Над курчавыми верхушками деревьев неторопливо поднялось солнце. Во всей природе этого ясного чистого утра слышался неясный вздох сожаления и чуть ощутимой грусти. Бабье лето плавало нитями паутины и сверкало голубизной глубокого, словно вымытого, неба. Веселые облачка медленно проплывали в вышине.

Небольшая поляна, обрамленная кустами орешника и шиповника, усыпанного чуть розовевшими ягодами, замерла, нежась в лучах теплого света. Зелень уже успела поблекнуть и потерять летнюю яркость. И птицы кричали как-то тревожно и не так задорно, как еще две-три недели назад. Природа увядала. Роса поблескивала на стебельках и листьях, сверкала на нитках паутины, а пауки терпеливо ожидали, когда ее высушат солнечные лучи.

У самой опушки копошилась девушка, увязывая тяжелую охапку хвороста, на согнутой спине ее бугрилось серое домотканое платье. Она легко, пружинисто разогнулась, расправляя слегка уставшие плечи и спину. Тяжелая огненно рыжая коса, небрежно заплетенная и непокорная, мешала. Рука привычным движением откинула ее назад, поправила сбившийся платок, застиранный и вылинявший. Даже дерюжное платье не скрывало молодости и силы. Загорелые до черноты икры ног едва виднелись в густой пожухлой траве. Юность светилась в лице, и на нем не видно было печали и тоски от прожитой в тяготах долгой жизни. Девушка улыбалась утру, свежести росных трав, небу, такому синему и яркому, которое бывает только ранней осенью. Ничто не омрачало ее юного смуглого лица, а большие зеленые глаза излучали озорство и жажду жизни.

Но тут брови девушки неожиданно нахмурились, глаза потемнели. Она быстро оглянулась на близкие кусты, и сердце бухнуло в груди тревожно и непонятно.

Из-за куста, шагах в десяти, выглядывал охотник с торчавшим стволом ружья за плечом. Девушка мгновенно заметила, как изменилось лицо молодого человека. Любопытство и откровенная жадность взгляда тут же сменилась робостью и неуверенностью, а на лице появился легкий румянец. Он явно смутился и растерялся.

— Я испугала тебя, молодец? — тихо молвила девушка, нарушив затянувшееся молчание. — Так ты не крадись ко мне, не заяц-русак. Человек ведь. А я тебя знаю.

— Как же ты меня можешь знать? Я недавно тут.

— А у нас укрыться трудно. Мы живем на отшибе, но все о тебе ведомо нам.

— И что же ты про меня знаешь?

— А то, что утеклец ты от царя Петра, и что тебе негоже так просто шляться, не то и до беды недалеко будет.

Лицо молодца посуровело, взгляд стал жестким, хмурым. Он с недовольством промолвил:

— Какая же сорока на хвосте тебе принесла такую напраслину?

— Сорока такого не принесет. Это маменька сказывала, а она у нас все знает. Да и я тоже не совсем дурочка, — голос девушки звенел смело и задорно. Глаза щурились в озорной усмешке, наблюдая смутившегося человека.

— Так это твою мать ведьмой зовут в округе?

— Никакая она не ведьма! Худые люди пустое сказывают, по злобе, — ответила девушка и нахмурилась недовольно и отчужденно.

— Вот и ты осерчала. Теперь мы квиты, — молодец немного успокоился, лицо его потеплело и похорошело.

— А ты небось на охоту собрался? — заметила девушка, меняя тему разговора.

— Собрался, — ответил юноша осмелевшим тоном, тут же опять стушевался и продолжал неуверенно: — А звать-то как тебя, а? Скажи.

— Тайны тут никакой нет. Анастасия, Ася, вот как меня кличут. Себя можешь не называть. Андреем зовут. Слух о том у нас уже прошел.

— Ишь ты, как у вас скоро все.

— А про матушку не думай плохо, — спохватилась Ася.

— Я же не знал, теперь не ошибусь.

— Заговорились мы тут с тобой, а меня уже давно заждались. Некогда мне с тобой лясы разводить, — торопливо затараторила девушка и стала быстро подсовывать сучья под веревку, которая стягивала увесистый ворох хвороста.

— Погоди, Ася, — неуверенно протянул Андрей и приблизился к девушке. — Может, побудем еще немного вместе? Я тебе вязанку донесу быстро, ты только дорогу указывай.

— Вот еще, что надумал! — огрызнулась без злости Ася, а самой так и хотелось остаться и поболтать с пригожим молодцом. — Да меня по головке-то не погладят, узнай, что я с тобой лясы точу. Из господ ведь, в усадьбе у барина проживаешь. Негоже так. Я пошла, а то матушка узнает и накажет.

— Не узнает, мы пройдемся немного, а потом я уйду. На обратном пути загляну. Ты ждать будешь?

Девичье сердце защемило сладко, тревожно, стало боязно. Лицо ее покрылось краской стыда и неловкости. Она уже не так смело глянула на собеседника.

— Не дело говоришь, Андрюша. Так не будет. Срама на меня не наводи.

Андрей слегка улыбнулся, обнажая ряд ровных крепких зубов. В голосе девушки он услышал призыв к продолжению натиска, понял, что уже запал ей в душу. Это наполнило его каким-то новым и сладостным чувством. Он оглядел уже другими глазами ее ладную фигуру. Крепкая, наработанная с детства, она не утратила девичьей тонкости и мягкости. Высокая грудь бесстыже топорщила холст старого платья, и Андрей с трудом оторвал глаза от проступавших сосков этой груди. Он видел ее уже обнаженной и податливой, но усилием воли подавил страсть, устыдившись нахлынувшего чувства.

А девушка тоже оценивающе оглядывала Андрея, и с каждым мгновением он становился для нее все ближе и желаннее. Он волновал ее, внушал непонятные желания, и, оторваться от него стоило ей усилий. Голос выдавал ее волнение.

— Мне пора, маманя заждалась. Я пошла, — и с этими словами она взялась за вязанку.

— Погоди, Ася! Дай я тебе помогу, гляди, какая громадина!

Он бросился к ней, тела столкнулись и замерли на мгновение в трепетном предчувствии чего-то значительного. Оба смутились, и тут Ася покорно уступила, предупредительно сняв тяжелое ружье с плеча юноши.

Андрей взвалил вязанку на спину и подивился, как это такая юная и на вид не очень сильная девушка могла бы пронести эту тяжесть хотя бы сто шагов. Они молча шли по широкой тропе, сбивая редкие капли с веток кустов.

Анастасия украдкой поглядывала на идущего чуть впереди Андрея. Она со все большим интересом отмечала его статную ладную фигуру, слегка согнутую под тяжестью вязанки, крепкие ноги в мягких сапогах из желтой кожи. Ей было неловко и чуть-чуть приятно, что такой видный молодец не погнушался помочь ей, простой девчонке, крепостной его соотчича. Она отметила его добротный наряд, облегающую однорядку и алого цвета рубаху.

— Анастасия, ты бы разговором отвлекла меня, все легче тащить будет, — сказал Андрей, заметив ее изучающий взгляд, и чуть замедлил шаг, пропуская девушку вперед.

— А чего же говорить? Вот скоро поворот, там и разойдемся. Маманя заругает.

— Я же на охоте, сумею укрыться.

— Ты-то сумеешь, а мне попадет все одно.

— А ты не рассказывай.

— Узнает, она все узнает. От нее не укроешься. Достанется мне.

Они дошли до поворота тропы, и Андрей остановился, вопросительно глядя на спутницу.

— Тут, что ли? — в глазах заметно было сожаление, что путь окончен, и Ася с радостной полуулыбкой заметила это. Ей стало приятно, и страх перед неминуемым наказанием отошел куда-то в глубь ее трепещущей души. Она кивнула и оглянулась, вслушиваясь в неясные шумы, доносившиеся со стороны их хибары, притаившейся недалеко за кустами.

Они стояли, смотрели друг другу в глаза, и время для них остановилось. Сердца учащенно стучали, мысли блуждали в головах. И молчание это казалось им многозначительным и красноречивым. Глаза сами говорили, щеки пылали волнением.

— Что ж мы так стоим? — неуверенно сказала Ася. — Помоги мне вязанку поднять, ослабела я, — и это признание отразилось ярким румянцем на ее лице, а Андрей возликовал, поняв окончательно, что девушка покорена и до полной победы ждать осталось совсем не долго.

Он шагнул к ней и почему-то шепотом, волнуясь и торопясь, затараторил:

— Когда я увижу тебя? Говори быстрее. Буду ждать, скажи! Не томи!

— Ничего не знаю. Сам найди меня, я не вольна над собой.

— Ладно, Ася! Каждый день искать теперь тебя буду. Найду, ты жди.

Девушка испугалась своей смелости, заторопилась, с трудом справляясь с волнением. Она взвалила вязанку на плечи и пошла по тропинке, силясь сдержать жгучее желание обернуться и поглядеть на Андрея. Она чувствовала его взгляд, однако пересилила себя, злясь и стыдясь чего-то неизвестного, но очень страшного и неотвратимого.

Голова девушки пылала, дыхание учащалось, но не от тяжести, которой она и не замечала, а от мыслей, будоражащих, ее голову. Она лихорадочно вспоминала слова, которыми они обменялись, в который раз переживала момент их внезапного соприкосновения взглядами. Вздохи часто вздымали ее грудь. Мельком пронеслось в голове неясное видение деревенского парня Ивашки, который пытался привлечь ее внимание на барском поле, заигрывая и вертясь перед ней. Она снисходительно улыбнулась, невольно сравнив нового знакомца с деревенским замухрышкой.

— Куда несешься? — остановил ее грубый голос матери, и Анастасия в недоумении очнулась от нахлынувших чувств. — Что с тобой, девка? Никак лешего повстречала, говори!

— Так, мамонька, лешего, как есть. Винюсь вам, ругайте.

— Ах ты боже мой! Как же тебя угораздило? Вот я тебе покажу твоего лешего! Что люди скажут, ты подумала своей дурной головой! Работа стоит, а она в гульбу ударилась!

Девушка свалила с плеча вязанку и всем телом ощутила слабость и томление. Она не смела поднять глаза, но чувствовала сердитый взгляд матери, которая недовольно гремела чем-то в сенцах полуразвалившейся избенки и бормотала ругательства себе под нос.

Марфа, которую все в округе называли старой ведьмой, вовсе не была старой, как принято было считать. Эта высокая сухощавая женщина, сломленная невзгодами и горем, жила в версте от деревни и ни за что не соглашалась переселиться туда. Старый барин пытался было угрозами принудить ее к этому, но испугался злого взгляда и мести ведьмы. А она действительно славилась сварливым характером, но больше ничего дурного за ней не замечали. Однако людская молва живуча и зла. Зато помощь Марфа оказывала чуть ли не в каждой избе. Да и сам барин — боярский сын, отличившийся еще в первом крымском походе в воинстве князя Голицына, не раз призывал ее помочь, унять его недуги, которые наваливались с каждым годом все настойчивее.

Так и жили Марфа с дочерью в одиночестве, избегая обращаться к кому-либо за помощью. За это ее не любили и за глаза поругивали, но и побаивались. Она могла безошибочно угадывать тайные мысли дурных людей и не раз выводила тех на чистую воду. Избавляла от дурного глаза, лечила скотину и людей, и барин не смел требовать от нее исполнения обычных для всей деревни работ, опасаясь сглаза и недовольства деревенских. Но дочка работала, как и все, хотя иногда заслуживала послабления.

И сейчас Марфа находилась в дурном настроении. Она злилась на дочку, сразу угадав причину ее задержки. Но и что-то другое тревожило ее, пока едва обозначаясь в голове, и эта неясность еще больше раздражала женщину. Беспокойство ее росло.

А Ася с остервенением принялась за домашние дела, спеша управиться до назначенного старостой времени выхода на работу. Пора было идти, и она с чувством досады и страха подошла к матери.

Мамонька, я побежала, а то Аристарх розгами попотчует.

— Беги уж! Никуда не денешься. Смотри у меня!

Анастасия, на ходу вытирая руки о подол замызганного платья, поправила поясок и побежала по тропе, подхватив подол рукой. Мать глянула в спину удалявшейся дочери. Глаза ее почернели в тревожном блеске, скулы, обрамленные седеющими волосами, четко очертились.

Она совсем не походила на дочь, разве что глаза также темнели от волнения или злости. Ну, может, еще черные ресницы и брови и сухость в теле у обеих.

Марфа вздохнула и присела с горестным видом на старую корягу, еще в давние времена притащенную мужем, да так и оставшуюся лежать и трухлявиться. Женщина согнулась, придавленная дурными предчувствиями, вслушалась в даль, но дробные шаги дочки уже затихли за кустами и деревьями.

— Что-то ждет нас, о Господи! — прошептали тонкие губы. — Спаси и помилуй нас, рабов твоих безропотных! Не дай совершиться злодейству! Что тебе стоит, Господи! — она тихо молила Бога о заступничестве, хотя еще и сама не знала, что их ждет и от чего надо просить защиты.

Мысли улетели в прошлое, когда она, молодая и резвая, купалась в коротком счастье замужества. Ей очень повезло. Она была выдана за пригожего парня с ярко-рыжей шапкой непокорных волос. Ермил был мягок и податлив, никогда не бранил ее. А во хмелю ласкался, как нашкодивший щенок, и тогда с ним можно было делать все что угодно. Он не бил ее, хотя сам не раз получал хворостиной, и тяжелая рука жены надолго оставляла след ее ласки. Он был силен необыкновенно, и его отличал барин. На кулачных боях Ермил верховодил, мужики его ударов валились в разные стороны. Он тоже был сухощав, высок и увертлив. По виду никто бы не сказал, что так силен, да он и не любил хвастать этим. Дочь, видимо, пошла больше в отца, за что он и любил ее без памяти. Но недолгой была эта любовь.

Вскоре, когда Асе было всего три годка, его забрали в войско, куда отправлялся и барин Данила Тюфяев. Он за свой счет снарядил тогда малую дружину, и Ермил стал десятником, красуясь обновами и сбруей коня. Он лихо крутил татарской саблей, гикал с посвистом, пускал озорно стрелы, опустошая весь сагайдак.

Марфа не отходила от мужа, плакала и причитала, как бы что-то предчувствуя. А он посмеивался, картинно целовал ее, вгоняя в краску, и подружки с завистью поглядывали на огненный чуб молодца, его разудалость и бесшабашность. Он веселился в ожидании новой жизни и дальней дороги, рассчитывая отличиться и получить богатую добычу.

Поход оказался неудачным. Царевна Софья поручила руководство фавориту князю Василию Голицыну. Готовился он наспех и весело. Обоз был так велик, что сковал действия всего войска, а жара и безводие стали, косить скотину и людей, как только отряды вступили в пределы Дикого Поля. Воевода Голицын мало думал о войске, и конец оказался печальным. Не вернулся и Ермил. Да и барин пришел едва живой и с пустыми руками. Он был зол и свиреп, оставил Марфу без всякой помощи.

С тех пор она и стала колдовать. Ее несколько раз били, пока она не сбежала в лес, к старой коряге, которая лежала теперь как напоминание о недолгом счастье, о любимом Ермиле. Здесь сама построила полуземлянку, где и воспитывала дочку в тяжких трудах и лишениях.

Постепенно сельчане оставили женщину в покое и теперь часто прибегали к ее помощи. За годы одиночества она постигла тайную силу многих трав и делала настои, мази и припарки, чем многих спасала от болезней и сглаза. Она мучительно сознавала, что часто ничего не может сделать, молила Бога, шептала заклинания и молитвы, но в душе больше рассчитывала на травы, в которых видела последнюю надежду на избавление от хворей для многих людей и домашней живности.

Теперь ее терзали страхи и тревоги, причину которых она никак не могла определить. «Любушка моя, Асечка! Беда вьется над тобой, а какая, не ведаю! Не знаю, чем помочь тебе», — так думала мать, не в силах приняться за работу, в которой можно забыть тяготы и невзгоды.

Она встала и бесцельно бродила по подворью, спотыкалась, безвольно махала руками и бормотала молитвы, обращенные к Богу и святым угодникам. Марфа посматривала на солнце, определяла время, оно тянулось бесконечно медленно, а тревога росла. В сердце матери нарастала боль и щемящая душу тоска.

— Злоумыслитель, высмотрень, как вор прокрался к нам. Вот он, ворог проклятый, на нашу погибель явился! — шептали губы Марфы, и она остановилась словно в столбняке. — А я думку думала на того юношу, чуть грех на душу не взяла. Сколько злодеев удумали нашу погибель устроить!

Она метнулась по тропе к дальним полям, еще без определенного умысла, лишь гонимая стремлением побыстрее увидеть дочь. Ветки хлестали по лицу, она не замечала их. Впереди показалась деревня с убогими избами, вросшими в землю.

Встречные мужики и бабы с опаской оглядывались на нее, не смея остановить и спросить, а та знала, куда идти, и только прижимала руку к груди, словно в страхе за сердце, готовое выскочить наружу. Волосы разметались, выбившись из-под платка. Она задыхалась.

На обширный двор Данилы Тюфяева нахально ввалилась ватага конников на косматых лошадях, заполнив собой все пространство, свободное от пристроек, повозок и всякого скарба, валявшегося там и тут. Люди в страхе разбежались, выглядывая из щелей и гремя запорами дверей.

— Эгей! Хозяин! Встречай гостя! — рослый татарин в распахнутом кожухе крутился на месте, горяча коня.

— Батюшки, да кто ж это нагрянул? — выскочил на крыльцо страшно перепуганный хозяин, Данила Тюфяев.

— Узнавай, узнавай, бек! Господь ниспослал нам встречу! — из одноколки грузно, с видимой неохотой и ленью, вылезал чернявый круглый человек в турецкой феске на кудлатой голове.

— Никак господин Спиро? Да что же принесло такого важного человека в мои захудалые места? Прошу, заходите. Эй, Савка! Кличь Матрену, пусть угощение с романеей побыстрей сготовит! — Данила распоряжался, но в голосе его звучала нарастающая тревога, а поспешность и суета выдавали страх и растерянность.

Татарские всадники с гоготом и криками сваливались с седел, отпихивая зазевавшихся мужиков и баб. Они тут же бесцеремонно полезли в подклети вытаскивать харч и корм коням. Недавно еще сонный двор наполнился визгом. Спиро Партакела важно поднялся по резному крыльцу, на ходу отряхивая с одежды дорожную пыль. За ним поспешал другой грек, повыше ростом и не такой круглый. Яркие зеленые шаровары необъятной ширины, опоясанные малиновым кушаком, и синие безрукавки составляли их наряд, который был так не похож на серую одежду дворни. Один лишь Данила несколько выделялся одеждой среди остальных.

— Проходите, гости дорогие! — заискивал хозяин, пропуская греков в сени и радушно простирая руки. — Чем вас попотчевать от стола нашего скудного?

— Тащи, тащи, хозяин, нам всякая снедь сгодится, — Спиро говорил по-русски довольно хорошо, и Данила дивился, как он этому научился за то время, что они не виделись. А прошел не один год, и вот теперь этот стервятник свалился с небес на его уже постаревшую голову.

Их первая встреча произошла в тот памятный поход в Дикое Поле, где боярский сын, не совладев с жадностью, погряз в темных делишках, а посредником оказался этот самый Спиро, проходимец и торгаш, неизвестно на кого работавший. Во всяком случае с татарами он ладил и их волю исполнял неукоснительно. Не думал Данила, что все так осложнится, и теперь он с ужасом и замиранием в сердце семенил позади греков, силясь придумать способ, который мог бы отвратить от него этакую напасть.

Спиро уселся на лавку, отер вспотевший лоб и шею, вытянул ноги в мягких туфлях из красного сафьяна. Видно было, что дела его процветают. За последние годы он раздобрел, округлился. Важность не сходила с его лица, на котором красовались длинные черные усы, подкрученные кверху. Мясистый нос был темно-коричневым то ли от загара, то ли от чего другого. Глаза грека смотрели широко и цепко. Он мгновенно определил, что здешний барин не купается в удовольствиях и со средствами у него туго. Но на лице купца ничего не отразилось.

Данила скромно молчал, дожидаясь вопросов грека. За окном шумели татарские наездники, устраиваясь на обед. Пахло дымом костров и паленой шерстью. В холодке обдирали барана, выла собака и голосили бабы.

Когда стол запестрел крынками, мисками, туесками, прочей посудой, Спиро блаженно вздохнул, лицо его стало добродушным и даже не лишенным приятности.

— Ну, хозяин дорогой, удостой нас своим почтением, отведай с нами, что Бог послал рабам своим, чтоб с голоду нам не окочуриться, — и глаза его заулыбались, а усы поползли вверх смешно и в то же время настороженно.

— Чем богаты, тем и рады, — ответствовал Данила и цыкнул на вертевшегося тут же старого слугу Парфена, чье любопытное ухо уже навострилось послушать их разговор. — Пошел прочь, шелудивый! И смотри, самовидцев нам не требуется. Узрю — на конюшне под кнутом поваляешься!

Компания некоторое время молча насыщалась, смачно чавкая и шумно отхлебывая из кружек заморское старое вино. Данила остерегался пить много, боялся, что гостям не хватит, а Спиро бросал хитроватые взгляды в его сторону и довольно посмеивался в усы, обтирая руки о край скатерти.

— Друг мой Данила, — начал грек, насытившись и откинувшись на спинку кресла, которое хозяин подобострастно предоставил дорогому гостю, — давно мы с тобой не встречались.

— Давненько, давненько, Спиро, — вздохнул хозяин.

— Думал, что так и дальше будет? Нет, Данила, нас одна веревочка связывает, и теперь пришла пора платить по письму заемному. Чай не забыл о таком? Вот и хорошо, друг дорогой, — закончил грек, заметив беспомощное ерзание Тюфяева.

— Да что с меня взять? Сам видишь, как скудно живу.

— Уже успел заметить. Глаз у меня еще остер, все вижу.

— Так об чем разговор тогда? Сколько годков-то прошло, я и забыть успел, а ты все помнишь.

— Дело прежде всего, Данила. Я честным словом живу, а без него кто за меня порученцем станет? Смекай. А свидетель рядом сидит, чай не забыл его, да и письмецо, тобой скрепленное, при мне. Так что дело верное. А молодцов моих ты не приметил? Да это еще что! Есть и другое, чего нам с тобой не миновать. Хотя все в руках Всевышнего.

— Это что же за такое другое, — забеспокоился Данила.

— Об этом после говорить буду, если несговорчивым станешь.

— Так по миру пустишь, помилуй!

— На то Бог существует. Он помилует, а нам это несподручно. Нам деньги надобны. Испроси благодеяний у Господа нашего, а от меня тебе послабления не будет.

— Ах, господи! Чем же мне тебя удоволить? Маята одна.

— Не тужи, хозяин. Выкрутишься, как и тогда. Не печалься, на Бога надейся, и я в обиду тебя не дам.

— Бога вспомнил! Да в которого ты веруешь-то? Видно и сам не упомнишь!

— Эхма! Это мое с богами дело, а тебе не резон в том меня попрекать. Сам я себе хозяин теперь. Сила во мне. Так что пустого говорить не надо.

— Ну хоть в полон самого бери, а дать тебе нечего! — вскричал Данила и сник головой, посеребренной сединой. Горе ясно отразилось на его посеревшем лице.

— Хозяин ты в своем доме. Чего ноешь? Не так много я и потребую.

— Чего не потребуешь, так все одно нечем выплатить. Гол я.

— Да не кручинься, хозяин. Все одно в столицу выволокут, так ничего с собой на тот свет не захватишь.

— С чего ты заговорил об этом? Перед столицей у меня душа чиста!

— Как знать, как знать. Теперь у многих душа в пятках сидит. Софья-то в монастыре под замком сидит. А Петр ох как круто берет, хоть и молод еще.

Все помолчали. Спиро с любопытством наблюдал за Данилой. Глаза его смотрели вроде по-доброму, и ничего дурного в лице приметить было невозможно. Он знал свое дело и был уверен в успехе. А сейчас просто отдыхал после трудной дороги.

— Ох, Спиро! Режешь меня без ножа. Прогневил, видать, я Бога, что ты на голову ко мне свалился. Беда-то какая!

— Прогневил, Данила, прогневил. Это ты верно определил. А раз так, то и платить надобно. Глядишь, Бог-то и простит. Он добрый к дающим. Ты не скупись только. И он тебя не оставит.

— Ох, плаха по тебе скучает, Спиро. Несть числа козням твоим!

— Ладно, Данила! По старой дружбе я облегчу твою участь. Слух до меня дошел, что у тебя есть девка. Пригожая, статная! Вот ежели ты мне ее уступишь, то и считай, что мы в расчете.

— Господи, да что за девка? У меня и деревенька-то самая захудалая. И двух десятков дворов не наберется. Хутор-то я уж давно продал, как из похода вернулся с убытком. Несколько молодцов потерял я в своей дружине, а все на мой кошт собраны были. О Господи!

— Вижу, что не сладко тебе живется, но долги платить надо. А девка-то есть, и сдается мне, что это дочка того твоего рыжего мужика, который чуть нам с тобой пагубу не учинил. А хороший воин был. Жаль таких.

— Что ты! Да есть ли Бог у тебя за душой? В неволю к татарам девку отдать! Помилуй Бог! Нет, это у нас не получится! Да к тому же и мать у нее ведьма. Несдобровать мне от сглазу ее! Свят, свят!

— Э, бабы испугался! Боярский сын, батыр! Устыдись слов-то таких. Да и зачем тебе девка? Проку от нее никакого.

— Нет, не сговоримся мы так. Перед Богом грех замолить не трудно, а тут колдунья. Тут и Бог может слабинку дать. Боязно, друг, смилуйся!

— Дело решенное, Данила. Денег у тебя нет, сам так говоришь, а чего же тогда мне у тебя взять-то? Нечего, вот и посуди сам. С пустыми руками убраться мне никак не возможно. Соглашайся, отдай девку, а то и до беды большой недалеко. Сам ведаешь, кого у себя по-тихому держишь…

Данила быстро глянул в глаза грека, и бледность медленно разлилась по его лицу. Он взъерошил бороду и отрешенно молчал.

— В разум вошел? Соображаешь, о чем речь идет?

— Да откуда ты вызнал, ворог проклятый? — сорвался на крик Данила и тут же осекся, поглядывая с опаской на дверь.

— Это не твоя забота, Данила. А знаешь ли ты, что за это голову на плахе сложить можно? Уже не один такой поплатился. Знавал небось Федора, Леонтьева сына, Шакловитого? Не мне тебе говорить, кем был твой Андрей у него. Всем конец теперь, и ты на волоске висишь. Могут и до тебя дотянуться. Руки у царя Петра длиннющие, а брат его Иван не у дел! И я могу Петру в этом деле помощь оказать. Прибыток получить смогу, понимаешь теперь? То-то, Данила, друг любезный.

Данила взмок, голова поникла, и весь он стал казаться совсем старым и немощным. На миг глаза Спиро блеснули злорадством и торжеством, но тут же погасли и приняли прежнее добродушное выражение. Он торжествовал, но жизнь научила его держать себя всегда в узде. Судьба и удача — кобылицы ретивые, хотя бег их непредсказуем.

