Эмили и других дамах на Лазурном берегу. Могли ли они получать деньги из Америки, и было ли там достаточно пищи, и как работали почта и телефоны? Страдает ли Бьюти по-прежнему от embonpoint, и все еще говорит о диете? И этот ее брак, самая забавная вещь, которая когда-либо случалась! Само слово «духовность» было красной тряпкой для этого быка Блэклесса. Сама мысль о его мирской и модной сестре в сочетании такими понятиями заставляла его хихикать. Это было похоже на возвращение в баптистский приход, в котором она родилась и из которого она так стремилась убежать. Но Ланни сказал: нет, всё совсем не так. У Парсифаля не было веры и не было прихода. Он просто любит тебя. Красный депутат сказал: «Я скорее умер бы от скуки».

Но через пять минут он рассказывал о мальчишке чистильщике сапог, которого он нашёл на Юнион-сквер. Теперь этот мальчишка три раза в неделю приходил позировать. Самый расторопный маленький gamen с такими блестящими черными глазами, которых ты никогда не видел, даже на лице Даго. В первый раз, когда он пришел, его лицо было недавно вымыто, и Джессу пришлось отправить его обратно, чтобы снова привести его в нормальный вид. Он процитировал несколько очаровательных замечаний, сделанных этой моделью, и Ланни сказал: «Понимаешь, дядя Джесс, ты любишь своего маленького Даго именно так, как Парсифаль Дингл любит всех в Бьенвеню. Единственное различие заключается в том, что ты свою любовь выбирашь с классовых позиций. Они должны быть пролетариями с грязными лицами».

Ответ красного депутата был: «Фу, выдумка!» Он хотел быть сентиментальным, но не признавал этого. И меньше всего он хотел иметь какое-либо отношение к религии, опиуму для народа. Если хотеть разозлить его, надо просто сказать, что коммунизм — самая новая религия человечества! Сравнить его догматизм с выступлениями апостола Павла перед язычниками, а его речи в Палате депутатов с речами Иакова, брата Иисуса!

Даже члены собственной семьи Джесса не смогли избежать этого евангельского рвения. — «Шутки в сторону, Ланни, ты действительно должен посетить Советский Союз. То, что ты увидишь там, станет для тебя откровением. В одном из новых колхозов есть все кооперативные службы. У них даже есть установки по приготовлению газированной воды и кафе-мороженое!»

— Мне говорят, что сейчас они не приветствуют туристов, дядя Джесс.

— Естественно, они должны быть осторожны с теми, кого они впускают. Но тебе не нужно беспокоиться, я могу устроить это для тебя в любое время.

«Хорошо», — улыбнулся Ланни. — «Возможно, я воспользуюсь твоим предложением, но сначала я подожду и посмотрю, как поведет себя твой друг дядя Джо, когда его друг Ади Шикльгрубер прыгнет ему на шею».

Ланни ушел и написал отчет о важных вопросах, которые он узнал на этой встрече. Затем он позвонил домой своему другу Форресту Квадратту. Ему сказали, что нацистский агент выехал в Нью-Джерси, где он создал издательское дело. Ланни позвонил туда и выехал в дождливый день. Когда он приехал, то был удивлен. Дверь открыл сам Форрест. Но вместо того, чтобы пригласить его войти, вежливый агент спросил: «Не покатаешь ли меня на автомобиле?» Конечно, Ланни согласился, и когда они были в машине, другой пояснил: «Правительственные ищейки в последнее время уделяют мне много внимания, и я подумал, что было бы лучше для нас обоих, если бы мы говорили, где нас нельзя было подслушать».

— Это очень мудро, Форрест. Мне нужно много рассказать, и мне не нравится, когда ФБР весит у меня на хвосте.

— Они пытаются следить за мной, но я не думаю, что им это удаётся. Поверь мне, я умею заметать следы!

— Надеюсь, ты не говоришь обо мне, Форрест. Это может сыграть дьявольскую с моей возможностью получать паспорта.

— Поверь мне, я не новичок. Кажется чудесным, что ты смог посетить Европу, и я никогда не сделаю ничего, чтобы помешать этому.

Прямо там Ланни решил, что он не скажет этому нацистскому пропагандисту, что он посещал Германию. Если Квадратт слышал об этом, то все в порядке. Но Ланни говорил о Франции Виши, где жила его мать, и о Лондоне, где жила его дочь. Он будет говорить достаточно свободно, чтобы вдохновить германо-американского пропагандиста на взаимность.

В это время нацисты и их друзья проводили отчаянную кампанию, чтобы свернуть помощь Америки Британии. Их радиопередачи шли по всей стране днем и ночью. Там шло хвастовство успехами своих подводных лодок, и о победах их армий на Ближнем Востоке. У них были Крит и Ливия. Они были готовы взять Сирию и Суэц. Англичане больше не осмеливались использовать Канал, и были вынуждены направлять свои корабли вокруг Африки, страшная нагрузка. «Глядите в оба!» — пел доктор Геббельс. И, конечно, Квадратту пришлось писать, как и всем остальным.

Но он был проницательным человеком, и в частном порядке он ясно дал понять, что сам не обманывает себя. Возможно, удаленность от сцены позволила ему увидеть вещи в лучшей перспективе. Во всяком случае, он признался: «Я беспокоюсь, Ланни, эта война тянется слишком долго. Прошел почти год с тех пор, как мы вошли в Париж, и с тех пор мы не добились существенных успехов».

— Мы взяли Балканы, и это огромная территория.

— Я знаю, но это не территория, которая имеет значение.

— Это пшеница из Венгрии и нефть из Румынии…

— Да, но этого недостаточно.

— Это пиломатериалы и полезные ископаемые, огромная масса ресурсов.

— Но Англия продолжает держаться и вести блокаду, которая задушила нас в прошлый раз. А эта страна готовится к войне. Мы не должны обманывать себя, Ланни, вот что происходит. Мы должны что-то делать с этим!

— Что мы можем сделать, Форрест?

И вот, что хотел бывший поэт. Он хотел, чтобы сын крупного производителя самолетов публично выступил против милитаристов. Ланни и Ланни один, своего рода Супермен, должен перевернуть американское мышление! Его друг стал красноречивым по поводу чудес, которых он мог достичь, выйдя на общественные трибуны, в стиле конгрессмена Фиша, сенатора Рейнольдса и Чарльза А. Линдберга. Объявить о крестовом походе и совершить тур по стране! — «Кстати, вы могли бы заработать много денег, Ланни — гораздо больше, чем заниматься картинами».

У другого было достаточно времени на объяснения, что он не может этого сделать. Он не был оратором и боялся до смерти трибун. Он забудет все слова, которые хотел сказать. Этой чрезмерной скромности он придерживался, несмотря на все уговоры его друга. Он не был публичным человеком. Его талант заключался во встречах с ключевыми людьми и передаче им ключевых идей. Сам фюрер выявил его талант и поручал Ланни доносить определенные вещи. Ланни встретил Курта Мейснера в Париже. Там он получил новые поручения и собирался отправиться в путешествие, чтобы выполнить их. Торговля картинами, хотя и прибыльное дело, было в действительности прикрытием для продвижения национал-социализма.

Этому возразить Форрест Квадратт не имел права, поэтому был вынужден отказаться от своего плана. Он спросил о деле Гесса, в котором он был полностью не осведомлён. Очевидно, канал связи между Нью-Йорком и Берлином работали только в восточном, а не в обратном направлении. Ланни сказал, что он совершенно уверен, что Руди никогда не сделал бы ничего без одобрения фюрера. Он был отправлен в Шотландию. Это было последним усилием подружиться с Великобританией. Должна быть начата какая-то большая летняя кампания. Ланни не знал какая, но думал, что это может быть через Испанию.

Квадратт очень осторожно предложил Россию, и Ланни догадался, что тот знал больше, чем говорил. Они обсудили перспективы, и бывший поэт еще раз показал, как сильно он волновался. Россия была настолько обширной и такой бесформенной, что это было бы похоже на удары в пуховую подушку. Настоящая причина, по мнению Ланни, заключалась в том, что Квадратт ненавидел Британию так сильно, что он не хотел видеть какую-либо часть силы Германии, израсходованную в другом месте. — «Британия наш враг, и пока мы ее не победили, мы ничего не сделали».

Ланни сказал: «Да, но вы должны видеть, что, если мы победим Россию этим летом, мы сможем направить все наши силы на запад, чего мы не осмеливаемся сейчас». Как хорошо быть немцем и располагать огромными ресурсами вермахта во время езды в дождь по Нью-Джерси!

Квадратт свободно говорил о своей деятельности. О книгоиздательском бизнесе, о журнальных статьях, о речах, которые он писал для сенаторов и конгрессменов, о крестовых походах матерей, которые он поддерживал. Дамы приходили в Вашингтон и осаждали офисы на Капитолийском холме. Они кричали и впадали в истерику в Ротонде Капитолия. Некоторые из них были «тронутыми», радостно признался агент, но все они были полезны. Он сделал все, что мог придумать, но он должен был признать, что проигрывает, увы. Поджигатели войны были наверху с Рузвельтом во главе. И как Квадратт ненавидел его, и какой язык он использовал!

Ланни пошел к Хайншу и рассказал, что Курт Мейснер чрезвычайно заинтересовался идеей убрать этого Человека с дороги и обещал доложить об этом фюреру. Возможно, Хайнш получил какое-то сообщение об этом. Хайнш сказал, что сложно отправлять сообщения по этому вопросу. Их можно передавать только лично с доверенным человеком. Он сказал, что его собственные сообщения были расплывчатыми. Люди, которые работали над этим, держали язык за зубами. Ланни не мог делать никаких намеков без риска, поэтому он свернул разговор на лорда Сан Симеона, который недавно начал вести личную колонку в сети своих газет. Ланни сказал: «Я считаю это своей заслугой, потому что я предложил ему эту идею, но, несомненно, другие делали то же самое».

«Я разочарован в колонке», — заявил другой. — «Старик говорит много и сбивчиво и большую часть ни о чём».

«Я не могу сказать, что согласен с этим», — ответил Ланни. — «Я читал колонку всякий раз, когда я мог ее ухватить, и я сделал вырезки из некоторых, которые мне понравились. Я знаю, что это понравится мистеру Херсту, когда он узнает, что я о них думаю. Вы психолог, и поймёте идею». Это происходило в конторе пароходства, и Ланни принёс портфель. Он принёс его, чтобы повлиять на Хайнша. Он извлек папку и из папки кучу отмеченных вырезок. «Это способ побаловать богатых», — сказал он с усмешкой, которую разделил его спутник. — «Представьте себе, что мы в Сан Симеоне. Это, мистер Херст, моя идея о государственной мудрости». Ланни зачитал:

«Уинстон Черчилль, премьер-министр Англии, неоднократно заявлял, что согласится только на мир при победе.

«Какой победе?

«Чьей победе?

«Англия не смогла добиться победы, даже когда на ее стороне были Польша, Норвегия, Голландия, Бельгия и Франция…

«Англии был предложен мир, который уважал бы и защищал бы целостность Британской империи, Разве, это не эквивалент мира победы? Или он имеет в виду, что не будет мира, пока Англия не захватит континент Европы, и силы Оси не рухнут на колени и не склонят шею перед другим Версальским договором?

«Да, мистер Херст, это моя идея дальнозоркости, а также решительной манеры письма. Это абсолютно правильно и соответствует фактам, я знаю, потому что это сам фюрер сказал мне, и это именно я говорил более года всем его друзьям во Франции, Великобритании и Соединенных Штатах. А потом о японцах:

«Мы в Америке стали причиной союза Японии с Россией, так же как Англия добилась союза Германии с Россией. Мы ограничивали все больше и больше нашу торговлю с Японией. Мы сделали невозможным для Японии получить от нас продукты и материалы, которые были абсолютно необходимы для ее выживания….Мы должны только справедливо и дружелюбно относиться к Японии, чтобы установить прочный мир между Японией и Соединенными Штатами. Мы должны только прекратить совать свой назойливый нос в ее дела, чтобы не получить по носу. Мы должны помнить о собственном бизнесе и не вмешиваться в дела других людей, чтобы быть в мире со всем миром.

«Я тоже знаю, что это правильно. Мистер Херст, потому что именно это сказали мне японские представители в Лиссабоне через несколько дней после появления вашей колонки. Только, конечно, они использовали более вежливый язык. Это люди, которым никогда не откажешь в любезности. Я уверен, что в последующие годы вы будете гордиться этими высказываниями. Вы могли бы поставить их на первые страницы ваших газет, чтобы мир читал всё остальное время. Или, может быть, вы могли бы выгравировать их на своем мавзолее, например, как Геттисбергское послание в Мемориале Линкольна».

Заканчивая эту речь, Ланни заметил: «Это может быть несколько преувеличено, но вы видите, к чему я клоню».

Нацист ответил: «Ради бога, уезжайте в Калифорнию и попробуйте это на нем! Это может стоить миллион долларов!»

Так много времени потрачено на политику. Но ведь есть и бизнес. Ланни вызвал стенографистку и продиктовал письма своим клиентам, рассказывая, что у него есть и что он видел, и какие есть цены. Он планировал поездку в несколько городов, потому что в этой профессии необходимо использовать таинственный атрибут, называемый обаянием. Необходимо заставить богатого коллекционера искусства осознать, что он находится на службе общества, и это ценится только разборчивыми душами. В противном случае он мог бы купить драгоценности для своей жены, или его сын мог бы получить деньги и потратить их на девочек хористок, или его дочь на дирижёра джаз-банда в ночном клубе! В эти современные дни процветает конкуренция, а мир настолько полон вымогательства.

Кроме того, будучи человеком, а не машиной, Ланни Бэдд ел, спал и наблюдал со своим коллегой Золтаном Кертежи, что делают новые люди с искусством живописи. Экспрессионисты, сюрреалисты и абстракционисты делали все возможное, чтобы запутать публику. Но они оставили эту пару совершенно равнодушной. Иногда Ланни сталкивался с кое-кем из своих старых друзей, с теми, кого он встречал в те дни, когда был «мистером Ирма Барнс». Среди них были красивые женщины, и они тоже научились пользоваться таинственным атрибутом, называемым обаянием. Им больше не нужно ждать, чтобы их пригласили. У них были свои деньги, и они получали то, что они хотели. Таким образом, неизбежно, Ланни пришлось много думать о женщинах. Как бы он ни старался думать о спасении мира от нацизма и фашизма.

Он думал о Лизбет. Он знал, что сделал ее несчастной, и жалел об этом. Он хотел бы оказаться в Балтиморе и сказать ей, что он не такой, каким она себе его представляла. И grand monde, в котором она мечтала жить, был далеко не таким сияющим элегантным местом, которое она себе представляла. Он подумал о Пегги Ремсен и твердо решил не совершать с ней ту же ошибку. Чаще всего он думал о Лорел, потому что она была здесь, и все, что ему нужно было сделать, это набрать ее номер телефона и сказать: «Пойдем гулять». И ему тяжело было сдержать себя и не протянуть руку и выполнить эту легкую операцию.

Он сказал себе, что он должен ей однажды, и он это дал. Но почему он должен ограничивать себя таким образом? Почему один день был долг и два дня — грех? Она хорошо провела время и признала это. И, конечно, он тоже. Неужели она ждала в надежде, что он позвонит ей еще до того, как отправится в неизвестные районы мира? Двигалась ли её рука к телефону с мыслью вызвать его? Ни разу в их дружбе она не делала этого, кроме того раза в Берлине, когда ее жизнь была в опасности. Она была старомодной дамой, и если мужчина не хочет ее, она никогда не захочет его. Мысль, что она, возможно, хочет, согрела его.

Затем тоже возник вопрос о книге, которую она планировала. Он интересовался этим и не мог не думать об этом. Ему в голову приходили идеи. Разве не нужно поделиться ими с нею? А разве так можно, не делать этого? Он знал Германию гораздо лучше, чем она. Он изучил во время долгих посещений Германии с детства все типы немцев, нацистов, анти-нацистов и до-нацистов. Разумеется, он должен передать эти знания ей! В какой момент доброта превращает грех в обязанность или долг в грех?

Кроме того, в какой момент осуществление воображения становится грехом? Ланни собирался в поездку. И что могло помешать его воображению взять с собой леди? Он не мог представить ее своим эксклюзивным клиентам. Но почему он не мог оставить ее в комфортабельном отеле, пока он занимался своим картинным бизнесом, а потом забрать ее и укатить в следующий город? Он знал так много приятных мест для пребывания и много интересных тем для разговора! Если бы Лорел поехала, он мог бы даже добраться до Калифорнии. Он не мог отвезти ее в Сан Симеон, но какое прекрасное время они могли иметь в этих «мотелях» по пути и в лагерях отдыха замечательных национальных парков!

Да, было много способов провести отпуск, даже не уезжая так далеко! Ланни ходил под парусом на Лазурном берегу, а также по реке Ньюкасл и Проливу Лонг-Айленд. Он представил себе одномачтовую яхту с каютой в каком-то месте, где никто не знал ни агента президента, ни автора журнальных рассказов. Скажем, в Заливе Барнегат. Какие пикники там можно устроить! Или они могут отправиться в поход в Адирондак. Погода скоро будет достаточно теплой, и у него были яркие воспоминания о посещении там приятного «лагеря», принадлежащего Гарри Мерчисонам. На одном из тех уединённых озер, окружёнными соснами и елями, они катались бы на байдарке и ловили бы форель. А потом на берегу и жарили бы её тонкими ломтиками. Они могли бы арендовать то, что называлось открытым лагерем. Строением, стоящим над озером, и с костром, пылающим впереди, чтобы согреть его на ночь. Ланни не хватало практики в заготовке и рубке дров, но он думал, что справится с этим, если попытается. И, конечно, он без труда мог это вообразить.

Этот факт был примечателен тем, что во все эти воображаемые поездки он брал с собой Лорел Крестон. Причина в том, что он знал, о чём с ней можно разговаривать. Но когда он был с Лизбет, воображаемый разговор быстро затихал. Дочь Холденхерстов производила на него впечатление только своей молодой свежей красотой, и когда его кровь требовала ему взять ее на руки. Его интересовала Пегги Ремсен, пока он был в картинной галерее или в доме своей мачехи, которая хотела, чтобы он был «хорош» с ней. Но из Лорел всегда били фейерверки, интеллектуальные ракеты и устные цветные декоративные огни. Его выбор общения с ней был частью этого процесса естественного отбора и выживания наиболее приспособленных, в соответствии с которым в течение нескольких сотен миллионов лет ум побеждал тело, а мозг мускулы.

Все это было в области мечтаний. Но когда дело дошло до действительности, то Ланни отравился в обычную целомудренную и одинокую поездку. Он провел несколько дней со своими друзьями Мерчисонами и осмотрел новый модернизированный завод для быстрого производства ста различных видов стекла. Он никогда не думал, что их так много. Он также посетил завод, на котором изготовлялись легированные стали. От своего отца он узнал, сколько было изобретено новых сортов, и каким странных целям они служат. Он шел больше километра, а мимо него проносился бесконечный лист стали со скоростью выше шестидесяти километров в час. Но двигался он на роликовых подшипниках, что нельзя было понять, что он вообще движется. Всюду в этой обширной преисподней округа Аллегейни штата Пенсильвании заводы выдавали продукцию, работая в три смены. От депрессии, вызвавшей такую панику среди приверженцев Нового курса всего лишь три года назад, больше не осталось и следа.

Так было по всей Америке. Бог войны помахал своей волшебной палочкой над землей. В Цинциннати друзья Ланни Тиммонсы с гордостью показали ему огромный завод по производству скобяных товаров, который все еще делал молотки и пилы, но за ночь был переоборудован на выпуск металлических деталей для военных кораблей, самолетов и артиллерии. В Луисвилле его друзья Петрисы, производители виски Петрис высшего качества, теперь гнали алкоголь десятками тысяч литров для «военных целей». Удивительные ощущения теперь испытывал каждый производитель, который имел возможность производить всё, что мог. Это была новая игра, и он играл в неё так же, как играл в футбол в колледже. Деньги не имели значения, сказал бы он, хотя Ланни не встречал никого, кто отказывался от них.

Так было в Детройте и в Чикаго. И даже в Рюбенсе, штат Индиана, сыновья Эзры Хэккебери расширяли мыльный завод, поскольку могло показаться, что британцам надо поддерживать чистоту даже под бомбами, а Томми приходилось бриться каждое утро, даже среди песчаных бурь Северной Африки. И вот на сельскохозяйственных землях появились новые здания, и это были самые тщательно охраняемые и секретные объекты. Но старый Эзра сказал, что оказалось, что если можно приготовить кухонное мыло, то можно также сделать такие сорта, которые производили оглушительный грохот, желательно не на вашей кухне.

Возможно, можно было подумать, что этот подъём производства плохо подействовал на продажи произведений искусства. Но Ланни думал иначе. Все эти люди чувствовали себя хорошо. Они сидели на вершине мира и не ощущали ни дискомфорта, ни опасности. Старые мастера? Конечно! Если они действительно хороши, то их сюда. Ланни должен был только упомянуть о том, что его картина Коро превосходила любую в коллекции Тафта, или лучшие работы Констебля и Бонингтона теперь доступны в Англии. Если вы знали несколько миллионеров, то можно играть одним против другого. Алонзо Тиммонс, один из многих племянников старой доброй Софи, пристроил крыло своего дома, чтобы повесить картины. Он слышал от своей тети, что Ланни Бэдд был тем, кто может заполнить пустые стены. Ланни рассказал ему об Эзре Хэккебери, таким образом играя штат Индиана против штата Огайо.

Старый мыловар, для которого Ланни был все еще был веселым и нетерпеливым мальчиком, который плавал на яхте Bluebird, решил, что ему нужны все картины, которые Марсель сделал на борту яхты. И все, что он написал позже в результате этой поездки. Это был способ вернуть старые времена и оставить что-то, чтобы люди могли запомнить вас. Гораздо лучше, чем большое количество ревнивых и ссорившихся снох! Мыловар хотел быстро потратить деньги, прежде чем снохи об этом пронюхают.

Ланни принес полный комплект фотографий с ценами на обороте. Эзра отметил те, которые хотел. И это составило что-то вроде двухсот тысяч долларов. Не моргнув глазом, он выписал чек на эту сумму, датированный на три дня вперед, чтобы у него было время продать ценные бумаги и передать деньги в банк. Ланни должен был попросить Золтана Кертежи съездить в Балтимор и взять нужные картины из хранилища и отправить их в Рюбенс. Тем временем Эзра приступит к строительству надлежащей огнестойкой галереи в центре города. «Представьте, Рюбенс, Индиана, на карте!» — усмехнулся чудаковатый старикашка. Ланни подумал, что тот получит больше удовольствия от разочарования жен своих сыновей, чем от разглядывания картин Марселя, изображающих греческие и североафриканские руины.

Так приятно проходили первые недели июня. Утром и днем Ланни читал городские газеты тех мест, где он оказался. Они были в значительной степени были похожи друг на друга, поскольку их зарубежные новости поступали из центральных агентств, и единственное различие заключалось в том, что местные редакторы сами выбирали заголовки. Также было радио по всей стране в основном то же самое. Днем и ночью он крутил ручки настройки и затаивал дыхание, когда начинался период новостей.

Вечером в субботу, 21 июня, он посетил ужин с танцами в особняке старой миссис Фозерингэй в Чикаго. Прием давался в честь приехавшей племянницы. Ужин был в восемь тридцать, и танцы начались через два часа. В час ночи Ланни прошёл в одну из комнат, где собралась большая группа пожилых людей у радиоприемника. Они слушали новости, которые Ланни ждал в течение последних трех месяцев. Немецкие армии вторглись в Россию от Балтийского до Черного моря.

Интересно было увидеть и услышать реакцию этой светской компании! Здесь была крепость изоляционизма, в самой тени чикагской достопримечательности Трибьюн-Тауэр. Там уже более двух десятилетий существовал настоящий арсенал пулеметов, ожидающих нападения красных. Теперь эти злорадные дамы и господа, казалось, имели только одну мысль, что эта новость уничтожит одним ударом грешное дело их врагов, «интервенционистов», сторонников государственного вмешательства в экономику. Теперь все будут верить в Гитлера и помогать ему! Теперь даже Британии нужно будет с ним помириться! Теперь было немыслимо, чтобы любой американец захотел бы отправить оружие врагам фюрера!

Позже этим же утром Ланни двигался на восток, и по радио в своей машине он слушал «цветистую» речь, которую старый добрый Винни репетировал перед своими друзьями последние пару месяцев. Речь, в которой он обещал полную и абсолютную солидарность со Сталиным! Ланни хотел бы увидеть лица чикагских дам и джентльменов. Ему хотелось быть с Ганси и Бесс, с Риком, с Раулем, с Бернхардтом Монком. Но не с фюрером, не с толстым Германом и не с мрачным Руди, где бы британцы его не держали!

Сам себе Ланни сказал: «Нацисты совершили самоубийство!»

В этих своих поездках агент президента имел обыкновение поддерживать связь с Ньюкаслом. Его почта приходила в офис Робби, а Робби переправлял её воздушной почтой. Когда Ланни находился в Кливленде, заканчивая сделку, его отец позвонил ему и сказал: «Тебе звонили из Вашингтона. Человек сказал 'правительственный бизнес', но своего имени не назвал. Я обещал ему, что попрошу тебя быть в своём отеле в два часа дня». Робби не задавал вопросов, он давным-давно научился хранить свои секреты и позволял другим хранить свои.

В назначенный час Ланни был в своем гостиничном номере, и раздался голос, который он не слышал довольно долго. — «Это ваш старый работодатель в Париже. Никаких имен, пожалуйста».

«Ну, я буду молчать!» — сказал Ланни. — «Как мир относится к вам?»

— Держит меня в напряжении по причине язвы желудка. Я хочу видеть вас по вопросу первостепенной важности. Как скоро вы можете увидеть меня в Нью-Йорке?

— При необходимости я мог бы полететь. У меня есть машина, принадлежащая моему отцу, но он мог бы послать за ней человека.

— Как скоро вы доедите?

Ланни быстро сообразил. — «Я мог бы доехать чуть меньше, чем за двенадцать часов, если выехать через пять или десять минут».

— Езжайте до полуночи, затем поспите и закончите утром. Вы помните гостиницу в Нью-Йорке, где я встретил вас и вашего отца?

— Помню.

— Я ожидаю вас там завтра до полудня. Когда вы будете за час или два до Нью-Йорка, позвоните и дайте мне знать.

«О.К.», — сказал Ланни.

— И позаботьтесь о себе по дороге. У меня есть то, что вас очень заинтересует.

«О.К.», — повторил Ланни и повесил трубку.

Он позвонил в приёмную отеля и попросил подать машину к двери. Потом позвонил клиенту и сказал, что должен неожиданно уехать. Он сложил свои вещи в сумки, оплатил счет в гостинице, сел в машину и унёсся на восток по Евклид-авеню, которая когда-то была модным бульваром города, и теперь, как Пятая авеню в Нью-Йорке, была захвачена бизнесом. Он ехал так быстро, как это допускали правила, и пока он ехал, он думал о том, что его ждёт впереди.

Вызов Чарли Олстона, бывшего «зубрилы» в классе Робби Бэдда в Йельском университете, был тем же самым, что и звонок от Ф.Д.Р. И даже больше, потому что Ф.Д.Р. любил посплетничать и рассказывать истории. А профессор Олстон, как его называл Ланни, никогда не вызывал никого, если это не было по правде вопросом номер один. «Старый работодатель в Париже» был в то время скромным географом в большом секретариате президента Вильсона на Мирной конференции. Но за последние двадцать два года он стал первым близким другом и советником губернатора штата Нью-Йорк, а затем членом «мозгового треста», который губернатор привез с собой в Вашингтон.

Короче говоря, он был одним из тех профессоров колледжа Нового Курса, которых Робби Бэдд так ненавидел и боялся, до тех пор, пока пару лет назад Чарли не вызвал его в Нью-Йорк и «посадил его на пособие», как выразился Робби. Весь путь в этой поездке, сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт задавался вопросом. Неужели ему тоже прикажут устроиться на работу? И будут оплачивать её из Фонда рыбных инкубаторов или Управления долины Теннесси, или он будет библиотекарем Конгресса?

НЕ БОЛЬШЕ двух лет прошли с тех пор, как Ланни в последний раз видел профессора Олстона. Но для этого человека, занятого политикой, эти годы дались недаром. Это не та работа, которую нужно воспринимать пренебрежительно. В ней у вас есть сто миллионов хозяев, и большой процент из них вас активно ненавидит, наблюдая за вами день и ночь, чтобы найти, что вы делаете не так. Волосы этого худого маленького человека поседели и истончились, на его лице появилось много новых морщин. Тем не менее, глаза за золотыми очками все еще весело искрились, и доброта в голосе никуда не исчезала, за исключением случаев, когда он говорил о нацистах и их американских пособниках.

О Ланни Бэдде у него сохранились только самые приятные воспоминания. Внук президента Оружейных заводов Бэдд был идеальным образцом секретаря-переводчика на Международной мирной конференции. Он был полностью погружён в свою работу и его ни разу не могли упрекнуть за пренебрежение обязанностями. Ему было доверено много государственных секретов, и хотя он часто встречался с репортерами, никто из них ничего из него не выудил. Если только Олстон не хотел, чтобы это узнали в какой-то определённый час. Фактически, этот секретарь, имевший множество знакомых в свете, стал таким экспертом, что понимал, когда его работодатель хочет «утечки», и мог избавить работодателя от смущения при необходимости говорить об этом. О единственном промахе, который совершил Ланни, географ никогда не узнал. Это была его помощь в Париже Курту Мейснеру убежать от французской полиции. Принимая во внимание, кем Курт с тех пор стал и чем он сейчас занимается, Ланни понял, что это была серьезная ошибка. Однако Олстон простил бы его, потому что он тоже верил в дружбу и знал, что нужно слишком долго доверять другу.

Вот такими они были спустя ровно двадцать два года. И по-прежнему их отношения все еще были, как между хозяином и верным служащим. Или так это Ланни чувствовал в душе, и поэтому догадался, что так будет и в действии. «Деятель» Нового курса обычно не тратил много времени на вступление. Он сказал: «Вы поспали?» и затем: «Вы чувствуете себя в форме?» Ланни, улыбаясь, ответил: «За дело!» А другой сказал:

«То, что я собираюсь вам доверить, вне всякого сомнения, является самым важным секретом в современном мире. Судьба войны и всего будущего может зависеть от этого. Вы знаете, что я не бросаюсь словами, я хочу добавить, что президент согласен со мной и что его слова такие же, как мои. Я был с ним вчера утром и предложил вас, как человека, которому можно предложить это дело. Если вы согласитесь, вы все равно будете работать на Ф.Д.Р. Предложение заключается в том, чтобы снова отправиться в Германию и узнать определенную информацию. Перед тем, как уехать, вам понадобится значительная подготовка, чтобы понять информацию и уметь ее запомнить, поскольку ни одно слово не может быть помещено на бумагу. Человеку в Германии, у которого вы получите информацию, у нас есть все основания доверять, и я не думаю, что вы столкнетесь с каким-либо большим риском, чем встречались в прошлом. Но всегда есть вероятность промаха, и никто не может гарантировать безопасность в такой работе. Это вы понимаете и без моих слов».

«Конечно, профессор Олстон». — Ланни сглотнул, вспомнив о том, что случилось с ним в Германии, не говоря уже о Франции и Испании. Вещи, о которых этот тихий маленький «деятель» понятия не имел. Но Ланни они никогда не нравились, и он не любил вспоминать о них.

— Позвольте мне прояснить дело. Вы не обязаны принимать это поручение. Я не оказываю на вас ни малейшего давления. Губернатор согласился со мной, что вы много для него сделали, и если у вас есть другие дела, вы должны только сказать об этом. Все, что я вам говорю, только потому, что вы можете сделать больше, чем любой другой человек, чтобы помочь выбить фашистов и нацистов. Я не говорю, что это сработает. Никто на свете не может это сказать, но я говорю, что есть реальный шанс.

«Этого достаточно, профессор Олстон». — Ланни сказал это быстро. Возможно, он боялся, что, если он будет колебаться, то может колебаться слишком долго.

«Обдумайте это и примите решение», — сказал искуситель.

— Если бы это был кто-то, кроме вас и губернатора, мне потребовалось время для раздумий. Потому что здесь слишком много всего, чтобы быть правдой. Но я знаю вас достаточно хорошо и не должен откладывать. Я готов к работе. Я сделаю все возможное.

Прежде, чем Олстон мог продолжить, Ланни встал и открыл дверь апартаментов и посмотрел в коридор. Затем он оглядел комнату. Там были двери, которые могли вести в гардеробные или в соседнюю комнату. Ланни спросил: «Вы тщательно обыскали это место?» Когда его друг ответил утвердительно, Ланни спросил: «Не возражаете, если я включу воду в ванной?» Он повернул кран холодной воды на полную мощность, не заткнув пробкой ванну. «Этому трюку меня научил мой отец», — сказал он. — «Это несколько затруднит прослушивание».

Олстон пододвинул кресло к Ланни и начал тихо: «Всего несколько доверенных лиц посвящены в эту тайну, а другие знают только часть. Вы будете знать только ту часть, которая необходима для вашей собственной работы. Каждый, кому доверяли даже мельчайшие детали, пришлось дать честное слово, никогда не говорить об этом никому другому, кроме тех, кто имеет право знать, и только то, что необходимо для общей работы. Это самый главный секрет во всем мире».

— Я понимаю, профессор. У вас есть мое честное слово.

— Не вашему отцу, не вашей матери, не вашему другу, и не любимой женщине. Скажите мне, Ланни, вы женились снова?

— Нет.

— Вы влюблены?

Ланни не мог удержаться от улыбки. — «Я нахожусь в неудобном положении, не будучи уверенным, какую из двух женщин я хотел бы любить. Но я не могу их любить, потому что я не мог объяснить им свою работу».

— Что ж, оставьте всё по-прежнему. У вас есть какие-то незаконченные дела?

— Пара сделок с картинами, но их можно закончить по почте.

— Продолжайте ваш бизнес с картинами, потому что это важный камуфляж. Вопрос в том, можете ли вы поехать и пробыть какое-то время в том месте, которое я вам назову, а затем отправиться в Германию, как вы это делали раньше?

— С первой частью всё в порядке, но попасть в Германию может быть нелегко. В прошлый раз меня пригласил Рудольф Гесс. Я не думаю, что кто-то обвиняет меня в том, что с ним случилось. Я, конечно, ясно дал ему понять, что я боялся его плана. Но все же я не могу быть уверен, как будут обстоять дела. Если вермахт будет продвигаться в Россию, как сейчас, номер один будет чувствовать себя хорошо, но никто не может гарантировать, как это будет через месяц или два. Лучше всего это Геринг, который всегда любит поговорить о картинах, независимо от того, что происходит с его люфтваффе. Он пообещал поставить меня во главе своего художественного музея, который буквально покончит со всеми другими музеями в Европе.

— А теперь скажите мне, что вы знаете о современной физике?

— Я прочитал немного Джинса и Эддингтона. Достаточно, чтобы понять, что предмет находится выше моего разумения.

«Я в таком же положении», — сказал бывший географ. — «Но все же я должен участвовать в этом проекте. В нынешней чрезвычайной ситуации мы должны пройти несколько курсов для выпускников и аспирантов за несколько недель, Поэтому вам придется поднять свой уровень. Когда какой-то ученый физик даст вам формулу, вы должны её понять, и вы должны её запомнить и повторить через неделю или две. Это секрет всех секретов…»

Ланни прервал разговор: «Слушайте, профессор, я чувствую себя не в своей тарелке, разговаривая в гостиничном номере. Я никогда не делал этого, и если бы мог помочь. У меня есть машина, и я убедился, что у меня в багажнике нет ни одного записывающего устройства. В автомобиле можно безопасно поговорить. Мы можем ездить, сколько нам нравится в Центральном парке, или мы могли бы отправиться загород и пообедать в небольшом месте, где нас никто не знает, и вернуться, когда захотите».

Робкий маленький человек встал. — «Хорошо, пойдем!»

«Я пойду первым», — сказал Ланни. — «Дайте мне пять минут, я приведу машину. Затем вы идете на север по восточной стороне Парк-авеню, а я догоню и заберу вас».

«Давайте из города», — сказал Олстон. И они двинулись на север через один из мостов в графство Уэстчестер. Звук мурлыкающего двигателя намного лучше затенял человеческий голос, чем вода в ванной. Поэтому теперь они могли свободно говорить о секрете всех секретов. «Вы знаете высшую математику?» — осведомился бывший географ, и Ланни ответил: «Мне вся математика показалось высшей в Академии Сент-Томаса, но это была только алгебра и тригонометрия. Сегодня я уверен, что не смог бы решить самую элементарную задачку».

— На этот раз вы начнете с самого верху. Вы поедите в Принстон и выучите математические формулы и экспериментальные методы ядерной физики. У вас будет компетентный учитель, и ваша работа будет находиться под личным руководством профессора Эйнштейна.

«О, Боже!» — воскликнул агент президента.

— Это звучит довольно безумно, но это та ситуация, с которой мы сталкиваемся. Есть много физиков, которые знают предмет, но они известны, как физики, и у них нет доступа в нацистскую Германию во время войны. Но мы не можем говорить о проблеме с ними, кроме только избранных. Единственное решение, которое мы могли придумать, это выбрать человека, который имеет доступ к Германии, а затем сделать из него физика.

— Но, профессор, utter ignoramus, полный невежда, не сведущий в предмете, и человек, который никогда не учился!

— Вы, конечно, ошибаетесь в этом, Ланни, я видел, как вы быстро приспособились к мировой ситуации в 1919 году и добросовестно работали в течение шести месяцев. Кроме того, я уверен, что вы не научились бы играть на пианино, если бы не учились.

— Да, но это были те вещи, которые мне нравились!

— Хорошо, вы научитесь любить ядро атома, потому что вы будете знать, что он может стать средством, чтобы смести нацизм и фашизм с лица земли.

— Конечно, если вы так ставите вопрос, я буду работать изо всех сил, но я не могу обещать, что я буду больше, чем вроде дурака.

— Это такая ситуация, Ланни. У нас в Германии есть один поистине бесценный человек. Физик, один из величайших в мире, который, как полагают, является верным нацистом и заслуживает доверия как таковой, но который в действительности является анти-нацистом. Этот человек работает в самом сердце самого важного военного проекта, который теперь известен науке. Это гонка между немцами и итальянцами, с одной стороны, и англичанами и нами с другой. Какая сторона выиграет эту гонку, та и выиграет войну. Я говорю это не просто так, а точно. Кто решит сначала лабораторные задачи, а затем производственную проблему, тот сметёт другую сторону с карты мира. Этот человек, о котором я говорю, готов рассказать нам все, что получили немцы, работая над проектом. Единственная трудность заключается в том, как связаться с ним. Если он напишет это на бумаге, формулы сразу узнаваемы и указывают прямо на него. Есть только два или три коллеги в качестве альтернативных возможностей. Если он доверит это связнику в Германии, то существует проблема выезда связника из Германии, и возможность того, что он может оказаться нацистским агентом. Вам должно быть ясно, что нацисты осознают важность этой тайны точно так же, как и мы, и принимают все меры предосторожности.

— Вы хоть представляете, как я должен встретиться с этим человеком, если я попаду туда?

— Эта проблема, которая потребует всю изобретательность, которой вы обладаете. Но сначала вам нужно подготовиться, чтобы понять, что вам говорят. Возможно, человек с замечательной словесной памятью мог бы научиться математическим формулам и повторить их ad literam (буквально), но малейшая ошибка может свести всё на нет, и во всяком случае есть вопросы, которые вам придется задавать, и вы должны понимать ответы, чтобы знать, какие дополнительные вопросы могут быть необходимы. Кажется, для этого есть только один выход, работать, как дьявол.

— Вы ужасно напугали меня, профессор. Все, что я могу сказать, я сделаю все возможное. Я где-то читал, что Эйнштейн сказал, что в мире было всего полдюжины человек, которые поняли его теорию относительности.

— Это было какое-то время назад, и с тех пор многие её изучают, но вы не имеете к ней никакого отношения, то, что вы должны понимать, это несколько определенных проблем и предлагаемые ими решения. Вам скажут, что нужно выучить, и там будет, кому ответить на ваши вопросы.

«Ну, это звучит немного лучше», — вздохнул этот внезапно взрослый плейбой.

Олстон некоторое время говорил о практических аспектах своего предложения. — «Вы отправитесь в Принстон на месяц или два. Профессор Эйнштейн поговорит с вами и назначит кого-нибудь, кто возьмет на себя ответственность за вашу учебу. Ваша жизнь там будет организована. В общественной жизни вам лучше не принимать никакого участия. Да, и у вас не будет времени, и вам не надо привлекать к себе внимание. Я предлагаю вам вообще не говорить о своей прошлой жизни. Вы знаете французский и немецкий языки, что будет полезно. Но не надо рассказывать, как вы их узнали, или о том, что вы были в Германии, или знаете каких-либо нацистов».

— Все это достаточно разумно, и я с удовольствием соглашусь с этим, но меня беспокоит идея такого места, как Принстон. Он так хорошо отождествляется с Эйнштейном и, вероятно, с этим проектом. Считаете ли вы, что нацисты не могут наблюдать за лабораторией или где бы он ни работал?

— Его работа полностью теоретическая, и его офис находится в Институте перспективных исследований. Вас там не будет. У меня назначена встреча сегодня вечером с одним джентльменом из Принстона, у которого роскошное поместье, и я собираюсь попросить его позаботиться о вас. Он является покровителем искусства, и вы, возможно, слышали о нем. Мистер Алонсо Кертис.

— Я знаю его по репутации.

— Моя идея заключается в том, чтобы вы приехали к нему, якобы, чтобы помочь в подготовке каталога его коллекции. Несомненно, у него есть какой-нибудь коттедж или уединённое место, которое он может вам предложить. Его слуги будут выполнять ваши поручения, и будет лучше, если вы не будете покидать поместья. Что касается вашей почты, как вы ее получите сейчас?

— Она приходит на адрес моего отца.

— Тогда вы можете попросить своего отца класть вашу почту во второй конверт и адресовать мистеру Кертису для вас. Полагаю, вам будет лучше сказать вашему отцу, что вы занимаетесь каталогизацией?

— Разумеется, если джентльмен будет готов к этим неприятностям.

— В такие моменты, как эти, Ланни, мы представляем людям наши просьбы таким образом, что они не могут отказаться. По крайней мере, с отказом до сих пор мы никогда не сталкивались. Вы должны понять, что я больше не профессор захолустного колледжа и не бездумный расточитель общественных денег, подрывающий американскую бизнес-систему. Я человек, который помогает спасти Королевский флот и Королевские военно-воздушные силы, и я имею дело с лицами, которые считают это достойным делом.

Они остановились у дороги и занялись легким обедом, а затем повернули обратно к городу. Обсудив практические детали и убедившись, что они приемлемы, Олстон некоторое время говорил о человеке, который должен был взять на себя ответственность за подготовку Ланни.

— Гитлер совершил роковую ошибку с Альбертом Эйнштейном. Возможно, она может оказаться большей ошибкой, чем вторжение в Россию. Эйнштейн с глубоким рвением выполнял свои обязанности директора Физического института кайзера Вильгельма, но, поскольку он еврей, Гитлер лишил его должности и, таким образом, отдал его Америке. Кажется, это было проявление божественной справедливости, что этот потенциальный пацифист в ходе наблюдения за прогрессом физической науки отметил тот факт, что два профессора в определенной лаборатории оказались на грани открытия огромного значения в военном деле. Он написал письмо президенту, указав, что эти люди должны иметь непосредственную и полную поддержку правительства в своих работах. Он отправил это письмо Ф.Д.Р. через друга. И это часть доброты судьбы, или, может быть, Провидения, что во главе нашего правительства мы видим человека, который понимает важность науки и который сразу принял совет Эйнштейна.

«Здорово!» — воскликнул Ланни. — «Если бы мы творили мировые события, то не могли бы придумать ничего более приятного для морального чувства».

— Сейчас выяснилось, что десятки наших лучших лабораторий работают день и ночь в этом проекте, и есть надзорная группа, известная как Консультативный комитет по урану. Это что-то говорит вам?

— Я пытался угадать, к чему я иду, и мне пришло в голову, что это должно быть то, что называется расщеплением атома.

— В этом суть. Что вы об этом знаете?

— Только то, что я прочитал в газетах.

— Вы заметили, возможно, что какое-то время вы ничего не читали. Тема ушла в подполье, но те, кто посвящ1н в секрет, знают, что обе стороны в этой войне напрягают все ресурсы, какие у них есть. Между нами мы называем это 'битвой за атом'.

— Расскажите мне об этом, что вы можете, чтобы я не выглядел полным невежеством, когда я встречу этого ученого.

— Когда мы имеем дело с таким человеком, как Эйнштейн, разница между тем, что вы знаете, и тем, что знаю я, едва заметна. Однако мне пришлось изучить элементарный курс, и я могу вам это рассказать. Вы знакомы с открытием Эйнштейна что масса и энергия одно и тоже?

— Я читал это.

— Он обосновал это математически, как чистую теорию, а физикам было нужно подтвердить это, что они и сделали. Все формы материи, которые кажутся нам настолько прочными, являются проявлениями электрической силы. Формула Эйнштейна гласит E = mc², что означает, что энергия, запертая в материи, равна ее массе, умноженной на квадрат скорости света. Скорость света составляет 300 000 километров в секунду, вы умножаете эту цифру саму по себя и имеете что-то около 90 миллиардов. Таким образом, кажется, что у нас в атоме есть такая энергия, которая почти не поддается пониманию, полностью вне и за пределами того масштаба, с которым мы обычно имеем дело, угля и нефти и воды.

Ланни сказал: «Я знаком с этой идеей, но смутно».

— Мы приближаемся к тому времени, когда она больше не будет расплывчатой. Я перестал пытаться узнать цифры, потому что они увеличиваются каждый раз, когда я разговариваю с одним из людей, занятых ураном. Похоже, что тяжелые атомы легче расщепить, а самый тяжелый это редкий металл, уран, который мы получаем из смоляной руды. Энергия атома содержится в центре, который называется ядром, а когда ядро расщепляется, часть энергии высвобождается, но до последнего времени количество энергии, затрачиваемой на разделение ядра, была больше, чем полученная энергия. То, что я назвал большой тайной, это тот факт, что лабораторные работники нашли способ высвободить двести миллионов электрон-вольт энергии за счет расхода одного электрон-вольта.

«Это, безусловно, звучит как хорошая деловая сделка», — прокомментировал слушатель.

— Это не так просто, как кажется, потому что лабораторные условия не всегда могут воспроизводиться вне лаборатории, и по мере увеличения масштабов работы, увеличиваются так же и трудности и опасности. Это проблемы, с которыми работают наши лучшие научные мозги, и они будут подробно объяснять это вам. А они, кто их действительно понимает. Прислушайтесь к ним, и, слушая, помните, что от вашего понимания может зависеть вопрос о том, уничтожим ли мы Берлин или же Берлин уничтожит Нью-Йорк.

«Да поможет нам Бог!» — сказал Ланни Бэдд. — «И особенно мне!»

Они вернулись в огромный город, на который Ланни глядел новыми глазами. Как на место разрушения и опустошения, которое он наблюдал в Лондоне, только в тысячи раз больше. Он доставил Олстона в окрестности его отеля, который сказал ему: «Если мистер Кертис придет вовремя, я свяжусь с вами в вашем отеле примерно через час».

Ланни ответил: «Я пока заеду в книжный магазин и посмотрю, что я могу найти там по атому».

Так он и сделал, и когда его телефон зазвонил, он уже узнал разницу между электронами и протонами, дейтронами и нейтронами и начал ломать себе голову над формулами. Олстон сказал: «Всё устроено, и наш друг звонит домой, чтобы там всё приготовили для вас. Как скоро вы поедите?»

Ланни ответил: «Через пятнадцать минут».

Через два часа его автомобиль въехал в ворота одного из тех достойных поместий, которые говорили, что у их владельца и у отца и у деда до него были деньги. Это был старинный двухэтажный дом, окрашенный в белый цвет, с высокими колоннами, поднимающимися на высоту крыши. К нему были добавлены крылья, и одно из них, как обнаружил Ланни, было картинной галереей. Там были старые тенистые деревья и газоны, которые заставляли его думать об Англии. По ним расхаживали павлины, некоторые из них были белоснежными, и лавандово-серые птицы-лира. Там было огороженное место с оленем, готовым слизнуть хлеб или кусочек сахара из вашей руки. Короче говоря, это было подходящее место для искусствоведа, создающего каталог.

Вежливый стюард принял гостя и показал ему небольшой коттедж, который будет его домом. Он было достаточно далеко, чтобы Ланни ни с кем не встречался. По-видимому, кого-то оттуда выселили за два часа, потому что не все ящики бюро еще были пустыми. Вспоминая свой камуфляж, он спросил, как скоро он сможет посмотреть картины. Его сразу провели туда, и он провел приятный час, изучая лучшую коллекцию английских портретов, которые он когда-либо видел. Нельзя было жить в одном доме с этими августейшими и величественными леди и джентльменами и не иметь надлежащих манер. Когда его хозяйка присоединилась к нему, Ланни не удивился, что она выглядела и действовала так, как будто она вышла из большой золотой рамы. В течение двух месяцев, которые Ланни провёл в доме этой седой женщины, он никогда не видел, чтобы она выглядела иначе. И она никогда не задала ему ни одного вопроса о нём, его прошлой жизни, его семье, его друзьях или о том, что он действительно делал там в коттедже.

На следующий день хозяин поместья вернулся из Нью-Йорка. Он был несколько короче, чем его жена, и более подвижный и веселый. Он был инвестиционным банкиром, теперь наполовину удалившимся от дел, как он это сформулировал. На нем были белые усы, и его манеры напоминали Ланни Отто Кана в мире духов. Но мистер Кертис был чистым «арийцем» многих поколений. Он, должно быть, признал в Ланни члена правящей касты. Он никогда не упоминал то, что он думал о вторжении в его ультрамодный университет еврейских беженцев из-за границы. Университет, как и большинство в стране, сильно погрузился в военную работу, и об этом гость много услышал.

Принстон — старый город, английский по своей культуре и пристрастиям. Ланни, возможно, встретил бы здесь приятную компанию, но это было не в его планах. В коттедж ему приносили завтрак и обед, а ужинал он с семьей только тогда, когда не было других гостей. Ему доставили книги по искусству и каталоги из библиотеки, и он демонстративно расположил их у себя на рабочем столе. Но они не были тем, над чем он работал. В гостиной был радиоприемник, и каждый день вместе с завтраком ему приносили нью-йоркскую газету. Цветной слуга, который приносил это, спрашивал, что ему угодно. И что бы он ни спрашивал, всё появилось вместе с обедом.

В течение двух месяцев только один раз Ланни вышел из поместья. Он получал физическую нагрузку, гуляя по обширным угодьям обычно после наступления темноты, и большую часть этого времени он повторял в уме атомные формулы. Это была жизнь монаха, какими и были многие искатели научной истины. Им разрешено вступать в брак, но часто их жены также являются искателями и работают рядом с ними в лабораториях, делясь острыми ощущениями при открытии истины, возможно, самыми приятными, что может испытывать мужчина или женщина. Больше нет континентов или островов для Колумба или капитана Кука, но есть вселенные бесконечно обширные и другие бесконечно малые. А также, это хорошо знал Ланни Бэдд, что в сознании человека есть вселенные, ожидающие поколения исследователей.

На следующее утро произошло одно из величайших событий в жизни агента президента. Или так ему показалось. Вскоре после того, как он закончил завтракать, в дверь коттеджа тихо постучали, и когда он открыл, в дверях стоял старый джентльмен. Он был небольшого роста и слегка упитанным, и у него было круглое лицо херувима, которое мир знал, и любил, и ненавидел. У него были седые усы и щедрая солома седых волос, и, по-видимому, последним было трудно подчиниться, поэтому он просто оставил их в покое. На нем не было шляпы, а его одежда состояла из белой рубашки, открытой в горле, и брюк, которых не касался утюг. Он был одной из достопримечательностей этого явно чопорного города, и он, должно быть, знал это. Он наблюдал за этим городом парой карих глаз и приветствовал его самой счастливой и очаровательной улыбкой, которую мог вообразить любой человек на земле.

«Мистер Бэдд?» — спросил он, а затем: «Доброе утро, я профессор Эйнштейн».

«О, заходите, профессор!» — воскликнул Ланни. Он был ошеломлен оказанной честью и так и сказал, после чего великий человек ответил: «Это я должен говорить так, потому что мне сказали, что у вас есть смелость вернуться в нацистскую Германию, чего я не смогу никогда. Мы оба нужны этой стране, поэтому мы будем друзьями».

— Спасибо, от всего сердца, профессор.

— Ja wohl-за работу! Я попытаюсь наименьшими словами дать вам обзор проблемы, которую мы пытаемся решить. Очень жаль, что мы должны использовать эти гигантские силы, чтобы уничтожить жизнь, но так часто было в истории науки, и сейчас это так трагически снова. Мы сталкиваемся с ситуацией, когда Германия получит атомную бомбу, если мы этого не сделаем. Это наше единственное возможное оправдание. Мы согласны с тем, что национал-социалистический террор должен быть подавлен, и что все остальное решим позже.

— Конечно, профессор.

— Я хочу начать с самого начала, и я не хочу говорить ни слова, которое вы не поймёте. Пообещайте мне прервать меня, когда я скажу что-нибудь, что вам не совсем понятно.

— Да, профессор.

— Когда я был молодым человеком, мои учителя были уверены, что атом — это крошечный кусок твердого материала, и его никто не может разделить. Меня упрекали за то, что предложил такую идею. Сегодня мы знаем, что атом, такой маленький, что его ядро измеряется в одну триллионную сантиметра, это миниатюрная солнечная система, воспроизводящая явления и подчиняющаяся законам, которые управляют всей Вселенной. Мы, конечно, никогда не видели атом или какую-либо его часть, мы только видели их воздействия. Мы не знаем, действительно ли они частицы, или волны, или что-то ещё. Мы можем назвать их только проявлениями энергии, по-видимому, электрическими. Вокруг ядра вращается облако электронов, а между электронами и ядром оказывается пустое пространство, как и в нашей солнечной системе. Число электронов определяет тем, что мы называем атомным номером, и его значение варьируется от водорода, самого легкого из всех веществ, имеющего один электрон, до урана, самого тяжелого, который имеет девяносто два. Вам не нужно будет изучать всю таблицу, потому что вы будете иметь дело главным образом с ураном. Я уверен, что это утешит вас.

«Да, действительно, профессор», — сказал Ланни, такой же скромный, как любой школьник. В то же время он улыбнулся, потому что было непросто противостоять теплой доброте престарелого херувима.

Этот терпеливый великий человек продолжил объяснять элементарные принципы своей науки. Ланни подумал, что это похоже на то, как Шекспир преподавал бы алфавит ребенку. Но ученик не беспокоиться об этом, так как был слишком занят, пытаясь убедиться, что он понял каждую из двадцати шести букв. Он узнал, что было обнаружено, что можно расщепить атомное ядро, бомбардируя его частицами. Для этой цели были построены большие машины, называемые циклотронами, и была проведена длинная серия экспериментов. Была обнаружена частица ядра, называемая нейтроном, которая, не имея электрического заряда, могла проскользнуть через защиту ядра. С их помощью было возможно бомбардировать атом урана и расщепить его на части.

«Итак», — сказал Эйнштейн, — «за последние пару лет мы смогли придумать практическое применение этой самой огромной из всех сил. Мы имеем дело с чрезвычайно сложной ситуацией. Существуют виды атомов, имеющих одинаковые атомные числа, но разные массовые числа, и мы их называем изотопами, изотопы урана все еще уран, но разные по массе. Один из них U-238, названный так потому, что его ядро содержит 92 протона и 146 нейтронов. Другой потерял 3 нейтрона, и поэтому мы называем это U-235. Он очень неустойчив, то есть легко распадается. С другой стороны U-238 отказывается распадаться, и, так сказать, его можно убрать. Мы находимся в положении человека, управляющего автомобилем, у нас есть топливо, которое заставляет машину двигаться, и у нас есть тормоза, которые его останавливают. Проблема заключается в том, чтобы научиться использовать их в нужном количестве и в нужное время. Но вместо бака бензина, который может сжечь машину, у нас здесь есть силы, настолько ужасные, что только пригоршня может уничтожить город. Когда распадается ядро U-235, оно выбрасывает один или несколько нейтронов, и разлетаясь, они разрушают новые ядра U-235 и т. д. Это то, что мы называем 'цепной реакцией', и вы можете видеть, насколько это может быть опасно. Мы можем стать учеником чародея из стихотворения Гёте, который командовал вениками, чтобы заполнить ванну, а затем не мог вспомнить заклинание, чтобы заставить их остановиться».

Ланни отважился: «Не правда ли, что мы могли бы сразу расщепить все атомы в мире?»

— Теоретически, да. Но достаточно убедиться, что мы не взорвали лабораторию и исследователей.

— До сих пор, я думаю, что я понял, сэр. Но профессор Олстон упомянул новый элемент — плутоний.

— Нам удалось создать различные искусственные элементы. Один из них мы назвали нептунием. Но, очень скоро, мы обнаружили, что он превратился в другой элемент, который мы назвали плутонием. Он 'расщепляемый', как мы говорим. Это означает, что его можно взорвать. Не являясь изотопом урана, он может быть отделен от урана химическим путём. Мы теперь ищем то, что мы называем 'замедлителем'. Это такое вещество, которым мы можем окружить плутоний. И оно замедлит нейтроны до скоростей, при которых они, скорее всего, вызовут деление. У нас есть основания думать, что для этой цели немцы используют тяжелую воду. Вы знаете, что такое тяжелая вода?

— Я считаю, что прочитал, что это вода, молекула которой содержит более тяжелый изотоп водорода, чем нормальная вода.

— Это называется оксидом дейтерия. Наши британские друзья хотели бы узнать, где немцы достают эту тяжелую воду. Так чтобы они могли разбомбить это место, а также, конечно, место, где ведётся их атомная работа. Желательно знать методы, которые они используют, и какого результата они достигли, независимо от того, находятся ли они на лабораторной стадии, как мы, или достигли они стадии производства. Даже наименьшая информация имеет важное значение, потому что это поможет нам представить шкалу времени. Сколько недель или месяцев или лет мы можем ждать, пока атомная бомба будет доставлена в Нью-Йорк ракетой или самолетом, запущенным с подводной лодки, находящейся рядом.

«Я понимаю эту задачу, Профессор», — сказал скромный неофит, — «и я могу только заверить вас, что я буду учиться так усердно, как смогу, и приложу все усилия».

— Давайте немного испытаем ваши способности, я хотел бы, чтобы вы теперь повторили мне вслух по памяти лекцию, которую вы только что услышали.

«О, профессор!» — воскликнул Ланни, дрожа от страха. Затем, с тактом, которому он научился у дипломатов: «Это вряд ли будет испытание, потому что профессор Олстон уже дал мне схему, и я читал книги прошлой ночью и этим утром».

«Неважно», — сказал учитель, чье проявление простоты, возможно, было обманчивым. — «Просто повторите мне все, что вы можете вспомнить из слов, которые я вам говорил».

Ланни начал, и терпеливый великий человек слушал внимательно. Ланни преуспел, потому что он действительно запомнил это. Он забыл несколько деталей, но когда учитель спросил об этом, он смог ответить. К его облегчению Эйнштейн сказал: «Вы получили удовлетворительную оценку. Если вы будете добросовестно учиться, то вы сможете понять вопросы, на которые наши ученые хотели бы получить ответы, и правильно запомнить ответы».

— Я обещаю сделать все возможное, профессор.

— Я попросил одного из моих помощников, доктора Брауншвейга, прийти к вам сегодня утром, и он скоро придет. Он связан с этой урановой работой и предоставит вам конфиденциальные материалы для изучения. Он ответит на ваши вопросы и будет следить за вашими результатами день за днем. В дальнейшем будет лучше, если он будет приходить вечером, чтобы не привлекать внимания.

— Спасибо, профессор.

— А теперь скажите мне, герр Бэдд.

— Если смогу, сэр.

— Как вы думаете, какие шансы у русских продержаться?

Доктор Брауншвейг был еще одним подарком Адольфа Гитлера Соединенным Штатам Америки. Он был стройным, бледным, темноволосым и носил пенсне. Ему было около тридцати, и Ланни, обнаружив то, что было у него в голове, был поражен. Как ни странно, он понял, что молодой ученый был в восторге от него, по-видимому, потому, что Ланни был англосаксом, элегантным и правильным во всех отношениях. Молодой человек, очевидно, сильно пострадал, но он не говорил об этом. Он занял строго профессиональную позицию и тщательно выполнял свою работу. Он снова рассмотрел атомную историю, гораздо более подробно. Он открыл большой портфель и вытащил книги, брошюры, технические публикации, документы, размноженные на мимеографе. Формулы были ужасающими, но Ланни сказал: «Я их выучу, я буду работать так, как работали вы». Он вспомнил, но не повторил, рассказ о бостонском аристократе, который сказал своему беспутному сыну: «Если ты не подтянешься и не сделаешь того-то, я пошлю тебя в Гарвард, конкурировать с евреями». Ланни знал, что это настоящая причина, почему нацисты ненавидели евреев. С ними было так трудно конкурировать.

Агент президента погрузился в работу. Он ел, а затем полчаса или около того слушал радио или читал газеты. Затем он учился, пока у него у него не начинала кружиться голова. Он выходил на прогулку, кормил оленей или наблюдал за павлинами и птицами лира и думал, насколько они по-своему напоминают дам и джентльменов, которых он знал в grand monde. Генералы с их золотыми галунами и превосходством, государственные деятели и плутократы с их орденами и лентами. Так медитируя, он возвращался к своей задаче подорвать этот мир. Для этого была война, теперь, когда красные были на правильной стороне, и это была еще одна война за демократию.

Сначала было очень сложно, потому что появились новые и специальные технические слова. А Ланни забыл, что означают символы, если он когда-либо их знал. Но каждый вечер верный молодой доктор отвечал на вопросы и объяснял, что отметил неофит. И, конечно, каждая вещь, которую мог понять неофит, облегчала понимание следующей. «Не волнуйтесь», — говорил наставник, — «вы добиваетесь прогресса. Как правило, для изучения этой темы требуются годы». Он успокаивал растерянного ученика, пропуская целые разделы в книгах и публикациях. — «Вам это не понадобится, это теория, и мы занимаемся практикой».

Для пытливого ума увлекательно решать любую проблему, даже чисто искусственную, например, кроссворд или задачу в шахматах. Другие предприняли эти шаги перед вами, но вы, следуя за ними, почувствуете, что являетесь пионером, собирая то и это вместе и делая вывод, видя одну перспективу после другой открытой перед вами, ведущей в области, где вы, по крайней мере, никогда не были до сих пор. Олстон сказал: «Вы научитесь любить физику», и это было так. Ланни был очарован порядком, который он воспринимал в этой бесконечно сложной вселенной, и наступило время, когда «расщепление» атома стало для него игрой, охотой, гонкой. Даже без мысли о том, что нацисты будут разбиты. Даже без мысли о том, что Берлин взорвётся раньше Нью-Йорка!

Так прошли теплые летние месяцы. Приятные для тела, но с сильным напряжением духа, из-за ужасного поединка смерти, происходящего в Восточной Европе. Никогда не было такой битвы за всю историю. Около девяти миллионов человек сражались день и ночь на фронте в три тысячи километров. Это продолжалось несколько недель, несколько месяцев… это может продолжаться годами. И от этого зависело все, о чем заботился Ланни Бэдд. Будущее человечества. Был постоянный соблазн повернуть настройку радиоприемника и услышать последние новости. Ланни уделял всё время учебе, говоря: «Если мы сможем уничтожить Берлин, немцы должны будут отступить, как бы далеко они ни зашли!»

Немцы наступали, поэтому они знали, где будет произведён следующий удар. Они могли подготовить удар в одном месте, а затем в другом. Они могли действовать обманом, показывая, что их цель состояла в том, чтобы взять одну крепость, а затем двинуть все силы к другой. Дикая местность в Восточной Польше, болота Припяти, разделила их силы пополам. И куда придутся их тяжелые удары в Ленинград или на юг? Самые тяжелые удары, казалось, происходили повсюду. Танки рвались вперёд и рушили русские линии. Русские отступали. Повсюду было отступление за отступлением, поражение за поражением, и это был самый приводящий в уныние вид войны.

Очень скоро немцы были на русской земле. И русские последовали их обещанной тактике «выжженной земли», поскольку они видели, как это много лет проделывали китайцы, не оставляя еды, никакого убежища для врага. Нацистское радио ревело, провозглашая огромные победы, окружение и захват в плен целых армий. Можно никогда не верить всему, что сказал доктор Геббельс, но нельзя полностью этого придерживаться. Даже самый худший лжец в мире может сказать правду, когда у него все идет его путем.

Но что было точно. Советские армии сражались. Они сражались все это лето. И каждый раз, когда они убивали нацистов, то эти нацисты уже никогда не смогут вторгнуться в Британию. Каждый раз, когда они сбивали лётчика Геринга, то он никогда не сможет бомбить Лондон. У Советов, казалось, был бесконечный запас людей. И у них были материалы. Что сказал дядя Джесс, было правдой. Они голодали сами, чтобы делать оружие, потому что знали, что у них на пороге смертельный враг, и время, которое у них было, было коротким.

Северная половина вермахта отправилась в Ленинград, и с помощью финнов они добрались до самых его ворот. Затем началась одна из самых ужасных осад в истории. Всё население огромного города голодало и сражалось за свою жизнь. Их бомбили день и ночь не только самолеты, но тяжелые осадные пушки. Рабочие на заводах делали оружие, даже когда крыши зданий падали им на головы. То, что помогло им спастись, было то, что их безумный Петр Великий построил этот город в болоте, и вокруг него была мягкая земля, непроходимая для механизированных армий, по крайней мере, до ее замерзания.

Но на юге были сухие степи и сельскохозяйственные угодья Украины, которые Гитлер публично объявил своими. Ничто не останавливало его, кроме рек. Но они легко преодоливались современными армиями. Так все те колхозы, о которых Ланни читал и слышал, теперь распадались. Как и те шахты, мосты и плотины — великий Днепрострой, который был для русских и для друзей рабочих повсюду символом надежды, обещанием нового общества. «Коллективизм плюс электрификация равны социализму» [67] были формулой Ленина. И русские голодали и трудились для достижения этой цели. Единственный случай в истории, когда стране удалось индустриализировать себя без внешних займов. У Англии и Америки было полтора века, чтобы это сделать, но у Советского Союза было менее двух десятилетий. И теперь все было опустошено. В плотине зияли огромные дыры, и воды текли в Черное море, которые там не нужны. Эти потери оплакивали в своих сердцах мужчины и женщины по всему миру.

Пойдёт ли враг на юго-восток, чтобы получить нефть на Кавказе, или он повернет на север и возьмет Москву? Это был один из злободневных вопросов, а другой был связан с подводной войной в Атлантике. Весной британские потери составляли сто тысяч тонн в неделю. Теперь все корабли отправились конвоями, и Черчилль заявил, что потери значительно уменьшились. Но говорил ли он правду? Тут была тайна, о которой все широко шептались, что американские военно-морские суда сопровождают конвои далеко от американских берегов. Этим возмущались изоляционисты, обвиняя Этого человека в Белом доме в еще одном преступлении. Как долго это будет продолжаться, пока подводные лодки не затопят американский военный корабль, и в огонь плеснут бензин?

Профессор Эйнштейн приходил примерно раз в неделю, всегда вечером, и слышал, что его ученик повторяет вслух по памяти. Какое-то время он читал лекции и отвечал на вопросы, всегда ясно и точно на уровне понимания ученика. Затем он говорил: «Достаточно на сегодня! И внезапно роли менялись, и Ланни становился учителем. Эйнштейн знал, что отец Ланни производил боевые самолеты, и он знал, что Ланни был недавно в Европе, и там у него было много связей. Он никогда не задавал вопросы об этом, но он спрашивал мнение Ланни о перспективах, как политических, так и военных в разных странах.

Агент президента был рад узнать, что они полностью сходились в своих идеалах и надеждах. Этот великий ученый не собирался ограничиться своей специальностью, он был гуманистом, а также физиком. Он ненавидел войну, как это должен делать каждый по-настоящему умный человек, но он видел, что эту войну нужно было выиграть, а нацизм и фашизм вырвать из земли. Он соглашался с тем, что победа ничего не даст, если не будет сформировано международное правительство. Если только народы не откажутся от части своего суверенитета, как это сделали штаты при создании американского союза. Он верил в народ и был фундаментальным демократом, который знал, что демократия в политике хороша, но этого недостаточно. Прежде чем могла существовать какая-либо реальная свобода, в промышленности должна быть демократия, и рабочий должен быть хозяином своей работы. Короче говоря, величайший мыслитель современности был социалистом. И когда он признал это Ланни, он не сказал: «Не упоминайте об этом!»

Однажды им выпало приключение. Ланни работал особенно усердно и триумфально произнес несколько формул без ошибок. Внезапно мастер всех формул усмехнулся и сказал: «Прогуляем уроки!» Когда Ланни спросил: «Что будем делать?» Он ответил: «Олстон говорил мне, что вы играете на пианино, а я играю на скрипке, сыграем дуэтом. Вы пойдёте ко мне. Уже поздно, и нас никто не заметит. Я закрою дом, и мы не будем отвечать на звонки».

Потом они шли по пустым улицам, как будто два грабителя. Великий ученый жил в старом неприметном доме. Несомненно, он был первым, который он увидел, и который он, вероятно, будет занимать до конца своих дней. «Любая комната не отличается от другой для размышлений», — сказал он, — «при условии, если никто не беспокоит». Когда он привел гостя в старомодную гостиную, он добавил: «Но музыку лучше играть ту, которая нравится. Что нравится вам?»

«Все, что вас радует», — ответил Ланни, — «при условии, что это не слишком сложно».

— Что вы скажете о сонатах Моцарта?

— Чудесно! Я играл их с Ганси Робином.

— О, вы его знаете?

— Он женат на моей сводной сестре.

— О, тогда вы один из нас! Почему вы не сказали мне? Он импульсивно положил руку на плечи своего ученика и повел к пианино. «Вы, должно быть, настоящий Musiker, у нас будет Abend!»

Он достал ноты и разложил их на стойке фортепиано. — «С чего начать? С номера I? Они все восхитительны, они возвращают меня к моей счастливой молодости». Как бы желая быстро начать, он достал свою скрипку, настроил ее и установил ноты на пюпитре. — «Я почти знаю первую наизусть, но не совсем». Он заправил инструмент под подбородок с шелковым носовым платком, а затем: «Вы готовы? Один, два, три», — и они начали.

В мире нет приключений, более восхитительных. В душе вы бежите вприпрыжку, вы танцуете, вы поете в своем сердце. И всегда есть другой голос, отвечающий на ваше пение, еще одна пара ног прыгает и танцует с вами. Вы бегаете по лугам, а цветы кивают и кланяются вам, ветер гуляет по полям, размахивая колосьями, вы слышите, как он шелестит в соснах или, может быть, ревет на горных вершинах. Вы слышите пение птиц, вы видите танцующие маленькие волны, и солнечный свет заливает ливнем золотой огонь на воде. И вдруг вы понимаете, что все это умрет, и вы безутешно скорбите, и печалитесь какое-то время. Но даже ваша печаль красива и лишена всякой дисгармонии. Затем снова появляется солнце, и это весна, и вы осознаете, что жизнь обновляется. Вы прыгаете и танцуете быстрее, чем когда-либо, и это становится гонкой, наиболее волнующей. Вы наслаждаетесь своими силами и тем, что вы готовы ко всем чрезвычайным ситуациям, даже allegro assai (быстрее не бывает).

Когда они закончили Sonata Number I, околдованный скрипач спросил: «Сыграем еще одну?» (Как все алкоголики, которых вы знали!) Ланни сказал: «Если хотите». Они сыграли еще одну сонату, повторяя те же эмоции, но с бесконечным разнообразием, как и сама жизнь. Почти два столетия назад в старой Вене жил вундеркинд, который играл на клавикордах и алчные родители возили его по всем европейским королевским дворам, демонстрируя его мастерство. В его душе родились мелодии невообразимой красоты, и он неустанно трудился, составив более шестисот работ всех жанров. Он умер молодым и бедным. Но его печатные ноты продолжали жить для наслаждения добрых и безобидных душ на протяжении веков.

«Сыграем еще одну?» — спросил он. И они сыграли номер III. Когда они закончили, он вздохнул, как будто спустившись с небес на обезумевшую землю. Его обычно бледные щеки покраснели, а глаза сияли. Он заявил: «Этого достаточно. Мы пара плохих мальчиков. Никто не может быть так счастлив, пока эта война не закончится».

Ланни вернулся в свой коттедж, думая, что этот пожилой еврейский херувим был одним из самых восхитительных людей, с которыми судьба подарила ему встретиться.

В середине августа президент Рузвельт продолжил то, что казалось одним из его обычных каникулярных круизов с побережья Новой Англии. Плавание было единственной формой упражнений, которое он мог предпринять. Также он любил ловить рыбу или пытался. На этот раз круиз был необычно большим. Он в море зашёл на борт крейсера ВМС и был доставлен в Ньюфаундленд, где он встретил британский линкор с Уинстоном Черчиллем на борту. А также Гарри Хопкинса, который побывал в России для серии встреч со Сталиным. Нескольким другим американцам, включая Чарли Олстона, удалось исчезнуть из Вашингтона и оказаться там, что Черчилль назвал «этой бухтой Ньюфаундленд».

Обсуждения продолжались в течение нескольких дней, и когда все, кто принимал в них участие, благополучно вернулись домой, появились новости. Они касались так называемой «Атлантической хартии», в которой были определены восемь принципов для будущего мира. Ланни слушал их по радио и хотел бы узнать о них заранее. Он попытался бы убедить шефа включить открытое заявление в пользу международного правительства, на котором горячо настаивал Эйнштейн. Но Ланни не мог быть везде и не мог делать все. Именно тогда он изучал процессы и формулы, связанные с производством изотопов урана.

Новые документы приносили ему почти каждую ночь. Он держал их в чемодане вдали от чужих глаз. В начале сентября из Нью-Йорка приехал посыльный с портфелем, прикованным к его левому запястью и скрепленным замком. У посыльного был ключ, но он обещал использовать его только в присутствии Ланни Бэдда. Замок должен гарантировать, что он не забудет портфель в поезде или ресторане. Внутри были копии материала и инструкции, говорившие Ланни, что он не должен делать заметки, а выучить материал наизусть, а затем никогда не упоминать об этом, кроме как по приказу.