— Ну что, теперь ты нас понял, Данила? Тогда торопись, посылай человека за девкой, да получай свое заемное письмо. Мне долго засиживаться негоже. Дела.

Данила посидел еще немного, посопел пьяно, хоть почти и не пил. Поднялся тяжело, грузно и трудно, направился в сени. Во дворе был слышен его потускневший, надтреснутый голос, отдававший наказ привезти девку.

Он долго не возвращался, и Спиро с помощником Дунбуром вышли из душной горенки проветриться и поискать хозяина. Тот сидел, сгорбившись, на крыльце, собака старательно вылизывала ему глаза и щеки, видимо, закапанные слезами страха, животного и опустошительного.

— А хорошо тут у вас, Данила. Эх, жил бы и я с тобой тихо и безбедно, уж ты бы у меня ни в чем урону не имел. И хуторок твой вернули бы, и кое-что в придачу. Да нет, дела зовут в путь-дорогу. А ты не кручинься. Ты же хозяин и еще понадобишься деткам своим, — он обнял старика за плечи и любовно прижал к своему тугому животу. Данила вдруг резво встал и, напустив на себя гордый и неприступный вид, ушел молча в горницу.

Вскоре он вышел при сабле, в высокой шапке и в сапогах на каблуках. Борода была расчесана, волосы блестели маслом. Кушак зеленого шелка плотно обтягивал дряхлеющее пузо.

Тяжелый ленивый перестук копыт донесся до слуха Марфы, и сердце ее в испуге запрыгало у самого горла. Она и так с трудом пришла в себя после беготни в поисках дочки, а тут захолонуло опять с еще большей силой.

Среди кустов замаячил силуэт пригнувшегося к шее деревенской лошаденки молодого дворового человека Памфилки, который был у барина на побегушках. Он нахлестывал обрывком веревки тощий круп и настойчиво работал пятками. Подъехав к Марфе, осадил поводящего боками конька и, не слезая с шелудивой спины, заорал грозно и повелительно:

— Эгей, баба! Подавай сюда свою рыжуху! Барин ее кличет, поспешай! Ждать не станет, под кнут попадешь. Где она у тебя?

— Чего кричишь-то? Чай не глухая, слышу хорошо. За какой надобностью девку к барину-то?

— Мне это неведомо, велено тотчас садить ее на коня и к барину доставить. Давай же дочку, спешу я.

— У ручья она, купается, вскорости будет. Небось слышит, как ты орешь, сама прибежит, — отвечала Марфа. Сердце ее продолжало колотиться, в висках с силой пульсировала кровь, и боль в голове нарастала быстро и неотвратимо.

— Сейчас сам сгоняю и доставлю, — сказал Памфилка, дергая притомившегося конька, уже тянувшегося к траве. — Но-о-о, паскудница шелудивая, пошла!

— Да куда ты прешь? Ведь девка небось и рубаху скинула! Погодь, чай в лес не сбежит, сама придет. Тут же недалече.

— Сам знаю, да как бы помешки не случилось.

Пока они переговаривались, из кустов показалась Ася, поправляя мокрые волосы под платком. Она казалась утренним солнышком, выглянувшим из-за леса. Мокрые волосы топорщились сзади огромным узлом.

— Ну и кричите вы, аж у ручья слышно. Чего, Памфилка, примчал?

— Да за тобой, Аська! Барин велел доставить. Собирайся.

Встрепенулось сердце. Тотчас вспомнился Андрей, об остальном мысли не было. «Неужели свидимся с молодцом?» — подумалось девушке, и она заторопилась к избе под незаметным ей взглядом все понимающей матери.

Появилась она уже в другой одежде. Сарафан из полотна, украшенный неказистой вышивкой, да чистая цветная косынка делали ее еще красивее. Лицо от сильного волнения раскраснелось, а слегка вздернутый нос придавал всему облику задорный и воинственно-насмешливый вид.

— Мамонька, я скоро вернусь. Наверное, барин зовет попеть да поплясать, гостей потешить.

Но вид матери испугал и озадачил девушку. Она примолкла, а потом добавила в раздумье:

— Что с вами, мамонька? Вам неможется? Вы прилягте до моего прихода, а я вернусь и все сама сделаю. Отдыхайте.

Мать со слезами обняла дочь и так стояла, не в силах оторвать руки от родной плоти. Голос Памфилки, которому надоело ждать, вывел Марфу из оцепенения:

— Марфутка, да отпусти ты девку! Сколько можно дожидаться? Поехали!

Марфа оттолкнула дочь, перекрестила ее в спину несколько раз, шепча вслед молитву. Ноги отказывались повиноваться, и она так и осталась стоять, как прикованная к месту.

Памфилка помог Асе взобраться на спину лошаденки, и они потрусили по тропке, скрывшись вскоре среди кустов. Топот копыт затих. Мать опустилась на землю, и слезы закапали из ее глаз. Тело изредка содрогалось от рыданий. А вокруг стояла тишина предзакатного времени, пахли травы, изредка чирикали птицы, да кузнечики верещали, безразличные ко всему.

Потрясшись с полчаса на тощей спине коняги, путники въехали в шумный двор, и тут Ася почувствовала щемящее, тоскливое давление в груди. Татары нагло пялились на нее, гоготали и отпускали непонятные ей сальности, которые она распознавала по выражению их лиц.

На крыльце стоял Данила Иванович с какими-то приезжими в странных одеждах и наблюдал, как Ася слезала с лошади.

— Хороша девка! — тихо протянул Спиро довольным тоном. — Не обманул, а то я боялся. Да она и впрямь дочка твоего смельчака рыжего, царствие ему небесное. Хорош был боец!

— Ох, дела, — протянул неопределенно Данила и поманил девушку пальцем. — Подойди сюда, девка, поближе. Дай рассмотреть получше. Взрослая ты, похорошела, вся в отца пошла. Любо-дорого поглядеть. Зайди в горенку, посидим.

Девушка зарделась от похвалы и, потупившись и пропустив вперед господ, неуверенно прошмыгнула в сени.

Мужчины расселись важно, с достоинством, но глаза у барина бегали, как у нашкодившего щенка. Это Ася сразу заметила и забеспокоилась. Она осталась стоять, ибо сесть ей никто не предложил. С замиранием сердца она приготовилась слушать хозяина.

— Значит, такое дело, девка, надумал я…

— Погоди, Данила, — остановил того грек, и Ася, мельком глянув на него, с удивлением отметила добрый и ласковый взгляд больших черных глаз. — Приехал я издалека и привез радостную весть. Жив твой тятька и кличет тебя к себе. Видел я его месяца два назад и обещал донести его слова до тебя. Да ты погоди кидаться в ноги, — остановил порыв девушки Спиро движением руки. — Отлежался он от ран, но вернуться не смеет. Трапезунд, город такой в Туретчине, ему понравился, и живет он там припеваючи. Но тоскует по единственной дочке. Очень просил заехать, когда узнал, что я отправляюсь в ваши края, и привезти тебя, — Спиро даже запыхался от столь длинной речи, но был доволен собой и победоносно глянул на оторопевшего Данилу.

— Надо же к мамоньке бежать, весть радостную сказывать! — заторопилась Ася, бросилась на колени перед греком и, хватая руки, стала покрывать их жаркими поцелуями и обливать слезами.

— Времени у меня, дочка, нет. И так заждался тебя. Хотел уже ехать, да Данила, друг мой, уговорил. Пусть он сам передаст от тятьки твоего денег матушке, пусть она порадуется, — и с этими словами Спиро протянул Даниле кису небольшого размера, набитую, по-видимому, мелкой монетой.

— Да, радуйся, девка, тятька твой объявился, — пробурчал как-то неопределенно барин и отвернул глаза.

— Да как же я так просто поеду? А мамонька?.. Да у меня и ничего нет с собой! Как же я предстану перед тятей-то?

— Этому горю помочь будет нетрудно, — ответил добрым голосом грек. — Мы тебе в дороге нарядов накупим. В лучшем виде предстанешь, поверь старому. Я в этом деле толк знаю. Поехали!

Спиро решительно поднялся и направился к выходу, потрепав Асю по плечу. Та оторопело поплелась следом. В глазах мутилось от слез, в голове царил полный сумбур.

— Эй, Аметхан! В дорогу! Быстро! Время не ждет!

Татары вскочили, загалдели, лошади заплясали, закрутились, пыль поднялась на весь двор. Гик, шум, крики оглушили девушку. Ее подхватили сильные нахальные руки, и она оказалась на телеге, под пологом из полотна, в ворохе сена и овчин. Телега тут же тронулась, возница покрикивал на лошадей, хлопал вожжами. Мимо проносились всадники, пыль забивалась под полог и хотелось чихать и кашлять. В дыры полога Ася видела проносившиеся мимо знакомые места, мысли разбегались, и собрать она их не могла. Но что-то неясное и навевающее тревогу постепенно овладевало ею. Она вдруг ощутила приступ горя и одиночества. Ей показалось, что ее обманули и что теперь она никогда не увидит мать, родную деревню, и что жизнь ее кончена безвозвратно. Девушка заплакала, и слезы ручьем потекли по ее побледневшему лицу.

Ошалело ворвался Андрей в ту же горенку, где совсем недавно состоялся торг и была погублена юная душа, еще не успевшая совершить ни одного греха. Глаза парня остановились на Даниле Ивановиче, и тот заерзал на лавке. Напротив него сидел преподобный отец Алфей, сухонький невзрачный старик с реденькой седой бородой. Его стихарь был стар, и никто его никогда не видел в ином одеянии. Глаза с хитринкой смотрели доверительно и обнадеживающе.

— Чего тут у вас случилось? — вскричал Андрей, не поздоровавшись с отцом Алфеем и не склонившись под его благословение.

— Это что такое?! Кто тебя учил так врываться к старшим? — нарочито грозно рявкнул Данила. — Поди вон, щенок!

— Батюшка, да расскажите толком! Мне по дороге домой мужики говорили, да я не все уразумел, — умоляюще спросил Андрей отца Алфея, не обращая внимания на окрик Данилы.

— А что случилось-то? Свершилась воля Господня. Все в руках Господа. А мы слуги и рабы его. Покорись, сын мой. Против воли Божией не попрешь.

— Какая воля, батюшка? О чем вы тут говорите? Или правда, что холопку с выселок запродали басурманам? Сказывайте!

— Видно, Господь так распорядился, сын мой. Успокой душу свою. Кто она тебе, или ты праведник, святой апостол? Не тебе судить, смирись.

— Да за что же, дядя Данила?

— Да за тебя, сукин сын! Ты, ты во всем виноват! Слава Богу, легко отделался! Могло быть хуже. Господи, утешь и защити раба твоего! Прими мою благодарственную молитву, Господи, а ты, отец, получишь свое во славу Божью! Отметим этот дар Божий небольшим возлиянием, отец Алфей. Да будут впрок наши молитвы!

— Да будут, Данила. Верно ты говоришь. Возблагодарим Господа нашего возлияниями и вкусим от даров его.

Андрей с недоумением смотрел на этих людей, то ли молящихся, то ли юродствующих, потом выбежал на двор, еще хранивший следы татарских коней. Голова у него ходила кругом. Он никак не мог понять, за что так наказан Господом. Весь день он был под впечатлением встречи с рыжеволосой Асей, и вот теперь ее нет. Нет, когда все складывалось так хорошо и радостно. «Однако что это он говорил о моей вине?» — вспомнились Андрею злобные выкрики Данилы. Он повернул к хоромам и опять влетел в горницу.

— Дядя Данила, а за что вы упрекали меня? Что за вина, рассказывайте.

— Ты еще не успокоился? На-ка лучше выпей медку, сразу забудешь все горести. Да какие у тебя могут быть горести? Молод еще.

— Пить не буду. Расскажите про мою вину перед вами, — настаивал Андрей решительно.

— Что ж, изволь выслушать, но уж не обессудь. Был тут мой давний приятель. Так он все вызнал про твои дела в Москве, про то, что ты теперь утеклец, и потребовал выкуп за молчание. Что мне оставалось делать? Тебя выдать да и себя погубить? Вот отец Алфей может подтвердить мои слова. Пришлось уступить девку, которую приглядел супостат. То-то. А ты набросился чуть ли не с кулаками. Постыдись, юноша.

— Да что ты вбил себе в голову эту холопку, сын мой, — сказал отец Алфей. — Мало тебе именитых да писаных красавиц. Парень хоть куда, за такого всякая пойдет. Только кликни. И приданое получишь немалое, а тут холопка. Тьфу! Выбрось из головы, забудь!

Андрей выбежал во двор, не желая слушать пространную тираду отца Алфея. Он был зол, не понимал всей тяжести событий, свалившихся на старые плечи дяди Данилы. Теперь ему уже не казались столь страшными дни его бегства, когда многое зависело от быстроты коня. Он заметался по двору, не находя себе места и не зная, что предпринять. Наступал вечер, а утром где искать обоз того грека?

Вдруг он бросился в свою комнату. Там переоделся, захватил пару пистолетов, саблю, сумку с порохом и пулями. Вышел во двор, зашел в людскую и положил в сумку хлеба, огурцов, лука, налил во флягу кваса. Сам оседлал застоявшегося коня и, никому не говоря ни слова, вскочил в седло. Мужики прянули в сторону, опасаясь попасть под ноги скакуна. Сзади донеслось:

— Андрей, куда ты помчался на ночь глядя? Остановись, непутевый!.. — ветер заглушил крики, да Андрей и не слушал их. *

Он несся по узкой дороге, где отчетливо виднелись многочисленные следы татарского отряда, прошедшего пару часов назад. Солнце садилось, становилось прохладно, туман накапливался в логах, цепляясь за кустарник. Птицы иногда подавали голос, устраиваясь на ночлег.

Он гнал коня, пока видна была дорога, потом перевел его на шаг, соображая, что в темноте легко сбиться с пути. К тому же он уже понял, что отряд грека нарочно избегал деревень и обходил их стороной.

«Значит, опасаются чего-то. Неспроста это. Переждем ночь, а там видно будет», — подумал Андрей и слез с уставшего коня.

— Место подходит для ночевки, вон и ручей или болотце светится, коня есть где попасти, — говорил сам себе Андрей, направляясь к воде и отмахиваясь от наседавших комаров.

Как ни странно, но ночь он провел в глубоком сне. Холод разбудил его. Парень долго искал коня, забредшего в ложок. Влажная одежда холодила, и Андрей долго не мог согреться. Он быстро позавтракал, проверил, не отсырел ли порох на полках пистолей, подсыпал свежего и вскочил в седло. Конь с места взял наметом, екая селезенкой.

Ему приятно было сознавать, что он мчится не просто так, по лихости, а мечтает спасти девушку, которая представлялась ему сейчас не простой холопкой, а знатной княжной, такой, каких он, бывало, видал в Москве, когда с благоговением стоял в карауле у покоев царевны Софьи. Это для него была большая честь, и он оправдал ее, до конца выполнил свой долг и теперь с ненавистью вспоминал о царе Петре, который так безжалостно и грубо лишил царевну всего, а заодно и казнил многих ее сторонников.

Он поглядывал на дорогу, иногда терял след и кружил по округе, пока не находил его, переправлялся через речки, обходил редкие болота и к полудню решил, что обоз близко. На душе у парня было хорошо и покойно. За прошедшее время он успокоился и стал несколько иначе смотреть на свои приключения. Однако юность брала свое. Хотелось подвигов, сшибок, скачек, удали, а Ася как-то отодвигалась все дальше, тускнела и приобретала совсем иные черты и качества, чем те, которые он видел в ней еще совсем недавно.

Но тут с довольно высокого пригорка Андрей заметил обоз, и кровь взыграла отвагой и удалью. Он не думал о серьезности предприятия, о последствиях, которые могут подстеречь его, просто дал шенкеля коню, отпустил поводья и пригнулся к гриве. Конь распластался в лихой скачке, а обоз немедленно скрылся за бугром.

Десятка минут хватило резвому коню, чтобы догнать тащившийся шагом тяжелый обоз. Татары заметили скачущего всадника, определили, что это не простой мужик, а лихой наездник на хорошем коне. Они рассыпались веером и понеслись навстречу. Андрей зашелся в волнении предстоящей сшибки, выхватил саблю. Его обтекали с двух сторон, но он не успел этого даже оценить, как петля накинутого аркана вырвала его из седла и шмякнула об землю. Все завертелось в голове и погрузилось во тьму.

Очнулся он на телеге, уже раздетый и связанный. Голова гудела, все тело ныло, Андрей чувствовал себя разбитым и несчастным.

«Где это я? — спросил он себя мысленно и тут же вспомнил свой дурацкий набег. — Господи, как я мог надеяться на успех? Ведь их было не менее двух десятков. Сопляк я и есть. Что теперь будет?»

Парень огляделся. По обе стороны телеги ехали татары. Они загалдели, заметив, что он очнулся. Подъехал поближе крепыш в распахнутом тулупе, глаза его хищно уставились на Андрея. Тот отметил, что татарин красив и статен и силой не обижен.

— Урус, как дела, якши? Зачем сабля, зачем нападал?

Андрей молчал, не зная, что ответить. Он понял, что татары тоже не с набегом пришли, а сопровождают купца, и в этом ничего дурного нет. Он сам напал на них и теперь не знал, как выкрутиться. «Знают ли они, зачем я тут? Хорошо бы не знали. Тогда можно об этом и не вспоминать», — так думал Андрей, пока татарин пытался завязать с ним разговор.

Если Аметхан не подозревал о причинах нападения Андрея, то Спиро Партакела сразу разгадал юнца и в его лице увидел противника, с которым надо держать ухо востро.

— Думбур, смотри за девкой внимательней, — обратился Спиро к своему помощнику. — Того дуралея она не должна видеть. Из телеги ее не выпускать, пусть сидит за пологом.

— Исполню, господин, не сомневайтесь. Али, а лучше сам Эркет будут стеречь девку. От них никто не убежит.

— Подходит, а с этим ненормальным придумаем что-нибудь.

Спиро распорядился переставить телеги. Ту, в которой сидел Андрей, оставил замыкающей, а с пленницей переместил во главу обоза. Так куда меньше была возможность их встречи и спокойнее охране. А путь впереди лежал длинный. Курские земли еще не кончились, до Крыма отсюда добираться несколько недель.

Спиро направился к своей пленнице. Та лежала с потерянным лицом, не притрагиваясь к пище. Грек укоризненно покачал головой.

— Ай-ай! Как нехорошо. Молодая, здоровая девка, а морит себя голодом. Может, не вкусно? Так я распоряжусь готовить лучше, а?

Ася молча лежала, не поворачивая головы.

— Совсем плохо делаешь, — не унимался грек. — Тебе сила нужна, а то как бежать собираешься? Силы нет, и бежать некуда. Ешь, набирайся сил, будь красивой и сильной. Авось Бог услышит твои молитвы и поможет тебе. А на меня не сердись, девка. Будешь жить хорошо, красиво. Всего в достатке у тебя будет. Что ты видела у своей матушки? Работа, голод и опять работа до седьмого пота. А ждет тебя настоящая жизнь, но ты должна набираться сил и не грустить. Ты молодая и должна быть красивой. Но если не хочешь говорить, то я не буду мешать, — и с этими словами грек спрыгнул в пыль петляющей дороги.

Ася проводила его глазами и подумала: «И вправду надо силы беречь. Вдруг убежать будет возможность, а как без силы?» — и она набросилась на еду, о какой и помечтать не могла у своей родной матушки.

На ночлег остановились в укромном месте, недалеко от речушки с медленным течением, заросшей осокой и ветлами. Асе разрешили помыться и освежиться под охраной трех татар, не скрывавших своих жадных взглядов. Уже после ужина, который Ася уничтожила довольно быстро на радость Спиро, лагерь стал укладываться на ночь, и тут до Аси донесся совсем близкий крик:

— Ася, я здесь, я с тобой! Я… — голос резко оборвался, но его нельзя было не узнать. Ася вся напряглась и встрепенулась. В груди защемило, а дыхание само стало учащаться. Она хотела крикнуть, но Эркет бросился к ней и зажал рот вонючей лапищей. Ася обмякла и заплакала горючими слезами.

Андрей тут, он нашел ее, он может ей помочь. Как хотелось ей увидеть его, поговорить, пожаловаться, излить душу. Надежда засветилась было, но тут же погасла. Она уже поняла, что убежать ей не суждено, а теперь в беде и ее любимый Андрей. Что с ним будет? И узнает ли она об этом?

Всю ночь девушка не могла сомкнуть глаз. Сторожа менялись, и ее телега постоянно находилась под присмотром. Полог был завязан веревками на выходе, и любое движение привлекало внимание.

Утром она попросила Спиро:

— Дайте поговорить с Андреем, господин мой. Только один раз. Я знаю, он у вас. Позвольте.

— Дочка, ты сама не знаешь, чего просишь. Для чего тебе это? Он напал на мой обоз и за это получит свое, когда мы доберемся до вашего ближайшего поста на реке Псел. Пусть ваши власти и решают его участь. А мне от него ничего не надо.

— Его же могут казнить! Он меня хотел спасти!

— Ты тут ни при чем, девка. Он барин, а ты кто? Холопка. Будет он за тобой гнать коня в такую даль?!. Не тешь себя дурными мыслями. Он и не думает о тебе. Погляди на себя.

— Ой, дяденька, сжальтесь над ним, не отдавайте на пост. Пусть идет к себе. Он добрый человек и никому не сделает дурного.

— Э, дочка, о чем говоришь! Так я никак не могу сделать. Я в вашей стране и должен выполнять ее законы. Иначе мне не будет добра. А ты думай о тятеньке. Не пройдет и месяца, как ты обнимешь его.

— Вы меня обманываете! Тятенька давно на том свете, и не к нему вы меня везете! Я знаю!

— Ну что тебе сказать? Время покажет, дочка, — Спиро вышел, а Ася осталась безутешной и покинутой, с мрачными мыслями в голове.

Грек шагал рядом с обозом и размышлял. Дела складывались не так уж хорошо. Этот дуралей перемешал все карты, и теперь надо найти выход из этого положения с пользой для дела. А где этот выход? Не так-то легко придумать его.

— Думбур, поди сюда. Ты всегда был мастер на выдумки.

— Рад услужить господину. Приказывайте.

— Из головы не идет наглец, что вчера напал на нас. Как его без помех убрать с дороги? Просто зарезать — толку мало. Девка может этого не вынести. У них тут шуры-муры, а мы и не знали. Плохо работаем.

— Надо подумать, господин. Тут решать надо с умом. А то придумка с отцом девки не совсем ладная получилась.

— Ну ты брось, теперь это не так важно. Ты думай своей башкой, да побыстрей.

— Моя башка думает, что господину надо успокоить девку. Пусть господин даст им поговорить. Потом объявит, что отпускает парня на все четыре стороны. Дурень уйдет, девка успокоится, а наши аскеры его подстрелят подальше от нашего лагеря, да и концы в воду.

— А девка, значит, успокоится?

— Успокоится, господин.

— Ай-ай! Голова у тебя, Думбур, и в самом деле непустая. Не зря плачу.

— Спасибо, господин, век не забуду ласки и добра вашего.

— Тогда так. Раз ты придумал, то и исполнять тебе. Но не торопись с освобождением парня. Я сам это сделаю. Так будет выгодней. Понял?

— Как не понять, господин. Все понял. У вас светлая голова.

На привале к телеге, где сидела Ася, неожиданно привели Андрея. Ася вскрикнула и радостно покраснела. Андрей тоже потянулся к ней, но как-то вяло и нерешительно. Лицо у него было покрыто ссадинами, одежда рваная и грязная, явно не его. Смотрел он гордо, но смущенно.

— Андрей, зачем ты здесь? Что с тобой сделали? Глупый ты!

— Ну, чего теперь. Сам знаю, что глупый, да как заранее узнать, что надобно делать, а чего не надобно. А ты-то как? Куда тебя везут?

— Говорят, что к тятеньке, да я не верю. Видно, запродали меня за грехи мои тяжкие.

— Какие грехи могут быть у тебя? Сколько тебе годов-то, не знаю.

— Шестнадцать весен уже прожила. А почитай, что и не жила вовсе. Вот и эти два дня из одних печалей и горя. Тебе бы домой вернуться. Мне уж того не видать. Крепко стерегут басурманы.

— Вместе бы, Ася.

— Не отпустят двоих. Одного бы тебя, и то слава Богу. Давай попросим, а? — Ася стала уговаривать Думбура отпустить Андрея, но тот отворачивался, мычал и мотал головой в знак отказа. Ася становилась на колени, ползала у его ног, хватала и целовала руки, но страж был неумолим, а татары откровенно хохотали, упиваясь унижением ползающей девушки. Подошел Спиро.

— Чего она так воет, Думбур? — спросил он по-гречески.

— Просит за дурня, да я отказываю.

— Опять ты за свое, дочка, — сказал грек мягко, обращаясь к Асе.

— Господин, отпустите Андрея! Христом Богом прошу! Ну что вам стоит? — слезы градом катились из глаз девушки, руки ее обнимали грязные башмаки купца. Андрей волновался, протягивал руки к Асе, пытаясь удержать, но она не слушала его.

— А что, Думбур. Может, и впрямь нечего нам держать молодца? Пусть себе идет домой. Далеко, но это сам он виноват, — сказал Спиро уже по-русски.

— Моя нет.

— Не соглашается, — обратился Спиро к Асе, и та тут же поползла к Думбуру. — Ладно, так и быть. Вижу, как убивается девка по парню. Пусть идет. Только коня и все остальное отобрать у аскеров не могу. Это их добыча, и против закона я не пойду, — повернул Спиро голову к Андрею.

— Так всегда было. Я сам напал, и их добыча должна оставаться при них.

— Добрый ты парень. Нравишься мне. Но в другой раз не попадайся. А теперь прощайся, нам пора в дорогу. Время не терпит, а путь дальний.

Ася смеялась от радости, целовала руки купцу, потом впилась взглядом в Андрея и долго не могла отвести его. Глаза ее высохли, она порозовела. Словно живительная влага наполнила ее изнутри. Она светилась радостью и благодарностью к людям, которые уважили ее просьбу, и теперь она могла со спокойствием продолжать подневольную дорогу в неизвестность.

Молодые люди стеснялись своих чувств, но им было приятно так вот стоять друг перед другом и глядеть в глаза, запоминать что-то особое, что может остаться на всю жизнь. Они были еще очень молоды, верили и были счастливы.

— Пора, Ася, — сказал Спиро ласково и легонечко оттолкнул ее к телеге. — Андрей, шагай, а то солнце склоняется, не успеешь добраться до жилья к ночи.

Андрей не сумел вымолвить ни слова, махнул в отчаянии рукой и быстро зашагал прочь, оглядываясь через каждые пять шагов. Ася со слезами на ресницах тоскливым движением руки слала ему прощальный привет.

Вечером Аметхан приехал с тремя татарами и доложил:

— Все хорошо, хозяин. Гяур больше не станет на твоей дороге. Он даже не кричал. Молодец. Умирал хорошо. Даже жаль такого отправлять к предкам.

— Помолимся за упокой души раба Божьего Андрея. Царствие ему небесное.