Пока он учил материал наизусть, посыльный отправился в город и посмотрел кинофильм. Когда он вернулся, то обнаружил, что Ланни еще не выучил, и отправился в другой кинотеатр и увидел еще одну программу. В общей сложности всё продолжалось восемь часов, включая время для еды. В конце того времени Ланни знал формулы и процессы для крупномасштабного производства плутония, а также результаты различных экспериментов по использованию графита и парафина в качестве «замедлителей» слишком большого потока нейтронов. Записка без подписи от Олстона гласила: «Это для Англии, а не для другого места. Объясню позже».

Это звучало спешно. Поэтому Ланни не удивился, когда на следующий вечер пришел профессор Эйнштейн, и совершенно небрежно заметил: «Мистер Бэдд, я думаю, вы теперь знаете все о предмете физики». Он сказал это, конечно, с блеском в глазах, и Ланни воспринял это с усмешкой. Великий мыслитель был так же полон веселья, как и сам Ф.Д.Р.

«Вы имеете в виду, что я знаю достаточно для этой работы?» — спросил ученик, и тот ответил: «Я вручаю вам диплом summa cum laude (с отличием)».

Ланни ответил, не улыбаясь: «Это было самое интересное, что когда-либо случалось со мной, профессор, и когда эта война закончится, может быть, вы позволите мне вернуться и действительно чему-то научиться».

«Я позволю вам приходить и играть со мной дуэты каждую ночь», — ответил автор Специальной и Общей теории относительности.

ЧАРЛЬЗ ОЛСТОН снова приехал в Нью-Йорк. Там его встретил Ланни и в очередной раз повёз на этот раз в Центральный парк в сумерках. Машина катила в потоке быстро движущегося транспорта по извилистой дороге с деревьями с одной стороны и высокими освещёнными зданиями с другой. Ланни выслушал, прежде всего, благодарность за своё усердие как ученика, а затем и перечень его будущих задач. — «Человек, у которого вы должны получить информацию, профессор Генрих Томас Шиллинг, он, как вы знаете, лауреат Нобелевской премии по физике и один из величайших авторитетов в мире. Когда последний раз о нём слышали, он был в Берлинском университете. У нас есть основания полагать, что он находится в лаборатории около Ораниенбурга. Ваша задача найти его и придумать неприметный способ встречи с ним. Для этого вы сначала поедете в Лондон и проконсультируйтесь с английским физиком. Это профессор Освальд Хардин, который был в контакте с Шиллингом и знает больше о положении дел, чем кто-либо еще. Хардин был в Берлине несколько лет и является другом Шиллинга. Кстати, информацию, которую я послал вам на днях, можно довести до Хардина, но Шиллингу не давать никакой информации, только получить информацию от него».

— Предположим, что он будет спрашивать меня?

— Притворитесь несведущим. Нам сказали, что Шиллинг полностью анти-нацист, но нет никакого смысла доверять любому немцу больше, чем мы должны. Если Шиллинг анти-нацист, он не должен задавать вопросы. Ваша оценка его характера и поведения будут важны для нас, когда вы вернётесь.

— Если он нас обманывает, у меня не будет шанса вернуться, я должен подумать.

— Это не обязательно. Ему может быть поручено слить вам дезинформацию, чтобы заставить нас тратить время и деньги на ложные шаги. Это уж точно. Он будет знать, что вы прибыли в Германию не из бескорыстной любви к научной истине.

— Как он узнает, кто и что я?

— Профессор Хардин даст вам пароль.

— А как Хардин узнает меня?

— Он будет ждать вас.

— Позвольте мне указать, профессор, что до сих пор никто не мог знать, что я агент президента, кроме самого губернатора. Я даже не был уверен, что вы это знаете. А я знаю от всех трех высших нацистов, что у них есть агенты в Англии. И эти агенты все время получают инструкции и высылают информацию.

— В этом случае мы должны рискнуть, Ланни. Вы не можете просто отправиться в Германию и посмотреть на этого Шиллинг и сказать: 'Я агент президента Рузвельта, расскажите мне об урановом проекте'.

— Я допускаю риск, но, конечно, я должен сделать все возможное, чтобы обеспечить свою безопасность.

— Вы можете принять меры предосторожности и встретиться с Хардином тайно, как вы это сделали со мной. Он, конечно, это поймет.

— Как мне попасть в Англию на этот раз?

— Ф.Д.Р. сказал мне, что он устроит это лично с Черчиллем.

— Поймите, профессор, я не пытаюсь увильнуть от этой работы, но я хочу получить результат и не попасть в нацистскую ловушку. Мне не нравится идея, что мое имя обсуждается по трансатлантическому телефону.

— Вы можете рассчитывать на то, что губернатор убедился, что его разговоры с Черчиллем не прослушиваются.

— Я ни на минуту не сомневаюсь, что он так считает, но я кое-что знаю о трюках наших врагов и о тех годах, когда они готовились к тому, что происходит сейчас. Они насадили агентуру по всему миру, подключились ко многим проводам и взломали множество кодов.

— Хорошо, обсудите это лично с губернатором, и если у вас есть предложения, сделайте их. У него может быть информация, которую он хочет доверить вам и только вам одному. В конце недели он будет в Гайд-парке, и вы можете связаться с Бейкером в Поукипзи.

У Ланни потребовали повторить имена двух ученых и подробности о них. Он добавил: «Я посмотрю их в библиотеке и узнаю все, что доступно. Когда я доберусь до Берлина, то я так же воспользуюсь библиотекой».

Олстон заявил: «Возможно, вы получите достаточно информации от Хардина. Особенно вам нужен предлог для встречи с Шиллингом. Возможно, он интересуется искусством, у него может быть картина, которую стоит посмотреть, или какой-то его родственник может её иметь. Возможно, у вас возникнет предложение написать его портрет. Знаете ли вы кого-нибудь в Германии, кто, возможно, захочет нарисовать лауреата Нобелевской премии?»

«Я мог бы кого-нибудь найти», — ответил агент президента. — «В Берлине я встречал многих деятелей искусства».

— Хорошо, и теперь, последнее слово. Ланни, вы должны помнить, что в ваших руках судьба демократического мира. Если ваша миссия потерпит неудачу, если вы обнаружите, что попали в ловушку, вы должны всё отрицать. Вы ничего не знаете о том, что мы делаем с ядром атома. Вы должны придерживаться этой версии при перекрестном допросе и даже под пытками. Вы должны оставаться искусствоведом и ничем другим. В Принстоне вы создали каталог коллекции произведений искусства у Кертиса, и ваши отношения с Альбертом Эйнштейном ограничивались дуэтами Моцарта.

— Все это само собой разумеется, профессор.

— Вы должны понять, что можете столкнуться с ужасными пытками. Нацисты будут использовать всё, что есть в их распоряжении, чтобы сломить вашу волю. Я хочу, чтобы вы взяли с собой эту крошечную стеклянную капсулу. Она содержит цианид, а если вы ее раскусите и быстро проглотите, то окажетесь вне пределов досягаемости через минуту или около того. Это спасет вас от многих страданий и спасет всех нас от возможности, что в какой-то момент бреда вы можете выговорить слово или фразу, скажем 'графитовый замедлитель', или что-то типа того.

У Ланни было два свободных дня до его свидания в Гайд-парке, и он спланировал их с максимальной пользой. Он поехал в Ньюкасл, чтобы попрощаться с семьей. Они не обнаружили ничего странного в том, что он каталогизировал коллекцию произведений искусства. Им было интересно послушать его рассказы о жизни в семье Кертиса. Им было гораздо тяжелее понять, почему и как искусствовед должен возвращаться в Европу в военное время. Но они уже давно научились не спрашивать об этом. Робби рассказал, что у него на следующий день будет деловое свидание с Реверди Холденхерстом в Нью-Йорке, и сын принял приглашение присоединиться к ним за обедом.

На обратном пути в город он посетил Гансибесс. Очень трогательно видеть, что с ними случилось. Как будто влажная губка прошла по их недавнему несчастью и стёрла все одним махом. Любимый Бесс Советский Союз был в опасности, и все понимали, на чьей стороне он был. Ганси был полностью заодно со своей женой, и им было стыдно, что они ссорились. Ланни ничего не сказал о той роли, которую он сыграл в этой домашней развязке.

Бесс рассказала важные новости. Они едут в Москву. Она сделала предложение Уманскому, послу в Вашингтоне, и он телеграфировал приглашение. — «Мы будем почетными гостями Советского Союза и будем играть людям во всех городах. Это не сильно поможет выиграть войну, но, по крайней мере, сообщит им, где наши симпатии».

Они включили радио и слушали новости. Немцы находились в трёхстах километрах от Москвы и добрались до Киева, столицы Украины. На самом деле все выглядело плохо. Со всеми тремя из них это было так, как Бесс говорила о себе. Все в пределах этой огромной земли было их личной собственностью, и её разрушение было их личным горем.

Вернувшись в город, Ланни поужинал с Золтаном Кертежи и рассказал ему о своих делах с картинами. Золтан доложил, что взял работы Дэтаза из хранилища в Балтиморе, упаковал и отправил их в Рюбенс, штат Индиана. Позже вечером агент президента зашёл к Форресту Квадратту. Зарегистрированному нацистскому агенту стало жарко. ФБР преследует его, сообщил он, и вскоре ему может понадобиться помощь от друзей. Этот проницательный человек не обманывал себя. Он сказал, что в Соединенных Штатах ситуация выглядит плохо, и он не был полностью доволен российской кампанией. — «Наши друзья подсчитывают количество километров, на которые мы продвинулись, и количество пленных, которых мы захватили, но они не понимают, сколько километров находится в этой варварской стране, и какие там бесконечные массы этого человеческого скота. Кроме того, наступает ужасная зима».

Ланни не хотел казаться слишком скорбным, поэтому он воздержался от повторения того, что предсказал фюрер, что кампания закончится через месяц или два, в крайнем случае. Вместо этого он заметил: «Может быть, вермахт готов сражаться зимой, они явили так много чудес».

«Чудеса нам понадобятся», — заявил германский американец. — «Если бы кто-нибудь сказал мне, что британское и американское правительства будет поддерживать красных террористов, я бы не поверил».

— И я, Форрест, но, по крайней мере, мы узнали, кто наши враги.

— Как будто я не знаю, нам не нужно много расследований, чтобы составить расстрельные списки.

Ланни пришел к Бальдуру Хайншу и осторожно намекнул, но другой не смог его понять. Сейчас агент президента отважился: «Кстати, как насчет тех важных людей, которые собирались избавить нас от этого злейшего врага?»

— Кажется, они все залегли на дно, я ничего не слышу, что они делают.

— Казалось бы, настало их время.

— Я согласен с вами. Я надеялся, что у вас будут новости об этом.

Ланни был разочарован, но он не стал настаивать на этом вопросе. Может быть, служащий пароходства стал подозрительным? Или он решил, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт не сможет никому помочь похитить президента своей страны, а просто болтает об этом?

Чтобы выйти из такой ситуации, надо было выдавать информацию, а не спрашивать о ней. Ланни заметил: «Кстати, герр Хайнш, вы знаете, что мой отец иногда говорит об авиационной промышленности. Он знает, что меня не интересует этот предмет, но я слышу, как он разговаривает с другими, и то, что он говорит, может быть ценным для вас, не причинив ему никакого вреда».

«Конечно, расскажите мне», — вмешался другой. Было забавно видеть, как быстро ожил разговор.

— Похоже, что несколько компаний, разбросанных по всей стране, работают над проектами для ракет, которые будут нести бомбы, а также проектируют самолеты, которые будут летать на ракетном принципе. 'Реактивное движение', как они это называют. Ожидается, что это создаст беспрецедентные скорости.

— Спасибо, Ланни, это может быть очень важно. Агент президента внутренне улыбнулся, зная, что немцы работают над такими вопросами, и их люди должны знать, что англичане и американцы тоже не спят. Но, очевидно, служащему пароходства об этом не сказали!

На следующее утро надо было написать письма и посетить банк. Затем идти на обед в Ритци-Уолдорф. Оказалось, что Реверди знал Алонзо Кертиса. Вот такой неудобно маленький мир! Реверди был своим человеком в Принстоне и знал всё о жизни там, в том числе о том, что этот фешенебельный университет укрывал еврейских беженцев из Германии. Реверди считал это несколько неудачным прецедентом. Обычно капиталист из Балтимора был тактичным человеком, но на этот раз он забыл, что единственная дочь Робби Бэдда была замужем за таким беженцем!

Ему было очень интересно услышать, что Ланни составил каталог коллекции Кертиса и спрашивал, не удостоит ли эксперт его коллекцию такой чести. Ланни принял это, как еще одно усилие, чтобы заманить его в Долину Грин Спринг. Он отметил, что у этой коллекции будет очень небольшой каталог. Коллекционер мог принять это за намек, пусть он поручит компетентному эксперту найти больше старых мастеров в следующей поездке!

Коллекционер сказал: «Я начинаю свой круиз первого ноября. Не хотите ли пойти с нами?» Третий раз он делал такое же предложение. Оба они знали, что он имел в виду под этим, и каждый знал, что другой знал, что сделало это немного неудобным. «Было бы очень приятно», — ответил младший, — «но, к сожалению, я взял на себя обязательства. Я могу улететь в Британию в любой день».

— Мы собираемся увидеть немного Востока. У моей жены есть друг, женщина-врач, которую я обязался доставить на её пост в Южном Китае. Затем мы планируем провести некоторое время в Бали, в одном из самых красивых мест в мире.

«Это звучит очень соблазнительно», — заметил вежливый Ланни. — «Но разве вас не смущают условия войны?»

— У нас не было никаких проблем прошлой зимой, у меня на бортах судна был нарисован американский флаг, также и на палубе, и ночью все это хорошо освещалось. Южные моря сейчас очистились от немецких рейдеров, и, во всяком случае, они не интересовались частной яхтой.

— Я не хотел бы рисковать, Реверди, а если им не хватит еды или топлива.

— Они оставят нам достаточно, чтобы добраться до ближайшего порта. Если вы спросите меня, Ланни, я бы сказал, что вы больше рискуете, летая в Британию.

Ланни позволил остановиться на этом. Любезность требовала, чтобы он упомянул семью, поэтому он спросил: «На этот раз Лизбет идет с вами?»

«Она ещё не решила», — ответил отец. — «Если вы пойдете, то она тоже, и я буду рад пригласить кого вы хотели бы иметь с собой».

— Вы слишком добры. Я хотел бы этого больше всего на свете. Но у меня есть обязательства за рубежом, и непристойно от них отказываться.

Он подумал, что это упорство свидетельствовало о плохом вкусе. Это было явлением, которое он заметил среди очень богатых, и особенно сыновей и дочерей очень богатых. Они привыкли иметь то, что хотели, и воспринимали это как право. Они отказывались очень неохотно. Наверное Реверди Холденхерст сам не восхищался Ланни Бэддом. Они были слишком разными во вкусах и действиях. Но Лизбет хотела Ланни, и Реверди хотел, чтобы у Лизбет было то, что она хотела. Он был обязан хотеть этого, потому что иначе она не дала бы ему покоя. Она даже отказалась бы от его яхтенных круизов! Лизбет была третьим поколением очень богатых. И ей было еще тяжелее перенести неспособность удовлетворить желания своего сердца. Ланни решил, что эта семья, которая считала себя очень элегантной, на самом деле была несколько грубой.

Эти мысли привели его к Лорел Крестон, которая выбрала свой собственный путь в жизни и шла по нему. Конечно, не было бы греха совершить с ней еще одну поездку, прежде чем отправиться в опасное путешествие. Ланни позвонил ей по телефону и сказал: «Я уезжаю, и хочу узнать, могу ли я попрощаться».

«Конечно», — сердечно ответила она.

— У меня необычное предложение. У меня есть клиент, который живет на Гудзоне, в двух-трёх часах езды. Он попросил меня быть у него в девять вечера. Обычно он держит меня пару часов, а затем я возвращаюсь в Нью-Йорк. Это место недалеко от города, и мне пришло в голову, что мы можем вместе туда поехать. А вы можете провести эти пару часов в кино. Всегда можно что-то узнать из фильма, даже если это плохой фильм.

«Договорились», — сказала она. — «Когда и где мы встретимся?»

«На обычном месте», — сказал он. — «Мы уедем рано и пообедаем по дороге. Скажем в пять часов и возьмите что-нибудь почитать, если фильм будет слишком плохой, вы можете посидеть в лобби отеля».

Имея пару часов в запасе, Ланни позвонил своему дяде Джессу. Они встретились, как обычно, и поехали по Мэдисон-авеню к Центральному парку. Неизбежно их разговор зашёл о Советском Союзе. Старик не удержался сказать: «Я же говорил!» Он очень гордился тем шоу, которое демонстрировало его приёмное Отечество. — «Ты видишь, они отступают, но не бегут».

«Ты прав, дядя Джесс». — Ланни знал, какое удовольствие получают люди, слыша это. — «Надеюсь, они смогут продержаться».

— Что мешает им? Чем дальше они отступают, тем короче становятся их линии снабжения, а чем дальше немцы продвигаются вперед, тем больше трудностей возникают у них. Они должны менять колею железных дорог, и они, конечно, не смогут это сделать до зимы.

— Я согласен со всем этим, дядя Джесс.

— Кроме того, ты видишь, что работа советских штабов не настолько некомпетентна, как ты опасался. Есть причина, о которой я уже говорил тебе давно. Ты были потрясен чистками, но теперь ты понимаешь, зачем они были. В Красной армии нет Квислингов, и нет предателей среди политиков и журналистов дома. Сравни это с Францией!

— Должен признать, что тоталитарная система более удобна для войны, дядя Джесс, но я из тех чутких ребят, которые не любят, когда убивают людей.

«Такое происходит в мире в течение долгого времени», — сказал здравомыслящий человек, — «и ничуть не больше, чем сейчас».

— Хорошо, ты можешь присоединиться ко мне в оплакивании всех молодых русских, которые умирают.

— В этих обширных степях это происходит на протяжении многих веков, Ланни. В конце концов, это не будет иметь значения, поскольку они еще не потеряли мужества, чтобы размножаться, как это было с французами за последнее столетие, а в настоящее время эта классическая страна капитализма. Я наблюдаю, что мой племянник достиг 40-летнего возраста, а в своё потомство внес только одну маленькую девочку.

Ланни рассмеялся. — «А как насчет моего красного дяди? Где у него было спрятано потомство?»

— Я ненормальный, Ланни, один из тех фанатиков, которые мечтают изменить мир, и я не могу выполнять двойной долг.

— Не волнуйся, дядя Джесс, у твоего племянника тоже есть долг, и когда-нибудь он сможет рассказать тебе об этом. Как долго ты будешь здесь оставаться?

— Не более нескольких недель. Тогда мой адрес будет Кремль.

— Итак, ты возвращаешься! Ты будешь участвовать в битве?

— Для войны есть молодые люди, старики для советов. Советские власти думают, что я могу дать им совет о создании подполья во Франции, а также в их отношениях с их новым союзником США.

«Я нахожу это обнадеживающим», — отважился агент президента. — «Ведь наша страна сплотилась для поддержки Советского Союза в опасности. В будущем нашим журналистам будет нелегко лгать о красных».

«Это похоже на весенний солнечный свет после долгой зимы», — согласился бывший депутат. — «Пусть это тебя не обманывает. Капитализм всегда найдет способы лгать, потому что это его природа. Когда у него нет врагов за границей, он лжет о себе и о членах своей семьи. Каждый производитель лжет о своем продукте, каждый продавец о своих продажах. Вся система конкурентного коммерциализма строится на лжи и не может выжить без нее».

«Я вижу, что война не побила твои старые грампластинки!» — улыбнулся Ланни. — «Ты уверен, что никто никогда не лжет в Советском Союзе?»

«Поезжай и посмотри!» — бросил вызов другой.

— Как ты думаешь, они меня впустят? Буржуя, живущего продажей результатов гения других людей?

«Шутки в сторону», — заявил другой, — «ты должен понять, как будет выглядеть новый мир. Я поручусь за тебя и добуду тебе разрешение».

— Шутки в сторону, дядя Джесс, это очень любезно, но у меня есть работа, и когда-нибудь ты признаешь, что она того стоит. Между тем никому не говори обо мне. Удачи тебе и твоей Красной Армии!

Они согласились на место встречи на улице возле дома Лорел Крестон. Она серьезно отнеслась к желанию Ланни не считаться знакомым с «Мэри Морроу» и обошла квартал, чтобы убедиться, что за ней никто не следит. Был пасмурный день, в воздухе чувствовалась осень, и ее щеки покраснели, то ли от ходьбы, то ли от удовольствия видеть его. Когда она вошла в машину, и они обменялись приветствиями, она сказала: «Надеюсь, ваша миссия не слишком опасна».

«Не особенно», — ответил он. — «Вероятно, я полечу в Британию».

Она сказала ему: «У меня на следующей неделе выходит новый короткий рассказ».

— Плохо, что я пропущу его.

— У меня со мной есть копия, вы можете прочитать его, если у вас есть время, а затем уничтожьте копию, мне она будет не нужна после выхода рассказа.

«Держите её, пока эта поездка не закончится», — ответил он. — «Я прочитаю её в своем гостиничном номере, а потом устрою небольшой костер».

Они ехали по верхнему Бродвею, когда-то Олд-Олбани-Пост-роуд. Они пересекли мост и проехали деревню со странным названием Спеитен Даивил. Лорел отвечала на вопросы о своем романе. Она еще не начала его, но хотела использовать некоторые идеи, подсказанные им. После двух месяцев ядерной физики в его памяти сюжет романа несколько потускнел. Но вскоре он быстро вернулся, и он снова им заинтересовался. Он вспомнил все предложения, которые он делал до того, как в его мозгу взорвалась атомная бомба.

Позже он сказал ей, что он ужинал с ее дядей Реверди, и она сказала: «Завтра я буду завтракать с ним. Казалось бы странно не упомянуть эту поездку, но я думаю, что будет лучше оставить всё, как есть».

— Вы сказали ему, что вы Мэри Морроу?

— Я не думаю, что он заинтересуется моими рассказами, я не уверена, что он одобряет вообще пишущих женщин, и, конечно, тех, кто находит изъяны в социальном порядке. Вы знаете, насколько он консервативен.

— Действительно, да. Я думаю, у него есть общая идея, что опасно придираться к любому правительству где угодно, потому что красные могут извлечь из этого выгоду.

— Мой дядя Реверди — странный человек. Под его скрытностью прячется крайнее недовольство и масса разочарований. Знаете ли вы печальную историю его супружеского несчастья?

— Да, мама рассказала мне.

— Это тоже рассказала мне ваша мать. Мне пришлось отправиться на откровенную Ривьеру, чтобы узнать кое-что о своей семье.

Сама Лорел ни в коем случае не была откровенна, несмотря на все свои усилия. Она ничего не говорила о «несчастье» мужчины, чья жена нашла его в объятиях служанки. Она просто сказала: «Тетя Миллисент не может простить его, и он не может простить ее за то, что он не простила его, поэтому они живут, не раскрывая своих сердец и не делясь своими мыслями. Я не могу представить ничего более разрушительного для человеческой души, я иногда думаю, что дядя Реверди не может простить общество за то, что оно позволило ему родиться, или Богу за то, что он сделал его тем, кем он является».

«Что вы думаете о Лизбет», — отважился этот мужчина.

— Лизбет — ребенок, и она останется такой, пока защищена от всего опыта и получает все, что захочет, на серебряном блюде. Какой смысл для нее развить любую из своих способностей? Иногда я думаю, что дети потворствовующих родителей более несчастны, чем сироты. Их следует забирать от своих родителей и воспитывать в общинах, где другие дети могут привить им социальную дисциплину.

Ланни добавил: «Мне кажется особенно плохим, когда два родителя конкурируют за благосклонность ребенка».

— Именно так! Дядя Реверди и тетя Миллисент сделали все возможное, чтобы Лизбет не узнала о дисгармонии между ними, но, конечно, она должна знать об этом. Когда она решает отправиться в круиз на яхте или остаться дома, она принимает участие в семейной войне, и это могло бы испортить любого ребенка, который, естественно, не был таким мягким и добрым.

Ланни сказал: «Когда-нибудь вы должны написать историю о такой семье!»

В городе Поукипзи они нашли кинотеатр рядом с гостиницей. Ланни сказал ей, где выбрать место в кинотеатре, чтобы он мог найти ее. Если ее там не будет, он приедет в отель. Затем он отъехал на короткое расстояние, припарковал машину и ровно в минуту в минуту был на назначенном углу. Машина остановилась у тротуара, и Ланни туда сел. Как правило, в машине было двое мужчин, но на этот раз Бейкер был один. Он направил фонарь на Ланни, а затем машина двинулась на север по дороге вдоль реки.

Они въехали в поместье Крум Элбоу не по главной дороге с будкой часовых на въезде. Они въехали по тропинке через рощу ёлок, предназначенных к продаже на рождество. Часовой остановил их, но у Бейкера был пропуск, и они вошли в дом с задней двери. Там был еще один часовой. Ланни было бы приятнее, если бы их было полдюжины, но он знал, что Америка не привыкла к войне и еще не понимала, что она воюет. Немецкие подводные лодки нападали на американские эсминцы, но американской публике это было неизвестно.

Посетителя сопроводили по задней лестнице в удобную спальню с ситцевыми занавесками и камином. Был холодный вечер, и на Боссе был синий свитер под горло. Но в его настроении не было ничего холодного. Он с усмешкой приветствовал своего гостя, и когда дверь закрылась, он сказал: «Привет, старый сокрушитель атома!» У него всегда было какое-то причудливое приветствие. Он нес со смехом самое непомерное бремя власти. A агенту президента было предложено прочесть формулу производства плутония. Не потому, что Ф.Д.Р. хотел её узнать, но потому, что ему было забавно прикидываться. Но не надо думать, что он не станет заниматься настоящим делом. Не прошло и больше минуты, прежде чем он сказал, что это самое важное поручение, которое он когда-либо доверял человеку. И что агент президента 103 может считать это наградой. — «Эта задача потребует от вас все, что у вас есть, Ланни, и если вы принесете домой этот кусок бекона, у вас будет почти все, о чем вы попросите».

— Все, что я попрошу, это другое задание, губернатор. Я не планирую ничего другого, пока мы не выбьем нацистов.

— Ты не позволишь мне расплатиться за эту поездку?

— Я только что продал кучу картин моего бывшего отчима, и я при деньгах. Меня беспокоит, как я попаду в Британию, не выдав себя вашим агентом.

— Вам не понадобится быть в Англии больше, чем один день или два, и я скажу Бейкеру предоставить вам паспорт с вымышленным именем.

— Но, губернатор! Фотография и отпечатки пальцев!

— У нас есть способы организовать такие вопросы. Возможно, нам придется обмануть только одного человека.

— Меня беспокоит, что вы думаете, что это только один человек, но на практике у нас будет клерк или секретарь, и, возможно, подружка. Напомню, что есть человек Би-4 по имени Фордайс, у которого я нахожусь в специальном списке. Он должен иметь мою фотографию и отпечатки пальцев.

— Если он вас обнаружит, то это, вероятно, будет после того, как вы покинете страну, и это будет для вас лучше, он будет уверен, что вы нацистский агент, которому удалось проскользнуть через его сеть. Если он ему случится поймать вас, то вам придется сказать ему, что это совершенно секретно, и что он должен пойти прямо к Черчиллю.

— Черчилль знает обо мне?

— Я сказал ему, что прибудет человек. Ему есть что сказать, что он не хочет упоминания даже по телефону.

— Но как я могу получить доступ к Черчиллю, если другие люди не знают об этом?

— Это то, над чем мы должны поработать. Когда вы прибудете в Англию, я дам ему ваше кодовое имя, Захаров. У вас есть кто-нибудь, кому вы доверяете, и кто может пойти к Черчиллю и сказать это имя?

— У меня есть друг детства в Англии, драматург Эрик Вивиан Помрой-Нилсон. Я никогда не упоминал вас как своего начальника, но он знает, что я собираю информацию для какого-то высокого человека, и я был бы удивлен, если бы он не догадался, что это вы.

— Будет ли у него доступ к Черчиллю?

— Он слишком левый, но его отец, баронет, несомненно, имеет. Он несколько раз помогал Рику публиковать важные новости в газетах, не сообщая их источника. Он сделал это с предложениями, что Гитлер пытался навязать Праге весной 1939 года.

— Хорошо, ваш баронет отправится к Уинстону и скажет: Захаров, и Уинстон скажет ему привести таинственного человека ему ночью, точно так же, как вы пришли сюда.

— Вы понимаете, что Черчилль знает меня. Мы видели друг друга довольно много раз у Максин Эллиотт на Ривьере зимой до войны.

«Восхитительный человек», — сказал Ф.Д.Р., который только что прибыл с трехдневной конференции с первым министром Его Величества.

«Разве вы не находили, что он слишком говорлив?» — поинтересовался агент президента с усмешкой.

«Иногда», — был ответ. — «Но вы знаете, что у меня тоже есть слабость рассказывать истории».

— Лично я не возражал, потому что я приходил послушать его. У меня была возможность предупредить его о целях Гитлера, и я обнаружил, что он, наконец, решил, что Гитлер был более опасный противник, чем Сталин. Но он был совершенно уверен, что лично ему никогда не придется решать эту проблему. Он назвал себя политическим неудачником и сказал, что Тори поставили его навсегда на полку.

«Они достали его», — сказал Ф.Д. — «Он необыкновенная фигура и человек этого часа».

«Он это знает», — рискнул Ланни. — «Он играет свою роль так, как любая другая звезда сцены. Думаю, я рассказывал вам о докладе, который передал мне Рик. Уже весной прошлого года он решил, что Гитлер пойдёт на Россию, и Черчилль написал речь, которую он собирался произнести, и докучал своим друзьям, заставляя их слушать эту речь».

«Ну, это стоило того», — заявил Ф.Д.Р. — «Я должен признать, что эта речь ввела меня в дрожь».

Завершив все дела, связанные с работой агента президента, «губернатор» заговорил об Атлантической конференции и о принятии Устава. Он признал в седьмом прямом потомке герцога Мальборо еще одного мастера-шоумена, достойного компаньона в политической борьбе, и теперь рассказывал о нем с удовольствием. Внутри этого пухлого круглого тела было крепкое сердце. Он был воплощением британского льва и ревел на врага так, как описал Шекспир, вложив те же слова в рот короля Генриха Пятого. Рузвельт описал его на борту крейсера Огаста, курящего большие сигары. И Ланни не мог сравнить с ним Ф.Д.Р. с несколькими сигаретами. Потому что здесь, он полусидел и полулежал в постели, и вставлял одну за другой сигареты в длинный тонкий мундштук, который он не вынимал изо рта часами, только когда он хотел вдохнуть свежий воздух.

Он второй раз выслушал описание Ланни британского лидера в изношенном красном халате на его белом теле и в мягкой соломенной шляпе на его рыжих волосах. Лидер сидел у сине-зеленого бассейна удалившейся от дел королевы сцены и рассказывал о конфликте, который тогда только мрачно маячил на горизонте. Агент президента сказал: «Он выкачал из меня всё о Гитлере, Геринге и Гессе, всех в Германии, кого я знал. Бивербрук тоже был там, и я видел, что он готовился отречься от своей любви к нацизму. Я помню, что он спрашивал меня особенно о Гессе. Он знал, что Гесс признавал себя последователем Бухмана, и у Бобра, казалось, была идея, что это движение спасет Великобританию от необходимости вести тяжелую войну».

«Это интересно», — прокомментировал Ф.Д.Р. — «Бивербрук присоединился к нам на Огасте и многое хотел рассказать. Он сказал мне, что он был одним из первых, кто говорил с Гессом после его высадки в Шотландии».

— Я полагаю, что теперь Гесс знает, что он не ведет переговоры о том, чтобы втянуть Британию в войну против России.

— Ему разрешили услышать речь Уинстона по радио.

«Вот это история!» — воскликнул Ланни. — «Если бы это придумал драматург, мы должны были бы назвать это мелодрамой».

— Говорят, что эта речь ввергла Гесса в меланхолию, и есть сомнение, что его ум сможет выдержать такое напряжение.

«Бедный Руди!» — воскликнул его фальшивый друг. — «В более счастливом мире он мог быть полезным человеком. Не особенно ярким, но он был способен на полную верность. А это, вы должны знать, не самая распространенная из добродетелей. Кодовое имя, которое я ему дал, было Курвенал, друг Тристана в опере Вагнера и был назван там как 'Вернейший из верных'. Мне было бы интересно поговорить с ним сейчас».

— Вы можете предложить это Уинстону и попросить его это устроить.

— Я боюсь, что их этого ничего не выйдет. Независимо от того, что делают нацистские агенты в Британии, они вряд ли смогут не следить за тем, что происходит с их заместителем фюрера.

— Вы могли бы придумать правдоподобный предлог для того, чтобы вам разрешили его увидеть. Возможно, вы отправитесь к Гитлеру с сообщением от Гесса.

«Я подумаю об этом», — сказал Ланни. — «Но я боюсь, что эта война уже давно прошла этап переговоров. Черчилль совершил невообразимое преступление, поддерживая большевиков, да и вы тоже».

«Вам сейчас нравятся мои речи больше, чем те, к которым вы привыкли?» — с улыбкой спросил общительный великий человек.

— Действительно, губернатор!

— Вы помните, что я сказал вам в первый раз, когда вы пришли ко мне. Я не могу идти быстрее, чем позволяют мне люди. Мне пришлось подождать, пока события не изменят их настроения.

«Не шучу», — сказал Ланни, — «я думаю, что ваше управление в этом кризисе будет изучаться, как одно из чудес истории. У меня были случаи отчаиваться много раз, но вы, кажется, всегда веселы и уверены».

— Ах, парень, это потому, что тебя здесь нет, когда ты покидаешь эту комнату!

На столе этого занятого человека Ланни видел обычную стопку документов, и он воспринимал ее как молчаливого надсмотрщика. Но он позволил себе только один вопрос, прежде чем просить разрешения уйти. — «Губернатор, вы обладаете гораздо лучшими источниками информации, чем кто-либо другой. Скажите мне только, Россия не сдастся?»

— Без сомнения, что она не хочет, единственный вопрос в том, сможет ли она.

— А вы что скажете об этом?

— Гарри Хопкинс только что приехал из Москвы, где он провел несколько дней со Сталиным. Он убежден, что Сталин думает драться с ними до конца, несмотря ни на что. Он дал полную гарантию, что они будут держаться, даже если это означает сдать всю Россию, они отступят в Сибирь и продолжат борьбу с тем, что у них осталось. Они, конечно, просят нас о поставках, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы удовлетворить их потребности.

— Хопкинс думает, что они могут продержаться?

— Он не сомневается в этом, он говорит, что они только в начале мобилизации своих огромных резервов. Они двигают свою технику на восток и свою людскую силу на запад. Старики, молодежь и женщины будут выполнять свою работу. Сталин сказал, что они доведут вермахт до изнеможения, и в итоге они сокрушат его.

«Хорошо,» — сказал Ланни. — «На этой основе я могу продолжить свою работу. Кстати, у меня был еще один разговор с моим красным дядей. Он говорит то же самое, что говорит Хопкинс, но, конечно, в его случае он может выдавать желаемое за действительное. Он говорит мне, что он собирается в Россию. Они собираются сделать его старейшим государственным деятелем, советником по иностранным делам. Он приглашает меня туда приехать и говорит, что он может организовать мне въезд. Возможно, у вас когда-нибудь будет поручение для меня».

«Я буду иметь это в виду», — ответил шеф. — «Пока у вас дел выше головы. Позаботьтесь о себе, потому что вы тот человек, которого я не хотел бы потерять».

«Спасибо, губернатор, я сделаю все возможное, чтобы вернуться». — Ланни почувствовал крошечную капсулу, которую он вшил в подкладку своего пиджака, но не упоминал об этом. — «Я знаю, что у вас работа на десятерых, поэтому, если у вас нет ничего, что еще сказать мне, я не буду мешать».

— Вы можете передать мои личные поклоны профессору Хардину, когда увидите его. Я встретил его вскоре после последней войны, когда я был в Англии, но он, вероятно, этого не помнит.

«Я предполагаю, что он, возможно, узнал вашу фотографию в газетах», — сказал Ланни с усмешкой. Он получил рукопожатие от этой большой сильной руки, а затем вышел в зал.

Слуга негр Ф.Д.Р. сидел в одном кресле, а Бейкер сидел в другом. Он поднялся и сопроводил Ланни вниз. На обратном пути в Поукипзи он сказал: «Мне было поручено зарезервировать вам место на самолете в Шотландию через Ньюфаундленд. Завтра у меня будет билет, и ваш самолет улетает из аэропорта Вашингтон послезавтра в 10 часов утра. Мне сказали выбрать имя для вас, поэтому ваш билет будет выписан на имя Ричарда Терстона Харрисона. Надеюсь, это не настоящий человек».

«Я такого не знаю», — ответил Ланни. — «А как насчет моего паспорта?»

— Я позабочусь об этом утром. Профессор Олстон дал мне ваше настоящее имя, мистер Бэдд, и поручил мне организовать эти вопросы для вас. Не нужно беспокоиться, что я знаю ваше имя, потому что я человек, который держит язык за зубами.

— Все в порядке, мистер Бейкер, но разве вы не должны сообщить кому-то в Госдепартаменте?

— Нет, потому что президент распорядился, чтобы в случае необходимости я должен был получить проштампованные паспорта без имени, а я должен заполнить имя, отпечатки пальцев и фотографию.

— Но тогда в записях Госдепартамента не будут ничего обо мне.

— Это правда, но это не имеет значения, если вы не потеряете документ или если кто-то не станет с подозрением относиться к вам. В этом случае вам придется телеграфировать или позвонить мне, а я всё решу с надлежащими властями.

— Вам рассказали, что Ланнинг Прескотт Бэдд был выслан из Англии Би-4 и ему запрещен въезд?

— Да, и это неудобное дело. Я полагаю, что вы не хотите говорить Би-4, что вы являетесь агентом президента.

— Конечно, нет.

— Я предлагаю схему, которая может сработать, и не нанесёт никакого вреда. Я предоставлю вам второй паспорт на ваше имя, и вы можете зашить его в подкладке своего пиджака и не использовать его до тех пор, пока вы не прибудете на континент».

— Трудно понять, как это работает, мистер Бейкер, там есть отпечатки пальцев и фотография.

— Есть небольшие трюки, которые можно попробовать, и это может сработать. Отпечатки пальцев на вашем фальшивом паспорте могут быть слегка размыты — плохая работа, но вы не будете виноваты в этом. Негатив фотографии можно подправить. Это будете вы, но это не совсем вы, и его вряд ли узнают все, кто знает мистера Ланнинга Прескотта Бэдда. Дежурный в аэропорту не знаком с вами, я полагаю.

— Это правда, но если у них возникнут какие-либо подозрения ко мне, они обыщут меня и найдут второй паспорт.

— Во-первых, я не думаю, что они будут беспокоиться о деталях, потому что вы прибудете на правительственном транспорте. Гражданские самолёты по этому маршруту не летают, и на самолетах перевозятся только лица, которых посылает правительство. Проверка паспортов в значительной степени формальна. Если дело дойдет до чего-нибудь серьёзного, вам придется сказать: 'Это вопрос разведки'. В паспорте будет секретный знак, о котором знает их нужный человек.

«Ну, тогда конечно», — сказал Ланни, — «если у вас есть такая магия!»

«У нас это есть», — ответил Бейкер. — «У нас много людей работает на континенте в той или иной форме, и британцы их пропускают. Коды меняются время от времени, но ваш знак будет свежим. Когда вы покинете Англию, вы уничтожите фальшивый паспорт. Я полагаю, что вы можете вернуться домой через Лиссабон и Азорские острова, а не через Лондон».

— Если я смогу попасть на самолёт.

— Скажите мне, ваш отец посвящён в вашу тайну?

— Только в той степени, что я занимаюсь правительственной работой, но он не знает для кого.

— Имя Бейкера ничего не значит для него. Когда вы доберетесь до Лиссабона, позвоните ему, чтобы он позвонил мне по моему адресу. Как только я узнаю от него, я сразу займусь вашим делом, зарезервирую вам место и уведомлю вашего отца. А он может уведомить вас. Вражеские агенты не найдут ничего подозрительного в вашей связи с вашим отцом о том, чтобы вернуться домой.

«Я не вижу в этом никаких недостатков», — сказал Ланни. — «Где мы встретимся завтра?»

— Я приеду в Нью-Йорк и получу номер в гостинице и попрошу вас прийти ко мне, если вы не возражаете, это будет менее заметно. Хартли Робинсон будет моим именем для этой цели, а вы Ричард Терстон Харрисон. Не забывайте.

«Мне нужно много помнить», — сказал Ланни с улыбкой. — «Но я думаю, я могу запомнить и это, мистер Робинсон».

Ланни высадился из машины на улицу в городе Поукипзи, который когда-то был индейской деревушкой, «Место, покрытое камышом у маленькой воды». Он прошел в кинотеатр и быстро нашёл свою леди, которая сидела на согласованном месте. Она сказала: «Я стала свидетелем ужасного убийства, и теперь я никогда не узнаю, кто его совершил».

«В наши дни совершаются миллионы убийств», — ответил он, — «и никто, кроме Бога, никогда не узнает, кто их совершил».

Он хотел бы рассказать ей, где он был, и что узнал, особенно о Советском Союзе. Это произвело бы на неё впечатление. Но он не мог позволить ей даже догадываться. А она могла бы легко это сделать, зная, что Гайд-парк находится всего в нескольких километрах отсюда. Полное молчание не было бы правдоподобным или вежливым, поэтому он счел нужным составить рассказ, как он провёл вечер. Он взял одного из своих чикагских клиентов и перенёс его в долину реки Гудзон. Он рассказал ей странную историю о пожилом джентльмене, который страстно любил красивые картины и стремился обладать ими, но только изредка он мог купить картину, потому что большая часть денег принадлежала его жене, а это всегда означало ссору.

«А что эта женщина хочет купить?» — спросил Лорел, и он сказал ей, что женщина не хочет ничего покупать. Она хотела создать свое состояние. Она унаследовала его от своего отца. И она думала, что она почитает его, следуя по его стопам и становясь все богаче с каждым днем.

Это привело к вопросу о странных искажениях в личностях людей, которые порождают деньги. «Деньги — это сила», — сказал Ланни. — «Деньги вызывают уважение и послушание у других людей, и не у всех есть сила характера, чтобы нести такую ответственность. Очень богатые обнаруживают, что весь мир пытается получить часть их денег, и их начинают преследовать страхи, и они ощущают иррациональную ненависть и закрывают себя, свои сердца, а иногда и тела».

Он рассказал о старой мисс ван Зандт, чей особняк на Пятой авеню постепенно был окружен торговлей и производством одежды. Мисс постоянно страдала от еврейских рабочих, которые в полдень выходили на улицу и ели свои бутерброды. В ее глазах все они были коммунистами. Поэтому она давала целое состояние фашистам и нацистам, которые приходили к ней и обещали убрать этого врага. Он рассказал о богатом джентльмене, который был уверен, что революция была не за горами, и кто потратил все свои деньги на вещи и спрятал их в безопасных местах. Любые вещи, потому что только вещи имели бы ценность. Этому джентльмену было видение, что он распродавал свои вещи на черном рынке, чтобы купить себе еду и сохранить жизнь.

Лорел, в свою очередь, рассказала об одной из своих родственниц, которую она не назвала. Пожилая леди, которая развлекалась с большой щедростью и наслаждалась присутствием своих друзей. Но ее дочь не могла видеть, как тратятся деньги на других людей, хотя у дочери было свое собственное состояние. Она решила, что нужно тратить на гостей за ужином сумму не более семнадцати центов на человека. И она велела слугам ограничиться этой суммой. В результате мать стала совсем одинокой, а все слуги мошенничали. Вещи таинственно исчезли, но всякий раз, когда дочь уходила, у матери была вечеринка.

«Как излечиться от таких вещей?» — спросила Лорел, и Ланни ответил: «Отменить право наследования. Я пришел к выводу, что это самая злая сила в человеческом обществе. Она отравляет жизнь большинства состоятельных семей, которых я знаю. Даже там, где они открыто не ссорятся, их дети теряют свою жизненную силу, всю инициативу. Наши консерваторы говорят о 'свободном предпринимательстве'. Я хотел бы сказать им, что первым шагом к сохранению свободного предпринимательства надо дать понять каждому молодому человеку в мире. Что когда его образование завершено, он должен выйти в мир и выбрать свой собственный путь, и что у него никогда не будет шанса потратить доллар, который он не заработал своими силами».

Таким образом, легко решив человеческие и социальные проблемы, они вернулись в город на рассвете. Только когда они подъехали к дому Лорел, разговор принял личный тон. Она спросила его: «Неужели это не опасная миссия?»

Он подумал, что заметил дрожь в ее голосе, и, похоже, в его ушах зазвучал тревожный звонок. Он только должен был сказать: «Неужели, это значит для вас так много?» и это подлило бы масло в огонь. Но Ф.Д.Р. приказал ему быть осторожным. Поэтому он ответил: «Тут трудно быть уверенным. Мы не можем рисковать меньше, чем наши враги». Затем, немного подумав: «Напишите мне кое-что из этого романа».

После сна Ланни снова связался с Бейкером, и ему были вручены две паспортные книжки. «Я, нижеподписавшийся, государственный секретарь Соединенных Штатов Америки, настоящим прошу всех, кого это может затронуть, разрешить безопасный и свободный проход, а в случае необходимости предоставить всю законную помощь и защиту», — так далее готическими буквами. Затем шло его имя и обычные тридцать две страницы, в том числе пять для его опознания и предупреждения, что он не должен делать. Вступать в иностранные армии и т. д. Документ был признан недействительным для стран, находящихся в состоянии войны. Длинный список, но даже в этом случае Ланни собирался побывать в некоторых из них. Он задался вопросом, знал ли Бейкер, куда он идет, и зачем? По всей вероятности, нет. Этот человек с языком за зубами не задал ни одного вопроса, и единственное личное замечание, которое он произнес: «Я долгое время занимаюсь такими вещами». После того, как все манипуляции с паспортами были завершены, Ланни выразил сомнения относительно своего мастерства зашить один из них в подкладку своего пиджака. Бейкер предложил это сделать, он научился этому искусству, а также ретушированию фото негативов и ошкуриванию пальцев, чтобы уменьшить четкость их отпечатков.

У Ланни освободился остаток день. И как только он решил посетить библиотеку и посмотреть профессоров Хардина и Шиллинга, зазвонил телефон. Это была Лорел, спросившая: «Можете ли вы уделить мне несколько минут? Это важно».

Конечно, он сказал, что может, и встретил ее на улице, как обычно, и отвез ее в парк. Он не видел ее так обеспокоенной с ночи у Гитлера в Бергхофе, когда она пришла к нему и рассказала ему о тревожных заигрываниях фюрера. На этот раз это были духи, которые обеспокоили ее. Менее часа назад она была в трансе, а ее подруга Агнес сидела, делая заметки. Объявился Отто Кан и сообщил о присутствии старого джентльмена с белой бородой, который сказал, что его зовут Эли Бэдд. — «У вас был такой родственник, Ланни?»

«Да», — был ответ. «Он был моим двоюродным дедом, я встречался с ним несколько раз в юности».

— Вы когда-нибудь рассказывали мне о нем?

— Я не помню, наверное, рассказывал, потому что он оставил мне свою библиотеку, что находится в моей студии. Я вообще рассказываю людям, как я получил все эти прекрасные книги.

— Вы когда-нибудь показывали мне его фотографию?

— Он висит на стене студии, и я, возможно, говорил об этом.

— Это может всё испортить, но я этого точно не помню. У него, по описанию, было худое, аскетичное лицо, это высокий старик, слегка сутулый и с тихим голосом.

— Всё правильно, он был проповедником-унитаристом.

— Он сказал: 'Скажите Ланни отложить эту поездку. Ему угрожает беда'. Он повторил три раза: 'Опасность! Опасность! Опасность!' и затем исчез.

— Это очень интересно, Лорел.

— Это ужасно испугало меня, я извинилась перед Агнес, вышла и позвонила из автомата.

Опять Ланни, возможно, сказал бы: «Значит ли это так много для вас?» Но голос сказал: «Опасность!» и более трех раз. Он сказал: «Вот один из тех случаев, когда не знаешь, что думать. Вы обдумывали неприятности, которые могли произойти со мной, вы говорили об этом прошлой ночью. И, конечно, все эти факты о двоюродном деде Эли возможно были в вашем подсознании, конечно, они были в моем. Вы вошли в транс, и ваше подсознание делает из этого немного драмы».

— Значит, вы не верите в предостережения?

— Я вынужден верить в них, я читал о многих случаях. Они такие же старые, как история, но это не значит, что каждый страх это настоящее предостережение. Если бы мы в это верили, нам было бы тяжело жить вообще.

— Вы не можете отложить это путешествие?

— Не возможно, Лорел, вы не представляете, как трудно в эти дни получить место в самолете.

— Но даже на день или два?

— Слушайте, моя дорогая, сказал ли этот голос, в какой я буду опасности?

— Нет, только то, что я сказала.

— Итак, что мы можем заключить? Мы находимся под угрозой столкновения здесь, в Центральном парке. Меня могут убить по дороге в аэропорт. Меня можно легко убить в лондонском затемнении. Один астролог однажды сказал, что я умру в Гонконге, но я не собираюсь ехать в Гонконг в эту поездку. Почему его предостережение не должно быть таким же хорошим, как у Отто Кана? Исследователи парапсихологии собрали статистику о предостережениях, которые сбылись, но кто когда-либо считал те, которые не оправдались? Думаю, они могут быть десять к одному, возможно, сто к одному.

Так весело он пытался утешить ее. Он пригласил ее на ужин в маленьком неизвестном кафе и вёл себя как можно приятнее. Если это могло бы помочь! Когда он прощался с ней на углу рядом с ее домом, он сказал: «Я не могу телеграфировать вам из Англии, но я пришлю вам открытку, чтобы вы знали, что я в безопасности. Я не должен подписывать свое имя. Я подпишу её 'Брат', что может тронуть сердце цензора».

«Спокойной ночи, брат», — сказала она. Он подумал, был ли в ее голосе слабый намёк на иронию?

РОББИ отправил своего человека в город, и Ланни отвез его в аэропорт Вашингтон на Лонг-Айленде, затем вернул ему машину и убедился, что он уехал. Когда тот скрылся из глаз, произошла метаморфоза. Ланнинг Прескотт Бэдд превратился в Ричарда Терстона Харрисона. Путешественник оставил свои старые сумки в машине, потому что на них были его инициалы. Он оставил в них всё, что могло бы его идентифицировать. Он даже удалил с одежды метки прачечных, которые иногда содержат инициалы. Он поднялся на борт самолета новым человеком. И несколько часов спустя вышел на почву Ньюфаундленда в аэропорту Гандер возле длинного озера с таким же именем.

Это был военный аэропорт огромных размеров, совместно построенный британскими и канадскими военно-воздушными силами. Теперь Америка тоже использовала его. Это был её шаг вступления в войну. Пятясь назад от мирных устремлений, ее голос громко заявлял, что она не делает этого шага. В аэропорту находились сотрудники Пан Американ Эйрвэйс, все еще носящие свою изящную синюю форму. Но их гражданская служба была приостановлена, и они перевозили только пассажиров, которых предоставляли Армия, Флот и Госдеп. А правительство оплачивало счета. На поле стояли рядами огромные резервуары с бензином. И там шло новое большое строительство, которое посетителям осматривать не поощрялось.

Эта деревня у холодного голубого северного озера стала одним из величайших воздушных центров в мире. Здесь собирались большие самолеты многих типов со всей Канады и Соединенных Штатов. Они улетели, и только небольшой процент возвращался, чтобы вернуть пилотов для следующего рейса. Самолет, который должен был перевезти таинственного мистера Харрисона, стоял возле входа в поле с трапом у дверцы. Четырехмоторный транспортный Боинг выглядел видавшим виды, но крепким. Ланни догадался, что он вернет пилотов. Его багаж был уже доставлен на борт, но ему сказали, что будет задержка. Погодные условия были неудовлетворительными. На некотором расстоянии от поля находились радиовышки, а в офисном здании люди с наушниками слушали сообщения метеостанций по всему миру. Штормы не были сверхъестественным явлением, и их пути можно было нанести на карту. Штормы были особенно распространены в это время года, и от их местоположения зависело, полетит ли самолет в Гренландию, Исландию или Шотландию.

Такие вопросы находились в руках высших сил. Мистер Харрисон некоторое время прогуливался, разминая ноги, а затем нашел себе место на скамейке. Там он погрузился в упражнение, которое стало второй натурой. Он стал в уме декламировать формулы и виды атомного распада. Но он не смог продолжать это очень долго. Место рядом с ним занял белокурый молодой человек в темно-синей форме Пан-Ам. Он зажег сигарету, сделал пару задумчивых затяжек и заметил: «Сейчас так много тумана, и как мы ненавидим его!»

Ланни был не прочь поболтать, время для размышлений у него будет во время полета. Парень в возрасте двадцати лет сказал, что он покинул колледж, чтобы стать штурманом во время этого кризиса. Он не был штурманом самолета Ланни. Он прибыл рано утром, поспал и через пару дней опять в рейс. «Унылое место», — сказал он, — «и нечего делать. Туземцам не хватает еды, или, может быть, они не умеют её готовить».

Он обсуждал жизнь этих новых «перегонщиков». Ничего о количестве или типах самолетов или о чем-либо, что может быть военной тайной, и он даже не спрашивал имя своего собеседника. Он просто рассказывал впечатления о своей жизни. Забавная жизнь, потому что теряешь четыре часа каждый раз, когда летишь на восток. Поэтому не хочешь есть во время обеда или спать ночью. И как только начнёшь привыкать к этому, летишь на запад и получаешь лишние четыре часа. Поэтому ходишь голодным перед едой и спишь днём. У тебя нет страны, и а твои часы всегда врут. Но это можно выдержать, потому что получаешь восемьсот в месяц плюс оплату всех расходов. Пилоты получают тысячу.

Затем он рассказал о маршруте, на котором не было земли и хорошей погоды, что, конечно же, не было военной тайной. Были туманы, и все, что мог сделать ваш пилот, — это следить за лучом. Ему помогал пилот-робот. Американцы назвали его «Железным Майком», а британцы «Джорджем». Всегда будет лед, и радио даст вам «уровень замерзания», ниже которого нельзя лететь. У Пан-Ам была своя система полётов, которой она гордилась. Она называется «кривой Howgozit (Каконолетит)», синтез пяти кривых, показывающих пройденные километры в сравнении с количеством литров потребляемого топлива, количеством литров по сравнению с часами полета и т. д. На основе этой диаграммы капитан определил так называемую «Точку не возврата». И если цифры были опасными, он разворачивался назад, прежде чем эта точка была достигнута.

«Вы когда-нибудь попадали в аварию?» — спросил путешественник.

— Однажды в открытом море. Я провел семнадцать часов на резиновой лодке, прежде чем нас нашел Дамбо.

— Что такое Дамбо, если это не секрет?

— Разве вы не видели кинофильм про слона, который научился летать, размахивая ушами? У летающей лодки большой неуклюжий корпус, и мы смеемся над этим, но поверьте мне, он прекрасно выглядит, когда промокнешь, а пальцы рук и ног начинают замерзать.

«Вы летаете этим маршрутом всю зиму?» — захотел узнать путешественник.

— Мы не думали, что сможем, но теперь мы это делаем, потому что мы должны. У нас есть тактика, которую мы называем 'действуй по давлению'. Мы не пытаемся следовать вокруг большоого круга и не пробиваемся сквозь штормы, мы получаем непрерывную информацию о зонах высокого и низкого давления и работаем с ними. Мы узнали, что в зоне низкого давления ветер дует против часовой стрелки, если смотреть из середины зоны, в то время как он дует по часовой стрелке в зоне высокого. Поэтому мы подкрадываемся к тому месту, где ветер подтолкнет нас.

Путешественник сказал: «Около двухсот лет назад был английский поэт, который предсказал что-то подобное. Он писал о герцоге Мальборо, который был предком Уинстона Черчилля:

«Он спокойный и безмятежный с неистовым ветром управится.

По приказу Всемогущего направит ураган и в вихре явится» [70].

«Это по делу!» — воскликнул штурман. — «Где вы только находите такие вещи?»

Словоохотливый летчик поднялся, заметив, что он прилетел на запад и голоден раньше времени. Он ушел, и его место после некоторого перерыва занял высокий джентльмен в возрасте Ланни в коричневом деловом несколько помятом костюме. Он нервно пережевывал сигару. Время от времени он сплёвывал, а затем глотал, и его адамово яблоко вылезало из воротника его синей рубашки. «Мне не нравится эта проклятая погода», — сказал он. «Посмотрите на это», — и он указал на низкие скалистые хребты Ньюфаундленда, с которых только что сошёл утренний туман, и уже наползал вечерний туман.

«Да», — ответил Ланни. — «У них здесь Гольфстрим и холодный воздух, и это вызывает много тумана».

«Не возражаете, если я буду говорить?» — спросил незнакомец.

— Ничуть.

— Меня зовут Аглунд.

— А меня Харрисон.

— Вам нравится эти полёты?

— Я вынужден был к ним привыкнуть.

— Я никогда не был наверху, и я бы поклялся, что никогда не буду. Они хотели, чтобы я летел сюда из Кливленда, но я прибыл на поезде и корабле. Самая проклятая захолустная железная дорога через этот остров или что бы это ни было. Самая бедная страна и народ, которых я видел с тех пор, как я покинул Джорджию.

— Они живут рыбной ловлей и лесозаготовкой, а это тяжелый труд.

— Полагаю, что так. Мне сказали, что они не смогли выплатить проценты по своим облигациям, поэтому они задолжали британскому правительству и потеряли свою конституцию.

«В самом деле?» — сказал Ланни. — «Я этого не слышал. Деньги правят».

— Деньги не заставили бы меня прибыть сюда в этот забытый Богом холодильник и улететь в метель.

«Что же тогда?» — спросил Ланни, любезно улыбаясь.

— Я специалист в области станков, и меня просили приехать и помочь британцам научиться работать на одном из наших тяжелых прессов. Я надоедаю вам?

— Совсем нет, если это не военная тайна.

— Это не военная тайна, что я нервничаю как дикий жеребенок. Можно подумать, что со мной что-то не так, но вчера ночью со мной произошёл случай, который заставил меня испугаться. Мне пришлось спать, сидя в поезде, и, возможно, что-то с этим связано, во всяком случае, у меня был кошмар, и я, похоже, не могу избавиться от него.

— Что это было?

— Вы когда-нибудь слышали о том, что сны сбываются?

— Да, конечно, это обычная вещь, старая, как мир.

— Тогда Вы не подумаете, что я какой-то псих?

— Совсем нет. Я читал о таких предметах, и они меня интересуют.

— Ну, мне снилось, что я встретил свою мать. Она умерла около двадцати лет назад, но это было так же реально, как если бы я был мальчиком дома. Я крепко обнял ее и почувствовал ее тело. Она была короткой, трудолюбивой женщиной. Я поцеловал ее в щеку, а затем она прошептала мне на ухо: 'Сынок, не лети в этом самолете! Не лети в этом самолете!' Я проснулся в холодном поту, и с тех пор я не могу думать ни о чем другом. У вас когда-нибудь было что-то в таком роде?

«Да», — сказал Ланни. — «У меня было, и я знаю других, у кого тоже было. Странная вещь, вчера у меня было что-то подобное. У меня есть подруга, которая является медиумом и впадает в транс. Вчера днем она пришла ко мне в возбуждении и сказала, что кто-то, претендующий на дух моего двоюродного деда, появился и предупредил, чтобы я не совершил это путешествие. Он сказал слово 'Опасность' три раза».

«Иисус!» — воскликнул мужчина. — «И вы летите на этом самолете?»

«Я должен лететь», — сказал Ланни.

— Ну, а я не должен. Поглядите на этот старый летающий гроб!

— Для меня он выглядит довольно солидно.

— Они используют все, до чего могут дотянуться, и летают на них, пока они не рассыплются.

«Этот нужно только покрасить», — отважился Ланни. — «В остальном этот может быть O.K.»

— Вы думали о возможности того, что кто-то может немного саботировать на этих базах? В этой стране есть немцы, и почему они не должны пытаться помочь своей стране?

— Я не думаю, что они сделают что-то более одного раза. Не в этом месте.

— Ну, одного хватит для вас и меня. Брат, вы знаете, что вам и мне нужно делать?

— Что?

— Уйти и заблудится в тех сосновых лесах. Я видел их на сто километров, или, может быть, пятьсот. Через пару дней мы смогли бы выйти, и тогда будет какой-то другой самолет.

«Какая польза от этого?» — спросил Ланни. Он не мог удержаться от улыбки, хотя тоже в душе был обеспокоен. — «Возможно, опасность, о которой наши предки предупреждали нас, заключалась в том, что она подстерегает нас в этом сосновом лесу, и мы умрём от голода».

Мистер Аглунд поднялся на ноги и нервно озирался, как будто он думал, что кто-то может попытаться посадить его в самолет силой. Незажжённая сигара развалилась в клочья от его жевания и начала падать. Внезапно он повернулся к Ланни и сказал: «Что бы ни убило меня, это будет не этот старый летающий гроб. Прощай, брат, и удачи тебе!»

Он отвернулся и небрежно направился к входным воротам. Он скрылся из виду за одним из зданий. И это был последний раз, когда Ланни видел или слышал о нем.

Зазвонил колокол. Один колокол означал, экипажу отправиться в самолет, и Ланни встал и наблюдал, как они это делают. Четыре двигателя начали вращаться, наделав много шума, и подняв пыль вокруг самолета. Через некоторое время зазвонили два колокола, и это было приглашение для пассажиров. У трапа собралось полдюжины человек. Некоторые в форме, другие в гражданской одежде. Капитан взял их билеты и проверял по списку. Ланни, очень вежливый, был последним. И капитан заметил, что одного не хватает.

«Аглунд», — сказал он, и огляделся. — «Где мистер Аглунд?»

«Он сказал мне, что не летит», — вызвался Ланни. — «Он боится штормов».

«Ну, будь я проклят!» — воскликнул другой и уставился на него. По-видимому, это было что-то новое в его опыте. — «Куда он делся?»

— Он сказал, что заблудится в лесу. Он думал, что так будет безопаснее.

«Ну, будь я проклят!» — заявил капитан. Затем он пожал плечами. Он не был обязан держать ищеек и охотиться за беглецами. — «Что я буду делать с его багажом?»

— Я предлагаю вам выложить его, он вернется за ним.

На землю были выложены чемодан и вещевой мешок, и Ланни вошел в большой транспортный самолёт. Там всё было не похоже на то, что он видел раньше. Все удобные сиденья и другие предметы роскоши были удалены, если они когда-либо там были. Всё пространство было почти полностью заполнено ящиками и узлами, покрытыми тяжелым брезентом и прочно привязанными к кольцам в полу и к стойкам. А веревки образовывали паучью паутину. Для шести пассажиров было достаточно места. Ланни задумался, где мог бы размеситься мистер Аглунд. Можно было сидеть на складном стуле, или если сложить его, лечь на спину. Но тогда по вытянутым ногам будут ходить. Для тех, кто возражал, ответ каждый день становился все более знакомым: «Разве вы не знаете, что война?»

Этот самолёт не отапливался, поэтому каждый должен был надеть мягкий летный костюм, такой комбинезон, а на него водонепроницаемый и ветрозащитный вид джемпера, а на всё это надувной спасательный жилет, называемый Mae West. Были и парашюты, но что хорошего они могли бы сделать в середине Северной Атлантики? Никто их не надел.

Ланни, последнему вошедшему человеку, едва хватило места, чтобы сесть. Ящики были на одной стороне от него, а с другой человек, чье имя было зачитано как Карлтон. Он был ростом выше 190 см и пропорционально широкий. Его одежда выдавала его, как лесоруба или человека, работающего на открытом воздухе. Возможно, конного заводчика, собирающегося взять на себя ответственность за армейских мулов. Один за другим пассажиры были прикреплены к стене тяжелыми кожаными ремнями, и, пока эта церемония продолжалась, Ланни заметил: «Я надеюсь, что эти ящики не упадут на нас». Увидев улыбку на лице другого человека, он добавил: «Не падайте на меня!» Человек сказал: «Я постараюсь держаться внизу», и на этом разговор был закончен, потому что в этот момент четыре двигателя вышли на полную мощность. В самолете не было никаких звуконепроницаемых стенок, поэтому никто не пытался говорить, если у него не было чего-то важного. Карлтон улыбнулся Харрисону, и Харрисон вернул улыбку. Оглядываясь назад впоследствии, Ланни подумал, были ли эти дружеские слова и взгляды причиной его спасения.

Широкая изогнутая дверь была закрыта и закреплена, и самолет начал движение. Он качнулся и вырулил на взлетно-посадочную полосу, а затем внезапно все эти движения прекратились, и стало понятно, что самолёт в воздухе. Постепенно к каждому подошли из экипажа и указали, что пассажиры могут свободно отстегнуть себя. Что они и сделали, и устроились максимально комфортно на полу из алюминиевого сплава. Четверо из них решили сыграть в карты, подвернув ноги на подобии Будды. Ланни решил растянуться, закрыть глаза и читать атомные формулы, пока не заснул.

Рейс был в Исландию, которая лежала на северо-востоке на расстоянии двух с половиной тысяч километров. Он займет несколько меньше восьми часов полёта. Хотя из-за этого нового метода «действуй по давлению» нельзя быть ни в чём уверенным. Поскольку все полеты выполнялись по приборам, день и ночь стали одинаковыми. Это называестся слепой полет, и каждый пилот должен был научиться доверять инструментам и не пытаться использовать свои глаза. Вскоре они попали в шторм, и самолет начал взбрыкивать и нырять. У кого-то проявилась воздушная болезнь, и он был вынужден использовать свою банку, что было неприятно в этом многолюдном помещении. Ланни решал, ошибся ли пилот найти нужную зону давления или это было частью программы? Никто не сказал ему ничего с самого начала, и сейчас ему никто ничего не объяснил. На гражданских рейсах, за которые заплачены свои хорошие деньги, была очаровательная стюардесса, чтобы бормотать заверения в ухо пассажира. Но теперь, когда заплатило правительство, пассажир стал просто ещё одной упаковкой, которую нужно доставить в определенное место. Были розданы шесть коробок, содержащих ужин, но открыты были только две, и коробки мистера Харрисона не было среди них.

Ланни дремал и не понял, как долго. Затем его вернул к полному бодрствованию резкий крен самолета, который сдвинул его и прижал к ящикам. Крен сдвинул на него мистера Карлтона, несмотря на все обещания последнего. И едва человек отпрянул, самолёт накренился в другую сторону, и они заскользили в противоположном направлении. Груз скрипел и стонал, и веревки, которые его связывали, казалось, растягивались. Мысль пришла к Ланни, что произойдет, если эти веревки развяжутся или разорвутся? Тяжёлый груз расплющит человеческие тела в лепёшку. Он вспомнил сцену в одном из романов Виктора Гюго, когда пушка сорвалась с лафета на фрегате во время шторма и носилась повсюду, как живое существо, сошедшее с ума. Пассажиры смотрели друг на друга и выражали криком свои сомнения и опасения. Ланни, который никогда не встречал ничего подобного, задавался вопросом, не было ли это следствием того, что пилот позволил шторму нести самолёт или произошло что-то экстраординарное и непредвиденное. Было ли возможно, чтобы зоны давления возникали внезапно и избегали бдительности наблюдателей погоды? Он знал, что в аляскинских водах возникали внезапные местные торнадо. Их называли williwaws. Возникали ли они на их пути в Исландию, но их держали в тайне из-за «военной бдительности»?

Казалось, что огромный самолет был схвачен гигантской рукой, которая бросала его из стороны в сторону, а затем вверх и вниз. Неожиданно казалось, что вас прижимают к полу, а затем, как будто пол исчезает под вами. Странное чувство, которое возникает, когда лифт в высоком офисном здании внезапно начинает спускаться вниз. Человеческие внутренности перемещаются, а его диафрагма отказывается работать. Освещение замигало, и шесть пассажиров схватились друг за друга, чтобы удержаться. Ланни схватился за руку лесоруба и был впечатлен теплом и твердостью его ладони. Это было успокаивающе в противоречии слепым силам природы, настолько мощным, настолько совершенно иррациональным. Яростный ветер, как безумный, сорвался с цепи над поверхностью моря. Землетрясение, вулкан, это сумасшедшая стихия под земной поверхностью. Какая жалкая вещь человек, и какая трагедия, что он должен уничтожить себя на войне, вместо того, чтобы обратить все свои усилия против этих космических энергий!

Это не могло продолжаться очень долго. Никакая конструкция, сделанная человеком, не выдержала бы этого. Раздался резкий звук, и внезапно погас свет. Самолет угрожающе наклонился, и кто-то из экипажа вбежал в салон, крича: «Надеть спасательные пояса! Мы спускаемся!»

Ланни читал, что перед утопающим возникают все случаи его жизни. А теперь, когда он столкнулся с ужасной смертью, с ним ничего не случилось. Его мысли были немногочисленны и просты. Первой мыслью было: «Это не может случиться со мной! Там, в этой буре, этой черноте и пустыне ледяных вод!» Затем он подумал: «Моя работа! Мое сообщение! Вся работа, которую я сделал, уроки, которые я выучил! Нет, я должен попасть в Германию!»

Неправда, что его мысли шли быстрее. У него не было времени, но он думал об этих формулах и о том, что изучил, и всё напрасно! Им придётся искать кого-то еще, и три месяца будут потеряны! Безумная трата жизни! И может это быть саботажем? Было ли что-то сделано в самолете? Или им отправили ложную информацию? А потом мысли о тех предупреждениях, которые он получил! В конце концов, парапсихологи были правы! Существуют такие вещи, как предчувствия! И он, изучавший этот предмет так долго, отказался прислушаться к их предупреждениям! Если бы только он ушел с Аглундом на день, два дня. До тех пор, пока предзнаменования не исчезнут. Древние говорили: «Absit omen! (да не послужит дурным знаком)» Но Ланни, искушённым в житейских делах, не обратил даже малейшего внимания на судьбу и фурий!

Каким-то образом членам экипажа удалось вытащить резиновый спасательный плот. У него было устройство, которое надувало его автоматически через несколько секунд, и пассажирам было рассказано, как оно работает. Ланни, который много читал и много слышал о самолетах, знал, что все зависит от того, как этот самолёт войдёт в воду. Если он войдёт под прямым углом, все они будут раздавлены, но если пилот все еще имеет управление и мог бы выровняться на поверхности, то самолет мог бы остаться на плаву в течение нескольких минут, и у них был бы шанс выйти. Ланни бросился на пол, лицом вниз, ногами к передней части самолета и прижавшись к грузу. Это был способ выдержать удар и спасти голову и шею.

Он сделал это как раз вовремя. Был потрясающий удар, и ему казалось, что его тело сжалось, как аккордеон. Мучительная боль и крики. Он не знал, были ли крики его или других людей. С этого момента все стало неотчётливым. Он смутно осознавал удары, казалось бы, шедшие из разных направлений. Самолет пронизывал волну за волной, прежде чем он замедлился. Людей бросало из стороны в сторону и друг на друга. Ланни услышал, как они кричали, пытаясь открыть дверь. Видимо, они преуспели, потому что ворвался ветер и вода. Он попытался перетащить себя. Но ноги его не слушались, но на руках он приблизился к двери. Затем он почувствовал, как сильные руки схватили его и голос сказал: «Давай!»

Должно быть, он потерял сознание. Чернота ночи и чернота его души стали единым целым. Впоследствии он думал, что может вспомнить несколько мгновений. Как лежал в темноте, как ледяная холодная вода, окатывала его, и как его бросало его в разные стороны. Его боль была настолько велика, что он не хотел об этом знать, и, возможно, именно поэтому он снова искал убежища в бессознательном состоянии.

Впоследствии вспоминая, он решил, что для всех практических целей он умер той ночью. Опыт учил его, что он никогда не должен бояться смерти. Сначала может быть боль, но после смерти боли не будет. Если умер, то умер. Торжественно встречать его не будут, золотую арфу ангелы не вручат и не пригласят сыграть или спеть с ними. Там не встретишь духов предков. Двоюродного деда Эли Бэдда, говорящего о трансцендентализме Новой Англии, деда Сэмюеля Бэдда, излагающего законы из древних древнееврейских Писаний. Не будет ни Текумсе, ворчащего об «этой старой телепатии», ни Отто Кана, подшучивающего над собой, ни Захарова, «этого старика с пушками вокруг него». Может быть, ваше подсознание присоединится к этим другим подсознаниям, но ваше сознание ничего об этом не узнает, как ни о чем другом. Таковым, во всяком случае, был вывод, который философ любитель извлек из опыта той ночи. «Спать и забыть»!

Слабые проблески нового сознания появились среди странных переживаний этого философа. Они приходили и уходили. Казалось, что они не могли понять, что они там и что они из себя представляют. Голоса, слабые и неустойчивые, казалось, будто бы плыли в воздухе и не имели никакой связи ни с чем другим во Вселенной. Так было в мире духов, и мысли Ланни начали формироваться вокруг этой идеи. Он умер и медленно приближался к сознанию в новом мире. Встретится ли он с людьми, которых он там знал, и как он их узнает? Был ли он сам, или он стал кем-то другим, или несколькими людьми? Он почувствовал боль, и почему? Что с ним случилось? Медленно всё вернулось к нему. Да, самолет, крушение! И миссия в Германию! Он потерпел неудачу, и от этого он снова потерял сознание, потому что не осмеливался столкнуться с ужасным фактом своей неудачи.

Но голоса продолжали звучать, плавая в бесконечной необъятности. Он не мог разобрать слова, но некоторые из них были знакомы. Кто-то в мире духов, кого он хорошо знал. Это было похоже на то, как нащупывать в темноте, и видеть проблески скупого света. Он решил, что голос принадлежит Робби. Несомненно, человек должен знать голос своего отца. Но тогда Робби не был в мире духов, так что это не могло быть так. Ланни слишком сильно перенапряг умственные усилия и сдался. Маленькая искра сознания исчезла. Возможно, он заснул, возможно, потерял сознание, возможно, он снова умер, кто мог сказать? Однако искра вернулась, и Ланни вспомнил, как он жил раньше и что он думал. Его отец присоединился к нему в мире духов. Теперь он мог разобрать слова, и, несомненно, Робби сказал: «С тобой все в порядке, Ланни. Это твой отец. Это Робби». Затем к нему пришла поистине потрясающая мысль. Что, может быть, он не умер, и что его отец был где-то рядом с ним. Мысль была слишком запутанной, и искра снова угасла. На минуту, на час, на день. Ланни не имел возможности определить период врмени.

Пробуждение продолжалось, понемногу Ланни понял, что голос действительно был его отца, и что его касалась рука его отца. Он открыл глаза, и его отец смотрел на него и улыбался. Усилий было слишком много, и ему пришлось закрыть глаза, и снова наступил период забвения. У него все еще было так много боли, что он не хотел выдерживать её, и даже удовольствие видеть Робби не могло компенсировать её. Он понял, что его кормят через трубку, и это было тоже неприятно. Однако Робби продолжал уверять его, что все в порядке, и что он поправится. Ланни думал о миссии в Англию и в Германию, а также о всех формулах и о сроках. Его стало бросать в дрожь от беспокойства и горя, и снова он вернулся в небытие.

То, что случилось, Ланни узнал позже из разных источников. Его вытащили из самолета на спасательный плот вместе с двумя другими пассажирами и двумя членами экипажа, которые пережили катастрофу. Видимо, ярость торнадо была выше в воздухе. А море было не слишком бурным, и кто-то лежал с подветренной стороны от него и не позволил ему быть смытым. Экипаж успел передать по радио своё место до крушения, и поисковые самолеты прибыли еще до рассвета, ища сигнальные ракеты. Утром оставшиеся в живых выпустили краситель, который окрасил воду около них. Это было одно из устройств, которые были привязаны к плоту. Около полудня Дамбо нашел их, взял на борт и отправил в госпиталь в Галифаксе.

Ланни пострадал как от удара, так и от воздействия воды, охлаждения, и кроме того, у него были сломаны обе ноги, голени, под коленями. Власти больницы посчитали чудом, что он выжил. Они приписывали это его здоровой конституции и умеренной жизни, а также современным средствам, которые так близки к чуду. Когда это избитое тело было доставлено, они обыскали одежду и нашли паспорт в кармане пальто, а другой, зашитый в подкладке. Очевидно, это означало какую-то тайную военную операцию, и поскольку он не был похож на нациста, они догадывались, что он американский агент. Они отправили две телеграммы. Одну адресовали родственникам Ричарда Терстона Харрисона по адресу в паспорте в Нью-Йорк. Поскольку это был фиктивный адрес, то эта телеграмма вернулась не доставленной.

Другая была адресована родственникам Ланнинга Прескотта Бэдда по адресу Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, Ньюкасл, Коннектикут, и её результат поразил суперинтенданта госпиталя. Голос по телефону сказал: «Это Роберт Бэдд, президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Ланнинг Бэдд — мой сын. Как он?» Когда ответ был: «Его состояние критическое», голос сказал: «Я немедленно вылетаю, я буду у вас через несколько часов». Затем, будучи бизнесменом, Робби добавил: «Я оплачу все его счета, и если вы спасете его жизнь, я внесу две тысячи долларов в ваш больничный фонд». Это был один из способов помочь чуду, если не вызвать его!

Итак, Ланни был в удобной кровати в отдельной палате, а его отец в соседней комнате. Этот занятый человек показал, где его сердце. Он бросил всё, чтобы сидеть у кровати Ланни и шептать ему, что все в порядке и что он будет жить. Робби мало знал о подсознании. В его время в Йельском университете об этом не упоминали, но Ланни сделал много, чтобы воспитывать своего старика на протяжении многих лет. Робби слышал, что можно делать внушение подсознанию и что его воспримут. Вероятно, это можно сделать без слов, от разума к разуму. Возможно, именно так помогают молитвы. Робби не знал, верит ли он в Бога или нет, и, конечно, если бы Он существовал, он сделал много людей несчастными без причины, которую мог бы объяснить рассудительный разум. Но если сидя у Ланни и шепча ему, что он поправится, он может помочь ему поправиться, Робби будет так делать. В госпитале был капеллан, англиканский священник, который пришел и делал то же самое, и Робби нашел его очень приличным человеком. Они поговорили об этом, и Робби увеличил свои шансы. Он обещал церкви витраж, если его старший сын выживет.

Кто-то однажды спросил Вольтера, можно ли убить корову чарами, и этот циник ответил: «Да, если при этом использовать стрихнин». Поэтому больничные врачи использовали не только молитву, но и новые сульфатные препараты, плазму крови и другие медикаментозные средства. Ланни предоставили все удобства, какие могут быть предоставлены человеку, у которого каждая из его ног заключена в тяжелый гипс, от верхней трети бедер до пальцев ног. (У него было то, что хирурги назвали «спиральным переломом», и они выполнили «открытую операцию», продев винты из нержавеющей стали через сломанную часть кости). Постепенно он вернулся к жизни и в память. Жар снизился, но все же он бормотал во сне, и это было все о ядре атома, его позитронах и нейтронах и дейтронах, и тому подобное. Когда пациент пришёл в себя, когда его было можно спросить, он прошептал: «Это задание, Робби, и это так срочно! Мне нужно быстро поправляться».

Отец мог догадаться, потому что в его персонале было много людей, связанных с техникой, и он слушал их разговоры. Когда люди говорят о реактивном двигателе, они вряд ли могут упустить упомянуть атомную энергию и возможность того, что немцы могут опередить кого-то другого. Робби сказал: «Успокойся, сынок. Пройдет много времени, прежде чем ты снова сможешь путешествовать, а кто-то другой сделает твою работу».

Больной настаивал: «Напиши профессору Олстону и расскажи ему, что произошло». Это не раскрывало никакой тайны, потому что Робби давно пришел к мысли, что «Чарли» был тем органом государственного управления, который руководил приездами и отъездами Ланни. В прежние времена это бы разозлило отца, но теперь все было в порядке. Все, чтобы выиграть эту войну. Даже пусть это будут люди, занимающиеся зряшным трудом!

Когда стало ясно, что Ланни пережил кризис, Робби вернулся на свою работу, а его место заняла кузина Дженни Бэдд, член клана, которая была закоренелой старой девой и жила в доме Робби как своего рода главная экономка. Она приехала на поезде; никто не собирался запихивать ее в эти летающие штуки. Она заняла комнату рядом с пациентом и читала ему, писала письма для него, взбивала подушку и рассказывала ему истории о своей многочисленной и эксцентричной семье в Новой Англии. У кузины Дженни не было ни малейших сомнений в молитвах. Она была воспитана на них. Она никогда не винила Бога, но прямо говорила Ему, что она хотела, и упускала из виду те случаи, когда Он не счел нужным угодить ей. Она заверила сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, что когда-нибудь Бог сообщит ему, почему Он позволил разрушить этот самолет. Причиной было то, что делал Ланни, или что кто-то еще делал, что Бог не одобрял! Да будет воля Твоя и на земле, как на небе! [71]

Этот пациент стоимостью две тысячи долларов получил лучший уход. Суперинтендант приходил каждый день и изучал историю болезни. Врачи, даже те, кто не имел никакого отношения к делу, приходили, чтобы испытать своё умение подойти к больному. Строгая старшая медсестра пасла своё стадо и смотрела, что никто из них не пропустил никакой процедуры. Каждой из медсестер, молодых или средних лет, следовало думать о собственной карьере, и никто из них не заметил, что может это стать шансом на всю жизнь. История о предложении отца стала известна, и говорили, что семья была сказочно богата. Страдания не разрушили внешность пациента, но придали ей деликатную особенность. Также обсуждались два паспорта, и было само собой разумеющимся, что травмы были получены на службе Британии и Новой Шотландии. Пока Ланни лежал без сознания, медсестры трогали его лоб и молились за него. Когда сознание вернулось ему, они нашли его очаровательным и молились на него в другом смысле слова.

Он был вежлив со всеми, но сдержан, и вскоре они поняли, что его мучают мысли. Во сне он бормотал странную тарабарщину, которую никто не понимал, а иногда его мучили ночные кошмары, он вскрикивал и изо всех сил пытался поднять свои ноги в гипсе. Что-то тяготило его, и врачи боялись, что он может умереть от беспокойства, а не от шока. Суперинтендант, опытный человек, пытался понять его секрет, но все, что он мог получить, было: «У меня срочное задание. Как скоро я смогу ходить?» Суперинтендант мог только ответить: «Ваше нетерпение может отсрочить ваше выздоровление».

Дело стало настолько плохим, что Робби Бэдд прибыл на следующий уик-энд. Для него это было легко, потому что, по его словам, его место было нашпиговано самолетами. Бэдд-Эрлинг теперь производил двухместный истребитель, а для этих истребителей Галифакс был практически на заднем дворе. Несколько часов полета. Робби поговорил с Чарли Олстоном по телефону и принес сообщение: «Скажи пациенту, чтобы он не волновался, мы посылаем кого-то другого». На что Ланни отвечал: «Робби, это так важно, и никто не может этого сделать! Во всяком случае, для подготовки потребуется несколько месяцев!»

«Но погляди, сынок», — умолял отец. — «Ты выздоравливаешь. Ты не можешь починить сломанные кости слезами».

Ланни двигал головой из стороны в сторону в беспомощном горе. — «Этого не должно было быть, Робби! Это похоже на смерть — это как тысячи смертей — миллионы!»

— Ты не хочешь рассказать мне об этом?

— Я ничего не могу рассказать, я дал слово.

— Что ж, тогда мне придётся догадываться.

— Но, о чём бы ты ни догадался, не говори об этом здесь и не говори нигде. Люди здесь уже слишком много знают. Что случилось с моим паспортом?

— Они нашли два.

— Я боялся, что их найдут. Они нашли капсулу?

— Я не слышал ни о какой капсуле.

— Ну, забудь об этом. Когда-нибудь я расскажу тебе историю. Что-то было в газетах?

— Они мало публикуют о перегоне самолётов из США в Британию, Ланни, и, конечно, ничего о несчастных случаях.

— Благодарю Бога за это! Не говори никому, кому не нужно. Понимаешь, я беспокоюсь не о себе, Робби, о стране.

— Теперь наступил момент, когда ты должен думать о себе и ни о чём больше. Ты так много знаешь о самовнушении. Почему бы тебе не попробовать?

— Я делаю все возможное, я сражаюсь, чтобы примириться с тем, что произошло. Это самая трудная работа, которую я когда-либо имел.

Президент Бэдд-Эрлинг Эйркрафт вернулся к своим собственным срочным задачам, а Ланни остался лежать на спине. Он не мог повернуться. Чтение в этом положении вызывает переутомление глаз, поэтому добрая кузина Дженни читала вслух медленным невыразительным голосом всё, что он её ни попросил: газеты, журналы, любой роман, который он мог выбрать. Но беллетристика казалась ему пустой и неубедительной. Все, что он хотел, было военными новостями, и особенно из России, которую чопорная незамужняя леди считала слегка нежелательной. Немцы окружили Ленинград и неумолимо приближались к Москве. Эта битва протяжённостью три тысячи километров была за пределами человеческого воображения.

Робби принес радиоприемник, который можно было использовать в больничной палате только при низком уровне звука. Канадское радио, принадлежащее государству, не имеет рекламы, что является благодеянием для любого человека, больного или здорового. Было много новостей, и Ланни питался ими. Беда приходила, когда нетерпеливый пациент закрывал глаза и пытался заснуть. Тогда его мысли переходили к делам, которые он запланировал, к схемам, которые он разработал. Для Великобритании и для Германии. Тогда он был похож на дикого льва в клетке, или жаворонка, забивающего себя до смерти о решётку над головой.

Ему принесли письменные принадлежности, и ему удалось с подушкой для поддержки написать несколько записок. Почта из Канады подвергалась цензуре, он знал это, и поэтому писал с осторожностью. Он сомневался, что письмо дойдёт из Канады во Францию Виши, поэтому он попросил Робби написать матери. Рику он писал: «Со мной произошёл несчастный случай, похожий на твой, только на море. У меня все будет хорошо, но на это потребуется время». Прошло почти четверть века с тех пор, как разбился Рик, но он, конечно же, не забыл об этом. Золтану он писал: «Я попал в серьезную аварию, но мне стало лучше». Он написал то же самое Лорел Крестон и добавил предложение: «Ваши опасения оправдались, и мне следовало бы принять ваш совет». Он подписал эту записку «Брат» и надеялся, что цензор не примет это за код. В Лизбет ему не пришлось упоминать об аварии, так как Робби рассказал об этом её отцу. — «Просто строчка, чтобы вы знали, что мне лучше, и скоро все будет в порядке. Извините за почерк. С наилучшими пожеланиями».

От этих писем многое зависело, гораздо больше, чем мог подумать даже Ланни. Первым результатом был телефонный звонок. В палатах этого госпиталя не было телефонов, но для пациента в две тысячи долларов они нашли длинный шнур и притащили аппарат из зала. Это Балтимор, штат Мэриленд, вызывал Галифакс, Новая Шотландия, и это может считаться важным. Голос Реверди Холденхерста был слышен, как будто он был в комнате. — «Мы готовимся к нашему круизу, не хотите ли вы передумать и пойти с нами?»

— Боюсь, что пройдет какое-то время, прежде чем я смогу совершить путешествие, Реверди. Это говорит человек, у которого каждая нога весит четверть центнера.

— Мы будем вас ждать, если вы скажете да. Ничто не принесло бы нам больше удовольствия, и у вас будет полный покой и смена впечатлений, там будет тепло, куда мы идем.

— Так или иначе, я потерял любовь к морю, Реверди. Мне не нравится думать о море.

— Яхта это не самолёт, и мы тщательно выбираем наш маршрут. Сезон ураганов позади, куда мы идем, и нет ни малейшей опасности. У нас будет врач, который позаботится о вас, и мы обеспечим все удобства. Мы возьмём одну из тех хирургических тележек, которые у них есть в больницах, и, как вы знаете, у нас на Ориоле есть подъёмник. Вас могут доставлять из вашей каюты на палубу, и вы можете наслаждаться солнцем или тенью, что бы вы ни выбрали. Если вы останетесь там, где находитесь, вы будете постоянно в помещении. Подумайте, Карибский бассейн, Панама, затем Южные моря, Самоа и Таити, а затем Южный Китай, Бали и Ява. Когда вы сможете сидеть, у нас будет кресло-коляска, и когда вы начнете ходить, у нас будет человек, который поможет вам. Подумайте!

Трудно было сказать «нет» такому предложению. Отец не упомянул, что у него есть дочь. Если бы у Ланни были какие-то сомнения в том, пойдет ли Лизбет, он мог бы спросить, но он этого не сделал. Все, что он мог сказать, было: «Вы слишком добры. У меня нет представления о том, как долго я буду в гипсе, и мне не хочется, чтобы вы причинили себе такие неудобства».

— Гипс не имеет большого значения. У нас на яхте много сильных людей, и они могут вас возить. Я мог бы прийти на яхте в Галифакс за вами, но я не думаю, что они позволили бы яхте находиться в этих водах.

— Это было бы слишком опасно.

— Хорошо, Робби, может устроить вашу доставку самолётом, скажем, в Майами. Это приятное место, а я бы ждал там столько, сколько вам захочется. Ни для кого это не проблема.

Это было княжеское предложение. Так очень богатые относятся к своим друзьям. Ланни точно знал, что это значит. Капиталист Балтимора говорил: «Приходите и берите в жёны мою дочь, ваши раны и повреждения не имеют никакого значения. Приходите и ухаживайте за ней, пока мы плывем по теплым тропическим морям, и женитесь на ней в любом выбранном вами порту. Забудьте о своих заботах и невыполнимых заданиях, и приходите в страну вкушающих лотос!»

Страна, где перемен как будто нет и нет.

И бледнолицые, как тени древней саги,

Толпой у корабля сошлися лотофаги [72], -

В их взорах трепетал вечерний скорбный свет. [73]

В других случаях Ланни счёл бы назойливость своего друга плохим вкусом, но теперь, когда он стал калекой и не думал, что может быстро поправиться, это предложение выглядело добротой, которую нельзя недооценить. Ланни мог только молить: «У меня есть задание, Реверди, о котором я не могу говорить. Вы считаете, что уйдете на шесть месяцев, а я надеюсь, что снова буду в порядке для работы за меньшее время».

— Хорошо, если это произойдет, мы не будем задерживать вас. Когда вы почувствуете себя достаточно хорошо, вы можете сесть на самолет через Гонолулу и Сан-Франциско. Я полагаю, вы не откажетесь летать всю оставшуюся жизнь. То, что я хочу сделать, это помочь вам восстановиться лучше и быстрее.

Последнее слово Ланни было следующим: «Я подумаю и дам вам знать. Мне придется справиться у докторов».

Он так и сделал. А они ответили ему, что жар спал, а это означает, что срастание его костей идет удовлетворительно. Передвигаться в гипсе сложно, но с осторожностью это можно было бы сделать. Через неделю или две он должен обладать достаточной силой, чтобы выдержать путешествие. «То есть», — добавил главный хирург, — «если у вас кончатся ночные кошмары». Ланни делал все возможное, но тяжело было головы выбросить атомные формулы.

Вопрос был настолько важен, что Робби Бэдд прилетел еще раз на уик-энд. Он сообщил: «Реверди рассказал мне о своём приглашении, и мы все думаем, что тебе нужно его принять, Ланни. Это гораздо лучше, чем лежать здесь зимой. Здесь дьявольски холодно. Как, ты чувствуешь, холод уже в воздухе».

«Слушай, Робби», — ответил сын, — «нет никакого смысла ходить вокруг да около. Реверди хочет, чтобы я прибыл, потому что Лизбет хочет, чтобы я женился на ней, и если я пойду в эту поездку, это практически означает помолвку».

— Это преувеличение, Ланни, ни один мужчина не должен жениться, если он этого не хочет, и я считаю, что ты не брал на себя никаких обязательств.

— Конечно, нет, но когда девушка старается привлечь твоё внимание, как Лизбет, то становится неловко, и я не смог бы получить удовольствие на этой яхте, если бы не собирался связывать обязательствами отца и дочь.

— Мы с Эстер много говорили об этом, Ланни, и мы хотели бы, чтобы ты более серьезно относился к Лизбет. Мы не можем представить себе девушку, которая будет тебе более подходящей женой. И, конечно, ты дожжен иметь достаточно времени, чтобы осмотреться. Скажи мне еще раз и честно: Есть у тебя другая женщина?

— Есть несколько женщин, которых я знаю, с которыми я мог бы быть счастлив. Лизбет одна, а Пегги — другая. Но у меня есть задание, которое я не могу раскрыть ни одной женщине, а я не мог бы сделать женщину счастливой, скрывая такие от нее секреты.

— Ты не понимаешь своего теперешнего положения, сын. Тот факт, что у тебя было два паспорта и означает, что ты какой-то правительственный агент. Несомненно, об этом шепчутся в военном и морском порту. Здесь кишат немецкие шпионы, и для тебя, возвращение в Германию после того, как это произошло, будет формой самоубийства. Конечно, ты должен заставить себя осознать это!

— Я много думал об этом, Робби, но мое задание настолько срочно, что я должен буду рискнуть. Я просто не могу выйти из игры!

Робби поговорил с врачами, а затем вернулся в Ньюкасл и позвонил Чарли Олстону. — «Ланни не говорит мне, что с ним, хоть ешь его, но я думаю, что ты что-то знаешь об этом».

«Я мог бы узнать», — осторожно признала «важная фигура».

— Ну, тут вот в чем дело. Прежде чем он сможет восстановиться пройдет несколько месяцев, а он своим беспокойством увеличивает этот срок. Врачам приходится давать ему снотворные препараты, и им это не нравится, и ни мне тоже. У него кошмары и крики во сне, он читает длинные формулы, как будто это химия или математика. Сейчас он получил приглашение совершить поездку на яхте в Южные моря, что даст ему полный покой и вернёт его снова к работе, но он не поедет, потому что он настаивает на том, что у него есть задание, и что он должен встать. А у него обе ноги все еще в гипсе.

«Я поговорю с ним», — сказал Олстон. — «Возможно, я могу помочь».

Итак, теперь уже Вашингтон вызывает Галифакс, и снова тянут телефонный удлинитель. «Привет», — сказал голос, — «это ваш парижский работодатель. Удачи, старый скаут!»

— Я скоро снова буду в форме…

— Я звоню, чтобы сказать вам, это задание отменяется. У нас есть информация. Другая сторона нашла способ передать её нам, так что все это в порядке.

— Неужели, это правда, профессор?

— Я разговаривал с Боссом, и он говорит, что у вас отпуск. Вы должны думать только о том, чтобы поправиться, он не хочет видеть вас снова в течение шести месяцев, если только это не чисто вежливый визит.

«Я считаю, вы меня разыгрываете!» — воскликнул агент президента.

— Я даю вам слово, что я повторю то, что сказал Босс: 'Скажите ему, чтобы он все выбросил из головы, но вернул себе свое здоровье и миллион благодарностей за то, что он сделал'. Это были его слова.

— Ну, конечно, это огромное облегчение. Если я действительно вам не нужен…

— Успокойтесь, мы выиграем и не сомневаемся в этом. И вы внесли свою долю. Не берите в голову!

Итак, Ланни не покидал эту кровать больше месяца. Он смотрел на голые белые стены, которые были для него пейзажем, и на потолок, который был в этот период его небом. И он подумал, как приятно было бы посмотреть на что-нибудь еще. Лежать на спине было мукой. Это надо попробовать некоторое время, чтобы понять, как громко кричат в знак протеста каждый мускул, нерв и кость. Он лежал и задыхался. Он пытался прочувствовать каждый мускул, какой мог, не двигаясь с места. Он считал дни, которые, по словам врачей, должны были пройти, прежде чем снимут гипс и разрешат ему перевернуться.

Он вспомнил нарядную белую яхту Ориоль. Некоторые из самых счастливых месяцев его жизни были связаны с путешествиями на яхтах. Сначала на яхте Синяя птица, тезки кухонного мыла Эзры Хэккебери, а затем на яхте Бесси Бэдд, вызванной к жизни спекуляциями Йоханнеса Робина на немецких марках. На этих двух сияющих прогулочных судах внук президента Оружейных заводов Бэдд посетил все средиземноморские берега, а также берега Северного моря и Прибалтики. Он плавал во фьордах Норвегии, переплыл Атлантику в Ньюфаундленд и в Нью-Йорк. Но самым дальним востоком, где он когда-то побывал, была Одесса, а самым дальним западом был Голливуд. Места, названные Реверди, были для него незнакомыми, и, конечно, их стоило посмотреть. Там будет тепло, а Ланни обнаружил, что он испытывает такой же ужас перед холодом, как и его будущий хозяин, шкипер Ориоля. У Ланни не осталось много воспоминаний об этой ужасной ночи на резиновом плоту, но он все еще ощущал последствия этого, и не хотел, чтобы в его жизни снова был холод.

Он подумал о Лизбет. К инвалиду у неё отношение будет отличаться от того, что она испытывала к здоровому человеку. Здесь, в беспомощности, он решил, что он был жестоким к ней, когда был здоров. Он унизил ее и не смог полностью оценить то, что она ему предложила. Быть живым, заботу о себе, спасение от боли. Эти блага он смог оценить в первый раз в своей жизни. Если она была готова помочь ему, рискнуть восстановить его к нормальной жизни, что еще он мог бы просить у любви и у жизни?

Постепенно он начал понимать последствия того, что произошло здесь, в Галифаксе, и того, что Олстон сказал ему по телефону. Он больше не был агентом президента. Ф.Д.Р. тактично сказал: «Он в отпуске». Но все равно, он никогда не мог вернуться в Гитлерлэнд, по крайней мере, пока он не захотел расстаться со своей жизнью. Немецкий агент на этой британской военно-морской базе, несомненно, уже сообщил о нём нацистскому шпионскому центру, который был в Йорквилле, и оттуда сообщение ушло в Берлин. Персональный друг фюрера, искусствовед Der Dicke, был раскрыт как секретный агент, который отправлялся в Великобританию по двум паспортам! Нацисты наверняка обвинят его в неудаче миссии Гесса, захвате заместителя фюрера и его самого надежного друга. Они будут обвинять его во всем, что когда-либо «утекло», независимо от того, имел ли он к этому какое-либо отношение. Они будут ненавидеть его больше всех других американцев, тех, кто никогда не притворялся друзьями.

Поэтому ему придется найти другую работу! А пока он был свободен. Отдыхать, поправляться, заиметь жену, если он этого захочет! Так возродился старый вопрос. Какую жену он хотел? Прямо сейчас оказалось, что Лорел Крестон растворилась на заднем плане. Она была интеллектуалом, и его ум впал в кому. Ему хотелось избежать боли. И мысль о мягких руках Лизбет на нем казалась самым сладостным блаженством. Он не рассматривал это таким грубым способом и, возможно, обиделся бы, если бы кто-нибудь еще это сделал. Его просто несло в полу-оцепенении. Он был измотан и не хотел думать. Даже разговоры кузины Дженни Бэдд его не утомляли, потому что она не пыталась заставить его думать. И когда его принесло на остров вкушающих лотос, Лизбет сидела рядом с ним и держала его за руку. Она успокаивала его, относилась к нему как к больному ребенку, помогала ему снова учиться ходить.

Его пригласили участвовать в этом путешествии без каких-либо условий, и он мог уйти, когда захочет. В конце концов, ему не пришлось подписывать контракт на вступление в брак. Он мог пойти как любой другой гость и посмотреть, как у него пойдёт с дочерью шкипера. Может быть, она не захочет выйти за него замуж, когда узнает, насколько он никчёмный человек. Может быть, он никогда не сможет жениться ни на ком. Он увидел, что он осторожно отвергнут и снова благородно отрекается. В случае необходимости он мог придумать ещё несколько вежливых предлогов.

Да, это был способ взглянуть на этот круиз. У него будет шанс подвергать испытанию способности Лизбет. Ему больше не нужно было скрывать от нее тот факт, что он был социалистом в своих симпатиях, конечно, не используя этого тревожного слова. Но осторожно подвести ее к сочувствующему пониманию страданий бедных, унижений занимающих скромное положение. В конце концов, она не виновата в ее воспитании. Тот факт, что ее мать и отец не смогли ее испортить, было доказательством того, что она была доброй и великодушной натурой. Он никогда не знал ничего предосудительного, что она сделала, если только не считать ее решимость любить Ланни Бэдда. И это было можно оправдать.

Робби, проницательный интриган, рассказал кузине Дженни о Лизбет и предлагаемой поездке. Итак, эта незамужняя леди хотела всё знать о наследнице, как она выглядела, что она делала и что говорила? Ланни должен был рассказать, как он встретил ее на вилле Эмили Чэттерсворт и посетил ее в Долине Грин Спринг, а также о ее доме и ее родителях, слугах и загородном клубе и о чём только нет. Порядочная леди Новой Англии никогда не спросит, целовал ли он ее, но она могла мягко намекнуть, что Ланни, казалось, не хватало пыла, и тайком задуматься, есть ли в его жизни какая-то другая женщина. Кузина Дженни прогулялась, нашла книжный магазин и привезла путеводители о Вест-Индии, Южных морях, о Бали и Яве. Она зачитала их вслух своему пациенту и вздохнула от мысли о возможности посетить эти земли чудес. Волшебный город! Жемчужина Антильских островов! Китайские моря! Острова специй! Ланни, которого воспитали на Лазурном берегу, должен был знать, как придумываются причудливые названия для привлечения туристов. Но в это время его критические способности были менее активными.

Владелец Ориоля снова позвонил. — «Мы готовы выйти через три дня, Ланни. Что вы скажете?»

— Я не верю, что врачи так скоро меня отпустят, Реверди.

— Я повторяю свое предложение, что мы ждем в Майами, там есть прекрасная гавань и много вещей, чтобы развлечь нас. Робби говорил мне, что он устроит ваш перелёт сюда. Вы можете подождать хорошей погоды, и здесь вдоль побережья есть аэропорты, так что это совсем не похоже на рейс в Исландию. Как с этим?

— Не хочу говорить нет, Реверди, но я думаю о всех неприятностях, которые я вам причиню, насколько я беспомощен…

— Забудьте об этом, Ланни, у нас есть на борту люди, которым нечего делать, как драить палубу и полировать медь. Что касается меня, что мне делать, кроме как не доставлять моим друзьям удовольствие? Я открою вам свою тайну и скажу, что вы сделаете мне одолжение. Лизбет говорит, что она пойдёт в рейс, если вы это сделаете, и вы знаете, как я ее хочу.

— Если вы так говорите, то я должен указать на то, что Лизбет никогда не видела меня в моем нынешнем состоянии, и ей может оно не понравиться.

— Лизбет рассказали об этом, и она говорит, что вам надо ехать. Её мать не думает, что ей нужно делать приглашение…

Но, видимо, в семье Холденхерста была разница во мнениях. Ничто не щелкнуло. Ланни мог догадаться, что у Лизбет была отводная трубка или что она просто взяла трубку из рук своего отца. «Бред какой то!» — раздался ее голос. — «Приезжайте, Ланни, мы приятно проведём время».

Что мог бы сказать Ланни, кроме — «Хорошо»? Затем он добавил: «Когда вы увидите эту бедную развалину, вы можете пожалеть о своих словах!»

С возвращением сил Ланни стало легче писать, и это стало одним из способов проводить время. Он написал письма своим клиентам и своим друзьям, рассказывая им, что он находится на пути к выздоровлению, и где собирается провести следующие несколько месяцев. Среди этих людей, естественно, была Лорел Крестон. Он должен был сообщить ей, что он вне опасности. И поскольку он больше не был агентом президента, он мог писать более свободно, чем раньше. — «Мне пришлось отказаться от задания, которое я выполнял, и я боюсь, что пройдёт какое-то время, прежде чем я смогу взяться за другое. Я подчиняюсь врачам и стараюсь выкинуть из головы все заботы. Я большое бремя для себя и для всех остальных, и особенно для вашего дяди, который был так добр взять меня на свою яхту».

Ланни думал, что это тактично. Если леди беллетристка могла почувствовать к себе пренебрежение, то это письмо давало ей понять, что он не для кого не годен, включая её. Он не упомянул Лизбет, и, возможно, Лорел не узнает, что ее кузина отправляется в круиз. Она, конечно, могла бы узнать, но, по крайней мере, Ланни указал, что он не придаёт этому вопросу какой-либо важности. Он совершает эту поездку ради своего здоровья, соблазненный теплом тропических морей. «К тому времени, как я вернусь», — писал он, — «вы значительно продвинетесь вперед с вашим романом, и я обещаю стать вашим первым читателем». Он подписал это Бьенвеню, чтобы показать, что, хотя он больше не является секретным агентом, он может снова стать таковым. Это не было мелодрамой предположить, что горничная, которая убирала комнату Лорел, или дворник, который жёг ее мусор, могли работать на нацистов.

Реверди снова позвонил. Было первое ноября, и яхта Ориоль собиралась выйти из своей гавани Балтимора. На борту находились он сам и Лизбет, его секретарь-мужчина и ее репетитор-женщина. Лизбет собиралась улучшить свое образование и рассчитывала на помощь Ланни. Также была женщина-врач, которая направлялась на свой пост в Южном Китае и мисс Гиллис, которую Ланни смутно помнил как хрупкую седовласую леди. Все богатые семьи имели обнищавших родственников или школьных друзей жены, которые выполняют легкие обязанности, такие как шопинг, помощь личному секретарю, обязанность четвёртой руки в бридже или уход за ребенком, который съел зеленые фрукты. «Я позвоню вам из Майами», — добавил Реверди. — «Мы подождем вас там и будем рыбачить, пока вы не приедете». Врачи сказали, что они снимут гипс через неделю, и это, похоже, соответствует графику. Были ещё телефонные разговоры, и Робби взялся отправить двухмоторный самолет с местом в салоне для односпальной кровати. Бэдд-Эрлинг не выпускал таких самолетов, но Робби достал такой. Если его спросить, как, он бы лукаво улыбнулся и подмигнул и заметил: «Многим людям нужны то, что у меня есть, поэтому время от времени они должны давать мне то, что хочу я». Сам отец не прилетел. Он был ужасно занят, но отправил человека, чтобы был при Ланни с того момента, как он покинет госпиталь, и пока он не будет в безопасности на Ориоле. Также Робби отправил в госпиталь обещанный чек.

Гипс сняли, и… какое благословенное облегчение! Ланни мог перевернуться в постели. Он часами наслаждался этой роскошью и спал по ночам, как не делал этого неделями. Вместо гипса на него надели то, что называется «короткими шинами», сделанные из литой кожи и стали и идущие от его лодыжек до колен. Кроме того, в качестве дополнительной меры предосторожности, он будет пользоваться костылями в течение нескольких дней.

Утром пришло сообщение, что самолет был в аэропорту. Он выписал чек для верной кузины Дженни, которая возвращалась поездом, выдал медсестрам по двадцатидолларовой купюре, так как не мог выйти и сам купить подарки. Человеку Робби нечего было делать, потому что весь госпитальный персонал хотел помочь. Проводы пациента в карету скорой помощи было своего рода триумфальным шествием. Все выстроились, улыбаясь и прощаясь. Из кареты скорой помощи его вынесли на носилках к самолету, и там положили на кровать. Человек Робби сел на складной стул рядом с ним, и они улетели.

Погода была многообещающей, и они летели в Южную Флориду на расстоянии около трёх тысяч километров. Предписания Робби предусматривали приземление в аэропорту в Вашингтоне и проведение там ночи. Ланни, если он захочет, подадут карету скорой помощи и отвезут в гостиницу. Но Ланни сказал, что в этом нет никакого смысла, его ужин может быть доставлен в самолет, и он может спать там же. Ему было очень интересно, сможет ли он поднять ноги. Его сопровождающий работал на заводе Бэдд-Эрлинг. Ему было интересно поговорить об этом, а Ланни послушать. Так они провели вечер, и на рассвете вышли на второй этап пути.

В аэропорту Майами их ждала карета скорой помощи, и путешественника отвезли на пристань, где элегантная 65-метровая яхта была причалена специально для этого мероприятия. От начала и до конца Ланни не испытал ни одного неприятного момента. Именно так обращаются с богатыми в этом мире, если у них есть здравый смысл оставаться в пределах их собственного священного круга, а не срываться в тайные арктические командировки с поддельными паспортами. Реверди Джонсон Холденхерст никогда не делал ничего подобного, но заботился о себе и своей семье и о друзьях, если ему разрешали. Реверди заявил, что легенда, что «богатство, полученное в одном поколении, будет потеряно в третьем», была правдой только для транжир и дураков. Это, безусловно, не касается тех, у кого есть смысл вкладывать свои деньги в городскую недвижимость, например, как Асторы, Вандербильды и Рокфеллеры. И Холденхерсты в недвижимость Монументального Города.

В этой обширной гавани находились яхты и скоростные катера, зимнее место развлечений богатых. Но многие яхты и катера перестали быть «частными». Они были переданы Береговой охране для использования в патрулировании и эскорте в чрезвычайных ситуациях. Некоторые из них были оснащены пушками, а другие делали все возможное с помощью стрелкового оружия. Были люди, которые думали, что яхта Ориоль должна находиться на этой службе. Они раздражали Реверди своими предложениями, и он видел, что ему не дадут второго шанса. Его неприкосновенность частной жизни и состояние его здоровья были теми вещами, которые он считал первостепенными, и теперь он стремился уйти из американских вод, прежде чем какой-нибудь проклятый бюрократ задумает сказать, что для прогулочной яхты не допустим круиз в Тихом океане.

Все пассажиры и часть экипажа выстроились вдоль борта, когда карета скорой помощи прибыла на пирс. Инвалид был перенесен на хирургическую каталку, одну из таких кроватей на резиновых дутых колесах, которые используются в больницах для перевозки пациентов на операции и обратно. Реверди сказал, что это удобная вещь на борту, и он завёл бы её раньше, если бы подумал. Ланни мог бы спать на ней все время, если захочет. Но Ланни сказал нет, он скоро начнёт ходить. Чтобы показать, насколько он здоров, когда каталка добралась до палубы яхты, он сел, чтобы пожать руку друзьям, которые собрались вокруг него.

Он был счастлив, как птица, выпущенная из клетки. Такая замечательная вещь иметь возможность оглядываться вокруг и чувствовать солнечный свет на своём лице и руках! Он был бледен после шестинедельного заключения, но солнце скоро это исправит, и он почувствовал, что процесс уже начался. Представьте себе, что сегодня холод субарктики, а завтра ласковое тепло субтропиков! На всех здесь был белая одежда из льна или фланели, а Ланни не забыл захватить летнее снаряжение в Галифаксе.

Появилась Лизбет. И как она выглядела в костюме для парусного спорта! Это было так, как Ланни впервые увидел ее в Заливе Жуан. Будьте уверены, что костюм был идеально подогнан, а также отлично выстиран и выглажен человеком, который был на яхте, чтобы выполнить эту специальную работу. Мягкая светлая французская кремовая фланель с синей отделкой. И к ней шли прекрасные щеки, которые не нуждались в макияже, и мягкие каштановые волосы, которые были идеально причёсаны. Лизбет покраснела от счастья, как июньская невеста [76], и, возможно, она так сама о себе подумала. Она никогда не выглядела такой очаровательней. Ланни решил, что принял мудрое решение, и что эта поездка принесёт безупречное удовольствие.

Владелец яхты, рассказав об игре в гольф, в которую играл, и о рыбе, которую он поймал, заметил небрежно: «Мы не будем двигаться до утра, потому что у нас есть еще один пассажир, прибывающий ночным поездом из Нью-Йорка. Это моя племянница Лорел Крестон».

Это было подобно внезапному удару молнии с неба, или взрыву бомбы, сброшенной с самолета! К счастью, человек, который с детства научился быть дипломатом, и который был тайным агентом в течение многих лет, умел не допустить выражение ужаса на своём лице. Это случилось. Ланни обсуждал с Лорел, как они будут вести себя, если и когда судьба соберет их вместе в присутствии «Дядя Реверди». Вздохнув, Ланни смог заметить: «Лорел Крестон? Она писатель?»

«Да», — ответил другой. — «У нее было несколько рассказов в журналах. Один из них, который я читал, оказался неплохим. Она позвонила, что планирует начать работу над романом, и подумала, что круиз обеспечит ей необходимую тишину. Поэтому я сказал ей приезжать».

«Это звучит очень интересно», — был невольный комментарий Ланни.

Позже он успел проанализировать сложившуюся ситуацию и решил, что она явилась следствием его недавнего письма Лорел. В тот же момент, как она получила его, она позвонила своему дяде, спросив, будут ли ей рады. Это было понятно. Но почему она это сделала? Возможно, она ценила знания Ланни о Германии и хотела, чтобы он был рядом, когда она писала. Это было возможно. Но, другой возможностью было представление о Ланни, как о луче света в темном царстве. И Лорел внезапно решила не допустить, чтобы Лизбет была с ним в течение шести месяцев и, возможно, всей жизни!

Внутренние голоса говорили ему, что это настоящая причина, и ему не нужно обманывать себя. В письме Лорел он написал, что он расстался с опасным заданием за границей, что фактически означало, что он может думать о любви и браке. Все женщины психологи. Они должны были быть таковыми, чтобы выжить на протяжении веков. И особенно это относится к той, кто надеется выжить как писательница для других женщин. Медсестры в госпитале понимали, что беспомощный человек в постели требует сочувствия и внимания. И, несомненно, женщина, чей ум создал «Кузину Гауляйтера», была не менее сообразительной! Теперь «Мэри Морроу» ехала в поезде из Нью-Йорка с чемоданом, полным рукописей, и парой сундуков полных одеждой, и у нее в голове созрела цель победить свою кузину Лизбет и выиграть живой приз в конкурсе обаяния!

Возможно, такие мысли Ланни Бэдда были самомнением. Но агент президента тоже должен быть психологом, и этот человек наблюдал за женщинами с тех пор, как он мог помнить себя в детской. Если в них было что-то неблагоприятное, о чём его мать не рассказала ему, то ему об этом рассказали Эмили, Софи и Маржи, Розмэри и Ирма, Марселина и Мари де Брюин. В дополнение к этим авторитетам во плоти была пьеса Бернарда Шоу Человек и сверхчеловек, которую Ланни читал, задыхаясь от смеха. Да, конечно, когда женщина встречает подходящего человека для своих биологических целей, она идет за ним. Она может быть слишком высокомерной по духу, ее, возможно, научили такому поведению в городе, чья правящая группа всегда была южанами и отказалась «изменяться». Но когда она встречает подходящего мужчину, она начинает крутить паутину, как паук, и все другие женщины подходящего возраста на это время становятся ее конкурентами.

Так этот инвалид, лежащий на каталке с резиновыми дутыми колесами, внезапно увидел круиз Ориоля в совершенно новом свете. Уже не как пребывание на земле вкушающих лотос, а как биологическое поле битвы, рыцарский турнир, дуэль. Ему на ум пришли многие подобные сравнения. В конце концов, он остановился на старой шотландской фразе, и нарядная белая сияющая яхта Ориоль превратилась в «a pretty kettle of fish!» [77].

Ланни не было на палубе, когда на пирс прибыло такси с Лорел. Он не встретился с ней до следующего утра, когда его выкатили на солнце, одетого в новую белую льняную одежду. Яхта скользнула по реке Майами и вышла в Залив Бискейн. Лорел была со своим дядей, он в костюме настоящего яхтсмена, а она в голубом летнем платье. «Лорел», — сказал шкипер, — «это мой друг Ланни Бэдд». И затем к Ланни: «Это моя племянница, Лорел Крестон». Дамам всегда предпочтение.

Оба они выучили свои роли. Лорел сказала: «Мне приятно с вами познакомиться, мистер Бэдд. Я слышала о вас». Ланни сказал: «Я думаю, что видел вашу работу в журнале, для меня это большая честь». Очень формально, очень хорошо, но в их тайниках сердца смятение чувств! Лорел подумала: «Простит ли он меня?» Ланни думал: «Смею ли я подмигнуть?»

Странная интрига. Подозреваемый пока ещё невиновный. Эту интригу начал агент президента, потому что он не осмелился рассказать кому-либо, что он помог женщине, которую искало гестапо, убежать из Германии. Лорел согласилась на это, потому что она не хотела, чтобы ее дядя знал, что она хранила «красную» литературу в своём сундуке в Берлине и помогала анти-нацистскому подполью. Она и Ланни считали ненужным упоминать о своих встречах в Германии. Но этот простой секрет повлёк за собой новые утаивания. До сих пор существовали большие куски их жизней, о которых они никогда не должны упоминать. Лорел могла сказать, что она побывала на Французской Ривьере, но никогда, что она была гостем матери Ланни. И ничего об этих восхитительных автомобильных прогулках в Нью-Йорке и его окрестностях. И ничего о ее даре медиума, потому что, если бы она рассказала об этом, гости захотели бы посещать сеансы. И кто мог догадаться, что Отто Кан мог рассказать о прошлых событиях? Целые куски были вырезаны из их жизней! И они всегда должны придерживаться официальных обращений, «Мистер» и «Мисс», по крайней мере, пока они не пробудут на яхте некоторое время.

Сюда пришла Лизбет, одетая в своё самое красивое, и готовая обратить своё полное внимание инвалиду. Так что Лорел решила тактично уйти с пути, взять книгу и углубиться в нее. День и ночь, Лизбет была там и смотрела, как ястреб. Ястреб-леди, которая, по-видимому, имеет не менее острое зрение, чем ее партнер, и может иметь двойную обязанность следить за тем, чтобы партнер не посещал насестов других леди ястребов. С первого часа стало ясно, что он был гостем Лизбет, почти ее собственностью. Именно на нее он должен был обращать своё внимание, и для любой другой женщине на борту отвлечение его от этой обязанности, было бы наглостью, если не изменой. Но на борту яхт так не делалось, и все изысканные и осмотрительные люди понимали это.

Ланни никогда не переставал задумываться, как разрешили присутствовать кузине. Неужели Реверди попал в ловушку от внезапного телефонного звонка? Неужели Лорел спланировала это так, чтобы получить его согласие, прежде чем он успел понять, что он делает? Или он, по-человечески, не смог увидеть возможность того, что Лорел может превратиться в соперницу на внимание Ланни? Может быть, этот одинокий и скучающий человек думал о Лорел как источнике развлечения для себя? С кем поговорить, рассказать ему истории и сыграть с ним в бридж? Он, консервативный и старомодный южанин, наверняка не читал пьесу Человек и сверхчеловек, и ему, возможно, никогда не приходило в голову, что леди из его семьи сможет попытаться украсть суженого у хозяйки. И особенно женщина, которая достигла возраста тридцати четырех лет или около того, что на «Старом Юге» означало, что она безнадежная старая лева, и что любой признак супружеских устремлений станет поводом для бури насмешек от всех других членов ее семьи.

Итак, вот этого пассажира инвалида поймали в самый странный домашний треугольниках. Он назвал его «три Л». Ланни, Лизбет и Лорел. У французов для него было другое имя, la vie a trois. Раньше Ланни был в нём в Шато-де-Брюин. Там треугольник был менее невинным, но гораздо более интересным. В данном случае он обнаружил, что стал узником любви. Лизбет была такой милой и такой, казалось бы, бесхитростной, что он не захочет причинять ей боль и будет вести себя так, как она считала само собой разумеющимся, что он должен и будет делать.

С самого начала это было не так уж и плохо. Он должен вернуть свои силы, и она была так счастлива ему помочь. Еда была важна, и во время еды его вкатывали в обеденный салон для компании. На колени ему ставили поднос, и все следили, чтобы он получил все, что хотел. Позже, после того, как он убедился, что он может встать со своими шинами, и что шины держат его вес, слуга помог ему сесть, и он мог обедать, как и другие. Ему пришлось много спать, поэтому Лизбет не возражала, когда он уходил в свою каюту, и, если он использовал часть своего времени, чтобы почитать книгу, она этого не знала.

Она хотела только занять всё его свободное время. Она хотела быть медсестрой, матерью, сестренкой и спутницей. Ей хотелось наблюдать за тем, как он учится управляться с костылями, и через несколько дней руководить его экспериментами стоять и ходить без помощи. Ей хотелось чувствовать, что она ему полезна, и что его успех был ее наградой. Когда, наконец, он смог шагать по палубе, она хотела держать его руку и считать, что помогает ему. Они остановились, опираясь на перила, и смотрели на темно-синие воды Карибского моря. Летающие рыбы взлетали с пути корабля и уносились близко к поверхности моря. Она хотела слышать, как он объяснял, что так они убегают от преследователей. Как странно узнавать о несчётном количестве живых организмов в этом море, каждый фантастический вид, охотящийся на других в меру своих сил. Целая вселенная жестокости без единого морального чувства, которое мог обнаружить любой разум!

Так философствовал Ланни, и, видимо, Лизбет никогда не слышала ничего подобного. Они стояли на носу яхты, наблюдая за нырянием и верчением морских свиней. Он сказал ей, что это была игра, и что дух игры пронизывает всю природу. Это был образ жизни, выплеск энергии. Он сказал ей, что эти существа не рыбы, а млекопитающие, которые кормят молоком своих детёнышей. Это казалось ей слегка шокирующим, но это была естественная история, и, несомненно, это делало ее благопристойной. Он рассказал ей об этой морской воде, что она была заполнена всеми видами полезных ископаемых, а на побережье Техаса строился огромный завод для добычи магния из Мексиканского залива. Она решила сначала, что он был самым широко информированным человеком, которого она когда-либо знала, и вообще чудесным.

То же самое было, когда он повернул ручки настройки радиоприемника, которые заняли место газет в этом круизе. Она предпочла бы самые последние джазовые мелодии и, по мере того, как он становился сильнее, танцевать с ним. Но он хотел слушать новости о битвах в снегах России. И она сидела и старалась быть внимательной. Ланни, казалось, равнодушно относился к этим битвам. Для него не имело большого значения, кто выиграет, поэтому она задавалась вопросом, почему он хотел услышать так много кровавых подробностей. Немцы были в самом пригороде Москвы, и всем казалось, что они вот-вот её возьмут. Но вдруг они начали отступать, а потом все стало ужасно, потому что там был глубокий снег и лютый холод, и как кто-то мог там жить, было тайной. Как радовалась Лизбет, что они были в этом безопасном и теплом месте!

Втайне она посмотрела на глобус, который стоял в библиотеке яхты, и нашла европейскую Россию, а Москва была посередине. Она действительно хотела понять эти вопросы и уметь открывать рот, не делая никаких «ляпов». Она знала мнение своего отца, что коммунисты были самой большой угрозой, которая когда-либо появлялась в мире, и что любой, кто пытался её уничтожить, должен иметь американское сочувствие. Но, по-видимому, Ланни смотрел на это, как искусствовед. Он небрежно заметил, что в Европе всегда были войны, и еще одна не имела большого значения.

Другие тоже слушали эти трансляции, и обычно Лорел была среди них. Она сидела, молча никогда не обсуждая какой-либо политической темы. И на самом деле Лизбет подозревала ее в неортодоксальных взглядах. Лорел покинула семейное гнездо и отправилась в Нью-Йорк. Лорел писала вещи, которые она, видимо, не хотела показывать своим родственникам. Она делала замечания, которые должны были быть остроумными, а когда Ланни смеялся, то Лизбет чувствовала себя неловко. Все больше и больше в тайниках ее сердца она приходила к тому, чтобы не доверять этой кузине, и задавалась вопросом, почему ее отец позволил ей прийти. Но, конечно, она должна была быть вежливой.

Курс яхты на юг проходил мимо Багамских островов и между Кубой и Гаити. Но они не остановились там, чтобы осмотреть достопримечательности этих мест. Реверди объяснил: «Алтея опаздывает на свой пост, поэтому мы планируем отвезти ее в Китай, а потом по дороге домой будем развлекаться». Он добавил Ланни: «Если это приемлемо». Конечно, Ланни сказал, что это вполне приемлемо.

Алтея была миссионером медиком, и Ланни спросил, какой порт будет ее пунктом назначения. Ответ был: «Гонконг». Это название зазвучало в уме Ланни, как звук колокола. Около более трех лет это название имело для него особое значение. В Мюнхене во время переговоров между Чемберленом и Гитлером Ланни случайно познакомился с молодым румыном, который называл себя астрологом и был награждён нацистами особым образом. Они арестовали его, поселили его в первоклассном апартаменте в отеле Vier Jahreszeiten, кормили его до отвала всеми яствами и приказали ему подготовить гороскопы фюрера и его окружения. Ланни не верил в астрологию, поэтому он не волновался, когда этот мистический персонаж взял его руку, посмотрел ему в глаза и объявил: «Вы умрёте в Гонконге в течение трех или четырех лет». Ланни утверждал, что у него нет никакого интереса к Гонконгу, или повода для поездки туда. На что герр Реминеску твердо ответил: «Вы туда отправитесь». Естественно, когда ему сказали, куда он направляется, Ланни получил что-то вроде толчка. Он стал особенно внимателен к предмету предвидения из-за того, что произошло с ним в Северной Атлантике. Он проигнорировал одно предупреждение и пожалел, что сделал это. И может быть, теперь он движется от одной гибели к другой? Может быть, убежав, он вызвал трёх греческих богинь судьбы, и теперь они его преследуют? Или это всё было одной гибелью? Конечно, было правдой, что если бы он не попал в аварию в Северной Атлантике, он никогда не был бы на пути в Южный Китай.

Он ничего не сказал об этом Реверди, потому что это была увеселительная поездка, а разговоры о гибели и смерти вряд ли были бы к месту. Лорел была единственным человеком на борту, которой он рассказал эту историю. И он не знал, помнит ли она это. Он мог бы спросить ее, если бы у него была возможность поговорить с ней наедине. Но это было мало вероятным. По крайней мере, именно так складывались обстоятельства, потому что все на яхте Ориоль, даже слуги и экипаж, считали само собой разумеющимся, что единственным человеком, с которым Ланни мог остаться наедине, была дочь владельца. Они были так зациклены на этом вопросе, что отказаться от этого им было неловко. Играть в карты или слушать радио было единственным способом сохранить группу вместе. Вежливая и хорошо воспитанная кузина, очевидно, следовала этому обычаю. Она никогда не удостаивала Ланни ни подмигиванием, ни отдельной улыбкой. В мыслях он продолжал спрашивать ее: «Если ты так собираешься вести себя, зачем пришла?»

Они подходили к Панаме, и о них, должно быть, предупредил самолет, потому что вооруженный скоростной катер встретил их, прежде чем они увидели землю. Их документы были проверены и все проинструктированы, поскольку это была самая наиболее тщательно охраняемая недвижимость на земле. Если бы противник смог уничтожить её, американский флот был бы разрезан на две половины, и ни одна половина не была бы достаточно большой для достижения какой-либо военной цели. Теперь армия взяла на себя ответственность за все суда, входящие на Канал, и пассажиры и экипаж должны были очистить палубу, в то время как судно буксировалось через шлюзы. Пассажиры могли выйти и посмотреть на озеро Гатун. Но это было еще одно тропическое озеро, окружённое покрытыми джунглями холмами. День был жарким, а в каютах было воздушное охлаждение, поэтому можно оставаться в каютах и читать книгу. А женщинам укладывать волосы.

В городе Панама они остановились на заправку дизельным топливом, и пассажиры, кроме Ланни, вышли на берег и были отправлены смотреть на четырехсотлетние развалины. Реверди сказал, что это один из немногих портов, на котором было бы безопасно оставаться на берегу после заката, потому что армия избавилась от комаров. Голова Реверди была полна разнообразных фактов. И он указал на одну странность, что Атлантический конец этого канала был западнее, чем его тихоокеанский конец. Кроме того, он сказал, что уровень западного океана был на двадцать три сантиметра выше, чем восточный, эффект вращения Земли на восток. Такую информацию можно получить, путешествуя вокруг земли один раз в год.

Путешественники купили открытки с фотографиями и написали своим друзьям домой. Они посидели в ночном клубе. Их там было множество. Путешественники выслушали, как испано-язычный джаз играл те же хитовые мелодии, которые они слушали по радио всю дорогу от Балтимора на юг. Танцы были такими же, как в ночных заведениях американских городов, ибо в настоящее время торговцы развлечения расчесывают Мексику и Кубу и продвигают на юг те формы чувственности, которые могут возбудить измученные вкусы своих покровителей. Гости яхты Ориоль вернулись рано и заверили своего инвалида, что он не пропустил практически ничего.

Перед ними лежал путь в двадцать тысяч километров, и они пройдут его почти без остановок за исключением заправки и пополнения запасов. Яхта имела крейсерскую скорость около сорока километров в час, что было необычно. Но и Реверди был необычным человеком, который хотел, чего хотел, и это было сделано именно по его приказу. Их кругосветное путешествие будет примерно равным кругосветному плаванию по экватору. В прежние годы Реверди прошел весь путь, и так он появился в Каннах. Но теперь ему пришлось пройти то, что он назвал «собачьим путём», туда и обратно, и он ненавидел войну за то, что она вызвала это неудобство. Реверди хотел бы, чтобы для дуэлей была выделена отдельная площадка. Чтобы выделить часть земли народам, которые хотели сражаться, и оставить открытое море американским миллионерам в поисках здоровья и развлечений.

Гости занялись привычным делом. Каждое утро у Лизбет был урок со своим наставницей, той же преподавательницей школы искусств средних лет, которую она наняла в Балтиморе. Поскольку ученица была общительной душой, они учились на квартердеке под широким навесом и со стюардом, приносящим им то и дело фруктовые соки со льдом. Они изучали разные предметы в разные часы, точно так же, как в школе. И если в любой момент Ланни имел желание присоединиться к ним, то это было прекрасно. Мисс Хейман замолкала и позволяла мистеру Бэдду говорить, потому что, очевидно, он знал гораздо больше обо всем.

Таким образом, предполагаемый жених имел возможность исследовать мысли его почти-наречённой. И он заметил, что её мысли были дословными. Образование состояло из заученного набора фактов, которые позднее будут использоваться в культурном разговоре. Молодая девушка приобрела «таланты», и после того, как она получила себе мужа, она никогда не использовала их и быстро забыла все, кроме нескольких фраз. Предполагалось, что Лизбет приобрела полный набор до своего дебюта, но она выбрала особого привередливого мужчину и теперь старалась соответствовать его требованиям. Это казалось мужчине жалким до крайности, и он хотел бы сказать: «Дорогая, это не способ сделать это!» Она бы возразила: «А каков способ?» И что он мог ей сказать?

Лорел в каюту приносили кофе и тосты, и она редко появлялась перед обедом. У нее была пишущая машинка, и если пройти мимо ее двери, то можно услышать стук машинки. Ланни задавался вопросом, была ли это еще одна история о пансионе Баумгартнер в Берлине? Или это было начало романа? Или это может быть зарисовки жизни на борту прогулочной яхты? Это последнее должно быть хорошо принято любым редактором журнала. Ланни думал о названиях: Идиллия Южных морей, Посадка Лотоса, Карибское ухаживание. Все, конечно, от «Мэри Морроу»!

Во время еды, и когда она была в компании с другими, Лорел вела себя с заботливой учтивостью. Она не пыталась сиять в разговоре и не проявляла никакого остроумия, из-за которого Ланни узнал ее раньше. Она, похоже, не проявляла особого интереса к «мистеру Бэдду» и редко смотрела в его сторону. Она полагалась во всех отношениях на своего дядю, и если бы у неё спросили мнение по любому вопросу, касающемуся политики или международных отношений, она бы сказала: «Дядя Реверди знает гораздо больше об этих вопросах, чем я». Исходя из этого, любой может ладить на частной яхте!

Возраст доктора Алтеи Кэрролл был где-то в конце двадцатых годов. У нее было округлое бледное лицо в очках. Её поведение было серьезным. Её мать была одноклассницей миссис Холденхерст, и они поддерживали дружбу. А её отец был врачом в Китае, и Алтея училась сначала в Университете Джона Хопкинса, а затем в Медицинской школе, чтобы стать ассистентом своего отца. Она была набожной прихожанкой епископальной церкви и сообщала, что ее церковь была слишком мирской и слишком мало интересовалась миссионерской работой. Она любила китайский народ и хотела сделать все возможное, чтобы помочь их телам и их душам. У нее был запас медицинских книг и журналов, которые она читала всякий раз, когда это было возможно.

Она была очень осторожна, чтобы не оказаться наедине с общительным мистером Бэддом, а у Ланни не было никаких разговоров с ней, кроме случаев, когда присутствовала Лизбет. Для этого была особая причина, о которой он вскоре узнал. Деньги на поддержку миссии частично пришли от матери Лизбет, и Алтея была обязана своим образованием этой благотворительнице. Поэтому любое желание Лизбет было законом для женщины-врача, и она старалась никого не обижать. Забота о здоровье Ланни была вменена ей в обязанность, но она не проводила никаких осмотров, и советы она давала только в присутствии Лизбет, и с Лизбет в качестве посредника. — «Вы должны видеть, чтобы он не заходил слишком далеко и чтобы отдыхал между прогулками».

Ланни с особым интересом изучал привычки владельца этого плавучего зимнего курорта. Радист ежедневно докладывал ему отчеты о рынке, и Реверди изучал их. У него были таблицы, которые показывали движение стоимости акций в течение длительного времени, и, по-видимому, он никогда не уставал их обновлять в курсе последних событий. Если он когда-либо посылал какие-либо приказы, Ланни этого не знал. Возможно, он делал воображаемые инвестиции, чисто интеллектуальные упражнения, такие как шахматная игра. Он добросовестно выполнял обязанности шкипера, и каждое утро совершал обход яхты в сопровождении штурмана. Он заглядывал в каждый уголок, включая холодильники и кладовые, кухню, машинное отделение, штурманскую рубку. Он утверждал меню для гостей и экипажа, курс на день и многих другие детали.

Когда эти обязанности были выполнены, он сидел в шезлонге на палубе и читал загадочные истории, детективы. Там был убийца, о котором нельзя было догадаться до последнего момента, а затем удивление, обнаружив, что какой-то выглядящий невинным человек был опасным преступником. Ланни изучил несколько человек и отметил, что убитые мужчина или женщина всегда был богатыми людьми социальной значимости. Целью преступника было овладеть каким-то имуществом, драгоценностью, сундуком с золотом, завещанием или чем-то ещё. Там был детектив, который провел свою жизнь, решая такие загадки, и читатель вставал на место этого блестящего человека и следил с волнением за каждым шагом продвижения к решению. Мир детективов был миром, поглощенным собственностью, её получением и её защитой. Сочинение и публикация таких историй тоже бизнес. Это тоже способ получить и сохранить собственность с помощью законов об авторском праве. Ланни думал, что он редко встречал человека, настолько поглощенного собственностью, как Реверди Холденхерст, и было легко понять, почему он был очарован идеей преступления. Он ставил себя на место убитого и воображал, что кто-то убил его и задался вопросом, кто это может быть? Выглядящий невинным Ланни, конечно, не хотел быть им, поэтому он старался не задавать вопросов о том, как финансировался круиз яхты Ориоль. Было ли это золото в сейфе в каюте владельца, или это делалось с помощью экспресс-чеков или по кредиту, установленному в местах, куда яхта заходила в течение многих лет.

Вторая половина дня была периодом сиесты, целесообразной в тропиках. Затем подавали напитки со льдом, и они играли в карты на палубе, если ветер не был слишком сильным. Такое времяпровождение также имело отношение к собственности, и была источником удивления, а также скуки для Ланни. То, что люди, владеющие миллионами долларов, пытаются выиграть чужие пенни, всегда казался ему немного фантастическим. Но они это делали, даже в кругу богатых. Они были настолько полностью подчинены мотивом создания денег, что, когда они исчерпали себя в битвах с реальностью, они изобрели игровые формы того же самого. Реверди держал счет, и в конце всегда был расчёт. Он радовался в получении доллара или двух от гостя, истратив сотню или две сотни долларов в день, развлекая его. Безумный мир, господа [78]!

Реверди показал Ланни их маршрут на глобусе. Самый приятный маршрут пролегал через Гавайи и на запад вдоль линии зоны умеренного климата, но расстояния между портами здесь были слишком велики, и полный запас топлива яхты не мог обеспечить таких расстояний. Дальше к югу и к северу от экватора находился пояс длиной в пять тысяч километров, подмандатный японцам. С них были взяты обязательства не укреплять его, но все знали, что они это сделали. И они очень плохо относились к посетителям. Таким образом, единственный пригодный маршрут пролегал к югу от экватора, усеянный группами островов под британским, французским или американским контролем. Погода там была жаркой, но Реверди выдержал её. Те, кому это не нравилось, могли оставаться в каютах с кондиционерами до захода солнца.

Они прошли Галапагосские острова, но недостаточно близко, чтобы их увидеть. Реверди был там и сообщил, что там ничего интересного. Их поверхность состоит в большей части из вулканической лавы с такими острыми кромками, что они режут обувь. Гигантские черепахи почти вымерли, и вывоз их противоречит законам Эквадора. В небольших долинах была какая-то плодородная земля, и поселенцы пытались там жить. Но крупный рогатый скот и ослы, свиньи и собаки сбегали, и теперь образовали дикую фауну, крайне неприятную, а иногда и опасную. Реверди собрал множество альбомов с вырезками из газет и журналов обо всех местах, где он побывал. Он вслух прочитал всей компании статью в журнале о нескольких энтузиастах, которые пытались закрепиться в плодородной горной долине. Они вели тщетную борьбу против жестоких захватчиков. Человек в этом эпизоде был немецкий ученый, озлобленный против человечества. Чтобы подготовиться к простой жизни, он вырвал все зубы и изготовил их из нержавеющей стали. Ланни подумал, что это был странный способ вернуться к природе.

Нарядная белая яхта Ориоль настойчиво бороздила эти безбрежные и одинокие воды. Ее курс лежал прямо на закат, и каждый вечер, когда огромный золотой шар падал в море, это происходило каждый день примерно на полчаса позднее, что означало, что яхта прошла от семисот до восьмисот километров. Так будет продолжаться три недели, не считая времени для остановок. Наступил сорок первый день рождения Ланни, и они отпраздновали его праздничным тортом и специальной бутылкой шампанского. Он предложил тост за наступление победы и мира до возвращения яхты Ориоль.

Каждый день инвалид занимался ходьбой, сначала неуверенно, затем с возвращающейся силой. По совету врачей, в том числе и молодой леди на борту, он совершал много коротких прогулок и понемногу делал их всё длиннее. И с этим физическим выздоровлением ожила деятельность ума. Ланни Бэдд смог прекратить размышлять над атомными формулами и временем, которое он потратил на их изучение. Он не был абсолютно уверен, что Олстон рассказывал ему правду об информации из Германии. Но Ланни знал, что он сделал все возможное, и что рано или поздно он найдет новый способ помочь в войне против фашизма и нацизма. Между тем, всякий раз, когда он включал радио, он ждал услышать, что Нью-Йорк был уничтожен атомной бомбой. Или это будет Берлин? Он не мог произнести ни слова по этому поводу.

Яхта никогда не выходила из зоны досягаемости коротковолнового радио во время круиза. Пассажиры узнали, что русские держатся, и, по-видимому, продолжали сражаться зимой. Это оставляло больше времени для Америки производить всё необходимое и находить способы доставлять это как в Россию, так и в Великобританию. Ланни выуживал новости из разных источников, собирал их вместе и делал выводы, которые он старался держать при себе. Реверди рассказал своим гостям, что он думает о нечестивости большевизма, и он был бы очень расстроен, если бы у него у него на борту оказался «радикал» или что-то в этом роде. Он хотел, чтобы Британия победила, а Советский Союз проиграл, Но как добиться такого было проблемой, решение которой Ланни оставил Реверди.

Отношения между инвалидом и дочерью владельца яхты продолжали развиваться, и все на борту смотрели на них с повышенным интересом. Для них это было «романом», что доказывало, что весь мир любит влюблённых. Весь мир яхты Ориоль наблюдал за парой влюбленных и облегчал им жизнь. Было само собой разумеющимся, что, когда Ланни ходил, Лизбет должна идти с ним. Что, читая, он должен читать вслух. Что, когда он играет в бридж, она должна быть его партнером. Это было в точности, как быть женатым, за исключением того, что теперь, когда он отправлялся в свою каюту, он мог остаться одним, тогда как, если бы его связали брачные узы, все ожидали бы, что он отправиться в её каюту и останется там.

Сначала, когда он был слабым и больным, эта идея «устойчивой компании» была достаточно приятной. Но болезненный факт заключался в том, что каждый день, когда его силы возвращались, это становилось менее приятным. Лизбет могла удовлетворить его телесные потребности, но она не могла удовлетворить его умственные. И чем больше его ум стал активным, тем более ему хотелось остаться в одиночестве. О чем он мог поговорить с ней? Слушать, как она рассказывает уроки, и дополнять усилия ее наставницы? Когда он встречал ее в Балтиморе, там было много людей, и она радостно рассказывала о том, что они сказали и сделали. Но на яхте ничего не произошло, и один прекрасный день был таким же, как и следующий. Довольно скоро она рассказала ему все, что она знала обо всех на борту, и после этого единственно, что оставалось, играть в настольные игры или в бридж или пытаться найти по радио джаз-музыку и танцевать в торжественной истоме.

Он слишком хорошо знал, чего она хочет, что ему нужно было заниматься с ней любовью. Чтобы была великолепная тропическая луна, мягкий тёплый ветерок и звук воды, рассекаемой носом яхты. Поздно ночью, вместо того, чтобы отправиться в свою каюту, он должен был сидеть и держать ее за руку, а затем обнимать ее. Постепенно она впала бы в совершенное блаженство. Они шептали бы сладкие ненужности, а сердце ее начало бы колотить, а кровь прихлынула бы к ее щекам. Вскоре она сказала бы отцу, и он рассказал бы другим, что, наконец, они помолвлены. В следующем порту они отправились бы на берег и нашли бы какого-нибудь миссионера, или «резидента», или того, кого зовут губернатором полинезийского острова, чтобы сделать их мужем и женой. И после этого Ланни прожил бы остаток своих дней, как он живёт сейчас, делая то, что от него ждут, и невыносимо скучая.

Он много раз думал, что может «воспитывать ее» по своему образу мышления. Но теперь, когда он столкнулся с перспективой начать, он увидел, что он не знает, как это сделать. Его первые слова должны были быть: «Вы должны пообещать мне, не говорить ни слова вашему отцу о том, что я вам скажу». И что это значило бы для Лизбет? Она обожала своего отца и, вероятно, никогда не думала, что он может ошибаться. Ланни предлагал открыть ей набор политических и социальных идей, которые были бы совершенно вне ее понимания. А те идеи, которые ей внушили ее мать и отец, были безнравственными, если не кощунственными. Это могло только привести ее мысли в беспорядок и заставить ее думать, что ее обожаемый Ланни Бэдд был каким-то новым видом волка в овечьей шкуре. Розовым волком или даже красным, что было бы более ужасно, чем когда-либо встречалось в фольклоре любых народов.

Ну, это может быть один из способов порвать с ней. Болезненный способ, но Ланни не мог думать о том, что будет приятно. Лизбет все больше и больше склонялась к нему каждый день, и она была вынуждена задуматься, почему его руки не обнимают ее. Напряжение нарастало. И сколько еще раз он пожелает ей спокойной ночи, прежде чем она поймает его руку, или у нее на глазах появятся слезы, или, что еще хуже, прежде чем она начнет плакать в присутствии своего отца и заставит Реверди прийти к влюблённому по принуждению и спросить его, в чем дело? Ланни подумал: «Я в беде, и я должен напомнить Реверди о нашей сделке и выйти там, где я смогу вернуться самолетом в Штаты».

Но это не решало проблемы, так как он понял, что действительно хочет поговорить с Лорел Крестон. День за днем, когда его телесные потребности уменьшались, а его умственные потребности возрастали. Лорел заняла место Лизбет в его мыслях. У него не было ни малейшего сомнения относительно того, о чем он хотел поговорить с Лорел, и маловероятно, чтобы у них был недостаток тем. Он мог сказать ей, что он на самом деле думал, и без предварительного воспитания убедиться, что это не шокирует ее. Какая нелепая ситуация, что им приходилось притворяться чужими, и они не могут предпринять никаких шагов, чтобы стать друзьями! И это должно продолжаться шесть месяцев, без каких-либо шансов на изменение.

Снова и снова он мысленно рассматривал эту проблему. Неужели она приехала из-за внезапного порыва? Или действительно было ли правдой, что она хотела сосредоточиться на романе? И был ли Ланни Бэдд нужен только, как источник информации о Германии? Если это последнее было ее мотивом, то ей, конечно, мешали. Как долго она будет переносить это? Другая возможность, может быть, она думала, что Ланни действительно любит Лизбет и что она преданно держится в стороне? Или она ждала, что он сделает свой выбор и даст какой-то знак об этом? Если бы это было так, что бы она подумала о нем? Ланни мог догадаться. Вероятно, он женился бы на яхте и поместье в Долине Грин Спринг!

Он никогда не давал Лорел ни малейшего намека на то, что его интересует ее кузина, или он интересует её. Таким образом, Лорел прибыла на борт, не зная сложившейся ситуации. Но, с другой стороны, она могла бы получить информацию от членов семьи или друзей. Она могла бы прийти с конкретной целью противопоставить Ланни интеллектуальную жизнь, позволить ему увидеть превосходство ума над телом, ума над красотой. Все зависело от того, действительно ли она хотела его для себя. Она никогда не давала ему знать. И все, что он мог сказать, было то, что, если бы она действительно хотела его, она получила большой шанс благодаря своей нынешней отчужденности!

Все эта суматоха была вызвана скучным и постоянным предметом секса, который не позволял ни мужчинам, ни женщинам оставаться в покое, и все это нарушало все их планы и удовольствия. Ланни хотел, как он сказал себе, только наслаждаться интеллектуальным разговором с женщиной-писателем. Он хотел узнать, что вышло из постоянного стука пишущей машинки в ее каюте. Он хотел оказать ей такую помощь, которую могла бы предоставить его хорошо сохранившаяся память. Но он не мог этого сделать, потому что, говоря простым языком, молодая женщина в возрасте для материнства хотела, чтобы он был отцом её детей.

Конечно, это была правильная цель. Это была программа Природы. И, возможно, Природа была мудрее любого из ее созданий. Ланни мог подумать, могут ли в этом мире духов, о котором он так много думал, существовать нерожденные души, пытаясь найти возможность вступить в жизнь. Странная область для размышлений! Разве эти души или сознания, или эго, или личности, или какое-либо имя, которое можно выбрать для них, существуют сейчас? Или они начинают существовать только после того, как миссионер или резидент или губернатор произнесут формулу и сделают запись в реестр, таким образом официально разрешив сперме мужчины вступить в контакт с женской яйцеклеткой? Если бы было правдой то, что утверждали многие философы, и, с чем теперь соглашались физики, что время было формой человеческой мысли, то тогда существо, которое должно было существовать, должно существовать сейчас. Они осознавали свою судьбу. Знали ли они, куда они идут?

И еще одна любопытная идея, когда человек пытается решить, жениться или нет, знают ли души об этой проблеме? Если это так, то Ланни Бэдд должен вызвать значительную путаницу в этом темном преддверии. Возможно, даже там были два набора душ. Набор Ланни-Лизбет и набор Ланни-Лорел, парящие у ворот бытия. И будут ли они сражаться друг с другом за приоритет? И может ли это иметь какое-либо отношение к эмоциям, которые теперь волновали грудь этих двух дам на земле, или это будет волновать их прежде чем этот поединок трех Л будет доведён до конца? Еще один аспект этой «жизни втроём» был часто в мыслях Ланни. Он интересовался парапсихологическими исследованиями, предмет, который не имел никакого отношения к сексу. Лорел была медиумом, и сейчас у Ланни была проблема, которую он хотел исследовать. Это проблема его поездки в Гонконг и что там будет! Даже, несмотря на личную заинтересованность, он хотел бы попробовать несколько сеансов. Что скажет Отто Кан по этому поводу? И придет ли двоюродный дед Эли, или Захаров, или Марсель Дэтаз, или кто-нибудь еще с предостережениями? Ланни хотел только спокойно сидеть с карандашом и записной книжкой, когда Лорел войдёт в транс. Но не было места, где это можно было бы сделать на этой яхте, кроме ее каюты или каюты Ланни. И представьте, какое волнение было бы среди душ, родившихся и неродившихся, если бы он отважился на такое предприятие!

Сердечные муки пассажиров не влияли на работу дизельных двигателей, и яхта Ориоль быстро двигалась на запад. Тихий океан оправдывал свое название, и изо дня в день там расстилалась мёртвая зыбь, а в воздухе устойчиво стояла палящая жара. Они подошли к Маркизским островам, первой большой группе, и Ланни впервые глянул на место, о котором он много читал. Острова замаячили серыми на горизонте и постепенно стали фиолетовыми, а вблизи они стали нежно зелеными, как бархатная обивка, которую можно погладить. Вулканические скалы поднимались из воды на многие сотни метров, а позади них были крутые горы. Водопады, похожие на кружево, искрились вдали, а белые птицы летали стаями на вершинах. В разных местах среди пальм виднелись туземные деревни. Через бинокль можно наблюдать, как туземцы бегут к своим каноэ, готовясь встретить яхту, если она остановится.

Реверди бывал здесь в каждой поездке, и он стоял у борта с Ланни и наблюдал за каноэ ловцов жемчуга. Здесь были одни из лучших в мире угодий жемчужного промысла. Отсюда шёл черный жемчуг с чудесным зеленоватым отливом, а также знаменитый черный перламутр. Местные ныряльщики погружались в воду без подводных костюмов или шлемов, а иногда они работали на глубине до двадцати метров. Они наполняли раковинами корзины, которые вытаскивали веревкой. Иногда их атаковали осьминоги или акулы, но они носили острые ножи и умели ими пользоваться.