— Хозяин, где плата? Не скупись. Дело опасное было.

— Получай, вымогатель! Будь ты проклят аллахом, пусть бог не даст тебе ни одной жены, пусть эти деньги будут последними в твоей жизни!

— Якши, якши, хозяин. Хорошо ругаешься.

Остались позади брод на реке Псел, истоки Ворсклы и Уды. Почти без остановок обоз спешно продвигался на юг. Лихие аскеры где-то доставали свежих лошадей для телег. По-прежнему избегали деревень и городов, обходя их стороной. Со встречными старались разойтись быстрее, хотя Спиро имел для своей торговли соответствующее разрешение, которое ему почти не приходилось показывать редким постам и разъездам казаков, следивших за татарскими шайками. А те не упускали своего. Кони отъелись на тучных пастбищах, и теперь настала пора грабежей, которыми они промышляли в южнорусских селениях и городках.

Ася долго пребывала в тихом и спокойном состоянии после ухода Андрея, но потом стала проявлять признаки тоски и отчаяния. Она с безрассудной смелостью ругалась с Партакелой и Думбуром и не раз за это ее связывали, а нахального Аметхана возненавидела страшно. Тот отвечал непристойными шутками и норовил стегануть ее плетью, оставляя кровавые полосы на руках и спине.

Эркет тоже старался вовсю, и вскоре жизнь Аси стала невыносимой. Эркет прозрачно намекал на глупость и доверчивость девки, и теперь она уже ни во что не верила. Даже прежняя уверенность в спасении Андрея стала таять, и Ася все больше понимала, что татары и хитрый Спиро не оставили его в живых.

Едой снабжали хорошей, но одежды не давали, и дыры сплошь покрыли ее и так старенький сарафан. Татары тыкали в нее пальцами и хохотали, Ася таила злобу и мысленно казнила их всех.

Она уже немного понимала по-татарски и постоянно вслушивалась в их переговоры. Так она сообразила по отдельным словам, что недалеко их ждет дневка, где ожидается пополнение обоза. В это же время она заметила, что число охраны сократилось. Рядом ехали около десятка всадников, остальные куда-то исчезли.

Два дня шел обоз по левому берегу речки Орчика, и когда остановился, то Ася увидела в укромном месте две телеги и нескольких всадников, с гиканьем бросившихся встречать вновь прибывших. К ней присоединили еще четверых девушек, находившихся в ожидавшем обозе.

— Откуда ты, солнышко? — с усталой улыбкой встретила ее статная темноволосая девушка, поднимаясь навстречу Асе.

— Из-под Курска, слышала о таком?

— Далече, видать. Не слыхала. А я с Полтавщины. Вот эти с речки Донец.

— Так ты хохлушка?

— Нет, просто запродана туда два годка тому. Меня Матреной кличут.

— Я Анастасия, Ася, а эти как зовутся?

— Вон маленькая — Нюрка, другая, что закутана в плат, — Федора, ну и Любка. Едем второй день. Горюем, плачем, а куда нам деться?

Ася тут же заметила, что все они молодые и красивые, хотя босые и одетые в рвань. В груди защемило от недобрых предчувствий, захотелось поплакать в кругу своих, и она заголосила.

Товарки по несчастью тотчас ответили дружными голосами. Татары сбежались и нагайками успокоили переполох. Загнали девок по повозкам и пригрозили худшим.

К Асе подселили в телегу Нюрку. Это была совсем девчонка, беленькая, лет около пятнадцати и совсем еще не развившаяся. Веснушки обсыпали лицо, а тонкие льняные волосы необыкновенно гладко были расчесаны на обе стороны.

— Какие у тебя густые волосы, Ася, — шепотом сказала она, как только залезла под полог. — И красные почти. Без плата ходила?

— Что ты. Так уродилась, в тятеньку, он у меня такой же был.

— И что же теперь с нами будет? — тихо запричитала Нюрка. — Куда нас волокут эти супостаты? Как псы бездомные рыщут, нас, глупых, ищут!

— Теперь уже нам только терпеть и осталось. Слышала я от нашего Спиро, что вскоре все русские деревни останутся позади. А впереди нас ждут татары. Страх один!

— И никто нам не поможет! Господи всемилостивый! За что нас покарал ты! За какие грехи! Ой, Асенька, как жить нам?! Кто пожалеет нас, горемычных?

Девушки тихо подвывали друг другу, обнявшись, размазывая слезы по лицам и всхлипывая. Они отводили исстрадавшиеся души, и это сохраняло их силы. Слезы давали выход копившемуся исподволь отчаянию и тоске, облегчали страдания, которые, судя по всему, только начинались.

И все же Асе стало лучше в компании сверстниц и таких же горемык. Она немного ожила и взбодрилась.

Обоз простоял на берегу Орчика не один, а целых три дня, и за это время к ним подошли еще шесть телег с одиннадцатью девушками. Все они были молодые и красивые, но измученные горем и тяжелой дорогой. И татары тут же стали собираться в дорогу.

Обоз собрался большой, одних конников насчитать можно было около полусотни. Почти все татары, но попадались и русские. Эти сторонились девушек и отводили глаза в сторону, стараясь не встречаться взглядами.

Еще до рассвета лагерь был снят, обоз сорвался с места и двинулся к реке Орель. Впереди, как в военном походе, скакали передовые татары, высматривая дорогу и оповещая об опасности. Тогда обоз затаивался в приречных зарослях и выжидал. Девушкам под страхом смерти запрещалось шуметь, и те сидели, дрожа от страха, трепеща при каждом приближении татарина.

На переправе через речку Волчью неожиданно возникла перестрелка в недалеком ложке, спускавшемся к самому берегу. Девушки затрепетали в ожидании чуда, но оно не произошло. Вскоре все замолкло, и татары с криками прискакали назад. К ногам Спиро покатилась голова казака, еще кровоточащая, с выкаченными глазами, застывшими в смертной муке.

Ася вздрогнула и забилась в самый дальний угол телеги. Ужас охватил ее, а Нюрка зашлась истеричным воем. Раздались тревожные крики, девушек выгнали из телег и приказали бежать рядом, держась за края их.

Обоз быстро катил по бездорожью и с разгону влетел на речной брод, вздымая фонтаны брызг. Девушки задыхались от усталости и страха, но бросить телеги не осмеливались. Они выбрались на берег, и тогда Аметхан подал команду забираться в телеги.

— Девка, якши. По телегам сиди!

Ася в изнеможении повалилась на сено. Она отвыкла за долгие дни езды от быстрых движений и теперь с трудом отдышалась. Внутри горело, и страшно хотелось пить. Но обоз продолжал путь, телеги тащились по кочкам и ухабам, выматывая последние силы несчастных девчат.

До ночи их еще два раза выгоняли из телег, и к привалу они едва держались на ногах. И кормили их в этот день плохо. Видно, припас кончался, и Спиро распорядился сократить кормежку ясырок.

Опять еще до света обоз понесся дальше, и так целых три дня, пока русские заставы не остались позади. Девушки выглядели заморенными и жалкими, но обоз продолжал торопливо уходить на юг, пока лошади не начали валиться с ног.

— Привал, — распорядился Спиро, хотя до вечера оставалось еще порядочно времени. — Передохнем, а то кони не вытянут. Аметхан, рассылай по сторонам разъезды. И гляди мне!

— Не тревожься, хозяин. Аллах нам в своем благоволении пока не отказывал. Воздадим ему хвалу, он и дальше нас не оставит. А твой приказ будет выполнен, хозяин.

Мяса девушкам давно уже не давали, но сегодня зарезали загнанную лошадь, и им бросили по обугленному на костре куску. Оно не жевалось, и его приходилось рвать зубами и глотать. Но изголодавшиеся молодые девки набросились на это угощение и моментально все уничтожили.

Середина сентября выдалась сухая, и обоз с трудом тащился по выбитой сакме. Холода еще не наступили, солнце продолжало лить свои лучи на отживающую степь, ветер изредка закручивал внезапные смерчи, проносясь в отдалении, пугая коней. Речки попадались редко, совсем высохшие или со следами ушедшей воды. Ее приходилось добывать, копая по вечерам глубокие ямы и дожидаясь, пока в них наберется вода, скопившаяся в грязевых наносах.

Спиро торопил Аметхана, спеша до осенних ветров добраться до городка Гезлов, где его должен поджидать корабль. Осенние штормы не будут ждать, приходилось гнать измученных коней, а с ними и ясырок, мучения которых с каждым днем возрастали.

— Аметхан, гони нещадно! — постоянно повторял Спиро. — Ветер нам сопутствует и, даст Бог, удастся прорваться, минуя Перекоп. Сколько сил и дней сократили бы.

— Нет, хозяин. Перекопа не миновать. Мурза Абджемиль дознается, и нам же будет хуже. Он свое возьмет.

— Я пошлю гонца с деньгами и подарками.

— Все равно обидится. Решит, что ты многое скрыл.

— А фирман визиря? Я же исполнял волю достославного и благородного визиря и выполнил успешно. Он ждет меня, и я доставлю ему нужные сведения на два дня быстрее.

— Эти сведения все равно пролежат у него не один день, пока попадут к великому хану, лучезарному светилу Крыма.

— Хорошо, там видно будет, — недовольно буркнул Спиро, но в душе не мог не согласиться с доводами Аметхана. До визиря и хана далеко, а мурза Абджемиль рядом и своего не упустит. Спиро вздохнул и отвернулся от нахального начальника своего отряда.

Он трясся на восточных коврах, восседая в двуколке под тентом, обливался потом и поминутно отирал голову и шею. Казалось, что даже усы его обвисли от пыли и духоты.

Спиро давно перестал заниматься Асей. Теперь девушек стало много, и дальше играть роль доброго дяди было бессмысленно. Одна забота занимала его. Необходимо успеть до осенних штормов доехать до городка, сесть на корабль и укрыться в теплых долинах Анатолии. Он уже подсчитывал барыш, который достанется ему за такой товар. А сил, времени и денег на его приобретение он потратил немало. Но грек пробавлялся не одним товаром, он собрал богатый список сведений о неурядицах у великого северного соседа и теперь смел надеяться на вознаграждение. С Аметханом особо раскошеливаться не стоит. Он со своей сворой и так везет добычи немало. Обойдутся они и этим.

Такие мысли витали в голове дремотно развалившегося в повозке Спиро.

И вот вдали показалось море. Его сине-зеленые просторы серебрились у берега барашками волн, чайки лениво носились над водой, бросаясь за добычей, извиваясь в полете, оберегая свой кус от нахалов.

— Аметхан, — позвал Спиро начальника полусотни. — Гляди, как море отступило. Ветер долго дул с севера, и залив обмелел.

— Э, хозяин! Не слушаешь меня. Зачем тебе журавль в небе? Обойдись синицей в руках. Добрый совет тебе даю. Не искушай судьбу. Аллах был добр к нам, и не стоит его испытывать.

— У, шайтан! Как ворон каркаешь на мою голову, — рассердился Спиро и с озлобленным лицом отворотил взор от водной глади.

Он точно знал, что Аметхан тотчас донесет мурзе и выставит его, Спиро, в самом невыгодном свете. Уже безразлично он наблюдал с возвышающегося на самом берегу бугра, как удаляется море, к которому он так рвался вот уже больше месяца.

Ася увидела море через откинутый полог, и оно сразу приковало ее внимание своим простором и необъятной ширью. На мелководье длинные волны гнали стада барашков и тянули к себе, предлагая освежить разгоряченные тела и снять дорожную пыль, которая за много недель въелась в кожу. А горизонт, сливающийся с небом, манил неизведанными мирами, желанием заглянуть за него и увидеть, что там.

И как бы исполняя желания Аси, Спиро вдруг встрепенулся, и голос его всколыхнул обоз, который повернул, выехал на прибрежную песчаную полосу земли, покрытую жесткой травой, выжженной солнцем, и остановился в нескольких шагах от воды. Кони внюхивались в чуждые запахи, тянулись осторожно губами к воде, но пить не решались, фыркали, били копытами, поднимая брызги.

— Девки, вылезай купаться! — голос Спиро звучал необыкновенно бодро и оживленно. — Не робей, утонуть вам не удастся, тут нет омутов! Поживей!

Девушки осторожно, с боязливым оханьем пробовали заскорузлыми ногами воду, отбегали от волн, посмеивались, оглядывались на гогочущих татар. А русские воины уже бросились в воду. Они виднелись в отдалении, и их белокожие тела вызывали смущенное фыркание девушек и краску на их лицах.

— Девчата, чего испугались? — крикнула Ася задорно и весело, словно и не было долгих недель изнурительного пути и суровых истязаний души и тела. — Гляди, как мужики плещутся! Давай за мной! — и она не раздумывая побежала в волны, зажмурив глаза и сплевывая непривычно соленую воду.

Море было мелким, пришлось долго бежать, пока удалось зайти по пояс. Татары сторожили их зоркими глазами, некоторые заезжали в воду с конями, плескали ногами, и лишь очень немногие сами стали купаться.

А Спиро важно и степенно брел по берегу. Он украдкой поглядывал на далекие фигурки девушек, чмокал губами, крутил головой, но барыш был желанней, и он смирил свой пыл.

Ася мгновенно забыла все тяготы теперешней жизни. Ее охватили восторг и безмерная радость. Вода теплыми и в то же время освежающими струями мягко окатывала исхлестанное ветрами и нагайками тело. Соленость воды сразу пришлась ей по вкусу, а бескрайность твердого песчаного дна, желтеющего сквозь прозелень, приводила в исступление своей прелестью и притягательной силой. Ветер вздувал рубаху на спине, холодил разгоряченное тело, вселял в него новые силы. Она ныряла, плавала, брызгала на подруг, хватала под водой их за ноги. Те истошно и ошалело визжали, бежали назад и проклинали неугомонную Аську за ее дурные забавы.

Им дали вдоволь насладиться купанием. Лишь Ася еще оставалась в воде, и ленивый татарин заехал с конем прямо к ней и хлестанул по воде плетью.

Потом Ася долго вспоминала эти восхитительные минуты, мечтала снова ощутить упругость морской воды и соленость на губах, которые она долго и старательно облизывала.

А впереди поднимались из степи стены грозных укреплений Перекопа.

На пути обоза часто встречались арбы, конники проносились в пыли, некоторые приветствовали Аметхана и его аскеров. Спиро тоже отвечал приветствиями своим знакомцам. Делились новостями, орали, пили кумыс, обменивались на ходу краденым добром, спорили, ругались. Крикам людей вторил рев ослов. Он поначалу пугал девушек, но они быстро привыкли, топая босыми сбитыми ногами в пыли большого торгового и военного тракта.

Ася с содроганием встретилась взглядом с застывшими глазами совы, смотревшей мертвыми глазами со стены над воротами в город. Толпа, ждущая разрешения на вход, галдела сдержанно, многоголосо, верблюды гордо несли свои головы, глядели презрительно, покачивая горбами и поклажей.

Перед самыми воротами всех пленниц загнали в телеги, и теперь они с беспокойством глядели на сутолоку у ворот первого татарского города. На них, привыкших к тишине крохотных деревенек, свалился весь этот гам и суета, они оглохли от рева ослов и верблюдов, криков погонщиков и тех, кто попал под копыта или нагайки мурз и аскеров, проносящихся через толпу по повелению светозарного хана.

Ася никогда не бывала в городе и теперь была оглушена и подавлена. Она показалась себе маленькой песчинкой, которую вот-вот закрутит в этом круговороте, и она исчезнет, растворится. Ей стало страшно, она забилась в дальний угол под пологом и затравленно вжалась в клоки сена и овчины.

Спиро потрясал ханским фирманом, требуя скорейшего пропуска его каравана в город. Стражники ругались, спорили, он получал нечаянные тумаки от соперников, но обращать внимания на эти мелочи не было времени и сил, и он продолжал штурмовать ворота.

Наконец начальник стражи внял его мольбам и фирману, а еще больше кошельку, и обоз стал втягиваться в ворота под ругань оттесненных людей. Каменная сова с мертвыми глазами равнодушно и мудро молчала, навевая печальные раздумья. А глинобитный городок встретил караван затхлостью кривых замусоренных улиц, нищими оборванцами, протягивающими жадные руки, пылью и вонью гниющих нечистот.

Возницы расторопно размещали телеги в обширном и провонявшем караван-сарае. Спиро же с Аметханом помчались к мурзе засвидетельствовать свое почтение дарами и лестью.

Два дня спустя Спиро закончил свои дела, распрощался с недовольным и злым Аметханом, обещавшим отомстить купцу за его скупость, и караван со скрипом, руганью и криками погонщиков тронулся в путь по уже совсем пожелтевшей степи. Ночи стали прохладными, и их с нетерпением ждали пленницы, которым теперь почти все время приходилось плестись пешком по каменистой дороге. По обочинам изредка белели черепа лошадей и овец, гнили туши павших животных, заражая воздух удушливыми запахами. Верховые татары рысили в разные стороны, а арбы на огромных колесах задолго оповещали о себе ужасающим скрипом.

В каждом селении ясырок провожали яростными ругательствами и даже тумаками. Девушки размазывали слезы по исхудавшим почерневшим лицам. Их былая красота потонула под слоем грязи и загара, волосы превратились в космы, грязные и нечесанные. Спиро торопился, берег время и деньги.

— Господи, смилуйся над рабами твоими! — шептали губы несчастных пленниц. — Избавь от мук незаслуженных. Горемыки мы несчастные!

Охрана щелкала бичами, стращала и подгоняла уставших и опустошенных людей, а Спиро и не думал о том, что это люди, и высчитывал будущие барыши, постоянно шевеля губами и перебирая четки.

Теперь он аккуратно исполнял все обряды, предписанные Кораном, производил омовения ног и лица в положенное время, и никто бы не поверил, что всего несколько дней назад он так же истово возносил свои молитвы Богу христианскому.

— И как только Бог может терпеть такого перевертыша? — спрашивала Ася у подруг.

— Бог все видит, и каждый получит свое, пусть не на этом свете, так на том, — отвечала Катерина, самая старшая из девушек.

— А на этом свете можно измываться над нами и Богом? Да у всех нас не наберется столько смертных грехов, сколько он один их носит! И ничего! Разве можно быть таким лживым?

— Он привычен грабить. Все это отродье под корень извести надо, да не получается. Купец Бога вспоминает только на смертном одре! Все они кровососы, ироды и душегубы! — и такая злоба сквозила в словах Катерины, что Ася даже чуть отстранилась от подруги. Мурашки пробежали по спине девушки, ее передернуло, хотя совсеми словами Катерины она была согласна.

Наконец вдали засияли минареты и купол мечети Джума-Джами. Караван входил в захудалый городишко Гезлов. В гавани слегка покачивались корабли, ветерок нес запахи и свежесть моря. Ася встрепенулась.

Теперь уже небольшой караван с трудом разместился в сарае. Ясыркам отвели большую низкую комнату с соломой на глиняном полу. Здесь они должны были дожидаться погрузки на судно.

— Загнали в кошару, как скотину, заметила Нюрка, с тоской оглядывая помещение.

— Кто же тебе хоромы-то даст? — хмуро отозвалась Катерина. — Ведь не бояре.

— Да, сколько страхов выпало на наши головы! Погоди. Сейчас тяжело, да не срамно, а вот о том, что ждет нас, думать не хочется.

— Вот это верно, подружка. Жить так нам привычно, не баре, а вот запродадут нас, горемычных, по гаремам — тогда мамоньку вспомним!

Пленницы дружно ударились в рев, обнялись и так выли, пока Думдур не успокоил их плеткой. Он коверкал русские слова, ругался и охаживал девок на все стороны. Затем, уже после заката, дверь страшно заскрипела, и пожилая татарка, закутанная в чадру, внесла котел с похлебкой и мешок с лепешками.

Девушки вяло поели, тоска и страх отбивали аппетит. А татарка вернулась, бранилась по-своему, унесла котел и ведро, из которого выпили всю воду.

— Вот еще ведьма на наши души христианские, — вслед татарке пробурчала Матрена.

Асе сразу вспомнилась матушка, грудь заныла, слезы закапали из глаз. В помутившейся голове застучали молоточки, рыдания трясли девушку, и Нюра ласково прижалась к подружке, успокаивая и уговаривая. Так они и затихли на полу, пропитанном вонью и пылью.

Луна заглядывала в щели двери, караван-сарай затих, и пленницы тоже в изнеможении погрузились в тяжелый сон, забывшись до утра.

А по темным сторонам улиц к караван-сараю медленно пробирались три всадника. Они хорошо знали городок и без труда достигли ворот.

— Как ворота откроют — так сразу врывайтесь и сбивайте замок с двери. Не мешкать. Хватай девок — и на коней, — шепот Аметхана вызвал одобрительные кивки его товарищей. Все и так уже было договорено, но Аметхан счел не лишним напомнить еще раз перед самым налетом.

Привязали коней к коновязи. Аметхан негромко застучал в ворота рукоятью плети. Долго никто не шевелился, но наконец зашаркали шаги, открылось окошко в воротах, и голос рассерженного стража спросил:

— Кого аллах принес в такую позднюю пору? Не велено никого впускать ночами.

Аметхан выбросил руку в окошко и схватил говорившего за бороденку.

— Не кричать, а то языка лишишься, затем и головы, зловеще зашипел разбойник. — Открывай ворота немедленно!

Страж подергался, но бороды лишиться не рискнул. Он пошарил руками по поясу и долго вставлял ключ в замок. Ему было неудобно делать это, ведь Аметхан бороду не отпускал. Ворота приоткрылись, и разбойники проскользнули во двор. Сторож указал на комнату пленниц.

Дряхлый замок свалился после первого же удара. Поднялся визг, послышались удары, кто-то упал. Но разбойники спешили. Волоча визжащих девушек, они кинулись к воротам. Из помещений караван-сарая выбегали люди, перепуганные и сонные, поднялся крик, шум, но Аметхан с товарищами уже вскочили на коней, и дробный стук их копыт быстро затих вдали.

Ася тряслась, перекинутая поперек седла. Острый дух конского пота и грязной одежды всадника затруднял дыхание. Голова моталась у колена татарина. Она страшно боялась свалиться, но уверенная рука крепко придерживала ее. Пронеслись последние хибарки городка, и кони вынесли всадников в степь. Холодный ветер охладил слезы и вызвал озноб в теле.

— Стой! — коротко крикнул Аметхан, поднимая руку. И когда его товарищи остановились и сгрудились, он продолжал: — Глянем хоть, что за птицы нам достались. В темноте не разобрать было.

— Можно и глянуть, да зачем? Все они хороши, и барыш немалый будет.

— Не скажи, Ахмет, — возразил Аметхан. Он слез с коня, стащил полуживую девушку на землю и поставил рядом, лицом к луне.

Асю тоже стащили, и она с трудом удержалась на ногах. Тело ныло от нестерпимой тряски, кровь нехотя отливала от головы.

— Ну, Имдет, тебе повезло, хорошую заполучил, — с нескрываемой завистью протянул Аметхан, увидев растерянное лицо Аси. — От этой райской птички и я бы не отказался.

— Видимо, аллах так распорядился, — ответил Имдет, и в голосе его прозвучали нотки тревоги и беспокойства.

— Аллах во всех делах наших, но мы и сами кое-что значим. Может, поменяемся добычей?

— Не лучше ли последовать воле аллаха? — неуверенно ответил Имдет.

— Аллах далеко, а я рядом. Соглашайся, Имдет, в накладе не будешь.

Аметхан многозначительно играл кинжалом и кошельком. В лунном свете это хорошо было видно. Имдет никак не мог рассчитывать на выигрыш в схватке с сильным матерым аскером Аметханом. Он вздохнул.

— Э, Имдет, чего упрямишься? — посоветовал Ахмет примирительно. — Аллах всех нас наградил хорошей добычей. Ведь это именно Аметхан все придумал так хорошо. Уступай, жалеть не станешь.

— Ладно, Аметхан, забирай жар-птицу. Пусть она не пойдет тебе во благо.

— О благе, Имдет, я сам позабочусь. А ты держи выкуп. По чести с тобой поступаю. Обижаться ты не должен, — и он швырнул товарищу кошелек. — Ну а ты, птичка, иди ко мне, — сказал Аметхан, рывком притягивая Асю к себе.

— Поехали, — торопил Ахмет, — погони пока нет, но Спиро не из таких, кто легко бросит свою добычу. Нам все равно в разные стороны, Аметхан.

— Езжайте, я тоже трогаюсь.

Татары легко, привычно забросили свои трофеи перед седлами, нисколько не заботясь о том, что это не кули с овсом, а девушки, да еще пригожие, вскочили сами, гикнули, хлестнули нагайками. Кони крутанули недовольно головами и понеслись в ночь. Аметхан помедлил и тоже стал нахлестывать коня. Ася закусила губы, чтобы не разрыдаться, напрягая все тело, измученное тряской.

Она молила Бога уже не о спасении, а о смерти, легкой и быстрой. Мучения ее стали невыносимыми. Она болталась, больно ударяясь о луку седла. Луна ярко светила, и в этом свете взгляд девушки отметил рукоять короткого кинжала, торчавшего из сапога Аметхана. Ася потеряла ощущение боли и неудобства, тряска и вонь отошли куда-то по ту сторону сознания. Взгляд и мысли ее сосредоточились на этой рукоятке.

И тут рука сама, помимо ее воли, схватила рукоять, рванула на себя, и Ася в одно мгновение с отчаянным остервенением, закрыв глаза и содрогаясь от ужаса, ударила острием в левый бок всадника. Тот громко всхлипнул, как-то вдруг обмяк, рука, сжимавшая ее стан, стала слабеть. Аметхан заваливался вперед, и Ася в ужасе закричала. Руку, облитую горячей кровью, она отвела от себя и оглашала пустоту степи звериным протяжным воплем.

Конь умерил бег, потом пошел совсем тихо, похрапывая, поводя ушами и косясь назад. Аметхан наконец совсем завалился вперед, потом медленно стал соскальзывать на бок, издавая непонятные хрипы и бульканья. Дыхание его стало судорожным, прерывистым. Наконец он упал на землю, и конь еще несколько шагов тащил зацепившееся за стремя тело, потом остановился, кося блестящий глаз на распростертого хозяина.

Ася перестала выть, огляделась. Ночь была тиха и пустынна, нигде ни огонька. Что теперь делать и как быть?

Постепенно Асей овладело какое-то отупение. Ужас всего случившегося несколько остыл, и теперь она смогла немного поразмыслить и осмотреться.

На мгновение ее охватило чувство свободы, которое тут же сменилось безысходным отчаянием. Она боялась слезть с коня, с трудом забравшись в седло. Конь топтался, понимая, что новый всадник не уверен в себе и слаб.

«Что делать? Как мне быть?» — спрашивала девушка сама себя и не могла ответить. В голове не рождалось ни одной путной мысли. Ее пугал все еще не умерший Аметхан. Она боялась, что он поднимется, и тогда ей не совладать с ним. Однако вскоре Аметхан затих, но она не могла точно знать, жив ли он. Проверить это было выше ее сил, к тому же Ася боялась потерять коня, который проявлял беспокойство и строптивость.

— Господи! Святая Богородица! Ответь мне, куда деваться рабе твоей?