Владельца Ориоля приводили в восторг драгоценности, и Ланни размышлял, было ли это причиной или следствием его чтения стольких загадочных историй. Реверди сказал, что на обратном пути они остановятся и совершат закупки. Это была забавная форма спекуляций. Ланни ничего не знал о качествах жемчуга, но он вежливо сказал, что будет счастлив узнать. В основном жемчуг покупали китайские торговцы, которые были экспертами в этой области. Но если иметь дело с туземцами напрямую, можно совершить необычно выгодные покупки. Реверди сначала занялся этим для развлечения, но затем ему пришла в голову мысль, что, зарегистрировав яхту в качестве торгового судна, он может считать расходы на круиз как деловую потерю в своих отчетах по подоходному налогу. Одна из его жалоб на войну заключалась в том, что эта уловка стала опасной, и Ориоль снова стал прогулочной яхтой.

На большом острове Нуку-Хива, месте действия книги американского писателя Германа Мелвилла Тайпи, или Беглый взгляд на полинезийскую жизнь, Реверди знал французского резидента и лавочников по имени. Он заранее уведомил их о своем приходе, чтобы у них был запас топлива для него. В военное время они выставят ему двойные цены, и он будет ворчать при своём секретаре и госте-мужчине, но никогда в присутствии дам, щадя их нежные души! Яхта встала рядом с пирсом из кокосовых пальм, и шумный насос начал свою работу. Тем временем гости высадились на берег, и Ланни впервые увидел полинезийцев. Но он не увидел так много, как некоторые более ранние путешественники, потому что миссионеры одели всех женщин в длинные балахоны, что, возможно, улучшило их мораль, но, конечно, не их внешность. У мужчин и женщин были прямые черные волосы, а за ушами были вставлены красные цветы Китайской розы. Они знали несколько французских слов, достаточно, чтобы продавать фрукты и безделушки. И мужчины, и женщины помогали носить припасы на яхту, и когда они работали, они пели, показывая сверкающие белые зубы.

Туристы покупали сувениры, как это делают все туристы, и у Ланни был первый опыт употребления манго. Тот, который он пробовал, был размером с апельсин с атласной красноватой кожурой и таким большим количеством сока, что было трудно очистить кожуру, не облившись. Ланни сказал, что второй раз он будет есть манго в купальнике. Стюард яхты закупил бананы, другие фрукты, свежую рыбу и моллюски, а также плоды хлебного дерева, потому что гости всегда интересовались этим. После того, как они попробовали плоды хлебного дерева испечёнными, они согласились, что предпочитают горячее печенье, блины и другие деликатесы Мэриленда, приготовленные их цветным поваром из дома.

Яхта двинулась дальше. Их следующей остановкой будет Самоа в нескольких тысячах километрах на юго-запад-запад. Если смотреть на карту, то можно увидеть, что она щедро испещрена островами, но когда смотришь на море, то не видишь ни одного острова в течение нескольких дней. Поэтому осознаешь какие огромные расстояния в Тихом океане и какое количество воды доступно для добычи магния и других минералов. Стоял сезон дождей, и ливни появились из ниоткуда и исчезли в никуда. Судно пробиралось сквозь потоки дождя. Дожди охлаждали воздух. Но вскоре он снова становился горячим, и дамы, вспоминая состояние кожи их лиц, оставались в тени навесов и в полдень уходили вовнутрь. Пришли шторма, и они прятались в своих каютах и иногда теряли аппетит. Ланни подбадривал их с убеждённостью, что это хороший способ похудеть, и уже Лизбет дошла до того, что подумывала об этом. У нее была такая же слабость у кувшину со сливками, которую Ланни наблюдал с детства у своей милой матери.

Прошли две недели, как они вышли из Майами, и сейчас Ланни уже ходил. Кроме того, он был раздражен, потому что он переговорил с Лизбет уже обо всем, что мог придумать, и он хотел остаться наедине со своими мыслями. Он взял в привычку читать в своей каюте и выходил на прогулку поздно вечером, после того как остальные гости отправились на покой. Тогда было прохладно и красиво. Яхта была ярко освещена из-за возможности появления немецкого рейдера. Звезды висели в небе чёткими яркими лампами, как считали древние египтяне. Всё, что двигалось по морю, фосфоресцировало, а след от яхты Ориоль оставался черным и золотым, цветов Балтиморской птицы. Ланни должен был спланировать свое будущее, и он много думал об этом. Неужели ему пришло в голову, что Лорел Крестон может испытывать такую же потребность? Авторы рассказов должны разрабатывать свою следующую сцену, и иногда, делая это, им нравится гулять. Однажды писатель может захотеть описать тропическую ночь, как она видится с кормы быстроходного судна. Тогда тоже может случиться, что гость-мужчина может устать от одного и того же женского общества и жаждать одиночества и возможности общаться со звездами.

Во всяком случае, случилось так, что, когда Ланни выскользнул из своей каюты и добрался до квартердека, который был зарезервирован для гостей, там у перил стояла Лорел и смотрела на черную и золотую воду. Весь интерес Ланни к звездам внезапно исчез, он подошел к ней и сказал тихим голосом: «Добрый вечер, Лорел». Это был его первый реальный шанс поговорить наедине со времени их последней совместной поездки в Нью-Йорке.

Она испугалась и прошептала: «О, Ланни!» Затем она быстро добавила: «Мы не должны быть вместе».

«Почему нет?» — несколько лицемерно, как положено.

«Вы прекрасно знаете». — Она резко остановилась, как будто она снова хотела сказать — «Ланни», но она не повторила этого слова во время всего разговора. — «Это сделает кого-то еще несчастным и испортит круиз».

«Послушайте», — сказал он. — «Я хочу, чтобы вы поняли, раз и навсегда, я не брал никаких обязательств ни перед кем». Он принимал ее намек и не говорил имен.

— Вы это серьезно?

— Я совсем серьёзно.

— Ну, конечно, у кого-то другая идея.

— Если у нее есть такая идея, это потому, что она выдумала это для себя. Более года назад её отец попросил меня прямо заявить о моих намерениях, и я сделал это. Я сказал, что характер моей работы делает невозможным оставаться мне дома достаточно долго, чтобы сделать любую женщину счастливой. Мое 'нет' было столь прямо выражено, как это позволяла вежливость.

— Что ж, вероятно, они предполагают, что ваша авария изменила это.

— Если они предполагают так, то у них, конечно, нет никаких подтверждений от меня. Я всегда подчеркивал свой статус друга.

Была пауза; тогда Лорел сказала: «Я не знаю, что сказать, кроме того, что будет ужасное несчастье».

— Когда я принимал это щедрое приглашение, я сказал, что мои дела могут заставить меня вернуться до того, как закончится круиз. Думаете, мне следует уехать из Самоа или из другого места, где я могу сесть на самолет или корабль?

— Я не мог дать такой совет. Это нужно решать вам. Я могу сказать только, что нас разговаривающих вместе не должно быть видно.

— В этот час никого нет.

— Кто-то из членов экипажа может пройти, и сплетни пойдут по всему кораблю. Мы оба будем считаться бесчестными.

Возможно, ей следовало повернуться и уйти, но она этого не сделала, и Ланни воспринял это как возможность для еще одного вопроса. — «Скажите мне, если вы не против, что вы сейчас пишете».

— Я начала тот роман, о котором я рассказывала.

— И вы не думаете, что вам нужна моя помощь?

— Я была бы рад её получить, но не тогда, когда мы находимся в таких странных условиях.

— Неужели нельзя как-то передать мне рукопись? Я мог бы запереться и прочитать её в своей каюте и написать вам комментарии, которые могут быть полезны.

Опять молчание, пока она думала. Потом ответ: «Хорошо, я сделаю это. А теперь, спокойной ночи. Не думайте, что я невежлива или неискренна».

— Разумеется, я никогда не буду так думать, по крайней мере, если только вы не назовете меня троглодитом, как вы это сделали, когда мы впервые встретились!

Он услышал лёгкий смех, когда она повернулась и исчезла в тусклом освещенном салоне.

ОДНА из книг, которую кузина Дженни читала вслух своему пациенту, была Письма из Вейлимы. И поэтому для Ланни Бэдда Самоа ассоциировалось с именем Роберта Луиса Стивенсона. В этом и состоит преимущество писателя перед другими людьми. Его фантазии переживут труды государственных деятелей и королей. Похоже, что человечеству нравится, чтобы его фантазии были бы печальны. И поэтому история этого романтического рассказчика, ищущего убежища от туберкулезной палочки на одиноком острове в Тихом океане, затронула сердца мужчин и женщин во всем мире и сделала его личность столь же популярной, как и его книги.

Реверди сказал, что дом и могила Стивенсона находятся в западной группе островов, мандат на которые находится у Новой Зеландии. Но этой маленькой стране, похоже, не нравится бремя белого человека. Он сказал, что Ориоль пройдет мимо этого острова, но остановится там только на обратном пути. Он также сказал, что писатели романтики создали неправильное представление у читателей о жизни в Южных морях. Подразумевалось, что там ленивая и беззаботная жизнь. Но это может быть справедливо только для белых людей, которые прибыли туда с деньгами в карманах и могут нанимать слуг. Но это, конечно, не относится к туземцам, которые должны работать так же напряжённо, как мастеровые и мелкие фермеры дома. Говорить о том, что жизнь на кокосовых орехах и рыбе глядится привлекательно, могут только люди, которые никогда не открывали кокосовый орех и не знают, каких усилий это требует. Что касается рыбы, то её надо поймать, а это означает грести на каноэ в местах, где она водится. В тропических условиях, чтобы есть рыбу каждый день, её каждый день придется ловить, потому что её нельзя оставить на завтра.

Лорел рискнула предположить, что, по крайней мере, там всегда есть рыба и кокосовые орехи. Тогда как дома мастеровой может остаться без работы, а фермер был во власти рынка. Это было ошибкой, потому что это рассердило ее дядю и заставило компанию за обеденным столом выслушать лекцию о том, что так называемая проблема безработицы была в значительной степени изобретением политических демагогов. Люди, которые остались без работы, были наименее компетентными, и те, кто пострадал, оказались в этом положении, потому что не смогли отложить деньги на время депрессии. Реверди объяснил, что, если им помогать, то это уничтожит стимул к бережливости и приведёт к деморализации, разрушившей древний Рим.

Все слушали почтительно, включая Ланни Бэдда. Он смотрел на Лизбет и видел в её глазах дочернюю преданность и понимал, что она с детства впитывает такую доктрину, и было бы тщетно считать, что кто-то может изменить её взгляд на мир. Он не осмелился даже взглянуть на Лорел, опасаясь, что на его губах или ее губах появится улыбка. Жизнь на борту Ориоля иллюстрировала старую поговорку: «Чей хлеб я ем, того песню я пою» Или, во всяком случае, того песню я слушаю!

Их местом назначения был большой остров Тутуила и его порт Паго-Паго, название которого по неизвестной причине произносится Панго-Панго. Здесь была американская военно-морская база, и островом управлял военно-морской офицер. Пройдя вдоль берега и приблизившись к нему, яхта возвестила свой приход свистком, и жители деревни высыпали на берег, маша им. Здесь был дом вождя Лилиукао. С ним Реверди подружился много лет назад. Они всегда посещали его и дарили ему подарки, а он устраивал для них праздник. В бинокль его можно было хорошо рассмотреть. Это был высокий старик, весь в цветах, с pareu на чреслах и ничего больше, кроме седых усов. С ним была его дочь, и у нее на руках был с очередным новым ребенком. Свисток прозвучал еще раз, и люди и собаки помчались вдоль пляжа, танцуя с восторгом.

Яхта вошла в гавань и нашла там крейсер Соединенных Штатов и эсминец. Яхта быстро пришвартовалась к пирсу, подсоединила шланг, и топливо стало поступать в баки. Между тем гости вышли на берег, и на этот раз Ланни смог пойти с ними. Они осмотрели полу-примитивный и полу-цивилизованный город и купили несколько безделушек, как это делают все туристы. Позже, когда солнце начало заходить, Реверди нанял два автомобиля для поездки к своим полинезийским друзьям.

Все эти острова Тихого океана являются вулканическими по происхождению, а те, которые не являются коралловыми атоллами, представляют собой вершины гор. Туземцы живут в долинах, а дороги, кроме берега, были просто тропинками. В сезон дождей почти каждый день поливают сильные ливни, а растительность поражает гостей из более холодных стран. Реверди объяснил, что люди здесь сердечны и очень вежливы. Им всегда дарили подарки, и если проявить малейший интерес к любому их имуществу, то они тут же хотели отдать его. В прежние времена простые безделушки восхищали их, но теперь они узнали, что такое хорошо. Лизбет отправилась па магазинам в Балтиморе, купив такие вещи, как шали и расшитые туфли для женщин, галстуки и зажигалки для сигарет для мужчин, и конфеты для детей. Все в деревне что-то получат, даже если это будет всего лишь десятицентовый пакет с леденцами.

В долине, разрезанной стремительно текущим потоком и затененной кокосовыми, банановыми и подорожными деревьями, семь гостей с яхты Ориоль были встречены семью или восемью десятками этих первобытных людей. Мужчины были высокими и красивыми. Женщины, которых называли vahines, для этого случая надели свои лучшие наряды. Все готовились к ожидаемому визиту. Дети собрали зеленые кокосовые орехи для напитка, а огромные листья бананов покрыли землю в роще, где должен состояться пир. Блюда были чистыми раковинами, и еду брали пальцами и вытирали их влажной тряпкой после еды.

Эти люди знали несколько французских слов, а Реверди знал несколько их туземных слов и научил ими других гостей. На Маркизских островах еда была кай-кай. Здесь она была ай-ай. Первым блюдом была сырая рыба, пойманная сразу, как только яхта была замечена, а затем очищена и пропитана лимонным соком. Затем появились жареные цыплята. Естественная печь — маленькая яма, заполненная горячими камнями. Еда завернута во влажные зеленые листья, и она исходит восхитительным ароматом. Каждая смена блюд запивается кокосовым молоком, сладким, но острым по вкусу. Были сладкий картофель и клубни колоказии. а затем появился предмет особой гордости и славы, шествие полдюжины девочек, каждая из которых несла большую раковину, содержащую молодую свинку, зажаренную целиком, и с подпаленными листьями, все еще покрывающими ее. Это была смешная церемония, туземец играл на гармошке, и все пели английские слова в честь своих гостей. Мелодия и слова были: «Я солдат креста» [80]. Мелодию и слова, по-видимому, они узнали в ближайшей англиканской миссии. Это было совсем не к месту, но это не испортило вкуса жареной свинины.

Позже они пели туземные песни и танцевали для своих гостей. Поднялась луна и сияла сквозь пальмовые ветви, многие из которых были наверху на расстоянии более чем в тридцать метров. Листья тихо шелестели, и их тени образовывали узоры над танцорами и зрителями. Для этой церемонии женщины надели старые травяные юбки, а Ланни посчитал эту сцену одной из самых красивых, какие он когда-либо видел. Расставание было печальным, и гости поехали обратно на яхту, на которую были загружены гавайские кушанья из корня таро, шитые корзины, плоды калебасового дерева, плетеные коврики из соломы, одежда из коры тапа и крючки, вырезанные из раковины и используемые для ловли рыбы на блесну.

Яхта двинулась дальше на запад. Через день или два Ланни столкнулся с Лорел Крестон в одном из коридоров. У нее был конверт из манильской бумаги желтоватого цвета размером с рукопись, и она сунула его ему в руку. Он вернулся в свою каюту, а затем в течение часа или двух был потерян для мира яхты Ориоль.

Да, у нее будет роман, описывающий то, что она видела в Германии, и то, что Ланни рассказал ей о помыслах нацистской души. Это была история девушки, дочери американского профессора литературы колледжа на Среднем Западе. Отец в молодости учился в Гейдельберге, будучи поэтом и чем-то вроде мечтателя. Он мало что знал о том, что произошло в Германии в двадцатые и начале тридцатых годов. Он все еще думал о Фатерланде как о родине Gemutlichkeit (приветливости и добродушия) и других добродетелей старого времени. Он так много рассказывал своей дочери об этом, что она решила пойти по его стопам в поисках своей степени доктора философии.

Ранних сцен было достаточно, чтобы познакомить читателя с Америкой и ее наивным идеализмом, а затем читатель путешествовал с Паулой Сетон в Гейдельберг и в её gleichgeschaltete Universitat (присоединённый к господствующей идеологии университет). Ланни знал, что Лорел училась в Гаучер-колледж, так что эта часть была достаточно простой, но она не была ни в каком немецком университете, только, возможно, как туристка. Очевидно, она много прочитала в публичной библиотеке. И она отлично начала с описания семьи немецкого профессора. Главы семьи, доминирующего у себя дома, раболепствующего члена партии, её преданной подобострастной матери и ее нацифицированных детей. Всех, кроме одного несчастного сына, который, очевидно, был предназначен для любви к Пауле и для какой-то душераздирающей трагедии.

Были детали, к которым Ланни мог придраться, но герои вышли живыми, и он понял, что история должна была показать резкий контраст между нацистскими и демократическими идеалами, что явно приведёт к конфликту. Он нашел шанс шепнуть своему другу: «Это хорошо!» Затем он заперся в своей каюте и потратил много времени на заметки для нее.

Время на это нужно было украсть у Лизбет, и она его хватилась. Надув губы, она его спросила: «Что вы делаете все это время?» Он не мог сказать: «Я работаю над новой редакцией рукописи вашей кузины». Он должен был сказать: «Я чувствовал себя нехорошо. Возможно, я что-то съел на этом празднике». Он знал, что Лизбет не ела пищу руками. Она думала о примитивных людях, как о неграх у себя дома.

Когда заметки были сделаны, Ланни нашёл способ передать их Лорел. И, конечно, когда она прочла их, то должна была поблагодарить его и ответить на некоторые его вопросы и задать вопросы о другом. Было очень неприятно, что у них не могло состояться разговора по душам. Они писали друг другу записки и оглядывались, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ними. Это ставило их в положение виновных, и они даже чувствовали себя так. По-мужски, Ланни счел это раздражающим. Он не мог делать то, что хотел. Он почувствовал себя менее покладистым к дочери капитана, и это рано или поздно стало проявляться в его поведении.

Даже без этого нового фактора недовольство Лизбет должно было увеличиться. Она не хотела просто обходительности от Ланни. Она хотела любви и не получала ее. У нее было ощущение, что мир этой яхты наблюдает за ней. И хотя это был маленький мир, для нее он был таким же важным, как если бы он был большим. Рано или поздно гости узнают точную ситуацию, потому что Лизбет должна будет довериться какой-нибудь женщине, и она расскажет другим. Ланни подумал, будет ли это доктор Кэрролл, или мисс Хейман, учительница Лизбет, или миссис Гиллис, друг семьи. Эта последняя, вдова в возрасте пятидесяти лет, оплачивала своё путешествие, сделав себя полезной Лизбет, не дожидаясь приказов, а предвосхищая их. Если они собирались играть в карты, то у миссис Гиллис были карты, лист бумаги и карандаш. Если надо звонить в колокол, то звонила она, и если надо приказать слуге, то она приказывала. Рано или поздно Ланни догадался, что Лизбет сломается и расскажет своей даме о своём унижении. И тогда заменит ли миссис Гиллис мать Лизбет и придет к Ланни? Проклятье!

Еще пять дней жаркого солнечного света и частых ливней, и они прибыли на Соломоновы острова. Здесь был совсем другой регион, не Полинезия, а Меланезия. Жители были черными с кудрявыми волосами. Они раньше были каннибалами, но в глубине, несомненно, ими и остались. Зловещая земля непроходимых джунглей и болот, полных змей и насекомых, несущих болезни. Хорошо, что гостям не нужно было выходить на берег этих огромных островов, чья непроходимая растительность доходила до края воды и чьи холмы, казалось, всегда дымились и были окутаны туманами. Там скрывались десяток смертельных болезней. Джек Лондон утверждал, что подхватил не менее девяти из них в своем знаменитом путешествии на Снарке. Его книга была в библиотеке яхты, и Ланни читал ее, был чрезвычайно доволен, что оказался на более крупном судне и видел побережье каннибалов только через полевой бинокль. Книга предупреждала его быть осторожным, избегать царапин и порезов на островах, потому что это могло привести к так называемой «язве Соломоновых островов». Язва быстро распространяется, а иногда доходит до костей. У морских капитанов было средство, нанести припарку из замоченной в воде галеты. И это был интересный пример того, как народная медицина часто предвосхищает науку. В это время люди в лабораториях работали над открытием того, что плесневый хлеб питает организм под названием Penicillium notatum, который удивил их своей способностью прекращать рост вредных бактерий.

Также в библиотеке яхты была брошюра на языке этого региона, и Ланни нашел ее забавным предметом изучения. Это был странный малопонятный жаргон, называемый beche-de-mer, представляющий то, что чернокожие и торговцы сделали из английского. Мужчина — это «he fella», а женщина — «fella mary». В брошюре в руках Ланни содержались библейские рассказы, подготовленные миссионерами для их учеников, и было любопытно увидеть, как Райский сад появился в Меланезии. После того, как Адам съел яблоко, он узнал о том, что Ева голая и, согласно истории, «Этот fella Адам говорит по этому поводу fella mary: 'Ева, на тебе нет юбки!'»

Соломоновы острова представляют собой две группы островов в виде параллельных линий, а между ними — широкий проход. Названия островов Ланни узнал из карты, и все они были для него новостью. Он помнил исследователя Бугенвиля и знал, что красивую цветущую лозу, покрывающую стены во дворе в Бьенвеню, назвали его именем. Но он не знал, что есть остров Бугенвиль, и он никогда не слышал названий Бука, Рендова, Тулаги, Гуадалканал. Возможно, если бы у него была возможность провести сеанс с Лорел, появилось какое-то предостережение от духов, какой-то намек на историю, которая витала над этими кошмарными джунглями, ожидая своего времени, чтобы родиться. Возможно, пришел бы сэр Бэзиль Захаров, сопровождаемый грохотом тяжелых орудий, и сообщил, вот старый плут! — что, хотя он делал эти снаряды и бомбы, он никогда не ожидал, что их взорвут. Возможно, пришел бы дед Самуэль Бэдд, цитируя Ветхий Завет Иеговы, призывающий к истреблению Его врагов. Возможно, дедушка по отцовской линии Лорел, который был военным моряком, славил бы героев, которых направят сюда, чтобы сделать их имена бессмертными. Жаль, что сеанс нельзя провести!

Ланни, не имея следов этого самого экстрасенсорного дара, стоял у поручней на юте яхты Ориоль, глядя вниз в эту синюю воду, не знал, что этот пролив получит название Щель, и что через полгода вода там станет чёрной от нефти и красной от крови умирающих людей. Он видел, как темные плавники акул режут поверхность, и не знал, что скоро их пищей станут тела американцев и японцев. Он наблюдал, как яхта вошла в великолепную глубокую гавань Тулаги, столицу этой островной группы, и никто не подозревал, что здесь будет разбит огромный вражеский флот, а берега и дно будут усыпаны стальными обломками всех размеров. Именно так в его медовый месяц с Ирмой Ланни зашёл в гавань Нарвика в северной Норвегии и ничего не знал о сражениях, которые там развернутся. Он узнал о них сейчас и восхищался той непроницаемой завесой, которая скрывает будущее от глаз людей. Возможно, это милосердие, и люди окажут себе плохую услугу, если им удастся прорваться через эту завесу.

Это были Британские острова, а в Тулаги размещалось правительство. Там же находились правления ряда торговых фирм. Кроме того, там было китайское поселение, и эти торговцы выходили на парусниках с небольшой осадкой в воды, слишком опасные для белых. На этих парусниках на палубе стояли витрины со стеклянной крышкой, так что туземцы, которые приходили на борт, могли осмотреть безделушки, не имея возможности прикоснуться к ним. У Реверди с одной из белых фирм была договоренность о поставке ему каждую зиму дизельного топлива. Он так же тщательно заботился о яхте, как о себе. И никогда не держал топливные баки полупустыми, потому что в эти военные годы нельзя быть уверенным, что найдешь топливо в следующем порту.

Пока топливо поступало на борт, пассажиры вышли на берег и посетили дом чиновника. Прекрасное бунгало с широкой верандой с зелеными циновками и плетеными стульями. Он был австралиец и, как и все остальные из любой части мира, считал недели или месяцы или годы, когда ему можно вернуться домой. Все белые люди носили рубашки и шорты цвета хаки, а у многих были повязки вокруг икр ног, язвы Соломоновых островов! Торговец подарил Лизбет молодого большенога, маленькую черную птицу круглой и комичной внешности. По его словам, её привезли с острова Саво рядом. Эти птицы клали одно яйцо почти такое же большое, как и они сами, и закапывали его на глубине метр в теплом песке. Туземцы следили за этой процедурой, а затем выкапывали яйцо для еды. Лизбет рассказали, что ей придется кормить это существо небольшими кусками рыбы через определенные промежутки времени, и она полностью намеревалась это делать. Но она нашла это слишком беспокойным, и большеног очень скоро умер. Тогда она была безутешна.

Яхта выходила в море до захода солнца, чтобы избежать комаров и других насекомых, несущих болезни. Это был один из способов избежать неприятностей в тропиках. А другой способ состоял в слежении за курсом днём и ночью и уклонении от узких каналов между островами, где проходили опасные быстрые и непредсказуемые течения. В этих вулканических районах постоянно появляются небольшие острова. Другие уходят под воду, а затем бесконечное количество крошечных коралловых полипов отправляется на работу и строит то, что потом становится атоллами или рифами с острыми концами, полными смертельной опасности. Карты быстро устаревают, и единственный способ быть в безопасности, это сдерживать любопытство и придерживаться привычных торговых путей, где есть пространство для маневрирования в случае штормов.

Реверди держал все эти вопросы в своей голове и не беспокоил ими своих гостей. Он смотрел, чтобы холодильники были загружены свежими овощами, которые невозможно получить в тропиках. Время от времени они останавливались и покупали рыбу у рыбаков. Владелец держал на борту товары для обмена и, видимо, много денег, или он знал, где их взять. Кроме того, у него было много времени, и он никогда не позволял себе спешить. Одно место на море было похоже на другое, и яхта Ориоль доказала свою способность преодолевать самые ужасные бури, которые могли разыграться в Тихом океане.

У гостей на яхте не было никаких забот, и считалось, что они идеальные образцы удовлетворенности. Но уже давно у людей существует обычай, те, у которых нет проблем, обязательно что-то сделают, чтобы они появились. Увы, наш случай доказывал приведенный выше обычай. В нашем случае был отправленный в отпуск агент президента, которому было приказано долго отдыхать. Но он испытывал неудовольствие, потому что хотел поговорить с писательницей, а ему это запрещали. Вместо того, чтобы оставить ее сочинять свою историю по-своему, он продолжал думать о вещах, которые могли бы представить для нее интерес, и хотел рассказать ей о них. За несколько дней он привёл себя в состояние раздражения. Однажды днем он обнаружил, что она сидит под навесом в шезлонге и мирно читает книгу. Тогда он подвинул к ней еще один шезлонг. «У меня есть предложение о вашем профессоре Холитцере», — небрежно заметил он, как будто они были двумя обычными людьми, которые имели право сидеть бок о бок и обсуждать манеры, нравы, костюмы, гастрономические привычки, лексику и мировоззрение университетских профессоров в Нацистской Германии!

Она испуганно посмотрела на него, словно он помахал красным флагом революции. После паузы она сказала: «По правде говоря, мы не должны этого делать».

«Я об этом думал», — заявил он. — «Я считаю большой глупостью, что я не могу с вами разговаривать».

— Мы не можем изменить факты. Вопрос только в том, готовы ли мы заплатить цену?

— Что касается меня, ответ положительный.

— Это будет неприятно для нас обоих, вы должны это понимать.

«Я беспокоюсь только о том, чтобы быть честным с вами. Вы чувствуете себя морально обязанной в этом вопросе? И вы понимаете то, что потеряете, будучи моим другом?» — Он старался не называть имен.

— Давайте рассмотрим это внимательно. У кого-то будет большое разочарование. Это неизбежно, из того, что вы мне рассказали.

— Да, это точно.

— Тогда возникает вопрос, обвинят ли вас одного или нас двоих. В последнем случае моя доля будет намного больше. Вы знаете, что это судьба женщин.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, и, возможно, это слишком высокая цена для вас.

— Я этого не говорила. Я просто гляжу на факты. Как я понимаю, что вы всегда предпочитаете так делать.

— Да, конечно.

— Я независимая женщина, я зарабатываю себе на жизнь, и мне не нужны подарки или поддержка семьи. Но, с другой стороны, я гость, а это значит, что я добровольно приняла на себя определенные обязательства. Я спрашиваю себя, всё ли я сделала, чтобы у меня была чистая совесть? Или я не должна избегать причинения вреда?

— Причинение вреда, чтобы быть моим другом?

— Вред будет состоять в том, что исключит кого-то из того, что она хочет больше всего на свете.

— Но чего она не получит!

— Она этого не знает. И ничто не может убедить ее в этом. Она будет искать объяснения. И вдруг я его представлю. Никогда в этой жизни, я не смогу убедить ее, что я не виновата.

Это объяснило всё с научной точностью. Он сидел, глядя на неё своим ясным, честным взглядом и решив, что ему нравятся люди, которые говорили так прямо, даже когда их выводы были неудобными. Он хотел разобраться с ней на том же основании и отважился: «Скажите мне, зачем вы здесь появились?»

— Потому что вы написали мне, что поедите, и я подумала, что это будет приятная поездка.

— Вам нужна моя помощь с вашей книгой?

— Конечно, вы предложили это так великодушно, но я также подумала, что было бы здорово побыть с вами.

— Вы не знали, как обстоят дела со мной и с другим человеком?

— Я слышал намеки, но я понятия не имела, что это так серьезно.

— И если бы вы знали это, вы бы не поехали?

— У меня не было возможности это узнать. Только по приезду. Этот круиз не будет длиться вечно, и если мы встретимся потом, это никого не потрясет, как сейчас.

Ланни заметил, что пришло время двигаться, и он встал. Он едва успел пройти дюжину шагов, прежде чем Лизбет появилась в дверях салона. Он хотел знать, видела ли она их через окно. Он негодовал, что его заставляют чувствовать себя виноватым, но он был хорошо подготовлен к самоконтролю, чтобы показать это. Он присоединился к своей предполагаемой невесте и пригласил ее погулять. Они могли поговорить о последнем порте, который они посетили, и о той семье, в гостях к которой они были. По классу эти люди были намного ниже тех, с кем она встречалась в Балтиморе, но круиз по Южным морям был похож на «блуждание по задворкам». Ей хотелось узнать, почему их последний хозяин назвал себя «Астрилийцем». Ланни объяснил, что эта колония была заселена эмигрантами кокни, многие из которых были осужденными. Услышав это, дочь Холденхерста вычеркнула «Астрилию» из своих предпочтений.

Следующим пунктом назначения яхты Ориоль были Филиппины. Курс проходил между Новой Британией и Новой Ирландией, и здесь также были большие гавани Рабаул и Кавиенг, которые вскоре в мировых новостях станут знаменитыми. Но Ланни к будущему был невосприимчив. Все его мысли были посвящены женскому вопросу. Зачастую у него в голове возникали слова знакомой старой английской песенки: «Как счастлив с любою я бы был, будь порознь они, а не вместе». Теперь он решил пересмотреть версию: «Как я был бы счастлив с Лорел, если не было бы Лизбет». Он определенно решил, что ум лучше, чем красота, и что он не мог себе представить, о чем он будет говорить с дочерью шкипера на следующей прогулке.

Он выбрал метод, который мог бы показаться злонамеренным, но он сказал себе, что это будет психологический эксперимент. Он узнает, была ли Лорел права в ее представлении о том, как ее кузина будет вести себя под влиянием чар «зеленоглазого чудища» [81]. Там было еще три дамы, и Ланни выбрал доктора Алтею Кэрролл, не потому, что она была самой молодой, а потому, что с ней было интересно разговаривать. Он обратил внимание на эту серьезную молодую женщину, в чьём организме не было ни одной несерьёзной клетки. Он был уверен, что не может причинить ей никакого вреда, потому что она никогда не захочет стать на пути Лизбет. Кроме того, они должны были расстаться через десять дней, и шансы на то, что они когда-нибудь увидят друг друга, были незначительны.

Отлично! Ланни подошел к шезлонгу рядом с леди-врачом, которая проводила время в тихом месте, изучая медицинские издания. Ланни вовлёк ее в разговор о болезнях, которые наблюдались среди туземцев на Маркизских островах, в Самоа и на Соломоновых островах. Например, эта ужасная слоновая болезнь. Руки людей, ноги или другие части тела вырастают до огромных размеров, и их вид почти уничтожил аппетит гостей на празднике Тутулан. Врач объяснил, что болезнь связана с засорением лимфатических желез. Существуют две формы болезни, вызванные микроскопическими нитевидными червями. Это филяриоз. Другая форма была более неясной. Она может быть связана с раковыми клетками или туберкулезом. Все они хорошо изучены, но, вы должны признать, вряд ли они соответствуют стандартам Эмили Пост [82].

Посреди разговора Лизбет появилась на палубе. Она всегда делала так всякий раз, когда там был Ланни, и он удивлялся, неужели она дежурила по часам. Психологический тест требовал проявить предельную вежливость. Поэтому он встал и предложил ей свой шезлонг. «Доктор Кэрролл рассказывает мне о болезнях Китая», — сказал он. Это их бросило на несколько тысяч километров вперёд. Он взял еще один шезлонг, и доктор продолжила разговор. Это было ее хобби, она от этого разговора ничего не хотела и поэтому не волновалась.

Если у вас есть хобби, и вы так удачливы, что встретили богатых людей, то вы не можете не думать о том, что они могут захотеть предложить вам деньги, чтобы ваша работа могла идти быстрее и дальше. Конечно, богатые люди знают это. Поэтому, как правило, они стараются держаться подальше от любителей хобби. Это как война между бронёй и снарядом, между линкором и авиационной бомбой, такая же, как война между сейфом и улучшением человечества. Молодая доктор Алтея думала обо всех оборванных, недоедающих и страдающих людях, которые терпеливо стояли целый день у дверей клиники её отца. Она рассказала о бери-бери, болезни недоедания, и о туберкулезе, у которого недоедание служит предварительной стадией. Она говорила о сифилисе и тропической фрамбезии и о многом другом. Она говорила о привычке к опиуму, которую японцы сознательно поощряли в завоеванных частях Китая. Из этого они извлекали прибыль и одновременно доводили до импотенции население в районах под своим контролем. Она рассказала о женщинах, которые носили болезненных младенцев без какой-либо медицинской помощи, и объяснила, что она прошла специальные курсы по акушерству, чтобы открыть школу для акушерок.

Всю свою жизнь Лизбет никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил. Ей никогда не снилось, что любая женщина будет говорить так в присутствии мужчины. Она становилась все более и более тревожной и, наконец, прервала разговор, напомнив им о радиопередаче, которую они привыкли слушать. Когда она осталась одна с Ланни, она воскликнула: «С чего, на самом деле, Алтея стала рассказывать о таких вещах?»

Он должен был отдать должное трудолюбивому врачу, поэтому он поспешил сказать: «Я спросил ее. Мы едем в Китай, и мы должны знать о тамошних условиях».

«Я не хочу знать ни о каких условиях где угодно», — заявила эта дочь в привилегированном положении. — «Мы ничего не можем с этим поделать, и зачем нам болеть за них».

Это было только началом эксперимента. В течение нескольких дней после этого этот дьявол в рубашке-поло и теннисных брюках воспользовался возможностями для беседы с знатоком китайских манер и нравов, костюмов и гастрономических привычек, лексики и мировоззрения. Хотя, конечно, китайцы это так не называли. Для них существовали Лунь-Юй или Аналекты Конфуция, мудреца, жившего двадцать пять столетий назад, который научил их смотреть на горькие реалии жизни с мужеством, пониманием и терпением. Нужно было иметь бесконечное терпение, чтобы существовать в перенаселённой стране, поскольку Китай был перенаселён даже во времена Конфуция. Мир был очень старым и становился всё старше, а люди были далеки от совершенства и не улучшались. Научитесь защищать себя мудростью и проявлять благожелательность, когда это возможно.

Ланни с удивлением обнаружил, что это была действительно очень умная молодая женщина. Она была такой тихой и плотно закрытой, как белый бутон камелии. Теперь под лучами его интереса она расцвела в цветок. Разумеется, он понимал, что ее красноречие объясняется тем, что она знала, что Бэдды были богатыми людьми, возможно, такими же богатыми, как Холденхерсты. Дед Самуэль поддерживал иностранные миссии, как и другие набожные члены этой старой семьи. Ланни подумал, что можно было бы заинтересовать некоторых из этого нового поколения в том, что происходит у антиподов.

Алтея, вероятно, никогда не занималась психологией, и поэтому не понимала, что происходит с ее дружбой с Холденхерстами, когда она стала заводить её Бэддами. У Лизбет росло раздражение. Она не хотела сидеть и слышать такие разговоры, и она не могла понять, почему Ланни настаивал на том, чтобы вызвать их. Просто подразнить ее? Или он пытался избавиться от нее? Она слишком хорошо понимала неадекватность своих разговоров, но это не успокаивало ее раненых чувств. Когда он предположил, что Китай был столь же важным предметом изучения, как искусство или литература, и что Лизбет и мисс Хейман некоторое время могут поучиться у грамотного молодого доктора, Лизбет была раздосадована до глубины души. Она слушала мисс Хейман, потому что мисс Хейман была учителем, и её речи были оплачены. Но кто просил Алтею высовываться? Правда была достаточно очевидна, что Лизбет не хотела слушать никакой женской речи. Она хотела слушать мужскую.

В следующий раз, когда он пригласил ее присутствовать в таком тет-а-тет, она резко сказала: «Нет, спасибо», и ушла. Она уселась читать книгу. Но не могла справиться с таким блефом и сейчас же встала и пошла в свою каюту. Ланни ничего не сделал, потому что на данный момент его особенно интересовало то, что ему рассказывала Алтея. Ее отец, похоже, был чем-то вроде либерала, и, помимо обучения молодых китайцев американской медицинской науке, он учил их свободе и самоуправлению. Он был другом Сунь Ятсена, великого республиканского лидера, и имел какое-то отношение к составлению Трех народных принципов, которые были основой республиканского движения этой обширной страны. Сунь Ятсен умер, но его вдова жила в пригороде Гонконга, а ее дом был своего рода святыней, куда стекались либералы всех наций. Японцы, конечно, делали все возможное, чтобы уничтожить движение, потому что они не хотели свободного просвещенного Китая, а только массу невежественных и беспомощных рабов.

Ланни сказал: «Вы очень сильно меня заинтересовали, доктор Кэрролл. Вы полагаете, что мадам Сун примет американского искусствоведа?»

«Я уверена, что это ей очень понравилось бы», — был ответ.

— Вы должны объяснить ей, что я не политик, но я заинтересован в понимании китайского народа и его искусства, которое должно повлиять на этот новый ренессанс.

— Действительно, это правда, мистер Бэдд, и интересно видеть, как китайские художники используют свои старые техники на современных темах. В Нью-Йорке я встретила молодого китайца, который рисовал американские сюжеты, такие как забастовки, собираясь отправить их на родину, но американцы были настолько заинтересованы в его работе, что скупали всё так быстро, как только он мог нарисовать.

В разгар этого разговора Ланни не обратил внимания, что дочь капитана может плакать в своей каюте. Когда он подумал об этом позже, он решил, что его психологические исследования прошли успешно. В следующий раз, когда он встретился с Лорел наедине, он остановился ненадолго, но достаточно чтобы прошептать: «Я экспериментировал, и вы были абсолютно правы в том, что произойдет».

Ей не нужно было спрашивать, что он имел в виду. Психология лежала в основе её работы, как писателя, и она наблюдала за всем, что происходило в этом маленьком мире, привязанном к морю. Она сказала: «О, как жестоко!» Ланни засмеялся и подумал, к кому он был так жесток, к Лизбет, Алтеи или, возможно, к Лорел Крестон.

Это было похоже на то, что он женился на семье Холденхерст, так это выглядело. Если он станет мужем Лизбет, она создаст для него такой же маленький мир, как этот. Этот мир не всегда будет привязан к морю, но он будет находиться в границах ее понимания и интересов. Она любила бы его, отдавая себя полностью, и наблюдала за ним с ревностью тигрицы. Она знала, что была интеллектуально ниже его, и боялась бы всех людей, мужчин или женщин, которые могли бы претендовать на равенство с ним в интеллектуальном отношении. Если бы такие люди привлекут его внимание, и он уделит им свое время, то она будет ненавидеть их. Её чувство к мужу станет наполовину любовью, наполовину ненавистью, той странной двойственностью переживания, которая так распространена и так мало понятна. Когда-нибудь, рано или поздно, Ланни скажет: «Я никогда не любил тебя, и я не могу терпеть тебя больше, прощай».

Так было, когда они пересекали море Бисмарк. Они, возможно, направились бы на северо-запад, прямо на Манилу, но тогда их курс пересёк бы воды и территории, находящиеся под японским мандатом. А это им посоветовали избегать. Они двинулись на запад вдоль побережья Новой Гвинеи, но не видели его. Здесь также были названия городов и деревень, Лэ и Буна, Айтапе и Голландия, которые вскоре вызовут интерес историков. Когда они прошли 134ый градус восточной долготы, они повернули на север и пересекли экватор. С этого времени каждый день погода будет казаться на чуточку не такой жаркой, и это им понравится. Даже Ланни перегрелся, а человек, занимавшийся стиркой и глажкой на борту, работал сверхурочно, чтобы их белье было безукоризненным. Один человек, на которого погода не действовала, была Лорел.

Каждое утро она оставалась в своей каюте, имеющей охлаждение, и печатала на пишущей машинке. Она читала и пересматривала, разрывала и писала снова. Она жила в мире снов своего собственного творения, и в этом мире персонажи были настолько же реальны для нее, как и физические существа вокруг нее. Во всяком случае, она пыталась держаться таким образом и сообщила Ланни, что она преуспевает. Время от времени они обменивались несколькими предложениями, такими, какими мог обменяться любой джентльмен, проходя мимо леди, сидящей в шезлонге. Прежде чем они добрались до Давао на юге Филиппин, она вручила ему еще одну рукопись. А комментарии, которые он ей написал, заставили ее глаза лучиться. У него было много, что сказать, но его маленькая переносная пишущая машинка, которая служила ему в течение многих лет, находилась где-то на дне холодной Северной Атлантики.

Эта странная литературная интрига продолжалась под носом хозяина и его дочери. Заговорщики вели её с тайными улыбками, но они прекрасно понимали, что это серьезный вопрос. Случай с Алтеей показал им, что на яхте Ориоль мира не будет, если Лизбет узнает, что происходит. Она будет намного больше недовольна Лорел, членом семьи, чем женщиной-врачом, которую она полностью исключала из гонок в брачном тотализаторе. Ланни потерял свой неожиданный интерес к китайским делам, но Лизбет все еще чувствовала себя беспокойной и несчастной, ожидая, что он будет вести себя, как полается вести себя выбранному мужчине, когда он раскладывает шезлонг под большой желтой тропической луной.

Порт Давао находился в конце длинного залива в стороне от их курса. Но предусмотрительному шкиперу сказали, что там он может получить топливо, и он принял меры предосторожности. Они остановились на несколько часов и поехали в жаркий город, чьи пригороды были хорошо спланированы американцами. Конопля и копра были основными продуктами региона, и дороги были забиты грязными повозками, которые тащили водные буйволы, существа, которые, освободившись от упряжки, сразу начинали валяться в грязи. Люди обучались в американских школах и казались более довольными, чем те, с которыми до сих пор встречались пассажиры яхты Ориоль.

Этому архипелагу была обещана независимость через пять лет, и об этом было много разговоров. Реверди считал, что люди не готовы к этому. Они на протяжении всей своей истории были завоеваны то одной силой, то другой. И если американцы уйдут, то сюда несомненно придут японцы. Они уже были здесь, имея большое и деятельное поселение в Давао. Реверди сказал, что успех движения за независимость был обусловлен тем, что американские производители сахарной свеклы и других продуктов хотели избавиться от филиппинских конкурентов, и были рады видеть своих маленьких коричневых братьев за пределами анклава тарифов Соединенных Штатов.

У Ланни тоже была причина интереса к Филиппинам из-за истории, которую его двоюродный дед Эли Бэдд рассказал ему в юности. Старший брат Эли случайно посетил острова сразу после войны с Испанией и был шокирован, обнаружив, что американские войска участвуют в подавлении борьбы первобытных людей за свободу и самоуправление. Он начал протестовать. Из-за его семейного положения был в состоянии наделать шуму. Он не смог остановить войну против сил Агинальдо, но он, возможно, помог улучшить обращение с ними и создать в стране систему государственных школ, когда боевые действия закончились. Так обстояло дело с реформаторами, по словам Эли Бэдда. Они, похоже, потерпели неудачу, но понемногу их идеи меняют мир. Ланни ничего не сказал об этом шкиперу, поскольку слово «реформатор» было для него ругательным словом. Или, во всяком случае, словом, вызывающим словоизвержение. Когда он начинал говорить, его было трудно остановить.

Из залива на юг, а затем на север вдоль побережья большого острова Минданао. В настоящее время они были в проливе Сан-Бернардино. Это узкий и глубокий проход для многих кораблей. Здесь снова скоро должны были начаться ожесточенные бои, и огромные суда должны были пойти на дно, но гости на яхте Ориоль не услышали звуков выстрелов. Возможно, они могли отправиться прямо в Гонконг и сэкономили бы время, но Реверди направил свою почту в Манилу, и они направились туда. Воздух стал прохладнее, и они наблюдали морской трафик в Южно-Китайском море, с джонками и местными рыболовными судами различных конструкций. Здесь был перекресток мирового транспортного движения с авиапочтой и газетами, которые они с нетерпением ждали. Они почувствовали, что возвращаются в цивилизацию.

Приятно скользить по широкой мелкой бухте Манилы с хорошо осведомленным шкипером, умеющим показать достопримечательности. С одной стороны, полуостров Батаан и сильно укрепленный остров Коррегидор, а с другой — военно-морская база Кавите. Несомненно, мы должны сохранить эти точки, заявил Реверди. И японцы получат теплый прием, если придут. Морская битва, которая проходила здесь, была описана во всех путеводителях и не требовала парапсихологии для её раскрытия. Шкипер яхты Ориоль мог представить себя в роли адмирала Дьюи [83], рассматривающим испанский флот через свой бинокль и, обращающимся к своему подчиненному, говоря: «Вы можете стрелять, когда будете готовы, Ланни».

Приятно также сойти на берег, нанять комфортабельный автомобиль и проехать по современному городу с прекрасными зданиями и всеми удобствами. Первым пунктом назначения был банк, в адрес которого была отправлена почта для яхты. Там прибывших приняли как уважаемых гостей и сопроводили в комнату директоров. Мешок с почтой был поставлен перед ними, и все потратили большое количество времени на сортировку. Затем сидели и просматривали полученную почту. Каждый гость или гостья сидел на своём стуле и со своими собственными секретами, радостными или грустными.

У Ланни была своя толстая почка, включая газеты и журналы, которые он прочтёт утром на палубе. Пришло письмо Робби, которое покинуло Ньюкасл, штат Коннектикут, всего шесть дней назад, и пролетело почти полмира. Никаких особых новостей. Все были в порядке, а бизнес быстро рос. Когда рост закончится, никто не мог догадаться. Ланни должен обязательно телеграфировать из Манилы. Они ждут информации о его здоровье. Конечно, Ланни так и сделал. Он послал телеграммы Бьюти, Рику и маленькой Фрэнсис.

Также он прошёлся по небольшому старому испанскому городу под названием Интрамурос, который был районом и славой Манилы. Он посетил магазины и купил много вещей, необходимость которых он ощутил в течение последнего месяца. Стюард яхты пополнил запас консервов и многих видов свежих продуктов. Первобытный мир выглядел живописным и забавным, и было интересно отправить друзьям открытки с фотографиями. Но, в конечном счете, хотелось только цивилизации и карманных денег, чтобы воспользоваться её преимуществами.

Даже дешевыми! Даже утренней газетой, которая стоит всего пять центов, но за неё заплатили бы пять долларов там, где ее нельзя получить! Радио не заменит газеты. Цивилизованный человек привык к зависимости от своих глаз, и, возможно, ему нужен размер заголовков, чтобы понять оценку событий. Из газеты Manila Times сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт узнал, что русские яростно сражаются в их заснеженных степях и в их разрушенных снарядами городах. Враг был изгнан из пригородов Москвы и так и не попал в Ленинград. Британцы держались в Тобруке, и немцам не удалось прорваться в Александрию и к Суэцкому каналу, как все, включая Ланни, боялись, что они это сделают.

Утром 4 декабря 1941 года нарядная белая яхта Ориоль вышла из гавани Манилы и обогнула полуостров Батаан. По карте расстояние до Гонконга составило 1015 километров, и они должны были прибыть туда утром 6-го. Ланни с нетерпением ожидал, что большую часть этого времени он посвятит газетам и журналам. Но судьба приготовила ему что-то еще.

Приехав на пристань, где стояла яхта, он заметил что-то необычное в дочери шкипера. В её глазах чувствовалось нервное возбуждение. Он подумал, не получила ли она плохих новостей из дома. Но задавать ей вопросы, было подобно зажиганию спичек на пороховой бочке. Нет, не надо будить спящих собак, и пусть страдающие от безнадёжной любви леди хранят свои собственные мысли, если они согласны на это. Ланни подошел к своей каюте, сказав, что нагляделся достаточно на Манильский залив и что ему надо подготовить письма к отправке из Гонконга.

Во время обеда в обеденном салоне Лизбет говорила мало. Ланни глядел на неё только украдкой. Обычно у нее был хороший аппетит, но теперь она оставила половину еды на своей тарелке. Неужели ее глаза покраснели от слез? В этом он был не уверен, но когда она извинилась перед кофе, он понял, что что-то не так. Он не мог вести себя плохо, и он подумал, может быть это Лорел или Алтея. Когда гости перешли в главный салон для обычной игры в бридж, Ланни нашел причину задержаться, и Лорел тоже. Ей хватило времени, чтобы прошептать: «Встретимся на палубе в одиннадцать часов». Он знал, что она никогда бы этого не сделала, если бы не было чрезвычайной ситуации. Он сказал: «Есть проблемы?»

Ответ было: «У Лизбет письмо от Эмили Чэттерсворт». Когда говорят: «О-хо!» и делают ударение на втором слоге, это означает приятный сюрприз, даже триумф. Но когда на первом слоге, а второй игнорируют полностью, это означает, что что-то пошло не так. Ланни отказался от карточной игры, мотивируя подготовкой почты к отправке. Он шел к своей каюте и напряжённо думал. И чем дольше он думал, тем ему становилось яснее, что бобы уже высыпались, что сало пригорело, что кошка выскочила из сумки, а лошадь украли из конюшни [84]. Можно вспомнить все метафоры, тропы, метонимии, аналогии, катахрезы и синекдохи, и все равно не преувеличишь замешательство, которое вызвали несколько случайных слов, написанных владелицей поместий Буковый лес и Семь дубов на бумаге. Ланни мог их представить, не задавая никаких вопросов. Например: «Передай привет моей кузине Лорел. Мне доставили большое удовольствие встречи с ней, когда она гостила в Бьенвеню». Что-то вроде того! Возможно, это было в письме к матери Лизбет. А мать переправила это письмо, возможно, с приложенным запросом: «Ты знала, что Лорел встречалась с Ланни Бэддом в Европе?»

Это было достаточно естественно для Эмили, потому что она и Миллисент Холденхерст были школьными подругами. Для нее было естественным упомянуть Ланни и высказать о нем что-то доброе, потому что она делала все возможное, чтобы способствовать браку Ланни и Лизбет. Ей удалось отправить письмо, потому что Вашингтон поддерживал дипломатические отношения с Францией Виши. Проклятая удача! И почта, хотя и подверглась цензуре и задержке, в конце концов, прошла. Конечно, Эмили в Каннах не знала, что Ланни, Лорел и Лизбет все трое отправятся в круиз. Её письмо пришло в Балтимор и было переправлено Лизбет. Эмили, наименее злонамеренный человек в мире, не могла даже представить себе, в какую весёленькую историю она замешала своего почти приемного сына!

Незаметно в одиннадцать часов в тот же вечер Ланни прошел на квартердек. Судно было ярко освещено, как всегда, поскольку мог появиться немецкий рейдер даже в близости к британским портам. Лорел стояла в тени, и Ланни подошёл к ней. Она сказала: «Лизбет получила письмо от матери вместе с письмом от миссис Чэттерсворт, в которой она упомянула, что встречала меня, когда я была Бьенвеню. Лизбет, конечно, находится в ужасном состоянии возбуждения и обвиняет меня в том, что я пошла в этот круиз, чтобы разбить её шансы с вами».

— Что вы ей сказали?

— Я сказала ей правду, насколько могла. Я сказал, что я пишу сатирические рассказы о нацистах, которые заставили нацистов очень рассердиться. Что вы были у Геринга советником по искусству и сказали мне, что вам может повредить, если узнают, что мы знакомы. Поэтому я пообещала не упоминать, что я знаю вас. Она хотела знать, как я попала в Бьенвеню, и я сказала ей, что ваша мать пригласила меня в то время, когда вы были в Америке, и что вы приехали гораздо позже. Это правда, вы помните.

— Конечно, это удовлетворило Лизбет?

— Я сомневаюсь, что ее что-то удовлетворит, кроме единственной вещи, которую она хочет, и которую вы не склонны ей дать. Она ищет объяснение вашей холодности, и это письмо всё объясняет.

— Что вы собираетесь делать с этим?

— Я сказала ей, что, поскольку я стала источником её раздражения, то покину яхту в Гонконге.

— Но, Лорел! Это помешает вашей работе!

— Боюсь, я не смогу хорошо настроиться на работу с моей хозяйкой в ее нынешнем состоянии.

«Я должен рассказать вам это», — сказал Ланни. — «Я собирался сказать вашему дяде, что я собираюсь вернуться в Штаты из Гонконга. Мы согласились, что я должен иметь право уехать».

— Это плохо будет выглядеть, если мы оба сойдем в одном и том же порту, Ланни.

— Мы можем путешествовать по разным маршрутам, если это необходимо для удовлетворения миссис Гранди [85].

— Мы никогда не сможем заставить кого-нибудь поверить, что мы не встретимся снова.

— Надеюсь, нам не нужно давать никаких обещаний, Лорел. Меня очень интересует семья профессора Холитцера, и меня также интересует леди, которая рассказывает о них. Даже в разгаре этой серьезной ситуации Ланни позволил себе роскошь улыбки.

Но дамы с Юга редко улыбаются семейным «ситуациям». Их научили серьезно относиться к семьям, и даже если они к ним так не относятся, у семей было последнее слово. Лорел сказала с очевидной твердостью: «Будет скандал, если бы мы оба покинем яхту в одном и том же порту, Ланни. Если вы собираетесь сойти, то мне придется остаться».

— Но это будет довольно плохо для вас. Лизбет будет уверена, что вы заставили меня уйти, и она не простит вас.

— Решение зависит от вас. Кто-то из нас должен остаться.

Он не мог удержаться, чтобы не увидеть юмора в предлагаемой ситуации. — «Если вы уйдете, а я останусь, Лизбет съест меня живьем. Она может встать в такую позу, в которой я буду чувствовать, что я скомпрометировал ее и должен повести, как благородный человек. Вам лучше задержаться и защищать меня!»

Они оказались перед проблемой, имеющей два исключающих друг друга решения, из которых необходимо выбрать одно. Но, так случилось, что им решения принимать не пришлось. То ли дочь владельца яхты выбрала этот момент, чтобы облегчить своё нервное напряжение прогулкой на палубе? Или она подозревала, что виновная пара встречается? Они стояли лицом к двери салона, чтобы их не застали врасплох, если кто-нибудь вышел. Когда она появилась, Лорел, не желая, чтобы она подумала, что они прячутся, быстро сказала: «Мы говорим о тебе, Лизбет, иди сюда».

Когда она подошла, то начала говорить, это было её право хозяйки. Ее голос был тих и слегка дрожал. — «Я хочу сказать вам обоим, что я знаю, как вести себя правильно. Я обдумала это и понимаю, что вы имеете право любить друг друга, и что я не имею к этому никакого отношения».

«Лизбет», — сказала кузина, прерывая её, — «я говорю тебе, что Ланни никогда не говорил мне одного слова о любви. Я даю тебе слово, что это так, и он сделает то же самое».

«Действительно, это так, Лизбет», — добавил мужчина не менее быстро. — «Я объяснил вашему отцу год или два назад, что моё положение не позволяет мне думать о любви или о браке. Я был другом Лорел, также как и вашим. Меня интересовало ее творчество, также как я был заинтересован в вашей учёбе, и я пытался немного помочь с ними».

«Все это может быть правдой», — ответила Лизбет. — «Я не имею права сомневаться в этом, но я считаю, что вы влюблены, знаете ли вы это или нет. Я хочу сказать, что это не мое дело, и я не имею права злиться и жаловаться и портить вам настроение. Я поговорила с отцом, и его сильно расстроит, если кто-нибудь из вас уйдет. Потому что он зависит от товарищеского отношения с вами больше, чем он дал вам знать об этом. Поэтому, пожалуйста, давайте дружить, как раньше, и Ланни может совершенно свободно разговаривать с тобой, или с Алтеей, или с другими, так же, как ему заблагорассудится. И тебе и ему не нужно тайком встречаться на палубе ночью, чтобы поговорить о том, что пишет Лорел, или обо мне, или о чём-нибудь еще».

Она зашла так далеко в этой небольшой речи, которую она, без сомнения, репетировала не раз. В этот момент она немного всхлипнула, а потом заплакала и быстро вернулась в салон.

После этого они ничего не могли сделать, кроме как положиться на её слово. Это то, что мир называет «хорошим обществом». А его члены «хорошо воспитаны» и не проявляют своих эмоций публично. А если они переходят границу дозволенного, то они должны извиняться и платить за это. Ланни прошептал: «Для неё это пристойно!» и добавил: «Лучше, чем я ожидал».

Лорел заявила: «Я подозреваю, что дядя Реверди проявил твердость. Во всяком случае, это все, что мы можем просить, и я полагаю, что мы должны остаться, по крайней мере, на время».

Так было и на следующий день, и на всём пути через Южно-Китайское море. Конечно, Лизбет рассказывала всё миссис Гиллис, которая была практически членом ее семьи, и из семьи единственной женщиной на борту. И, конечно же, миссис Гиллис по свойственной человеческой слабости рассказала учительнице и врачихе. Эти трое будут следить за каждым признаком эмоций, грустных или безумных или плохих. Вряд ли они будут радостными, потому что это было бы неприлично. Три наблюдателя встречались в каютах друг друга и сплетничали. Насколько красными были глаза Лизбет, и насколько она была обижена? И что могло случиться с любезным мистером Бэддом, что он не влюбился ни в одну из трех подходящих дам на борту? Возможно, у него было разбитое сердце? Или он любит леди в одной из многочисленных столиц Европы, которые он посетил? Или, возможно, и не в одной, ибо, в конце концов, нравственность там не совсем строга. А что касается кузины Лорел, то была ли она влюблена в него или в кого-то ещё, и что это за таинственная рукопись, которую она так тщательно прячет в своем чемодане? Филиппинский мальчик, который убирал её каюту, признал, что он никогда не видел ни одной страницы.

Когда на яхте всего семь пассажиров, только двое из них мужчины, а один из них — пожилой человек слабого здоровья, сам себя исключивший с тропы утех. То на самом деле не так много пищи для сплетен, и это зависит от дам, чтобы максимально использовать то, что может позволить себе Провидение.

Всю дорогу от Балтимора до Майами, от Майами до Панамы, а оттуда на запад с Реверди Холденхерстом люди говорили о Японии. Они считали, что ему не надо рисковать там, где была такая опасность. Почему он не мог провести зиму в тех местах, где было безопаснее? Когда он спросит их, где, они скажут, ну, Флорида, или Аризона, или Нью-Мексико. Это человеку, который владел красивой яхтой, и любил ее, и за свои деньги хотел получить всё, что хотел!

У Реверди всегда шёл своим путём, с тех пор как он себя помнил, и в результате стал упрямой личностью. Он решал, что он хочет сделать, а затем делал это. Из года в год он совершал этот круиз. Он знал места и имел там друзей и наносил им официальные визиты. Именно так в старые времена светские дамы ездили в колясках о двух лошадях с кучером и лакеем, оставляя «визитные карточки» в одном доме за другим. Реверди чувствовал, что оставил половину мира в распоряжение фюрера и дуче. И он не хотел оставлять другую половину императору Японии.

То и дело во время круиза он смаковал этот вопрос. Японцы завязли в Китае, и им там нелегко. Захотят ли они испытать на себе мощь Британской империи и Соединенных Штатов? Разумеется, нет, пока они не упрочат своё положение в Китае и не создадут там свои источники снабжения! Реверди неоднократно посещал Японию и разговаривал с ведущими государственными деятелями. Он знал, что они проницательно наблюдают за мировой сценой, умеют взвешивать силы, с которыми они столкнутся, если они бросят вызов англосаксонским народам. Конечно, они не начнут с безвредной частной яхты, чьи груз и кладовые они могут свободно проверить в любое время. У Реверди были письма от японских уважаемых персон, в которых эти вежливые джентльмены выражали свое глубокое уважение, и он держал их в ящике своего стола на случай, если какой-нибудь японский лейтенант однажды взойдёт к нему на борт с военного корабля.

В Маниле знакомые Реверди решительно предостерегали его. Зачем идти в Гонконг, когда вам это не нужно, и когда все, кто мог оттуда уйти, сделали это? Разве шкипер яхты Ориоль не знает, что всем американским женщинам было предписано покинуть город, и всем британским женщинам, у которых не было срочных обязанностей, тоже? Реверди сказал: «Да, я знаю, но не собираюсь оставаться в Гонконге». Он собирался только высадить на берег женщину-врача, отец которой был врачом в глубине страны, а она хотела воссоединиться с ним.

«Что за идея!» — воскликнули эксперты. — «Разве вы не знаете, что японцы полностью окружили территорию Гонконга? Никто не может попасть в город!»

Реверди улыбнулся вежливой улыбкой. — «Моя женщина-врач хорошо знает ситуацию. Японцы там уже три года и более, и есть много способов преодолеть их. Берёте катер или сампан и подходите к побережью на короткое расстояние ночью и пристаёте в какой-нибудь бухточке, где есть китайские партизаны, которые берут вас и сопровождают вас туда, куда вы хотите отправиться. Особенно, если вы врач, который хочет помочь их людям. Они заботятся о своих друзьях».

Капиталист из Балтимора имел влияние и смог получить пропуск для такой экскурсии. Здесь все еще свободная страна, сказал он и лукаво добавил: «Если вы знаете правильных людей!» В Маниле ещё никого не обвиняли в том, что он не позволял владельцу яхты плавать в открытом море. Реверди обсудил этот вопрос со своими гостями и заверил их, что пребывание будет очень кратким. Всё время на берегу они должны поддерживать связь с яхтой и быть готовыми к отплытию при любых признаках неприятностей. Он пополнит запасы топлива и займётся деловыми вопросами, а затем они отправятся на юго-запад, вплоть до Бали и Явы, где японцы, конечно, не рискнут появиться. Если только они не были готовы покончить жизнь самоубийством.

«Если бы я был азартным человеком», — сказал этот знающий хозяин, — «я бы поставил десять к одному, что, если японцы планируют нанести удар в любом месте, то это будет Владивосток и железная дорога к северу от Маньчжоу-Го. Это их настоящий враг, и поверьте мне, у них есть здравый смысл понять это».

Ланни слушал эти рассуждения и, ходя по палубе, обдумывал их. В его мыслях постоянно возникала старая фраза, сказанная ему в Мюнхене: «Ты умрешь в Гонконге». Агент президента сказал себе, что астрология — псевдонаука, которая давно отвергнута. Но это не помешало ему вспомнить предупреждение. Он был похож на человека, который наблюдает за приближением грозы, видит молнию на горизонте и спрашивает себя, ударит или не ударит.

Он, возможно, пошел бы к своему хозяину и сказал бы: «Реверди, я не думаю, что разумно брать наших дам в такое опасное место. Почему бы не подойти к побережью немного дальше на север за японскими линиями и воспользоваться катером для доставки Алтеи в бухту, где она хочет быть?» Хозяин согласился бы на это предложение, особенно если сама врач поддержала это.

Но Алтея пообещала представить Ланни мадам Сунь Ятсен, и он очень хотел этого. Более того, он действительно интересовался предсказанием. Старый исследователь парапсихологии воспринял это предупреждение как вызов, и ему было бы стыдно убежать от него. Здесь был еще один шанс узнать, возможно ли предсознание! В этом сыграло роль особое любопытство. Он хотел знать, что должно произойти здесь, если произойдёт. Это чувство люди разделяют со многими животными. Медведь, идущий по следу и услышавший странный шум, не задержится ни на секунду. Он оставит след и быстро и тихо убежит оттуда. Но олень, услышав тот же звук, остановится, навострит уши и пойдёт в направлении звука. Если он увидит человека, стоящего на голове и с ногами в воздухе, олень приблизится, пытаясь разобрать смысл странного явления. Это одна из причин, по которой смертность оленей намного выше, чем у медведей.

Гонконг — это остров из гранитных холмов длиной восемнадцать километров, расположенный у входа в глубокую выемку, которое можно назвать устьем или заливом. Сто лет назад остров был прибежищем пиратов. Британцы взяли его, как место, где они могли вести торговлю и находиться в безопасности от действий местного правительства. Теперь это была «колония короны», называемая «Гибралтар Дальнего Востока», и одним из центров мировой торговли. Даже тот факт, что японцы захватили Кантон в ста тридцати километрах вверх по реке, не остановил деятельность порта. Потому что новые завоеватели должны были получать припасы, и они даже хотели, чтобы китайцы внутри страны тоже их получали, при условии, что «откат» распределялся среди правильных японских чиновников.

Британская территория включала все берега гавани и сельскую местность вокруг нее на расстояние пятидесяти километров. В этом районе проживало около пятнадцати тысяч белых людей и, возможно, в сотни раз больше китайцев. Было трудно сказать точно, потому что они продолжали приходить и уходить. В течение четырех лет японского вторжения они только приходили, и англичанам приходилось работать над строительством приютов. Через гавань от острова был полуостров под названием Коулун, и беженцы заполнили его и распространились на рисовые поля и огороды. В гавани они жили на борту сампанов и джонок, создав плавучие трущобы. Реверди сказал, что нельзя понять, что такое бедность, не повидав Китая. Там и в Индии научились думать о людях, как о личинках в туше животного, и впервые поняли, насколько цивилизация зависит от контроля над рождаемостью.

Гавань длинная и узкая. Яхта Ориоль медленно продвигалась сквозь скопление джонок и других туземных судов разных форм и размеров. Они выглядели великолепно, живописные с парусами коричневого и желтого цвета, залатанными до самых краев. Управлялись они обычно женщиной или девушкой с длинным шестом, умело уклоняя плавсредство с курса яхты. Чувство юмора матросов и их женщин было восхитительным. Когда они подходили близко к яхте, пассажиры бросали монеты, а туземцы ловили их небольшой сеткой на конце длинного шеста. Они были очень искусны и почти никогда не пропускали. Яхта Ориоль нашла безопасную якорную стоянку. Из-за правительственной волокиты пополнение топливом задержится, а тем временем пассажиры выехали на берег на катере. Они оказались в современном городе с роскошными отелями, универмагами, театрами, банками. Они нашли бы всё это в Лондоне или Нью-Йорке. Белые жители были богаты. Зачем еще им оставаться здесь? Торговцы построили виллы на высоком холме под названием «Пик». Их там стояло такое множество, что для садов не осталось места. Но там дул морской бриз, и летом было комфортно. В декабре было прохладно, и мужчины носили свитера и твидовые костюмы.

Приезжие раскатывали повсюду в мягких креслах на резиновых надутых колесах, называемых рикшами. Китайцев, которые их тащили, называли «мальчиками», хотя они были мужчинами и выглядели намного старше своего возраста. Это была работа, которая быстро их изнашивала, и когда они получали варикозное расширение вен и больше не могли бегать, никто не знал, что с ними стало, и немногие хотели узнавать. У перенаселения были свои неприятные черты, но также и удобства. Было много слуг, и ваш «Мальчик номер один», который управлял хозяйством, управлял им железной рукой. Белые старожилы, которые жили здесь со времен Империи, приняли все как должное, и смеялись, когда им говорили об улучшениях чего-либо в этой части мира. Восток ест Восток и так далее. Все их проблемы возникли с миссионерами, которые начали «воспитывать этих нищих» и разговаривать с ними о «реформах». В результате весь Китай погрузился в хаос, и, конечно, японцы положат этому конец. А что ещё вы ждали!

Такой человек, как доктор Алтея Кэрролл, вряд ли был бы принят с распростёртыми объятиями практичной плутократией Гонконга, будь то британской или американской. Ланни и кузине Лорел они были бы рады, но те решили посвятить свое время вдове революционного святого Китая. Реверди был старым другом недавно назначенного губернатора, и когда он позвонил по прибытии, то получил приглашение поужинать в Доме правительства. Приглашение распространялось и на его дочь. Оно могло бы распространиться на его племянницу и на сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, если бы Реверди намекнул о них, но он этого не сделал.

Ланни был доволен этому, потому что он ужинал во многих официальных резиденциях и знал, как скучно там бывает. То, что сэр Марк Айчисон Янг мог бы сообщить о политической и военной ситуации, Реверди наверняка расскажет во время рейса на Бали. Тем временем Алтея занималась организацией визита к мадам Сан в этот вечер. Ланни и Лорел теперь могли делать то, что они не могли делать в Берлине или Берне, в Каннах или Лондоне или Нью-Йорке. Бродить по улицам и смотреть на достопримечательности в полное свое удовольствие.

Их заинтересовал китайский квартал, или, может быть, его следовало назвать китайским только на девяносто девять процентов. Холмы были крутыми, и, глядя вниз сквозь узкие ущелья, можно увидеть только узкие полоски залива и холмов на дальней стороне. Улицы и тротуары были забиты тележками и ларьками, не говоря уже о мужчинах, женщинах и детях, так что даже рикше было трудно проехать. Большинство магазинов выходили на улицу, а за ними шли жилые кварталы. Возможно, то, что находилось там, лучше назвать логовом. За туристами следовали голодные дети, скулящие и поющие. Давно кто-то, должно быть, научил их шутке, но они никогда не поймут этого. И потом в Гонконге они повторяли: «Нет ни мамочки, ни папочки, ни виски-соды!»

Пара стояла на эспланаде под названием «Набережная», наблюдая за китайскими похоронами. Это было длинная процессия, всецело пешая. Гроб несли специальные профессионалы, работающие посменно. Отдыхающая смена жевала какие-то семена, часто плевалась и шутила со зрителями. Многие из скорбящих шли босиком. Их тоже наняли, а некоторые из них несли большие смятые транспаранты, по этому случаю взятые в аренду. У скорбящих женщин были своего сорта носилки с бумажными цветами. Было много оркестрантов в выцветшей форме и громких звуков, не имеющих никакого отношения к музыке для западного уха. Самой странной особенностью этого длинного шествия были люди с большими кусками ваты на их головах, из которых на их щеки свисали сосульки из ваты. Другие скорбящие продолжали вытирать эти сосульки грязными тряпками, и кто мог догадаться, что это означало? Когда они спросили Алтею, она объяснила, что сосульки представляют собой слезы горя, а скорбящие вытирали их.

Доктор присоединилась к ним, и они поужинали в одном из ресторанов, обслуживающим зажиточных китайцев, которых на острове было много. Здесь, как и везде, было много тех, у кого были деньги. Алтея договорилась о визите к Мадам Сун в этот вечер. А на этой трапезе она рассказала им об этой замечательной леди и о китайском торговце шелком мистере Фу Сун, который приедет на своей машине, чтобы доставить их в дом этой леди.

Доктор Сунь Ят-сен, основатель Китайской Республики, был сыном бедного фермера. Он получил образование в христианской школе и посвятил свою жизнь обучению своих людей свободе и социальной справедливости. Он провел большую часть своей жизни в изгнании, спасаясь бегством от разных военных баронов, правивших Процветающей империей. Он отправился в Америку и в Великобританию получить поддержку тамошних китайцев для Гоминьдана, Республиканской партии. Он организовал революцию, которая свергла Маньчжурскую империю, и заложила своего рода политическую хартию для будущего своих соотечественников.

Сначала были «Три народных принципа». Первый принцип Национализм, который означал свободу и независимость для всех китайцев. Второй Демократия, которая подразумевала правительство, назначаемое по воле народа. Третий Социализм, что означало производство и распределение товаров для использования, а не для частной прибыли. Излишне говорить, что доктор Сунь Ят-сен не дожил до того времени, чтобы увидеть, как эти принципы воплотились в жизнь для его четырехсот миллионов соотечественников. Но его идеалы лелеяли и изучали чистые и благородные души не только в Китае, но и в других местах многострадального мира.

Три леди Китая, известные как сестры Сун, были дочерями самой богатой банковской семьи в стране. Все трое были христианками и получили образование в американских колледжах. Самая известная из них, Сун Мэйлин, была женой генералиссимуса Чан Кай-ши. Вторая, Сун Айлин, была женой министра финансов Кун Сянси. Третья, Сун Цинлин, стал секретарем Сунь Ят-сена и вышла замуж за него в последующие годы. Она впитала его доктрины, и хотя она была его вдовой уже шестнадцать лет, она все еще считала эти доктрины путеводной нитью своей жизни. Гоминьдан стал политической машиной и пошёл на соглашение с богатыми эксплуататорами, или, во всяком случае, так полагала Сун Цинлин. Она была «радикалом» в семье Сун, «диванной социалисткой». Ланни, который был в молодости в той же неудобной роли, мог посочувствовать ее положению. Но так как он еще не решил, что собирается делать в остальную часть своей жизни, он продолжал носить свой камуфляж искусствоведа, аполитичной личности.

Мистер Фу Сун заехал за ними в ресторан на своём лимузине. Он был пожилым джентльменом с длинной белой эспаньолкой в очках в золотой оправе и китайском костюме из черного шелка. Он был очень величав, очень учтив и знаком с искусством, как с восточным, так и с западным. Он говорил по-английски не в совершенстве, но его легко можно было понять. После того, как он некоторое время слушал изысканный разговор Ланни, он пригласил путешественника осмотреть его собственную коллекцию и высказать своё мнение о подлинности Гольбейна, которого он собирался предложить. Ланни сказал, что работы Гольбейна были в основном в музеях, и вероятность того, что одна из них появилась в Гонконге, кажется весьма проблематичной. Мистер Фу ответил: «У меня есть то, что вы называете родословной на него». Ланни пообещал посмотреть, что он может сделать завтра.

Мадам Сун жила в Коулуне, городе на материке через залив. Туда можно было переправиться на небольшом зеленом пароме, и на нём было время для культурного разговора. Мистер Фу, один из тех редких богатых людей, которые поднимаются выше своих классовых интересов и готовы попытать свои шансы в демократическом мире, был большим поклонником леди, которую они собирались посетить. Ланни подумал, стал бы он так восхищаться ею, если бы она не была членом самой богатейшей семьи страны? Человеческие мотивы смешаны, во всяком случае, как Ланни наблюдал их в западном мире, и он догадался, что это может быть справедливо в отношении еще более древнего Востока.

Вдова китайского Джорджа Вашингтона жила в скромном коттедже в западном стиле в пригороде. Она была маленькой, хрупкой женщиной на шестом десятке, выглядящей удивительно похоже на свою более знаменитую сестру, чью фотографию Ланни видел в газетах. На ней была облегающая мантия светло-голубого цвета, и ее черные волосы были отброшены назад со лба и образовали узел сзади. Она не носила драгоценностей. Ее английский был превосходным. Её поведение вызывало одобрение и свидетельствовало невозмутимость. Она неустанно служила в комитетах для помощи военным беженцам, сиротам и рабочим кооперативам.

Она предположила, что эти путешественники пришли, потому что они хотели понять проблемы Китая, и она говорила о них свободно. Она не упоминала ни одного из членов своей семьи, но указала на то, что, по ее мнению, было ошибкой режима. Конечно, необходимо было изгнать японских захватчиков, и для этого Китай должен был иметь порядок и дисциплину. Но даже война не могла подавить противоречия между интересами народа и интересами эксплуататоров. Даже в военное время будет извлекаться прибыль. И кто должен был её получить, спекулянты и крупные монополисты или кооперативы, которые так хорошо показали свою способность производить предметы первой необходимости, как при войне, так и в мирных усдовиях? Кооперативы теперь были задавлены Чунцинским правительством, и еще хуже была блокада против «красного» Китая. Даже партиям срочных медицинских поставок, пожертвованных Америкой, не разрешалось пересекать границу. Когда политическая партия, которая была сформирована с целью создания народной власти, постепенно превращалась в группу политиков, продающих привилегии правительства по самой высокой цене, стало необходимо сделать этот факт известным народу.

Ланни, поборник мира, спросил, что она думает, что можно сделать по проблеме Японии. Ответ состоял в том, что это была та же проблема, что и в Китае. Богатые семьи использовали как милитаристов, так и государственных деятелей, чтобы увеличить свое богатство и укрепить свою власть над средствами к существованию народа. Народ не хотел войн. Люди были готовы работать и производить, и просили только сохранить плоды своего труда. Но те, кто эксплуатировал труд, должны были увеличивать свою собственность, защищать себя от соперничающих групп. Им приходилось искать рынки за рубежом, потому что у народа дома не было денег на покупку промышленной продукции. — «Наша надежда на кооперативы, мистер Бэдд, и на кооперативный метод производства и распределения». Ланни хотел бы сказать: «Я полностью согласен с вами». Но с осторожностью, которая стала его второй натурой, он сказал ей: «То, что вы говорите, чрезвычайно интересно, и я обещаю, что я исследую этот вопрос».

«Розовая» леди ответила: «В вашей стране есть большое кооперативное движение, но это немодное дело, достижение простых людей, и, вероятно, оно не часто освещается вашей капиталистической печатью».

Ланни пообещал поддерживать связь с яхтой и сообщил, где он и две женщины должны были провести этот вечер. Теперь зазвонил телефон, и это был Реверди, спрашивая, может ли он поговорить с мистером Бэддом. — «Я думал, что вы захотите узнать, что утром мы должны уйти как можно раньше. Сэр Марк очень серьезно смотрит на ситуацию и думает, что любое судно с женщинами на борту не должно оставаться здесь. Он сказал мне, что японцы только что удвоили свои силы в Индокитае, а также что их боевой флот наблюдался возле их подмандатных островов, очень близко к месту, где мы проходили. Сэр Марк считает, что они собираются предпринять какие-то шаги против британских позиций. Он дал нам специальное разрешение на получение топлива завтра утром».

«О.К. со мной», — ответил Ланни. — «Наша группа направится на яхту в течение часа или около того».

— Я останусь дольше с губернатором. Лизбет отправилась с одним из его адъютантов на танцы в отель Peninsular, который находится в Коулуне. Вы можете пойти туда и присоединиться к ней, если хотите. Её заберёт правительственный катер, и вас троих могут доставить на яхту на нём.

«Я спрошу других», — сказал Ланни, — «но я предполагаю, что они предпочтут вернуться, как мы пришли. Мы целый день ходили пешком, а вы знаете, что танцы заканчиваются обычно довольно поздно. И кроме того, мы не одеты».

«Как вам угодно», — ответил Реверди. — «Вам надо быть на яхте до рассвета».

Ланни сообщил об этом компании, и они обсудили информацию губернатора. Мистер Фу заявил, что трудно прогнозировать действия японцев, поскольку армия и флот являются отдельными и независимыми формированиями, что немыслимо в западных странах. Они не всегда говорят правительству, что они планируют, а иногда даже не говорят друг другу. Громадная Квантунская армия, несомненно, захочет разрезать Транссибирскую железную дорогу и вытеснить русских из Восточной Азии. Военно-морской флот, несомненно, хочет овладеть голландской Ост-Индией с их невероятным богатством резины, нефти и олова. Трудно представить, почему они укрепляют свои войска в Индокитае, если они не нацеливаются на Сингапур. Зачем они посылают боевой флот на свои подмандатные острова далеко на восток, еще труднее объяснить. Если только они не сошли с ума, чтобы совершить нападение на Австралию.

Так стратеги любители размышляли и обсуждали не только в Гонконге, но и в каждом месте на суше и на море, где был радиоприемник, и люди крутили ручки настройки. В эту субботнюю ночь была пятница на другой стороне света. В «Штатах», было 5 декабря, а в Гонконге и Маниле 6 декабря. Повсюду были группы здравомыслящих людей, которые с тревогой спрашивали, что будет с их миром. И везде были более крупные группы легкомысленных людей и молодых, танцующих под стук барабанов, стоны саксофонов и рев труб.

Лорел, всегда тактичная, предположила, что они слишком долго задерживают свою хозяйку, но мадам Сан сказала, что она наслаждается их компанией. Когда Ланни упомянул о танцах в отеле, мистер Фу заметил, что танцы были устроены в пользу Китайско-британского фонда бомбардировщиков, и он подумал, что было бы хорошо, если бы Сун Цинлин показалась там хотя бы на несколько минут. Мадам согласилась, сказав: «Мне нужно поддерживать связь с моими богатыми друзьями, я могу пристыдить многих из них и заставить пожертвовать на наше дело».

Она извинилась на несколько минут и вернулась в красивом мандаринском платье из черного шелка с золотой вышивкой. У них было масса времени, мистер Фу заверил их, и они поехали в отель Peninsular, огромное здание, стоящее фасадом перед Гонконгом примерно в двух километрах через залив. Китайский город окружал его торговыми улицами, построенными с аркадами, где можно пройти несколько километров укрытым от солнца и дождя. Улицы были настолько переполнены, что там было трудно пройти, но умелый китайский шофер смог доставить их в отель. И они поднялись на второй этаж, где два больших бальных зала были забиты танцорами.

Гонконг гордился своей общественной жизнью и сделал её символом престижа и продолжал её, несмотря на все преграды, чинимые природой или человеком. Тот факт, что пятьдесят тысяч японских войск, составляющих полукруг вокруг территории, находящийся ближе двадцати пяти километров к некоторым точкам, не был причиной того, чтобы светское общество должно отказаться от своих привычек. Будь то завтраки, сопровождаемые конными прогулками, будь то обеды, сопровождаемыми парусными вечеринками или бриджем, ужинами, а затем танцами. Были и скачки на ипподроме Хэппи-Вэлли. И между всеми остальными делами были виски-сода! Отказаться от всего этого было бы потерей лица перед своими китайскими союзниками и слугами. Новости распространялись со скоростью молнии в переполненных аркадах, и если в этом регионе потерять лицо, то ничего не останется. Гонконг, Гибралтар Дальнего Востока, никогда не должен знать страха!

Мадам Сун вошла, и ее друзья толпились вокруг нее. Три американца, одетые не должным образом, постояли в дверях в течение нескольких минут, наблюдая за живописной сценой. Многие из мужчин были в форме, британской или китайской. Многие из дам носили костюмы, которые были компромиссом между стилями этих двух стран. У китайских девушек волосы были распущены, они были гладкими и блестящими и струились позади них черными потоками. Наступала война, и это может быть их последний шанс счастья. Ланни подумал о балле в Брюсселе накануне битвы при Ватерлоо, о котором он читал в Ярмарке Тщеславия. Для американского наблюдателя самым странным было видеть, как британцы и китайцы танцевали под музыку, которая называлась «современной» и которая вышла из джунглей Африки и была переделана в пивнушках речных городов Миссисипи и в Гарлеме в Нью-Йорке.

Ланни заметил, что дочь Холденхерстов танцует в объятиях высокого молодого человека в форме лейтенанта британской армии. Он был красивым блондином с аккуратными маленькими усами. У Лизбет были все признаки счастья. И Ланни подумал, что, возможно, это будет большой роман ее жизни. Этот галантный воин, наверное, шептал ей на ухо и обещал прибыть в Долину Грин Спринг, когда закончится война. Если бы это было так, то остальная часть круиза яхты Ориоль была бы более счастливой для сына президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Он не знал, видела ли она его сейчас, и позаботился о том, чтобы не вторгаться в ее мечту.

Хватит с танцами! Мистер Фо пригласил их поужинать в рестране отеля, а когда они закончили, было уже за полночь. Они поднялись наверх, чтобы бросить последний взгляд на танцоров и попрощаться с мадам Сан. Когда они стояли в дверях, музыка внезапно прекратилась, на балконе стоял человек, призывая к тишине. Позже они узнали, что это был мистер Уилсон, глава президентской линии пароходов и видной фигурой в обществе. Он помахал мегафоном, и когда установилась тишина, он сказал: «Всем мужчинам, связанным с кораблями в гавани, приказано явиться на борт немедленно. Всем мужчинам, находящимся в отпуску, вернуться на службу немедленно».

Так что это был конец празднеств. В Гонконге было очень мало белых мужчин, которые не принадлежали к этим двум категориям, и они внезапно исчезли из поля зрения. В результате чего женщины собрались небольшими группами, бледные, несмотря на свою боевую раскраску. Было ясно только одно, это — японский враг. Где он был, и что он делал или угрожал? Мистер Фу сказал: «Мадам узнает», и пошёл ее спросить. Она, как невестка «Гиссимо», имела право делиться военной тайной. Пожилой торговец вернулся и сообщил: «Рядом большой флот японских кораблей. Всем кораблям в порту приказано отбыть сегодня вечером или на следующий день. Очень плохая ситуация. Вам надо быстро вернуться на яхту».

Это действительно было серьезно, и они не стали терять времени на обсуждение. Мадам Сун заберут домой другие друзья. Мистер Фу забрал трех пассажиров в свою машину. Доктор Кэрролл, которая не продолжит своё путешествие на яхте, проведёт ночь в доме мистера Фу. Они поспешили вниз к выходу из отеля, где масса людей искала свои машины, такси или рикши. После некоторой задержки они нашли машину своего хозяина и отправились на паром Star, как его называли. Там они нашли длинную очередь ожидающих машин. Мистер Фу сказал: «Мы не сможем поставить машину на борт следующего парома, а вам без машины будет быстрее. На другой стороне вы возьмёте такси».

Это был, очевидно, хороший совет, поэтому Ланни и Лорел коротко попрощались с двумя остающимися. «Когда-нибудь вы снова посетите нас», — сказал пожилой китаец, а доктор пообещала написать Ланни в Ньюкасл, когда это будет возможно. Они поспешили присоединиться к ожидающей толпе, приблизившись к её началу, и когда подошёл паром, они оказались с толпой на борту. Над гаванью стоял густой туман, обычный в это время года. Пронзительные гудки и свистки раздавались рядом и издалека, и маленький зеленый паром крался вперед с осторожностью.

Все согласились, что это была бы хорошая ночь для бегства, если бы судно смогло найти выход в море. Здесь был командный состав судов, которые хотели попробовать это. Они говорили без опаски. Угроза опасности нарушало привычную сдержанность. Информация была скудна, но спекуляции присутствовали в изобилии. Все, казалось, соглашались с тем, что Гонконг мог выдержать долгую осаду. Но место кораблей было в море, а не в какой-нибудь запертой гавани. У сухопутных жителей тоже были свои дела. И если у кого-то из них были сомнения или страх, то он держал его в своем сердце.

В такое время людям было естественно предположить, что их работа самая важная. Они бросились с парома и расхватали все ожидающие такси и рикши, а Ланни, к ногам которого надо относиться с осторожностью, вышел с парома со своей леди и обнаружил, что улица пуста. Они пошли вдоль набережной, и прошло некоторое время, прежде чем они смогли найти одну рикшу, а затем вторую. Наконец, они добрались до пирса, где должен был стоять катер с яхты Ориоль, но никакого катера не было. С замиранием сердца они убедились в этом, а затем уселись ждать. Ланни сказал: «Возможно, катер повёз Реверди на яхту». Лорел ответила: «Неужели он так долго оставался с губернатором?» Это действительно не казалось правдоподобным.

Они сидели, глядя в туман, настолько тяжелый, что не могли разглядеть свет на расстоянии одного городского квартала. Воздух был заполнен звуками гудков и свистков кораблей. Очевидно, в заливе было много движения, но те, кто на берегу, об этом могли только догадываться. Лорел спросила: «Вы полагаете, что у катера будут проблемы с поиском этого пирса?»

«Они не могут пропустить весь берег», — ответил он. — «Когда они доберутся ло него, они смогут узнать, где они находятся, и, несомненно, отправят кого-нибудь сюда за нами».

Они обсудили идею поиска яхты на ее якорной стоянке. Они могли бы нанять сампан или лодку с вёслами. Но это было бы чрезвычайно опасно в таком тумане, и как только они потеряют из вида пристань, они сразу заблудятся в тумане. У них было бы мало шансов найти яхту, а потом было бы еще меньше шансов вернуться к тому же месту. У них были четкие указания. Это было назначенное место, и в этом нельзя было ошибиться. Если бы они ушли искать в другом месте, катер мог прийти и не найти их. Реверди дал им время до рассвета, и это было долгое время ожидания.

Им не оставалось нечего делать кроме, как сидеть спокойно. К счастью было тепло. Деловая жизнь китайских доков продолжалась ночью, как и днем, и во время войны, как и в мирное время. На пирсе грузился корабль, к нему подъезжали грузовики, груженные коробками и мешками. «Грузовик» в китайском порту не означал автомобиль. «Грузовик» означал низкую платформу на колесах, которую тащила дюжина мужчин с лямками на плечах. Их можно видеть снующими вверх и вниз по улицам Гонконга. Здесь, на пирсе, ни один из этих потных рабочих не обращал ни малейшего внимания на белую «missie» и ее мужчину.

Можно было говорить только об одном предмете, и они уже сказали все, кроме одной вещи, которая была слишком болезненной, чтобы ее озвучить. Но по мере того, как тянулись медленные часы, у Ланни сложилось убеждение, и, наконец, он сказал: «Я боюсь, что яхта Ориоль ушла. Мы больше её не увидим. По крайней мере, в Гонконге».

«О, Ланни, какая ужасная мысль!» — воскликнула Лорел. — «Я не могу заставить себя подумать так».

— Как ещё это можно понять? Лизбет была на танцах с сотрудником штаба губернатора. Можно ли предположить, что, когда раздался сигнал тревоги, сотрудник не был первым, кто узнал об этом? У них был правительственный катер, и они сбежали на него. Конечно, их первая забота заключалась в том, чтобы доставить Лизбет на яхту. Им было поручено сделать это, когда в их распоряжение был предоставлен катер. И Реверди должен был быть уже на яхте. Он наверняка не собирался болтать с сэром Марком через минуту после того, как была объявлена тревога. Ему потребовалось не больше нескольких минут, чтобы добраться от Дома правительства до этого места. Здесь он нашёл катер, но не Ланни и не Лорел. Что он сделал?

— Полагаю, он немного покипятился, а потом его доставили на яхту.

— Он найдет Лизбет на борту, или она скоро прибудет, а потом что? Скажем, он снова отправил катер. В таком тумане это не просто. Неужели он не смог установить предельный срок на это?

— Как можно принять такое ужасное решение, Ланни.

— Он мог сказать: 'Я даю им час, если к тому времени их не будет, им не повезло'.

Лорел должна была найти оправдание для своего дяди, даже в этой воображаемой сцене. — «Ему пришлось думать о других людях на борту, экипаже, а также о пассажирах».

— Неужели вы думаете, что он подумает об этом, Лорел?

Это не давало ей покоя, и она колебалась. — «Я полагаю, что он подумает, что он думал об этом, если это не слишком сложно».

— Разумеется, я предполагаю, что губернатор сказал, что этот туман даёт ему шанс уйти, и что каждая минута ожидания уменьшает этот шанс. Думаю, что он поднял якорь. Сирена яхты Ориоль была одним из тех звуков, которые мы слышали, хотя мы не смогли её распознать.

Каждая прошедшая минута выводила эту теорию на передний план. Единственный аргумент против него состоял в том, что дядя Реверди был южным джентльменом и не покинет леди, особенно ту, кто был членом его собственной семьи. Лорел предположила, что туман был настолько непрогляден, и ночной трафик был настолько интенсивным, что он не посмел отправить катер на берег до рассвета. Возможно, он сам отправился в отель в Гонконге на ночь. Возможно, ему сказали, что крейсер и эсминец в гавани будут конвоировать караван судов днем.

«Возможно, но, скорее, нет!» — ответил Ланни. — «У японцев есть аэропорт в Кантоне, и если они захотят устроить неприятности, то они могут начать делать это на рассвете в это воскресенье утром».

Нечего делать, только сидеть и ждать! Он спросил, не хочет ли она вздремнуть, но она ответила, что она слишком перенервничала. Он спросил, не беспокоится ли она о потере своей рукописи. Она успокоила его, сказав ему, что в Маниле она отправила её копию своему другу в Нью-Йорке. Он хотел узнать, как она переносит разговоры о том, что ее дядя бросил ее. На это она ответила: «Я пытаюсь понять это с его точки зрения. Если бы ему пришлось выбирать между безопасностью Лизбет и моей, он, естественно, выбрал бы ее».

— Мне интересно, насколько наши недавние проступки сыграют против нас на чаше весов.

— О, Ланни! Конечно, нет!

«Я не буду говорить о вас, потому что это может быть болезненно, но подумайте о моем положении». — У Ланни в голосе была улыбка. Он не хотел отказываться от улыбки, даже в темноте и в опасности. — «Я был его предполагаемым зятем, и я отклонил эту честь особенно опрометчивым путём. Я прибыл на борт яхты под ложным предлогом и написал своей подруге, сказав ей, что я еду. Конечно, Реверди не знал, предлагал ли я вам приехать, или это была ваша собственная яркая идея. Вероятно, он подозревает, что это был сговор между нами, и что я решил поехать с идеей наслаждаться вашим обществом. Конечно, я держал в секрете от него и от его семьи тот факт, что я знал его племянницу три года или около того, и что она была гостем в доме моей матери. Разве вы не думаете, что, учитывая все это, у него не могла быть сильная склонность сказать: 'Хорошо, они хотели быть вместе, и теперь они это получили, и нам не нужно их беспокоить?'»

— Ланни, это ужасная мысль, я просто не могу думать так!

— Хорошо, и, может быть, когда туман поднимется, мы увидим, как нарядная белая яхта Ориоль спокойно стоит на якоре, мне будет стыдно за это. Мы скажем себе, что все это кошмар, и это будет очень романтично, что мы просидели всю ночь на пристани в Гонконге с кули, спотыкающимися о наши ноги!

После звонка Реверди у него в голове возникла тема для разговора. «Лорел», — сказал он, — «вы помните, что я вам однажды рассказывал об астрологе, который предсказал, что я умру в Гонконге?»

«Помню», — ответила она. — «Я сомневалась, не забыли ли вы».

— Я вспоминал об этом время от времени. Мне очень хотелось попробовать сеанс с вами и посмотреть, не мог ли он что-нибудь разъяснить. Меня так раздражало на яхте, что мы не могли устроить это.

— Мне кажется, что это глупо, Ланни, но я начинаю дрожать всякий раз, когда я думаю об этом пророчестве. Конечно, я говорю себе, что астрология ничего не может.

— Астрология ничего не может, а вот астролог может немало, он мог быть медиумом и иметь какой-то паранормальный дар и не мог его понять, как вы. Этот молодой румын держал меня за руку, и я спросил его, почему он это сделал, он сказал, что не знает, но он иногда так поступает. Я просто не знаю, есть ли такая сила, как предвидение, но, похоже, для этого есть много доказательств. Я отношусь к этому непредвзято, несмотря на то, что кто-то говорит. Если я собираюсь умереть в Гонконге, то я узнаю это на несколько минут раньше времени, и это меня очень интересует.

— Не шутите, Ланни, я так беспокоюсь.

— Я не шучу. Мы все должны когда-то умереть, и могли бы научиться принимать это спокойно. Смерть — это такая же часть нашего бытия, как и рождение, и то и другое мне кажется странным и невероятным.

— Я не хочу умирать, и я не хочу, чтобы вы умирали, у нас обоих есть слишком много дел. Больше всего я в ужасе от мысли, что, если вы умрете, виноват будет мой дядя.

— Если бы я был на вашем месте, я бы не стал беспокоиться об этом, Лорел. Я обдумывал эту проблему последние несколько часов, и я говорю вам, что если бы у меня был свободный выбор в этот момент, быть на его месте или на моем, я бы выбрал находиться здесь.

— Вы думаете, что яхта находится в такой большей опасности?

— Мы мыслим по определенным шаблонам и не можем их изменить, даже когда мы преднамеренно пытаемся сделать это. С тех пор, как люди выходят в море, у них была уверенность, что как только они ушли за горизонт, они будут в безопасности от преследователей. Теперь они забывают, что у японцев есть самолеты, авианосцы и дальние бомбардировщики, не говоря уже о подводных лодках. Если японцы собирались атаковать этот порт, они прекрасно понимали, что корабли будут уходить сегодня вечером, и они примут меры соответственно.

— Что за ужасная идея, что яхта Ориоль потоплена!

— Они могут потопить ее. А могут и использовать ее, посадить на борт экипаж и увести ее на Формозу.

— Что они сделают с пассажирами и экипажем?

— Полагаю, что они их интернируют. С другой стороны, если у них нет времени или лишних людей, они могут потопить ее одним снарядом. Если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрал остаться в Гонконге. На самом деле я думал, чтобы предложить вам отказаться от катера. Во-первых, Гонконг может продержаться, и его осада может быть снята, во-вторых, мы можем найти способ уйти вместе с Алтеей, и у нас есть шанс увидеть Свободный Китай. Конечно, многие люди попытаются выбраться по тому или иному маршруту. И она, и мистер Фу, и Мадам Сун знают о маршрутах и как изменить свою внешность, как никто другой в этой стране. Итак, если у вас есть какой-то повод к отчаянию, примите мой совет и не надо отчаиваться!

Женщина сказала: «Я думаю о Лизбет и об ужасных вещах, которые могут произойти с ней!»

Рассвет пришел с лучами, медленно пробивающимися сквозь туман. Сначала можно было увидеть, что это туман. Потом можно было увидеть, как он медленно двигался, разрываемый легкими бризами. И в конце уже были ясно видны участки воды с парусами, которые снова прятались. Два наблюдателя напрягали свои глаза, пытаясь увидеть место, где была яхта. Понемногу и постепенно они уверились, что место пустовало. На противоположных берегах были видны проблески холмов. На якоре стояли грузовые корабли и двигались множество небольших лодок. Но нарядной белой яхты Ориоль не было.

Возможно, что яхта переместилась в зону заправки. Но тогда на этот пирс, где её ожидали пассажиры, наверняка пришел бы какой-то посланник. Они обсуждали эти предположения до тех пор, пока не наступил день, и они могли увидеть всю гавань со многими кораблями. Их стало меньше, чем в предыдущий день. Пришло время прилететь японским самолетам, если они собирались совершить налёт в это воскресенье утром. Но они не появлялись, и выброшенная на берег пара подумала, а не было ли это ложной тревогой? Может быть вражеский флот, который был замечен, совершал только обычные поставки для войск в Кантоне или дальше на юг в Индокитай?

Солнце поднялось высоко в небо, прежде чем они решили, что больше нечего сидеть на пирсе. Они согласились, что их следующим шагом будет поиск связи с Алтеей, поскольку она в любое время может покинуть город, а они зависят от ее совета. Ланни нанял рикши, и их отвезли в ближайший отель, но не в фешенебельный Гонконг, потому что Лорел заявила, что выглядит слишком непрезентабельно. Отель был переполнен, поэтому она сидела в холле, когда он пошел к телефону. В телефонной книге было несколько Фу Санов, но клерк отеля мог подсказать, кто был богатым и известным торговцем шелком. Ланни позвал, и голос ответил по-китайски. Всё, что Ланни мог сказать на этом языке, было — «Доктор Кэрролл», и это он продолжал повторять, пока, наконец, не услышал голос своего друга. Когда он рассказал ей, что случилось, она в ужасе закричала, затем сказала: «Подождите, я поговорю с мистером Фу». Вернувшись, она сообщила: «Мистер Фу просит вас прийти к нему домой, это будет большая честь для него, он сразу отправит сюда свою машину». Ланни принял все предложения с благодарностью.

Место было в центре острова, до которого через холмы шла извилистая дорога. Жилище богатых китайцев всегда состояло из нескольких частей. Через высокие обильно украшенные резьбой ворота можно было попасть в центральную область, большую или малую, полностью окружённую зданиями с сильно изогнутыми висящими крышами. Там находились конюшни, загоны для различных животных и помещения для многочисленных слуг. Если хозяин очень богат, то была стена, отделяющая все это от жилой части. Если он стал полностью или частично западником, то у него есть китайское и западное крыло его дома, каждое в своем собственном стиле.

Так было с мистером Фу; его гостиная могла бы быть на площади Гросвенор в Лондоне или на Парк-авеню в Нью-Йорке. А когда он проводил Ланни в спальню, то там на стенах висели классические работы Пуссена и прекрасные фигуры Коро. Ланни счел это удивительным, но подумал, что пожилые китайцы испытывают такой же интерес к сценам ancien regime, что и богатый французы к сценам династии Мин. Костюмы и архитектура в эти периоды были разными, но по своей внутренней сути, психологии господствующего класса, они были почти одинаковыми.

Вежливый хозяин сообщил им, что это будет их дом до тех пор, пока они не захотят его покинуть. Они позавтракали в отеле, ожидая машину, поэтому теперь он предложил им пойти спать, а позже они поговорят. Между тем, через свои связи в городе он выяснит, что находится ли в гавани яхта. Также он узнает, что сможет, о тревоге прошлой ночи и о том, что она означает. Он заверил их, что не нужно спешить. Обезьяны, так он называл врагов своей страны, наверняка не собираются атаковать Гонконг в ближайшие дни, и у них есть достаточно времени для разработки планов. Это было утешительно, и Ланни крепко заснул на хорошем пружинном матрасе.

В конце дня состоялся обещанный разговор. Пожилой китаец сообщил, что яхта Ориоль, несомненно, ушла, хотя, конечно, ее не видели в тумане. Многие корабли ушли, и большой конвой должен был уйти в эту ночь. Что случилось с яхтой, станет известно через некоторое время, когда она начнёт пользоваться радиосвязью, пока она молчит, потому что не ушла далеко. Японский конвой, состоящий из военных кораблей, приближается к гавани Гонконга. Вероятно, это было подкрепление. Были сделаны предположения для чего это делается. Для продвижения вглубь страны или для нападения на порт. «Мы скоро узнаем», — сказал мистер Фу.

Алтея убеждала их поехать вместе с ней и навестить её родителей в миссии, которая находилась в провинции Хунань. Они увидели бы эту древнюю землю и могли бы нанять самолет на Чунцин, из которого можно было вылететь в Индию, а оттуда домой. Но сначала им придется подождать и посмотреть, что будет делать японский конвой. Их путь спасения лежал на его пути, и они должны дать ему время, чтобы освободить дорогу. Ланни будет больше ходить и укреплять свои ноги. А также он будет смотреть на картины!

Эксперт-искусствовед был удивлен, обнаружив в этом доме больше дюжины работ английских и французских художников, в основном портреты. Торговец шёлком путешествовал, он не полагался на слова торговцев картинами, а покупал то, что ему нравилось. Как и Der Dicke, его вкус выбирал дам, но, в отличие от разгульного нациста, он хотел их иметь одетыми. Ни один достойный китаец не позволил бы себе иметь голых женщин в своей гостиной, даже нарисованных. В столовой у него был Уистлер, и в его уголке для ужина с завтраком можно было увидеть несколько девочек Гибсона, высоких и плотно затянутых в корсеты. Ланни спросил о Гольбейне, но он находился в городе, и, без сомнения, теперь будет спрятан. Посетителям было не суждено его увидеть.

Позже хозяин отвёл своего друга в китайскую часть своего дома, где у него был ряд пейзажей Тибета, нарисованных русским Николаем Рерихом. Там он также показал то, что он называл своей женой номер один, пожилую морщинистую фигуру, отличавшуюся от девушек Гибсона. У нее в младенчестве были спеленуты ноги, и она ковыляла на двух культях. Она не знала английского языка, но кланялась и улыбалась, как одна из тех крошечных фигур мандаринов, которые сделаны на круглой основе с низким центром тяжести, их нельзя опрокинуть, а если их тронуть, то они будут долго качаться. Она узнала имя Ланни и несколько раз повторяла, как бы гордясь этим достижением. «Миста Бэдд! Миста Бэдд!»

Вечером гость нашел время спросить у Лорел: «Есть ли причина, по которой Алтея и мистер Фу не должны присутствовать на сеансе?» Она подумала и сказала, что у нее нет возражений. Поэтому Ланни рассказал им о той странной способности, которую Лорел обнаружила у себя в Германии, но не сказал, что она сделала это открытие в Берхтесгадене у Адольфа Гитлера!

Ланни описал, как всё будет происходить, ему была интересна реакция этих двух друзей с разных сторон мира. Женщина-врач никогда серьезно не занималась парапсихологией, и на нее не должно было повлиять то обстоятельство, что Библия полна таких явлений. Это было давно в прошлом и принадлежало к области религии, с этим нельзя было экспериментировать и, по-видимому, никогда не нельзя повторить. Возможно, до Второго Пришествия. Мистер Фу сказал, что всех китайцев учили, что духи их предков живут и опекают своих потомков, но у китайцев западников эта идея как-то забылась. Однако у него не было никаких предрассудков, и мало кто отказался бы от бесплатного шоу прямо в собственной гостиной.

Лорел откинулась на кушетку и вошла в свой странный транс, а Ланни сидел с записной книжкой и карандашом. Вскоре послышалось тихое журчание, в котором можно было распознать голос покойного Отто Х. Кана. Но это было какой-то не такой Отто. Он, казалось, был не в духе, возможно, сбитый с толку странной обстановкой. Когда-нибудь, возможно, ученые будут знать, как управлять этими подсознательными силами, но до этого времени парапсихология остается двусмысленным и часто обременительным предметом. Духи из бездны часто отказываются приходить, когда их зовут. Они сами выбирают для себя время. И когда собираешь своих друзей и ждёшь значимых результатов, они не появляются или плохо себя ведут и ставят в неудобное положение.

Возможно, здесь была неблагоприятная обстановка. Духи требуют веры и любви и не реагируют на холодное научное отношение. Идеальный мастер церемоний, как заметил Ланни, был Парсифаль Дингл, который никогда не сомневался, что каждый дух был именно тем, кем он себя называл. Парсифаль говорил с ними дружелюбно, и они расцветали и раскрывали свои сокровенные тайны. Но с Ланни была только «эта старая телепатия». Он продолжал сомневаться, и в своей душе тайно пытался низвести этих теневых существ до статуса подсознательных автоматов. Независимо от того, насколько он пытался подражать голосу и манере Парсифаля, они не получали от него такого же душевного настроя.

Какова бы ни была причина, Отто Кан сказал, что он ничего не знает о румынском астрологе по имени Реминеску и никогда не имел ничего общего с этим шарлатанством. Вся идея была глупой и скучной. Он сказал, что бабушка Лорел Крестон была милой старушкой, но у нее не было много идей, и она возражала против участия своего потомства в войнах. Он сказал, что там было много китайских духов, все говорили сразу, но, по-видимому, они говорили на кантонском диалекте, который он не очень хорошо понимал. Это, по-видимому, было попыткой юмора в изысканной манере, к которой международный банкир привык на земле. Но когда он сказал, что все эти Линги и Лунги, Синги и Санги для него одинаковы, он был несколько менее изыскан. Когда Ланни познакомил его с мистером Фу, он извинился и сказал, что видит, что пожилой купец был культурным человеком, и что если он назовет какого-нибудь духа, который говорил по-английски, то он, Отто Кан, попытается установить с ним контакт. Но когда мистер Фу назвал своего бывшего делового партнера, то самый лучший контроль мог только описать его костюм и сказать, что его английскую речь было трудно разобрать.

Всё это очень разочаровывает. И когда Лорел вышла из своего транса, Ланни мог только рассказать своим друзьям о тех замечательных вещах, которые произошли в Германии и в Бьенвеню. Но это не убеждает других людей. Они говорят, что они верят вам, и, возможно, они считают, что они это делают, но это не то же самое, что видеть и слышать всё самим. Даже тогда, как заметил Ланни, мало кто может верить даже тому, что они видят и слышат. Все это противоречит полученному убеждению. С младенчества они впитали в себя мысль о том, что каждый ум в мире является отдельным анклавом, отключенным от всех других умов и вынужденным общаться с ними при помощи света и звуковых волн и других физических средств. Какие могут быть прямые контакты ума с умом, как тогда кто-нибудь может хранить секреты и как без секретов можно жить?

И если бы можно было предвидеть будущее, как можно было это вынести? Скептическая женщина-врач заявила: «Если бы вы могли предвидеть будущее, то вы могли бы изменить его, и тогда это было бы не будущее». На что теоретизирующий искусствовед ответил: «Если бы мы могли предвидеть будущее, то это было бы наше будущее, которое мы должны предвидеть и изменить его так, как мы этого хотим». Можно видеть, сколько осложнений это вносит в интеллектуальную жизнь. Это было похуже, чем теория относительности!

Они провели приятный вечер, обсуждая механизм вселенной, как падшие ангелы Мильтона — «о Провиденье, Провиденье, о воле и судьбе, Судьбе предустановленной и воле Свободной, наконец, — о безусловном Провиденье» [87]. Но, они не получили ни малейшего намека на то, что готовилось для них особенно в этот судьбоносный час. И Ланни Бэдд не узнал ничего нового о своей смерти в Гонконге. Этому путешествующему американцу не удалось получить эту информацию ни от загадочного медиума, которая, по-видимому, не зависит ни от времени, ни от пространства, ни с помощью обычных звуковых волн, распространяющихся со скоростью триста сорок метров в секунду. Они приняли участие в позднем ужине и легли спать вскоре после полуночи. Ланни не знал о других, но он заснул тяжелым сном того, кто провел прошлую ночь, сидя на твердом бортике, окружающем покрытый туманом пирс, и чьи ягодичные мышцы все еще болели от такого сурового испытания.

Когда он открыл глаза, было уже светло. Ему снился сон. Он был застигнут грозой и пытался укрыться от молнии. Этот сон смешался с его бодрствованием, и он не был уверен, что это было. В ушах стояли глухие звуки, и ему не пришлось долго лежать и анализировать их. Он слышал их слишком много раз в течение двадцати пяти трагических лет. Сначала в Лондоне во время Первой мировой войны, затем в измученной Барселоне, Мадриде и Валенсии. В последнее время снова в Лондоне и в Париже, и хуже всего, в течение нескольких ужасных дней и ночей на пляжах Дюнкерка.

Он стал экспертом в разных звуках, объясняя их тем, кто их слышал. Зенитная артиллерия создает резкий треск, как при выстреле, так и при разрыве в небе. Бомбы издают тупой тяжелый звук. Бомбы, сброшенные с самолетов, взрываются при столкновении с землёй или каким-либо другим объектом, например, кораблём или домом. Когда Ланни слышал их взрыв, перед его глазами мысленно возникали клубы черного дыма и обломки дома, летящих во всех направлениях, кирпичи и камни, балки и предметы мебели и человеческие тела.

Он оделся и выбежал в коридор. Там были две дамы в чужих халатах. К ним присоединились их хозяин и несколько слуг с широко раскрытыми глазами. Они никогда не слышали таких звуков раньше, и эксперт должен был рассказать им, что он знал. Он считал, что взрывы были на расстоянии пяти или шести километров, но не мог быть уверен, потому что большие бомбы звучат ближе, чем маленькие. Неужели англичане занимаются учебным бомбометанием? Мистер Фу сказал, что это было маловероятно, поскольку у британцев было очень мало самолетов, и летчики прошли подготовку, прежде чем они прибыли сюда. Он пошел к телефону. Но, видимо, значительная часть Гонконга в тот же момент имела то же желание, и он не смог получить связь.

Это был понедельник, 8 декабря, время Гонконга, и воскресенье, 7-го, в Перл-Харборе. Последнее место находится на востоке от линии смены дат. Американские линкоры уже лежали на дне гавани, а огромный аэродром был массой тлеющих руин. Мистер Фу включил радио и прослушал известие о нападении, хотя, конечно, степень ущерба была скрыта. Они сидели, глядя друг на друга, не понимая, что это значит, что Америка действительно вступила в войну. Не может ли она помочь Гонконгу?

Это было незадолго до того, как радио рассказало им, что происходит здесь. Японские бомбардировщики атаковали аэродром Кай Так на полуострове Коулун в непосредственной близости от прекрасного отеля, в котором проходили танцы в субботу вечером. Эти танцы были устроены в пользу Китайско-британского фонда бомбардировщиков. А теперь таких бомбардировщиков не было, по крайней мере, на территории Гонконга. Радио не говорило этого, потому что они не предоставляли никакой информации врагу. Они просто сказали, что были сброшены бомбы, а не то, что было поражено.

Так было в этой современной войне. Первый ход каждого врага состоял в том, чтобы парализовать средства нападения противника. Никогда больше не будет объявления войны, и всегда первой целью будут аэродромы противника. В этом случае у японцев был аэродром в Кантоне на расстоянии ста семнадцати километров. После сброса бомб они могли вернуться назад и получить еще одну бомбовую загрузку, и так продолжалось в течение всего дня. Это можно было понять, слушая постоянно эти звуки взрывов фугасов. Регулярно в течение следующих восемнадцати дней японские самолеты приходили каждые два или три часа. Поскольку ночные бомбардировки были неточными, они позволяли всем отдыхать в ночное время и снова приходили на рассвете, туманы и шторма позволяли.

Выслушав вторую передачу, Ланни сказал своему дружелюбному хозяину: «Мне трудно это говорить, мистер Фу, но если англичане не смогут противостоять этой вражеской авиации, ваш великолепный город не сможет долго держаться. Господство в воздухе позволило Франко уничтожить Испанскую республику. Господство в воздухе позволило Гитлеру уничтожить сначала голландскую и бельгийскую армии, а затем французскую. Небольшое преимущество в воздухе позволило британцам выстоять против него».

В прошлые времена существовал у королей обычай отрубать головы гонцов, которые приносили плохие известия. Но этот мудрый старый китаец был современным человеком и понимал обстановку, стоящую перед ним. Он сказал: «Это плохо, но это не разрушит Китай. Кантон и Шанхай выдержат это, мы тоже выстоим».

Ланни интересовался реакцией других на эту трагедию. Женщина-врач заявила: «Если будет осада, то я могу быть здесь так же полезна, как и дома. Так что, похоже, нет смысла куда-то двигаться». Она сказала это спокойно, оценив обстановку без ложного героизма.

Лорел Крестон, которая не была воспитана в окружении постоянной боли и печали, посмотрела на эту девушку, которая была такой простой и непривлекательной, и которая носила очки. Лорел заставила себя улыбнуться. — «Что нам делать, Ланни, оставаться и смотреть, как здесь будет с астрологией?»

Он, неотразимый мужчина, чаровник, столь желанный, не мог пропустить такой вызов. «Мы должны выдержать до конца», — ответил он. — «Что бы ни случилось со мной, я скажу, что это была телепатия или ясновидение. Я никогда не признаю, что звезды имели к этому какое-то отношение!»

Японские военно-воздушные силы не ограничились аэродромом Кай Так. Они бомбили нефтяные склады, арсеналы и казармы и, конечно, суда в гавани. Они взорвали и утопили летающую лодку Клипер, которая загружалась для полета в Манилу. Кстати, они бросили бомбу прямо посередине Центрального рынка и убили и ранили около восьмисот китайцев. Когда эта новость пришла по радио, Алтея сказала, что пришло время ей пойти и помочь. Мистер Фу сказал, что отправит ее на своей машине.

Лорел предложила: «Может быть, они возьмут меня медсестрой, я поеду и предложу». Ланни мог бы сказать: «Я занимаюсь важной работой для своего правительства, и мне было запрещено подвергаться излишним рискам». Возможно, его долг был сказать это. Но вместо этого он спросил: «Вы полагаете, что они позволят мне водить машину скорой помощи?»

Врачу было не так сложно, потому что она с детства готовилась для такого рода вещей. Но обучаться двум другим придётся самим. Подготовка, которую они получили, состояла из хороших манер, умения правильно одеваться и иметь то, что они просили, и делать то, что им нравится. От них потребовалось немало моральных усилий, чтобы сесть в этот лимузин и быть доставленными к месту, где их ожидали тягостные сцены. Пока они ехали, падали бомбы и были другие звуки, в которых Ланни узнал артиллерийскую стрельбу. Наземные силы противника атаковали по всему периметру «Новые территории» примерно в восьмидесяти километров, и это был слишком большой фронт, который удерживали несколько полков британских и индийских войск. Знали ли японцы, сколько их было, Ланни не был уверен, поэтому он ничего не сказал. Он приготовился к тому, что могло произойти, как для самого себя, так и для этих оживлённых женщин.

Врач была единственной, кто смог вывезти свои вещи с яхты. Теперь она носила белый халат хирурга и несла с собой комплект медицинских инструментов. Когда она появилась в штаб-квартире, ей сказали, куда идти, и это все, что было ей нужно. Лорел сказала: «Могу я ей помочь?» и ей ответили: «Конечно». Ланни сказал: «Я думаю, что мог бы водить машину скорой помощи, в моей жизни я проехал за рулём много сотен тысяч километров». С ним согласились. Через полчаса они были в Жокей-клубе, который был центром общественной жизни в Гонконге, и теперь его очистили и превратили в больницу скорой медицинской помощи. Через несколько минут Алтея совершила операцию китайской женщины, у которой оторвало нога. Лорел, которая никогда даже не видела операцию раньше, была проинструктирована, как управляться с анестезией. Она начала новую карьеру, взглянув на кусок сырого и кровавого мяса, а затем упала в обморок. Когда она пришла в себя, она заплакала от смущения и продолжила стискивать зубы и делать то, что ей сказали.

Что касается Ланни, он объяснил, что может водить машину, но не может поднимать тяжести или прыгать из-за своих недавно поврежденных ног. Кроме того, он не знал, где что находится в Гонконге, кроме крупных отелей и Американского клуба. Ему дали китайца, который говорил по-английски, и грузовик. Ему в обязанности вменили мчаться как можно быстрее в те места, куда попали бомбы, и выбирать из пострадавших тех, кто мог выжить, пока его довезут до перевязочной станции. Он использовал авторитет, вызванный его англосаксонскими чертами и хорошей одеждой, чтобы заставить зрителей грузить раненых в грузовик, а его китаец переводил его приказы и, возможно, делал их более решительными. Если Ланни был слишком либеральным в своих оценках относительно ожидаемой продолжительности жизни людей без рук, ног или лиц, врачи поправили его, и в следующий раз он будет действовать лучше. Он водил машину, нещадно используя сирену и стараясь не тратить больше времени в пути. Он слышал пронзительный звук самолетов над своей головой, и каждый раз говорил себе: «Ты умрешь в Гонконге!»

Эти воздушные налёты предвидели уже много лет, и британские власти построили бомбоубежища. При обнаружении вражеских самолетов взвывали сирены, и люди на улицах независимо от расы, вероисповедания или цвета кожи ныряли в ближайший туннель, и улицы пустели. Все прятались кроме водителей машин скорой помощи и военной техники. Они должны были продолжать работать и надеяться на свою удачу. Время от времени, попадая в пробку, у Ланни была возможность посмотреть вверх и увидеть черные бомбардировщики и ядовитые «яйца», падающие из них.

Они бомбили только «военные цели», потому что были уверены, что возьмут город. Но их бомбардировки часто бывали неточными, и в течение следующих нескольких дней Ланни стал свидетелем многих ужасных зрелищ, к каким он привык в городах-жертвах фашизма и нацизма в Британии и на континенте. Бомбы большей частью были осколочными, предназначенные убивать людей, а не разрушать дома. Он видел, как бомбы разрывали людей на куски, выметали их через двери и окна, погребали под обломками. Он наблюдал страдания от невообразимых ужасных ран. Ему пришлось определиться по многим серьёзным вопросам. Ему было сказано отдавать предпочтение белым людям. И он был вынужден признать, что это было необходимое решение, потому что белые люди брали на себя ответственность и знали, как управлять делами. Но ему было очень больно слушать ругательства решительных дам в фешенебельных отелях, возражавших против того, чтобы во время воздушных налетов китайцы приходили к ним толпами.

Когда наступало благословенное облегчение темноты, Ланни ужинал со своими двумя друзьями женщинами. Два раза их посетил святой старый китаец, принося с собой деликатесы и приглашая их прийти к нему домой и провести там ночь. Они были слабы и истощены, живя на нервах. Но всегда было много работы, и они должны были её делать. Здесь было полно раненных солдат. Английских, шотландских, канадских мальчиков, а также индийских гуркхов. Их жизнь зависела от их усилий, и как они могли повернуться спиной? Алтея была безжалостна к себе, и Лорел умрет, прежде чем она проявит себя слабее. Прозвенит телефонный звонок, и Ланни залезет в свой грузовик, хотя у него немного кружилась голова.

Они повсюду собирали кусочки информации и обменивались ими друг с другом. Первым воздушным налетом японцы уничтожили все самолеты на аэродроме Кай Так, кроме пяти. Эти пять были вытащены экипажами из горящих ангаров и отбуксированы тракторами подальше от аэродрома. Прямо приключенческая история. Несмотря на дорожные знаки или другие препятствия, самолеты были вытащены на рисовые поля и тщательно замаскированы. Оставалась еще небольшая полоса аэродрома, которая была пригодна для использования, и когда наступила темнота, самолеты были возвращены и отправлены в Чунцин с важными пассажирами. Они возвращались три ночи подряд, и враг не смог с ними ничего поделать.

Кто были эти пассажиры? Мадам Сан была одной, узнал Ланни. Другие были лицами, которые имели влияние и могли убедить британские власти в том, что они важны. Американский искусствовед вряд ли мог попасть в их число. Но если бы он представился сыном президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, мощным фактором в ленд-лизе, он мог бы пройти. И, конечно, племянница Реверди Холденхерста, который обедал в Доме правительства только в субботу вечером! Но Лорел решительно воспротивилась. Она не уйдёт, по крайней мере, пока Алтея будет держаться. Она думала, что Ланни должен уйти, из-за важности его работы; но Ланни сказал: «Я, конечно, не оставляю вас».

Японские войска атаковали по всему периметру. Они специально готовились к этой кампании, и, конечно, у них были шпионы повсюду. Китайский предатель провёл их по тропинкам через холмы, и они появились за дотами, которые должны были остановить их. Всё было так, как Ланни предсказал мистеру Фу. Их самолеты из пулемётов расстреливали англичан в окопах и бомбили склады снабжения за линиями. Еще раз было доказано, что армии на земле не могут работать без господства в воздухе. Через три дня японцы ворвались в Коулун. Там были ужасные сцены, потому что китайские массы начали грабить перед наступлением, а белые были беспомощны защитить себя.

Наибольшая слабость этого Гибралтара Дальнего Востока была в его водоснабжении. Водохранилища, в которых была собрана вода, были заметны, и враг не преминул бомбить места заборов воды. Довольно скоро не хватило воды для тушения пожаров, и стало очевидно, что её не хватит, чтобы напоить полтора миллиона живых людей. Японцы переместили тяжелые пушки в Коулун, и с этого момента люди этого острова поняли, что такое военная осада. Снаряды рвались ночью и днем, три каждую минуту. И все цели поражались. Агенты марионеточного китайского правительства, которое было создано в Нанкине, были повсюду. Они поднимались на крышу и сигнализировали японцам на далеких холмах, а затем они ныряли в толпу, и их было не найти. Через несколько минут прилетали снаряды. Так были разрушены морские верфи, электростанция, радиомачты на «Пике».

Ланни отправили с припасами в штаб-квартиру армии. Она находилась двадцать метров под землей и должна служить бомбоубежищем. Его расположение в центре города было страшной тайной. Ланни должен был принести присягу, не упоминать даже, что был там. Но очевидно, что японцы узнали об этом, потому что несколько снарядов взорвались рядом. И когда Ланни вышел, рядом с ним в здание попал снаряд. Взрыв отбросил его метров на десять и ударил о стену. Около минуты или вроде того он думал, что предсказание астролога сбылось.

Его отвезли в медпункт на его собственном грузовике, но все, что ему нужно было сделать, это полежать какое-то время. Ему повезло, но он знал, что ему не будет везти всегда. Британские линии теснили повсюду по полукружью, и теперь противник высаживался ночью на самом острове. Требования капитуляции англичане отвергли, и им не оставили ничего, кроме оптимизма. Тем не менее, Ланни решил, что конец скоро придет, о чём он сообщил двум своим дамам. Мистер Фу прибыл повидать их на рикше. Он передал свою машину правительству и остался в городе. Когда он увидел, как измучены все трое, он умолял их пойти к нему на ужин и поговорить. В ресторанах можно получать еду, хотя количество её было строго нормировано.

В отдельном кабинете того же китайского ресторана, где Ланни и Лорел отпраздновали свое прибытие в этот злополучный город, четверо человек сидели и обсуждали свое будущее. Очевидно, у пожилого торговца был один выбор. Он останется со своей семьей, и что бы завоеватели обезьяньи люди ни сделали с ними, им придётся смириться. Но для трех американцев всё было по-другому. У них ещё было время уйти. Каждую ночь несколько человек проделывали это. То, что с ними происходило, конечно, никто не знал. Но решение должно быть принято. «Или вы уходите сейчас, или не уйдёте никогда», — сказал мистер Фу.

Оказалось, что решение зависит от врача. Ланни был готов уйти, и все они согласились, что можно считать его долг перед островом Гонконг выполненным. Лорел была готова, разве что она не могла оставить Алтею. Именно эта добросовестная душа имела угрызения совести, была задета ее профессиональную честь. Она могла называть одного пациента за другим, чья жизнь зависела от нее. И она не верила, что победа японцев будет сильно влиять на ее способности помочь. Даже «обезьяны» будут уважать врача, и им понадобятся ее услуги, возможно, для их раненых. Для врача, и особенно того, кто был набожным христианином, война была чем-то отличным от того, чем она была для обычного человека.

Комментарий Ланни был следующим: «Конечно, вы найдете много людей, которые нуждаются в вашей помощи в провинции Хунань. Почему ваша присяга Гиппократа обязывает вас предпочесть эту группу?»

Она ответила: «Дело в том, что ситуация здесь слишком сложная».

— Да, но она может очень скоро быть сложной в вашей родной провинции, и вы не сможете добраться до нее. Вы станете узником японцев, и какими бы ни были ваши услуги, они будут предоставляться в концентрационном лагере.

«Японцы захватив Гонконг, скоро идут на север», — вмешался китаец. — «Они отрежут железную дорогу в Ханькоу, и пройдут через Хунань».

Лорел сказала: «Ланни, я думаю, вам следовало бы хотя бы намекнуть Алтее о вашем собственном положении».

— Мне об этом нельзя говорить ни при каких обстоятельствах. Но я полагаю, что могу сказать, что я делаю важную работу для нашего правительства. Мне приказали взять отпуск на шесть месяцев. Но если я посчитаю время, которое я провел в госпитале, то прошло более половины. Мне надо вернуться к выполнению своих обязанностей.

«Позвольте мне добавить», — заключила писательница. — «Ланни никогда не рассказывал мне свою тайну, но я наблюдала за ним последние пару лет, и я уверена, что догадалась о ней. Если вы поможете ему уйти, вы можете быть уверены, что оказали важную услугу нашей стране. И не забывайте, что наша страна сейчас воюет».

«Неужели я действительно нужна для вашего ухода?» — спросила доктор. — «Мистер Фу может дать Ланни проводника, который знает английский и которому можно доверять».

— Вы знаете мадам Сан, Алтея, и вы понимаете ее дело. Вы знаете, как говорить с китайскими партизанами и рассказывать им то, что я только что сказала вам. Они сделают для вас все, что они никогда не сделают для богатого незнакомца, каким они будут считать Ланни.

«Идите, доктор Кэрролл!» — скомандовал пожилой китайский. — «Вы хотите помочь китайцам. Вы не позволите этим обезьянам захватить себя. Помните Нанкин!» Он говорил минуту или две на своем родном языке вещи, которые, возможно, слишком страшные, чтобы говорить их по-английски, или, может быть, он не знал слов.

Итак, наконец, доктор уступила. «Мне придется оставить свой комплект инструментов», — сказала она. — «Если бы я послала за ним, все узнали бы, что я уезжаю. Везде есть шпионы».

«Приходите ко мне домой, мы поговорим», — сказал торговец. По последним сообщениям враг ещё не добрался туда, и если бы они это сделали, он заявил, что знает, как спрятать своих друзей. У него есть кое-что, чтобы передать им, и он сделает все возможное для их путешествия. Когда Ланни попытался поблагодарить его, он ответил: «Вы, друг, мадам Сан». Очевидно, этот статус будет волшебным.

В этом уютном доме они отдохнули и с горечью подумали о том, что может произойти с ним. Они видели так много прекрасных зданий с таким комфортом и удобствами для людей, которые превратились в дым, пыль и щебень. Пушки грохотали вокруг них, до ближайших было несколько километров. Танк пройдёт это расстояние за несколько минут. Но их хозяин заверил их, что он сможет спрятать их так, что японцы никогда их не найдут. Он уже обсудил их вывоз с рыбаком, владельцем джонки и членом «Партии», человеком, которому можно было доверять. За триста американских долларов он посадит их в трюм. «Там плохо пахнет!» — сказал старый джентльмен, усмехаясь.

Они прокрадутся через Восточный Ламма канал, а после того, как они доберутся до Гонконга и других островов, они повернут на северо-восток вдоль побережья. Ночью должен быть сильный туман, потому что японский флот ловит таких беглецов. У них будет шанс на свободу, и если их поймают, ну, они будут в том же положении, что и все остальные люди на этой территории.

Между тем им больше всего необходим отдых. Они научились спать под обстрелом и есть еду, которую могли достать, и всегда имитировать бодрость. Они научились привыкнуть даже к ужасной мысли, что американский боевой флот находится на дне Перл-Харбора. Означает ли это, что громадная военно-морская база разделит участь Гонконга? Значит ли это, что японцы смогут вторгнуться в Калифорнию? Радио JBW — «Говорит Гонконг!» все еще работало, но в основном играло рождественские хоралы. Новостям, очевидно, не надо было верить, ведь их слушал враг. Люди сидели и гадали, кто выбирал лучшее, кто худшее по своим темпераментам. Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, считающийся авторитетом из-за своего отца, мог заверить их, что Америка строит много самолетов и построит их сколько потребуется. Разумеется, президент Рузвельт никогда не согласится с правительством убийц.

Старый мистер Фу нашел это утешительным и сказал: «Скажите им, что у нас много мужчин для войны, и нам нужно только оружие».

«В Китай сейчас его трудно доставить», — ответил Ланни. — «Расстояния таковы, что легче взять Японию, чем осуществить поставки в Китай». Это, должно быть, звучало дико здесь, в обреченном и разорванном снарядами Гонконге, но мистер Фу был слишком вежлив, чтобы так сказать. Ланни добавил: «Я слышал, как мой отец обсуждал это с военно-воздушными силами, и это то, что они говорили».

Им пришлось обсудить вопрос о деньгах для их путешествия. У всех трех американцев было кое-что с собой, и американские деньги были хороши даже внутри Китая. Конечно, в любом городе есть кто-то, кто мог их обменять. Китайские деньги варьировались от района к району, и Мистер Фу страдал, когда думал, как их обманут. Что касается серебра, это было так тяжело, что понадобились бы кули для переноски достаточной суммы. Мистер Фу обеспечил их золотом, и он предложил, чтобы его хорошо спрятали дамы в своей одежде. Их вряд ли будут грабить. Он заплатит рыбаку. Этот надежный «член партии» получит половину заранее, а вторую половину, когда вернется.

Ланни поднял вопрос о том, как погасить эти суммы. Мистер Фу сказал: «Вы знаете, что в Сан-Франциско существует Ассоциация помощи в войне в Китае?»

«Без сомнения, я мог бы её найти», — ответил другой.

— Вы заплатите им тысячу долларов и скажете, что это от мистера Фу Сунга из Гонконга.

«Я заплачу им две тысячи, если я туда доберусь», — сказал либерально мыслящий путешественник, и мистер Фу сказал, что с ним все в порядке. Ланни добавил: «Я получу квитанцию и отправлю ее вам, когда закончится война. Если я не вернусь, я дам вам финансовое требование на отца, который, несомненно, оплатит его». Он выписал переводной вексель на президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт в Ньюкасле, штат Коннектикут, и поручил ему заплатить мистеру Фу Сунгу, торговцу шелком из Гонконга, сумму в тысячу долларов. А торговцу объяснил: «Я не написал за что, потому что это может вызвать у вас неприятности, если японцы завладеют документом. Вы можете написать моему отцу, когда отправите документ».

Это все. И им больше нечего было делать, кроме как ждать. И молиться за туман всем богам, в которых они верили. Звук пушек, казалось, приближался, и они строили умозаключения об этом. Мистер Фу сказал им, что его семья в панике и хочет убежать, но куда? Он приказал жене номер два надеть лучшую одежду и придти на встречу с иностранцами. Она была молода, красива и совершенно растеряна, но, возможно, это было из-за пушек. С ней пришли трое маленьких детей, и они тоже были растеряны и едва осмелились поднять глаза на высокие белолицые и светловолосые создания. У мистера Фу было два сына от жены номер один. Они были в безопасности в Чунцине, он благодарил за это своих богов.

Далее для развлечения хозяин показал номер четырехстраничной газеты, напечатанной на кантонском языке. Он прочитал её имя, Тин Инь Ят По. Оно означало, сказал он, Ежедневную Небесную Беседу. Это была японская пропаганда. И он развлекал их, переводя некоторые статьи для них. Затем один из его слуг принёс птиц. Китайцы, у которых есть деньги, не держат собак. Они слишком много едят в переполненной стране. Китаец держит красивых певчих птиц и будет платить баснословно высокие цены за хорошо обученных. У мистера Фу их было полдюжины. Одна из них — маленькое черное существо, называемое майной. Это была говорящая птица, и ее научили дюжине или более китайских слов и одному американскому, или двум? — «О.К.!». Одну птицу назвали «Голос Тысячи колоколов», и владелец выносил ее во двор, когда сияет солнце, снимал покрывало с клетки и сидел в течение нескольких часов, слушая пение.

В то же время он курил трубку и размышлял о принципах древних китайских мудрецов. Так он представлял себе счастливую жизнь, но теперь он боялся, что скоро этого не будет. Мудрецам было много чего сказать о превратностях судьбы. А также о необходимости быть готовым к переменам к худшему. В доказательство этого мистер Фу процитировал Лю Ци, который служил императору Чжу Юань-чжану, родоначальнику династии Мин шестьсот лет назад. Когда его спросили о возможности предсказания, этот древний мудрец ответил:

«В течение дня и ночи цветок расцветает и умирает. Между весной и осенью все гибнет и обновляется. Под ревущим водопадом образуется глубокий бассейн. Темные долины лежат у подножия высоких холмов. Об этом ты знаешь, что еще может сказать предсказание?»

Комментарий Ланни был следующим: «Полагаю, это мой ответ на вопрос, умру ли я в Гонконге».

Они сидели в этой уютной гостиной, где к звукам выстрелов из пушек добавилась трескотня пулеметов. Они слышали это именно в той части мира, где впервые были изобретены взрывчатые вещества, но не применялись для убийства людей. Это тоже привело к ученым рассуждениям. Ланни некоторое время слушал, а затем, когда наступило затишье, объявил. — «Мистер Фу, я хочу просить вас об особом одолжении. Сначала это может показаться грубым, но для этого есть причина».

«Я уверен, что вы не можете быть грубым, мистер Бэдд», — сказал старый джентльмен. — «Мой дом, все, что у меня есть, принадлежит вам».

— Я хочу просить вас и доктора Кэрролл на какое-то время оставить меня наедине с мисс Крестон. Причина в том, что я хочу попросить ее выйти за меня замуж.

Эффект от этого был, как от булавки на сидении почтенного китайца. Он вскочил с места. Его раса была не обделена острым чувством юмора, и заявление Ланни привело его в восторг. Он хлопал в ладоши, как ребенок. Его довольно широкий рот расплылся в улыбку, и он закричал: «О, хорошо, хорошо, хорошо!» Видимо, он не мог придумать другого слова. — «Очень хорошо! Очень хорошо!» Он обратил свою восхищенную улыбку на Лорел. — «Вы его берете! Он очень милый человек, вы быстро его берете! Что вы говорите?»

Обычно бледное лицо Лорел стало ярко-розовым, и она была в замешательстве. Но все же она была леди из Балтимора, даже на этой стороне земли: «Он еще не спросил меня, мистер Фу».

Это было больше, чем намек, и восторженный старик направил палец на женщину-доктора. «Пойдем», — сказал он, — «мы уходим».

Ланни сидел, глядя на своего друга и улыбаясь почти так же широко, как этот китаец. Он не говорил, и, наконец, она воскликнула: «Ланни, что делать!»

«Я ждал», — сказал он. — «Но какой у меня был шанс?»

Она могла бы сказать: «У вас он есть сейчас», но, будучи леди из Балтимора, она ничего не сказала. Это зависело от него.

Он взял ее руку и повел на диван, где они могли сидеть рядом. И все еще нося свою дразнящую улыбку, он начал: «Мы отправляемся в долгий путь, и иногда можем попасть в стеснительное положение. Возможно, мы не сможем получить отдельные комнаты».

— Это причина, по которой ты хочешь жениться на мне?

— Есть много причин, и я начинаю с более очевидных. Снова и снова я хотел проводить с тобой сеансы, но всегда это был бы скандал. Подумай, как хорошо иметь возможность экспериментировать все, что нам нравится!

— Ланни, перестань шутить!

— Я вообще не шучу, это бесспорные, объективные факты. Другое дело, что я действительно могу умереть в Гонконге, а ты можешь выжить. Я заработал довольно много денег в своей профессии, и хотя я много потратил, живя светской жизнью, у меня все еще кое-что осталось. У моего отца в его сейфе лежат мои акции и облигации, и если что-то случится со мной, я хочу, чтобы ты ими владела.

— Ты не хочешь оставлять их никому из членов твоей семьи?

— Нет ни одного члена семьи, который в них нуждается. Все мои разные отцы и матери просили меня жениться, и у них не будет никаких оснований для жалобы, если я последую их советам.

— Чтобы говорить о браке, Ланни, нужно, чтобы что-то говорилось о любви.

— Я прихожу к этому, дорогая. У меня будет серьёзный разговор об этом, и у нас, похоже, нет ничего неотложного, пока не наступит темнота.

«Я готова услышать все, что ты скажешь». — Обычно поддразнивала Лорел, и она вряд ли могла жаловаться, если бы однажды он не последовал её примеру.

— Я, должно быть, казался влюблённым поневоле, и я прошу тебя вначале поверить, что это был не мой выбор.

— Я поняла твою ситуацию, Ланни. По крайней мере, я догадывалась о ней. Но у меня не было возможности догадаться, какую из твоих многочисленных знакомых леди ты бы выбрал, если бы мог выбирать.

— Я признаю, что уделил этому время. Ну, и что мне с этим было делать? Умозрительные построения — это все, что мне было позволено. Я и делал это, когда мне было слишком одиноко.

— Скажи мне честно, ты когда-нибудь любил Лизбет?

— Слово 'любил' сомнительно, и я не хочу его использовать. Я был влюблен, когда был молодым, и я помню это живо, оно означает полное поглощение в страсти, приостановка мысленных процессов. Всё это может привести к грубым и жестоким страданиям. Я не думаю, что человек, которому только что исполнилось сорок один год, должен позволить себе придти в такое состояние, и тем более этого желать.

«Я вижу, что ты серьёзно подготовил разговор». — Лорел восстановила свое самообладание и, возможно, была готова перехватить у него дразнящую роль.

— Поверь мне, у меня был месяц на яхте, когда я мог это обдумать. Я не мог говорить этого, я мог только думать об этом, и я думал обо всех аспектах этой проблемы.

— С тех пор ты решил, что Лизбет слишком тебе надоела?

— Точно так. Ты должна понять, что на меня сильно давили по поводу женитьбы на Лизбет. Сначала моя мать и все ее друзья, а затем мой отец и моя мачеха в Коннектикуте выбрали ее как подходящего человека для меня и сделали все, что могли, чтобы удержать нас вместе. Мой отец имел деловые причины, потому что Реверди стал его самым крупным акционером. Когда я впервые встретил Лизбет, она мне показалась очень милой и прелестной, и можно было думать о том, чтобы сделать ее счастливой. Она влюбилась в меня с первого взгляда и потом никогда от этого не отказывалась. В конце концов, это стало приводить в замешательство, потому что я понял, что она не интересуется моими идеями.

«Никакими идеями», — решительно сказала Лорел.

— Но было время, когда я думал, она единственная женщина, на которой я могу жениться, не скрывая ее. Ты понимаешь, моя работа требовала от меня быть почти фашистом и находиться среди людей такого сорта. Если я женюсь на женщине моих взглядов, мне придется прятать ее, а это несчастный образ жизни. Я попробовал его один раз, и я знаю, что вряд ли это возможно для мужчины или женщины быть счастливым в таких условиях.

Леди из Балтимора с любопытством смотрела на него. — «Ты, наверное, ссылаешься на то, о чем я не знаю».

— Это то, о чем я начинаю рассказывать. Через год или больше после моего развода с Ирмой я тайно женился на женщине из немецкого подполья. Никто не знает об этом, кроме моих друзей Рика и Нины в Англии. Её звали Труди Шульц, и я знал ее в течение многих лет в Берлине, она и ее муж сражались с нацистами, и нацисты его схватили. Я помог Труди бежать, и она жила в Париже. Я обычно навещал ее там. Если бы наша связь стала известна, это уничтожило бы нас обоих. Потом она исчезла, и я узнал, что нацисты схватили ее и держали её в замке, который они арендовали недалеко от Парижа. Я почти прикончил себя, пытаясь спасти ее, но опоздал.

— Что с ней случилось?

— Они тайно вывезли ее в Германию. А потом я смог обмануть Руди Гесса и узнал, что она умерла в концлагере Дахау. Все произошло, прежде чем я встретил тебя.

— Какая ужасная история! Я начинаю понимать, почему ты не говоришь легко о третьем браке.

— Я не мог заставить себя просить тебя жить такой жизнью, какой я был обязан жить. Если станет известно, что я муж 'Мэри Морроу' или даже ее друг на любых условиях, то моей работе придёт конец. Ты была раздражена всеми мерами предосторожности, которые я предпринимал, но я заверяю тебя, что они были необходимы.

— Позволь мне сказать кое-что, Ланни, прежде чем ты пойдешь дальше, я не хочу ответа, и тебе не нужно говорить ни слова. Я просто хочу, чтобы ты знал, что у меня есть предположение относительно той поездки в Покипси, и что там было.

— Я сказал тебе, что это была работа с картинами.

— Ты это сказал, и, конечно, ты должен продолжать так говорить. Однако я сидела в темном кинотеатре, смотрела очень глупый фильм, и я подумала, он не будет продавать картины всего за день или два до отправления в опасную миссию. В этой части страны есть только один человек, которого можно посетить в такое время. Но, конечно, я должна была притвориться, что не догадалась. Пожалуйста, пойми, что я никогда не открывала рта об этом никому, кроме тебя, и никогда не буду.

«Давай остановимся на этом», — сказал он, — «и вернёмся к теме любви».

Лорел Крестон могла догадаться о большей части этого «серьёзного разговора», который он подготовил. Но ни одна женщина не хочет догадываться об этом, она хочет это услышать, и ей никогда не надоедает это. По крайней мере, если это говорит правильный мужчина.

«В моей жизни у меня было пять любовных историй», — сказал он ей, — «и когда-нибудь я расскажу тебе о них. Две женщины умерли, а остальные трое оставили меня, предпочтя то, что они считали для себя высшим предназначением. Одна стала звездой сцены, а другие стали графинями. Я не смог бы помочь никому из них достичь их избранного предназначения. Из тех двух настоящих и бескорыстных любовных отношений, которыми я наслаждался, я многое получил, и ты можешь воспользоваться моими знаниями, если захочешь. Это может быть полезно тебе как писателю, если не как жене».

«Обязательно расскажи мне», — ответила она.

— Я не отношусь к любви как к пожирающему пламени или чему-либо такого экстравагантного сорта. Возможно, это так, но я не хочу этого. Я думаю о любви как о партнерстве в какой-то стоящей работе, и я считаю, что основой этого является честность и добросовестность, а также взаимность интересов или, во всяком случае, уважение интересов друг друга, какими бы они ни были. Я думаю, что любовь можно приготовить, как можно приготовить торт, при условии, что знаешь рецепт и имеешь правильные ингредиенты. Мужчина и женщина соглашаются помогать друг другу, заботиться друг о друге, пытаться понять потребности и вкусы друг друга. И если они так сделают и будут честными и откровенно при этом, между ними вырастет любовь. Истинная и прочная любовь — это, в основном, общий опыт.

— Другими словами, Ланни, ты пытаешься сказать мне, что теперь ты меня не любишь, но ты сможешь, если попробуешь?

— Ничего подобного, дорогая. Я имею в виду, что не покрываю торт глазурью до тех пор, пока его не приготовлю и не испеку. Много раз я хотел любить тебя, и много раз я говорил: 'Нет, ты не имеешь право думать об этом. Ты не имеешь права предлагать ей это. Ты не имеешь права мучить себя этим. Ты не имеешь права иметь жену, пока ты…' Вот, таким я был.

— Ты больше не такой?

— Мне осталось три месяца отпуска, может чуть больше, как я смогу вернуться на работу. Я сомневаюсь, что после того, что случилось со мной в Галифаксе, я снова смогу вернуться в Нацилэнд. Я продолжу бороться с фашизмом и нацизмом. Но, возможно, эта борьба будет отличаться от того, что я делал раньше. И это может позволить мне иметь жену и лелеять ее, а не скрывать ее, как если бы она была преступницей.

— Итак, ты еще не полюбил меня, но можешь начать, если позволишь себе.

— Не будем спорить о словах, дорогая, я думаю, что ты прекрасная личность. Ты мудра и добра…

— Нет, я не добрая, Ланни! У меня острый, сатирический язык.

— Да, но ты разишь им моих врагов. У нас общие взгляды, и я видел, что ты испытана огнём. Я знаю, что ты можешь сделать меня счастливым. Вопрос в том, могу ли я сделать тебя счастливой. Это лучше?

«Гораздо лучше», — призналась она.

— Хорошо, и теперь настала твоя очередь.

— Я хочу, чтобы ты ухаживал за мной, Ланни, я хочу, чтобы мне рассказывали обо мне всевозможные чудеса. И прежде всего, я хочу услышать, что я тебе нужна.

Он понял, что ей удалось поменяться ролями, и теперь она дразнила его, но он не возражал. Он давно узнал, что любовь — это игра. Он спросил: «Значит, у меня есть разрешение ухаживать за тобой?»

— Есть!

— Я не знаю, сможем ли мы убежать, но даже если мы этого не сделаем, любовь в концентрационном лагере будет лучше, чем никакой любви. Если мы убежим, у нас впереди долгий путь, и мы превратим это путешествие в медовый месяц и будем наслаждаться любым мгновением, даже при трудностях. Я обещаю, что не перестану заниматься с тобой любовью, когда будут объявлены свадебные обеты. Я буду ухаживать за тобой каждым моим словом, каждым взглядом, я буду нежен и добр. Сначала я подумаю о твоем счастье, и я буду охранять тебя как самую драгоценную жемчужину во всем Китае, Поднебесном Царстве, Цветочном Царстве, Королевстве Драконов. Ты хочешь, чтобы я так говорил с тобой?

— Это самый восхитительный разговор, который когда-либо предлагали синему чулку из Балтимора.

— Мы достанем тебе чулки из чистого китайского шелка и золотые тапочки с жемчугом на них, и мы будем танцевать всю дорогу от Южно-Китайского моря до Внешней Монголии. И каждый день я буду рассказывать тебе, какие прекрасные вещи, я видел в мечтах о тебе, и каждую ночь мы воплотим в жизнь эти мечты.

— У тебя действительно были мечты обо мне, Ланни?

— Я сказал, что нет, я не имел права, но потом.

— И все время я отказывался от безнадежной старой девы!

«Старая дева?» — воскликнул он, потому что он знал, как ужасно воспринималось это слово южанами. — «Ты на семь лет моложе меня».

— Почему, Ланни, это совершенно возмутительно! Как ты это узнал?

— Господь с тобою, ты сказала мне сама.

— Я никогда ничего подобного не делала! Калёным железом этого нельзя было вытащить из меня!

— Ты сказала это, пока ты была в трансе.

— И ты задал мне такой вопрос!

— Клянусь честью, я этого не делал. Ты всё рассказала, когда мы экспериментировали с возрастной регрессией. Ты говорила о политических событиях, когда тебе было шестнадцать лет. Я знал, что это ужасная тайна, поэтому я запер ее в своем сердце.

— И все же ты говоришь, что хочешь любить меня! И когда у тебя могла быть та, которой только двадцать один год!

— Но ей потребовалось бы, по крайней мере, тринадцать лет, чтобы узнать, о чем я говорю. И тогда она бы от этого отказалась.