Она прислушалась, но ночь стояла тихая. Луна склонялась к горизонту, и становилось еще темнее. Девушка забеспокоилась, ночь и неизвестность пугали ее, местность была незнакома и враждебна.

Успокаивая коня, она оглаживала его шею, говорила ласково и душевно. И постепенно сама стала успокаиваться. Скоро конь притих, стал тянуться к траве. Ася вцепилась в гриву, с трудом нащупала стремена, которые болтались слишком низко, а укоротить их она не осмелилась, так как с коня надо было слезть, а как потом быть?

— Свобода моя только до рассвета, а там люди меня заметят, изловят и казнят. Вот и вся моя свобода, — говорила она тихо то ли коню, то ли самой себе. — Как ни верти, а погибель моя близка. Отсюда не выбраться, сразу опознают.

Помаленьку конь отошел от тела Аметхана, и он уже не так пугал Асю. И тут она решила, что ничего не остается делать, как вернуться в городок и явиться к Спиро. Жить-то хочется, а это единственная возможность спастись. А дальше видно будет.

— Куда же направляться? Ночью дороги не заметила, да и конь крутился, — девушка говорила вслух, и ей казалось, что с нею кто-то из близких и становилось не так страшно.

Она трезво огляделась, но не увидела вдали ничего, что могло бы ей помочь найти правильный путь.

— Ага, море лежит к заходу, значит, если ехать в том направлении, то к берегу и выйдешь, а там уже легче. Да и далеко мы не могли отъехать. Значит, на заход. Вон и Сохатый на небе сияет. Поехали, — сказала она и решительно задергала повод коня. Тот нехотя развернулся и затрусил в сгущающемся полусвете тускнеющей луны.

Ася поглядывала на небо, понукала коня, уже привычно колотила пятками его бока, и конь ретиво, тяжелым галопом понесся вперед. Становилось прохладно, но жаловаться было некому. Она терпела, торопила коня, боясь до света не успеть на место.

Каждый раз при воспоминании о нанесенном Аметхану ударе ножом она вздрагивала, ее тошнило, в груди бухало сердце и холодный липкий пот страха обливал измученное тело.

Ася все погоняла коня, оглядывала окрестности, но никаких признаков жилья не замечала. Небо на востоке начало медленно сереть, луна скрылась, настроение девушки падало, отчаяние охватывало, сковывало ее. Хотелось бросить все, дождаться утра и покорно отдать жизнь при свете дня.

«А вдруг пытать начнут, вот страх-то!» — думалось ей, и она снова понукала начавшего уставать коня. Вдруг неожиданно впереди затеплился одинокий и далекий огонек, который обрадовал Асю. В душе ее зародилась надежда, пятки сами забарабанили по бокам коня. Вскоре послышался шум волн, и она выехала к морю. Огонек светился то ли на лодке, то ли на корабле и двигался к югу, медленно, но непрерывно.

— А куда лодка плывет? — спросила Ася коня, устало тянущегося к сухой траве. — Наверное, в город, а раз так, то и мне туда же.

Она глянула на уже тускнеющие звезды и повернула на юг, где, по ее мнению, находился городок. Конь тяжело рысил, Ася с непривычки ерзала в седле, устраиваясь поудобнее, но это не получалось. Все тело у нее болело и ныло, хотелось пить.

Когда на небе почти не осталось звезд, а даль расширилась, впереди затемнели первые строения. Глинобитные лачуги и лай собак встретили девушку уже знакомым запахом нечистот, скота, едва уловимый ветерок доносил характерный дух моря, такой свежий и приятный. Она стала узнавать дорогу, по которой проезжала недавно. Радость наполнила грудь, улыбка сама собой растянула губы, конь тоже заспешил, почуяв возможность быстрее напиться и отдохнуть. Вот и низкая стена караван-сарая. По сторонам слышались звуки пробуждающегося люда. Услышала она и шорох за воротами ее пристанища. С биением сердца Ася стукнула рукой в ворота. Недовольный голос обругал раннего путника. Но Ася не поняла и стояла в ожидании, а конь нетерпеливо и настойчиво бил копытом. Наконец окошко открылось, Ася ощутила на себе любопытный взгляд привратника. Он закричал что-то, сразу внутри задвигались люди, ворота открылись, и в их проеме показался Спиро в наспех надетых шароварах.

— Ты откуда взялась, девка? Вот чудо!

— Вот… — сказала со слезами в голосе Ася и кое-как сползла с коня, едва не упав в пыль и навоз.

— И конь пригожий! А кто ж вор и разбойник?

Ася заплакала, и Спиро отцовским жестом похлопал ее по сгорбленной спине, успокаивая. Собралась толпа любопытных, и Спиро поспешил увести девушку с глаз долой.

— Как же ты вернулась? Ну и чудеса! — повторил он, и в голосе его звучала непритворная радость.

— Аметхан… Убила я его! — сквозь слезы прошептали ее губы, и она разрыдалась неудержимо.

Спиро мгновение молчал, затем разразился громким хохотом и хохотал неистово, со слезой, он трясся всем грузным телом, повалился на пол и там продолжал кататься и хохотать, пока не успокоился, но и потом ржал изредка, весело хлопая глазами.

— Ох, девка! Развеселила! Как же ты его ухайдакала, такого аскера?1

Ася продолжала всхлипывать, помаленьку успокаиваясь, а Спиро косил в ее сторону глазами и не мог скрыть своей радости и веселья.

— Эй, Думбур! — позвал он в дверь. И когда тот появился, сказал: — Слыхал? Девка убила Аметхана. Он украл моих девок, а она его прикончила. Господь не оставил нас без своего благоволения. Слава Господу нашему! Аллах акбар! Надо воздать хвалу Всевышнему на восходе солнца, а эту девку накорми как следует, выдай шаровары да платье поновей, и на ноги что-нибудь. Она того заслужила. Один конь со сбруей стоит немалых денег, Аметхан на плохих не ездил.

Вскоре Ася поела, потом помылась, что было для нее не менее важно, чем новая одежда. В непривычном наряде она вернулась к подругам и угостила их остатками своего завтрака. Вопросов и рассказов было так много, что Ася вконец отупела, усталость взяла свое, и она свалилась на грязную подстилку из соломы. Пересуды продолжались, но уже без участия Аси, которая спала глубоким освежающим сном.

А на следующий день всех девушек выгнали из темницы, связали волосяной веревкой и повели на пристань. Там Ася впервые близко увидела корабли и лодки, паруса совсем рядом и далеко в море. Она опять ощутила восторг от вида водного простора. Он взволновал ее, как и в первый раз. Ноздри расширились, спеша насладиться чистыми морскими запахами. Глаза девушки жадно всматривались в горизонт, следили за полетом чаек и трепетом парусов, суетой матросов.

Большая громоздкая посудина вобрала в себя плачущих девушек, их тут же загнали в низкий трюм, пропахший многолетними запахами разложения, где им придется коротать дни, пока ветер и кормщик не пригонят судно к ненавистному берегу, где пленниц выставят на продажу.

Это уже все знали, но смириться не могли, и слезы неудержимыми ручьями текли по обветренным девичьим лицам.

Легкое покачивание судна, пока оно стояло у причала, сменилось настоящей качкой. Девушки ревели, катались по грязным доскам, их рвало и мутило. Вой и стенания повисли в тесном помещении, а вонь стала такой невыносимой, что Ася стала колотить в люк кулаками, взывая к милосердию.

Думбур заглянул в люк, усмехнулся и приказал открыть его. Струя свежего воздуха ворвалась внутрь. Ася, почти не испытывавшая неприятных ощущений, широко открытым ртом хватала эти живительные струи и словно пила густой влажный воздух.

Думбур крякнул и поманил Асю к себе. Та не заставила повторять приглашение, легко и торопливо выскочила на палубу. Думбур ласково потрепал ее по волосам, сказал:

— Иди, — и указал на борт корабля, за которым то опускалось, то поднималось, горбилось волнами море. Ветер рванул косу, ударил в лицо, и Ася зажмурилась, подставляя разгоряченные волнением щеки.

Она неуверенно и боязливо шла по палубе, которая немного уходила из-под ног, и это пугало необыкновенно. С трудом девушка добралась до фальшборта, уцепилась за него и глянула вниз. Почти черные волны бурунами расходились от форштевня. Красота этого зрелища восхитила ее, голова кружилась. Холодные брызги порой взлетали выше палубы и окатывали Асю, которая восторженно ойкала и слегка отстранялась. Отпустить дерево фальшборта она боялась.

Вдали синели берега Тавриды, а дальше, как знала Ася, простирались ее родные земли. Доведется ли увидеть их, мамку, всех деревенских? Девушка тяжело вздохнула и посмотрела вокруг себя. Паруса туго надулись, и Асе показалось, что они вот-вот лопнут. Мачты поскрипывали, слегка гнулись, вымпел яростно трепетал на флагштоке. Все было необычно, восхищало и страшило ее. Девичья душа заходилась от ужаса, когда судно накренялось от очередного порыва ветра. Руки сами судорожно цеплялись за дерево поручней, глаза расширялись, в ногах терялась сила.

— Девка дышит морем? — раздался голос Спиро, и Ася обернула к нему взволнованное лицо.

— Дышу, хозяин, — ответила Ася с поклоном. — Вот ваш помощник меня выпустил.

— Побудь маленько на воздухе. Я вижу — тебя и качка не берет. Ну и девка! Постараюсь подыскать тебе хорошего мужа.

— Ни к чему он мне, — закрасневшись от стыда, ответила Ася.

— От доли бабьей не уйти, девка. Так уж предопределено вам свыше, — и он устремил взгляд в небо. — А ты пока побудь здесь, ты того заслужила, не ожидал от тебя, — и он опять, вспомнив, захохотал раскатисто, заразительно.

Спиро умел выдать себя за весельчака и добряка. Жизнь научила торговца многому, и не раз эти качества выручали его и приносили прибыль. Вот и теперь Ася вдруг не ощутила в душе злобы и ненависти к этому человеку. Забылось, притупилось все плохое, что она от него получила. Осталось ощущение доброты и веселья, исходившее от него в эту минуту. Она тоже скромно улыбнулась, а Спиро с сожалением вздохнул.

— Эх, был бы я помоложе хоть чуток, не отдал бы тебя другому, но…

Ася нахмурилась. Ощущение доброты исчезло, и перед девушкой опять стоял купец, хищник, не останавливающийся перед любым преступлением ради барыша.

Красота моря перестала волновать, вспомнилась родная матушка, деревня, привычные с детства места. Небо и море поблекли, захотелось закрыть глаза и отрешиться от всего, что ее ожидало в недалеком будущем, что навеки, может быть, оторвет от родного, привычного и милого сердцу.

Раздались крики, удары бичом, беготня по палубе. Матросы хватались за канаты, тянули их куда-то, другие карабкались по вантам к реям. На судне царили суета и сутолока, как показалось Асе. Ее толкали грубо и бесцеремонно, пришлось прижаться к борту и наблюдать. Реи поворачивались, блоки скрипели и визжали, оглушительные хлопки заполоскавшегося паруса испугали девушку. Озираясь по сторонам, она не могла сообразить, что происходит, пока не заметила, что судно медленно поворачивает влево, оставляя за кормой пенный след, исчезающий вдали. Кормщик и боцман носились среди матросов и отвешивали оплеухи, звонкие и хлесткие. Получившие плюху матросы усердней наваливались на снасти, бормоча проклятия и угрозы себе под нос.

Вечерело, ветер терял силу, и берег очень медленно отходил к горизонту, теряясь в предвечерней дымке. Потянуло холодом, качка уменьшилась. Татарин с бичом хмуро махнул рукой, и Ася пошла за ним. Ей вручили котел с теплой похлебкой из чечевицы с рыбой. Настала пора кормить пленниц. Тянул плечо груз лежащих в сумке лепешек. Асе захотелось есть. Она торопливо залезла в вонючую дыру, но почти все девушки отказались от еды, мучаясь морской болезнью. Ася содрогнулась в затхлом трюме после свежести и чистоты воздуха на палубе.

Ее встретили настороженно, с затаенной завистью и неодобрением. Это задело Асю, но она промолчала, вяло черпая ложкой и испытывая уже не голод, а лишь тоску и одиночество.

Сверху Асю поманил все тот же татарин, жестом показывая, что котел надо вернуть. Ася проворно полезла по крутой лесенке на палубу и с удовольствием принялась мыть котел по приказу татарина. В крохотном камбузе она помогла в стряпне маленькому проворному турку, получая Сердитые шлепки мокрой рукой и кусочки мяса, пусть и не самые лучшие, но не вонючие, а вполне нормальные. С разрешения турка она торопливо обгрызала бараньи кости, высасывала мозг и испытывала блаженство. Но мысль о подружках часто навещала ее и омрачала настроение. Аппетит ухудшался, и задумчивость лишала ее работоспособности до тех пор, пока турок не тыкал ей пальцем в спину.

Наступила ночь. Асю никто не трогал, и она решила не спускаться в трюм, где и дышать-то было нечем. Девушка устроилась на палубе, недалеко от камбуза, среди бухт канатов. Усталость и нервная напряженность взяли свое. Сон свалил ее, вогнал в забытье до тех пор, пока она не почувствовала, что ее поспешно тянут куда-то. Ася резко очнулась и почувствовала прерывистое смрадное дыхание и руки, поспешно шарившие по ее сонному телу. Очень близко от лица маячила тень. Ужас охватил девушку. Она вскрикнула и с силой ударила кулаком по лицу, светлевшему на фоне ночного неба.

Жуткий крик огласил палубу. Во многих местах зашевелились люди, затопали ноги, вспыхнул фонарь. Сбежавшиеся на шум моряки увидели Асю, прижавшуюся к канатам, и рядом сверкавшего глазами боцмана, не успевшего скрыться.

Появился Спиро, остановился и равнодушно оглядел сидящих на палубе виновников переполоха.

— Это опять ты? — спросил Спиро. — Девку в трюм! Какой шайтан ее оставил на палубе? Этого бабника за борт, пусть охладит свою похоть!

Боцман завыл, заползал у ног Спиро, хватая того руками. Грек смачно ударил его в голову и ушел, не заботясь о последствиях. А они свершились тут же. Боцмана приволокли к борту и перевалили через него, оравшего и умолявшего о милости. Матросы же ликовали в душе, разделываясь с ненавистником и живодером, не думая о том, что завтра другой, уже из их среды, будет издеваться над ними ничуть не меньше прежнего.

Асю же затолкали в трюм, не обращая внимания на ее слезы и оправдания. В море приказ исполняется быстро и неукоснительно. Она это поняла твердо.

Почти полный штиль не позволил судну нормально продвигаться. Лишь к вечеру паруса надулись, и ход увеличился. Спиро злился и вымещал на кормщике свое неудовольствие.

— Этак до вечера завтрашнего дня до места не доберемся! — бурчал он.

— Не извольте беспокоиться, хозяин. Ветер, слава аллаху, благоприятствует, и к вечеру будем на месте.

— А если ветер переменится?

— Значит, так предопределено Господом нашим. Иншалла!

— Во имя аллаха, милостивого и милосердного! — четким речитативом протянул Спиро и направился в каюту совершать положенную при заходе солнца молитву.

Всю ночь суда неслись в темноте. Пленницы ни на минуту не смогли сомкнуть глаз. Качка изматывала, холод бил ознобом почти раздетых девушек. К тому же их не оставляли в покое пираты, выхватывали то одну, то другую и тащили в глухие уголки. За эту ночь они так измучились и настрадались, что одна несчастная, которую потащили с собой двое разбойников, вдруг вырвалась и с воплем ужаса бросилась к фальшборту. В мгновение ока она сиганула за борт. Крик ужаса вырвался у подруг, а матросы с хохотом схватили другую.

К утру одна девушка лишилась рассудка, и разбойники сами выбросили ее в море с проклятиями и издевательствами. Несчастные потеряли дар речи и в полном отупении уже не чувствовали ничего, кроме желания побыстрее покинуть этот ужасный мир.

К полудню суда стали приближаться к берегу. Там виднелось большое селение, куда и правили пираты. Суда осторожно пристали к полуразвалившемуся причалу, их встречала толпа любопытных.

Хохот и улюлюканье разнеслись по всему берегу, когда толпа увидела на палубе почти голых растерзанных девушек, жавшихся друг к другу и уже не плачущих, а угрюмо молчащих, затравленно смотрящих на продолжение их позора и мучений. Но стыд уже не так мучил несчастных. Они отупели и почти ко всему стали равнодушны. Силы покидали их. Голода не чувствовалось, хотя во рту почти сутки ничего не было.

Важные турки в фесках и тюрбанах стали приходить на корабль, где находились пленницы, рассматривали их внимательно и придирчиво. Щупали руки, ноги, животы, крутили их, смеялись, щелкали языками, похотливо похохатывали. Матросы расхваливали товар, но продажа еще не началась. К вечеру все разошлись. Пленницам дали ведро воды и лепешек, сухих и твердых, как камень. Не все смогли есть, но воду быстро выпили.

Ася, такая же истерзанная и опустошенная, как и все остальные девушки, сначала не могла есть, но вспомнила слова Спиро, который заметил как-то, что ей понадобятся силы. Нехотя она отломила кусок лепешки и грызла ее упорно, не ощущая вкуса. Мысли забили в голову вялыми ватными клоками. Все тело болело, не хотелось ни о чем думать.

Утром, когда рассвет только занимался, всех невольниц подняли, заставили помыться забортной водой, холодной и соленой. Накормили их довольно хорошо, позволили привести себя в порядок и еще до восхода солнца погнали на рынок.

Продрогшие, измученные, они потерянно плелись в гору под охраной матросов. Городок оказался так мал, что за пять минут девушки достигли базарной площади. Невысокий помост из грубо отесанных камней едва возвышался над землей, на него и загнали пленниц для всеобщего обозрения.

Народу уже было много, и шум, обычный для базаров, разгорелся в полную силу. Зазывалы орали, ремесленники расхваливали свои изделия. В воздухе висел запах жареного мяса, дынь, выделываемых кож, скопища немытых людей и тонких струек пряного ветерка. Трудно было представить, что в таком маленьком городке мог собраться такой большой базар. Сюда пришли и приехали на арбах крестьяне из дальних и ближних деревень торговать скотом, фруктами, дровами, шерстью.

Невольницы сразу привлекли внимание, и толпа галдящих мужчин медленно крутилась вокруг, обсуждая выставленный товар. Женщины в черных чадрах тоже останавливались поглазеть на диковинное зрелище. Не часто можно было увидеть тут женщин с открытыми лицами, да еще со светлыми волосами и почти голых. Рядом сидели и стояли матросы с судов и расхваливали товар, торопя купить по сходной цене.

Первой ушла Нюра, купленная высоким турком. Ее провожали слезами и причитаниями, обнимали, целовали, крестили в спину. Матросы набросились на ревущих девок, и те получили не одну отметину плетью. С трудом водворился относительный порядок и тишина.

За час с небольшим ушли еще четверо, и их тоже провожали слезами и воплями горя и жалости. Каждая из оставшихся со страхом ждала своего покупателя.

Наступила и очередь Аси. Чернявый турок, волосатый по самые глаза, долго присматривался к девушке, торговался азартно, до бешенства, исходил слюной и гневом, но выторговал Асю. Он схватил ее за руку и под вой остающихся потащил в другой конец базара. Ася с трудом переставляла ноги. Наконец они дошли до небольшого каравана, почти готового в путь, товар был уже нагружен на вьючных лошадей. Несколько арб на огромных колесах предназначались для хозяина и его ближайших помощников.

Турок долго допытывался, как зовут купленную девушку. Наконец он понял, сказал:

— Асия, Асия! — и добавил еще что-то, чего Ася никак не могла понять.

Зато имя своего нового хозяина она узнала и запомнила быстро. Его звали Заро-эфенди.

Асю определили в арбу, где находилась еще одна женщина. Та недоброжелательно глянула на новенькую, пошепталась с хозяином, не откидывая чадру. Она стала говорить по-татарски, и Ася сумела понять, что они едут далеко и что зовут эту женщину Сундур. Она татарка, давно уже проданная, и теперь является женой Заро-эфенди. Женой старой и потому нелюбимой.

Асе стало теплее на душе от понимания того, что хоть как-то и она сможет прижиться в этом странном и жестоком мире. Сундур же хоть и сердито глядела на Асю, но не кричала, не била и пока не давала никакой работы. Она достала старые шаровары и кофту и велела переодеться, скинув рвань. Ася с благодарностью поглядела, закивала признательно. Вскоре караван тронулся по каменистой дороге, такой неровной, что арбу качало не хуже, чем судно.

Ася приткнулась в углу арбы и заснула тяжелым сном смертельно уставшего человека. Сундур ей не мешала. Для Аси начиналась новая жизнь, и сон должен был подкрепить ее и придать сил для новых испытаний. А они не замедлят к ней пожаловать.

Поспать долго не пришлось, во всяком случае ей так показалось. Страшный рев верблюдов разбудил Асю и заставил ее вжаться в угол. Она никак не могла привыкнуть к этому звуку, и он всякий раз заставлял ее вздрагивать.

Арба немилосердно тряслась и качалась на камнях, пропуская по обочине встречный караван. Погонщики ругались неистово и злобно, отводя душу на терпеливых животных.

Сундур, привыкшая к подобным происшествиям на дорогах, дремала, а возчик равнодушно глядел на дорожную сутолоку.

Татарка очнулась и заметила пробуждение невольницы. Она приподнялась и стала о чем-то расспрашивать, но Асе трудно было ее понять, и она часто невпопад отвечала теми словами, которые запомнила в долгом пути. Сундур злилась на Асю, но видно было, что эта злость просто привычка, давно появившаяся в ее трудной и безысходной жизни. Какое счастье она, купленная на базаре, могла приобрести в этом неравном браке?

Как ни пыталась Ася сообразить, куда же идет караван, ей это не удалось. Названия городов и дорог не улавливались, да и что они могли бы сказать ей, впервые попавшей в незнакомые земли.

Они замолчали, и Ася вспомнила часы их пребывания на базаре и распродажу живого товара. Она заплакала тихо, без облегчения, а когда ей вспомнилась оргия на корабле, то рыдания чуть не задушили ее. Сундур не мешала выплакаться, видимо, понимая, что без этих слез ни одна женщина обойтись не может. Она тихо что-то мурлыкала себе под нос и раскачивалась из стороны в сторону. Вид у нее был сморщенный, угрюмый и равнодушный. Ася украдкой поглядывала сквозь слезы на свою новую подругу, а может быть, и хозяйку, и горестные думы теснились в ее голове. Ничего светлого впереди она не могла разглядеть. А жить так хотелось! Так много было сил еще недавно, но куда они подевались? Они все исчерпаны горем, слезами и мучениями. И не увидеть ей больше своих дорогих подружек, с которыми успела сойтись так близко, как бывает только в дни великого горя.

Много дней караван трясся по извилистым горным дорогам. Холода наступили неожиданно, приходилось сидеть в арбе, закутавшись в попоны, или тащиться рядом, согреваясь ходьбой. Асе такие холода не казались страшными, но ноги не осиливали каменистой тропы. Выданные еще на корабле чувяки быстро пришли в негодность, и пришлось идти босиком. Ветры, врывающиеся в долины и ущелья, крутили крупный песок, листья и траву, забирались под шерстяные покрывала, и люди коченели, горбились и ругались.

Зато чадра из конских волос, которую Ася теперь носила, несколько защищала лицо от холода и песка. А кругом высились горы, заросшие редким побуревшим лесом и кустарником. Деревушки попадались нечасто, и получить ночлег в них было трудно. Караван-сараи не могли вместить больших обозов и караванов. Приходилось иногда располагаться прямо на косогоре у костров, разбивая шатры.

Ася постоянно была занята работой, на привалах жгла костры, собирала кизяк и хворост, готовила еду, кормила лошадей и верблюдов, чинила одежду и отвечала за всякую мелочь. Она мало что понимала и часто делала совсем не то, что было приказано. Сундур отчаянно ругалась, но никогда не била. Со злобой на лице она принималась работать сама, показывая, как и что.

Зато голода Ася не ощущала. Татарка на еду не скупилась, и Ася все больше и больше привязывалась к ней. Пока можно было считать, что девушка устроилась не так-то плохо. Ее никто не обижал, Заро почти не видел ее, и Ася не могла понять, за какой надобностью тот ее купил. Сундур молчала, да и не могла бы толково и понятно объяснить. Ася все еще очень плохо понимала татарский, а турецкий тем более.

Но страх и отвращение к мужчинам она часто ощущала в себе с невероятной силой, и одна мысль о них вызывала в ней омерзительное, гадливое чувство. Это пугало Асю, так как она знала, что в мире ислама женщина не распоряжается своей судьбой. Она вечно и неотвратимо должна выполнять обязанности служанки или рабыни. И многое здесь зависит от того, какой у нее господин. Ася чувствовала, что жить ей будет невероятно трудно. За последние дни она так настрадалась, что этих переживаний любому хватило бы не на один десяток лет.

Чужие слова давались ей с трудом, она просто не хотела учиться, а Сундур злилась и кричала низким грубоватым голосом.

Перевалив через хребты скалистых угрюмых гор, караван спустился в долину, и тепло опять вернулось. Исчезли жгучие холодные ветры и заморозки по ночам, после которых никак нельзя было согреться даже горячим чаем. Жары уже не было, лето кончилось, но приятное тепло воспринималось как благодать Божья. Уже месяц караван плелся по тропам и дорогам, переваливая с большими трудностями через хребты и бурные речки. Ася почти свыклась со своей участью, хотя она ей и представлялась только в самых мрачных тонах. Зато в этом путешествии она научилась ходить за лошадьми и ездить на них. Погонщики, слуги и сам хозяин Заро-эфенди не раз ругались и грозили наказанием за появление на людях без чадры. Однако она сильно мешала, и Ася часто пренебрегала законом, и ехала верхом вдоль каравана, не опуская на лицо чадры.

Одна Сундур равнодушно смотрела на смелые выходки Аси, говоря, что она не их роду-племени, и потому ей не страшно нарушать положения шариата. Она гяурка и потому может не исполнять закон.

Караван вступил на земли воинственных и практически независимых курдов. Ася отъехала чуть в сторону от тропы, чтобы набрать сучьев для костра, и ей повстречался отряд наездников. Впереди выплясывал на тонконогом коне статный, но уже немолодой всадник, видимо, вождь. Он даже оторопело поднял коня на дыбы, увидев рыжеволосую всадницу, трусившую рядом с грязным персом, сопровождавшим ее. Надвигалась ночь, а до селения было еще довольно далеко.

Ася испугалась встречи, торопливо опустила чадру и прижала лошаденку к шершавому откосу дороги, пропуская отряд. Тот медленно проехал, мужчины с любопытством глядели на необычную всадницу на заморенной кляче. Вождь сказал несколько слов персу, и они разъехались. Последний курд взмахнул нагайкой, и Ася аж вся выгнулась от жгучего удара по спине. Всадник гикнул и помчался следом за остальными. Она зло проводила их глазами, наполненными слезами, а перс стал, как мог, успокаивать. Ася с трудом поняла, что еще легко отделалась. Курды народ строгий, и обычаи они чтут свято.