Так они флиртовали. Лорел этому училась в девичестве у той же бабушки, которая теперь приходила к ней из мира духов и ругала ее за то, что она не использовала свои возможности. «Мэри Морроу» подарила это искусство кокетства героине своего частично завершенного романа к большому смущению немецкого парня в университетском городке. Это не смутило Ланни, потому что у него было преимущество перед тем парнем прочитать рукопись. Кроме того, на Побережье Удовольствия было так много флирта, начиная с Софи Тиммонс, чью технику он наблюдал в детстве, а в последние годы у своей сводной сестры Марселины.

Он отважился взять ее за руку. «Ты еще не сказала мне, выйдешь ли за меня замуж», — потребовал он.

«Ты уверен, что уже спросил меня?» — возразила она.

— Я спрашиваю тебя, ты выйдешь за меня, Лорел?

— Интересно, как кто-то может жениться в Гонконге?

— Одному не получится… Требуется двое.

— Трое, не меньше. Кто-то должен сказать слова.

— Мистер Фу сможет сказать нам. У нас может быть китайская свадьба, они звонят в гонги и пускают фейерверки и несут 'флажки счастья'.

— Но никаких пушек, Ланни, тебе придется остановить эту битву, я не могу выходить замуж, пока убивают других людей.

— Я должен буду увидеть губернатора по этому поводу. Но серьезно, дорогая, ты выйдешь за меня замуж?

— Это так внезапно, Ланни! Меня воспитывали ждать пристойной свадьбы с вуалью и приданым, и, по крайней мере, четырьмя подружками невесты.

— Когда я был маленьким…

— Ты, должно быть, был восхитительным мальчиком, Ланни!

— Я слышал песню о велосипеде, построенном для двоих. Кто-то ухаживал за Дейзи, у него в сердце зажёгся свет. Лорел, Лорел, дай мне свой ответ! Я наполовину сошёл с ума, все ради тебя. В нашем браке стиля нету — я не смог найти карету и т. д. Не думаю, что я смог бы найти здесь даже тандемный велосипед. Но мы могли бы найти ректора этого прихода или, возможно, его куратора Я не знаю здешних законов, но, может быть, Алтея нам расскажет или узнает. Но прежде всего, ты должна сказать, что ты выйдешь за меня замуж.

— О, Ланни, я не играю! Я испугалась так же, как если бы я была школьницей.

— Интересно, — сказал он, — что произойдет, если я поцелую тебя?

— Я действительно не могу сказать. Ты можешь попытаться выяснить.

И он попытался, и его губы встретились с её и остались там. Он обнял ее, и она обняла его, и довольно скоро в её ответе не было сомнений. Кровь устремилась в ее щеки, и слезы появились у нее на глазах, и когда они высвободились из объятий, она немного рыдала. — «О, Ланни, я так счастлива! Я так долго хотела тебя!»

— Это действительно так, дорогая?

— Я не должна тебе говорить, ты узнаешь, как я тебя люблю, и я не могу сопротивляться!

— Не волнуйся, я не такой человек, я хочу, чтобы меня любили, и я хочу, чтобы мне доверяли.

— Я отличаюсь от тебя, Ланни, для меня любовь не торт. Я влюблена, или я буду, если я посмею.

Он снова поцеловал ее. Он несколько раз целовал ее, прежде чем он встревожил ее более «серьёзными разговорами». Он не был уверен, опасалась ли она его, она была очень правильной леди. Но теперь он убедился, и он позволил ей узнать, кроме того, что он был серьезным и горячим любовником. В следующий раз он спросил ее: «Ты выйдешь за меня замуж?» она ответила быстро и смиренно: «Да, Ланни». Поэтому он снова поцеловал ее, чтобы закрепить сделку и убедиться, что она не передумает.

Мистер Фу заботливо закрыл дверь гостиной. Теперь Ланни встал и её открыл. Он хлопнул в ладоши и позвал: «Yoohoo!» Возглас, по его мнению, может считаться китайским. Все быстро пришли, и он сказал им, что ответ был да. И старый джентльмен не мог не почувствовать себя счастливее, если бы это была его собственная свадьба номер три. Он жал руку Ланни, а затем Лорел. В Поднебесной не соблюдался обычай «сначала дамы». Алтея поцеловала Лорел и была довольной, доброй душой, как будто сама стала счастливой.

Затем возникла свадебная проблема. Неподалеку находилась часовня англиканской церкви. Мистер Фу знал священнослужителя. Алтея, которая раньше была в Гонконге, встречала его. Она сказала, что он, вероятно, совершает богослужение раненым, но, возможно, они могут пойти к нему. Лорел, чьи сомнения исчезли, сказала: «Скажи ему, что мы займем всего несколько минут его времени».

Алтея попробовала телефон и обнаружила, что он все еще работает. Гонконг медленно умирал, но до последнего момента цеплялся за жизнь. Дом священника не отвечал. По предложению хозяина она попробовала другие места и, наконец, нашла его в ближайшем загородном магазине, который был превращен в больницу. Состоялся разговор, и Алтея сказала: «Это чрезвычайная ситуация, которую невозможно объяснить по телефону». Ей, добропорядочной прихожанки епископальной церкви, врачу, которая помогала в Жокей-клубе, нельзя было не верить. Также, богатый китайский торговец, который много жертвовал на благотворительность, был человеком, которому нельзя не быть благодарным. Священник, у которого все еще был свой автомобиль, обещал быть там в течение часа.

Итак, теперь начался большой аврал. Конечно, нельзя просто встать и ответить «да» несколько раз и кончить на этом. Нет никакой части мира, где не должно быть волнения по поводу свадьбы. Домашние мистера Фу должны были присутствовать и должны были надеть праздничную одежду. В комнате должны быть цветы, а также что-нибудь поесть. Нет времени испечь торт, но там будут вино, сладкие вафли и засахаренные фрукты, всё, что можно было найти в подвалах и кладовых. Сновали слуги, кланяясь краснеющей невесте, и ей нужно было сказать, что ей делать, и у неё чувство кружилась голова, потому что это действительно было «так внезапно».

Была ещё одна серьезная проблема, о которой Алтая говорила с нерешительностью. — «Мне сказали, что вы разведенный человек, мистер Бэдд, а мистер Ноттинг, возможно, не чувствует, что ему разрешено… Ну, вы знаете, правила англиканской церкви очень строги».

«Все в порядке», — успокаивающе сказал Ланни. — «Я могу все объяснить ему, если он попросит».

Пришел самый настоящий очень молодой англиканский священник в черном костюме с круглым церковным воротничком. Он был худым, сутулым, бледным. И, как и все остальные на этом обреченном острове, он работал на истощение. Ланни объяснил ситуацию. Леди в этом деле была американкой, незамужней, в возрасте тридцати четырех лет. Он сам был американцем, вдовцом, в возрасте сорок один год. Они отстали от яхты Ориоль, пропустив ее в тумане. Они собирались в эту ночь сбежать морем, если будет туман. Они должны будут двигаться вглубь страны, а это явно будет неудобно, если бы они не были женаты. Леди была бы безнадежно скомпрометирована. Она была очень уважаемым человеком, племянницей владельца яхты, мистера Холденхерста, который обедал с губернатором накануне японской атаки. Она знает Ланни в течение трех лет, и это будет во всех отношениях правильный брак.

Поскольку Ланни назвал себя, совершенно правдиво, вдовцом, мистер Ноттинг не подумал о разводе и не упоминал об этом. Трудность, по его словам, заключалась в законодательстве территории Гонконг. Требуется разрешение, а для его получения стороны должны предоставить в орган регистрации браков двухнедельное уведомление. Кроме того, для того, чтобы брак был законным, все британские колонии требуют, чтобы гражданская церемония предшествовала религиозной. Кроме того, церемонию не разрешали проводить в частном доме. Для этого существовали специальные помещения.

Ланни пришлось быстро думать, как преодолеть этот набор препятствий. Он сказал: «Если вы пожените нас без гражданской церемонии и в частном доме, этот брак будет действительным в глазах Бога, не так ли?» Когда священник признал, что это так, Ланни добавил: «Мы могли бы, по-видимому, провести более позднюю церемонию в каком-то другом месте и при обстоятельствах, которые не будут юридически противоречивыми. Этого будет достаточно для вас, Лорел?»

Несколько неожиданно для него она быстро ответила: «Да».

Поэтому будущий новобрачный привёл в действие всё, чтобы развеять сомнения этого добросовестного джентльмена по поводу разрешения. Англичане не привыкли переделывать законы в соответствии со своими желаниями или интерпретировать их по своему усмотрению. Но мистер Ноттинг не мог отрицать, что перемещение на этом острове было почти невозможно, а дороги были изрыты воронками от бомб. Если кто-нибудь попадет в город, то он, возможно, не сможет снова оттуда выбраться. Здание органа регистрации браков, возможно, передано пожарной охране, или, возможно, полностью разбомблено. Если остров капитулирует, кто будет регистрировать браки? Разумеется, должен быть определенный момент, когда можно было бы признать чрезвычайное положение, и что законы Бога имеют приоритет над законами людей!

Так утверждал этот американец, анархист, как и большинство из них. Тот факт, что он и невеста тоже были иностранцами и собирались сразу покинуть территорию, несомненно, представлял собой случай, о котором правительство вряд ли будет беспокоиться. Кроме того, тот факт, что обе стороны были крещены в епископальной церкви, дал им право обратиться к мистеру Ноттингу. Когда он сказал это, Ланни не возразил, потому что его окрестили в американской церкви в Каннах. Эмили Чэттерсворт стала его крестной матерью. Он забыл об этом, но не упомянул об этой детали. Лорел была прихожанкой епископальной церкви, и было совершенно ясно, какие люди могут принадлежать к этой Церкви. Кроме того, было очевидно, что она боялась стрельбы, которая продолжалась одновременно с этим обсуждением. Она имела на это право. И, возможно, священник тоже. Во всяком случае, он уступил и сказал, что при таких особых обстоятельствах он соединит эту пару в священное состояние супружества и рискнет быть оправданным своим правительством.

Он надел своё облачение священнослужителя, и в этой изящной гостиной, которая через несколько часов превратится в дымящиеся руины, и пара встала перед ним. Алтея и члены китайской семьи представляли собой паству, почтительную и впечатленную. Мистер Фу надел церемониальную одежду из плетенного шёлка черного цвета на синем шелке, и его две жены также были одеты с великолепием.

Голосом, несколько более звучным, чем можно ожидать от такой хрупкой фигуры, одетый в белое священник обратился к смешанной компании:

«Дорогие возлюбленные, мы собрались здесь перед Богом и перед лицом этого собрания, чтобы объединить этого мужчину и эту женщину в Святом Супружестве, что является почетным состоянием, установленным Самим Богом, что означает для нас мистический союз, который находится между Христом и Его Церковью».

И так далее, пока он не произнес ужасный призыв: «Если кто-то может назвать причину, препятствующую браку… то пусть говорит сейчас, или впредь хранит молчание». Ланни мог представить, как Алтея Кэрролл встает и говорит: «Он разведен». Его сердце пропустило один или два удара во время паузы. Но она молчала теперь и после этого навсегда. Возможно, она тоже признала, что война создает чрезвычайные ситуации, или, возможно, она не рискнет путешествовать по Южному Китаю с парой, живущей в грехе.

Священнослужитель повернулся к Ланни. Это был еще один случай, когда на первом месте стояли джентльмены. — «Согласны ли вы взять эту женщину в жёны, любить её, утешать её, почитать и оберегать её в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?» Ланни быстро ответил, что будет, и когда этот вопрос был задан его даме, она сказала то же самое. Ланни произнес свою формулу: «С нынешнего дня обещаю тебе в радости и горе, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, любить и заботиться пока смерть не разлучит нас».

Затем наступила очередь Лорел. Алтея подсказывала ей, и она сказала свой маленький кусочек. Мистер Фу достал золотое кольцо, свой свадебный подарок. Церемония была завершена, и они стали мужем и женой, кого соединил Бог и кого не разучит ни один человек. Ланни отвёл священника и вручил ему надлежащий конверт. А одетые в синие слуги спешили с горячим коричневым рисовым вином и печеньем, известным как «феникс и дракон». Мистер Ноттинг быстро ел и пил, потому что во время его служения грохотали пушки, и они всегда казались ближе. Никто не мог догадаться, в какой момент враг может вломиться в это жилище. Священник быстро пожал руку и поспешил прочь, сказав, что он должен вернуться к своим раненым.

До темноты оставалось два часа, и мистер Фу сообщил: «Поднимается туман. Возможно, вам повезет». Он сообщил также, что Томми можно было разглядеть на небольшом гребне недалеко от поместья. Они там окопались. Беда в том, что у японцев была возможность проникнуть в тыл, как только наступит темнота. Они могли прокрасться по оврагам в это имение. Они могут использовать поместье в качестве опорной точки, или Томми могут занять его, и в этом случае поместье станет мишенью для снарядов. «Лучше, если вы спрячетесь», — сказал хозяин. И они согласились.

Он вывел их наружу внутри поместья. Здания образовали полную стену вокруг поместья, за исключением входных ворот, и небольшого отверстия, известного как Дверь Сострадания, через которую еда передавалась бедным. Он отвел их в одно из зданий, которое представляло собой комбинацию хранилища инструментов и кладовки. В одном углу была куча мешков, которые могли содержать зерно или древесный уголь. За господином следовал слуга, которого тот представил: «Это Хо. Хороший человек, я давно доверю ему, он отведёт вас на лодку». Теперь доверенный Хо оттащил мешки, и под ними был люк, который он поднял, раскрыв маленькую черную дыру.

«Не очень хорошо», — сказал хозяин, — «но безопасно. Оставайтесь два, может быть, три часа, а потом лодка».

«Отлично», — ответил Ланни. — «А как насчет вашей семьи? Разве вы не хотите спрятать их?»

— Японец придет, он увидит, что семья ушла, начнёт искать, наверняка найдёт. Он сумасшедший, он действует плохо. Лучше семья дома, даст ему вино, даст ему пищу, улыбнётся, посмотрит дружелюбно, может быть, неплохо. Говорят, что он хочет быть другом Китая, он делает то, что он назвал Великая восточноазиатская сфера сопроцветания. Все ненавидят только белого человека.

Это не соответствовало тому, что Ланни читал о поведении японских войск в Нанкине, Кантоне и других городах. Но, возможно, они теперь осознали свою ошибку и обеспечили соблюдение дисциплины. Во всяком случае, не было времени для обсуждения, когда в любой момент войска любой из сторон могли стучать в эти резные ворота. Мистер Фу пойдёт сам и откроет их, низко поклонится и протянет бутылку вина в одной руке и тарелку риса в другой, символизируя дружбу и подчинение.

Тем временем он положил в руки своего мужского гостя два предмета, которые гость осмотрел с недоумением. Они были сделаны из холста с холстяными ремнями на четырех углах. Их форма была необычайной, выпучивающейся в центре, как подушка и сужающаяся на концах. Они гляделись Ланни, как увеличенные предметы, которые он находил на пляже в Жуане, и которые, как говорили рыбаки, были яйцами акулы, хотя он не знал, правда ли это. Предметы, которые дал ему мистер Фу, были мягкими, набитыми тщательно простеганной ватой. Когда они попали в руки Ланни, он обнаружил, что они были тяжелее, чем он ожидал.

«Это для дам носить под одеждой», — объяснил хозяин; и на его лице была счастливая усмешка, когда он увидел недоумение трех. — «Большая часть впереди, ремни позади. Люди видят, думают, что дамы беременны».

«Слава аллилуйя!» — воскликнул новобрачный. Он слышал о турнюрах, но никогда не видел, как их носят на животе.

— Китаец думает, что иметь ребенка очень почетно, он думает, что вы очень богатый человек, важный, вы путешествуете с двумя женами. Обе жены беременны в одно и то же время, он посчитает вас сильным человеком, большое уважение. Японец тоже может не беспокоить беременных женщин. Жена номер один их приладит на вас.

«Спасибо вашей жене номер один от имени обеих дам», — сказал Ланни, пополняя свои знания жизни.

— Внутри вшито много золотых соверенов. Вы делаете маленький разрез, вынимаете один, может быть, два и зашейте снова. Около восьмисот американских долларов. Я слыхал, вы не держите золота в Америке.

— Нет, действительно, мы должны сдавать его правительству.

«Вы пришли в Китай за свободой!» — усмехнулся старый торговец.

Слуга Хо вынес две водонепроницаемые вещевые сумки, содержащие различные предметы первой необходимости, собранные их хозяином. Туда вошли два дамских костюма в китайском стиле, свободные куртки и то, что в Америке называли слаксами. «Больше товаров для путешествия», — сказал он. — «Люди подумают более правильно, вы держите лишнюю одежду для смены при промокании. У вас есть зонтик для солнца и дождя».

«Я не знаю, как мы можем когда-либо отблагодарить вас, мистер Фу!» — воскликнула Лорел.

— Когда-нибудь мы победим плохого врага, вы приедете в Китай, может быть, я приеду в Нью-Йорк. У нас будет хорошее время, мы посмеемся, как вы новобрачная получила семи месячную беременность в течение одного часа. Теперь вы быстро спускайтесь, сидите очень тихо, не смейтесь, не разговаривайте, у вас все в порядке, все готово. Лодка придёт, вы быстро уйдёте, возможно, обезьяны рядом с берегом, никто не знает.

Ланни спустился по лестнице, ему были вручены сумки, а женщины последовали за ним. Подвал был площадью около квадратного метра и высотой меньше двух. Было несколько ящиков, и на них они уселись. Люк закрылся, и они услышали, как мешки опять очутились на нём. Было темно, и поэтому женщины могли переодеться. Они не могли удержаться от хихикания над необыкновенной внешностью, которую они собирались явить всему Китаю. В средневековье в Европе крестоносцы, отправляющиеся в войну, выдумали так называемые «пояса верности», надевающиеся на их жен и запирающиеся. Предположительно то, что эта пара теперь надела, можно было бы назвать «поясами неверности», хотя Ланни не рискнул так шутить, пока не узнал бы их получше. Он хранил молчание и делал вид, что не чувствует, что женщины дрожат от смеха.

Лорел наткнулась на него и села рядом с ним. Он взял ее за руку, а другой рукой взял её другую. Это был их медовый месяц, просто чтобы сидеть там и знать, что одна проблема, по крайней мере, была решена на всю жизнь. Им не придется больше играть в игры или кокетничать. Она была его, и он был ее, и это было чудесно успокаивающе и приятно. Время от времени он думал о этом странном дополнении к её костюму и усмехался, оставаясь невидимым. Он не хотел ни за что на свете исследовать его, поскольку, хотя она была его законной супругой, она все еще была благопристойной южной леди. Однако ему позволяли прижать ее руку и прижать к себе ближе, что он сделал. Это был способ повторить слова, которые она так хотела услышать. Слова такие простые и очевидные, но которые никогда не станут клише: «Я люблю тебя».

Время от времени они чувствовали, как земля трясется под ними. Они были ближе к ней, чем когда-либо раньше, и эти искусственные землетрясения проходили через них, как если бы они были частью земли. Каждый раз он чувствовал, как дрожь проходит через ее тело, усиливаясь ее нервной системой. После особо сильного взрыва она прошептала ему на ухо: «Ланни, обещай мне кое-что».

— Что случилось, дорогая?

— Что бы ни случилось, ты не будешь пытаться сопротивляться.

— Нет, конечно, нет, у меня нет оружия.

— Я имею в виду, что бы они ни делали со мной, они убьют тебя, если ты это сделаешь.

— Ты знаешь, что они могут с тобой сделать, дорогая?

— Я знаю, но что бы это ни было, ты не должен двигаться, даже не говорить. Без тебя я не хочу жить. Обещай мне.

«Хорошо», — прошептал он. Его мысли были мрачными. Поскольку изнасилование женщин в присутствии мужчин было одним из способов, посредством которого Сыны Неба проявляли свое превосходство над белой расой.

Возможно, прошло полчаса, и они услышали звуки над головой. Мешки утащили, и люк открылся. Время для лодки ещё не пришло. Что это? Может быть, пришел враг? Они не шевелились, они не решались дышать, пока не услышали мягкий голос своего друга торговца шелком. «Картины», — сказал он, и при слабом светом Ланни увидел, как надежный Хо подал большой рулон в отверстие. Ланни взял его и обнаружил, что рулон был обернут плотной тканью и перевязан. Он понял, что старый джентльмен извлек из рам свои драгоценные картины и свернул. Он мягко поставил рулон на землю и отправил его в угол. «О.К.», — сказал хозяин, и люк снова закрылся.

После этого не было никакого способа отслеживать время. Они были в руках судьбы. Или это были звезды, как предполагали древние греки и египтяне? Ланни, который всегда исходил из теории о том, что лучше быть счастливым, чем печальным, использовал время, чтобы устранить тот недостаток, который леди из Балтимора отметила в его поведении. У него была рука, и рука была средством, благодаря которому в бесчисленных веках человеческий организм проводил исследования и делал открытия. Нежное касание может выявить самые интимные секреты. И когда Ланни приложил её руку к своим губам и держал ее там, у неё не осталось ни малейшего сомнения относительно того, что он имел в виду. Это был не брак для удобства, и это было не просто средство для парапсихологических опытов.

Алтея вежливо отодвинулась как можно дальше на этом метровом квадрате. Будучи квалифицированным врачом, она знала все факты жизни, но для приличия это не имело никакого значения. Это невинное маленькое ухаживание продолжалось без малейшего следа звука, не шепота, не вздоха, не движения губ, иначе Лорел была бы встревожена мыслью, что Алтея будет потревожена. Эти законы скромности, сдержанности, приличия были крепче любой стали. Но рука может двигаться по руке без звука, и рука мужчины может коснуться женской груди и рассказать ей все то, что он забыл сказать в прошлые времена. Оба они знали, что в течение часа эта рука может быть прострелена, а ее грудь может пронзить острая сталь. Но эти несколько минут были безопасны и драгоценны любовью, которую Природа готовила сотни миллионов лет, чтобы достигнуть своей цели и чтобы жизнь могла быть возобновлена даже при самом присутствии смерти.

Прошло время, и земля тряслась всё сильнее, взрывы были, несомненно, ближе. Но они ничего не могли с этим поделать. Если бы этот сарай загорелся, смогли бы они поднять люк с мешками сверху? Ланни усомнился в этом. В подвале будет становиться жарче, и их изжарят живыми. Они доверяют мистеру Фу. Но предположим, что он был убит снарядом? Делать было нечего, только прижаться, крепче держаться друг за друга. Наконец, снова раздался звук над их головами! Мешки перемещались. Опять возник вопрос, друг или враг? Люк был поднят, и голос мистера Фу произнёс: «Выходите быстро!» Они поднялись по лестнице, две беременные женщины в китайских брюках и куртках, а затем и мужчина. Стояла ночь, но у их хозяина был небольшой фонарик, и Ланни разглядел две женские фигуры и увидел, что это была безупречная иллюзия. Очевидно, номер один миссис Фу также знала факты жизни, и они были такими же, как и в западной половине мира. «Туман очень хороший», — сказал старик. «Лодка скоро придет, вы следуете за Хо, он быстро заберет вас. Очень тихо, может быть, там кто-нибудь из обезьян».

Все трое пожали его руку и поблагодарили. Он сказал: «Я старик, вы, молодые, быстро. Удачи».

Надежный слуга взял сумки леди под каждую руку, а Ланни нес небольшой узелок с вещами, которые ему удалось накопить за время вождения грузовика в Гонконге. Они прошли наполовину бегом через прекрасные ворота под названием «Мировые ворота» и пошли по полю. Они прошли по краю изгороди. Человек впереди останавливался, прислушиваясь, и все они затаили дыхание. Туман был густым и медленно смещался. Его можно было почувствовать, он холодил лица. Той ночью слышалось движение других существ. Кто они, друзья или враги, или, возможно, животные. Беглецы двигались, осторожно поднимая ноги. Женщины были одеты в китайскую обувь, их кожаные ботинки были в мешках.

Вскоре они подошли к оврагу, и после прослушивания они сползли вниз. Там было много камней, которые затрудняли ходьбу. Но там было нечто, напоминающее тропу, и они следовали по ней, положив руку на плечо человека впереди. Часто останавливались и слушали, и вдруг гид прошептал: «Yat pun jai!», что означало японские карлики. Он провел их по другой стороне оврага, и они шли, согнувшись, прячась за кустами. Они услышали звуки людей, идущих гуськом в начале оврага, очевидно, они пытались двигаться молча. Это могли быть враги, или англичане. Этого не определить. Они прошли, снова наступила тишина, и путешествие возобновилось.

Ланни догадался, что этот овраг приведет их к морю, и так оно и оказалось. Тропа пошла с меньшим наклоном, земля стала влажной, и рядом бежал ручей, и они пошли по его берегу. Когда они остановились, чтобы послушать, то услышали журчащую воду, и вскоре они поняли, что прибрежные волны. Они не могли ничего разглядеть впереди двух метров. Но звуки и ощущения показали, что они вышли на берег моря. Они прошли короткий путь вдоль берега и остановились на небольшом причале, мокром и слизистым, возможно, его использовали для рыбацких лодок. Это было назначенное место, и проводник посадил в кустах на несколько метров сзади, где они стали ждать.

Как джонка может найти это место в таком густом тумане, было загадкой для западного ума. Но Ланни где-то читал, что китайцы изобрели компас, и он надеялся, что они не забыли, как им пользоваться. Во всяком случае, им ничего не оставалось, как ждать. Алтея знала несколько слов кантонского диалекта, на котором говорили в этой части страны. Он совершенно отличался от мандаринского, на котором говорят в северной и центральной частях страны. Она перевела другим, что сказал Хо: «Лодка может быть». Это казалось слабой надеждой, но их жизнь зависела от этого. Если бы дневной свет застал их здесь, им было бы трудно убежать.

Вскоре над водой раздалось то, что воспринималось, как звук опускаемого паруса. У китайской джонки были латинские паруса, а это значит, что там параллельные полоски бамбука. Когда они опускаются, создаётся значительный шум. По-видимому, это была небольшая бухта, и джонка шла подталкиваемая шестами. Послышался спуск якоря, и теперь у причала появилась крошечная лодка, плавсредство, на котором уместилось бы больше одного пассажира и человека, который толкал лодку шестом.

Это был рыбак, которому была доверена их судьба. Они видели только его тень. Он обменялся несколькими словами шепотом с Хо, а тот дал ему в руки пакет с деньгами. Ланни оделил верного слугу щедрыми cumshaw, а затем вступил на шаткую маленькую лодку. Он шел первым, чтобы исключить возможность того, что джонка уплывёт с этими двумя женщинами. Он поднялся на палубу и стал ждать, пока первая Лорел, а затем Алтея не взошли на борт. Лодка отошла от причала, и в то время как остальная часть экипажа поднимала якорь, рыбак показал пассажирам следовать за ним.

Ланни почти ничего не видел в этой джонке, но он видел их сотнями в Южно-Китайском море и в гавани Гонконга. У них изогнутые носы и высокая корма, и Ланни догадался, что она маленькая, возможно, метров десять. Они вошли в дверной проем настолько низкий, что им пришлось наклоняться. Люк был поднят, и они спустились по трапу, который был почти лестницей. Они были в трюме и помнили, что сказал мистер Фу — «Плохой запах». Он всё предвидел. Здесь хранились рыбные сети, возможно, на протяжении десятилетий, и зловоние было настолько сильным, что все трое будут пахнуть рыбой всю остальную часть их визита в Китай. Но, что значит несколько рыб или миллион рыб по сравнению со всеми объединёнными запахами Востока. Нечего чихать.

Несколько коробок будут служить им кроватью. За ними они могли скрыться в случае тревоги. Там была куча сетей и еще мешки из дерюги, и они могли натянуть их на себя и избежать обнаружения, если бы японцы попали на борт. Рыбак объяснил это словами, которые Алтея сказала, что она может понять. Мужчина добавил: «Я — старый член партии. Вы, друзья, мадам Сан». Магия все еще работала! Они лежали в полной темноте и слушали звуки поднятия якоря и установки паруса. Затем их постель наклонилась, и они поняли, что судно уже на ходу. Они чувствовали плеск волн об обшивку. Они могли представить, как парусник скользит по этому тёмному туману и можно только молиться, чтобы компас не подвёл. Конечно, рыбак знал эти воды, как собака знает свой двор. На юго-восток через Восточный канал Ламмы, а затем, пройдя острова, которые лежат к востоку от Гонконга, на северо-восток вдоль побережья.

Теперь было безопасно говорить, а Ланни наклонился к своей новобрачной и сказал: «По крайней мере, астролог ошибся. Я не умру в Гонконге».

«Не говори так!» — прошептала она, все еще боясь судьбы. — «Мы еще в опасности».

— Возле Гонконга или вокруг Гонконга, может быть, но не в Гонконге или на нем!

Не было никакого способа угадать, как долго может продолжаться плавание до азиатского континента. В любой момент оно может быть прервано крушением на камнях или выстрелом японского военного судна. Больше не было причин для молчания, поэтому они обсудили эти и другие возможности. Что они найдут, когда их высадят на берег, какие средства передвижения они будут использовать, какой курс они возьмут. Алтея, которая знала эту страну, будет капитаном экспедиции, и она прочитала им серию лекций о жизни в субтропическом Китае. Когда они устали, они растянулись на жестких досках с сумками вместо подушек. Врач снова удалилась на небольшое расстояние, но этого не требовалось, потому что не было ни времени, ни места для свадебной ночи.

Ланни и его новая жена лежали рядом. Часть времени они дремали или думали о странном приключении своего времени. Они поделились мыслями об агонии цивилизации, подвергшейся нападению организованного бандитизма. Давным-давно Труди Шульц заметила Ланни, что для рождения это было плохое время. Что, безусловно, подтвердилось для нее. А теперь Ланни почувствовал возможность того, что та же злосчастная судьба может постичь добрую и ранимую женщину, которая лежит рядом с ним. Он был беспомощен защитить её, как и от жестокости природы, так и от людей. Их мог настичь шторм, пока этот парусник пересекал угол Южно-Китайского моря, или на него могли высадиться примитивные варвары, вооруженные орудиями убийства, разработанными современной наукой.

Проходили часы и много часов. У Ланни были на руке часы и, но он упустил из виду важность такого небольшой удобной вещи, как коробка спичек. Возможно, мистер Фу их поместил в сумки, но им не хотелось распаковывать сумки в таком грязном месте. Они не думали, что они смогут удержать еду в своём желудке здесь, тем более, что джонку начало бросать, а ее обшивка заскрипела. Они прижались друг к другу и обсудили ситуацию. Они согласились, что броски означают, что они были в открытом море. Это означало, что они были в большей безопасности от японцев, но не от моря. Они не знали, чего больше бояться.

Что сделал бы рыбак, если бы поднялась буря? То, что рыбаки всегда делали, сказал Ланни, сражались бы за свою жизнь. Им нужно было держаться подальше от берега, если бы не ветер. Такой ветер снёс бы туман и, возможно, показал бы их врагу. Ланни слышал, что у британских летчиков теперь есть устройство, с помощью которого они могли видеть в темноте с помощью отражённых радиоволн. Было ли оно у японского флота, кто мог догадаться? Ланни, который в своей фешенебельной жизни занимался парусным спортом и ходил на яхтах, заметил килевую качку судна спереди назад, и догадался, что они идут по ветру. Это ускорит их путешествие, но сделает более трудным высадку на берег.

Алтея, праведная душа молилась. Она пригласила их присоединиться к ней. Они только что обещали свою супружескую верность Господу и во имя Его. Почему бы им не попросить Его защитить их и помочь им осуществить свой брак? Молитвы трех были сильнее, чем молитвы одного. Разве Иисус не сказал: «ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» [91]? Алтея сказала, что её молитва читается в штормах на море. — «О, самый могущественный и славный Господь Бог, по команде которого дуют ветры, и поднимаются волны моря, и которые все еще неистовствуют. Мы, твои творения, но несчастные грешники в этой нашей великой скорби взываем к Тебе за помощью. Спаси, Господь, иначе мы погибнем». Это она повторила, и другие выучили эту молитву.

Для людей, которые попали под воздействие материалистической науки и никогда не могли полностью избежать этого воздействия, такая молитва казалась бесконечно странной процедурой. Но длительное беспокойство и предчувствие смерти привели их к состоянию маленьких детей, и они делали то, что им говорили. В настоящее время Алтея пела, и снова они учили слова:

Есть много свидетельств от морских путешественников, вернувшихся домой. А вот свидетельств от тех, кто не вернулся домой, нет. Поэтому никакие свидетельства не убедительны для приверженцев материалистической науки. Как бы то ни было, медленная продольная качка джонки постепенно уменьшилась, как и скрип ее обшивки. В сравнении поперечные маленькие волны казались мертвой тишиной, и путешественники сидели неподвижно, ожидая. Слышали ли они звук спуска якоря? Значит ли это, что они были в безопасности в гавани, или может быть, что судно было захвачено в море, и что японец скоро откроет люк? Должны ли они покрывать себя сетями и грязными мешками из дерюги?

В то время как они раздумывали, люк открылся, и в нем вспыхнул тусклый свет. Они услышали голос «старого члена партии», произнёсшего волшебную фразу, которую люди знают по всей земле, если они имели какой-либо контакт с белыми людьми: «O.K., босс!»

Поэтому они взяли свои вещи и поднялись по короткой лестнице. Свет шёл от слабого фонаря, но они могли видеть фигуру своего избавителя, и Ланни схватил его за руку и похлопал по спине и сказал: «Хороший парень! О.К. парень!» Три пассажира были так счастливы, что обняли друг друга. Ланни обнял Лорел, а она Алтею. Это был действительно поразительный случай. Когда вы снизошли до молитвы и пению гимна, вы наверняка можете позволить себе смеяться и кричать какое-то время.

Их сопроводили на открытую палубу, и они обнаружили, что начинается рассвет. Они могли видеть, что находятся в маленькой бухте, и что там был плоский берег. Рыбак указал и сказал: «Hou fang!» Алтея перевела: «Тыл», что для них означало «Свободный Китай». Поэтому, конечно, они хотели быстро добраться туда. Ланни вручил щедрые чаевые всем членам экипажа. Трём, кроме капитана, и обменялся рукопожатиями с ними. Он попросил Алтею рассказать им, что Америка находится сейчас в войне на стороне Китая. Эти просолённые моряки сияли от удовольствия и говорили: «Приезжайте опять!» Они ясно заявили, что им не нужна Великая восточноазиатская сфера сопроцветания.

На воду спустили маленький ялик, и Ланни туда забрался. Они не ожидали никакой опасности, но он решил быть первым, чтобы в этом убедиться. Его высадили на скалистое место с одной из драгоценных вещевых сумок в руках. Пока ялик возвращался к джонке, он быстро нырнул в сумку и обнаружил, что пожилой китайский ангел снабдил их противомоскитными сетками на голову и перчатками. Москиты являются проклятием тропиков. Фактически ангел снабдил их множеством нужных вещей, которых было много в Гонконге, но они недоступны во внутренних районах Китая. Спички, фонарик с запасными батарейками, алюминиевый чайник для кипячения воды, а также йод и хинин. Мистер Фу мог позволить себе быть щедрым, увы, потому что ему приходилось считаться, что все, что он не дал своим союзникам, скоро будет принадлежать его врагам.

Первой прибыла Лорел, потому что доктор, твёрдый альтруист, всегда была последней, самая молодая, самая сильная и не замужняя, она настаивала. Ланни обнял жену и бесстыдно поцеловал ее. Затем он остановился и хорошенько оглядел ее, так как у неё шёл седьмой месяц. На самом деле было несправедливо ожидать, что он перестанет смеяться, и, наконец, она уступила и присоединилась к нему. Она покраснела, но должна была признать, что это был гениальный способ спрятать деньги. Китайцы были в этой войне четыре года, и до этого они были в войнах не менее четырех тысяч лет. Поэтому им пришлось придумать много трюков. — «Затемнить был мастак, Да и кинуть на раз Мог бы запросто вас узкоглазый!» [93]

Алтея прибыла последней. Они простились с их доблестным хранителем. «Хорошего улова!» — сказала Алтея, на своём несовершенном кантонском диалекте, и они снова обменялись рукопожатием. Они стояли перед волнами, пока человек пятился назад, чтобы не показать спину. А москиты гудели над ними. Как только Алтея надела сетку и перчатки, она вытащила свою крошечную Книгу общих молитв, без которой она никогда не путешествовала. Она просила о спасении, и теперь, когда ей оно было предоставлено, она не забудет сказать спасибо. Стоя на безопасном и твёрдом берегу, она читала вслух из 107-го Псалма:

На берегах этой бухты были небольшие рыболовные суда, а рисовые плантации начинались почти у края воды. Это первое, что они узнали о субтропическом Китае. Здесь нельзя найти ни одного квадратного сантиметра, на котором могла бы расти еда, и на котором она не росла. Ни один бедный крестьянин никогда не увидит цветка, если только он не выращивался для продажи богатым. Еще узнали, что труд на полях начинается с первым проблеском дневного света и продолжался до тех пор, пока уже невозможно отличить рисовый стебель от сорняков. Всё время крестьяне работали тяжелыми мотыгами. Их одежда представляла собой пару рваных синих джинсов, пару соломенных сандалий и соломенную шляпу с огромным широкими полями. Эта шляпа защищала их от жары от солнца, как только оно появилось над горизонтом.

Еще одна особенность, которую сразу заметили чужестранцы, эти трудяги не интересовались ничем, кроме своего труда. Никто не остановился, чтобы посмотреть, не говоря уже об обмене приветствиями. Можно подумать, что иностранцы высаживались в эту бухту каждые несколько минут, и крестьянам они надоели. Но Алтея объяснила причину отсутствия у них любопытства, они не могли позволить себе такую роскошь. Или их поля были маленькими и становились всё меньше из-за роста семей, или поле принадлежало помещику, который требовал большую часть урожая. Приступайте к работе и не останавливайтесь!

Рис выращивают в болотах, натуральных или искусственных. Если это естественное болото, то случаются наводнения и урожай и хижины смываются, а тела крестьян обнаруживаются, свисающими с ветвей деревьев. Когда земля выше, то вода должна быть доведена до нее оросительными канавами или трудом рук, ног и спин. Одной из первых достопримечательностей, которую увидели путешественники, были люди с коромыслами на своих плечах, на которых болтались два тяжелых ведра из дерева или бамбука. Они наполнили их в ручье и тащили наверх, чтобы полить молодые растения. В настоящее время путешественники наблюдали однообразный механический труд, который состоял из непрерывного движения ведер до воды, а затем наверх, где их опорожняли и спускались назад за другим грузом. В этом труде принимали участие неутомимые волы, которые тоже начинали с рассвета. Были семьи, слишком бедные, чтобы владеть волом, и за них ходили жены и дочери. У них тоже не было любопытства.

Дорогой в Южном Китае, как они обнаружили, является узкая дамба между рисовыми полями. Она вымощена плитками только в один ряд шириной до метра. Ширина символизирует особый факт, который гость понимает только постепенно. Он что-то пропускает, и, наконец, он понимает, что это такое. Здесь есть только тачки, но нет никаких тележек. Все грузы перемещаются на спине волов или людей, в основном на спине последних. Только в городах можно найти машины.

Поднялось солнце, шар пылающего огня. И тогда они обрадовались, что мистер Фу включил в свой рождественский пакет три легких зонтика из бамбука и бумаги, таких как все в этом регионе. Лучший сорт является водонепроницаемым и служит против дождя, а также солнечного света. Тропа шла вдоль потока, который впадал в море, и они предположили, что на пути будет деревня. Они встретили крестьянина, тащившего груз соломы, и Алтея попыталась спросить его на кантонском диалекте. Но, увы, он говорил на диалекте Сватов. Дальше в глубине страны будет диалект Хакки, и им нужно будет найти чиновника или другого образованного человека, прежде чем они смогут поговорить.

Деревни были повсюду, заверила их Алтея. Но никогда не надо спрашивать расстояния, потому что китайцы были настолько чрезвычайно вежливы. Они всегда скажут вам то, что, по их мнению, вы хотели услышать. Поэтому они сказали бы, что нужное место было «близко». Путешественникам не нужна карта этой земли. Было достаточно знать, что они должны проехать около двухсот километров в северном направлении, чтобы оказаться в безопасности от района, удерживаемого японцами, а затем они отправятся на северо-запад на несколько сотен километров и выдут на Ян-Цзы, реку, рядом с которой находился дом родителей Алтеи.

Они пришли в деревню. И там они впервые встретили людей, которые с любопытством смотрели на них и пытались отвечать на их вопросы. Глава деревни, очень старый, надел по этому случаю грязный белый халат, смог произнести несколько слов на мандаринском диалекте. Он не видел ничего странного, что американский джентльмен путешествует с двумя беременными женами. Алтея рассказала ему, что мистер Бэдд очень богатый американец, друг президента Рузвельта, прибыл, чтобы составить планы по оказанию помощи Китаю против японцев. Она это придумала, и это беспокоило ее совесть. Старик просиял и поклонился в пояс. Он проводил их в чайную, где они могли сидеть в тени. Чайная была сделана из бамбуковой рамы и висевших на ней тростниковых матов.

Здесь Алтея начала ритуал, который был важен в Китае. Она как врач взяла это на себя. В этой переполненной земле вся «ночная почва» сохраняется и используется в качестве удобрения, поэтому все должно считаться зараженным. Вся еда должна быть тщательно приготовлена, и вся вода прокипячена. Прибыв в любое место, первая обязанность Алтеи состояла в том, чтобы пойти на кухню и наполнить ее алюминиевый чайник водой и поставить его на огонь, чтобы кипятить воду десять минут. Потом она будет держать его, пока он не остынет, а затем выльет его в кожаный бурдюк, предусмотренный для их путешествия.

В чайной была приготовлена еда из курицы с грецкими орехами и рисом. Ланни и Лорел развлекались в Гонконге с палочками для еды. Теперь им пришлось серьезно учиться, чтобы не шокировать тысячи людей, которые могли бы наблюдать за ними всю дорогу. «Лицо» имеет важное значение, и достоинство великой американской республики должно поддерживаться. Если увидеть в Китае, как попадает рис в рот с помощью ложки или вилки, это всё равно, как увидеть в отеле Ритци-Уолдорф в Нью-Йорке, попадание в рот пирога с помощью ножа. Если рассказать людям в Ритци-Уолдорф, что вы пришли из земли, где таким образом всегда едят пирог, то это лишь усугубило бы ситуацию. Потому что это все равно, что сказать, что все ваши люди так же плохо воспитаны, как и вы.

К тому времени, как закончилась еда, был организован следующий этап их путешествия. Около чайной стояли три маленьких ослика. У них не было седел, только ткань на спине, но не было никакой опасности, потому что они с момента своего рождения никогда не двигались быстрее, чем медленным шагом. И впереди каждого должен идти человек, ведя его за веревку. По-видимому, никому не приходило в голову, что один человек может вести трех ослов в цепочку. Но людей было гораздо больше, чем ослов.

Встал вопрос денег, и деревенский старец сказал им, сколько платить. У Ланни были какие-то «банкноты Гонконга», и по соседству их принимали. В старые времена путешественникам приходилось перевозить грузы «двадцатицентовиков» и «наличных денег». Эти монеты должны были из меди, но они были обесценены, и теперь, в военное время, они полностью исчезли. Бумажные деньги были в изобилии, и банкнота в один китайский доллар была самой маленькой, на которую можно купить что угодно. Золото, конечно, стояло выше всех, и обмен суверена должен осуществляться со многими предосторожностями.

Процессия выстроилась. Три туриста, сидели с достоинством, держа свой багаж на месте одной рукой и зонтик другой. Такая процессия выглядела бы странно в Америке, но здесь она была безупречна. Никто не спрашивал, почему специальный посланник от президента Рузвельта привез с собой двух беременных жен. Солнце сияло, и пот тёк по обнаженным спинам проводников, и со лба и подмышек всадников. Также с ослов. Так вскоре был добавлен новый запах к старому рыбному. Если путешественники устанут зажимать ослиные тела коленями, они могли сойти и идти рядом, но все равно они должны держать свои вещевые сумочки на месте. Никогда не нужно спешить на Востоке. Просто скажите себе, что вы не умерли в Гонконге, и что каждый шаг удаляет вас от японцев.

Это была не долгая поездка. Они были уверены, что в следующей деревне, несколько большей, они могли бы получить паланкины. Дорога шла по берегу небольшого ручья, и в ходе путешествия они узнали все о культуре риса, потому что рисовые поля были везде. Также был сахарный тростник, и еще одно растение, которое Алтея назвала коноплёй. При наличии почвы, солнца и воды можно вырастить всё, что угодно. Красивые золотые апельсины висели на деревьях, и их можно свободно купить и есть. Но их нельзя есть руками покрытые пылью Китая, и их нельзя вымыть водой Китая.

Следующая деревня была больше, а это означало, что она больше перенаселена. Дома сгрудились, чтобы оставить больше земли для выращивания. Им сообщили имя чиновника, и они встретились с ним, и снова были приняты с честью. Имя президента Рузвельта оказалось еще более убедительным, чем имя мадам Сан. Проводникам заплатили, но не обошлось без обсуждения. Было подано еще одно блюдо и воды вскипятили ещё больше. Их ожидали три паланкина. Паланкин в этом регионе не был прямым стулом, как в Гонконге. Это был своего рода гамак, в котором можно было находиться, полулёжа, только приподняв голову. Они были старыми и оборванными, но над головой был благословенный тент, поэтому не нужно было держать зонтик. Двое мужчин несли паланкин на плечах и шли с постоянной скоростью. Если привыкнешь к движению, то можно дремать, если хочешь.

По-видимому, эти худощавые и жилистые желтые люди никогда не уставали, но они никогда не уходили от дома на определенную дистанцию. Они боялись неизвестного, возможно, грабителей, возможно, злых духов. Пришлось расплачиваться с ними и нанимать новых. Кули и их предки были вьючными животными, переносившими тяжести на протяжении тысячелетий. Но теперь, под влиянием революции, они просыпались. Они ненавидели англичан, но любили американцев. Теперь они научились ненавидеть других желтых людей. Ланни хватило удачи привлечь того, кто любил говорить, и он показывал достопримечательности по дороге. Казалось, он не понимал, что путешественник не может понять диалект на языке Сватов, а Ланни не пытался объяснить.

Солнце садилось, и перед ними появилась еще одна деревня. Им сказали, что в ней была гостиница. Кроме того, неподалеку была американская миссия. Алтея смогла узнать, что ею руководят адвентисты седьмого дня, а это была неортодоксальная секта, вызывающая сильнейшее раздражение уважаемой прихожанки англиканской церкви. После усилия целой жизни удалось убедить нескольких язычников, что воскресенье было днем Господа, и что в этот день нельзя делать никакой работы. И тут появляются белые люди, называющие себя христианами, и рассказывают язычникам, что день Господень был субботой и что надо бросать работу на закате в пятницу!

Тем не менее, они хотели бы посетить эту миссию, где они могли бы получить чистую постель и питание. Но было еще одно возражение, присутствие двух беременных дам только с одним мужчиной. Они не могли снять эти пояса и позволить кули или прислужникам видеть их в своем девственном состоянии. Сделать так означало, что начать рассказ, который распространится по всему Китаю. Это раскроет, что они несут сокровища, и это было бы приглашением для всех бандитов на земле, а их были орды! Нет, в счастье и несчастье, они посвятили себя нравам страны, а также ее постелям.

Даже Алтея не понимала, насколько примитивна гостиница в этом отдаленном регионе. Они предполагали, что, по крайней мере, спальни будут только с блохами, вшами и клопами. Но теперь они обнаружили, что есть только одно общее помещение, в котором путникам разрешалось спать при оплате наличными. Кровать состояла из досок, разложенных на двух козлах, а подушка была деревянным чурбаком, если у вас не было ничего другого. Китайцы — общительные люди. И чем больше их набивалось в комнату, на улицу, в деревню, тем больше они чувствовали себя в безопасности. Их любовь к компании включала в себя свиней и цыплят и даже безопасных дружественных существ, таких как ослы и быки. Они не привыкли к тому, что белые туристы присоединяются к ним на равных условиях. Однако, если такое случается, то они будут улыбаться и кланяться, а затем начинают болтать с чрезмерном многословием. Их дети будут совершенно неподвижно стоять и совершенно бесшумно смотреть, пока их не прогонят.

Кости этих беженцев уже болели от твердых досок, но альтернативы не было. Они устали и заняли своё место. Врач приступила к своему ритуалу кипячения воды. Исследовав возможности на кухне, она вернулась и сообщила, что у них может быть рагу из утки и риса, приготовленных с сильными специями, при условии, что они готовы дождаться, когда утку поймают и убьют. Они подписали утке смертный приговор и тем временем утолили свою жажду прохладной водой из бурдюков.

Среди сокровищ в их вещевых сумках была банка с порошком против насекомых и маленьким распылителем. С его помощью они опылили деревянную полку, на которой они должны были спать. А также опылили манжеты рукавов и брюк, внутри своих рубашек, и везде, куда они могли достичь, соблюдая приличия. Операция наблюдалась с нескрываемым интересом местным населением, и Алтея сказала, что они, вероятно, примут ее за какой-то религиозный обряд. «Как сжигание ладана!» — заметил Ланни.

Алтея предупредила их, что нельзя, чтобы они видели использование каких-либо медикаментов, и, что бы ни случилось, они никогда не должны узнать, что она врач. Информацию разнесут повсюду кули, и от каждой деревни всех больных приведут к ним. Они должны будут использовать все свои скудные запасы без возможности их восполнения. Она заявила: «Люди считают само собой разумеющимся, что любое американское лекарство вылечит все болезни, и они будут оскорблены, если им откажутся помочь».

Завершились захват и экзекуция утки, и им приготовили очень хорошую еду. Это был День Рождества, и Гонконг сдался, хотя они узнали об этом позже. Они посчитали, что им повезло, что они живы, и наслаждались вполне заслуженным рождественским ужином, который наблюдали люди, которые выращивали птиц, но, вероятно, не пробовали их мяса более одного или двух раз в год. Взрослые не стояли и смотрели, как дети, только украдкой бросали взгляды, и было видно, что они горячо обсуждали то, что они видели. Алтея сказала, что они будут говорить об этом в течение долгого времени. Лорел ответила: «Это верно и в отношении нас, и, конечно, меня». Ее острые глаза вникали во все, и Ланни догадался, что в американских журналах когда-нибудь появятся истории о провинции Квантун. Она спрашивала свою собеседницу о значении этого и того. Они могли говорить свободно, в уверенности, что никто из зрителей не поймет ни слова. Лорел могла даже сказать Ланни — «я обожаю тебя», пока Алтея кипятила воду и спорила о цене утки и риса со специями.

Начальник этой деревни пришел нанести им визит вежливости. Он был коротким, но величавым персонажем в старомодных черных висячих усах. Он говорил немного на мандаринском и сказал, что был сборщиком налогов района. Они не знали, какие у него могут быть политические взгляды. Во многих частях страны правили полунезависимые военные бароны. Поэтому путешественники использовали президента Рузвельта вместо Сун Цинлин. Чиновник сказал, что президент Рузвельт был великим человеком, и когда он собирался направить помощь Китаю? Все спрашивали об этом, куда бы они ни пошли.

Молва принесла в деревню две новости. Во-первых, о японском наступлении, идущим к северу от Кантона по железной дороге. Во-вторых, о грандиозной битве у ворот Чанши, главного города так называемой «рисовой чаши Китая». Чанши стоит на железной дороге, которая идёт от Кантона и Ханькоу через Центральный Китай. Японцы находились в обоих концах линии, и если бы они пошли с севера и с юга, то они разрезали бы Свободный Китай на две половины, восточную и западную.

Значение этого для беженцев было очевидным. У них с ними была карта, но им не нужно было ее изучать, они сделали это у мистера Фу. Дом Алтеи лежал рядом с железной дорогой, менее чем в ста километрах к югу от Чанши, и если враг выиграет битву, скоро не станет миссии. Другой пункт новостей был не менее тревожным, поскольку, если наступление из Кантона преуспеет, японцы пересекут маршрут, выбранный американцами. В настоящее время они и японцы движутся на север параллельно, японцы имеют преимущество железной дороги и двух рек, тогда как у американцев были только проселочные дороги.

Они упомянули об этом факте сборщику налогов, мистеру Фэну, и его миндальные глаза заблестели. «Вы забываете», — перевела Алтея, — «японцам противостоят армии на обоих концах линии. У американского джентльмена и его дам есть только друзья во всем Китае, которые помогут им двигаться быстро!» Далее он упомянул, что Чанши была взята однажды японцами, но они были вынуждены отказаться от нее, и это может повториться. В конце концов, врагу удастся захватить всю железную дорогу, но это будет не очень скоро.

Мистер Фэн сказал, что молва принесла новости о нападении на Перл-Харбор, и они поняли, что, наконец, американцы стали их настоящими союзниками. Почему они не пришли сразу? Ланни должен был объяснить, что они не смогут прийти долгое время, поскольку американцы были мирными людьми, такими как китайцы, и потребуется время, чтобы поставить свою промышленность на военные рельсы. — «Скажите ему, что Китай должен держаться!» На это мистер Фэн ответил, что Китай будет держаться, но это будет очень сложно из-за нехватки всего, и что их деньги потеряли свою ценность.

Чиновник пригласил их в свой дом, где им могло быть более комфортно. Но Алтея ответила, что у них договор с этой гостиницей, и если они сейчас уйдут, это будет воспринято как неучтивость, критику услуг, которые они получили. Собеседник признал, что это правда, и он был впечатлен их готовностью жить, как живёт китайский народ, и делить с ними лишения. Он сообщил им хорошие новости, что здесь был канал. Водные пути были в течение сотен лет основным методом путешествий в Квантуне, и лодки были удобными. С этим заверением они крепко заснули, и к их удивлению забыли о жесткости ложа.

Их внимательный друг взял у них паспорта, а на следующее утро вернулся, возвращая их, а вместе с ними и официальную бумагу с напечатанными и написанными китайскими словами, заверенные резиновыми печатями, действительными для всех земель. Это было, по его словам, военное разрешение для проезда троих в Ханьян. Без него им было бы невозможно продолжать путь. Китай был в состоянии войны и был вынужден следить за шпионами правительства Токио и его марионетки, правительства Нанкина, а иногда, увы, Яньаньского правительства. Как мистер Фэн получил этот документ, он не сказал, но он намекнул на то, что это было не в его собственном департаменте, и что ему пришлось нелегко в организации вопроса. Доктор прошептала Ланни, что мистер Фэн ожидает некоторую материальную благодарность, и тысяча обесценившихся китайских долларов должна его удовлетворить. Ланни отвёл джентльмена, и лица всех были спасены. Они были рады получить этот документ. Их много раз останавливали жандармы и требовали показать его, и несколько раз им приходилось останавливаться в полицейских участках и заполнять анкеты.

Путешествие продолжилось. Они были очень аристократичны и имели свою лодку. Она было около пяти метров в длину с плоским дном. Тощие, деятельные желтые мужчины двигали её шестами и ни разу не теряли равновесия или любезного выражения лица. Один из них с усмешкой заметил: «Расколотим японскую армию!» — очевидно так мистер Фэн заручился их патриотическими чувствами. Пассажиры величественно возлежали на деревянных кушетках и осматривали зеленые зимой поля провинции Квантун.

Пошел дождь, и в полдень они остановились под защиту сарая для волов, находясь в компании с этими терпеливыми животными. Лодочники ели рис, который у них был с собой, и пили дождевую воду, которую они собирали в свои шляпы. Потом переворачивали шляпы и стояли под ней с широко раскрытыми ртами, ловя стекающий поток. Ланни спросил леди, была ли заражена дождевая вода Китая бациллой дизентерии. И она ответила «нет», но шляпы наверняка были. Она объяснила, почему кули умирают не все. Все, кто подвержен этой болезни, умерли на протяжении веков.

Дождь прекратился, и вышло солнце, а потом им не хватало дождя из-за жары. Они организовали свой день, начиная долгую поездку на лодке при первой полоске рассвета, а в полдень находили чайную или другое место, где они могли бы отдохнуть и, возможно, подремать под укрытием тростниковых ковриков. Возобновляли свое путешествие ближе к вечеру. Они благодарили китайские чайханы, которые, как кофейни в старом Лондоне и угловые аптеки в Америке были местами встреч и отдыха, где можно встретить людей и послушать разговоры. В Китае их больше, потому что клиентов больше. В отличие от крестьян на полях, у жителей города было больше досуга, или, во всяком случае, они им пользовались. По словам Лорел, в магазинах было больше продавцов, чем клиентов, и гораздо больше продавцов, чем продаваемых товаров, которые еще не приспособились к жизни в состоянии войны. Ланни заверил ее: «Когда мы вернемся в Америку, мы с удивлением узнаем, как она стала походить на Китай!»

Они раздумывали, что происходит дома, что происходит в Великобритании и Европе, в Маниле, Гонконге и Сингапуре. Но у них не оставалось сил много думать об этом. Их время и мысли были посвящены тому, как остаться в живых и получить чуть больше привычного здесь комфорта. Говоря как врач, Алтея сказала, что очень немногие среди этой человеческой массы были здоровы. Она указала на признаки переутомления и недоедания, а также на болезненные инфекции, которые здесь процветали. Было бесконечно трогательно увидеть людей, улыбающихся и благодарных за наименьшую доброту. Высшие существа, которые проходили мимо и наблюдали человеческие страдания, чувствовали себя виноватыми и обвиняли себя перед собственной совестью.

Все это время молодожены ни разу не уединялись. Даже когда у них была отдельная комната. Но она была только одна, и никак нельзя было объяснить, почему путешествующий господин не хотел, чтобы с ним в комнате были все его жены. Выставить одну из них унизило бы ее, возбудило бы сплетни. Возможно, для нее это могло грозить опасностью. Когда она уходила кипятить воду, она зарекомендовала себя женой номер два. И тогда господин сидел на доске рядом с его светловолосым и очень милым номером Один, и улыбался ей, говоря: «Я люблю тебя». Наблюдающая аудитория правильно интерпретировала улыбку.

«Дорогая», — умолял Ланни, — «приучай себя к общественной жизни. Ты играешь в спектакле, и публика полностью поглощена им».

Для леди из Балтимора это было тяжело. Но она поняла, что надо приспособиться к обычаям страны. Итак, когда они входят в переполненную чайную, где только мужчины, ей следует поклониться в манере королевы сцены и по-королевски им улыбнуться. Затем, в то время как номер два выполняет обязанности служанки, развлекать своего господина и хозяина веселым разговором. Когда он спросил: «Ты счастлива?» она ответила: «Я жива, и мой муж тоже». Когда он озабоченно спросил: «Ты хорошо себя чувствуешь?» Она скажет: «Я стала сильнее. Через некоторое время я буду готова взять свою сумку и идти».

Но, конечно, так нельзя в Китае. Даже дама бандита не поступит так. «И особенно не в твоём состоянии!» — сказал бы Ланни. Он отважился шутить об этом, ведь она была его женой, хотя в это время только по названию.

Постепенно она приучила себя к мысли, что самое общественное место может быть частным, если ты не чувствуешь разницу. Если китайским мужчинам нравилось видеть свет любви в глазах дамы с противоположной стороны мира, какой от этого вред? Может быть, это отошлёт их домой, чтобы быть добрее к их собственным женам. Ужас, связанный с перевязкой ног, в значительной степени закончился в Китае, заверила их Алтея, но эксплуатация женщин продолжалась повсюду по всему Востоку. Таким образом, эта пара продолжила свои воркования от одного города Квантунской провинции к другому, а зрители показывали все признаки того, что это представление им по вкусу.

Земля пошла в гору по мере того, как они уходили дальше от моря и от своих доброжелательных лодочников. Жара стояла почти такая же, но в воздухе было меньше влаги, и москитов стало меньше. Пологие склоны холмов были тщательно покрыты террасами, и яркие зеленые чайные растения, росшие повсюду, ласкали глаз. Они снова взяли паланкины. Некоторое время они ехали, а затем шли пешком. Их носильщики шли все время и, казалось, находили беспрецедентным, что люди шли своими собственными ногами, когда заплатили хорошие деньги за ноги других людей. Несомненно, состоятельные китайцы сказали бы, что они создают плохой прецедент, деморализуя службу доставки страны. Врач сказал, что миссионеры слышали такие же жалобы. Их обвиняли в распространении идей и в возбуждении людей. Те же обвинения были предъявлены Иисусу в другой стране, где богатство и бедность жили бок о бок в течение многих веков. Жалоба на миссионеров с особой горечью звучала со стороны белых «китайских старожилов», которые прибыли сюда, чтобы заработать деньги, и остались, чтобы заработать ещё больше. Они обвиняли миссии в революции красных и во всех потрясениях прошлой четверти века.

Вдали они могли видеть голубые горы Нанлинь (Южно-Китайские горы), которые образуют границу между провинциями Квантун и Хунань. Им сказали, что из следующего города через эти горы проходит автобусный маршрут. Автобус всегда переполнен, но в Китае бедных можно высадить, а богатым и важным предоставить места. Всегда было так, и, видимо, никто не думал об этом. Эти трое должны были показать свое драгоценное военное разрешение; и после того, как оно было проверено и проштамповано, и они заплатили необходимое количество бумажных долларов, и им была предоставлена скамья, достаточно широкая, чтобы втиснуться могли все трое. Автобус гремел, но ехал. И они были рады, потому что им сказали, что им будет трудно найти кули, чтобы перенести их через горы. Не то, чтобы носильщикам было трудно восхождение, но они боялись бандитов, а также демонов, которых было множество в диких местах. В предгорьях не было деревьев, и они казались пастбищами, хотя, где была доступна вода, было много риса. Они прибыли в город, который был большим рынком для цыплят, привезенных со всей округи. Сюда шли кули, груженные корзинами и ящиками, полными живых кур и петухов. Кудахтание и кукареканье в городе добавили новую ноту к суете, которая, по-видимому, необходима для счастья китайского населения. Путешественники пировали на остановке цыпленком с рисом. Автобус снова отправился, неуклонно поднимаясь в гору.

Горы были не очень высокие, но их было много. Поездка заняла целый день, и они не видели бандитов, только отряд правительственных солдат, которые охотились за дезертирами, и вели колонну очень жалких мужчин, связанных веревками. Путешественники больше узнали о процессе набора в армию. Солдаты захватывали деревню, и все трудоспособные мужчины попрятались, но некоторых поймали и увели. Путешественникам было больно смотреть на это зрелище. Китаец, который не любил правительство Чунцина, объяснил, что богатым разрешено откупаться от военной службы, а бедных забирали даже тогда, когда они не подлежали призыву по закону.

Они с удивлением обнаружили, что в горах Южного Китая все еще есть леса, но процесс их вырубки постоянно продолжался. Деревья спиливали, но их не убирали с дороги и вынуждали автобус ждать, пока все ветки не будут обрублены. Холодные горные потоки искушали путешественников, но суровый надзиратель их здоровья запретил им пить даже эту воду, пока её не прокипятить. В течение часа или двух они наслаждались холодным отдыхом, а затем они спустились в провинцию Хунань, и снова стало жарко. Согласно статистике, в этой провинции проживало 27 миллионов человек, но Ланни сомневался, считал ли кто-нибудь их с самого начала. В высокогорье крестьяне выращивали пшеницу, арахис и чай. Ниже, там будет снова рис. Они были на пути к «рисовой чаше». Чтобы добавить вкуса к этой пище номер один, длинные караваны носильщиков несли корзины с грубой солью из холмов. По ущелью проходил ручей, и в него впадали другие. И воды было достаточно, чтобы сплавлять древесину. Деревья, спиленные выше, имели на концах прорезанные отверстия и вытаскивались канатами дюжиной кули. Так в «рисовой чаше» получались телефонные или телеграфные столбы!

Город был небольшого размера, но чайная располагала бесценным редкостным сокровищем, радиоприёмником! Радиоприёмник был старым и произвел много дополнительных шумов, но можно было услышать трансляцию из Чунцина, и Алтея переводила мировые новости. Америка призвала в армию десять миллионов человек, а президент Рузвельт обещал пятьдесят тысяч самолетов и много тысяч для Китая. Гонконг сдался, и Манила подверглась нападению. Как и голландская Ост-Индия. Теперь более близкие новости. Чунцин добился большой победы в Чанши, столице провинции Хунань. Большая и хорошо механизированная армия японцев была разгромлена и частично окружена. Кроме того, было остановлено наступление противника на север Кантона. Больше не было причин, мешающим туристам направиться на запад в долину реки, которая вела к дому Алтеи. Возможно, они даже смогут проехать по железной дороге, которую японцы не возьмут какое-то время!

Другой переполненный автобус отвез их в долину Луи-хо. Здесь была почти цивилизация по сравнению с отдаленной страной, которую они пересекли. Но здесь они не обнаружили улучшения, а наоборот. Ощущались последствия войны. Бесконечные колонны кули несли припасы на юг к кантонскому фронту, а оттуда шёл поток беженцев и раненых. Они видели только жалкие достопримечательности. Еда была скудной, цены выше, приюты переполнены. Река была мелкой, и даже самые маленькие лодки не могли пройти. Что касается железной дороги, то на первый взгляд она была ужасающей, поезда были переполнены пассажирами, внутри, снаружи и сверху. Но Алтея сказала: «Это Китай, но мы на поезд попадем!»

Вначале они должны были сообщить военным властям и проверить свой пропуск. Видимо, он был в порядке, и они все были очень вежливы. Затем они нашли телеграф. Любопытная вещь, оператор не знал ни слова по-английски, но он был экспертом в отправке сообщений азбукой Морзе. В Китае была отличная телеграфная сеть, и сообщения передавались по радио из Чунцина. Ланни сообщил радиограммой отцу, рассказав о своем побеге из Гонконга и своём браке, и попросил его известить о себе Бьюти, Ирму, Рика и Олстона. Он не был уверен, что сообщение дойдёт, но позже узнал, что оно было доставлено. Алтея послала сообщение своим родителям, но, как ни странно, оно не пришло.

Они нашли хорошую гостиницу, где получили полные ведра с горячей водой и приняли настоящие ванны. Утром их «отнесли» на железнодорожную станцию, а Алтея провела переговоры с ответственным должностным лицом. Она рассказала ему о важном американском эмиссаре и заплатила ему правильную cumshaw. Это был древний обычай, и когда подошел переполненный поезд, начальник станции поговорил с кондуктором, который подошел к американской леди и получил «что ему причиталось». Очевидно, у него было купе, который он оставался свободным для таких чрезвычайных ситуаций. Они были помещены в это купе, и старинный поезд пошёл нетвёрдой походкой дальше.

С каждым медленно пройденным ли [95] воздух становился прохладнее, а толпы пассажиров плотнее. Железная дорога была сравнительно новой, но река была здесь целую вечность, и деревни тянулись вдоль нее, иногда со зданиями, нависающими над водой, но всегда одно здание подпирало следующее. Параллельно с рекой шло шоссе шириной метра три, едва ли способное обслужить тягловых человеческих животных, идущих в обоих направлениях. Город, казалось, продолжался вечно, и, возможно, это был не один город, но нельзя в этом быть уверенным. Сидя рядом со своей женой, Ланни воскликнул: «Какая любопытная вещь! Помнишь, я рассказал тебе о сценах Китая, которые я увидел в хрустальном шаре?»

— Да, очень хорошо помню.

— Ну, это те же сцены, они такие знакомые, я не могу избавиться от ощущения, что я здесь был раньше.

— Когда это началось, Ланни?

— Около трех лет назад я прекратил экспериментировать с хрустальным шаром, потому что я не видел ничего, кроме Китая, и я устал от этого.

— Это было после того, как астролог предсказал тебе смерть в Гонконге?

— Это было вскоре после этого, и, конечно, я подумал, что это объясняло всё. Моё подсознание получило мощный толчок и приступило к тому, чтобы собрать все, что я прочитал об этой стране. Теперь меня продолжает поражать соответствие. Эти дороги переполненные движением и грузами, свисающие с мужских плеч, резные ворота через дорогу, дома с изогнутыми двойными крышами, квадратные сторожевые башни, высокие пагоды, похожие не здания с крышей, стоящие друг на друге. Я даже видел несколько калек и раненых».

«Но ты знал, что Китай воевал, Ланни!» — Она так беспокоилась, чтобы они не одурачивали себя.

— Я знаю, мы никогда не сможем быть уверены в этом. Но это так ярко, я не могу преодолеть это чувство.

— Да, но так происходит со снами. Подумай, как часто наш подсознательный ум сочиняет сложные фантазии, и когда мы просыпаемся, нам трудно понять, что этого не было. Я потратила полдня, пытаясь убедить себя, что какая-то неприятная вещь была совершенно мнимой.

«Помоги мне проснуться сейчас!» — ответил он с улыбкой.

После наступления темноты перегруженный поезд доставил их в перегруженный город Хэнъян, ранее Хенчхоу. Пошел сильный дождь, но они проигнорировали его, потому что были так близко к месту назначения. У них был куча денег, а «деньги заставят кобылу пойти», а также всех ее китайских заменителей. Было найдено шесть «водителей кресел», изумительных существ, которые тащили их почти собачьей рысью, и кричали тем, кто блокировал узкий путь и иногда толкали их локтем. Теперь язык был мандаринским, и Алтея сказала, чтобы они приказывали: «Уступите дорогу американскому господину!»

Они купили себе китайские халаты из стеганого хлопка, как защиту от холода ночи, потому что шёл месяц январь, и холодные ветры иногда приходили из далекой Сибири. От дождя халаты намокли, стали очень тяжелыми и потеряли свой вид, но путешественники отказались искать убежища. Алтея несколько лет не видела своих родителей и была очень взволнована. Кули мчались, потому что они знали окрестности и были уверены, что в миссии их ждет горячая еда. «Я христианин», — гордо сказал один из них. Алтея с грустью рассказала своим друзьям, что он, вероятно, «рисовый христианин», тот, кто исповедовал религию, чтобы получать пищу.

Они поднялись по склону, на котором находилась миссия. Они прибыли много позже наступления темноты, поэтому Ланни увидел только смутные очертания нескольких зданий. Перед домом, который с детства был домом Алтеи, она подняла крик, и дверь была открыта, и свет выплыл вперед, и выбежала худенькая седая леди и обняла сырой сверток, в котором была её дочь. Плач с облегчением и счастьем, ведь они считали её погибшей в Гонконге.

Затем вышел высокий пожилой джентльмен с фонариком, и все они оказались под крышей крыльца знакомясь. Пока отец надевал плащ и вел кули в другое здание, где их покормили и разместили, Алтею и Лорел повели наверх, чтобы снять с себя одежды. Ну, и вид у них был в бесформенных халатах и мокрыми волосами. Смешная сцена, когда они лишились своих «поясов неверности» и объяснили испуганной матери, что это значит.

В этом доме была ванна, и они принимали её по очереди. Ланни побрился. Он отрастил бороду, и для себя выглядел смешно, а для новобрачной тревожно. Затем, чистые и теплые в удобных халатах они ели горячую пищу из американских продуктов, без риса, пожалуйста! Во время еды они по очереди рассказывали о своих приключениях. Родители получили письмо от Алтеи из Балтимора, говорившее, что она идет на яхте Ориоль. С тех пор они ничего о ней не слышали. Они слышали имя Лорел Крестон, но никогда не слышали о мистере Ланни Бэдде, который теперь появился как супруг одной дамы и спаситель обоих. Будучи старомодными людьми, они прониклись к нему полным доверием.

Вряд ли могла быть более счастливая вечеринка во всем Китае, чем в доме доктора Джона Тани Кэрролла той ночью. Он был Кэрроллом из Карролтона, этим именем была подписана Декларация независимости. Он был суровым добросовестным человеком. Без глубоких убеждений такой человек не пришел бы в эту часть мира. Он работал по десять часов в клинике здесь и в другой клинике в городе. А награда ждала его на Небесах, конечно же, он не в Хэнъяне. Мать была преданной душой, которая разделяла каждую мысль мужа и воспитала троих детей, чтобы следовать по его стопам. Короче говоря, это был христианский дом в хорошем смысле слова. Ланни желал, чтобы их можно было бы увидеть в разных частях земли, которые он посетил. Он сказал себе, что согласен принять Тридцать девять статей Англиканской церкви, если люди не смогут найти никакой другой основы для практики братства.

Новобрачных соединила англиканская церковь. И было бы правильно, чтобы их союз был бы реализован под кровом той же церкви. В течение двух недель они никогда не оставались одни. Теперь они оказались в гостевой комнате с кружевными занавесками на окнах, скатертями на столах, «брызговиком» на стене за умывальником. Словом, утончённость дома среднего класса тридцатилетней давности, включая свежевыглаженные простыни и наволочки на кровати. В это место почти невообразимой роскоши Ланни привел свое вновь завоеванное сокровище. Он сел рядом с ней, взял ее руки и посмотрел в ярко-карие глаза, в которых чувствовался ум, а теперь немного страха.

«Я буду нежен и добр», — сказал он. — «Я знаю, как сделать тебя счастливой, и я сделаю это, и ничего больше. Это произойдёт сегодня ночью и во все другие ночи и дни». Это было своего рода дополнением к брачному договору, что церковники называют работой сверх необходимости.

В этом длинном путешествии Ланни мог поискать случай вступить в свои, что мир назвал «супружеские права». Но это сильно огорчило бы его новобрачную среди грязи и дискомфорта примитивного мира. Он это знал, и его внимание глубоко ее тронуло. Теперь она ответила: «Мое сердце твое, Ланни. Я доверяю тебе, поскольку я никогда не доверяла никому с детства, когда я доверяла всем».

«Скажи мне», — продолжил он. — «Ты хочешь иметь ребенка?»

— Я всегда думала, что их никогда у меня не будут, но я должна любить твоего ребенка.

«Это будет сильно мешать литературной деятельности», — предупредил он.

— Я могу всё устроить, я много думала об этом.

— Ты обнаружишь, что Америка в войне, тотальной войне. Помощь найти будет трудно.

— Я найду кого-нибудь, не волнуйся.

— Дорогая, я должен быть честен с тобой. Когда я вернусь домой, мне будет дано задание. Я пытался выяснить, что это будет, но не смог. Это задание может забрать меня от тебя надолго, и оно может быть опасно.

— Это тем более причина для того, чтобы иметь твоего ребенка, и не задерживаться с этим. Давай будем счастливы, пока можем.

Он поцеловал ее и приложил к ней свою выбритую щеку и прошептал: «Срывайте розы поскорей, Подвластно всё старенью». Следующая рифма шла «тенью», поэтому он не закончил строфу [96]. Вместо этого он сказал ей: «Я нашел правильную женщину, и я собираюсь сделать ее счастливой».

«Ты тоже должен быть счастливым, дорогой», — возразила она. — «Я не хочу быть эгоистичной женой».

«Не беспокойся об этом», — ответил он. — «Я был одинок в течение долгого времени, и теперь у меня есть именно то, что я хочу». Он улыбнулся близко к ее губам: «Все, что тебе нужно сделать, это направить меня, и я стану идеальным любовником!»

Утром они осмотрели миссию. Там была школа, аптека и небольшая больница, столовая и кухня, прачечная и коттеджи для руководителей и общежития для работников и работниц. В центре этой древней забытой земли был создан и поддерживался небольшой уголок американской цивилизации. У него было название Chung Hua Sheng Kung Hui (Святая католическая церковь в Китае или англиканско-епископская провинция Китая). Ланни слышал, что над миссионерами насмехались, что они живут по американским стандартам. Но, попробовав другой образ жизни, он был уверен, что ни один американец не сможет жить, как живут китайские массы, и в то же время вести интеллектуальную или профессиональную работу. Вскоре он заметил, что все эти люди были худыми. С ростом цен их небольшие зарплаты теряли ценность, и никто не получал достаточно еды.

Ланни разговаривал с некоторыми из китайцев и задавался вопросом, как много из них были «рисовыми христианами». Конечно, он не мог заглянуть им в душу, но он мог видеть, что они более или менее хорошо изучали английский, и многие могли читать по-английски. Они научились блюсти чистоту и использовать современную технику. Им не нужно было учиться упорно работать. Все на Дальнем Востоке работали упорно, за исключение очень богатых и порочных, таких как опиумные наркоманы, картежники и другие паразиты. Новообращенные миссии знали, что существует такая вещь, как идеал альтруизма, и они, по крайней мере, заплатили дань, которую порок платит за добродетель.

Наибольшее удивление гостя вызвала политическая атмосфера, которую он обнаружил в этой миссии. Он привык думать об англиканской церкви как о прибежище, возможно, о последнем прибежище благовоспитанного и изысканного консерватизма. Так было в Ньюкасле и еще больше на Французской Ривьере. Все «лучшие люди» посещали её вместе со своими врачами, юристами и поставщиками — часто по деловым соображениям — и с их тщательно подобранными гувернантками, секретарями и горничными. Вряд ли кто-то еще посещал её, и если бы их убрать, то не было бы никакой церкви. Но здесь Ланни обнаружил, что преобладающим политическим окрасом миссии был Розовый с вкраплениями яркого красного. Он подумал, сумели ли древние китайцы обучить своих учителей? Или могло ли быть так, что ежедневный контакт с нищетой Востока привел Церковь Иисуса к мировоззрению её Основателя, который Сам жил в таких же условиях?

Какова бы ни была причина, но епископ этой епархии со штаб-квартирой в Ханькоу был на протяжении сорока двух лет законченным сторонником масс в их борьбе против помещиков и ростовщиков. Он убедился, что так называемые «христианские генералы», которые отрубали головы тысячам коммунистов, не были идеальными представителями «скромного Назарянина». Епископ Руц ушел на пенсию три или четыре года назад, но его портрет полного, лысого и очень решительного священнослужителя все еще висел в главном зале миссии, и его дух все еще доминировал над этим учреждением. Он объявил себя «христианским революционером» и пригласил так много ненавистных красных укрыться в его доме, что его враги окрестили это место «осью Москва-Царство Небесное».

Священник этой миссии был пожилым китайцем, доктором Йи Юань-цаем. Добрый, мудрый и набожный создатель христианских новообращенных. Ланни объяснил ему обстоятельства своего брака в Гонконге и своё желание, чтобы у брака была та юридическая сила, которая была не доступна под дулами японцев. Д-р Йи заверил его, что в соответствии с китайским законодательством он обладает всеми полномочиями для проведения церемонии и что его законность будет признана союзным правительством Соединенных Штатов Америки. Так пара встала в доме Кэрроллов и в присутствие этого семейства возобновила свои обещания. Ланни отправил своему отцу еще одно сообщение по беспроводной связи, объяснив все обстоятельства. Робби был тот, у кого должна быть полная ясность, в случае, если рок, который пропустил Ланни в Гонконге, достанет его где угодно по дороге домой.

У них теперь был радиоприёмник с короткими волнами, и они могли получать мировые известия и доверять им. Всегда, когда он поворачивал настройку, первая мысль Ланни была связана с атомной бомбой. Что она уничтожит, Берлин, или Лондон, или Нью-Йорк? Но нет, шла простая старая рутина, военная мясорубка. Немцы должны были отказаться от попыток взять Москву зимой, но они взяли Ростов в восточной части Черного моря, и это было серьезно, потому что это было так близко к нефти Кавказа. Японцы спускались к Сингапуру, поражая мир скоростью, с которой они двигались там, что должно было быть непроницаемыми джунглями. Они взяли Соломоновы острова, те людоедские острова, мимо которых прошла яхта Ориоль. Людоеды им были не к чему, но они получили прекрасную гавань Тулаги на пути в Австралию или в Перл-Харбор, или в оба направления сразу.

Их армии в Китае были определенно остановлены в Чанши на севере и на кантонском фронте на юге, что означало передышку для миссионеров. Но она могла быть только временной, потому что явно японцы должны были захватить эту железную дорогу, единственную линию сообщения с севера на юг по всей стране. Они будут продолжать посылать подкрепления и атаковать. Миссионеры столкнулись с ужасной перспективой покинуть это место и эмигрировать на запад. Как им это сделать, с такими плохими транспортными средствами? Около пятидесяти миллионов китайцев уже сделали это, оставив все, кроме того, что они могли увести в тачке или унести на спине. В истории не было такой массовой миграции. Но она продолжалась, чему способствовали продолжающиеся зверства японцев.

Дюжину лет назад, когда Ланни Бэдд был «диванным социалистом», он нашёл в книжном магазине школы Рэнд книгу Агнес Смедли Daughter of Earth (Дочь Земли), о которой он слышал. Он прочитал необыкновенную историю жизни ребенка, рожденного в большой семье бедных белых американцев. Её постоянно тащили из одной части страны в другую в бесконечной бедности. Ей удалось по кусочкам получить образование и стать школьной учительницей, а затем пропагандистом непокорности и другом угнетенных всех стран. Попав в Китай как журналист, она присоединилась к делу китайских рабочих и прошла путь с Красной Армией, о чём поведала миру.

Ланни и Лорел уже слышали об этой армии от Сун Цинлин. Как рабочие и крестьяне поднялись против помещиков и ростовщиков и создали правительство в соответствии с тремя народными принципами. Правительство Гоминьдана под контролем зятя мадам Сан, генералиссимуса Чан Кай-ши, подавило это мятежное правительство массовыми убийствами. Результатом стал знаменитый Великий поход. Большая армия ушла на северо-запад, на расстояние, подобное расстоянию между двумя океанами в Соединенных Штатах. Теперь они расположились к югу от Великой китайской стены, и между ними и правительством Чунцина было перемирие, когда они сражались с японцами. Красные были известны как Восьмая армия. А в библиотеке миссии была еще одна книга Агнес Смедли, China Fights Back (Китай даёт отпор), рассказывающая историю ее путешествий и приключений с этой армией в ранних кампаниях, которые были теперь уже четыре года назад.

Алтея, будучи благородной душой, отправилась на работу без одного дня отдыха. Но двое других были людьми праздного класса, которые имели право на развлечения. И, кроме того, у них был медовый месяц. Что может быть приятнее провести его, читая о героизме других людей? Агнес Смедли с тяжело травмированной спиной всегда с болью шла пешком или ехала на лошадях по региону, где не было самых элементарных предметов первой необходимости. — «Нет ни гвоздей, ни масла, ни жира, ни соли, ни топлива для огня. Я буду писать в разгаре зимы без огня, чтобы согреть меня. И (нужно вам говорить?) без достаточного количества пищи. Наша пища теперь осенью — рис, или просо в качестве основы, с одним овощем. Сегодня это была репа, а вчера была репа. Иногда у нас нет овощей вообще».

Такова была цена, которую китайские массы платили за свою свободу, и которую американская их сторонница платила, чтобы сообщить об их жертвах. Женщина с травмированной спиной несла свою пишущую машинку на себе, потому что она боялась перегрузить лошадь и мула, который несли припасы ее партии. «Если моя лошадь или мул умрет, я пропала», — писала она. И пришла к выводу: «Я не жалуюсь, когда пишу все это. Это самые счастливые, самые целенаправленные дни моей жизни. Я предпочитаю одну миску риса в день и эту жизнь всему, что цивилизация может мне предложить. Я предпочту шесть месяцев ходить и ездить с травмированной спиной исцелению, если мне придётся оставаться в постели». Ланни и Лорел по очереди читали эту книгу вслух. И когда они закончили, новобрачная сказала: «Мы должны пойти туда и увидеть всё это, Ланни, было бы преступлением быть рядом и пройти мимо».

— Это только звучит рядом, но это не так, дорогая. Это расстояние от Нью-Йорка до Чикаго, и железных дорог для хорошей части пути нет.

— Я знаю, но мы должны добраться туда. Кто-то должен написать о том, что происходит сейчас. Они знали, что здоровье Агнес Смедли ухудшилось, не выдержав напряжения, и она вернулась на родину.

«Это будет трудное путешествие», — предупредил он. — «Условия не будут лучше, чем четыре года назад. Они, вероятно, будут хуже».

— Да, но мы можем взять припасы, я полагаю, что ты мог бы запросить свой банк дома, мы могли бы получить теплую одежду. Многие люди совершали такие поездки даже зимой.

— Кажется, это сомнительный способ зачать ребенка, дорогая.

— Это будет только вопрос первых месяцев. Нам не нужно долго оставаться. Я быстро получаю впечатления и записываю то, что мне нужно.

— А как насчет твоего романа?

— Я не забуду его, я просто напишу несколько статей о Китае. Может быть, я ничего не смогу напечатать, но я бы хотела попробовать.

— Мне не нравится тащить тебя в опасность, Лорел…

— Я знаю, ты отважный и смелый человек, ты сам хочешь попасть в опасность и оставить свою утончённую чаровницу дома. Но ты называешь себя феминистом, а это значит, что женщины требуют своей доли как в плохом, так и в хорошем.

Вряд ли можно это было оспаривать, и Ланни сказал: «Хорошо, если это то, чего ты хочешь, мы поговорим об этом с двумя врачами и посмотрим, что они скажут, как это можно устроить». Он имел в виду отца и дочь, с которыми он уже обсуждал идею выхода через Чунцин. Возможно, что в плане опасности было не так много выбора между двумя маршрутами. Если придется лететь из Чунцина, то придётся пересекать «Горб», самый опасный участок воздушного маршрута в мире. «Если мы пойдем на север», — предложил он, — «мы могли бы получить самолет в Россию».

«Ось Москвы-Небеса в обратном направлении», — улыбнулась Лорел.

Муж, обмениваясь остротой, заметил: «У меня есть название для твоей первой книги Красный медовый месяц».

Старший доктор Кэрролл вылил ушат холодной воды на проект поездки в Яньань. «Об этом не может быть и речи!» — сказал он и объяснил, что трудности связаны не столько с расстоянием и погодой, сколько с военными и политическими аспектами. Свободный Китай был разделен на две части. Коммунисты, на севере, известные как «Пограничное правительство», а также «Чунцин», «Центральное правительство», возглавляемое генералиссимусом Чан Кай-ши. Между ними было перемирие, когда они сражались с японским врагом. Но оно было похоже на брак по принуждению, и никто не мог догадаться, как долго его будут терпеть. Группа денежных воротил вокруг генералиссимуса ненавидела и боялась красных, и не могла вынести их победы даже над иностранным врагом. Гиссимо держал несколько сотен тысяч своих лучших войск, развернутых вдоль границы между двумя правительствами, осуществляя строжайшую блокаду.

«Если вы отправитесь в Чунцин», — заявил доктор, — «вам, конечно, не разрешат отправиться в Яньань, простой запрос сделает вас опасными персонажами, и после этого вам, вероятно, не удастся отправиться вообще никуда. Если вы отправитесь в Яньань отсюда, вас будут останавливать на каждом военном посту».

— Разве у нас не может быть какой-то предлог, по которому мы можем оказаться в окрестностях Яньаня?

— Даже если бы вы это сделали, вы не смогли бы пересечь границу.

— Вы считаете, что там нет никакого общения?

— Торговля не допускается, но иногда официально разрешается обмен продуктами. Им нужен наш рис, и нам нужны их нефть и другие продукты.

— Что произойдет, если нас поймают при попытке перейти границу?

— Китайцы, которые помогали бы вам, были бы немедленно расстреляны, и вас самих отвезли бы в штаб-квартиру генерала Ху Цзуннана. Он очаровательный маленький джентльмен. Он был одним из сокурсников Гиссимо в Военной академии Вампу и командовал его отборными войсками. Такими драгоценными, что они еще никогда не использовались против японцев.

— И что он сделает с нами?

— С вами он, несомненно, будет вести восхитительные беседы, поскольку его интересует внешний мир, которого ему не хватает в одинокой бесплодной стране, где он находится. Он увидит в вас две очень заблуждающиеся души и попытается убедить вас в ошибочности ваших представлений о Китае. Но вряд ли он поместит вас в один из своих реформаториев.

— О, у него есть реформатории?

— Такое вежливое имя он дает своим концентрационным лагерям. Его волнует тот факт, что многие молодые люди из наших лучших семей слышали о работе, которую проводит Пограничное правительство, особенно в университетах, как для мальчиков, так и для девочек. Они хотят пойти туда и учиться, даже если им придётся пройти всю дорогу пешком. Солдаты генерала Ху ловят их и помещают в реформатории, где их учат тому, какие злые идеи у красных. Их не отпускают, пока власти не убедятся, что они полностью излечились.

«Любопытно», — заметил Ланни, — «как мир везде становится одинаковым. Я знаю рабочие школы в нескольких частях Англии и Америки, и некоторые из наших лучших семей хотели бы сделать именно то же самое с сыновьями и дочерьми, которые испытывают интерес к ним».

«Кажется, что работают те же силы», — ответил его собеседник. — «Я мало что знаю о политике, у меня нет времени изучать ее».

— Скажите мне, доктор. Что сделает генерал Ху, если он найдет, что он не сможет нас переубедить?

— Он, несомненно, отправит вас в Чунцин, а там они сделают еще одну попытку.

— А потом?

— Они вежливы с американцами, и особенно с теми, у кого есть деньги, и которые могут представлять интерес для прессы. Они позволят вам остаться и пошлют шпионов следить за каждым вашим шагом. Любой, кто будет говорить с вами, будет отмечен на всю жизнь, так что довольно скоро вы попросите помощь для отъезда, и они вам помогут.

«Это звучит не так уж плохо», — прокомментировал Ланни. — «Что ты скажешь, Лорел?»

«Я очень хочу попробовать», — заметила отважная леди. — «Мы должны пообещать никогда не говорить никому, что доктор Кэрролл потворствовал нам».

В усталых серых глазах доктора появился блеск.

Они провели пару недель в миссии, отдыхая и обсуждая проблему своего следующего шага. Был большой соблазн выбрать легкий путь. Коммерческая авиакомпания могла доставить их в Чунцин, а там они могли сесть на самолет и вылететь через Калькутту и быть дома, возможно, через неделю. Не будет больше грязи, никакого дискомфорта, никакого кипячения! Но Лорел хотела увидеть будущее и убедиться, действительно ли оно работает. Её не удовлетворили предложения двух врачей посетить красные «острова», которые были ближе к ним. Это были огромные пространства, куда японцы никогда не проникали, и которые полностью удерживали коммунисты. Один был недалеко от Хэнъяна, другого около Кантона. Они были на их границах. Но писательница отказалась. Чтобы получить какой-то реальный материал, ей необходимо посетить штаб-квартиру, интеллектуальный центр. Ее манил тот факт, что там пару лет не был ни один журналист. А также, что Ланни думал, что он оттуда может попасть в Советский Союз.

Сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт понемногу понимал, что такое иметь литературную леди в качестве жены. Она не собиралась отказываться от своей работы. Видимо, эта возможность никогда не приходила ей в голову. Она была «прирожденным писателем» и шла на работу так же, как колибри летит к цветкам или к блюдцу с сахарной водой, если ей его поставят. Миссия протестантской епископальной церкви Америки в рисовой чаше Китая была для нее большим блюдцем, и она была на крыле весь день. Студенты и преподаватели, медсестры и другие работники были рады поговорить с ней. Американцам она напомнила о доме, а китайцы хотели заниматься английским языком. Все они были довольны, что о них напишут. «A chiel's amang ye, takin' notes»- в этом случае женщина-хилер, и может быть она это напечатает. Она заперлась в комнате с одной из пишущих машинок миссии и печатала заметки. Один комплект она положила в конверт и поручила Алтее отправить его в Нью-Йорк, потому что почта все еще шла через Чунцин. Другой комплект она возьмёт с собой в путешествие. Она попросила Ланни помочь вспомнить подробности жизни в Гонконге и по дороге в миссию, и он отпечатал это для нее. Оказалось, что от мужа она могла получить дополнительную выгоду.

Ланни не возражал, потому что тоже получал дополнительную выгоду от жены. Он был воспитан маленьким дамским угодником, и считал, что им можно управлять, когда у него есть правильный менеджер. Он нашел стоящим то, что писала Лорел, и ему было приятно смотреть на Китай её острыми глазами. Фактически, это то, о чем он просил. Он видел Германию её глазами, и Побережье Удовольствия, и Лондон и Нью-Йорк. Он представлял себе, что смотрит так на все Соединенные Штаты, приезжая в Голливуд и уезжая из него. Теперь он посмотрит на Красный Китай, затем на Красную Россию, и все будет по плану. Когда он произнес брачный обет, в счастье и в несчастье, он действительно так думал, но, разумеется, он имел в виду счастье!

Мать Алтеи, сохраняя строгий секрет, разрезала эти «пояса неверности» своими ножницами и достала золотые монеты. Она должна была признать, что эта идея была остроумной. Поэтому она сделала новый образец для нового путешествия Лорел, вычитав только несколько монет. Новобрачные настояли на этом, чтобы оплатить кров и питание в миссии. Ланни получил больше денег простым способом, выдав доктору Кэрроллу, старшему, чек на нью-йоркский банк. В связи с военной ситуацией врач сказал, что предпочел бы иметь свои сбережения в своей родной стране. Ланни согласился, что, если он доберётся до Нью-Йорка, он поместит деньги на счет врача и прекратит оплату чека.

Они заявили, что хотят испытать судьбу. И поэтому старший доктор взял на себя поиск подходящего проводника, говорящего по-китайски. Он представил им живого черноволосого парня лет тридцати по имени Хан Хуа. Он как-то говорил по-английски и был, очевидно, умным. Доктор сказал, что он честен и будет делать то, на что он согласился.

Ланни и Лорел приступили к собеседованию с ним, чтобы выяснить, подходит ли он им. А потом они поняли, что их расспрашивал Хан, чтобы понять, нужно ли Пограничному правительству их принимать. Ланни, опытный интриган, решил, что он какой-то агент. Он никогда не рассказывал, что он делает, но они догадывались, что это связано с пропагандой. Друзья Гиссимо возмущались тем фактом, что красные вели пропаганду на территории центрального правительства, и они назвали это нарушением перемирия. Но Хан сказал, что Чунцинская публика вела только половинчатую войну с японцами. Их войска не знали, в чем дело, и их нужно взять в заложники и заставить сражаться. Пограничное правительство обучило своих людей, и любой, кто впитал его идеи, стал добровольцем, готовым отдать свою жизнь за дело истинной и полной свободы. Разве это не помогло, даже среди собственных людей Гиссимо?

Ланни догадался, что на него самого и на его жену готовится досье, и он вернулся к манерам и языку своих старых дней «диванного социалиста». Он рассказал, как он помогал финансировать рабочую школу на Французской Ривьере и другую в Берлине. Как более семнадцати лет назад его выдворили из Италии за попытку отправить за пределы страны факты об убийстве социалиста Маттеотти. Он сказал, что он является личным другом президента Рузвельта и собирается сообщить ему о нынешних условиях в обеих красных республиках. Он догадался, что Хан не поверит в это, но он знал, что это хорошая история, рассчитанная уладить дело. Счастливая мысль пришла в голову Ланни, и он упомянул, что несколько лет назад он прочитал Дочь Земли, и они только что читали вслух самую новую книгу товарища Смедли о Китае. К тому времени, когда он закончил своё повествование, китайский Красный полностью потеплел и сказал, что всё будет «хорошо», если эта американская пара узнает новый мир на севере и правильно сообщит об этом американскому народу.

«Но как мы можем получить разрешение на поездку за границу?» — спросил Ланни.

Хан не был так обескуражен, как пожилой врач. Он сказал, что у подполья есть различные способы организации таких вопросов. Их представителям приходится путешествовать, и они это делают. Конечно, с белыми людьми будет не так просто, и их нельзя замаскировать. Возможно, речь пойдёт о покупке разрешения у какого-то местного чиновника правительства Чунцина. Хан объяснил, что коммунисты отменили коррупцию, применяя смертную казнь. Но Чунцин был пронизан этим, и, разумеется, красные пользовались этим фактом, защищаясь от жестокой блокады, которая не пропускала даже американские медикаменты. Хан сказал, что за две тысячи китайских долларов он сможет получить им действующее разрешение на поездку в Южный Шэньси. А там красные могут перевести их через границу ночью.

Ланни согласился с этим предложением и добавил, что был бы рад заплатить этому сознательному агенту еще две тысячи, чтобы он выступал в качестве проводника и переводчика в этой поездке. Это была не обычная взятка, потому что Ланни предположил, что Хан будет действовать с одобрения своего начальства или своей группы, что, без сомнения, работает в Хэнъяне с угрозой для жизни.

Хан вернулся через пару дней и сообщил, что его «друзья» одобрили это предложение и что можно получить разрешение на поездку. Тогда наступил напряженный период подготовки. Они купили длинные пальто из овчины с шерстью внутри и шерстяное нижнее белье и носки. Они наполнили свои вещевые сумки всем необходимым для долгой и сомнительной поездки. В большом городе Хэнъян можно купить всё, что угодно, если знать, куда идти, и пусть китайцы торгуются. Как правило, цена будет сокращена на две трети, но не надо думать, что этого можно добиться, не торгуясь.

Их добрый хозяин предоставил им письмо главе миссии в провинции Хубэй более чем на полпути до их цели. Оно будет служить «прикрытием», если их цели будут поставлены под сомнение. Врач сказал, что миссия Хубэй может предоставить им какой-то повод для продолжения поездки по территории, контролируемой вежливым и культурным генералом Ху Цзун-наном. «Делайте все, что вам говорит Хан», — сказал старший доктор Кэрролл. — «У него очень полезные связи».

Ярким ранним утром в конце января экспедиция отправилась в путь. Алтея и Лорел разрыдались, потому что они стали близкими друзьями. Они обещали писать друг другу, как только это будет возможно, а Лорел обещала взять на себя ритуал кипячения воды. Всё было получено, все долги оплачены, и началась новая жизнь, открылся новый мир. Лорел выглядела живописно в овчинных брюках, сидящей в своем паланкине. Вся миссия вышла, чтобы увидеть ее и попрощаться. Она заставила людей любить себя, и они были уверены, что силой своего пера она должна принести американскую помощь Китаю сразу после своего прибытия.

Первым этапом их путешествия стал небольшой пароход по реке Сянцзян, и их первым пунктом назначения был горный курорт Хэншань, недалеко от реки. Ланни не хотел полностью забыть, что он был искусствоведом, и хотел представить доказательства такой деятельности, когда его допрашивали военные. В Хэншане существовали древние художественные объекты, которые были любимым курортом высококультурного поэта-императора восемнадцатого века Цяньлуна. Автобус довел их до места, и они провели эту ночь в уютной гостинице.

Они направлялись в рисовую чашу. До Чанши оставалось менее чем один день пути, но этот город был разрушен и все еще подвергался бомбардировке отчаявшихся японцев, поэтому они повернули на северо-запад к берегам большого озера Дунтинху. Это озеро и цепь других образуют своего рода бассейн реки Янцзы, которая пересекает Китай с востока на запад. Река и озера образуют рисовую чашу. Их болотистые берега подобны дельте Нила и Миссисипи. В дождливую погоду дамбы, называемые дорогами, становятся непроходимыми. Можно соскользнуть с них или увязнуть в них. Эти дороги победили японских захватчиков в великой битве Чанши, которая только что закончилась. Те бури, которые создали такие неудобства для американского трио, спасли рисовую чашу для Свободного Китая.

Теперь солнце улыбнулось им, и они сняли пальто из овчины и положили их на колени. Автобус был лучшим из тех, что они видели в Китае, и, когда он был забит, вежливые пассажиры проявили уважение к президенту Рузвельту, избегая толкать американских туристов. Они смотрели на бесконечные рисовые поля. Почти всегда небольшие участки, обрабатываемые бесконечной личной заботой о земле, где человеческий труд является самым дешевым из всех товаров. Каждый шаг уносил их дальше от экватора и ближе к арктической ледяной шапке. Это сопровождалось наградой. Больших черных комаров становилось всё меньше, и вскоре они исчезнут полностью.

В Дунтинху впадают множество рек. И те, что на юге и западе, нужно пересечь. На самой большой реке они сменили автобусы. Пассажиры пересекали реку на небольших паромах, использующих паруса, шесты и вёсла. Это заняло много времени и произвело много шума. По-видимому, без большого шума китайцы не могли работать вместе, и это казалось одним из их величайших удовольствий жизни. Все хотели поговорить с американцами, и Хан очень хотел помочь. Один из ранних христианских отцов сказал, что когда он был в Риме, он делал всё, как это делали римляне. И по этому принципу Лорел вела беседы с помощью переводчика. Хан говорил громко, чтобы слышал весь автобус, и Лорел не упрекала его, потому что она видела, какое удовольствие получали все. Когда она спросила этого человека, почему китайцы всегда кричат, он сказал ей, что обычай был начат императором, который подозрительно относился к своим подданным и установил смертную казнь для тех, кто говорил шепотом.

Хан Хуа был частью Китая, и они изучали его всю дорогу. Он был чрезмерно болтлив и был рад рассказать всю историю своей жизни. Он родился крестьянином на юге, в районе, где богатые помещики назвались судьями. Маленький Хан слышал о концепции правосудия. Он называл это чэн-и-йо, но в действии правосудия видел очень мало. В возрасте тринадцати лет он вступил в Красную Армию, и начал хватать образование. Он научился читать и писать, и с тех пор читал каждый клочок печатного материала, который смог получить. Его нынешние работодатели вскоре поняли, что одной из его причин и, возможно, главной причиной его согласия на эту работу, была возможность улучшить свой английский. Незадолго до того Ланни сказал своей жене по-французски, что единственный недостаток, который он видит в красном режиме Китая, состоит в том, что он заставил Хан Хуа задать столько вопросов.

Поистине это были щекотливые вопросы! Были ли все в Америке такими же богатыми и красивыми, как в фильмах, которые они отправляли на Дальний Восток? И было ли правдой, что у всех был голос, или были негры, которым не разрешалось голосовать? И правда ли, что полиция избивала забастовщиков так же, как Хан видел в Старом Китае? И почему именно Юг, самая революционная часть Китая, был наименее революционной частью Соединенных Штатов? И почему американцы продавали железные и нефтяные отходы японцам, когда было так очевидно, что японцы собирались использовать этот материал против Америки? И как получилось, что у американцев не было собственного языка? И почему было так много странных способов произнесения и написания слов? Как могло быть так, что слово «через» не рифмовалось с «грубо»? Не говоря уже о «плуге» и «кашле» и «икоте» [98]! Ланни должен был признать, что многие вещи на английском языке могут быть улучшены. Хан сказал, что он был бы рад этому, и что такие вопросы были устроены более разумно в языке мандарин.

Этот секретный агент революции всегда завладевал газетой в городах, через которые они проходили. (Ланни был поражен, узнав, что в военное время в Свободном Китае выходило около полутора тысяч газет.) Хан читал абзац, а затем поворачивался и рассказывал своим работодателям, что там написано. Если бы это была китайская новость, он её объяснял. А если это была новость из-за рубежа, он просил их объяснить её. Сидя в гостинице, ожидая еды, он попросил Ланни нарисовать ему карту, показывающую штаты Соединенных Штатов, и записать население и данные, подобные этому. Он будет хранить эти обрывки бумаги для изучения. Но почему у американских штатов такие странные названия, как Массачусетс и Коннектикут? И почему американцы едят столько еды? Китайский рабочий мог получить больше из одного зерна риса, чем американец из горстки пшеницы.

Короче говоря, здесь в рисовой чаше Китая пролетариат находился в процессе пробуждения, как в корзине с хлебом Украины, и кропперы (издольщики) Арканзаса и Оклахомы. — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир!.» Хан Хуа был красным Китаем в миниатюре. И, когда он лучше узнал своих работодателей и понял, что они были невероятно богаты, и всё же они хотели, чтобы земля принадлежала тем, кто на ней работал, а промышленное оборудование принадлежало тем, кто его использовал, он открыл свое сердце и предоставил «Мэри Морроу» столько историй и живописных фраз, что она не могла найти достаточного времени, чтобы записать их.

Шесть раз за один день, на автобусных остановках, автобус должен был ждать, пока жандармы или официальные лица проверили тот чудесный документ, который Хан Хуа получил за две тысячи китайских долларов эквивалент ста реальных долларов в начале путешествия и меньше в конце. В то время, как трое должны были заполнить сложные анкеты, автобус был не прочь их подождать. Ланни, конечно, был искусствоведом из Коннектикута, США, беженцем из Гонконга, и глубоко интересовался древним искусством Китая. Он нашел книгу в Хэньяне и составил себе список сокровищ, которые он надеялся осмотреть в районах, где он путешествовал. Никто не мог им отказать в вежливости, особенно при такой явно беременной жене. И муж, и жена привыкли к рутинному обследованию, что просто стали считать сколько раз их останавливали. Прежде чем они ушли в подполье в горах Южного Шэньси, они предъявляли свои паспорта такое количество раз, сколько было недель в этом году!

Они приближались к великой реке Янцзы, называемой Сыном моря. Река спускается с западного высокогорья через огромную цепь ущелий, а у подножия ущелий находится город Ичан, где в старые времена все грузы перемещались на специальные суда, которые могли пройти пороги. Теперь Ичан был в руках японцев, и все попытки китайцев вернуть его потерпели неудачу. Под городом были участки реки, через которую постоянно шла контрабанда, но Хан сказал, что он боится следовать по этому маршруту. Японцы не брали пленных в этой войне, и им было бы особенно приятно взять в плен американцев для пыток.

Американцы сочли, что лучше противостоять опасностям природы. Они наняли автомобиль Форда времён «Жестянки Лиззи» и направились на запад в горы, которые были разделены огромной пропастью. Горы стояли обнаженными без деревьев. А там, где находилась хоть капля влаги, были построены террасы. Хан сказал, что фермеры собирают дождь в цистерны, а ночью поливают свои растения. Дожди сейчас были не к месту. Они ехали с осторожностью по скользким горным тропам по краям высоких скал. В Китае по всей территории шло большое движение. И когда не было места для проезда, Хан властно приказывал другим пропускать, и они подчинялись. Позже он повинился, что он давал команды от имени Соединенных Штатов Америки!

Они увидели знаменитые ущелья, и одно из самых необычных и впечатляющих зрелищ, которые когда-либо видели глаза опытного путешественника Ланни Бэдда. Казалось, здесь прошла гигантская машина и прорезала через эти горные массы огромную расселину на километр в глубину и сотни километров в длину. А затем появились мириады человеческих муравьев и покрыли эти стены собой и своими сооружениями. Там, где стена была слишком крутой, чтобы подняться с бушующей реки, они спустились сверху. Они прорезали тропы вдоль скал и вырыли в них пещеры. Там, где был кусок земли, они построили вокруг него стену и посадили то, что можно было есть. Там, где не было земли, они принесли ее в корзинах и построили или выкопали горные бассейны, чтобы удержать ее. Пещеры стали их домами, а снаружи они трудились каждый час светового дня, сооружая грядки для растений там, где гнездились орлы и ястребы. Когда путешественники добрались до того места, которое было раньше для них впечатляющим зрелищем, и посмотрели на то место, с которого ушли, они увидели, что-то, похожее на город, вставший дыбом. Тропы, ведущие в перевалы через горы, были обсажены по бокам и гляделись зелеными даже в начале февраля.

Группа спустилась по такой тропе, и когда они дошли до дна, то нашла там город, тянувшийся вдоль края воды. Как только высокие воды летом отступили, крестьяне бросились на новую почву и засадили ее. Если вдруг произойдёт наводнение, их труд будет смыт, что бывало нередко. Немногие китайские крестьяне умели плавать, и Ланни сомневался, что большинство крестьян знали о такой возможности. Если они упадут в воду, и им не за что будет уцепиться, они утонут. Хан сказал, что в старые времена, когда через ущелья шла торговля, были специальные лодки, снующие вверх и вниз, чтобы собирать трупы. К трупам привязывали веревку вокруг шеи и буксировали. Когда их набиралось достаточное количество, их буксировали к месту захоронения.

Японцы у входа в ущелья изменили направление перевозок, и теперь приходилось переправляться через реку. В городе, тянувшемся вдоль края воды, они нашли толпы людей, ожидающих баркасы или джонки для перевозки через быстрый поток. Когда Ланни увидел количество людей, собиравшихся втиснуться в такое судно, он отказался доверить этому судну жизнь своего партнера. Он пошёл по плутократическому пути и решил нанять отдельный баркас. Он и Лорел сидели в грязной и наводящей тоску чайной, а Хан вёл переговоры, которые были необходимы для этой сделки. Ланни сказал проводнику заплатить цену и сэкономить время, но, видимо, это было нарушением китайских обычаев. Нужно было долго торговаться.

Наконец они загрузились, и баркас пошёл вниз по течению. Шесть крепких желтых мужчин, голые за исключением набедренной повязки, отчаянно гребли длинными веслами. Они прошли далеко вниз по течению. Когда они достигли противоположного берега, люди вышли на берег, зацепили баркас крюками и потащили его против течения. Так пересекали теснины Янцзы с тех пор, как люди открыли их и до того времени, как они открыли силу пара.

Путешественников высадили на берег в нужном месте, оговоренная цена была уплачена, и они наняли еще одну машину, которая нехотя тронулась по крутой тропе. Они провели первую ночь в провинции Хубэй очень неудобно в каменной хижине вместе с козами и ослами и всеми запахами Китая. Также здесь присутствовала большая часть блох Китая, но у людей была магия против них и они были хорошо напудрены. Крестьянин, который держал эту так называемую гостиницу, рассказал им через переводчика много страшных историй о колдунах, которые жили в этих Лан-шанях. Второе слово означало горы. Здесь был особенно сильный колдун, который создал ущелье, которое они только что пересекли. Он создал его, дуя своими ноздрями, и именно поэтому оно было известно как Ущелье ветров. Именно эти колдуны насылали наводнения и разрушали постройки человека. Они были в союзе с великими водными драконами, у которых были свои дворцы в глубоких бассейнах и под черными скалами русла реки.

В провинции Хубэй много гор, и чем дальше на север шли исследователи, тем больше им были нужны их пальто из овчины. Их спины привыкли к нагрузкам, и им часто приходилось толкать свою старую машину. Они научились есть то, что могли получить, в основном рис, яйца и безвкусные овощи, запивая чаем из кипяченой воды и без сахара. Вскоре они пришли к другой большой реке, которую им пришлось пересечь. Ее называли Хан, и они игриво спросили, не означает ли это имя одного из предков своего проводника. Он усмехнулся и сообщил им, что «Хан» является альтернативным словом для «китайцев».

К северу отсюда была миссия, для которой у них было письмо. Миссия оказалось небольшой, но их приветливо приняли и предоставили им возможность помыться. Они доверились своим хозяевам. Эти люди не проявили сочувствия к Пограничному правительству, но приняли заявление, что их соотечественники собирают материал для доклада в Вашингтон. Они подумали, что за странное задание для беременной женщины, а Лорел не поделилась с ними своим секретом. Они снабдили группу письмом другой миссии дальше на север и предупредили их, что после этого этапа они будут на территории генерала Ху, и им придётся путешествовать только ночью.

Из следующего города на север шла автобусная линия. И они прокатились по грязи и страданиям разорванного войной Китая. «За восьмью горизонтами», так называли эти места. Эта страна постоянно сражалась со времен свержения Империи Маньчжур поколение назад. Это был Китай, о котором Ланни читал, с голыми горами со сведёнными лесами и пыльными склонами желтого лесса, давно лишенными плодородия. Крестьяне все еще трудились для поддержания своего существования на холмах, но изобилие было только в речных долинах, а они подвергались постоянным наводнениям.

Они прибыли в следующую миссию, которая, как оказалось, принадлежала неортодоксальным адвентистам седьмого дня. Группе не повезло приехать в пятницу вечером, когда мужчины и женщины стали мрачными и смиренно проходили перед своим Богом. Но это не мешало им принять путешественников, накормить их и дать советы. В глазах Господа, по их мнению, все оттенки политических убеждений были одинаковыми. Но в глазах генерала Ху это было не так. Поэтому они попросили всех, кто следует в направлении Яньань, покинуть миссию до утра.

Хан отправился на поиски своих друзей, имея в виду, конечно, подпольный комитет его партии. Он вернулся и сообщил, что нашёл безопасное место. Они вышли перед рассветом и пошли в горное ущелье, а в его расселинах нашли пещеры с крестьянскими семьями. Американцы знали, что пещеры, если будут сухими, могут быть теплыми и удобными. В этой пещере вдоль одной стены был обычный k’ang, глиняная полка, на которой они могли спать, и ждать следующей ночи. Китайская семья продолжала свою жизнь, как будто не было гостей.

С этого времени ответственность за группу взяло Красное подполье. Они путешествовали только ночью, по разным видам местности, включая крутые горные тропы, где они доверяли свои жизни инстинктам упрямых маленьких пони. На этих тропах было много путешественников, большинство из которых были с тяжелыми грузами. В темноте появлялись загадочные фигуры и исчезли. Возможно, они были контрабандистами, возможно, солдатами. Никто не задавал никаких вопросов. Хан нашёл местного проводника, и этот проводник доставит их в то место, где они и другие будут днём спать, есть, но очень мало разговаривать. Хан рассказал своему боссу, сколько бумажных долларов он заплатил за различные услуги. Чашка чая стоила два доллара. Ланни передал ему еще один рулон банкнот. Хан рассказал, сколько ли, это полкилометра, осталось до Яньаня, но Ланни позволил себе не поверить.

Наконец, они оказались в Северном Шэньси, который был красной территорией, и находился вне досягаемости утончённого генерала Ху, которого они никогда не видели. Они снова стали существами дневного света и обследовали эту заброшенную землю, которую снова возрождали к жизни новые жители. Хан объяснил им, как каждое подразделение Восьмой армии вынуждено заниматься сельским хозяйством и самообеспечением, поскольку малочисленным полуголодным крестьянам нечего было им дать. Гостей приняли на армейском посту и покормили в глиняной хижине с соломенной крышей. Это был «клуб». Всю ночь они сидели снаружи среди толпы одетых в серое солдат. И их развлекали китайским боксом, патриотическими речами и пением Партизанской маршевой песни.

Они проследовали автостопом по автостраде на грузовике с рисом по долине реки Янь, и усталые и сердитые добрались к своей долгожданной цели городу Яньань, насчитывающий историю в три тысячи лет. Слог «ань» означает «мир», но на него была тщетная надежда все эти тридцать столетий. На одном из холмов стояла огромная пагода, которая должна была охранить против захватчиков. Но она не сработала против монголов и теперь не работала против японцев. Они беспрепятственно бомбили город в течение четырех с половиной лет, и осталось только несколько зданий со стенами. Но если войти в них, то можно обнаружить, что у них нет крыш.

Город лежал на плоской равнине, не слишком широкой, а вокруг круто поднимались холмы. Поэтому жители ушли на окраины и выкопали там себе пещеры. Лессовая почва хорошая и твердая, и если закопаться достаточно глубоко, то можно быть в безопасности от бомб любого размера. Там прохладно летом, тепло зимой и сухо в любое время года. С друзьями кооперативно можно выковать целую улицу вдоль скалы, а на ней можно иметь целый ряд жилищ. Или это может быть больница, фабрика, университет для молодых людей или ещё один для молодых женщин. Там были тысячи пещер. Видимо, никто не проводил их переписи.

Таков был город Яньань, и американские гости влюбились в него с первого взгляда. Самое главное, что там было самая чистая община, с которой они сталкивались. Возможно, это потому, что община была новой, а, возможно, потому, что её граждане были молодыми. Солдаты были молоды, а их командиры не намного старше. Студенты были молодыми, а их учителя не намного старше. Все упорно трудились, все делали что-то новое и захватывающее. Это место вызвало чувство волнения, с которым в ранние годы Ланни не встречался, посещая «радикалов». Но те не могли ничего делать, кроме как мечтать и говорить. В то время как эти люди строили и воплощали свои мечты в жизнь.

Американцев в Красном Китае было мало, и неожиданное появление этой пары вызвало большой интерес. Все хотели встретиться с ними и пожать им руки. Они приняли этот западный обычай и энергично практиковали его. Приезжие были приняты лучшим обществом Яньаня, что означало именно всех, находящихся в этом месте. Социалистическое равенство было их яркой мечтой, и все чувствовали себя на одной ступени от плохо одетого бывшего крестьянина Мао Цзэдуна, председателя партии и главы правительства, до самого молодому хяо-куе, что означает «маленький дьявол». Это имя давали маленьким мальчикам, которые следовали за армией и становились полезными для солдат. Когда гражданские войны продолжаются в течение целого поколения, то появляется слишком много мальчиков, у которых нет домов. А если их кормить, то они будут работать и расти, чтобы стать солдатами.

Бэддам был предоставлен Гостевой дом, а это означало, что у них была отдельная пещера. В ней были две койки, небольшой стол и два стула из местного дерева, кувшин с водой, бассейн и ночной горшок из местной глины, пара одеял и пара соломенных ковров. Всё произведено кооперативами. Это было больше, чем у большинства людей, и все, что нужно любому. В первый раз, когда Лорел встретила Ланни, она назвала его троглодитом, обитателем пещеры. Теперь их было двое троглодитов, и они много шутили по этому поводу.

Они и их проводники питались в коммунальной столовой и ели то, что ели все остальные, рис, просо, отварные овощи и раз в неделю немного мяса. Первым человеком, которого они встретили в столовой, был ученый англичанин. Он преподавал в Яньцзинском университете в Пекине. Когда он получил известие о нападении на Перл-Харбор, он быстро переместился к красным партизанам, которые находились в непосредственной близости к горам. Он был в Яньане всего на короткое время и собирался вернуться в армию, чтобы помочь им с радио, которое было его хобби. Рядом с ним сидел американский врач, который уже несколько лет был в этом новом мире. Ему здесь очень понравилось, и он взял себе китайское имя. К нему теперь обращались как к доктору Ма. Он был самым счастливым американцем, которого они видели за долгое время. У него была только одна серьезная жалоба. В его больнице не было лекарств.

Проведя пару дней на спине китайского пони, карабкаясь по горам вдоль краев обрывов и по сомнительным подвесным мостам, деликатная леди была бы рада лечь и отдохнуть день или два. Но все хотели показать ей свои вещи и рассказать свои истории. Ведь она для этого и приехала. Поэтому она поднялась на скалы и осмотрела новые постройки новой старой земли. Кооперативы не были эксклюзивом для Красной части Свободного Китая. Здесь в нескольких провинциях их было несколько тысяч. Они были ответом всей стране двигаться на запад и острым потребностям войны. Её население солдаты, рабочие и интеллектуалы раньше никогда не видели западного и северо-западного Китая и почти не знали, что он существует. Они пришли на необработанную, почти заброшенную землю и применили к ней социальные методы, которые были разработаны революционными теоретиками Европы и Америки и которые в Советском Союзе впервые были испытаны в масштабе всей страны.

Некоторые из этих лидеров учились в России, и поэтому их движение называло себя марксистским. Но Ланни Бэдд быстро решил, что они на самом деле не марксисты. Они были ранними американскими утопистами. Это Брук-Фарм и Новая Гармония, Раскин в Теннесси и Лльяно в Калифорнии. Это были Роберт Оуэн и Бронсон Олкотт, Эдвард Беллами и Дж. А. Уэйланд. Ланни читал о них в библиотеке своего двоюродного дяди Эли. И было странно обнаружить, что их теории и методы расцвели здесь на пыльных холмах под Великой китайской стеной.

Здесь жили общежитием. Здесь были коммунальные кухни и столовые, коммунальные детские сады. Здесь было совместное производство и распространение, обобществленная медицина, обобществленное обучение. Здесь применялась старая идея, что студенты поддерживают себя ручным трудом в свободное от учёбы время. Здесь был медицинский колледж, где студенты выносили прялки на свежий воздух и в хорошую погоду пряли ткань три часа каждое утро. Старые прялки Новой Англии, которые одевали предков Ланни, и за которые коллекционеры антиквариата теперь платили баснословно высокие цены! Здесь также была старая новоанглийская практика общинной помощи в возведении домов и обработки земли. Здесь это называлось «биржей труда».

Еще более важным, чем все эти экономические методы, был социальный дух. Здесь были предвидение и мечта, идеал братства и взаимопомощи. Вечная надежда жила в человеческой груди. Вера в совершенствование человека и в возможность создания новых институтов и их правильного функционирования на этот раз. Отбрасывание старых привычек жадности и своекорыстия, создание новых правил группового сознания. «Солидарность навсегда!» был лозунгом «Индустриальных рабочих мира». У китайских кооперативов лозунг был: «Gung ho!» — что означает совместная работа. Американский доктор Ма был так счастлив, как школьник. «Впервые», — сказал он, — «здесь есть медицинский мир без профессиональной ревности. Никто не зарабатывает деньги на больных, никто не пытается быть богаче или более знаменитым, чем его коллеги, мы все пытаемся выяснить причины болезней и предотвратить их до их начала».

Ланни побывал в Ленинграде и Одессе, и видел эту мечту в действии. Но Лорел только читала книги и только наполовину верила в возможность этого. Естественно, с критическим характером, склонным видеть человеческие слабости, а не добродетели, она была потрясена этим потоком веры и энтузиазма. Она забыла все о своей натруженной спине и ноющих ногах. Она ходила с места на место, задавала часами вопросы, а Ланни ей сопутствовал, как восторженный зритель. А Хан расцвел как гордый пропагандист, добившись большого успеха в своей жизни. Разве он был не тем, кто открыл этих богатых и важных американцев и благополучно довел их среди многих опасностей? Кто говорит, что коллективная жизнь уничтожит всю инициативу?

Время от времени прилетали японские самолеты, ища то, что они могут уничтожить. Они ненавидели это место больше всего в Китае, поскольку это была не только столица вражеской страны, но и штаб-квартира идеи. А идеал более опасен, чем любое правительство или любая армия. Идеал угрожал не только японскому правительству и армии, но и всей его социальной системе. Вызов богатой клике, которая владела Японией, и сделала рабов из японского народа, а также из китайцев. Одним из самых интересных открытий, сделанным в Яньане американской парой, была Лига освобождения Японии, состоящая из военнопленных, которые решили поддержать дело их захвативших. Они получили красное образование и помогали партизанам в подрыве морального духа японских армий. Это была знакомая коммунистическая практика. Лорел сказала: «Возможно, это единственный способ, который закончит войну в мире». Ее муж ответил: «Поостерегись и не дай себя соблазнить красной пропагандой!»

Яньань был центром, из которого вся эта пропаганда распространялась на четыреста миллионов китайцев. Яньань был столицей Пограничного правительства и штаб-квартирой его армии. Ланни осознал, какие огромные силы есть у этого движения. Не только Балу Чун, регулярной Восьмой армии, но и нерегулярной партизанской, хорошо организованной и поддерживающей непрестанное сопротивление во всех провинциях этой огромной страны. Предполагалось, что японцы владеют всем северо-восточным Китаем, но это было не так. У них были только порты, судоходные реки и железные дороги, плюс только те территории, которые они могли захватить короткими рейдами. Всё остальное находилось в руках китайских партизан, которые постоянно совершали налеты, саботаж, разрушение. Японцы отправляли карательные экспедиции, которые уничтожали целые деревни. Но как только они уходили, крестьяне начинали восстанавливать разрушенное. А тем временем партизаны совершали набег на какое-то другое место.

«Где они достают припасы?» — спросил Ланни. Ему ответили, что всё отбирают у врага. Оружие, боеприпасы, продукты питания. Они даже время от времени захватывали танки. Японцы не могли охранять каждое место, и то, что они оставляли без охраны, захватывали ночью. «Все, что у них есть, становится нашим», — сказал один из генералов.

Причина состояла в том, что все крестьянское население было с партизанами. Впервые в истории этой страны у людей была армия, которую они считали своей. Армии военных баронов грабили даже свои собственные провинции. И их ненавидели и боялись их собственные люди. Но Красная Армия училась в бою. «Поэтому её никогда нельзя победить», — сказал Мао Цзэ-дун, её хладнокровный политический лидер, председатель партии. — «Её может рассеять, но она опять соберётся, её можно уничтожить, но она снова развернётся».

Мао с готовностью согласился на желание двух приезжих посетить его. Как и все остальные, он и его семья жили в пещерах, но впереди находилось помещение, где находился его телохранитель. Мао был человеком, которого упорно искал враг, и за голову которого было много обещано. Разговор состоялся ночью, и приезжих отвезли на место в трясущемся старом грузовике. Высокие ворота помещения заскрипели на деревянных петлях, и Хан, гордый и счастливый, выдал пароль. Их сопроводили в приемную этой пещеры, в которой был красный кирпичный пол и выбеленные стены. Комната была освещена только одной свечой, установленной в чашке.

Когда их хозяин встал, они увидели, что он крупный человек с полным лицом, густыми черными волосами и добрым выражением. На нем были мешковатые штаны и куртка, а во время разговора он курил плохие сигареты с домашним табаком. Посетители подумали, что они никогда не встречали более непритязательного человека. Он не говорил по-английски и имел своего переводчика. Он ждал, пока вопрос будет переведён, а затем он отвечал одним коротким предложением, сделав паузу, пока это предложение не переведут на английский язык для гостей. Он был очень серьезным человеком и спокойным, как Будда. У него не было никаких нервных жестов, и его голос был низким и мягким. Сидя в тени, у него был вид оракула. Он объяснил революцию, которую проводила его партия. Три четверти китайского народа были крестьянами, и они были в руках помещиков, которые брали от половины до трех четвертей их продукции. Это было настоящее рабство, и партия обещала отдать землю тем, кто ее обрабатывал. После того, как это произойдёт, они станут полной и без оговорок партией демократии. Да, они были согласны с тем, что бывшие помещики должны иметь право голоса на равных условиях со всеми остальными. «Голоса помещиков никогда не повлияют на результаты выборов», — сказал председатель Мао с улыбкой.

Прежде всего, была задача вытеснить японского захватчика. Это был еще один и даже худший помещик, и никогда не будет мира в Восточной Азии, пока японские крестьяне не отменят помещичье землевладение в своей стране и не создадут свою народную партию. Мао хотел знать, насколько хорошо, если вообще, этот факт был понят в Америке. На какое-то время он сам стал задавать вопросы, а Ланни и Лорел отвечать на них. Ланни объяснил, что в Америке происходит такая же борьба. Там есть помещики, и они доминируют в политике и политическом мышлении. — «Конечно, у нас земля означает природные ресурсы, уголь, нефть и полезные ископаемые».

«У нас тоже», — добавил собеседник.

— Республиканская партия является партией этих законных интересов, включая крупных промышленников, тех, кто контролирует корпорации, которые владеют землей и ее природными богатствами, патентами, всеми секретами и производственным оборудованием. Демократическая партия нащупывает свой путь к решению этой проблемы, но она очень далека от принятия или даже понимания коллективистских идей.

— А президент Рузвельт понимает их?

— У него такой активный ум, что я не решаюсь сказать, что есть какая-либо социальная проблема, которую он не понимает. Возможно, с помощью своей жены. Но он более или менее является узником политиков из южной части нашей страны, которая управляется землевладельческой аристократией так же, как и здесь, в Китае, поэтому его администрация пошлет помощь Чан Кай-ши, но с подозрением будет глядеть на ваше движение.

«И все же они называют себя Демократами?» — спросил китайский лидер.

«В нашей стране», — объяснил приезжий, — «это слово имеет разное значение в зависимости от написания. Когда оно написано с прописной буквы, это означает группу уважаемых капиталистических политиков. Когда она пишется со строчной буквы, оно означает что-то очень опасное, и политики с прописной буквы засадили бы его в тюрьму, если бы смогли».

Мао Цзэ-дун заявил: «Когда я был крестьянским ребёнком, мне сказали, что мир круглый, я предположил, что люди на другой стороне должны стоять на головах. И теперь, кажется, что, возможно, ребёнок был прав».

В Яньане этих приезжих больше всего интересовала образовательная система, которая сделала этот город культурным центром нации. В этой бедной и отсталой провинции Шэньси в настоящее время насчитывалось более тысячи общеобразовательных школ, а в Яньане было несколько средних школ и университетов, помимо технических академий. И подумать только! В разгар войны — школа искусств. При этом пара Бэдд была почетными гостями, и их слава распространялась от одного образовательного учреждения к другому.

K'ang Ta означает «Университет Сопротивления», и его студенты учатся бороться с японским империализмом, одновременно поощряя японский народ против своих угнетателей. Этот университет был значительно уменьшен в размерах, сказали Ланни, потому что центральное правительство Китая создало много препятствий для студентов, которые пытались добраться до него. Теперь в Яньане было всего две тысячи студентов, а остальные, около десяти тысяч, были переведены в «оккупированные» части Китая. То есть, на партизанские «острова» северо-востока. Такая сумбурная ситуация, когда студенты, готовые сражаться с иностранным врагом, больше боятся своего правительства, чем врага!

Самым увлекательным для Лорел был Nu Ta, женский университет. Он занимал около двухсот пещер, простирающихся вокруг двух гор, с шоссе, обслуживающим его, и лестницами повсюду, ведущими в долину внизу. Эдгар Сноу, который посетил этот университет пару лет назад, назвал его «Колледжем амазонок». Теперь там было около тысячи студенток, и их учили всему, начиная с ухода за младенцами и заканчивая сложностями английского правописания. Вокруг были террасные поля, и на них студенты ежедневно работали по два часа, вставая на рассвете.

Все они носили синюю хлопчатобумажную форму, соломенные сандалии и армейские головные уборы. Ланни не видел румян или помады в Яньане. Многие женщины были замужем, но им разрешалось быть с мужьями только в субботу. В другие ночи они учились. Большинство из них были дочерьми рабочих или крестьян, но было несколько шутливо известных как «капиталистки». Одна из них была дочерью миллионера из Шанхая, который сделал свое состояние на «Тигровом бальзаме». Это патентованное лекарство должно было вылечить все болезни, которые нападали на китайскую плоть.

В этом университете все было бесплатно, кроме постельных принадлежностей и униформы. Расходы правительства на его содержание, если перевести на американские деньги, составляли около сорока центов на одного студента в месяц. Ланни никогда не видел таких серьезных молодых людей, и он мысленно сравнивал их с американскими студентами, как он их знал. Их мысли были заняты футболом, джазом, сексом и выяснением отношений с конкурирующими студенческими сообществами. Его жена предложила: «Возможно, мы обнаружим, что война внесёт некоторые изменения дома».

Укрывшись в своей пещере, два троглодита обсудили всё, что они видели, и те выводы, которые им нужно было сделать. Нужно ли пройти всем цивилизациям эту коммунистическую стадию развития? Или только отсталым народам? И если да, то какие развитые страны собирались это сделать, и как они могли это пройти? Ланни сказал: «Яньань создает проблему для капиталистического мира, и эту проблему война не решит. Если власти позволят им добиться успеха, то новости об этом распространятся в Индию, в Бирму, Индокитай и во все места, где темнокожие народы живут в нищете и трудятся на благо белых хозяев».

«Ты боишься, что я стану коммунистом, Ланни?» — внезапно спросила его жена.

— Собери факты и составь своё собственноё мнение. Но я надеюсь, ты не станешь фанатичкой, как, я боюсь, стала моя сестра Бесс.

— Я понимаю, что ты совсем не смог составить своё собственноё мнение.

— Я похож на человека, который смотрит на одну сторону монеты, а затем на другую, и они разные, и он не может решить, что это за монета. Я вижу кооперацию, и это меня радует, а затем я вижу репрессии, и это отталкивает меня. Что это за монета?

— Эти люди не похожи на репрессированных, дорогой.

— Я знаю. Но ты забываешь людей, которых нет здесь, которые были убиты или изгнаны. Те, кого мы встречаем, делают то, во что они верят, но здесь нет места для тех, кто верит в другое и хотел бы высказать это.

— Разве мы хотим отправиться на какой-то блаженный тропический остров и жить до тех пор, пока эта классовая борьба не закончится?

— Нет, но мне хотелось бы, чтобы политические и экономические проблемы могли быть урегулированы путем свободного обсуждения и согласия большинства. По крайней мере, я чувствую себя обязанным пропагандировать этот метод для своей страны и для всех других, которые создали демократический процесс.

— Конечно, но теперь ты не находишься в какой-либо из этих стран. Ты находишься в Китае, который, по-видимому, управлялся деспотическими императорами и военными баронами всё время, насколько все помнят. Ты собираешься в Россию, где кое-кто из царей был сумасшедшим, и большинство из них были жестокими, так меня учили.

— Я знаю, и я говорю себе, что я не могу иметь незыблемых принципов, я должен оценивать каждую ситуацию по её достоинствам или её недостаткам. Я говорю: 'Я буду красным для Яньаня и социал-демократом для Соединённых Штатов'. Но коммунисты так не делают, и социалисты тоже, обе стороны не перестанут ненавидеть друг друга больше, чем вместе ненавидят капиталистов. Я знал, что социалисты так раздражены коммунистическим догматизмом и высокомерием, что полностью превратились в реакционеров. Они все еще думают, что они социалисты, но они никогда ничего не говорят о том, как построить социализм, они тратят все свое время на осуждение красных.

«Чем дольше я смотрю вещи, тем больше я понимаю, что мир в хаосе», — сказала мудрая леди, которую этот философ выбрал в жёны. — «Давай подумаем и постараемся понять все стороны. И не будем думать, что это будет легко».

«Эта война будет тяжелой», — ответил муж; — «И я не ошибусь, что мир будет ещё сложнее. Мировой капитализм не позволит китайскому народу сделаться красным, как они позволили русским стать красными после последней войны. На карту поставлена вся Британская империя, а также голландцы, французы, бельгийцы — все остальное. Если огонь восстания не погаснет, он распространится на арабов, а также на Африку, Север и Юг».

— Разве мы не показали, как можно помочь отсталым людям на Филиппинах, Ланни?

— Да, и я думаю, что это будет ответом, но можем ли мы заставить другие великие державы учиться у нас? И разве наши собственные капиталисты позволили бы нам их учить? Разве мы не будем посылать американские деньги и оружие, чтобы помочь Чунцину подавить Яньань, и помочь британцам и голландцам сохранить свои империи?

«Давайте сначала победим в этой войне, Ланни!» — сказала жена.

Пришло время для мистера и миссис Бэдд двигаться дальше. Дефицит питания начал влиять на их здоровье. Щеки Лорел стали бледными, и она теряла в весе. У них была туберкулезная диета, и на ней могли выжить лишь немногие белые люди. Многие китайцы страдали от этой болезни. Ланни вспомнил случай Торо, который сохранил свою независимость за счет своего питания и был наказан за это. Не было смысла без нужды расплачиваться таким образом.

По прибытии в Яньань Ланни сначала познакомился с двумя знающими русскими, представлявшими ТАСС, информационное агентство Советского Союза. Они получали новости со своей родины по радио и передавали их в газеты Китая по национальной почтовой системе, которая все еще работала, несмотря на войну. Ланни догадался, что эта пара находится в контакте с советскими властями через Улан-Батор, столицу Внешней Монголии.

Он объяснил им, что он племянник Джесса Блэклесса, депутата от коммунистов в парламенте недавно умершей французской республики, а теперь Блэклесс служит советником по французским делам в Наркоминделе, министерстве иностранных дел СССР, расположенном в Куйбышеве, куда переехало правительство. Кроме того, Ланни зять скрипача Ганси Робина, и сводный брат Бесси Бэдд Робин, его аккомпаниатора. Оба Робина имеют звание «заслуженных артистов Советского Союза» и после нападения гитлеровских бандитов отправились в Москву, чтобы выразить сочувствие и поддержку советским людям. Все трое этих людей звали Ланни приехать в Советский Союз, и Джесс Блэклесс сказал, что он может получить необходимое разрешение. Именно по этой причине мистер и миссис Бэдд прошли долгий путь из Гонконга в Яньань. Ланни далее объяснил, что его отец является президентом Бэдд-Эрлинг Эйркрафт, чьи самолеты скоро отправятся в Россию по ленд-лизу, если они уже не были там.

Он хотел сообщить Джессу Блэклессу, что его племянник находится в Чунцине и хочет приехать в Советский Союз. Агенты сообщили ему, что у них нет передающего аппарата. Они отвели его к главе Агентства Новый Китай, коммунистической сети новостей. Глава согласился выпустить эту новость в эфир. Он считал с разумной вероятностью, что московские станции, ведущие радиоперехват, обратят внимание на эту передачу. Конечно, это была новость, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт скрылся от японцев в Гонконге, прошёл по всему Китаю и теперь находится в Яньане. Его жена, писатель из Нью-Йорка, которая использовала псевдоним Мэри Морроу в журнале Bluebook, также была новостью. А также, как и тот факт, что они хотели посетить дядю мистера Бэдда. Следовало ожидать, что московская станция радиоперехвата возьмет на себя труд сообщить этому дяде о записи такой трансляции.

Ланни знал, что во всех странах бюрократические колеса вертятся медленно, и поэтому он не ожидал быстрого ответа. Он был приятно удивлен, когда через три дня один из сотрудников ТАСС передал ему сообщение: «Поздравляем, будем пытаться организовать транзитные визы, буду на связи Джесс Блэклесс». Затем на пару недель тишина. Ланни подумывал пойти к властям Яньаня и попросить их вмешаться, когда, наконец, пришло решение: «Приглашение получено приезжай Улан-Батор оттуда будет предоставлен транспорт Джесс Блэклесс».

Красный дядя, возможно, не осознал, какую задачу он задал молодожёнам тремя словами инструкций: «Приезжай Улан-Батор». Эта столица Внешней Монголии лежит на тысячи километров к северу. Сначала придётся пересечь Великую китайскую стену, а затем пересечь пустыню Гоби, из которой шли пыльные бури, которые заставляли всех в Яньане прятаться в своих пещерах. С каждым шагом становится холоднее, а в конце маршрута будет почти Сибирь. Это было в конце февраля, но весна задерживается в этом регионе, и для такого путешествия потребуется экспедиция.

Их единственный шанс — лететь. И этот шанс Ланни обсуждал с властями Яньаня. У них здесь был плохонький аэродром и только один маленький самолет, который не был разбит японцами. И тот требовал ремонта. Чунцин имел самолеты, и иногда они поставлялись в соответствии с договоренностью об обмене, но они никогда не имели дела с частными лицами. На территории центрального правительства было несколько коммерческих авиакомпаний, но им никогда не разрешалось пересекать границу на Красную территорию. Ланни побывал в аэропорту, и с помощью Хана опросил ответственных лиц, но никто не знал самолетах, которых можно было нанять, или как можно по воздуху попасть в столицу Внешней Монголии.

Разумеется, пара могла бы отправиться через Чунцин. Ланни мог отправить в американское посольство сообщение по беспроводной связи, обратившись за помощью, и, несомненно, посольство обеспечит вывоз этой пары каким-нибудь правительственным самолетом. Но тогда они не попали бы в Россию, и это было бы признанием поражения. Чунцинские чиновники выругали бы их и конфисковали бы все заметки Лорел о Яньане и, возможно, и об остальной части Китая. В них она показала себя враждебной личностью, нарушившей строгие правила Чунцина.

Ланни начал спрашивать о верблюдах и о том, что нужно для пересечения Гоби. Лорел все еще имела большую часть золотых соверенов, зашитых в её пояс. Но как можно связаться с монголами, нанять верблюжий караван и выяснить, сможет ли их правительство разрешить проход экспедиции? И каковы были шансы на то, что японцы не совершат набег на любую часть маршрута? Как им может помочь правительство Яньаня? И так далее.

В этот момент им выпала нежданная удача. Один из знакомых Лорел студентов сказал ей, что прошлым вечером прибыл странный самолет. Ланни поспешил в аэропорт, чтобы узнать об этом. Там стоял двухмоторный небольшой, видимо, транспортный самолет. Он не мог в этом убедиться, потому что солдаты охраняли его и никого к нему не подпускали. Ланни попытался расспросить местного служащего, который знал немного английский, но человек молчал. Все хранилось в секрете. Ланни подумал, что это может быть вражеский самолет, который заблудился, и у него кончилось горючее.

Об этом самолёте ему рассказал один знакомый офицер. Самолет пилотировал француз, который утверждал, что спас его от захвата в результате нападения японцев в провинции Хэбей. Согласно утверждению пилота, он совершал коммерческие рейсы для одного концерна, и они приостановили полёты самолета до того момента, когда бизнес мог быть возобновлен. Услышав, что вражеские войска приближаются к месту, француз бросил в самолет несколько канистр топлива и поднялся в воздух. Он пытался приземлиться на аэродром на территории центрального правительства, но был обстрелян, и поэтому он решил попробовать Яньань. Власти здесь засомневались в нем, подозревая его в шпионаже или саботаже, и на время заперли его.

Ланни получил разрешение на собеседование с пилотом и нашел его типичным продуктом парижских бульваров. Циничным, умным, осознающим все худшие факты в мире. Его звали Жан Фуше. и он, конечно, был рад встретиться с тем, кто понимал его argot и мог поговорить о старых временах. Ланни убедился, что он действительно был тем, за кого он себя выдавал, человеком без малейшего интереса к китайской политике, который летал по всей стране за большие деньги и только хотел вернуться в Париж с деньгами в карманах. Он принял Ланни за искусствоведа и сына богатого человека и спросил, что, по его мнению, эти красные salauds сделают с ним, и конфискуют ли они самолет? Перед тем, как закончить разговор, он с легкой хитринкой предложил: «Не хотите ли вы купить его, мистер Бэдд?»

Ответ Ланни, должно быть, удивил его. «Если бы я купил его, вы могли бы довезти меня на нём в Улан-Батор?»

Ланни прямо поставил вопрос Мао Цзэ-дуну, который отрицал, что он диктатор, но кто может что-то сказать об этом. Американец объяснил, что он понятия не имел, каково будет отношение пограничного правительства к самолету-беженцу, будут ли они его конфисковать или покупать. Все, что он хотел, это пересечь пустыню Гоби. Он хотел попасть в Москву, не спрашивая милостей Чунцина и не рискуя конфискацией драгоценных записей своей жены. Если она доберётся до Нью-Йорка, сохранив эти записи, она сможет написать статьи, пропагандистская ценность которых для Яньаня превысила бы цену многих самолетов. Ланни Бэдд, давний социалист, знал, как представить дело председателю партии Народного правительства. Он добавил, что у него было такое же сочувствие этому правительству, что он готов щедро заплатить за такую услугу.

Народный совет, или Генеральный штаб, или кто бы ни решал такие вопросы, два дня обсуждали этот проект. Затем вежливый молодой чиновник, какие они были вежливые, и как молоды! — объявил мистеру Ланни Бэдду. Народное правительство будет радо транспортировать его и его жену в Улан-Батор за фактическую стоимость бензина, которая, к сожалению, была очень высока. Они оценили её в восемь тысяч китайских долларов, что составляло четыреста американских долларов. Молодой чиновник назвал эту сумму, оправдываясь, как если бы он был готов поделить ее пополам, если мистер Ланни Бэдд проявил какие-либо признаки недовольства. Но Ланни быстро ответил, что сумма кажется разумной, и он был бы счастлив заплатить ее золотом. Его спросили, когда он хотел бы совершить поездку, и ответил, что он и его жена будут готовы через пять минут. Ему сказали, что решение будет зависеть от погодных условий. Также, что аэропорт Улан-Батора будет уведомлен по беспроводной связи о предлагаемом рейсе.

«Пилот и второй пилот будут нашими», — значительно заметил чиновник. Ланни этого и ожидал. Они не хотели, чтобы Улан-Батор мог бы понравиться мсьё Фуше, и он решил бы остаться там. Ланни отважился спросить, что будет с этим человеком, и ответ был тот, что он уже выпущен, и ему дали полезную работу, но такого рода, которая не могла быть рядом с аэропортом! Ланни не спросил, заплатят ли человеку за самолет. Давний социалист знал коммунистическую формулу: «Социализация средств производства и распределения». И, безусловно, транспортный самолёт попадал под эту формулу. Недавно теоретики Яньаня решили, что они содействуют частному предпринимательству, чтобы уничтожить феодализм, своего первого и самого реального врага. Но они, вероятно, не захотят применить эту новую директиву к самолету сомнительного происхождения.

Путешественники упаковали свои немногочисленные вещи. Остальное раздали своим друзьям. Настало печальное время прощаться. Верный Хан заплакал и сказал, что свет его жизни померк. Ланни дал ему адрес Ньюкасла и сказал ему писать, когда позволят обстоятельства. Их друзья все обещали написать. Когда-нибудь снова будет мир, и Свободный Китай построит новый мир, настолько замечательный, что все в Америке захотят прилететь, чтобы увидеть его!

Телега вывезла их на поле перед рассветом в пальто из овчины и с ногами, обернутыми одеялами. Они приготовились к долгому перелёту. Их багаж включал две бутылки воды и обед, состоящий из отварного риса, ломтиков пряной баранины и двух крупных маринованных огурцов. Как только наступил рассвет, самолет взлетел, и они пролетели мимо высокой пагоды, которая должна была удержать врагов. Вскоре после восхода солнца они оказались над Великой стеной, о которой они слышали с детства, но не ожидали её увидеть. Она была достаточно широкой, чтобы несколько всадников могли проехать в ряд. С воздуха стена выглядела как параллельные тросы подвесного моста, висевшего от башни до башни над бесконечными холмами Северного Китая. Им сказали, что она тянулась на девять тысяч километров. Несомненно, стена была одним из самых монументальных произведений человека, но ей не удалось удержать монголов вне этой страны.

С другой стороны была Внутренняя Монголия, теперь частично в руках японцев. Но врага они не видели, и огромное небо было пусто. Они перелетели через Желтую реку, Хуанхэ, которая здесь совершает большой двойной поворот. Время от времени они пролетали деревни и видели крестьян, которые работали, но крестьяне редко поднимали голову. Китайцы двигались в эту страну, вытесняемые на запад японцами, а монголы двигались перед китайцами.

Этот самолет не был построен для комфорта, только для перевозки грузов. У него не было нагревательных приборов, и не требовалось излишней траты топлива. Обшивка передавала каждый звук. И рёв изношенных двигателей заставлял кричать, чтобы быть услышанным. Дополнительные канистры с бензином лежали на полу, но остальная часть пространства находилась в распоряжении пассажиров. Они могли стоять и смотреть из окон, сначала с одной стороны, а затем с другой, выискивая что-то интересное. Теперь они были над Внешней Монголией, великой пустыней Гоби. Голые барханы из песка, нанесённые ветром, иногда переходящие в холмы со скалами.

Где-то в этих огромных пространствах экспедиция Эндрюса обнаружила яйца динозавра, возможно, самое сенсационное событие в истории археологии, геологии или какой-либо науки, которая имеет дело с древними яйцами. Это было тогда, когда Ланни занимался любовью с Мари де Брюин на Побережье Удовольствия. И теперь, даже если ему указать на это место, он не смог бы его разглядеть с высоты полкилометра. Нет ничего более монотонного, чем смотреть на пустыню, если не смотреть на пустой океан. Карта показывала маршрут караванов через Гоби, но они не видели никаких следов и никаких признаков жизни. Скоро они устали стоять на ногах, и легли, обернувшись в одеяло от холода.

Ланни думал, и его мысли были не совсем приятными. Это был двухместный самолет, и на всех таких самолетах существовала такая практика, пока пилот ведёт самолёт, второй пилот определяет на высоту солнца, скорость ветра и другие факторы, которые составляли то, что пилоты Пан-Ам называли Howgozit (Каконолетит). Но впереди сидели два китайца, которые были похожи на школьников и не имели никаких инструментов и никаких карт. Что они делали? Просто гадали? Или они знали эту пустыню так хорошо, что могли отличить одну цепочку песчаных холмов от другой? Пилоту не требовалось таких знаний. Он только сказал с веселой усмешкой: «Я тебя довезу!»

Улан-Батор не мог быть таким большим городом, что его можно увидеть на значительном расстоянии. И предположим, что его пропустили и начали кружить, ища его? Был ли запас дневного света, потому что полёт, по оценкам, занимал всего шесть или восемь часов в зависимости от ветра. Но хватит ли бензина? И предположим, необходимо спуститься в этой пустынной и ужасной местности? Можно ли найти ровное место с такой высоты? И если приземлиться на такую землю, можно ли когда-нибудь снова взлететь? Что будет с людьми с ограниченным запасом продовольствия и воды? Можно ли выдержать холод в эти пустынные ночи? Если разразится смертоносная песчаная буря, самолет может быть погребён. У них не было таких жарких ветров, таких, какие дуют из Сахары, делая иногда несчастной жизнь в Южной Франции и Испании. Здесь были ветры, которые пришли из Сибири и Арктики. Ланни вдруг решил, что у него слишком много рисков с его драгоценной женой.

Она лежала на спине. На твердом полу это самое удобное положение. Она была завёрнута в одеяло, и холод в середине утра не слишком ощущался. Ее вещевой мешок, частично опустошенный, служил подушкой, и ее глаза были закрыты. Он думал, что она спит, и некоторое время сидел и смотрел на нее с любовью. Были основания полагать, что в ее теле произошло великое чудо природы, и Ланни думал об этом всегда с трепетом. Это не был его первый опыт эмоций отцовства. Его мысли переметнулись на другую сторону мира, где его первый ребенок скоро отпразднует свой двенадцатый день рождения. Он послал ей телеграмму из Манилы, а Робби должен был сообщить ей новости из Хэнъяна.

Он снова посмотрел на свою жену и увидел, что ее губы шевелятся. Он подумал, что она разговаривает во сне, и приложила ухо к ее губам, с мыслью, что ей будет интересно узнать, о чём она говорила. Ее голос всегда был тихим, не предназначенным для соревнования с двумя моторами транспортного самолета. Но он слышал ее голос, и как-то он звучало иначе. Он наклонился еще ближе и разобрал слова.

Вот что он услышал:

«Я на самом деле не злюсь, и я хочу, чтобы вы были счастливы, я не была предназначена для него. У меня не было достаточных знаний, и, полагаю, я слишком его жаждала. Мужчинам это не нравится. Мать предупреждала меня, но я не стала слушать. Во всяком случае, теперь это не имеет значения. Позаботься о нем. Лорел, он действительно добрый человек. Он слишком хорошего о себе мнения, но ты, возможно, можешь это немного исправить».