На следующий день путники сделали остановку на отдых, лошади притомились, да и люди тоже. Заро, имеющий знакомых в этом селении, раскинувшемся в неширокой долине с узенькой речкой, рассчитывал хорошо отдохнуть и пополнить запасы продовольствия.

Старейшина встретил гостя приветливо, устроил небольшой пир. Много было съедено мяса и фруктов, много велось интересных разговоров, а на ночь всех разместили в тесном караван-сарае с полуразвалившейся оградой.

Отъезд пришлось отложить. Сильный ветер с дождем, начавшийся под утро, заставил Заро остаться в селении еще на день. Путники проводили время в ничегонеделании, отъедались бараниной, тайком попивали вино и веселились под звуки дудок и трещоток.

Ночью Ася долго не могла заснуть. Ветер хлестал струями дождя по глинобитным стенам конурки, где они с Сундур расположились, завывал и свистел. Потом вдруг все вокруг стало стихать, успокаиваться. Природа утомилась и тоже хотела покоя и тишины. Женщины заснули с мыслью о завтрашнем дне.

Неожиданно странный шум, крики и стрельба из ружей всполошили весь караван, стоявший на окраине селения. Ася с татаркой не успели очнуться от сна, как дверь их лачуги вылетела от удара крепкой ноги, и при свете факела они увидели закутанные в покрывала фигуры мужчин.

Ася сжалась в страхе, хотела завизжать, но не успела. Уверенные проворные руки опрокинули ее на пол, закатали в палас, подняли и куда-то понесли. Только Сундур завизжала, отлетев в угол от удара сапогом.

Ася слышала пальбу, ржание коней, крики. Потом ее закинули на шею коня, и ей почудилось, что Аметхан воскрес и мстит за свою неожиданную смерть. Девушку объял ужас, она задыхалась в паласе, пропитанном пылью и запахами нечистот.

Лошади с места рванули галопом, выстрелы и крики оборвались, остался один страх да отчаянное желание не жить. Слезы обиды, жалости, безысходности душили ее. Но конь сильными скачками уносил добычу в темень ночи, и Асе оставалось лишь ждать конца. Мысль о смерти, ушедшая куда-то за месяц путешествия, снова появилась в голове и затмила все остальное.

«Только освободят — и кончу сама себя», — думала Ася. В груди иногда щемило и замирало, но страдания надломили молодую душу. Терпение покинуло девушку окончательно.

Ей показалось, что скачка продолжалась долго и томительно. Тело застыло и не повиновалось. Ася упала, как только ее сняли с коня, развязали и поставили на ноги. Ноги ее подкосились, не было никаких желаний, хотелось лежать и ждать конца.

Восток серел рассветом. Люди вырисовывались расплывшимися тенями. Кони фыркали, били копытами, тренькали удилами. Разило крепким запахом пота. Ася заметила очертания низких строений и редкие факелы, чадящие багровым пламенем. Голос, строгий и властный, отдавал распоряжения. Люди молча выполняли их, снимали седла с лошадей, успокаивали их. Асю поволокли в дом из грубых камней, скрепленных глиной. Внутри пахло чем-то кислым и дымным. Ее втолкнули в крохотную комнатку. Она стукнулась головой о противоположную стену, пошарила руками и нащупала шершавые камни. Потолок тоже легко было достать.

Ей кинули овчину, сказали несколько слов и задвинули засов. Кромешная темнота окутала Асю, звуки слабо долетали до ее слуха. Она дрожала от возбуждения и страха, хотя и не за жизнь. Было и так ясно, что жизни ее ничто не угрожает. Девушка сознавала, что ее похитили с одной вполне определенной целью. Кому-то она приглянулась, и этот кто-то решил выкрасть ее, как, видимо, тут и заведено. «Что за земля такая?! — думала Ася, в изнеможении опускаясь на солому и натягивая овчину на себя. — Мы тут хуже рабов!»

Усталость смежила веки, Ася согрелась и заснула, так и не додумав до конца своих мыслей. Но спать долго и теперь не пришлось. Что-то необыкновенно страшное, ужасное заставило вдруг ее вскочить. Темнота оставалась все такой же, тишина нарушалась отдаленными неясными звуками, но дверь была закрыта. Пот градом катился со лба девушки, всколыхнувшееся сердце не умещалось в груди. Она оглянулась и тут вдруг четко и явственно представила, как ее родная любимая мамонька мучается. Что-то сильно кольнуло в сердце, и дыхание остановилось. Волосы зашевелились на голове от ужаса. «Мамонька! — взвился заполошный голос отчаяния и скорби. — Не умирай! Родненькая, не оставляй меня одну!»

Она не сомневалась в том, что мать ее сейчас умирала или уже умерла. На крик дверь открылась, женский голос грубо говорил что-то, долго и непонятно. Ася молчала, ничего не замечая и не слушая ее. Женщина зло хлопнула створкой и ушла.

— Мамонька, зачем вы меня покинули? Родненькая, любая! Зачем теперь мне жить? Уж теперь делать на этом свете мне совсем нечего, — говорила Ася, не утирая слез, хлынувших из глаз.

Ася вспомнила, как мать иногда рассказывала про свои видения. Они всегда исполнялись, а начались с того крымского похода, где сгинул ее дорогой и любимый муж Ермил. Тут и стала замечать мать, что многое ей видится, чего люди не замечают. Она стала знать, о чем думают люди, даже те, которые сейчас далеко от нее. Не всегда, но при желании можно было какими-то усилиями заставить себя узнать мысли того или другого человека.

Мать и ей предрекала тот же дар Божий, но Ася боялась верить этому. А мамонька все чаще стала ходить по соседней деревне и лечить скотину, вначале робко и боязливо, затем все больше входя в силу. Соседи вначале сторонились, не доверяли, потом стали бояться, но от добрых услуг не отказывались. Задаривали всем, чем только могли, и в конце концов окрестили колдуньей.

Пришлось и барину Даниле Тюфяеву испытать силу ее рук и глаз. От злой хвори избавила она его, за что он освободил Марфу от оброка и многих повинностей. Мать говаривала, что тот стал бояться ее.

— Как же ты, нехристь, решился запродать мою душу? — крикнула Ася, обращаясь к далекому своему барину. — Как же вы, мамонька, не сумели отвратить от меня этакую напасть, что и белый свет мне опостылел?

Мысли текли тихо и ровно, как и слезы. Девушке вспомнилось, как она без страха подошла к злющей огромной собаке и погладила ее по голове, а та с жалобным повизгиванием вжалась в солому, на которой лежала. Хозяин, приезжий знакомец барина, потом страшно избивал пса, а Асю обозвал плутовкой и со злой усмешкой грозил изловить и подпалить на костре. После этого она долго не решалась отходить далеко от дома.

Да и лошади никогда не пытались причинить ей неприятности, когда она, еще маленькая девочка, играла возле них. Только осторожно переступали с ноги на ногу, косили на нее фиолетовые глаза и прядали ушами.

Все это проносилось в голове Аси, мысли ворочались все легче, воспоминания отдавали теплом и свежестью. Слезы помаленьку высохли, и она погрузилась в сон.

Прошло несколько дней затворничества, на протяжении которых к Асе изредка заходили старуха в черном и мулла. Они что-то говорили долго и нудно, но Ася ничего не могла понять. Мулла совал ей огромную книгу, тыкал пальцем в непонятную вязь письма, сердился, но втолковать Асе смысл своих требований так и не сумел. Она молчала, разглядывая гостей в пляшущем свете факела.

Сразу после той страшной ночи Ася стала как-то спокойнее, уверенней. Смерть матери, в чем она не сомневалась, ощущение в себе той силы, которая изредка нисходит на избранных, как ей думалось, позволили ей смотреть на мир несколько иными глазами. Она силилась угадать, о чем думают этот нудный мулла и черная старуха. Иногда девушке казалось, что это получается, но уверенности она не чувствовала. Старуха часто зло махала на нее руками, шипела что-то под нос и убегала, сгорбившись. Мулла тряс книгой, ругался и тоже уходил, бормоча молитвы и часто произнося имя аллаха.

По прошествии двух недель Ася стала чуточку разбираться в говоре курдов, она поняла наконец, что ее сватают за вождя, который и выкрал ее из селения. Она за это время так ни разу и не увидела своего похитителя. Видно, по поверьям этих людей, встречи жениха с невестой были запрещены.

Ася опять впала в меланхолию, но мысли ее были уже не отчаянные и безнадежные, а совсем другие. Они не захватывали ее целиком, а плыли поверхностно и не так часто холодили душу. Она уже знала, что может не только узнать мысли людей, но в какой-то мере влиять на их поведение. Пока Ася могла наблюдать это только на своих постоянных посетителях, старухе и мулле, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять, что дар Божий сидел в ней и раньше, но теперь стал проявлять себя, и с каждым днем девушка все больше убеждалась в этом.

Она горячо молилась, вознося хвалу Господу. Часто ее заставали на коленях, шепчущую молитвы и отвешивающую земные поклоны. Мулла в бешенстве выбегал вон, сыпля на голову неверной проклятия и призывая кару небесную. А Ася продолжала молить:

— Господи, не оставь меня благами своими. Ты уже одарил меня своим вниманием, так не оставляй и дальше! Сохрани и помилуй! Господи!

Ее стали выпускать из темницы, заставив накинуть густую чадру и одеться во все черное. Она оглядывала местность с жадностью обреченной.

Осень брала свое, горы стояли голыми, и с их вершин дули холодные ветры. Дым очагов стлался над крышами селения. Оно состояло из нескольких десятков каменных домов, приземистых и мрачных. Муравьями ползали по склонам отары овец и табуны коней, лохматые собаки носились вокруг, оглашая окрестности хриплым сорванным лаем. Тонкие ниточки троп вились по горным склонам, теряясь вдали, и эти ниточки в одно мгновение приковали все внимание Аси. Она не могла знать, в каком направлении они тянутся и куда приведут, но острое желание вскочить на коня и помчаться по ним возникло сразу же.

Она вместе с другими женщинами ходила с высоким медным кувшином к речке, которая вилась на дне долины, и училась таскать воду плавной подходкой, держа кувшин на плече или на лямках за спиной. Выполняла и другую работу, и с каждым днем обязанностей у нее прибавлялось. И это было приятней, чем сидеть в темной конуре.

Она вслушивалась в звуки незнакомой речи и старалась уловить ее смысл, но больше понимала, заглядывая изредка в глаза спутниц, когда они откидывали край чадры. Ее сторонились, не заговаривали, и это сердило Асю. Она томилась без общения, а черная старуха и мулла осточертели ей смертельно.

Наконец ее посетила статная женщина с гордой осанкой. Они находились в большом помещении, где горело несколько факелов. Оконца были крохотные и мало помогали в освещении комнат.

Женщина заговорила, подкрепляя слова жестами. Ася напряглась, впившись в нее глазами. Женщине под этим взглядом стало не по себе, она заерзала, начала говорить резко, раздраженно, часто отворачивая голову. Ася с радостью заметила неуверенность госпожи и продолжала смотреть на нее. Она почти не понимала слов, но смысл их уловила хорошо.

Женщина сообщала, что через неделю состоится ее свадьба с вождем рода. Асия, как звали ее на местный лад, и как она сама себя теперь называла, должна готовиться к этому событию. Как именно надо готовиться, Асия уже не слушала, погрузившись в тоскливые мысли о том, как бы помешать этой проклятой свадьбе. Она боялась здешних мужчин и не представляла себе свою будущую жизнь в роли жены ненавистного человека.

Потянулись дни, заполненные какими-то обрядами, в смысл которых Асие не хотелось вникать. Она не сопротивлялась, уговаривала себя сохранять спокойствие и выдержку. Что она могла поделать во враждебном мире, одна, без защиты?

А женщины наряжали ее, украшали шею и голову монистами, ожерельями, подвесками, прикидывали куски шелка и муслина, цепляли на пальцы кольца, на руки браслеты. Все эти знаки богатства и красоты ее не трогали. Она вспоминала Андрея, и он уже являлся перед ее затуманенным взором в сиянии нимба, божественно красивым. Но черты лица расплывались, и ей никак не удавалось разглядеть их.

Однако и образ Андрея вскоре превратился в нечто нереальное и такое непонятное, что сама Ася не могла понять, что же именно ей мерещится иногда. Постепенно этот образ отошел куда-то и вскоре исчез вовсе.

Ею завладела навязчивая мысль пронестись на коне по тропам, взлететь высоко и с тех высот увидеть истинный путь, куда она и направит полет своего быстроногого скакуна. А кони здесь попадались на редкость хорошие. Только уж очень тощие и тонконогие. Но Асия удивлялась, как долго и быстро они могли скакать по трудным горным дорогам, сохраняя свежесть и бодрость. Она мечтала о своем коне и свободе. Беспредельной, как то море, через которое она плыла. Море часто снилось ей, качало, убаюкивало. Становилось радостно и привольно на мягких волнах. Соленость чувствовалась на губах, Асия просыпалась и вытирала слезы со щек.

— Увижу ли я еще хоть разок те просторы? — шептала она в темноте и сожалела, что сон прервался и неизвестно еще, придется ли его досмотреть.

Однако день свадьбы приближался. Прибывали гости, тянулись на заклание гурты овец и быков, готовилось пиршество на несколько сот человек.

В день свадьбы она находилась в полусознательном состоянии. Все происходило как во сне. Люди, дома, кони, собаки — все вертелось в непрерывной круговерти. Асия даже и не пыталась вывести себя из полузабытья. Так легче было совладать с мыслями и чувствами, которые могли довести ее до непоправимого.

Селение наполняли голоса, скачка коней, выстрелы, вопли, и наконец появился жених. Асия вздрогнула. Неясные воспоминания мелькнули в голове. Да, именно на горной дороге она уже видела этого гордого, статного мужчину с черной бородой и с сильными, что было видно даже сквозь одежду, руками. Асие стало жалко себя, на минуту ее сознание выхватило все окружающее, но затем оно потонуло в сумерках заслезившихся глаз и под опущенной фатой. Ее подхватили, вскинули на седло, и кто-то помчал девушку на скачущем коне. Но эта скачка была не похожа на ту, когда ее выкрали. Теперь она сидела впереди всадника, и тот крепко придерживал ее остолбеневшее тело. Страха не было. В ушах девушки посвистывал ветер, он охлаждал пылавшие щеки, было приятно вот так неудержимо скакать на сильном коне. На мгновение Асия забыла все и отдалась восхитительному чувству скорости и ветра. Но затем рыдания обрушились на нее, сотрясая тело судорогами отчаяния и горя.

Шумный пир с пальбой из ружей и пистолетов, сверкание сабель, звон посуды, голоса веселившихся людей — все слилось в однообразный шум и гвалт, пока сильные руки не подхватили Асю на руки и понесли куда-то.

Она догадывалась куда. Сопротивляться было бесполезно. Асия стиснула зубы и решила вытерпеть все до конца. И лишь потом она отомстит за себя и найдет путь к свободе. Она верила в это. И на протяжении ночи эта мысль поддерживала ее, пока грубый муж, не получая ответных ласк, не обрушил на нее свои увесистые кулаки и плетку. После чего Асия получила возможность спокойно отдохнуть, вжавшись в стену, подальше от похрапывающего мужа.

Сон не шел к ней. Гадливое отвращение к мужчине и самой себе наполнило ее тоской и вылилось в тихое прерывистое рыдание, которое она старалась заглушить и сдержать, боясь вызвать гнев своего повелителя и господина. «Господи, что ждет меня в этом мире?» — спрашивала она Всевышнего.

Асия долго прислушивалась к тишине и своим чувствам, но ничего не услышала. Лишь сопение мужа и тяжелый дух помещения заполняли все кругом. Она вздохнула и горестно подумала: «Наверное, нет дела Господу до падшей рабы его».

До конца ночи она так и не смогла заснуть и утром находилась в подавленном и удрученном состоянии. Муж проснулся злым и недовольным. Он снова пожелал получить порцию ласки, но Асия не могла заставить себя сделать это, и муж в гневе вышел, зло глянув на молодую жену.

С первых же дней замужества Асия поняла, что пришлась не ко двору. Три старшие жены вождя, которого звали Ибрагим, сразу же встретили новую жену презрительным молчанием и завалили работой. Старшая была армянка по имени Назэни, и хоть ее красота уже поблекла, а суровая жизнь избороздила лицо морщинами, но она по-прежнему верховодила, командовала остальными и теперь не собиралась отдавать свои привилегии.

Две остальные жены, Аминат и Диба, в свою очередь стремились подмять под себя новую, к тому же ничего не понимающую в здешней жизни, да и говорить не научившуюся до сих пор.

А Асия к этому и не стремилась. Она безразлично вслушивалась в говор, но запоминать слова желания не было. Все заслонила жажда свободы, ненависть ко всему здешнему и чувство своего превосходства над остальными. И это она продемонстрировала в первые же дни жизни на женской половине дома.

Асия сразу же приняла гордый и независимый вид, пронзительно глядела на своих притеснительниц, и ее зеленые, потемневшие от напряжения глаза сильно беспокоили женщин, которые с руганью отворачивались. Асия почти без ошибок догадывалась об их бесхитростных мыслях, направленных на ее унижение и порабощение. В ответ на попытки навязать свою волю Ася тут же хватала миски, подушки, кувшины и швыряла их в женщин. Вой, стоны и проклятия неслись ей в спину, но ответных действий почему-то не следовало. Асия торжествовала и все больше забирала власть. Толстеющая Назэни однажды за свой крик получила удар кулаком в нос, залилась кровью и слезами. На крики о помощи сбежались остальные жены вместе с соседками, но Асия смерила их таким взглядом, что те с молитвами и проклятиями покинули ее.

Асия ожесточилась. Муж продолжал требовать ласк, а она отвергала его домогательства. Ибрагим грубо овладевал ею, но тепла в их отношениях не наступало. Он бил ее плетью, но Ася переставала плакать, пронзительно, с откровенным презрением глядела на него, и он спешил удалиться, простирая руки к небу и взывая к помощи аллаха.

Муллу она просто отлупила палкой, после чего он перестал заходить. Ибрагим тоже все реже появлялся. Он часто стал отлучаться в набеги на караваны купцов, притаскивал вороха добра, на которое кидались его старшие жены. Асия оставалась равнодушной к богатству и отшвыривала предлагаемые Ибрагимом украшения и тряпки. Тот замахивался плетью, но останавливался, ругался и спешил в компанию джигитов-аскеров. Там он отводил душу, стал попивать вино, рассорился с муллою и все больше озлоблялся.

А Асия, видя, что жизнь ее налаживается к лучшему, что даже вождь не смеет больше подымать на нее руку, стала полновластной хозяйкой в доме. Остальные жены сторонились ее, боясь попасть под гнев молодой хозяйки, с руганью выполняли всю работу по дому и вынашивали злобные замыслы, осуществить которые боялись, но постоянно их обсуждали.

Однажды Асия потребовала от Ибрагима хорошего коня, и тот через неделю вручил ей рыжую кобылу отличных статей. Конюх едва удерживал ретивость лошади. Асие понравилась кобыла, она подошла к ней, положила на дрожащую золотистую шкуру руку, и лошадь, медленно переступая ногами, успокоилась, лишь косилась фиолетовым умным глазом на новую хозяйку. Асия вставила ногу в медное стремя, и кобыла даже не шелохнулась, а Ася шептала ей что-то ласково и нежно. Она гордо оглядела двор, где собралось много любопытствующих, небрежно откинула чадру и тронула поводья. Кобыла мягко ступала по каменистой тропе, и люди расступились в обе стороны.

— Дочь шайтана! — раздались сдержанные голоса ей в спину, но она даже не повернула головы. — Разрази тебя молния, свались ты в пропасть, да покарает тебя всемилостивейший, всевидящий! Сестра джинна!

А Асия уже неслась по заветной тропе, с наслаждением пила холодный горный воздух, наполнявший ее восторгом, сравнимым с тем, который она испытала в море, когда впервые его увидела.

За ней едва поспевал всадник, посланный Ибрагимом, и Асия в гордом одиночестве скакала, оставив преследователя далеко позади. Кобыла оказалась сильной и выносливой, она отлично понимала всадницу. Однако та еще не в полной мере овладела искусством верховой езды и вскоре почувствовала усталость и боль в ногах. Асия оглянулась кругом, но ее сторожа нигде не было видно.

Чувство неуверенности и даже страха вползло в душу. Кругом царила угрюмая тишина незнакомого края, где поминутно можно было встретиться с грабителями и разбойниками. Для тех ничего святого не существовало. И теперь Асия с тревогой вглядывалась в тропу, в надежде увидеть всадника, который был послан Ибрагимом ей вдогонку.

Асия крутила лошадь, всматривалась в горы и с чувством облегчения увидела всадника, трусившего к ней. Он не торопился, видно было, что хорошо знает местность и понимает, что жене господина одной далеко не уйти. Да и вечер уже надвигался, и она скоро захочет домой.

Она легким галопом поехала навстречу. Молодой джигит с интересом и любопытством глянул на нее и отвернулся. Ему было неловко глядеть в открытое лицо жены вождя. Асия усмехнулась, поняв его состояние, но промолчала, не умея подобрать для разговора ни одного из тех немногих слов, которые она с трудом могла запомнить. Джигит в отдалении следовал за госпожой, и так в молчании они въехали в селение, где мальчишки тут же побежали сзади и завопили зло и азартно. Асия не обращала на них внимания.

Ибрагим угрюмо встретил молодую жену, и рука его сама потянулась за плетью. Назэни увидела это и тут же полился поток ругани и злословия. Ее поддержали остальные жены, и в доме поднялся куриный переполох. И тут рука Ибрагима принялась неистово хлестать оравших баб. Те бросились по углам с визгом, причитаниями, закрывая головы руками. А Асия хохотала и впервые с одобрением и лаской глянула на Ибрагима. Тот смутился совсем незаметно, но Асия успела это увидеть. Она подошла к нему и мягко отобрала плеть, ласково протянув слова благодарности, которые запомнила, живя здесь.

Ибрагим сверкнул глазами, его нахмуренные брови разгладились, и лицо смягчилось. Рука мужа неуверенно потрепала девичью щеку, и он выскочил из дома. На дворе раздался его излишне грозный окрик и слова приказа. Зацокали копыта, забряцала сбруя, и толпа всадников сорвалась с места бешеным галопом, а собачий лай вскоре затих вдали.

Асия выволокла жен из углов и жестами и немногими словами, которые знала, приказала себя мыть и кормить. Прекословить те уже не осмелились. Асия впервые по-настоящему почувствовала себя хорошо. Она упивалась своей властью и старалась пользоваться ею жестоко и непреклонно.

А жены не дремали. Они все обсуждали планы мести, готовые извести ненавистную соперницу.

Они сидели при свете сального светильника в той самой комнатке, которую занимала Асия в период заточения. Она уже укладывалась спать на женской половине, и когда вернулись жены, с недоверием глянула на них. Их глаза юлили под ее пристальным взглядом. Она догадалась об их сговоре, в груди вспыхнул огонек злости. Женщина вскочила с ложа.

— Злыдни проклятые! Я все про вас знаю! Задумали избавиться от меня? Не выйдет, шелудивые псицы! — она кричала по-русски, но ее слушали, затаив дыхание. Асия поняла, что она говорит на непонятном им языке, но в волнении не находила иных слов. По виду женщин она сообразила, что те в сильном испуге, и решила, что угадала все правильно и попала в самую точку.

Она сорвалась с ложа и, раздавая тумаки по головам и спинам женщин, с бранью и угрозами выгнала их вон. Помедлила и загнала всех троих в свою бывшую темницу, задвинув засов.

— Паскудницы! Хотели провести меня! Пусть теперь сидят там и воют!

С этого дня женщины ночевали в ее бывшей конуре. Вернувшийся из набега Ибрагим не обратил на это внимания. Он привез груду захваченного добра, выбрал из нее самое лучшее и бросил к ногам Асии. На этот раз она растянула губы в улыбке и благосклонно глянула на мужа. Тот задышал тяжело и шумно.

— Мне душно и тоскливо в этом доме, — сказала она не столько словами, сколько жестами и мимикой. — Я тоже хочу в набег. Хочу получить оружие и научиться им владеть, как джигит.

Ибрагим понял суть сказанного, сделал удивленное лицо и задумался.

В эту ночь он не злился, хотя Асия и не воспылала к нему чувством. Просто теперь она решила немного отпустить вожжи. Ибрагим был в восторге. Он будто помолодел, хотя в свои сорок лет вовсе и не казался старым. С этого дня Асия стала полноправной хозяйкой не только в доме, но и в селении, а главное — над вождем.

Не прошло и недели, как Ибрагим согласился на участие Асии в набеге. Стояла плохая погода, и он отговаривал жену, как мог, но Асия жаждала приключений, и опасности ее не страшили. За этот год их столько у нее было, что хватило бы на несколько жизней. И смерти она не опасалась. Она теперь была ей нестрашна. Мысль о смерти не доводила до холодного пота и замирания в груди, хотелось действовать, нестись куда-то, повелевать.

Теперь она всегда ходила с кинжалом, а на прогулки по горам отправлялась с пистолетом и саблей. Саблю ей подобрал Ибрагим, выбрав полегче, из тонкой дамасской стали, украшенную серебряной насечкой и рукояткой, инкрустированной перламутром.

Хозяйством она совсем перестала заниматься, а все дни стреляла из пистолета или ружья, училась драться на саблях, и некоторые джигиты уже ходили с ее отметинами и в повязках. Она полюбила драгоценные украшения и постоянно носила их в большом количестве. Ибрагим сиял как молодой и обменивал целые табуны коней и отары овец на жемчуг, изумруды и другие камни, за что получал скупые ласки от своей юной жены.

Настал день выезда в набег. Время было плохое, караваны не ходили, и на удачу надеяться было нелегко, но Ибрагим, горя желанием услужить жене, отдал приказ выступать.

Отряд из двух десятков аскеров, обвешанных оружием, скрылся в туманной дали. Асия ехала впереди, рядом с мужем, закутанная по глаза черной повязкой. На большее она не соглашалась, и Ибрагим уступил. Зато во всем остальном она была одета как аскер, волосы спрятала под шапкой.

Она поминутно трогала рукоять пистолета, торчащего из сумы на седле. В душе трепетал каждый нерв, сердце замирало временами в предчувствии чего-то волнующего, страшного и, может быть, последнего. Сейчас ей часто вспоминалась ночь первого похищения Аметханом и удар ножом. Даже и теперь этот удар вызывал в ней дрожь и омерзение, но она понимала, что такое может повториться, и от быстроты и решительности будет зависеть судьба. Асия убеждала себя, что не должна дрогнуть в решительную минуту. Эти мысли и волновали ее теперь, под дробный перестук тонконогих коней.

Асия не знала замыслов Ибрагима, он не мог ей точно объяснить их. И теперь она внимательно всматривалась в местность, стараясь запомнить ее и узнать о горах побольше. Это могло дать ей хоть какую-то независимость.

Два дня отряд носился по горам, не встречая ни караванов, ни подходящего табуна коней. Ибрагим сильно нервничал, опасаясь за свою репутацию. Ночевали в кустарнике глухих долин или ущельях, мерзли, боясь выдать себя светом костра, кутались в овчины и бурки.

Ибрагим предложил отправиться на восток, где легко можно было пограбить персов.

— К тому же здесь все больше наши, курдские селения, и в случае неудачи можно будет опасаться ответного набега, — сказал он.

— Хорошо бы сразу туда отправиться, — заметил Керим, средних лет джигит в нахлобученной до самых ушей шапке из черного барашка.

— Не хотелось бы далеко забираться. Мы не одни…

Аскеры тихонько переглянулись, не смея говорить открыто. Почти все они с неодобрением восприняли весть об участии в набеге женщины. Такого никогда не бывало, и воины старались отговориться от участия в походе, но Ибрагим не терпел такого. Страх перед главой рода помог ему собрать два десятка из полусотни имеющихся в селении воинов.

Ночью, лежа под буркой и пытаясь согреться, Асия думала, что причиняет в этом набеге много неудобств аскерам. Мысли женщины текли медленно и ни на чем не останавливались, но вдруг что-то толкнуло ее. Глаза широко раскрылись, и хотя была полная темень, но ей почудилось нечто странное и непонятное. Какие-то неясные образы двигались перед глазами, и она отчетливо увидела шевелившуюся массу коней где-то поблизости. Она уже знала то направление, куда следует направиться утром. Зашлось в груди от предчувствия удачи, Асия вся задрожала в ознобе волнения. Спать вовсе не хотелось, она рвалась вперед, желая проверить правильность видения. В самом ли деле такое может быть? А вдруг все это обман, за которым придет позор и презрение?

— Ибрагим, — позвала Асия мужа, когда серый рассвет поднял воинов.

Тот подошел, унимая озноб в теле и стараясь не показать его перед женой.

— Если хочешь удачи, то послушай меня. На север от нас сейчас пасется большой табун коней. Его можно легко захватить. И не надо будет в Персию идти. Торопись, — это все она сказала, путаясь в словах, дополняя их жестами и даже рисуя прутиком на земле.

Ибрагим с сомнением глядел в потемневшие глаза жены. Они горели лихорадочно, лицо пылало волнением. Она пристально глядела на мужа и ощущала его сомнения и удивление, но больше ничего не говорила. Рядом стояли воины и с трудом скрывали усмешку в бородах. Это разозлило Асию.

— А вы проверьте! Что вам стоит! Я говорю верно. Табун нас недалеко ждет! Торопитесь!

Воины заговорили, заспорили, замахали руками, а Ибрагим молчал, сосредоточенно думая. Наконец он решился.

— Аскеры! Аллах устами моей жены указал нам путь к богатству и славе! Все предопределено в жизни, и это был знак свыше. Воздадим хвалу Всемилостивейшему и тронемся в путь!

Воины молились, а Асия собирала свое хозяйство. Она чувствовала себя вяло, неуверенно, после нескольких минут волнения сразу сникла. Усталость давила на плечи, бессонная ночь давала о себе знать, да и дни тяжелого перехода болью отдавались во всем теле. Какая-то пустота и отрешенность наполнили ее. Ей уже хотелось вернуться в тепло домашнего очага, и даже ненавистные жены Ибрагима сейчас казались не такими противными.

Но голос мужа поднял ее в седло. Решение принято, и надо отбросить сомнения. Впереди целый день трудного пути, а там неизвестность и горячка сшибки, погоня, если что не удастся, опять сшибки. В этом здесь и заключалась жизнь. Половина курдов занималась разбоем, другие разводили скот, сеяли хлеб, просо, малая часть торговала. Не попался на грабеже — уже герой, а кого ограбил — неважно.

В таком угрюмом настроении Асия трусила за отрядом почти целый день.

Ибрагим последовал совету жены. Он знал по едва уловимым приметам правильный путь. Всего несколькими словами обрисовала Асия местность, куда надо держать путь, но их оказалось достаточно, и Ибрагим уверенно вел в набег своих воинов.

— Керим, возьми двух аскеров и скачи в ту долину, что за скалами. Посмотри, что там. Наобум нечего лезть. Глянь и сразу скачи назад.

— Слушаю, господин, — ответил воин, махнул рукой нужным людям и хлестнул уставшего коня.

— Будем отдыхать, — распорядился Ибрагим. — Лошадей пустить на траву, а то ночь может выдаться трудная.

Асия с радостью восприняла приказ и свалилась кулем со своей кобылы. Ибрагим стреножил ее и шлепнул ладонью, отгоняя прочь.

Солнце садилось, близился вечер. Воины вытащили сыр, лепешки и лук. Мясо кончилось еще утром, и приходилось довольствоваться малым. Но в набегах так случается постоянно, и аскеры не роптали.

По краям поляны торчали всадники, зорко всматриваясь вдаль. Ухо и глаз должны быть начеку. Народ тут ушлый, и глядеть требуется зорко.

Уже в сумерках, часа через полтора, Керим прискакал с радостной вестью:

— Господин! Табун в несколько сот голов пасется там, где ты указал!

— О, аллах! Ты услышал наши молитвы! Возблагодарим его, воины! Молитесь о ниспослании дальнейшего успеха. Сколько охраны, Керим?

— Шесть человек с собаками, господин. Нам сопутствует удача. Рядом небольшая отара овец. Для прокорма нам будет в самый раз!

Асия засияла. Ее пророчество сбылось. «Вот что такое дар Господа!» — думала Асия, радуясь, что ее честь спасена, а слава возросла, и теперь она может рассчитывать на большее в этой шайке разбойников.

Наступила ночь, и Ибрагим отдал приказ трогаться. Лошадей изловили, оседлали и быстрой рысью помчались к табуну. Несколько костров мерцало в долине, оттуда тянуло острым запахом конского пота. Брехали собаки, несло сырым туманом и холодом гор.

Воины знали свое дело, им не требовалось напоминать, что надо делать и чего не следует. Часть аскеров вместе с Асией налетела на охрану из шести пастухов. Считанные минуты понадобились на то, чтобы все пастухи легли в кустах, порубленные саблями или с пулями в спинах. Лай собак и вопли умирающих не волновали воинов. Асия металась на своей кобыле и не знала, что ей делать. Она махала саблей, но врагов не видела. А кругом гикали, свистели, кони ржали, лязгали подковы о камни. Слышались хрусткие глухие удары, падение тел, выстрелы и бешеный топот табуна, отгоняемого в нужную сторону умело и проворно.

Послышался голос Ибрагима:

— Асия, за нами, не отставай! Уходим!

Она крутила кобылу, которая обезумела от страха, и никак не могла направиться следом за табуном, пока не подскакал молодой джигит. Он схватил лошадь Асии за повод и потащил за собой.

Целую ночь отряд гнал табун прочь от места грабежа. Утром остановились отдохнуть, подсчитать барыши напоить утомленных коней. Накрапывал дождь, но лица воинов светились радостью и довольством. Развели костры, зажарили двух баранов, прихваченных расторопными аскерами. Все поглядывали на Асию с удовлетворенными лицами, кланялись ей и выражали почтение и преданность. А она с раскрасневшимся лицом, выбившимися волосами, так необычно сиявшими в окружающей серости, сидела в седле и смачно грызла баранью кость. Ей было приятно, гордостью светились посветлевшие зеленые глаза.

В селении их встречали с пальбой и воплями восторга. Асия на этот раз ехала с распущенными волосами, подчеркивая этим свою власть в роде.

Зима уступила место буйной весне. Жаркое солнце быстро растопило снег на горах, отшумели потоки талой воды. Буйная зелень покрыла все вокруг. Скот жадно нагуливал жирок после голодной зимы. Воздух звенел от птичьего переполоха.

Кончались скучные дни сидения в домах, ждали, лишь когда же подсохнут дороги и тропы. Джигиты скучали по дерзким набегам, угонам и стычкам, готовили сбрую и оружие. С нетерпением поджидали они небольшие караваны с малой охраной, которые уже где-то в долинах тронулись с места и опасливо держат путь, ведущий к барышу или грабежу. Воля аллаха неисповедима. Предопределение уже решило, кому, куда и когда отправиться.

Асия тоже скучала. Ибрагим ей сильно досаждал своими притязаниями, а душа не лежала к нему, рвалась в неизведанное. Она тоже ждала набегов и угонов. Два похода осенью воодушевили ее. Такая жизнь нравилась, волновала, а главное — отвлекала от Ибрагима. В походе он не приставал к ней, но, вернувшись домой, домогался ласк и внимания. Асия сторонилась его, как могла, но не всегда успешно. Он навешивал на нее все больше украшений, но теперь они уже не радовали, и она выбирала только самые ценные и красивые.

По селениям пронесся слух, что турки задумали какой-то поход и вскоре можно будет ожидать гонцов с требованием посылать воинов к Насух-паше. Эти слухи по-разному воспринимались джигитами, бессемейные радовались грядущим походам и богатой добыче, женатые, хотя и не все, предпочли бы остаться дома и с надеждой поглядывали на главу рода Ибрагима. От него зависело, кто будет отправлен к туркам.

И вот слухи подтвердились приездом из пашалыка гонца с тремя делибашами. Гостя встретили богатым угощением, одарили дорогим конем. Старейшины пировали на открытом воздухе, остальные селяне наблюдали и ждали решения Ибрагима.

И надо же было случиться, что именно во время пира Асия вернулась из поездки по горам. Ее рыжие волосы пышно развевались по ветру, чадра была откинута. Раскрасневшееся лицо пылало задором и вызовом, и только увидев чужих, она смутилась и опустила чадру. Но Неджат-эфенди уже увидел ее, и вопрос застыл у него на губах. Сотник делибашей никогда не видел таких женщин у этих диких курдов, которые живут по своим законам и не признают никаких других.

— Кто это? — спросил он Ибрагима, посматривая, как легко и проворно Асия спрыгнула с коня.

Это, Неджат-эфенди, моя жена, четвертая, — хмуро, недовольным тоном ответил Ибрагим и бросил колючий острый взгляд на удалявшуюся фигуру Асии.

— Видать, долго ты уговаривал всемилостивейшего Аллаха, Ибрагим-ага, пока он послал тебе такую жену. Гяурка?

— Гяурка.

— А что же мулла до сих пор не обратил ее в истинную веру?

— Трудное это дело, — Ибрагиму не хотелось продолжать разговор об этом, и он перевел его на другое. Неджат долго еще крутил головой, надеясь опять увидеть, рыжеволосую, но та не показывалась.

На другой день Ибрагим хмурым взором проводил гостей, отправлявшихся в следующее селение. Он с сожалением глядел на статного жеребца, легко бежавшего в хвосте турецкого обоза.

Глядишь, к концу поездки сотник наберет неплохой табунчик. Да и остальные делибаши по паре коней добудут. Злость закипала в груди Ибрагима. Асия не выходила у него из головы, а руки чесались, сжимая плеть. Так хотелось отходить ее по белой спине, послушать вопли, но он не двигался с места и только в бешенстве скрежетал зубами. Ибрагим смирил себя. Крикнул зычно, чтобы привели коня, вскочил в седло и ожег круп злобным ударом плети. Дробный стук копыт затих вскоре среди весенних трав.

Воины медленно собирались в поход, Асия часто носилась по горам, жгла порох в постоянной стрельбе. Жители селения приуныли. Часть воинов должна идти в армию Насух-паши, и на разбой оставалось совсем мало сил. Скот и посевы отнимали много народа, а ждать осени никак не хотелось.

В последние дни, что потянулись после отъезда Неджата-эфенди, Ибрагим стал замкнутым и невеселым.

Он часто раздражался по пустякам, стал постоянно упрекать жену в бесплодии. Муж грозил, ругался, бесновался, гнал Асию к знахаркам, та не желала, и в доме частенько стоял изрядный шум. После таких перебранок Асия надолго уезжала в горы, беря с собой одного-двух молодых джигитов, а Ибрагим посылал ей на голову всяческие напасти и проклятия.

В начале лета Неджат-эфенди снова явился в селение. Воины уже были готовы в поход, кони оправились от зимней голодухи. Но Ибрагим тут же почуял неладное в поведении турка. Тот частенько заговаривал об Асии и с нетерпением ожидал случая встретить ее.

— Чего ты тут торчишь, эфенди? — зло спрашивал Ибрагим, заглядывая пытливо в глаза. — Воины готовы, так веди их!

— Паша приказал для верности и тебе идти с ними, Ибрагим-ага.

— А род я на кого оставлю?

— Есть и другие старейшины. Сын у тебя взрослый. Да и что случится с твоим селением? У всех так. Воины уходят к паше из многих селений, и в округе будет спокойно. Не тревожь душу.

— Нет, я не могу! Я дал столько воинов, сколько требовалось!

— Насух-паша будет недоволен, Ибрагим. А с ним шутить не стоит. Надо выполнить приказ. Тут уж ничего не сделаешь.

— Уж лучше откочевать тогда. И так не все селения выставили воинов!

— Э, Ибрагим-ага! Куда ты денешься? От карающего меча султана не укрыться. Всюду достанет. И в самом деле подумай о роде своем.

Ибрагим отвернулся и ушел курить кальян.

Неджат-эфенди продолжал торчать в селении. Он часто выезжал в горы и в один солнечный день все же встретил Асию и тут же остановился, загородив узкую тропу. Турок молча всматривался в чадру, спешно накинутую женщиной на лицо, и сказал:

— Ты достойна лучшей судьбы, красавица.

— Свою судьбу я сама выберу, — не полезла за словом в карман Асия.

— Бог учит нас милосердию и почитанию старших, женщина. Так не отвечают гостю.

— Уходи с дороги, не заставляй меня злиться.

— О! Как ты грозна, женщина. Такая и в серале султана будет не последней! Что ты нашла в этом вонючем селении? Ты можешь блистать в самой дорогой оправе. Подумай, женщина.

Асия пригнулась, лихо хлестнула кобылу плетью, та с места рванула в узкую щель между тропой и откосом. Конь Неджата получил мощный толчок в грудь и поехал на задних ногах вниз по откосу, упал на бок, жалобно заржал, поднимая пыль. А Асия уже мчалась вихрем, нахлестывая одуревшую кобылу и горя ненавистью к этому нахальному турку.

В селении Неджат пожаловался Ибрагиму, но тот только ухмылялся, довольный случившимся. Он лукаво ухмыльнулся, представляя поверженного в пыль гордого турка.

После этого Ибрагим уже спокойнее отнесся к приказу Насух-паши, и через два дня отряд в дюжину аскеров потрусил легкой рысью на запад, где собиралось войско для дальнего похода.

Асия с прищуром глядела на мужа, и невеселые мысли теснились в ее голове. С тяжелым чувством она отпускала Ибрагима, но и сама не понимала, что именно ее тревожило.

Время теперь тянулось для Асии томительно долго. Что-то мучило ее, настроение падало. Селяне уже привыкли к странным выходкам чужеземки, но продолжали смотреть косо, а теперь, с отъездом Ибрагима, эти взгляды стали острее и тревожнее. Она видела перемену и ждала неприятностей. Ей поэтому не хотелось продолжать конные выезды, но и оставаться среди своры ненавистных жен, которые стали поднимать головы, тоже было противно. К тому же сын Ибрагима, двадцатилетний Фуат, стал проявлять признаки жестокости и уже не раз замахивался на нее плетью.

Все попытки Асии наладить с ним отношения не увенчались успехом. Его бабка, мать Ибрагима, науськивала внука, и тот старался вовсю.

Асия решила собрать малый отряд и сделать набег. Это может отвлечь ее от мрачных дум и поднять в глазах сельчан. Но дело оказалось не из легких. Почти никто не хотел ее слушать, и лишь после долгих усилий удалось уговорить трех молодых джигитов.

Вчетвером они двинулись на восток, где можно было рассчитывать на встречу с караваном и попытать счастья. Провожали их злорадными смешками и откровенными насмешками, крича в спины проклятия и призывая всякие напасти. Джигиты смутились, но Асия взбодрила их, обещав удачу и славу.

Она не скупилась на траты и в селениях щедро платила за хорошую еду и ночлег. Ей хотелось задобрить и подбодрить парней. Так они рыскали по горным тропам с неделю, но ничего подходящего пока не попадалось. Асия волновалась и напрягала свою волю, пытаясь угадать день удачи. Джигиты стали сторониться ее и дерзить, требуя возвращения. Асия, подавленная и унылая, с горечью в душе согласилась, что дальше бить ноги коням нет смысла. Жара и лишения пути вывели всех из равновесия.

Они повернули коней к дому, но пустили их другими тропами, и уже на другой день нагнали курда, ехавшего на осле. Из разговоров выяснили, что недавно он встретил караван мулов.

— Он в Хой держит путь, — говорил старик курд, понимающе поглядывая на воинов и недоуменно — на Асию, прикрывшуюся концом черной ткани. — За день можно догнать.

Небольшой отряд остановился на совещание. Воины много говорили, спорили. Асия молча наблюдала за ними, ощущая какое-то смятение в голове. Что-то радостное и светлое надвигалось на нее, настроение на глазах менялось к лучшему, а когда мужчины решили, что рисковать с такими малыми силами нельзя, она тронула кобылу, выехала вперед и сказала уверенно и смело:

— Разве вы джигиты, аскеры? Чего забоялись? Дело верное! Если место по той дороге знаете, так нечего и гадать. Добыча почти у нас в руках, и все наши хождения по горам вмиг окупятся. Решайтесь смело.

Джигиты переглянулись, глаза Асии смотрели из-под повязки уверенно и призывно. Им стало неловко. Ведь перед ними женщина, жена вождя.

— Я готов, — сказал Альпарслан и отвел глаза на сторону. Асия это заметила и пристально оглядела юношу. Тот и вовсе покраснел и засмущался.

После недолгого спора остальные согласились с Альпарсланом. С жаром и волнением принялись обсуждать путь, местность, подходы к каравану. Асия ехала возбужденная, радостная. В голове вертелась одна мысль: «В этот раз обязательно должно получиться, иначе мне будет худо».

На второй день увидели караван мулов. Проследили за его движением до ночи и решили нападать в темноте. Охрана была невелика, всего шесть человек, и внезапность могла сыграть решающую роль.

Выждав, когда караван затихнет на привале, шайка шагом подъехала к лагерю и разом бросилась на караульщиков. Выстрелы сверкнули с негромкими раскатами, звякнули сабли, проклятия слетели с губ часовых, настигнутых внезапной атакой.

В этой драке Асия уже что-то понимала, страх был, но не затемнял рассудка. Она пальнула из пистолета в поднимавшего уже ружье охранника, тот согнулся в седле, но тут же на нее налетел другой, замахиваясь саблей. Асия отвела удар так, что клинок противника скользнул вниз, и сама ткнула его прямым выпадом в грудь.

Последовала короткая схватка, визг лошадей, топот, крики, и вдруг наступила тишина. Слышно было только тяжелое дыхание коней и встревоженный топот копыт.

— Быстрее гоним мулов к вьюкам! — первым очнулся Альпарслан, сдерживая возбуждение.

Налетчики споро собрали мулов, спешно погрузили поклажу и погнали караван в ночь. Асия только тут почувствовала, что нога начала болеть. Она пощупала ее, ощутила липкую мокроту и перепугалась, определив, что шаровары прорваны и резаная рана кровоточит и саднит. Досада и страх закрались в голову, но сказать мужчинам она побоялась и, не слезая с лошади, стала заматывать тряпкой рану.

Потом оказалось, что и еще двое аскеров получили ранения, но легкие, и останавливаться они не пожелали. Весь остаток ночи гнали караван, стараясь запутать следы, долго тащились по дну горной речки.

К утру укрылись в узком логу, заросшем низкорослым лесом. Раненые сильно ослабели и до ночи пролежали в тени. Асия искала целебные травы, какие успела узнать у местных знахарок. Вечером пришлось продолжать путь, наложив травы на раны.

Ей пришлось две недели проваляться в доме, залечивая раны и терпя поневоле издевательства молодого хозяина. От него не отставали старые жены Ибрагима. Асия терпела, как могла, и вынашивала планы мести. Но им не суждено было осуществиться.

Не успев оправиться от раны и еще прихрамывая, она отправилась с Альпарсланом в горы на прогулку. Уже под вечер они возвращались домой. По петляющей тропе ехали медленно, погруженные в свои мысли. Асия замечала, что молодой джигит неспроста увивается за нею, и уже понимала его намерения, но только ухмылялась и озорно поглядывала на спутника. Тут на повороте она увидела группу из пяти человек, рысивших на усталых конях. Она накинула чадру и тут же заметила, как передний всадник указал на нее рукой и все бросили коней вперед.

Асия торопливо завернула лошадь и, слыша за спиной дробный перестук копыт, отпустила повод. Плетка заходила по спине и бокам кобылы. А Альпарслан очнулся и все сразу оценил. Он соскочил с коня и стал скатывать с горы камни, которые смог осилить. Они летели вниз, к дорожной тропе и всадники придержали коней. Он кричал сверху:

— Асия, быстрее! Они задержатся!

В минуту Асия доскакала до Альпарслана, оглянулась. В ста шагах крутились турки.

— Скачи назад! Я попробую их задержать! — и он продолжал катить вниз камни, потом вскочил в седло и дал коню шенкеля.

Асия слышала выстрелы и неслась вперед. Ветер свистел в ушах, а в голове стучало неотрывно: «Это проклятые турки. Ибрагим так не хотел ехать. Они специально отослали его». Асия наконец обернулась. Сзади никого не было. Турки отстали, но и ее спутника нигде не было видно. Она перевела лошадь на шаг, оглянулась внимательно. Объехав скалу, увидела турок. Они толпились над телом, и Асия поняла, что это Альпарслан. Сердце сжалось от тоски и предчувствий. «Как теперь быть? В селении все свалят на меня», — думала Асия и больше в голову ей ничего не приходило.

Она старалась припомнить дорогу и вернуться в селение кружным путем. Это будет долго, зато верно. «Ночью вернусь, никто и тревожить не будет, а на рассвете можно и опять в горы удрать», — думала Асия.

Турки поняли, что женщину не догнать, кони не вынесут долгой скачки по крутым тропам, и решили подождать лучших времен.

Уже ночью Асия вернулась, усталая и голодная. Собаки облаяли позднюю всадницу, но селение спало, а сторожа узнали ее и пропустили. «Кажется, ничего страшного пока не произошло», — подумала Асия.

Осторожно, боясь разбудить домочадцев, Асия увела лошадь в конюшню, засыпала ячменя, обтерла, напоила, посвистывая тихонечко. Потом она прокралась в комнату и сразу же заснула.

Перед рассветом Асия проснулась вдруг, как от толчка, и долго лежала, прислушиваясь. Что-то тревожило и беспокоило ее. Хотелось есть. Вставать еще рано, но голод поднял. Асия съела холодной баранины с лепешкой, нашла пучок зелени, сжевала и его. Что-то тянуло ее наружу. Она вышла в звездную ночь, присела под навесом и тут услышала шум шагов и голоса. В груди заколотило от волнения.

— Некуда спешить, — тихо говорил сын Ибрагима спутнику, топтавшемуся у калитки. — Никто ее не пожалеет. Берите спокойно и уезжайте. К восходу приводите коней и людей.

— А может, сейчас ее взять? — ответил тихий голос с плохо понятным акцентом. — Чего тянуть?

— Пусть твои люди поспят, эфенди. Не надо отнимать эту радость, ее у них и так мало. Приходите на восходе, после молитвы. Так будет угодно Аллаху.

— Ладно уж, уговорил, — и торопливые шаги стали затихать в отдалении. Асия похолодела. «И тут запродали!» — пронеслось в голове.

Она подождала, пока стихнет неясный шум укладывающегося молодого хозяина, пробралась в конюшню. Кобыла приветствовала ее тихим похрапыванием. Асия тихонько оседлала лошадь, прокралась к себе, достала все украшения и драгоценности, немного одежды и лепешек, еще с вечера приготовленных на день. Мяса уже не было. Она захватила пистолеты, саблю и выскользнула во двор. На востоке чуть посветлело небо.

Женщина дрожала от возбуждения, слыша, как цокают в тишине подковы кобылы. И страх оказался ненапрасным. Только она вывела лошадь из сарая, как чей-то голос спросил с тревожными нотками:

— Кто там шастает? Эй, люди!

Асия вскочила в седло. Кобыла с места перескочила невысокую каменную ограду, и всадница погнала ее вверх, по дороге в горы. Пуля взвизгнула над головой, и тут же донесся звук ружейного выстрела. Селение всполошилось, в домах замелькали люди, но Асия уже была на самом краю. Она пустила лошадь к светлевшей у края гор полосе неба, уже не слыша шума и выстрелов за спиной. Ветер свистел, холодил пылающее лицо.

— Милая, не упади, не споткнись, — шептала Асия, пригнувшись к шее кобылы.

Проскакав больше двух часов, избегая селений, которые ей были уже здесь известны, Асия затаилась в глубоком ущелье, заросшем кустарником. На дне его журчал ручей. Лошадь паслась на крохотной лужайке, а Асия укрылась в тени скалы, где было прохладно и сумрачно.

Немного перекусив, беглянка задумалась. Тоскливые мысли не покидали голову, безнадежность положения казалась ужасающей. Смятение охватило Асию, она упала на прохладный камень скалы и забылась тревожным сном. Разбудило ее солнце, переместившееся к западу. Тишина и безмятежность царили в ущелье. Лошадь продолжала спокойно пастись.

Ящерицы шуршали в траве. Асия вздрогнула, вспомнив, что здесь много змей. Она судорожно оглянулась, но ничего подозрительного не обнаружила. Вздох облегчения всколыхнул тело, захотелось пить. Она спустилась к ручью, вода освежила и взбодрила женщину. Пора собираться в путь. Солнце клонилось к горе, которая возвышалась далеко на западе. Там осталось селение, так и не ставшее родным, и злоба людская. А что ее ждет впереди?

— Положусь на волю Господа нашего, — проговорила Асия, так как молчать столько времени она не могла. — Буду пробираться в Персию. Может, там что получится.

Она доела лепешку, запила водой из ручья, оседлала кобылу. Проверила пистолеты, взобралась в седло и огляделась. Лошадь медленно шла по дну ущелья, пока оно не вывело на тропу, извивающуюся по склону горы.

Солнце садилось. Взобравшись повыше на гору, Асия заметила внизу незнакомую деревушку, уже тонувшую в вечернем тумане, но решила, пока есть возможность, в селения не заглядывать. К тому же до деревни было не менее трех верст, и до темноты туда не добраться.

Завернув за гору, Асия приметила в низине отару овец и пастуха с мальчишкой и собаками. Псы бросились с лаем навстречу, и пришлось отбиваться от них плетью, пока не успокоились. Пастух с опаской поднялся и придвинул к себе ружье.

Асия подъехала, поздоровалась. Пастух помедлил, ответил удивленно, но ружья из рук не выпускал.

— Продай, пастух, овцу. Заплачу хорошо, не обижу, — сказала Асия, ужасно коверкая слова.