Голос замолчал; и Ланни подумал: «Боже мой! Лизбет!» Прямо, как обычно, появилась скептическая мысль: «Или это сон Лорел?» Во всяком случае, это было необыкновенное явление, и опытный исследователь паранормальных явлений не упустил ухватиться за такую возможность. Он приложил губы к уху своей жены и сказал достаточно громко, чтобы его услышали, но недостаточно, чтобы разбудить ее: «Это ты, Лизбет?»

«Да», — последовал ответ.

— Это Ланни, ты хочешь поговорить со мной?

— Я всегда была рада поговорить с тобой, Ланни.

— Где ты?

— Я в мире духов.

— Ты счастлива?

— Я всегда счастлива, я все еще люблю тебя, Ланни. Теперь это не может быть ошибкой.

— Я рад это слышать, я всегда хотел, чтобы ты была счастлива.

— Я знаю это. Ты никогда не говорил мне ничего плохого.

Это звучало для слушателя, как стандартный разговор во время сеанса. Он хотел чего-то более убедительного, поэтому он спросил: «Можешь ли ты рассказать мне, что с вами случилось?»

— Это очень трагично, Ланни, и я не люблю говорить об этом.

— Все твои друзья будут очень рады узнать, Лизбет, особенно твоя мать.

— Японцы уничтожили яхту Ориоль, они затопили ее одним снарядом, и у нас не было времени, чтобы сесть в лодки.

— Все на борту погибли?

— Все. Они уплыли и оставили нас.

— Когда это было?

— Утром после того, как мы покинули Гонконг, они затопили много кораблей.

— Твой отец с тобой?

— Да, скажи матери, что с нами всё хорошо.

— Есть ли какое-нибудь специальное сообщение для вашей матери? Что-то, что убедит ее, это говорила ты.

— Ничто не убедит ее, я боюсь, но ты можешь попробовать. Скажи ей, что мыши сделали гнездо в тряпичной кукле, которая раньше была моей подружкой, и теперь она находится в старом сером сундуке на чердаке.

— Ты придешь к своей матери и поговоришь с ней, Лизбет?

— Я постараюсь, но я не уверена, что смогу это сделать.

— Придешь и поговоришь с Лорел еще?

— Я не могу обещать, я очень устала, я долго говорю.

Голос исчез. Лорел несколько раз вздохнула, как всегда при выходе из транса. Это было, насколько знал Ланни, в первый раз, когда она когда-либо впадала в спонтанный транс. Но, конечно, это могло произойти много раз, только она не осознавала это. Ему было любопытно узнать, поймет ли она это сейчас. Он решил рассматривать это как проблему психологии, а не размышлять о трагической истории, которую он слышал. Просто сейчас было не то время, чтобы рассказать Лорел о таких новостях, если это была новость.

Когда она открыла глаза, он прислонился к ее уху и спросил: «Ты спала?»

«Полагаю, что так», — ответила она. После транса она всегда была слегка не в себе.

— Тебе снился сон?

— Я не знаю, я не помню.

— Полежи немного и постарайся что-нибудь вспомнить.

Он оставил ее в покое и подумал об этом странном опыте. Это была старая история с ним. Он не мог быть уверен, считать ли это на самом деле духом Лизбет Холденхерст или это было результатом собственного подсознания Лорел, проигравшего то, что могло случиться с яхтой. Это был факт, что с восьмого декабря прошлого года не было ни дня, чтобы его жена не говорила ему что-то по этому поводу: «Как вы думаешь, что случилось с яхтой Ориоль? И когда мы сможем это узнать?» Он сказал ей, что они могут связаться по радио из Улан-Батора. Без сомнения, что эта проблема постоянно была у нее в голове. Идея снаряда японского военного судна и то, что он сделал бы с яхтой, обсуждалась ими много раз. Слова, которые говорила Лизбет, были похожи. А почему бы и нет? Лорел знала свою кузину с детства. И если Лорел автор намеревалась написать диалог со своей соперницей за любовь Ланни Бэдда, это, несомненно, было бы похоже. Сны часто совпадают с литературными вымыслами. И, очевидно, у этого медиума было много ресурсов. Ланни много читал о спонтанных трансах и знал, что некоторые медиумы часто входят в них.

Теперь он спросил: «Ты вспомнила сон?»

«Я ничего не могу вспомнить», — ответила она. — «Почему ты спрашиваешь?»

— Твои губы шевелились, и я думал, что ты должна видеть сон.

Он больше не сказал, потому что рев двигателей мешал разговору. Он натянул одеяло и лег, закрыл глаза и повторял каждое слово, сказанное «духом», чтобы хорошенько запомнить.

Китайские школьники оказались лучшими отгадчиками, чем ожидал Ланни. И ни одно из предчувствий пассажира не сбылось. Вскоре после полудня пилот повернулся и закричал, и они вскочили и побежали к пилотам. — «Улан-Батор!» Действительно через прозрачный воздух над заснеженным ландшафтом они увидели далекие здания. Пассажиры стояли, наблюдая за приближением давно ожидаемого города. Этот город был гораздо больше того, что они ожидали. Они искали небольшое количество конических монгольских палаток, называемых юртами. А их было множество. Там также были современные здания, в том числе театр, способный вместить несколько тысяч человек. Здесь были Советы, и куда бы они ни пришли, там можно найти средства развлечения и обучения масс.

Они увидели большой аэропорт с самолетами по краям. Прибывшие сделали один круг, чтобы дать контролирующим возможность наблюдать самолет через бинокль и убедиться, что он был тем, кого ждали. Год назад был договор между Россией и Японией, по которому было решено, что Внешняя Монголия находится в советской сфере влияния. Но, несомненно, власти не хотели рисковать, и пилот, похоже, тоже не хотел. Они кружили и дружески покачивали крыльями.

Они совершили посадку на три точки, немного уткнулись в снег, а затем остановились. К ним бежали люди, некоторые из них были солдатами. Они увидели, как открывается дверь, и у входа появляются два путешественника, которые поднимают свои сжатые правые кулаки и объявляют: «Amerikansky tovarische!» Когда начался допрос, они энергично покачали головами, восклицая: «Nyet, nyetRussky!» Вероятно, это было неправильно, но это было то, о чем Ланни вспоминал из визитов, один десять лет назад и другой двадцать лет назад.

Для них был доставлен трап, и вскоре появился чиновник, который говорил немного по-английски. Ланни представил верительные грамоты в виде телеграммы от Куйбышева, в которой ему приказали прибыть сюда. Чиновник ничего не знал об этом, но поскольку они были американцами, то, несомненно, все было в порядке. Американцы были привилегированными людьми, которые могли спуститься с любого неба. И теперь они были союзниками в войне с гитлеровскими бандитами. «Amerikansky tovarische» получит все, что захочет, в Народно-революционной республике Внешней Монголии.

Ланни вручил подарки молодым пилотам и поблагодарил их от имени народного дела. Прощальные слова были сказаны, и затем путешественники были помещены в сильно изношенную машину и отвезены в правительственный офис, где они рассказали свою историю. Никаких инструкций не было, но они отправили телеграмму дяде Джессу, и, несомненно, другую телеграмму отправили чиновники. В то же время американцы оказались в довольно чистом гостиничном номере и сделали открытие, которое стало легендой среди американцев, путешествующих по Советскому Союзу. Не работал водопровод. Ланни сказал, что это не имеет большого значения с монголами, поскольку ему сказали, что они были наименее мытыми людьми в мире. Вода применялась к ним только два раза в жизни, сначала, когда они родились, а во-вторых, когда они женились.

Естественно, пара хотела увидеть все, что могла, в этом неожиданном новом городе Центральной Азии. Улан-Батор Хото означает «Город Красного рыцаря». До этого это была Урга. Дворец, святое место, резиденция Живого Будды. Когда последний Будда умер, Советы не разрешили обычную реинкарнацию, и прежняя резиденция стала музеем. Желание Amerikansky всё посмотреть было оценено. Им дали «проводника», который также был полицейским охранником, но это им не мешало, так как им нечего было скрывать. Он был желтым человеком, но политически красным, и знал несколько слов, которые он считал английскими, и использовал их постоянно.

Позже, когда власти получили сообщение из Куйбышева, они поняли, что у них важные гости, и выделили им «интеллектуала», молодую женщину монгольской расы, которая изучала английский в Москве и теперь служила переводчиком в одном из офисов того, что она настаивала, было полностью автономным народным правительством. Она хотела показать им все современные достижения, включая университет, ветеринарный колледж, медицинский колледж и прекрасный театр с вращающейся сценой. Она казалась огорченной, когда они сказали ей, что видели такие вещи в Америке и что после музея они больше всего желали посетить настоящую юрту и посмотреть, как живут примитивные монголы. Молоко и творог были их едой вместе с кровью, которую они выцеживали из ног живого скота и лошадей и пили её ещё тёплой. Они заворачивали своих младенцев с небольшим отверстием на каждом конце, и никогда не разворачивали их до тех пор, пока они не вырастали и нуждались в более крупном коконе.

Она вывезла своих подопечных в пустыню и показала им не только группу юрт, но и среднюю школу, в том числе заснеженное место, которое, по ее словам, было местом разведения овощей, и будет снова. «У них здесь даже были цветы», — с гордостью заметила она. А Ланни процитировал ей: «Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая и расцветет как нарцисс» [100]. Она подумала, что это прекрасно, и спросила, кто это сказал. Когда он назвал ей Исаию, она казалась озадаченной и спросила: «Кто он?» Когда приезжий ответил: «Он один из пророков в еврейском Ветхом Завете», она смутилась. Он сказал ей: «Вы должны взглянуть на них, вы будете удивлены, увидев, какие они хорошие товарищи!»

Пришли инструкции. Путешественники должны быть доставлены в Улан-Удэ, на станцию на Транссибирской железной дороге. Там они должны пересесть на пассажирский самолет, летящий в западном направлении. Они вернулись в цивилизацию. Между двумя Улан, монгольским и красным было регулярное авиасообщение. В самолете будет отопление, поэтому им больше не придется думать о том, не замерзнут ли они во время шторма. Если вы считаете, что вам не нравится цивилизация, просто выйдите из нее на несколько недель!

В Улан-Удэ они должны были ждать, и никто не мог сказать, как долго. Советский Союз в состоянии войны не мог выделить самолет для перевозки частных пассажиров на расстояние в семь тысяч километров, а коммерческих самолетов в его границах не было. Здесь все было сосредоточено на одной задаче отражения гитлеровских захватчиков. (Это было имя, которое они им дали. Наихудшее имя, которое они могли придумать. Как правило, они резервировали имя «немецкий» для «людей», с которыми, они настаивали, они не ссорились).

Машинное оборудование было вывезено сюда с запада. Возводились кирпичные фабричные здания, и вскоре начнёт выходить продукция. Какая это будет продукция, путешественникам не рассказывали, а спрашивать было невежливо. Они были гостями местного совета, им продемонстрировали все современные достижения. Ланни нашел книжный магазин и получил карманный словарь, и они усердно изучали наиболее важные слова. Те, которые были связаны с питанием.

В этот период безделья Ланни сообщил своей жене слова, которые она произнесла над пустыней Гоби. Она была глубоко потрясена, и слезы потекли по ее щекам. — «О, Ланни, эти бедные люди! Как совершенно ужасно!»

— Не забывай, дорогая, это может быть неправдой. Возможно, это был просто плохой сон.

«Я верю, что это правда», — заявила она. — «Я понятия не имею, как это происходит, но я убедилась, что мой разум получает вещи, и это звучит, как Лизбет. Бедняжка!»

Она заставила Ланни повторить каждое слово, которое он вспомнил. И, конечно, она хотела попробовать еще один сеанс. Они провели его. Но пришёл только Отто Кан с его игривой учтивостью. Он сказал, что не имел удовольствия быть знакомым с молодой леди, а в мире духов ни один джентльмен не будет говорить с леди без правильного представления. Лорел пробовала полдюжины раз, но ее муж больше никогда не слышал тихого голоса девушки из Долины Грин Спринг.

На транспортном самолете, следующем на запад, оказалось два свободных места, и через полчаса пассажиров затолкали на борт. Теперь у них были удобные сиденья, а сейчас они пролетали над широким озером Байкал. Только увидеть его они не могли, потому что все занавески были опущены. Так было, когда они пролетали над военными объектами. Ланни догадался, что это может быть новая железная дорога, которая была построена вокруг берега озера. В старые времена здесь был большой паром, и пассажирские и грузовые вагоны приходилось переправлять на нём. Теперь они могли разговаривать, потому что это у самолета были звукопоглощающая обшивка. Их места были рядом, и они не познакомились с другими пассажирами, большинство из которых были в форме. Один из них был арестант, прикованный наручниками к своему охраннику. Они не спрашивали, что он сделал.

Весь день им было интересно смотреть на заснеженные пустынные пространства Сибири с несколькими городами, все с курящимися дымовыми трубами. С наступлением темноты они прибыли в Иркутск, но ничего там не увидели, потому что занавески снова были опущены. В аэропорту у них было только время для еды, а также размять ноги, а затем они отправились в длинное ночное путешествие. Им пришлось спать сидя, но это было небольшой проблемой после неудобств, которые они испытали. Ланни, опытный путешественник, заметил: «Если вы хотите оценить самолет, пройдите по всему Китаю, прежде чем попасть на борт!»

Полёт занял оставшуюся часть следующего дня. У них не было карты, и им даже не говорили названия мест, где они останавливались. Они были похожи на партию фрахта, снабжённую ярлыком до Куйбышева. По причинам, не известным тем, кто занимался перевозкой. Они были рады находиться в тепле, получать хлеб из непросеянной муки и суп из капусты (с небольшими кусками мяса) на остановках. Они были благодарны за русский обычай чаепития, который обеспечивал огромный самовар, полный кипятка на всех остановках.

Их единственные опасения заключались в том, что их можно было высадить в пользу более важных пассажиров или что арктическая метель может их сбить. Но всемогущее советское правительство располагало метеостанциями по всему северному побережью и даже на покрытых льдом островах. И, по-видимому, кто-то, кто был у власти в Куйбышеве, хотел поговорить с сыном президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Молодожёны остались в самолете, а самолет остался на своем курсе, а вечером второго дня он опустился на взлетно-посадочную полосу, посыпанную золой, и им было сказано одно слово, которое они могли понять. Это было название города пшеницы и крупного рогатого скота на Средней Волге, который когда-то был Самарой, и был переименован в честь видного советского комиссара по имени Куйбышев.

Там в аэропорту их встречал усохший и сморщенный старый джентльмен, который когда-то был американским живописцем на Французской Ривьере, а затем depute de la republique francaise. Он был одет в лохматое пальто из медвежьей шкуры и был в шапке, потому что нельзя ходить совершенно с голой старой лысой головой, когда температура намного ниже нуля. Он сказал, что у него только что был приступ гриппа, но он был настроен выстоять и выжить, чтобы присутствовать на похоронах Адольфа Гитлера. Должно быть, он тосковал по дому, потому что, когда он посмотрел на племянника, он обнял его и почувствовал его небритые щеки. У Ланни не было шанса побриться, и он выглядел как монгольский пастух, который был женат несколько месяцев.

Но Лорел была Лорел, и ей удалось привести в порядок свои волосы на борту самолета. Дядя Джесс взял ее за две руки и внимательно посмотрел на нее. «Моя новая племянница!» — он сказал. — «Выглядишь хорошо, но ты недоедала».

«Мы жили на рисе», — заметил Ланни. — «Тебе будет нужно откормить ее».

«Я сделаю все возможное», — ответил старик. Затем, все еще обращая внимание на леди из Балтимора: «Ты умная маленькая дерзкая девчонка, и у тебя острый язык. Я должен бояться быть твоим врагом».

«Совершенно верно», — сказала племянница. — «Но откуда вы это знаете? Вы парапсихолог?»

— Я оставляю этот мусор Ланни, я читал твои рассказы.

— Вы нашли их в России?

— Нет, вряд ли, но это правительство не ошибается в отношении людей, которых он пускает в страну. Вырезки были заказаны по телеграфу и попали по воздуху в дипломатической почте. Мне рассказали о них и попросили прочитать их. У вас уже есть несколько друзей среди наших литераторов.

— Конечно, это приятный способ поприветствовать автора, дядя Джесс, и я ценю это.

— The Herrenvolk уже переведена и будет опубликована на последней странице Правды, если ты дашь свое согласие.

Лорел была так рада, что не могла сдержать слезы. «Конечно, я дам», — сказала она. — «И я отдам свое сердце советским людям на войне!»

Джесс достал им комнату, самую бесценную вещь в этом городе на реке, который когда-то был центром зерновой торговли, а теперь внезапно стал мировой столицей. «Один из ваших поклонников спит на моем диване», — сказал он жене с усмешкой.

Они закупили еду в ресторане в аэропорту, а затем чья-то машина повезла автора Herrenvolk вместе с ее вещевой сумкой и мужем по заснеженным улицам Куйбышева. Ланни понял, что он будет простым её довеском, пока он останется в Советском Союзе, возможно, и в другом месте. Ему это нравилось, потому что он гордился своим новым сокровищем и с удовольствием подтвердил свое литературное чутьё. Только одна мысль постоянно беспокоила его. Он не мог избавиться от своей привычки пытаться сохранить свою тайну от гестапо. Он и теперь будет шептать сам себе: «Господи, что подумают об этом фюрер и Рейхсмаршал! Что подумает Курт Мейснер!» Они казались такими далекими, но теперь они снова были рядом. У них наверняка были шпионы в этом городе.

Все хотели узнать о Яньане. Количество его пещер и их размер. Образование в его школах и количество учеников. Состояние его боевого духа, размер его армий и каждое слово, которое они могли вспомнить, что говорил Мао Цзэ-дун. У Лорел были заметки? Это замечательно! Сможет ли она представить их и прочитать? И разрешит ли она ведущему советскому журналисту Илье Эренбургу подготовить интервью с ней? Интервью будет опубликовано в Америке и значительно повысит цену, которую женщина-исследователь может потребовать за свои работы в Нью-Йорке. Она не могла сказать Нет только из благодарности за теплую комнату и пищу. Все становилось более и более ясно, и ее муж увидел, что гусь агента президента был зажарен, и его можно есть горячим!

С помощью своего дяди, которого знали цензоры, Ланни отправил две телеграммы. Одну отцу такого содержания: «Прибыл благополучно из Гонконга через Яньань с женой Лорел Крестон племянницей Реверди тчк. какие новости о яхте Ориоль отплывшей из Гонконга восьмого декабря всем привет ответ Отель Континенталь Куйбышев Ланни Бэдд». Другая была Чарльзу Т. Олстону в его гостинице в Вашингтоне: «Сбежал из Гонконга прибыл через Яньань телеграфируйте инструкции тчк. При вызове Вашингтон пожалуйста помогите проезд самого и жены писательницы Лорел Крестон попутчицы на яхте Ориоль тчк. яхта покинула Гонконг восьмого декабря сообщите о ней имеющиеся новости привет ответ Отель Континенталь Куйбышев Ланни Бэдд».

После этого мужу выдающегося автора не ничего не оставалось делать, как бродить и осматривать временную столицу Советского Союза на войне и принимать гостеприимство всех, кто хотел их пригласить. В течение многих лет Ланни Бэдд был известен в Нью-Йорке и Лондоне как мистер Ирма Барнс, а теперь он был мистером Мэри Морроу и ничуточки этому не возражал. Они ходили в своих запачканных и потёртых пальто из овчины, и все было в порядке, потому что все знали, что им негде достать новую одежду. Во всяком случае, их одежда была похожа на отличия военной службы. На улицах люди будут смотреть, а потом скажут: «Это, должно быть, Amerikansky, который путешествовал по Китаю! Чудесные люди эти Amerikansky! Как скоро они придут к нам на помощь?»

Ланни много раз читал, что русским людям не разрешалось разговаривать с иностранцами или что они боялись и редко приглашали их в свои дома. Он и Лорел не увидели этого, но поняли, что, возможно, это особый случай. Во-первых, они прибыли из Яньаня. Во-вторых, Ланни был племянником Джесса Блеклесса, а Лорел была антинацистской писательницей. Эти факты отличали их от людей, которым платили капиталистические газеты. Эти люди притворялись, что любят русских, принимали их гостеприимство, а затем, уехав, писали о них вещи, которые русские считали оскорбительными и часто откровенно придуманными.

Американская пара прошла по широким улицам этого речного порта, что во многом заставляло Ланни думать о приграничных городах американского Запада. Снег сгребли в сугробы, и не было ни времени, ни возможности, чтобы удалить его. В магазинах ничего не было видно, и длинные очереди ожидали, когда что-нибудь появится внутри. Люди были плохо одеты с признаками недоедания, но их нельзя было сравнивать с китайцами. То, что было доступно, справедливо распределялось, и не было черного рынка. Люди были спокойны, трезвы и дружелюбны. Они редко улыбались, но, с другой стороны, не проявляли никаких следов тревоги. Разумеется, фронт находился за тысячу с лишним километров, бомбёжки здесь не было. Но все получили известия с фронта из газет или из радио на заводах и в учреждениях. Они знали, что их зимнее наступление было остановлено немцами, и что их ждёт весной танковый прорыв, неминуемый, как весна.

Да, жители Куйбышева, Саратова и Сталинграда и других волжских городов имели достаточно оснований опасаться и беспокоиться, так они были устроены. Они родились в век войн и революций, и, кроме стариков, они никогда не знали времени, когда их страна не была в осаде. Иногда была только в идеологической, пропагандистской осаде, но всегда она предваряла политическое и военное нападение, и Советы всегда знали об этом. Мировой капитализм боролся с ними со времени их рождения и любым оружием в своем арсенале. Лорел была слишком молода, чтобы помнить об этих событиях, но Ланни был их свидетелем понаслышке, и даже до некоторой степени и в действительности.

Он рассказал ей, что из-за его знания французского языка он стал секретарем-переводчиком профессора Олстона на мирной конференции. Как он познакомился с Линкольном Стеффенсом, который был отправлен президентом Вильсоном в Россию и вернулся домой, чтобы сообщить: «Я видел будущее, и оно работает». Ланни и Стеффенс вместе водили полковника Хауса на встречу с Джессом Блэкслесом в его чердачной студии на Монмартре. И там они встретили трех представителей новорожденного революционного правительства. Именно там была запланирована конференция в Принкипо. Но она никогда не состоялась. Это показало Ланни Бэдда, как работает мировой капитализм, и как он был смертельно опасен делу обездоленных по всем мире. Теперь он смог понять то недоверие, которое испытывали советские люди, и оно заставляло их видеть в каждом незнакомце возможного шпиона и будущего предателя.

«Безумие Адольфа Гитлера на время сделало нас союзниками», — сказал он ей, — «но русским трудно понять, что это так, и их нельзя убедить в том, что это будет продолжаться. Когда эта война закончится, Америка по-прежнему будет капиталистической страной, самой могущественной в мире. Его богатый класс неизбежно станет врагом каждой коммунистической стране. Не потому, что он хочет им быть, а из-за экономических сил, которые на него действуют».

«Не забывай, что я прочитала том Ленина», — с улыбкой заметила Лорел. — «Мне известна теория экономического детерминизма».

— Ты встретишься с моим отцом, и он тебе понравится, потому что он добрый и щедрый человек, но если ты поговоришь с ним об этой ситуации, то обнаружишь, что он экономически детерминирован, и он точно скажет тебе, почему и как. Он платит многим людям зарплату. Может быть, десяткам тысяч. И когда война закончится, для него возникнет дьявольская проблема, как сохранить эту зарплату. Для этого ему придется продавать товары за границу, и он войдёт в конфликт с государствами, которые поддерживают государственную монополию внешней торговли. Он увидит в этом недобросовестную конкуренцию и смертельную угрозу для своей 'системы свободного предпринимательства'.

— Будет ли он готов пойти на войну, чтобы покончить с этим?

— Социальные силы не работают с четкими программами. 'Проблемы' будут возникать одна за другой, и Робби будет всегда уверен, что он прав. Он будет нанимать пропагандистов для защиты своего дела, и он будет верить в свою собственную пропаганду. В какой-то день возникнет проблема, которую он назовет тем 'принципом', по которому нельзя пойти на компромисс. Боевые действия начнутся на какой-то границе, и Робби будет абсолютно уверен, что коммунисты их начали, он также будет уверен, что любой, кто против него, наемник на службе у красных.

— Довольно мрачная перспектива, которую ты выработал для своего будущего ребенка, Ланни!

— Я не притворяюсь, что знаю, что происходит, дорогая. Это то, что Герберт Г. Уэллс назвал 'гонкой между образованием и катастрофой'. Если американский народ сможет понять природу эксплуатации и конкурентоспособную систему оплаты труда, они смогут поставить свою экономику на такую базу, где они могут жить, не отдавая должное Робби, и не ссужая деньги иностранцам, чтобы те могли покупать наши товары. Но я не знаю, кто выиграет эту гонку.

От вышеупомянутого капиталистического эксплуататора пришла трансатлантическая телеграмма. Ланни ожидал получить от него ответ первым, потому что он был быстрым и деловым человеком, и ему, как Олстону, не пришлось консультироваться ни с кем другим. В сообщении говорилось: «Поздравляем и любим всех вас тчк. сообщите о своих планах тчк. Нужны ли деньги тчк никаких новостей о яхте Ориоль семья скорбит телеграфируй любую информацию Роберт Бэдд».

Когда Лорел прочла это сообщение, она сломалась и заплакала. Ланни впервые увидел, как она это делала. Это была ужасная новость, и он не мог придумать ни слова, чтобы утешить ее. Прошло более трех месяцев с тех пор, как отплыла яхта Ориоль, за это время она наверняка дошла бы до какой-нибудь гавани и сообщила бы о себе. Конечно, был шанс, что она, возможно, потерпела крушение. И те, кто на борту, прячутся от японцев или, возможно, пытаются пробиться к цивилизации. Но Лорел восприняла послание из мира духов как решение вопроса. — «Что-то говорит мне, что это правда».

Ланни мог только напомнить ей, что с начала этой войны многие десятки тысяч, возможно, сотни тысяч, вышли в море и никогда не вернулись. Это продолжается, кто мог догадаться, сколько ещё лет? Но никого из этих людей Лорел Крестон не знала. Она не жила их жизнью и не была посвящена в тайны их сердец. А с ее дядей и ее кузиной она жила и была посвящена в их тайны. — «У них были свои слабости, но они были добрыми людьми, Ланни».

«Я знаю», — сказал он. — «Но у Реверди не было большого желания жить, и мне не показалось, что у Лизбет были перспективы счастливой жизни. Во всяком случае, ты можешь воспользоваться этим утешением, если твоё сообщение истинно, что они теперь не страдают. Это один ответ на горе». Он крепко обнял ее и держал в своих объятиях. — «Жизнь для живых, дорогая. У нас есть наша работа, и, возможно, мы сможем сделать мир немного лучше, чем мы его нашли. Мы не можем покончить со смертью, но мы можем помочь остановить массовое смертоубийство».

Он знал, что со смертью дяди она получила значительную сумму денег. Он не знал, насколько велико было состояние Холденхерстов, но он знал, какую долю в нём получит Лорел, потому что он проверил список людей, которые входили в долю инвестиций Реверди в Бэдд-Эрлинг Эйркрафт в соответствии со странной схемой уклонения от уплаты налогов, которую он придумал. Ланни не упомянул об этом до поры до времени. Теперь он был возлюбленным, пытающимся разделить ее печаль и уменьшать ее, вызывая её мысли к себе. Он знал эти самые бесполезные человеческие эмоции, которые называли скорбью. Он оплакивал Рика, когда он думал, что Рик умер, и Марселя Дэтаза, а затем Мари де Брюин, а также Фредди Робина и Труди. Хуже всего были те последние два случая, когда он знал, что люди подвергались пыткам и что они желали смерти. Лорел должна надеяться, что ее послание было верным, и что никто с яхты Ориоль не попал в руки японцев.

Опытный как в любви, так и в печали, Ланни сказал жене, что она нужна ему, и что она дала ему самое полное счастье, которое он когда-либо знал. Она ответила, что он любил так много женщин, и могла ли она заменить их всех? Он заявил, что пять женщин в течение двадцати шести лет были не такими уж плохими показателями, считая, что это происходило на Побережье Удовольствия и в светском обществе Парижа и Лондона, Берлина и Нью-Йорка. В таких местах такие показатели могли считаться эквивалентом жизни в безбрачии. «Никогда не забывай, дорогая», — сказал он ей, — «две из этих женщин умерли, а остальные трое оставили меня, поэтому я точно не был дон Жуаном. Только одна из пяти, это была Труди, поняла и сочувствовала моим идеям, и она не знала моего мира и никогда не могла бы мне помочь, как сможешь ты. Она это знала, и это терзало все ее мысли обо мне».

— Разве Мари не понимала твои идеи?

— Мари была обыкновенной леди из французских провинций, католичкой и консервативной, она любила меня. Но она всегда боялась нашей любви и смотрела на нее как на грех. Кроме того, она была неописуемо шокирована, когда я стал причиной нашей высылки из Италии, пытаясь помочь Маттеотти. Она порвала со мной и не видела меня несколько месяцев после этого.

Он рассказывал ей все эти старые истории, чтобы отвлечь её мысли. Он сказал ей, что с этого времени для него будет только одна женщина в мире. Если он когда-либо посмотрит на любую другую, то это будет только темой для её рассказов. И он сообщит об этом ей незамедлительно. Он знал, что это должно быть правдой, если она когда-либо будет наслаждаться миром, потому что таково было ее воспитание. Он неустанно рассказывал ей об этом и пытался уничтожить свое европейское прошлое. Он заверил ее, что он верит каждому слову епископальной формулы, которую он произносил: «любить и заботиться пока смерть не разлучит нас». Они прошли вместе несколько испытаний, он надеялся, что он достойно выдержал их, и он был уверен, что она тоже. Теперь у них была работа, они не могли оставаться бесконечно в Советской России и должны максимально использовать свои дни. Поэтому леди из Балтимора вытерла глаза и смахнула слезинку со своего носа. Здесь, как и в Яньане не было ни пудры, ни румян.

Вот такие причуды человеческой природы. Ланни поймал бы себя на мысли о Лизбет и ее отце и других людях на яхте Ориоль. Он делал то, что запретил делать своей жене. Он испытывал нежные чувства к Лизбет больше, чем он хотел признаться даже себе. Он был, скажем, на одну четверть влюблен в нее. Он интимно думал о ней и внимательно изучал ее. Она сделала все возможное в соответствии с ее понятиями. Конечно, она никогда не хотела причинить кому-либо вред. И какой ужасный конец молодой жизни, такой полной надежд и ожиданий! Какой природа была слепой и жестокой. И люди, которые были продуктом природы. Как трудно представить разум или цель в том, что они сделали!

А потом Реверди. Он был другом Ланни, насколько он мог быть другом любого человека. Его хитрость была реакцией на его собственную слабость, на его несоответствие задачам, поставленным перед ним миром. Он был настроен утверждать себя, проявлять себя и для других и для себя. Он так старался заботиться о своей драгоценной персоне и о своем драгоценном состоянии, и о том, как неадекватно было его решение этой задачи! Оглядываясь назад, Ланни мог это видеть. Но кто там, оглядываясь назад, не может видеть промахи. Целые склады, полные промахов. Хранилища памяти!

И все эти люди на яхте. Гости три женщины. Офицеры и члены экипажа, с которыми Ланни прожил в повседневном контакте больше месяца, и чья жизнь была вверена ошибочному суждению Реверди! Каковы были их мысли и их чувства, когда ударил снаряд. Предполагая, что это был снаряд. И когда они оказались в темной поглощающей пучине? Ланни мог представить эту картину достаточно хорошо, так, как испытал такое недавно. Это было то, о чем он не рассказывал Лорел в деталях. Но он никогда не мог изгнать эти воспоминания из своей головы, и мир уже никогда не казался ему совершенно таким же ярким и жизнерадостным местом.

Через пару дней пришла вторая трансатлантическая телеграмма. — «Ланнингу Прескотту Бэдду Отель Континенталь Куйбышев в восторге важное задание ждет вашего возвращения сообщите когда готовы воздушный транспорт для вас и жены организуют никаких новостей о яхте Ориоль сожалею Чарльз Т. Олстон».

Ланни сказал: «Мой шестимесячный отпуск закончился. Что ты скажешь?» Его жена ответила: «У нас будет два или три дня, чтобы осмотреться в Москве, тогда мы сможем уехать».

Он показал эту телеграмму своему красному дяде. Находясь в Нью-Йорке и читая газеты, Джесс знал имя этого «деятеля» в администрации. «Ланни», — сказал он, — «ты знаешь, что я никогда не задавал вопросов о твоей политической или дипломатической работе, как бы ты это ни называл. Но я уверен, что у тебя она есть, и я не мог не догадаться. Возможно, ты будешь чувствовать себя теперь более свободно поговорить».

— Я не был официально освобожден от моего обещания, дядя Джесс, но поскольку у меня нет шансов вернуться в Германию, я могу поговорить немного более свободно.

— У меня была мысль, что у тебя есть доступ к Рузвельту.

— Это правда.

— Ты, вероятно, увидишь его по возвращении?

— У меня есть большая надежда на это.

— Начальник моего отдела в Наркоминделе интересовался тем, что ты рассказывал о Яньане. Я взял на себя смелость дать ему понять, что ты был одним из доверенных лиц президента, и он предположил, что Сталин может захотеть поговорить с тобой. Тебе это интересно?

— Очень, дядя Джесс.

— Ты понимаешь, это должно быть строго секретно.

— Ты должен знать, что я не болтун. Я предполагаю, что я смогу рассказать об этом Ф.Д.Р.

— Сталин, вероятно, передаст тебе послание для него. Знаешь, идут разговоры об их встрече.

— Они должны встретиться, и скоро, я уверен, что Сталин будет удивлен пониманием Ф.Д.Р. мира и его стремлением к дружбе между двумя народами.

— Удивление может быть взаимным, Ланни.

— Тем лучше, я поеду в Москву, как только ты сможешь организовать поездку, и я подожду там, пока ты не узнаешь, состоится ли эта встреча.

Ланни заметил, что русские, с которыми он встречался, редко заводят разговор о главе своего правительства, а когда другие его заводили, то они говорили сдержанно. Он не был удивлен, обнаружив, что даже его откровенный дядя проявляет беспокойство. — «Ты понимаешь, Ланни, это большая честь, которую тебе оказывают. Сталин почти никогда не видит иностранцев, за исключением специально аккредитованных дипломатов».

«Я ценю это, дядя Джесс». Ланни продолжал улыбаться. — «Я сделаю все возможное, чтобы не повредить твоему положению здесь».

— Дело не в этом, мой мальчик, я старик и не думаю, что буду выполнять свою нынешнюю работу очень долго, но я хочу остановить немецкое наступление этой весной. Наше положение отчаянное, и нам очень нужна американская помощь.

— Я согласен, дядя Джесс, я расскажу всё, что я узнал здесь, и все, что ваш начальник считает нужным доверить мне.

— Не стесняйся говорить с ним о Рузвельте?

— Я не вижу никаких причин, почему я не должен. Я уверен, что если бы у меня была возможность спросить Ф.Д.Р., он предложил бы мне рассказать все, что я знаю.

«Хорошо», — сказал старый красный боевой конь, успокоившись, — «я посмотрю, что можно сделать».

«Дай понять, что я не ищу встречи», — предложил агент президента — «Полагаю, я так будет лучше».

«У тебя не было бы шанса получить это по-другому», — ответил дядя.

Самолет в Москву был скорым. Он вылетел поздно днем и через четыре часа он опустил их в аэропорту в темноте. Они снова будут под бомбами, как они были в Гонконге, в десяти тысячах километрах отсюда. Их попутчики по рейсу были официальными лицами, в основном в форме. В настоящее время другие на самолетах не летали. Они не располагали к общительности, и американцы сидели со своими мыслями.

Их отвезли в Гостевой дом Наркоминдела, а это означало, что их подняли на вершину социальной лестницы. Это был буржуазный особняк старых времён на улице под названием «Мертвый переулок» [102]. Их разместили в элегантном апартаменте. И они с удовлетворением обнаружили, что здесь всё работает. Не просто туалеты и водопроводные краны, а колокольчики, дверные замки и ящики у бюро. В чернильницах были чернила, и ручки не царапались. Одним из их первых приключений был очень серьезный мажордом, который представил им список продуктов, занимающий четыре страницы мимеографированного текста. Мажордом попросил их изучить его и отметить те предметы, которым они отдали предпочтения.

Они были чрезвычайно скромны в своих требованиях. Они судили советскую революцию по стандартам Яньаня, но они обнаружили, что революция через четверть века может быть чем-то еще. Все продукты, которые они попросили, были им предоставлены, и хозяева настаивали на добавлении ряда дополнительных услуг, в которые входили четыре приема пищи в день, и три из них по четыре блюда. Им было очень трудно убедить старомодного мажордома, что они не могут пить шампанское за завтраком. Русское гостеприимство, о котором они столько слышали, грозило сокрушить их после двух или трех месяцев риса и репы.

Кульминация произошла, когда их хозяева обнаружили, что собирались выйти и осматривать достопримечательности Москвы, одетые в овчинные пальто, которые они купили в Хэньяне и носили в любую погоду, ездили в них на ослах и спали в них на k'angs. Благородная и воспитанная барышня, которая была назначена в качестве сопровождающего, сообщила им, что их следует отвезти в один из складов, где Советы хранят свои меха, и снабдить их пальто и шапками, соответствующими марту месяцу на широте 56 градусов северной широты. Когда они запротестовали, что они никогда не владели такой роскошью и не могут себе этого позволить, им сказали шокированным голосом, что они получат их в качестве подарков. Когда они сказали, что они не могут принять такие дары, им сказали, что если они этого не сделают, то сильно обидят своих хозяев. Когда они спросили, что они сделали, чтобы заслужить такую щедрость, ответ был следующим: «Вы наши друзья, и вы отправитесь по Архангельскому маршруту, а там очень холодно». Оказалось, что они должны иметь не просто пальто, но и шапки и валенки. И когда они пытались взять менее дорогие сорта, им сказали, что они «зарезервированы» и что они должны взять лучший сорт.

Когда они остались одни, Ланни сказал жене: «Существует вероятность, что меня могут попросить переговорить с особенно важным человеком. Я должен был дать слово, что не назову его только другому важному человека в Вашингтоне. Ты должна меня простить».

«Я всегда буду прощать тебя», — ответила она, а затем, сверкнув своими ярко-карими глазами: «Если я буду уверена, что эти важные люди относятся к твоему полу, а не к моему».

Ланни заверил ее: «До сих пор так и было. Единственным исключением была любовница премьер-министра Поля Рейно. И она, бедная растерянная душа, погибла в автомобильной катастрофе. Она собиралась отправить меня к королю бельгийцев остановить Блицкриг. Но мы опоздали. Это была подозрительная тайная встреча, но там присутствовал старый Петен, поэтому встреча стала респектабельной».

На речке, называемой Москва, которая впадает в верхнюю Волгу, древние цари Московии построили свою столицу. Она началась с крепостной деревни под названием Кремль, выходящей на реку. Форма Кремля представляет собой равнобедренный треугольник, а внутри его построено много правительственных зданий, и, поскольку древние правители были все благочестивыми убийцами, там присутствуют несколько церквей с куполами в форме лука, перевернутого вверх ногами. Они были покрыты золотым листом, который ослепительно сиял на солнце, но теперь все было под камуфляжем. За стенами Кремля была большая Красная площадь с гробницей, в которой хранилось тело Ленина, но теперь тело было увезено в укрытие, где бомбы не могли его достать. Гробницу закамуфлировали под dacha, или загородный дом. Стены Кремля были окрашены, чтобы напоминать кварталы домов с кустарниками. Вдоль Москвы-реки были растянуты огромные сети с камуфляжем, чтобы превратить её в дома и рощи деревьев.

Всюду, куда ни глянуть, были установлены зенитные орудия, поскольку здесь было одно из самых укрепленных мест в мире. Воздушное заграждение поднималось, когда ночью сообщали о вражеских самолетах. Эти звуки были самыми потрясающими, которые когда-либо слышали уши Ланни Бэдда. В гостевом доме был подвал, и когда сирены выдавали свои длинные вопли, гости ныряли в него вместе с мажордомом и всеми его сотрудниками. Это была демократия страха.

Москва — раскинувшийся город, а его знаменитые здания разбросаны, так что у него нет улиц, таких как Пятая авеню или бульвары Парижа. Теперь он был наполовину пуст от своего населения. Его художественные сокровища были эвакуированы, а некоторые из его зданий такие, как знаменитый Большой театр, были повреждены бомбами. Солдаты были повсюду, свежие едут на запад в грузовиках, а раненые возвращаются. Длинные вереницы телег везли припасы в огромные армии, которые наступали или отступали с очень небольшим интервалом в течение восьми или девяти месяцев.

Военная оборона столицы была тайной, и приезжие ничего не спрашивали о ней. Их отвезли в единственный театр, который работал. Большинство артистов давали концерты войскам. Они осмотрели прекрасные станции метро, которыми все москвичи так гордились. Но теперь они стали бомбоубежищами и были очень грязными. Их провезли через Парк культуры и отдыха, покрытый снегом и закрытый для публики. Если бы они попросили показать им большой автомобильный Завод имени Сталина, то, возможно, его им показали даже в военное время. Но сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт насмотрелся на все заводы на всю свою оставшуюся жизнь.

Им больше всего нравилось выйти из дома и бродить по улицам Москвы, находящейся в осаде. Эти улицы были засыпаны снегом и усыпаны мусором, люди на них дрожали, плохо одетые и немытые. Но в них царила атмосфера тихой выдержки, крепкого терпения и решимости, которую можно почувствовать, не понимая ни слова, которое они говорили. «Мне жаль, что я не смогу добраться до их души», — сказала Лорел. Конечно, это было невозможно. Когда разговариваешь с ними через переводчика. Они думали об этом третьем лице и говорили то, что ожидал услышать этот человек. А если бы они этого не сказали, переводчик сам мог бы это добавить.

«Им обещали новый мир через четверть века», — напомнил Ланни его жене. — «Они цепляются за эту надежду через все свои страдания».

«Они стали более состоятельными, чем они были прежде?» — спросила она.

— В военное время, я думаю, не на много. Но у них есть надежда, и это то, чем живут люди. И, по крайней мере, они знают, чего они не хотят. Чтобы ими правил Гитлер.

— Я пытаюсь увидеть хорошую сторону этой системы, Ланни, но мне становится страшно от мысли о терроре. Мне кажется, эти улицы должны пахнуть кровью.

— Да, дорогая, но ты должен помнить, что это очень старая кровь. Цари правили с помощью террора с тех пор, как у нас есть исторические документы о них.

— Но это не должно продолжаться вечно. Коммунизм обещал принести мир и братство.

«Вначале советская революция была несуровой», — объяснил муж, который наблюдал за этой революцией. — «Многие из старых большевиков были добрыми идеалистами, которые надеялись обратить в свою веру своих оппонентов. Не было никакого террора до покушения на Ленина, а затем до убийства Кирова».

Лорел никогда не слышала имени этого друга и правой руки Сталина, которого застрелил советский чиновник со связями с «белыми». Это было то, что запустило террор и серию чисток. «Бог знает, как я ненавижу убийство», — заявил Ланни. — «но я не создавал этого мира, и мне нужно начинать с того места, где этот мир находится. Я столкнулся с неудобным фактом, что Франция, Бельгия, Норвегия и балканские страны все капитулировали перед Гитлером, потому что он смог там найти квислингов, который ненавидели свои правительства так, что они были готовы продать их захватчику. Но ты ничего не слышишь о советских квислингах. Почему?»

— Они были расстреляны, я полагаю.

— Они были расстреляны заранее, прежде чем из них можно было сделать квислингов. Как мне не больно, но мне приходится признать, что, если бы Сталин не вычистил свои пронацистские элементы, в том числе и своих генералов, то к настоящему моменту не было бы никакого Советского Союза, а у Гитлера была бы вся эта страна. А это означало бы, что у него будет весь мир. Если он сможет получить российские ресурсы и сделать рабов из рабочих, как он это сейчас делает с поляками, французами и остальными, то мы никогда не смогли бы победить его. За тысячу лет, о которых он говорит.

Казалось, на это не было ответа. Лорел сказала: «Конечно, мы должны взять в союзники тех, кого мы можем получить».

— Мы должны вмешаться и помочь победить в этой войне, а затем, когда мы уберём страх перед вторжением из сердца советских людей, мы можем надеяться, что они обнаружат преимущества свободы, как и мы. Люди, которых мы видим, мало чем отличаются от нас самих. Они хотят комфорта цивилизации, хотят знаний и возможности применить их к жизни. Карл Маркс предсказал, что коммунизм отменит государство, как часть капитализма. Это было его верой, что государство существует для подавления подчинённых классов, и что, если не станет таких классов, то государство станет инструментом сотрудничества, которое никому не будет угрожать. Мы не видим явных признаков этого в военное время, но мы можем быть удивлены, как быстро произойдут изменения, если мы сможем обрести мир и систему мирового порядка.

В городе Ганси и Бесс не было, и Ланни боялся, что он их не увидит. Затем он узнал, что у них запланирован концерт в Москве. И они появились, их доставили на самолете. Они пришли в Гостевой дом и какое-то время обменивались воспоминаниями! Ланни и Лорел проехали примерно три четверти пути вокруг земного шара для этой встречи, а Ганси и Бесс проехали оставшуюся часть. Ни один из музыкантов никогда не слышал о Лорел, но теперь они прочитали ее рассказ в Правде и были в восторге от чести, оказанной американскому писателю. Когда Бесс услышала рассказ о посещении Яньаня, она обняла Лорел и воскликнула: «На протяжении многих лет я надеялась, что это случится с Ланни. Дорогая, ты для него самая подходящая женщина, и я счастлива, что я могу это сказать».

Две пары были приглашены на концерт вместе. У Ганси была пара меховых перчаток, чтобы защитить его драгоценные руки от холода, и когда они добрались до концертного зала, он держал их в горячей воде в течение нескольких минут. Затем они вышли на сцену огромного Зала имени Чайковского. И внезапно Лорел исполнила свое желание. Она добралась до души московской публики. Публика встала, чтобы поприветствовать этих двух американских артистов, чье появление было не просто музыкальным, но и политическим событием, символизирующим помощь, обещанную заграницей. Аудитория слушала взволнованно, в то время как Ганси исполнял русскую музыку, которую они знали, а затем американскую народную музыку, которую он хотел, чтобы узнали они.

Лорел тоже слушала, изредка бросая взгляды на восхищённые лица вокруг неё. Так она узнала, что было в сердцах плохо одетых и голодных людей, которых она наблюдала на улицах этого раздираемого войной города. Им нужна красота, они хотели любви, они хотели душевного огня, мечты и славы. Это все дары, над которыми Ганси Робин трудился в течение тридцати лет, чтобы вложить в их музыку. Когда он закончил, они приветствовали его таким аплодисментами, которых Лорел никогда не слышала в каком-либо концертном зале. Они держали бы его там всю ночь, если бы он не сыграл Интернационал, которым заканчивались его концерты в военное время.

На следующий день в гостевой дом прибыл офицер Красной Армии в форме, который попросил поговорить наедине с только мистером Бэддом и представился сотрудником аппарата премьер-министра Сталина. На чётком и правильном английском он спросил, готов ли мистер Бэдд встретиться с премьер-министром в тот же вечер в двадцать три часа. Мистер Бэдд ответил, что он будет с радостью и полностью готов. Офицер сообщил ему, что он прибудет с машиной в ровно двадцать два тридцать, и мистер Бэдд обещал в этот час надеть новую шубу и меховые сапоги.

Он рассказал своей жене о свидании, заверив ее, что важный персонаж был его пола, а не ее. «Он не мог быть более важным, даже если бы попытался», — сказал Ланни. И, хотя это ничего не говорило ей, но, безусловно, давало ей возможность догадаться. Он оставил ее в компании группы её коллег, мужчин и женщин, которые прочитали «Herrenvolk». Советские интеллектуалы любят всю ночь обсуждать мировую литературу, как глава их правительства и армии любит обсуждать мировое искусство управлять государством.

Приехал автомобиль, американский Кадиллак. Ланни влез в него, и его отвезли в одни из кремлевских ворот. Автомобиль был обыскан, чтобы убедиться, что в нем больше нет никого, кроме людей, которые там должны были быть. Советский Союз не допускал никаких рисков с главой своего правительства и армии. Ланни позже узнал, что они приняли меры предосторожности и связались с Вашингтоном. Там они выясняли, является ли сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт тем, кем он себя называл. И считает ли президент Рузвельт его человеком, стоящим времени маршала [103]. Поскольку сотрудники Белого дома ничего не знали о вышеупомянутом сыне, они передали этот вопрос самому президенту, который ответил, что мистер Бэдд обладает полной доверием, и что маршал может говорить с ним, как если бы это был сам президент. Если бы Ланни знал это, он был бы менее удивлен тем, что происходило.

Их отвезли в одно из зданий в этом историческом заповеднике. В дверях солдат сверкнул фонариком на них. Солдат сказал несколько слов, и они вошли. Ланни читал, что Сталин жил в простой квартире в одном из этих зданий, и спрашивал себя, приведут ли его туда. Или руководитель России построил себе великолепную приемную, рассчитанную на то, чтобы запугать посетителя в стиле Муссолини и Гитлера?

Без формального стука посетитель прошел через приёмную в комнату на первом этаже в одном из древних кремлевских зданий. Комнату умеренного размера, овальную по форме со сводчатым потолком, ее стены были облицованы белым дубом, а остальные части гладкой белой штукатуркой. На двор выходило три окна. Узкий ковер вел к т-образному столу с пустым креслом, а рядом с ним было еще одно кресло, в которое гостя пригласили сесть. В маленьком кресле рядом сидел молодой, стройный мужчина с темными волосами и глазами. Он встал, но не был представлен. Ланни догадался, что он должен быть переводчиком.

Гость занял свое место и использовал минуту или две, чтобы осмотреть комнату. Справа от кресла Сталина стоял небольшой стенд с несколькими телефонами различного цвета, чтобы их отличать. Стол был довольно плотно покрыт книгами, а у стены был книжный шкаф, в котором были работы Ленина и два набора энциклопедий, советской и Брокгауза. Рядом с входом был стеклянный шкаф с посмертной маской Ленина. Рядом с ним стояли старомодные дедушкины часы в футляре из черного дерева. На стенах были портреты Маркса и Энгельса с ухоженными бородами. Через открытую дверь Ланни мог видеть комнату с длинным столом и картами на стене. Несомненно, это была комната совещаний, где обсуждалась оборона Советского Союза.

Офицер подошел к закрытой двери и осторожно постучал. Через полминуты дверь была открыта, и из неё вышел персонаж, чья статуя была в каждой школе в Советском Союзе, и чей портрет был в каждом доме. В иностранных странах люди, читающие журналы или газеты, узнали его, а также те, что они видели в зеркале.

На портретах Сталин выглядел высоким человеком. Возможно, вокруг него не было высоких людей, или, возможно, это была общая тенденция предполагать, что все русские были высокими. Он был ростом сто шестьдесят пять сантиметров, значительно ниже Ланни. Крепко сбитый, но не толстый. Он был одет неофициально, в синем кителе и брюках, заправленных в сапоги. Его волосы и густые усы были со стальным отливом. У него была большая голова, и его цвет лица был желтым и помечен оспой. Его левая рука была слегка усохшей, как у последнего немецкого кайзера.

Он был серьезным и занятым человеком, и у него было мало времени на юмор и на формальности. Ланни поднялся, и они пожали друг другу руки, как будто они были двумя американцами. Сталин сказал по-русски: «Рад познакомиться с вами, мистер Бэдд», и переводчик сразу же произнес эти слова на английском языке. Сталин сел за свой стол, и переводчик устроился перед ним. Слегка поворачивая голову, он смотрел то на одного, а затем на другого собеседника. Сотрудник аппарата извинился, и без дальнейших предварительных церемоний разговор продолжился.

Фамилия родителей этого государственного деятеля была Джугашвили. При его крещении к ней добавили Иосиф Виссарионович Давид Иванович Нижарадзе Чежков [104]. Именно Ленин предложил ему взять имя Сталина, что означает сталь. Это имя гораздо легче произносить. Его отец был сапожником и пьяницей в грузинском Тбилиси, который мы называем Тифлисом. С огромными жертвами овдовевшая мать послала своего умного мальчика в церковную школу, а затем в духовную семинарию, намереваясь сделать его священником. Но вместо того, чтобы посвятить себя миру иному, умный мальчик занялся изменением этого. Он стал революционером и побил рекорд. Восемь раз был заключен в тюрьму, семь раз был сослан и шесть раз бежал. Он не был среди тех, кто уехал в Швейцарию или Лондон и проводил время в библиотеках, излагая теории. Он был человеком действия и снова и снова возвращался к борьбе. Как сообщалось, он участвовал в нападении на транспорт, перевозивший деньги в банк. Так получались средства для финансирования его революционной партии.

Теперь, когда ему пошёл седьмой десяток, Сталин пробился к управлению своей партией и своей страной, в том числе армией численностью около четырех миллионов человек и быстро растущей. У него был смертельный враг, который напал на него без предупреждения и причины, вторгся на шестьсот километров в его страну, убив несколько миллионов солдат и мирных жителей и превратив в рабов трудоспособных оставшихся в живых. Такого Европа не знала много веков. Все мысли Иосифа Сталина были заняты проблемой победить этого врага и выгнать его из России. Он отправил большую часть правительства в безопасное место, но сам он остался под бомбами. Он вызвал Ланни Бэдда, не затем, чтобы выслушать очаровательного плейбоя о его приключениях, а чтобы собрать все, что могло бы привести к успеху советского оружия.

На Мирной конференции, и в других случаях Ланни раздражали люди, которые говорили на румынском или армянском языке, или на каком-то другом, и изливали своё красноречие потоком, не давая переводчику возможности перевести больше, чем одно или два предложения. Но хозяин Советского Союза не относился к таким пустым людям. Он говорил тихим, ровным голосом, и, когда он сказал предложение или два, он ждал, пока переводчик их не переведёт. Ланни последовал тому же приёму и с интересом наблюдал за ним, пока он, Ланни, говорил. Сталин в это время смотрел в центр живота Ланни. Это продолжалось, пока говорил переводчик, и только когда Сталин начинал говорить, он поднимал глаза на своего собеседника. Казалось, он хотел проникнуть в душу собеседника. Очевидно, он был суровым судьей людей. Он был способен узнать секрет. И если бы Ланни был русским со спрятанными тайнами, он чувствовал бы себя неловко. Но Сталин не мог причинить никакого вреда Ланни, и все, о чем думал Ланни, заключалось в том, как он мог бы принести пользу Сталину.

На столе были сигареты и табакерка. Хозяин предложил их. Когда Ланни сказал, что не курит, Сталин начал набивать большую старую трубку. Впоследствии, когда он не говорил, он пыхтел. Но леди Никотин не производила ожидаемого успокаивающего эффекта на него. Он забросал посетителя вопросами. Почему Гонконг так быстро пал, и каково было отношение к этому китайцев? Каковы были продовольственные условия в стране? И в какой степени Чунцин соблюдал свое перемирие с Яньанем? Время от времени он что-то записывал в блокнот. Агент президента не чуждый дипломатическим тонкостям, задался вопросом, было ли это обманом, и велась ли запись их разговора.

Ланни рассказал, что видел в Яньане и с кем познакомился. Как держится Мао Цзэ-дун, и что он сказал о своих планах? Ланни описал обстоятельства их разговора и повторил все, что говорил глава пограничного правительства. Ланни слышал много историй о деятельности китайских партизан, и это было важно, потому что Сталин готовил большое количество русских к таким действиям против немцев. Предметы снабжения будут сбрасываться к ним парашютом, информация будет отправляться по радио-кодам, и это приведет к устойчивому истощению немецких ресурсов.

Премьер поднял тему Бэдд-Эрлинг Эйркрафт. Он слышал о его продукции и был рад получить одно из американских промышленных достижений, описанных ему. Ланни сказал: «Вы должны понять, я отстал на полгода. Я не сомневаюсь, что с момента Перл-Харбора предприятие разрослось, как грибы. На протяжении многих лет мой отец говорил мне, что будущее мира будет решать авиация, и теперь у него есть шанс, который он хотел получить».

«Ваш отец когда-то делал самолеты для нацистов», — сказал красный начальник как бы случайно.

— Поймите, я не защищаю его поведение, я умолял его не делать этого, но он утверждал, что он бизнесмен, и предложил свои товары на открытом рынке. Немцы держали его предприятие на плаву в течение нескольких лет.

— Я знаком с такой точкой зрения, мистер Бэдд. Бизнес есть бизнес.

— Я повторяю то, что мой отец много раз говорил мне. Важны не самолеты, а производственная мощь для выпуска самолетов, и она остается в Америке.

«Для нас в настоящее время важны самолеты». — сказал тот с мрачной решительностью.

— Я могу только сказать вам, что обсуждали мой отец и его эксперты в сентябре прошлого года, прежде чем я убыл из дома. Проблема в отношении вашей страны заключается не столько в изготовлении самолетов, сколько в их доставке. Если мы отправим их через Архангельск, подводные лодки уничтожат большинство из них. Если мы отправим их через Персидский залив, их будет сложно собрать в пустыне. Нужно общее согласие о том, что решение проблемы должно быть через Аляску и Сибирь.

— Там слишком холодно, и слишком много туманов, мистер Бэдд. Если мы будем использовать северный маршрут, было бы короче летать над Северным полюсом.

— Вы говорите о бомбардировщиках, сэр, но Бэдд-Эрлинг — это истребитель с небольшим радиусом действия. У нас уже есть базы на Аляске, и я считаю само собой разумеющимся, что мы сейчас строим из них целую цепочку. Если сделать то же самое с Чукотского полуострова на запад, то проблема будет решена. По мнению моего отца, потери будут небольшими по сравнению с теми, которые были бы неизбежны на маршруте через Архангельск. Мой отец не любит этот маршрут, и я очень сомневаюсь, что наше правительство его полюбит.

— Мы рассмотрим этот вопрос со всех точек зрения, мистер Бэдд. Я понимаю, что адмирал Стэндли приезжает сюда как посол, и, несомненно, он привезёт с собой технический персонал.

Во время этого допроса у посетителя то и дело возникал вопрос: «Знает ли он, что я был в дружеских отношениях с главой нацистов?» Казалось маловероятным, что эффективная секретная служба Сталина не смогла бы раскрыть такой факт. Ланни решил, что не будет поднимать эту тему. Он мог предположить, что дядя Джесс мог бы позволить себе догадаться, что Ланни был секретным агентом президента Рузвельта, работающим в Германии. В любом случае у Сталина были бы подозрения. Среди русских ходила старая пословица: «Ленин доверяет только Сталину, а Сталин не доверяет никому». Но история показала, что Ленин не доверял Сталину!

Возможно, это послужило основанием для следующего замечания великого человека. — «Я хотел бы спросить вас, мистер Бэдд, как получилось, что сын крупного американского капиталиста разделяет советскую точку зрения?»

— Я должен быть откровенен, сэр, и сообщаю вам, что я социалист, но не коммунист. Я всей своей душой против гитлеризма, и в этой борьбе я приветствую каждого союзника. Старший брат моей матери Джесс Блэклесс дал мне первый толчок влево, когда я был маленьким мальчиком. Он взял меня на встречу с итальянской синдикалисткой Барбарой Пульезе, о которой вы, возможно, слышали.

— Я встречал ее на международных собраниях в старые времена.

— Она произвела на меня глубокое впечатление, и после этого я начал встречаться с разными людьми левого направления. На Парижской мирной конференции я выступал в качестве секретаря-переводчика профессора Чарльза Олстона, и там я познакомился с Джорджем Д. Херроном и Линкольн Стеффенсом, и был тем, кто привёл Стеффенса и Полковника Хауса на встречу с тремя представителями нового советского правительства, которые приехали в Париж. В то время мы все работали, не покладая рук, чтобы остановить атаки мирового капитализма на ваше новое правительство. Нам удалось убедить президента Вильсона послать Херрона на конференцию на острове под названием Принкипо, если вы помните.

— Я не собираюсь забывать о событиях тех дней, мистер Бэдд.

— Мы потерпели неудачу, но все могло быть намного хуже, и, несомненно, так и случилось бы, если бы мы не старались так сильно. Эта работа очень сильно повлияла на мою личную жизнь, потому что я многому научился там и подружился с несколькими интересными людьми. Среди них был профессор Олстон, который представил меня президенту Рузвельту.

— Вы знаете президента, мне сказали.

— У меня было, возможно, дюжина длинных разговоров с ним. Всегда по ночам и в его спальне, где он работает, лежа. Я никогда об этом никому не говорил, но я говорю вам об этом, потому что я уверен, что президент хотел бы, чтобы я это сделал. Мне хотелось, чтобы вы держали это дело между нами. По крайней мере, пока я не узнаю, каким будет мое следующее задание. Позвольте мне объяснить, что я направлялся в Англию с особо конфиденциальным заданием, тогда при авиакатастрофе в море у меня были сломаны обе ноги. Мне сказали взять отпуск на шесть месяцев, и теперь он закончился. Я снова здоров, и ожидаю, что у меня будет новое задание.

— Спасибо за объяснение. Меня очень интересует ваш президент, и я рад встретить любого, кто его хорошо знает.

— Вы должны встретиться с ним сами, сэр. Он один из самых восхитительных собеседников, и его искренность убеждает всех, кроме, конечно, тех, кто ненавидит его попытки реформировать нашу экономическую систему.

— Я очень хотел бы встретиться с ним, но для него это была бы долгая поездка, и я, к сожалению, не могу покинуть Москву, пока продолжается этот кризис.

— Если все пойдет хорошо, я должен увидеть президента через несколько дней, и, если у вас есть какое-либо сообщение, которое вы мне доверите, я его добросовестно передам.

— Скажите ему, что нам нужна помощь любого рода, и нам это нужно сейчас. У нас есть информация, что гитлеровцы намерены начать новое наступление через месяц или около того в зависимости от погоды.

— Вы знаете, где он это произойдёт?

— Оно будет по всему фронту, и мы не можем определить направление главного удара. Это может быть другое наступление на Москву, или это может быть нефть Кавказа. Вероятно, это будет зависеть от того, где они найдут самое слабое место. Они бросят туда все, что у них есть, а мы будем напряжены до предела.

— Я понял вас, сэр, и доложу об этом.

Ланни сказал, что его собственные знания устарели. Но он хорошо знает точку зрения Ф.Д.Р. о потребностях множества стран в вооружениях и особенно в самолетах. Британия для своих берегов и для Северной Африки. Свободный Франция для своих колоний и Голландия для своих. Есть потребности и у китайцев, австралийцев, новозеландцев. Не говоря уже об американских генералах и адмиралах на многих фронтах и гражданских лицах в каждой гавани Атлантики и Тихого океана. Что хотелось бы Ф.Д.Р. узнать. Так это политические взгляды и намерения Сталина, и особенно то, о чем думал Ланни. Говорит ли он то, что думает?

Итак, теперь агент президента отважился: «Могу я задать вам один или два вопроса, сэр? Я встречаю много влиятельных людей, и все они захотят узнать, продержатся ли русские?»

— Об этом вы можете ответить без каких-либо сомнений, мы будем сражаться на наших нынешних рубежах и отступать, если нас вынудят. Мы будем сражаться на всех рубежах, где бы мы ни находились. Мы будем сражаться на Волге, и на Урале, и в Сибири, если нам придется отступить так далеко. Все, что останется от советской системы, будет бороться с гитлеризмом до последнего вздоха.

— Эта уверенность утешит тех моих друзей, которые не понимают разницу между этими двумя системами так же четко, как и я.

Премьер поднял свои острые серые глаза на лицо посетителя и пристально наблюдал за ним. — «Скажите, мистер Бэдд, когда ваши друзья спрашивают вас, в чем разница между этими двумя системами, что вы им говорите?»

Ланни знал, что это ключевой вопрос. Но ему не пришлось колебаться, он много раз отвечал на этот вопрос и себе и другим. — «Прежде всего, я стараюсь ясно сказать, что нацистская система основана на расовом принципе. На действительно национальном. Тогда как советская система основана на экономическом принципе и применима ко всем расам и нациям одинаково. В вашей системе можно верить в человеческое братство и работать на это, тогда как нацисты предлагают всему миру только вечное рабство и войну».

Ланни мог видеть по лицу своего хозяина, что он успешно прошел экзамен. Не дожидаясь оценки, он решил продолжить: «Когда люди слышат, что я разговаривал с премьер-министром Сталиным, они будут собираться толпой вокруг меня, чтобы спросить: 'Если он победит, собирается ли он захватить всю остальную Европу?'»

— Что я буду делать с остальной Европой, мистер Бэдд?

— Это вы должны сказать мне, сэр, чтобы я мог процитировать вас.

— Вы можете сказать без каких-либо оговорок, Советский Союз не хочет остальной Европы. У советских народов есть все нужные земли и ресурсы, они хотят только мира, чтобы они могли развивать то, что у них есть. Пусть остальная Европа работает над своими собственными проблемами по-своему. С одним только ограничением, который не позволит ей превратиться в центр интриг против советских народов. В такой, какой мы видели в так называемом санитарном кордоне в течение последней четверти века.

— В Америке много разговоров о международной организации для сохранения мира после этой войны. Скажите мне, что вы на это скажете.

— Мы будем безоговорочно за неё. Я расскажу вам о нашей истории в Лиге Наций. Мы присоединились, как только они позволили нам, и мы там оставались, пока нас не выставили, но Америка к ней никогда не присоединилась.

— Согласны ли вы с тем, что Америка, Британия и Советский Союз возьмут на себя инициативу в создании такой организации и составят ее ядро?

— Я бы сказал, что если нам это не удастся, то нам придётся держать ответ перед историей.

— Это ваше личное отношение, премьер Сталин, или это отношение вашего правительства?

— Это и то, и другое. Я знаком с тем, что людей в вашей стране учат думать обо мне как о диктаторе, как Гитлер. Но нет никакого сходства между нашими функциями, я никогда не выступаю без консультации с членами нашего Политбюро. И если бы я нашел, что мнение большинства против меня, я не буду действовать. Я проиллюстрирую, рассказывая вам, что произошло в случае обороны Ленинграда. Большинство считали, что город не может быть успешно защищен. Я прочитал мнение Петра Великого о том, что его можно защитить артиллерией, и я выступал за то, что мы пытаемся. Вопрос был опротестован с яростными аргументами, но, в конце концов, я смог убедить большинство. До сих пор кажется удачным, что мне удалось.

— Американский народ обеспокоен идеей диктатуры. Когда они спрашивают меня, я напоминаю им о марксистской формуле, которую Ленин одобрил, что после победы коммунизма государство отомрёт. Вы все еще придерживаетесь этой идеи?

— Мне никогда не приходило в голову пересмотреть любые идеи Ленина. Я считаю себя его учеником, и я задаю себе один вопрос, что бы он сделал в этой ситуации?

«В военное время вряд ли можно ожидать, что какое-нибудь государство отомрёт», — отважился Ланни.

— Конечно, нет. Вы можете быть абсолютно уверены, что когда вы приедете в Америку, то обнаружите, что там государство ещё больше укрепилось, и вы услышите, как президента Рузвельта называют диктатором.

«Я уже слышал это сто раз», — улыбнулся посетитель.

— Капиталистическое государство, в марксистско-ленинском толковании, является орудием классовых репрессий. В бесклассовом обществе для него не будет никакой функции. Как только люди получат образование, они будут сами защищать себя, и демократическое общество придёт автоматически.

— Могу сказать, что это ваша конечная цель, премьер Сталин?

— Я сам это говорил много раз, как и все наши теоретики. Но мы не используем слово демократия как камуфляж для продолжения рабства наемного труда.

Ланни снова улыбнулся. «Я понимаю, сэр, что вы знакомы с политическими теориями американского крупного бизнеса».

Предполагалось, что сын президента Бэдд-Эрлинг Эйркрафт приехал сюда, чтобы дать информацию советскому вождю. Но он воспользовался случаем, чтобы объяснить, что он хотел бы получить информацию для своего шефа. Он прекрасно знал, что хотел знать его шеф. А также он мог догадаться, какие идеи его шеф хотел бы внушить красному премьер-министру. «Скажите, сэр», — рискнул он, — «какими источниками информации о моей стране вы пользуетесь».

— Я получаю много докладов, а также у меня есть переводы из ваших газет передовиц и интересных статей. Я знаю, что когда ваши антикоммунисты, такие как мистер Херст и полковник Маккормик, говорят о демократии, они имеют в виду противоположное тому, что имею в виду я. Для них это защита их классовой системы, а свобода — это их свобода, а не их рабочих.

— У нас есть эта определённая группа людей, сэр, но не делайте ошибки, преувеличивая их влияние. Люди читают их газеты, но не следуют их политическим советам. На последних трех выборах президенту Рузвельту противостояли семьдесят процентов нашей капиталистической прессы, и все же он был избран.

— Вы бы меня очень обязали, если бы вы могли сказать мне, почему ваши люди читают такие мерзкие газеты.

— Причины, которые иностранцу может быть трудно понять. Газеты старые и давно издаются, люди привыкли к их названиям и их формату. У них огромные суммы денег, и они могут купить лучшие таланты всех видов, карикатуристов, спортивных писателей, кино сплетников и, прежде всего, комиксы. Дети следят за этими историями и без ума от них. Большой процент детей никогда умственно не становится взрослыми, поэтому они продолжают читать то же самое. Когда дело доходит до голосования, их часто обманывают, но в конечном итоге идея их классового интереса проникает в их сознание.

— Америка действительно трудная страна для понимания или даже для веры. У вас такие резкие контрасты.

— Мы резкие люди, сэр, и я предполагаю, что и японцы, и нацисты скоро это поймут. Что касается Билли Херста и Берти Маккормика, они два избалованных ребенка, которые унаследовали огромные состояния и использовали в соответствии с их бешеными предрассудками. Херст приехал в Нацилэнд и нашел там всё по своему нраву. Он вёл дела с Гитлером и пылко защищал его, вплоть до преследования евреев. Хотя это стало слишком экстремальным, и он должен был помнить о нескольких миллионов читателей и большом количестве рекламодателей в своих изданиях. Но не все наши крупные капиталисты такие хищники, среди них есть люди социальной совести, и президент Рузвельт хочет привлечь группы из них на государственную службу.

— Но президент Рузвельт не может жить вечно, мистер Бэдд. Что можно ждать, если он умрет?

— Он делает то, что делал Ленин, и что вы пытаетесь продолжить. Создание партии, которая сохранит его идеи и идеалы. Одна из них — это дружба и сотрудничество с Советским Союзом. Наш вице-президент Генри Уоллес так же горячо держится за эту идею, и я не верю, что Республиканская партия снова вернется к власти, за исключением того, если она примет в основном программу Нового курса. Вы могли наблюдать эту тенденцию в кампании Уэнделла Уилки. Он заставил старых партийных боссов прийти в ярость из-за уступок, которые он сделал Новому курсу.

— Я был поражен этим фактом, мистер Бэдд.

— Если я мог бы сделать предложение, сэр. Ничто не будет способствовать желаниям президента Рузвельта, как ваши выражения о демократических тенденциях и намерениях в вашей собственной стране. Вы следуете словам Ленина, а мы в Америке следуем за Линкольном 'Власть народа, волей народа и для народа'. Чем ближе вы приблизитесь к этой платформе, тем легче станет для наших двух народов сотрудничать в мировых делах.

«Я буду иметь в виду ваше предложение, мистер Бэдд». — Может быть, в голосе красного государственного деятеля почувствовалась сухость?

«Позвольте мне пояснить», — настаивал идеалистический посетитель; — «Я не говорю о своих мыслях, а о мыслях президента. В моем последнем разговоре с ним он упомянул Советский Союз, и я рискнул указать на то, что его недоверие к капиталистическим державам не было фобией, а было основано на исторических фактах. Президент ответил: 'Я знаю это хорошо, и у меня есть пятидесятилетний план, как подружиться с Советским Союзом».

Премьер смотрел на своего гостя, пока эти слова переводились, а затем его строгие черты лица расслабились сначала в улыбку, а затем в смех, единственный во время этого длинного разговора. «Превосходно! Превосходно!» — воскликнул он. «Он человек истинного юмора». Затем, после того, как эти слова были переведены на английский язык: «Скажите ему, что мы постараемся перевыполнить наш план и досрочно завершить». Это были технические термины, лозунги Piatiletka, Пятилетнего плана. И даже самоотверженный переводчик ухмыльнулся, повторяя их для гостя.

Это был отличный момент, на котором можно было всё и закончить. Был час ночи, и Ланни отнял два часа у этого занятого человека. Несомненно, у того была стопка документов, сложенных на его столе, как у Ф.Д.Р. Занятый человек нажал на кнопку, и через минуту или две появился слуга, который вёз тележку с различным спиртным и тарелкой сухих крекеров.

«Я собираюсь сказать вам тост», — заявил Сталин. — «Что вы предпочитаете пить?»

«То, что выглядит красным вином», — ответил гость. — «Я боюсь вашей русской огненной воды». Хозяин был удивлен, когда эта фраза была переведена ему, и он спросил, была ли она американской? Ланни сказал ему, что самой ранней американских индейцев.

Премьер налил два бокала красного вина и вручил его Ланни. Он поднял его, и гость последовал его примеру. «За дружбу наших двух стран!» — провозгласил «Дядя Джо». — «Можем ли мы научить вас индустриальной демократии в то же время, что вы учите нас политической демократии!»

Они чокнулись бокалами и выпили. Ланни знал, что обычай требовал, чтобы он осушил свой бокал, а затем поставил его вверх дном на голову, как знак того, что он это сделал. Он подчинился, и его хозяин показал, что он удовлетворен. Он взял бокал и снова наполнил его, а затем наполнил свой. — «А теперь, ваша очередь».

Ланни продекламировал: «За здоровье Сталина и Рузвельта. Пусть они будут жить, чтобы выполнить программу демократии, свободу слова и религии для всех людей». Он не был уверен, что советский вождь будет пить этот тост, но вождь не проявил никакого отвращения. Посетитель сказал: «Я слишком долго задержал вас, сэр. Для меня большая честь того доверия, что вы мне оказали, и я точно передам ваши слова».

— Вы хорошо осведомленный человек, мистер Бэдд и хорошая компания. В следующий раз, когда вы приедете сюда, я надеюсь, вы не преминете дать мне знать.

Он уже нажал еще одну кнопку; появился молодой офицер и сопроводил посетителя в приёмную, где он надел свою подбитую мехом шубу и шапку и вышел на лютый холод и в полный мрак этого города царей. Только звезды далеко над головой не были затемнены. Возможно, они не знали, что шла война, и что эти человеческие насекомые на отдаленной мрачной планете использовали силы природы и свои собственные умственные способности, чтобы положить конец существованию друг друга.

Агент президента, перебирая в голове этот разговор, сказал: «Дай Бог, чтобы он сказал то, что думал!»