Пастух молчал, пока Асия не бросила ему монету. Тот попробовал ее на зуб, показал мальчишке и что-то шепнул ему. Скоро молодая овца была в момент ободрана, и запах жареного мяса защекотал голодные ноздри. Все вместе поели полуготового мяса с лепешкой и луком, нашедшимися у пастуха, напились воды, и Асия стала расспрашивать о дальнейшей дороге. Она хитрила, спрашивала о путях, идущих во всех направлениях, о приметах и селениях.

Пастух отвечал медленно, чем злил Асию, и подозрительно поглядывал на ее рыжую голову, отсвечивающую золотом в свете костра. Наконец он не выдержал.

— А ты мне знакома. Видеть не видел, но слышал. Ты Ибрагимова жена?

— Это так, — коротко ответила Асия, не вдаваясь в подробности. Пастух ее напугал, но торопливость могла все испортить. Она осталась пока у костра.

— И куда же ты путь держишь? Ночь, а ты домой и не помышляешь. Чудно.

— Убежала. Турки хотели меня выкрасть, а селяне им помогали. Что оставалось делать? Вот и убежала, — и чтобы сбить пастуха со следа, она добавила: — Хочу на север пробираться, слыхала, что там единоверцы мои живут, хоть и далеко.

— На севере Турция. Надо восточнее брать, может, так и доберешься, да я в толк не возьму, как это тебе удастся.

— А что же делать? — в голосе Асии прозвучало безнадежное уныние.

— А и делать нечего, — согласился безразличным тоном пастух.

— Пропала я!

— Пока нет, но пропадешь. Заберет тебя бей или кто другой. Пропадешь.

Они помолчали, потом Асия сказала со вздохом, горьким и жалобным:

— Все же буду пробовать идти тем путем. Господь не оставит меня. Молиться буду, авось и услышит.

— Господь слушает только богатых и знатных, но все же пусть он тебя хранит и оберегает, — вдруг с лаской в голосе сказал курд. Мальчишка таращил на них огромные глаза и не смел проронить ни слова.

Асия встала, оправила шаровары.

— Спасибо за барашка, пастух. Живи долго и счастливо. Я поеду.

— Езжай, да хранит тебя аллах. Возьми на дорогу, — и он протянул большую лепешку и кусок мяса, завернутые в тряпицу. — А мы ничего не видели. Прощай!

С тяжелым сердцем и страхом Асия поехала на север, рассчитывая потом повернуть на восток. Взошла луна, лошадь затрусила рысью по тропе, а Асия всматривалась в серебрящиеся горы, с замиранием сердца прислушивалась к ночным звукам. Она поминутно трогала пистолет, готовая в любой момент выстрелить, если опасность появится вблизи.

Лошадь легко бежала по холодку ночи, сама выбирая лучшую дорогу. Изредка вдали светился огонек, и Асия спешила дальше, избегая приближаться к нему. Страх холодил душу, тело дрожало мелко, неприятно. Потом женщина успокоилась немного, вспомнив, что лошадь очень хорошо чувствует любую опасность и заранее может предупредить о ней.

Асия временами забывалась в дремоте, но со страхом просыпалась, едва начинала клониться на сторону. Она сделала небольшую остановку, чтобы напоить кобылу и самой напиться. Неширокие ручьи временами преграждали путь. Хохот шакалов пугал, но был не опасен. Она очень устала, с рассветом забралась опять подальше в горы и там затаилась до вечера.

Она, голодная и злая, еще два дня держалась восточного направления и вдруг неожиданно выскочила на дорогу. Вдали пылила арба. Асия остановилась в раздумье, потом тронула лошадь и быстро догнала арбу. Тощий мул тащил тележку на огромных колесах, возчик дремал, опустив голову на грудь. По одежде Асия определила, что это курд. Она пристроилась рядом. Курд очнулся и с удивлением уставился на всадницу. Асия уже опустила чадру и спросила:

— Далеко ли до селения, уважаемый?

— А ты кто?

— Не видишь — женщина.

— А почему на коне? Да и конь хорош.

— Так надо. Ты лучше отвечай, когда тебя спрашивают, — строго сказала Асия, стремясь испугать полунищего возчика.

— Да что ж, я отвечу, не трудно. Впереди город Хой, но мне до вечера туда не добраться. Одна быстро доскачешь.

— А ты куда же едешь?

— Я перед городом живу, в селении. А возвращаюсь от брата. А ты, видать, не здешняя, говоришь с трудом. Из каких земель будешь?

— Далеко, ты все равно не знаешь. Лучше скажи, переночевать у тебя можно? А то в город ночью могут и не пустить.

— А что же, заплатишь, так и ночлег можно устроить. Есть чем заплатить?

Асия испугалась, замялась, показала палец с недорогим колечком и сказала дрогнувшим голосом:

— Вот только это. Возьмешь?

— Чего же не взять. Вещь дорогая, за ночлег даже много будет, да я корма дам и тебе, и коню. Только чудно мне тебя видеть, ханум. Одна, на коне…

— А ты не спрашивай. Плачу, вот и будь доволен.

Они замолчали. Затем нетерпение и любопытство одолели Асию, и она спросила:

— А скажи, добрый человек, до Персии далеко еще?

— Нет. Хой, что впереди, — персидский город.

— Большой он, город-то?

— Нет, малый. Базар там да караван-сарай. Совсем недалеко. Утром увидишь из моего дома.

За разговором въехали в селение. Солнце уже село, и быстро темнело. Асия села в арбу, привязав лошадь сзади. Так лучше будет на людях. Но людей оказалось мало, зато собак, встретивших арбу громогласным лаем, было предостаточно.

Асия очень боялась ночевать в доме курда, которого звали Исмет. Было ему за пятьдесят. Жил он один и женами обзаводиться не собирался. Постаревший преждевременно от тяжких трудов, он сохранил в себе добродушие и улыбчивость. Сердце молодой женщины истосковалось по человеческому теплу, ничего плохого в этом курде она пока не замечала, но все же укладывалась спать с тревогой и беспокойством, подложив под подушку из сена пистолет и нож.

Страхи оказались напрасными. Ночь прошла спокойно, дороги и волнения изрядно вымотали Асию, и теперь она чувствовала себя счастливой в этом убогом доме из сырцового кирпича, с паутиной по углам и чужими непривычными запахами. В крохотное оконце, затянутое пузырем, едва проникал луч солнца, но он казался женщине лучом надежды на избавление от тысячи тягот и лишений.

Она лежала в сумрачном, низком помещении, запущенном и неопрятном, какие бывают в холостяцком доме доживающего свой век человека. Доносились какие-то звуки, шорохи, но Асия не хотела вставать и продолжала лежать под драной попоной, грубой и колючей.

Она вздрогнула от неожиданности и сунула руку под подушку, услышав голос своего попутчика:

— Салям, ханум. Поздно уж, вставать пора, солнце высоко.

— Салям, добрый человек. Извините, что не знаю, как вас звать, — ответила Асия, натягивая попону до самых глаз и сжавшись под нею.

— Чего испугалась? Я не обижу. А звать меня Исмет, я вчера говорил, да ты, ханум, запамятовала. Истомилась в дороге, вот и не помнишь.

— Спасибо, Исмет-ага. Так и было.

— Вставай, дочка, кушать будем. Я уже наработаться успел. Полил огород, коней напоил да накормил, да вот еды приготовил. Вставай. Молитву Аллаху посылать не будешь? Гяурка?

— Гяурка, Исмет-ага.

— Ну и что. Все же человек, а Бог един, и все мы ходим под ним.

Он вышел, а Асия торопливо оделась, оправила мятое платье, отряхнула солому с шаровар и лица. Она шагнула на солнце, укрывшись чадрой. Двор, как она успела заметить еще вчера, был огорожен ветхой глинобитной стеной, и улицы видно не было. Это успокоило женщину. Она поплескалась у корыта для водопоя, прошептала короткую молитву.

Исмет уже поджидал ее на пыльном коврике под сенью чинары. Чай, лепешки и зелень составляли весь завтрак. Асия смущенно уселась, и оба молча стали есть. Она старалась сдерживать аппетит, он смачно пережевывал пищу, весь уйдя в это занятие.

— Я вот думаю и пока не знаю, чем помочь тебе, Асия-ханум, — сказал Исмет, переворачивая пиалу и вытирая вспотевшую шею и лицо.

Асия вздохнула. Что она могла ответить? А Исмет продолжал, и видно было, что ему хочется поговорить:

— Знаю только, что не в добрый путь ты собралась, Асия-ханум. Сцапают тебя одну на дороге, ограбят и продадут, если не что-нибудь похуже сделают.

— Но как же быть? Может, мне пожить у вас, Исмет-ага, немного, а там и решение придет?

— Пожить? Конечно, пожить можно. Заплатила хорошо, можно и пожить, да и не о том речь. Пропадешь ты одна. Кругом столько душегубов, которые рыщут в поисках такой вот легкой добычи.

— Может, на север податься? Там, я слышала, мои единоверцы живут. Все не так страшно.

— На севере постоянные войны. Да, армяне приютили бы, но войну не обойти.

— Да кто же воюет? — спросила со страхом Асия, вспомнив Ибрагима. «Может, и он на ту войну отправлен?» — подумалось ей.

— Персия с Турцией постоянно спор ведут за те края, а малые людишки кровью обливаются, — отвечал Исмет, воздев глаза к небу, шепотом вознося молитву и оглаживая ладонями лицо и бороду.

Они помолчали, прислушиваясь к звукам на улице.

— То, что ты, Асия-ханум, гяурка, не так уж и важно, — продолжал Исмет. — А важно то, что тебе некуда деваться. Одна ты, а земля для тебя чужая. Я так понимаю, что ты не из бедных и средства у тебя есть. Повременим с решением, живи у меня, мне веселей будет. Скажу, что дальнюю родню приютил. Об этом не беспокойся. Заняться тут есть чем, скучать не будешь, а там и придумаем что.

И хоть Асия страшно тосковала и страх леденил ее душу, но ей казалось, что в этом доме она с удовольствием осталась бы надолго. Хорошо ей показалось в нем, а если прибрать его, вычистить, так и совсем приятную жизнь можно будет устроить. А лица и голоса можно и не показывать, не в России. Тут и молчком женщина прожить может.

Дни тянулись спокойные. К Исмету гости заходили редко, но Асия в такие минуты скрывалась в доме, на вопросы не отвечала и торопилась побыстрее исчезнуть из поля зрения пришедших.

Как-то после вечерней молитвы Исмет затеял разговор, и Асия взволнованно слушала, догадываясь, что тот придумал кое-что.

— Я решил, что лошадь твою, Асия-ханум, нужно продать.

— Как же так? — удивилась и испугалась Асия.

— А так. Я человек бедный, и родня моя вся такая же. Откуда у меня и у родни может быть такой конь? Подумают люди, что украл. Нехорошо. А так денег будет достаточно, и от греха подальше. Чего доброго, кад-хода решит проверить, и тогда хлопот не оберешься. Денег не хватит на подношения. А седло, а сбруя? Такие не зазорно и самому даруге иметь. Послушай старого, я плохого не посоветую.

Асия подумала и пришла к выводу, что Исмет говорит очень правильно. Но кобылу было жалко.

— Да, Исмет-ага, ты прав. Так и придется сделать. Продавай. Куда мне с таким конем. Согласна, — со вздохом произнесла она.

— Вот и ладно, вот и хорошо! Да и оружие тебе ненужно. Я на сабельку посмотрел, дорогая вещица. Ее и в Тебризе на базаре можно будет показать. Много дадут.

За месяц ловкий Исмет сумел незаметно снести со двора все, что могло омрачить неприятностями их тихую жизнь.

— Слушай, Асия-ханум, — обратился Исмет к своей постоялице после завтрака под чинарой, — вот какая думка посетила мою голову, хвала аллаху и пророку его Мухаммеду. Надо тебе подыскать хорошего мужа, Асия-ханум, чтобы оберегал тебя, заботился.

— Да кто же меня возьмет, гяурку, да и противны мне все мужчины! — вспыхнула она, краснея и возмущаясь одновременно.

— Другого ничего придумать не могу. Да и как женщине без мужа, дома, семьи? Не по заветам аллаха. Шариат этого не допускает. А что гяурка, это можно и поменять. Бог везде одинаков. Имена его только меняются.

— Да разве можно такое?

— В жизни, дочка, все можно. Смотри, чтобы людям плохо не было от того, что ты делаешь. А Бог в душе у каждого должен быть. Без Бога ведь никак не обойтись.

— Странное ты говоришь, Исмет-ага. Даже подумать страшно.

— Это еще не страх, дочка. Страх возьмет, когда Бога в душе потеряешь.

— Нет, не смогу я так, Исмет-ага.

— Ты не торопись с ответом, дочка. Пусть это само придет.

Подавленная и смущенная, Асия примолкла, прислушиваясь к внутреннему голосу, но тот не проявлял себя ничем определенным. Одно смятение души, неуверенность, страх. «Господи, как хорошо было с Ибрагимом. Все ясно и понятно!» — думала Асия, пытаясь унять волнение и растерянность. Ей это не удавалось, а Исмет молчал, не мешая обдумывать услышанное.

Кончалось лето. Скоро год, как Асия скиталась вдали от родных мест. Она стала совсем взрослой. Загорелое лицо похудело и посуровело, стан несколько округлился, движения стали более плавными и медлительными. Время, полное дум и тяжких забот, быстро придало ее облику зрелость. И только волосы, как и прежде, горели золотом, с трудом укладываясь под платок.

Они с Исметом жили скудно, но не голодали. Средства, оставшиеся от продажи ее вещей, давали возможность существовать скромно, но вполне сносно. Асия работала на огороде и по дому, Исмет ездил на базар, торговал маленько, выклянчивал у мираба, распределителя воды, свою долю влаги, ругался, но помнил свое происхождение и не переступал границ дозволенного. Исправно платил налоги и подати, не спорил с кадходой, молитвы отправлял регулярно.

По требованию Исмета и Асия стала посещать крохотную мечеть и молила там Господа о ниспослании благ на ее голову. Губы шептали старые привычные молитвы, и летели они к своим святым. Постепенно Асия привыкла к виду мечети и муллы, крик муэдзина уже не пугал ее, она опускалась коленями на коврик и молилась усердно и горячо. Усвоила несколько изречений из Корана. Так, на всякий случай, к изучению всех ста четырнадцати сур она и не думала приступать. Да этого никто у нее бы и не потребовал.

Осень остудила жар, вечера стали прохладными, свежими. Асия часто стала ездить в Хой, помогала Исмету торговать, знакомилась с городом, обычаями, языком. Ей помогал Исмет, он старался говорить с ней по-персидски. И уже через месяц Асия понимала почти все и даже немного могла говорить, правда, коверкая персидские слова и часто путая их с курдскими. Теперь, когда она кругом слышала чужую речь, слова запоминались быстрее и надежнее.

Исмет вдруг задумал съездить в окрестности Тебриза, куда по плохой дороге надо было добираться дней пять. Но урожай был уже убран, налоги и поборы уплачены. Деньги Асии сильно помогли в этом. Там жили его родственники, и он давно их не видел. Надо было обменяться новостями, а заодно и поговорить о судьбе Асии, которая его занимала постоянно.

Асия уговорила купить лошадь посильнее взамен старого слабосильного конька. Исмет согласился сделать это в Хое. Не хотелось ему показывать соседям свой достаток.

— Собирайся в дорогу, Асия-ханум, — торжественно произнес Исмет ранним утром, завершив первую молитву «субх».

— Наконец-то, Исмет-ага! — радостно воскликнула Асия. Ей хотелось простора, сидение в четырех стенах порядочно надоело.

Вещей почти никаких у нее не было, и арба оказалась достаточно велика для их скарба. Больше брали еды, на которую в дороге тратиться не стоило.

Договорившись с соседом о присмотре за домом, Исмет запряг конька, и они выехали на дорогу. Заехали в Хой, купили коня получше, продали старого и двинулись на Тебриз. Асия волновалась, возбужденно посмеивалась и была говорлива. Исмет с удовольствием ее слушал, поправляя иногда и помогая подобрать нужные слова.

— А что за город Тебриз? — спросила она уже не в первый раз.

— Тебриз! Большой город, красивый. Там правит наместник, сын самого падишаха! Я там два раза бывал. Шумный город.

— И мы посетим его?

— Можно и поехать туда, да только что там делать без денег?

— А далеко до города от дома ваших родственников, Исмет-ага?

— Часа два пути. Если конь резвый, то и быстрее.

— О, совсем недалеко! Как хорошо! Обязательно поедем, да?

На исходе пятого дня Исмет указал на селение среди убранных полей в купах деревьев:

— Вот мы и приехали, Асия-ханум. Конец нашему пути, а дальше будет Тебриз. Поживем здесь немного и отправимся туда, базар посмотрим, людей.

Родственники Исмета приняли гостей довольно радушно и устроили в закутке, где пахло пылью, навозом и травами, засушенными впрок. Местные курды с нескрываемым любопытством смотрели на Асию и надивиться не могли. Женщины всплескивали руками, увидев ее золотые волосы и зеленые глаза, смотревшие пристально, холодно, как им показалось.

Ее сразу стали побаиваться дети, женщины смотрели с подозрением и некоторой неприязнью. «Как это похоже на Ибрагимово семейство», — подумала она.

Однако жили они мирно и ссоры, обычные среди женщин, Асии не касались. Мужчины занимались огородами, снабжали Тебриз продуктами и часто туда ездили. Это обрадовало Асию.

И вот не прошло и недели, как они, приготовив два воза, собрались в Тебриз, а Исмет уговорил родственников взять его и Асию с собой. Те согласились с удовольствием — можно было использовать чужую арбу для поклажи.

Задолго до рассвета тронулись в путь. Прохладное небо дышало холодом, но заморозков еще не было. Лошади бежали ходко, и трясло всех нещадно. Дорога была почти пуста, лишь изредка попадались такие же арбы, тащившие в город плоды крестьянского труда.

Солнце озарило купола мечетей Тебриза, лучи контрастно высвечивали четкие стрелы минаретов, с ближайшего из которых едва слышно доносился высокий призывный голос муэдзина. Путники остановили лошадей, вытащили тощие коврики и опустились на колени, вознося первую молитву Всевышнему.

Асия тоже опустилась у дороги. Губы ее шептали слова молитвы, просили заступничества и милости.

В воротах они уплатили по нескольку абасси за провоз поклажи и влились в общий поток повозок, арб, караванов, сразу оглохнув от шума и рева ослов и верблюдов, которых пытались перекричать погонщики, мелкие торговцы, стражники, наводящие порядок и собирающие мзду.

Асия глазела на огромный город, какого она еще никогда не видела. Мечети одна краше другой, мавзолеи святых, нарядные всадники на богато убранных конях, носилки господ, дервиши, обвешанные веригами, в отрепьях и грязи, нищие, спящие и выставлявшие напоказ свои язвы. Пыль, вонь, споры, драки — все слилось в один общий гвалт, который предвещал подход к базарной площади.

Приезжим стоило большого труда втиснуться в ряды торговцев, но и это осталось позади. Немного можно было передохнуть, хотя вопли зазывал, стук молотков ремесленников, звон чеканщиков продолжали давить на растерянную Асию. Но постепенно она осмотрелась. Интересного было много. Вон стражники потащили вора, и толпа любопытных с криками неслась следом, предвкушая волнующее и захватывающее зрелище.

Время для Асии пролетело незаметно. Она даже не ощутила голода и по-настоящему очнулась только в караван-сарае, где они заняли крохотную каморку с войлочными постелями, пропитанными пылью и кишащими клопами и муравьями.

На другой день под вечер к арбе Исмета подошел какой-то оборванец и заговорил тихо и торопливо. Асия сперва не обратила внимания на это и продолжала глядеть на затихающий базар. Но Исмет заволновался, заерзал, и тут Асия заметила его состояние и вопросительно глянула на него. Тот откровенно смутился, заговорил сбивчиво:

— Вот, Асия-ханум. Пришел оборванец и передал слова важного господина. Не знаю, как и сказать…

— Говори же, Исмет-ага! — в волнении воскликнула Асия, а в голове ее пронеслось что-то неясное, тревожное и волнующее. «Неужели начинается?» — подумала она, глядя на оборванца.

— Важный купец, всеми уважаемый Фуад ибн Рабах Абу-Мулайл, даже я знаю это имя, хочет знать — свободна ли ты, Асия-ханум.

— Откуда он может знать обо мне?

— Видно, в караван-сарае кто-то видел тебя и передал. Возблагодари судьбу, Асия-ханум, тебе в руки далась жар-птица! Не упускай случая, а аллах поможет в деле твоем!

— О каком деле ты говоришь, Исмет-ага? Я ничего не пойму.

— Судя по всему, почтеннейший Абу-Мулайл хочет посватать тебя, дочка. Радуйся!

— Да я его и не знаю! Кто он? Может, он стар и противен?! Чему радоваться-то? Погоди пока, — отбивалась рассерженная Асия.

— О чем ты говоришь, дочка? Конечно, стар, может быть, и противен. Но в твоем теперешнем положении разве можно желать лучшего? Он из далекой Аравии и ходит с караванами по всему свету. Богат, уважаем, что еще надо. Будешь у него жить без забот, купаться в золоте и горя не знать.

— Ты меня хочешь убить, Исмет-ага! Как можно так сразу? Разве мне плохо жилось у тебя, или ты хочешь избавиться от меня? Так скажи.

— Мне надоело видеть тебя несчастной, без роду, без племени. Ты женщина и должна иметь семью. И лучше богатую. А тут такое счастье привалило! И думать нечего. Я дал согласие, будем ждать сватов. А ты готовься, дочка. И радуйся.

Довольный Исмет на радостях накупил сладостей, шербета, фиников и всех угощал, рассказывая о такой удаче, ниспосланной Всевышним. Асия же сидела понурившись, и слезы, давно ее не посещавшие, текли по щекам под чадрой.

Несколько дней прошло в ожидании и приготовлениях. Асия нарядилась в чистые одежды, купленные на последние деньги. Она в смятении ожидала своей участи и плохо слушала рассказы Исмета об Абу-Мулайле. Она только усвоила, что тот собирается на юг и не хочет долго оставаться в Тебризе. Близость военных действий его пугала, и он спешил в более спокойные места. Благо приказчиков у него хватало в любом городе.

Наконец явились свахи, несколько важных женщин в носилках. Асию почти догола раздели и осматривали со всех сторон, говоря самые лестные слова о Абу-Мулайле, расхваливая его на все лады. Асия почти безразлично отдалась на растерзание и молчала, шепча молитвы и нетерпеливо ожидая конца.

Исмет-ага в волнении ожидал за дверью. Ему нечего было делать в женском обществе. Он только возносил молитвы к небу, вздыхал и теребил бороденку заскорузлыми пальцами.

А когда женщины вышли, он бросился к ним с немым вопросом, устремив свои черные глаза. Он робел изрядно и не решался заговорить первым, а женщины старались не замечать полунищего старика. Однако им пришлось обратить на него внимание, и главная сваха процедила жирными губами:

— Молись, старик, до конца дней своих. Думаю, что после моих слов почтенный Абу-Мулайл раздумывать не станет. Эта Асия столь необычна, что он откладывать не станет, и свадьба может состояться уже на следующей неделе. Твори молитву и радуйся.

Они ушли, обдавая старика волнами неведомых запахов. Шелк уже перестал шелестеть, а Исмет все продолжал внюхиваться расширенными ноздрями.

Когда Асия появилась в его комнате, она была излишне спокойна и даже равнодушна, на замечание Исмета о привалившем вдруг счастье ответила тусклым голосом:

— Видно так предопределено мне судьбой. Но не принесет мне счастья этот купец. Даже имя у него дурацкое. Только не надо меня ругать, дорогой мой Исмет-ага. Я ведь из другого мира. Ты так много для меня сделал, что я никогда не забуду твоей доброты и заботы и отплачу тем же. А пока оставь меня одну. Я сильно устала.

Как и предполагала сватья, Абу-Мулайл принял ее слова благосклонно. Он назначил день свадьбы через неделю, но пожелал совершить ее тихо и скромно в неказистой мечети.

Абу-Мулайл представлял собой благообразного старика с белой длинной бородой на тощем лице, высохшем под южным солнцем. Большие черные глаза его уже подернулись пленкой старости, но смотрели живо и остро. Такие же белые волосы постоянно прятались под чалмой. Довольно высокий и стройный, он тем не менее двигался важно, с медлительностью, выработанной годами почтения, оказываемого его богатству. Он имел свои караван-сараи во многих городах Аравии, Персии, Сирии и даже Турции. Сотни людей водили его караваны по тропам и дорогам, проложенным тысячелетиями. Многих купцов он держал в зависимости, ссужая деньгами под проценты или товарами. Его корабли бороздили моря, перевозя товары в Индию, Йемен, Италию и даже в туманную Англию.

Ему не везло с женами, которые часто умирали. Вот и теперь у него осталось только две жены и те далеко не первой молодости, а на старости лет хотелось поласкать молодое тело. Он узнал об Асие совершенно случайно и тут же решил проверить слухи о столь необычной женщине. Абу-Мулайл не думал, что ему могут отказать, спокойно направил сватов, но теперь волновался, ожидая встречи с молодостью. А ему шел шестьдесят девятый год, и неотвратимого конца он уже не так боялся, как раньше.

Расторопный приказчик и помощник в странствиях, средних лет араб аль-Музир, сбился с ног, выполняя приказы и готовя свадьбу. Абу-Мулайл останавливал его и говорил медленно, степенно:

— Не суетись, аль-Музир. Пусть все идет своим чередом, как и предписано Кораном. Замучаешь ты себя. Успокойся.

— Как же можно успокоиться, когда все делается не так и каждого необходимо ткнуть носом?!

— Таковы люди с их пороками и недостатками. Но не забывай о караване. Это, пожалуй, главное. А как там моя будущая жена? Что говорят свахи?

— Господин, свахи, знаете сами, говорят самое приятное. За это они деньги и получают. Но я слышал, что невеста и в самом деле хороша. Северянка, о которых у нас только слышали. Скоро, господин, сами убедитесь в этом.

— Не будем загадывать. Мне же не двадцать лет. Вот сына моего, который ждет в Ширазе, можно еще удивить, а я, даже встретив чудеса, смогу отнестись к ним со спокойствием.

— И все же смею надеяться, что деньги свои свахи заслужили не зря, господин. Огонь в самом прямом смысле. Волосы цвета начищенной меди, а глаза с зеленым отливом.

— Это я и сам знаю, уже свахи рассказали. Ну иди, дел у тебя много, — и с этими словами Абу-Мулайл удалился в задние покои обширного дома, где наскоро готовились помещения для молодой жены на женской половине.

Он еще не видел невесты и не считал нужным нарушать предписания шариата. Рассказы свах о ее волосах и глазах волновали его не только как мужчину. Он никогда не встречался с северянками, и простое любопытство все сильнее будоражило его и жгло нетерпением.

И когда обряд совершился и Абу-Мулайл явился вечером в богато отделанную спальню, то, увидев Асию, сидящую в прозрачных одеждах на краю обширного ложа, он остановился в нерешительности и замешательстве, потом откинул фату, прикрывавшую лицо жены. Асия мельком стрельнула в него вымученными и жалкими глазами. Он долго глядел на нее, изучая необычное лицо и волосы. Никакого плотского желания он в себе не почувствовал, одно любопытство, желание услышать голос, рассказ о нелегкой, должно быть, судьбе этой женщины.

— Ты уже должна знать мое имя, женщина, — сказал он тихо по-персидски. Она молча кивнула, а он присел к ней на ложе, обнял сухой рукой и ощутил под ладонью легкое дрожание тела, сильного, упругого, чужого, которое вдруг резко отшатнулось от него. Абу-Мулайл вздохнул тяжело, горестно. Ему показалось вдруг, что насилие над этим существом будет кощунством. «Вряд ли это может быть угодно аллаху, — подумал он с тоской по утраченному чувству, по прошедшей молодости. — Но что можно сделать? Мне она не нужна, а бросить такую нельзя. Всевышний не одобрил бы такого. И как она несчастна. Наши девушки так бы не поступили, не стали бы так откровенно отталкивать меня, пусть даже старого. Но она из другого мира. Не лучше ли попробовать научить ее уважать наш, а может быть, и полюбить?» — все это проносилось в мозгу старого человека в его первую брачную ночь с молодой женой.

Молчание становилось тягостным. Абу-Мулайл сказал ласково, тихо.

— Не печалься, дитя мое. Мне от тебя ничего ненужно. Будем хорошими друзьями, это куда ценней любой женской ласки. А они мне уже ни к чему. Я устал от них, мне хочется теплоты, искренней и благодарной. Ты меня понимаешь?

Асия всхлипнула и ответила сбивчиво:

— Понимаю, но плохо, Абу, — и вдруг она прильнула к груди старика, и рыдания охватили ее. Она тряслась, захлебывалась слезами, волосы огромной копной рассыпались по груди Абу-Мулайла и спине Асии.

— Успокойся, дочь моя, — сказал дрогнувшим голосом старик и необычайная нежность в голосе стала успокоительно обволакивать Асию. Она не отрывалась от его груди и медленно успокаивалась. — Ну вот и умница. Так уже лучше. Я вижу, тебе трудно называть мое имя. Пусть оно для тебя будет именем моего отца. Называй меня Рабах. Я ведь Фуад ибн Рабах Абу-Мулайл. Это будет полегче. Запомнила?

Асия кивнула, отстранилась и взглянула на старика. В глазах ее стоял испуг, надежда, благодарность и еще многое другое, чего прочитать было не каждому дано. Абу-Мулайл окунулся в эти глаза, и радостное, восторженное и вместе с тем тихое спокойствие охватило его душу, испытавшую множество взлетов, падений, переживаний и страстей. Он обнял Асию, прижал к груди, ощущая трепет ее тела, и поцеловал в холодные мокрые щеки.

— Живи, птичка, мне на радость. Что еще остается мне на старости лет? И не тревожь своего сердечка, успокой душу и будь весела, приветлива и счастлива, как только сможешь с таким старым мужем.

Асия плохо понимала старика, но сердцем чувствовала его доброту и отцовскую ласку, идущую от сердца, из глубины души.

Абу-Мулайл с лукавой полуулыбкой стал расспрашивать Асию о ее жизни на родине, о судьбе, свалившейся на ее юные плечи, но быстро устал, плохо понимая ее ответы на отвратительном персидском. Он задремал, и Асия заботливо его раздела и уложила спать. Душная атмосфера комнаты, волнения и переживания этого дня так взволновали ее, что она не могла заснуть. Сердце колотилось в груди беспокойно, в глазах не было сна.

Все случилось так неожиданно, а муж оказался таким странным и добрым, что осмыслить все это Асия так быстро никак не могла. Ей хотелось вскочить на коня и в свисте ветра в ушах промчаться по горным тропам, чувствовать в руке повод, слышать дробный перестук копыт и частое дыхание лошади.

Но клетка была плотно закрыта. Почти золотая, но клетка. Очень удобная и покойная, однако и такая может оказаться несносной. И все же она улыбнулась в полумраке комнаты, оглянулась на посапывающего старика, разглядела его острый профиль с белой бородой и посуровевшими чертами и повалилась рядом на спину, закинув руки за голову. Мечты заволокли голову, перекатываясь мягко, как корабль в тихую волну. Было приятно, радостно.

Она очнулась, когда комната была залита ярким светом, а за окном в синеве осеннего неба плыли кудрявые облачка. Постель была пуста. Она в недоумении оглянулась. Тихие звуки доносились из-за двери, и Асия не знала, что делать. Она поднялась, прошлась по мягкому пушистому ковру. Дверь отворилась, на пороге застыли служанки, которые тут же стали заниматься ее туалетом с омовениями, притираниями, одеванием. Начиналась новая незнакомая волнующая жизнь.

Впереди завиднелся город, позади остались извилистые тропы и дороги хребта Загроса. Широкая долина открывалась взору. Шираз славен своими великими поэтами Саади, Хафизом, чьи мавзолеи голубели куполами, привлекая ценителей их газелей и диванов под сень старинных гробниц.

Стрелы минаретов взметнулись ввысь, курчавые купы зелени, хотя уже поблекшей и запыленной, оживляли и без того нарядный облик города. Таким Асия и запомнила его в лучах предвечернего солнца, когда их караван ступил под своды древних ворот города.

Слуга давно предупредил сына Абу-Мулайла и теперь он, Шахаб ибн Фуад, ехал на красивом аргамаке рядом с нарядной повозкой отца. В другом возке ехала Асия, украдкой поглядывая на молодого родственника через занавески окошка.

Дом Абу-Мулайла в Ширазе был небольшой и андарун, то есть женская его половина, выглядел довольно бедно. И слуг было мало, что даже устраивало Асию. Она не могла привыкнуть к их суете, и они ее раздражали. Хотелось все сделать самой, но удавалось это редко.

С Абу-Мулайлом они говорили только несколько раз за все время пути, и сейчас она ждала визита. Однако купец всецело был занят делами с сыном. Шахаб был строен, глазаст. Курчавые волосы, сросшиеся на переносице брови и длинные пальцы рук украшали его. Стройный молодой мужчина, которому недавно исполнилось двадцать три года, не утруждал себя трудами, и теперь отец пытался в короткий срок наладить дела, расстроенные молодым отпрыском. Он был девятым ребенком купца от последней жены-сирийки и, несмотря на посредственные успехи в торговых делах, пользовался особым доверием отца. И теперь, вникая в массу промахов сына, Абу-Мулайл сопел недовольно, но голоса не повышал, стараясь не раздражать своего любимца.

Остальные четверо сыновей вели дела на огромной территории в разных странах, и отец изредка посещал их, требуя отчета строго и придирчиво. Видимо поэтому Шахаба не любили и, чувствуя такое отношение к себе братьев, он, в отличие от них, вел свободный образ жизни. До сих пор не обзавелся женами и предпочитал временные связи, не обременяя себя семейными узами и заботами. Он пользовался успехом у женщин, знал об этом и частенько занимался самолюбованием, проводя много времени в веселых забавах с друзьями, которых у него было множество.

И вот теперь Абу-Мулайлу предстояло провести в Ширазе две недели. Асия почти каждый день отправлялась в город в носилках или возке, сопровождаемая слугами. Ее оглушал и восторгал шум и гвалт площадей, краски базаров, выезды знати и правителя, рангом чуть ниже чем в Тебризе, но все же сына шахиншаха, средоточия Вселенной.

Абу-Мулайл приказал говорить с молодой женой только по-арабски, и все слуги выполняли приказ, зля и раздражая Асию. Она ничего не понимала, но делать было нечего. Пришлось учить язык, и за время пути она кое-как овладевала премудростями этого говора.

— Я истинный араб, и все мои люди должны говорить на моем языке, — сказал ей Абу-Мулайл. — Учись, дочь моя, и тебе откроются все прелести этого мудрого древнего языка, на котором говорил сам пророк.

Асия молча кивнула, улыбнулась и ласково, робко склонилась к груди мужа.

— Буду стараться, господин мой и повелитель, — сказала она, пытаясь подражать витиеватому слогу восточного разговора.

— Никто не знает нашей тайны, и мне даже жутковато становится от этого, поэтому прошу тебя ничем не выдавать ее. Чувствую что-то неладное у себя внутри. Наверное, старость моя торопится. Этого тоже говорить никому не следует, Асия, дочь моя.

— Вы наговариваете на себя, господин мой.

— Нет, Асия, не наговариваю. Все так, как я сказал. А ты будь поосторожней с моим непутевым Шахабом. Хоть и люблю его без меры, однако доверия к нему у меня нет. Человек он не совсем надежный. Боюсь, не удержит в руках дело моей жизни.

— Зачем так мрачно, господин? Все будет хорошо.

— Сейчас я часто об этом молю, дочь моя, но молитвы мои возносятся к небу и о тебе, Асия. Считаю своим долгом оставить тебя самостоятельной и независимой. И пусть свершится воля Всевышнего.

Этот разговор спугнул безмятежность Асии. Она стала задумываться над своим будущим, которое никак не налаживалось. Вот и теперь, несмотря на богатство и честь, выпавшие на ее долю, оно могло лопнуть со смертью Абу-Мулайла. А он старел на глазах, его точила какая-то болезнь, оставляя на лице уже заметный след.

А молодость продолжала преподносить ей свои сюрпризы. Она заметила, что Шахаб все чаще посматривает в ее сторону, и вскоре невольно стала ждать этих взглядов, жарких, притягательных, волнующих. С волнением она замечала во дворе его статную легкую фигуру, облаченную в отличные наряды.

Однажды служанка как бы невзначай бросила:

— Асия-ханум, а наш молодой господин сильно встревожен появлением в доме молодой женщины.

— И что из этого? — спросила с наигранным спокойствием и равнодушием Асия, а сама вся превратилась в слух.

— Да я так просто, ханум. Просто уж очень пригож наш молодой господин.

— Болтаешь без меры, Сафа! Мне это не нравится.

— Что вы, ханум! Просто у нас все очень любят молодого господина.

Асию необычайно взволновал этот, казалось бы, невинный разговор. Она сама стала замечать, что все чаще думы ее останавливались на Шахабе. Сердце замирало от мысли, что Абу-Мулайл может узнать об этом, стыд заливал ее щеки. Она сердилась на себя и отвлекалась мыслями и мечтами о скачках в горах или о море, которое часто снилось ей в душные ночи.

Абу-Мулайл все чаще посещал Асию, и не столько вел беседы, сколько тихо сидел рядом и гладил ее золотые волосы своей сухой рукой. Рука эта, как замечала Асия, становилась все тоньше. Однажды он сказал:

— Асия, мне так хочется побыстрее попасть в родные места. Тянет меня к могилам предков, и страх забирает, что могу не успеть.

— Ну о чем вы говорите, господин! — воскликнула Асия с искренним сочувствием и жалостью в голосе. Она действительно прониклась уважением и благодарностью к этому странному больному старику, так хорошо понявшему ее.

— Надо спешить, Асия. А путь далек и труден. Боюсь, что идти караваном мне уже не под силу.

— А как же тогда? — удивленно воскликнула Асия, и ее расширенные глаза наполнились слезами сожаления.

— Ты так еще мало знаешь. Вот и я тебя с трудом понимаю, хотя с тобой постоянно говорят по-арабски. Море может сократить и ускорить дорогу, Асия.

— Да где же оно, море? Всюду пустыни и горы.

— Море не так уж далеко. Надо пройти невысокие перевалы приморских гор, и оно засинеет. Море было всегда близко моим предкам, они связывали свои жизни с ним. Мы ведь старые бродяги-купцы. И начинали мои деды с морской торговли. Это я уже немного отошел от нее. Но теперь оно тянет меня неодолимо. Видно, торопит меня судьба.

Асия видела, что говорит он не так легко, как раньше. Болезнь не отпускала, а призывать лекарей он не хотел, полагаясь на волю аллаха и предопределение.

— Все в руках всемилостивейшего, — говорил он, обращая лицо к кыбле и оглаживая ладонями бороду. Хочется еще раз поклониться священной горе Джебель-Шам, хотя подойти к ней я уже не смогу.

— Я слышала, что там так печет солнце, что жить невозможно, — неуверенно сказала Асия.

— Жарко, это верно, но жить можно. Место благодатное. Море, песок, финиковые пальмы, — голос Абу-Мулайла потеплел, глаза увлажнились и засветились молодо и живо. Он на минуту стал прежним деятельным и стойким человеком, каким был еще месяц назад.

Что-то тоскливое сжало сердце Асии. Этот белоголовый старик так и рвался в родные места, хотя вся его жизнь прошла в пути. А как же быть ей на этой страшной и непривычной земле, где женская доля предопределена и никакие законы не изменят ее?

Мулайл таял на глазах. Он жаловался Асии, что его мучают боли, от которых нет спасения.

— Не очень-то приятно показывать свои слабости, когда столько лет сам ругал за них, — сказал он в тишине и сумраке ночи, сидя на подушках в спальне.

— Но почему не позвать хакима? — с негодованием спрашивала она.

— Он мне не поможет, дочка. Моя болезнь быстротечна и неотвратима. Так угодно аллаху. Знать не слишком усердно совершал я намаз.

— Вы меня пугаете, господин мой.

— А чего пугаться? Смерть так же понятна и неизбежна, как и рождение. Она страшна в молодости, а к старости привыкаешь к ее поспешному скоку, становится уже не так страшно. Меня одно беспокоит. Как ты останешься без меня с моими родственниками? Они не посчитаются с моей волей и ограбят тебя.

— Ну зачем так наговаривать на них, господин? Да и много ли мне надо?

— Женщине всегда много надо, Асия. Да еще в нашем мире. У гяуров проще и спокойнее. Хорошо бы отправить тебя к своим, да сил у меня на это не найдется. Болезнь меня съест раньше времени, а сделать еще нужно очень много, в том числе и для тебя.

Асия вспыхнула, услышав такое. Словно поняв ее состояние, Мулайл заторопился.

— Пойду к себе, а то напугаю тебя своими болями, а они могут нахлынуть в любое время. Прощай, дочка, и не думай о худом. Все во власти аллаха. Будем же уповать на него.

Он ушел, а Асия задумалась. Она путалась в мыслях и не могла собрать их в единый узел. Образ Шахаба неясно, но неотвратимо заслонял все и не давал сосредоточиться.

Отъезд несколько отодвигался. Дела еще не все были улажены, и Асия металась по городу, стараясь суматохой движения заглушить мысли о Шахабе. И все же это ей не удавалось. Сафа постоянно напоминала о нем, и теперь Асия стала думать, что та нарочно так делает, выполняя чью-то волю. Но лишиться всего этого не хотелось. Чувство пугало и в то же время заставляло сладостно замирать сердце.

Ночь только что окутала дом, и звуки затихли в углах. Асия сидела одна на ложе и мрачно глядела на чадящий светильник. Сафа только что вышла, загадочно и быстро бросив взгляд на задумчивую госпожу. Асия не заметила этого, погруженная в свои мысли. Она знала, что Мулайл плохо себя чувствует и прийти не может.

Шорох шагов пробудил ее от полузабытья.

— Чего тебе, Сафа? Иди спать, ты мне не понадобишься.

— Это я, Шахаб, душа моя, — услышала она горячий и нежный шепот.

— Кто здесь? — вскрикнула Асия, вскочив на ноги, как подброшенная.

— Не пугайся, златокудрая, разве я осмелюсь сделать тебе неприятное. Только не шуми, золотая роза, — голос обволакивал ее со всех сторон, не давал свободно дышать.

Асия хотела позвать кого-нибудь, но голос отказал ей. Все тело пылало жаром волнения и страха. Оно дрожало мелко, противно, глаза расширенно глядели на Шахаба, не задерживаясь на нем долго. Стыд залил ее щеки густой краснотой, а полуоткрытый рот хватал воздух и не мог наполнить им жаждущую грудь.

Шахаб понял, что гроза миновала и Асия не может заставить себя закричать. Он мягко положил руку на ее плечо, но женщина отдернулась резко и решительно.

— Зачем ты здесь? Стыдно-то как! Отец твой рядом, а ты его любимец!

— Отцу не до нас, луна ясная. Ему уже мало что нужно, а мы молоды и я люблю тебя, Асия, свет очей моих! Не отвергай, умоляю!

— Замолчи, негодный! Как позволяет тебе аллах говорить такое? Ты же правоверный и должен соблюдать себя в отцовском доме! Уходи!

— Как ты можешь меня прогонять, когда душа и сердце мои пылают и могут сгореть от любви к тебе, моя золотая роза! Дай поцеловать тебя хоть раз!

Асия чувствовала, что голова идет кругом и последние силы покидают ее. Ей никто еще не говорил таких пылких и жарких слов. Они туманили рассудок и расслабляли волю. Да и Шахаб был красив необыкновенно. В мозгу крутилась одна неотвязная мысль: «А что мне терять? Почему я должна отвергать любовь, когда она так приятна и притягательна? Может, это и есть то единственное, что дается раз в жизни?».

А Шахаб продолжал шептать, и она не заметила, как рука его легла на талию, а губы оказались уже близко, жадные, жаркие, соблазняющие и желанные. И не было сил стряхнуть руку и отпрянуть.

Шахаб рывком притянул безвольное тело и впился ртом в ее губы. И тут Асия обрела силу. Она оттолкнула его и сама отскочила в угол, тяжело дыша и дрожа всем телом.

— Уходи, проклятый! Не смущай меня, а то закричу!

— Как, теперь уйти? Нет, Асия, золото мое! Я не могу уйти, это свыше моих сил. Не мучь меня, умоляю!

Он шагнул к ней, и в это мгновение Асия вложила в удар всю силу молодого плеча, которую она приобрела в тяжких трудах и разбойных набегах. С отвратительным хрустом кулак опустился на нос Шахаба, он отшатнулся. Из носа хлынула кровь, он согнулся, зажимая лицо руками. А Асия закричала из своего угла, едва сдерживая дрожь и истерику:

— Вон, негодяй, собака! — она уже знала, что для араба это страшное ругательство, и ей было приятно так оскорбить нахального Шахаба.

Тот молча поплелся к выходу, согнувшись и зажимая нос. Асия продолжала стоять, дрожа и сотрясаясь рыданиями. Напряжение спало, слабость в теле и пустота в душе обрушились на нее всей силой и тяжестью. «Что же будет, что будет?» — проносилась в голове мысль.

Ночь прошла в мучениях, в угрызениях совести. То ей казалось, что она незаслуженно обидела Шахаба, выгнав с разбитым носом, то она злорадно ухмылялась, вызывая в сознании его сгорбленную фигуру, сразу утратившую осанистость и гордыню. Она радовалась тому, что так жестоко отомстила хоть одному мужчине за все те муки, которые ей пришлось претерпеть. Она была довольна собой. Честь и совесть не замараны, хотя ей было неприятно представлять, как она поглядит в глаза Мулайлу. Все же вина ее достаточно велика. А что будет, если Абу-Мулайл узнает о происшествии? Кто ее защитит? Все всю вину возложат на нее, и надежда лишь на то, что Шахаб пока промолчит, рассчитывая на повторение и успех своего предприятия.

На другой день Асия вызвала Сафу на разговор.

— Это твоих рук дело! — сразу набросилась она на служанку.

— Госпожа, я ничего не знаю! О чем это вы?

— Не знаешь? — зловеще промолвила Асия, и звонкая оплеуха опрокинула служанку на пол. — А кто устроил молодому господину встречу со мной? Будешь отпираться? — и ноги Асии заходили по округлым бокам Сафы. Та визжала и уже со всем соглашалась, увертываясь от ударов. А била Асия умело и хлестко. Это дело она освоила, еще воюя с женами Ибрагима, и теперь отводила душу за долгие месяцы неподвижности и сдержанности.

Весь день Асия была под впечатлением ночного свидания. Ее грызли сомнения и неуверенность в самой себе. Шахаб ее волновал и не выходил из головы. «А что если он опять придет? — спрашивала она себя и замечала, что эта мысль не вызывает в ней неприязни. — А ведь жалко его. Как он, бедный, отшатнулся, вытирая кровь», — и волна жалости и сожаления с небывалой силой обрушилась на нее.

Асия уже жалела его и с волнением ждала ночи. Она ни разу не вспомнила Абу-Мулайла, отталкивала от себя все мысли о старике и даже не обнаруживала в себе никаких угрызений совести. Все помыслы были захвачены молодым господином. Его глаза неотрывно смотрели на нее из всех углов, жгли нетерпеливо и настойчиво, призывно и неотвратимо.

Она металась по андаруну, раздавала пощечины, кричала злые слова, а Сафа от ужаса скрывалась подальше, боясь попадаться госпоже на глаза.

«Нет, Сафу не надо трогать больше. Ведь она может еще пригодиться и с охотой поможет Шахабу проникнуть сюда», — думала Асия, отгоняя совестливые мысли, иногда проблескивающие в голове.

— Подать сюда Сафу! — крикнула она служанке, и та с поспешностью и страхом бросилась на поиски.

— Слушаю, все уши мои готовы впитать слова ваши, госпожа, — склонилась в страхе Сафа.

Асия глядела на нее лихорадочно, но забыла, что хотела приказать, и от этого волновалась еще сильнее. Злость обуревала ее, хотелось пнуть служанку ногой, раскричаться.

— Где прячешься, собачья дочь? Будь рядом! — и Асия отвернулась, стараясь скрыть охватившие ее чувства.

Асия сидела у постели Абу-Мулайла, поглядывая на темноту за окнами. Старик молчал, тяжело посапывая. Лицо его в свете светильника казалось почерневшим. Белая борода резко выделялась на тощем лице, едва обтянутом кожей. Болезнь быстро делала свое дело. Старик спешил с делами, но Шахаб плохо помогал. Это злило больного, он раздражался, кричал на слуг и работников, был придирчив и теперь призвал Асию. Она действовала на него успокаивающе, и при ней Абу-Мулайл затихал, прислушиваясь к болям, бродившим в нем. Он отвергал все лекарства.

— Не стоит продлевать мои мучения. Аллах решил прибрать грешника, и не буду я ему мешать.

— Не надо так говорить, господин мой, — ласково отвечала Асия. — Вы еще поправитесь.

— Пустое говоришь, Асия. Я только боюсь, что не успею закончить все самые важные дела и не увижу родные места. Вот чем заняты мои помыслы.

Асия нетерпеливо ерзала на пуховиках. Старик начинал ей надоедать, но показать это она не решалась. Чувства благодарности и долга крепко засели в ней, и это позволяло пока справляться со своими желаниями.

Наконец Асия уговорила Абу-Мулайла выпить настой трав, способствующий крепкому сну. Он не отказывался от таких снадобий, надеясь хоть часть ночи провести спокойно. С полчаса Асия сидела возле, пока старик не задремал, успокоившись недолгим тревожным сном. Она тихо встала, сдерживая торопливость шагов, отошла на свою половину, наказав слуге неотлучно находиться рядом с господином.

В своей комнате Асия с беспокойством бесцельно покружила в полутьме едва светившегося светильника. Было прохладно. На дворе похолодало, шел дождь с ветром, но молодая хозяйка не разрешала жарко топить, наслаждаясь прохладой и свежестью.

Сафа тихо шуршала за дверью, готовя госпоже ужин. О поднос побрякивали чашки и серебро. Асия слышала эти звуки, но аппетита не чувствовала, тревожное ощущение охватило ее. Она не могла разобраться в себе, злилась и терялась. Ей становилось то холодно, то жарко, и она продолжала нетерпеливо прохаживаться по коврам и подушкам, разбросанным всюду по комнате.

Дом давно затих, а в андаруне по-прежнему теплился светильник, наполняя комнату запахами масла и копоти. Из курильницы тянулся благовонный дымок, но он уже раздражал. Асия открыла окно, защищенное кованой решеткой. Влажный растрепанный ветер с каплями дождя ворвался в комнату. Светильник погас, а Асия глубоко, с настоящим восторгом и жадностью вдыхала холодный воздух. Грудь ее волновалась, жар спадал, вся она успокаивалась, затихала.

Чернота ночи не пугала ее. Шум ветвей, хлещущих по мокрым стенам, завывания порывов стихии доставляли ей радость. Женщине чудились несусветные опасности, враги, набеги, вспомнились скачки с награбленным добром, выстрелы, рубка клинками, жгучая боль ран и волнующий страх неотвратимого, азарт схватки, упоительное волнение. Ей стало жаль себя, заточенную в этих стенах. Захотелось вольного ветра в ушах, прищура глаз и острого запаха конского пота. Перед мысленным взором проходили жадные глаза джигитов, впивавшиеся в блеск добычи. Это была настоящая жизнь и, каждое колечко, добытое в схватке, казалось куда более ценным и милым, чем теперешние украшения, доставшиеся без всякого усилия.

Асия вздохнула с чувством усталости и сожаления по утраченной невозвратно жизни и тут же вздрогнула всем телом. Плечи ощутили мягкое, ласковое прикосновение. Она не обернулась, но тотчас узнала руку, сжалась, как кошка, готовая к прыжку. Но ноги не повиновались. Они отяжелели и сделались безвольными и вялыми.

— Милая моя, — услышала она вкрадчивый и цветистый голос, и жаркое дыхание коснулось ее уха. — Как долго тянулся день, свет очей моих!

Асия окаменела, ожидая чего-то ужасного и сладостного. Страх смешался со жгучим желанием чего-то такого, что она не могла еще представить и осознать. Ожидания становились все нетерпеливее. А Шахаб, чувствуя под руками упругость и согласие молодого тела, провел руками по ее шее, волосам, и движения эти становились торопливыми, нервными, манящими.

Он что-то говорил, но Асия не вслушивалась в слова. Она слышала только его голос, который звучал упоительной музыкой. Восторг все больше охватывал все тело и душу. Торопливость передалась и ей, и вдруг все завертелось, закружилось в каком-то вихре, яростном и упоительном, выход из которого никто не стал бы искать.

Мысль почему-то отсутствовала, и Асия даже не пыталась напрягать ее. Было так восхитительно находиться в почти невесомом состоянии, и в то же время во всем теле ощущалась тяжесть, такая приятная и страшная.

И только утром, когда она проснулась и вспомнила события ночи, Асия в ужасе откатилась к стене и завернулась в шелковые покрывала, в беспорядке наваленные в комнате. Ее охватил стыд и злость на себя и Шахаба, на Сафу и весь мир. Абу-Мулайл встал всей своей костлявой громадой перед нею, взирая на нее с упреком и осуждением. Слезы злости заструились из глаз. Больше всего Асия боялась, что о ее проделках узнает Абу-Мулайл. Это вызывало такой страх и гадливое чувство, что она готова была в эти мгновения вышвырнуть Шахаба, если бы он находился у нее, прямо через окно, невзирая на решетку.

А Шахаб с каждой ночью становился все развязней и наглее. Видимо, он привык к легким победам и эту рассматривал как очередную. Вначале Асия упивалась вспыхнувшей любовью и отдавалась ей всем сердцем и со всей страстью. И так продолжалось до самого отъезда на юг, куда так рвался Абу-Мулайл.

Однако в последнюю ночь Асия заметила охлаждение Шахаба. Это ее не удивило и даже не возмутило. Она понимала, что при его привычках и воспитании так и должно было случиться. Ее злило то, что она так просто и легко поддалась его обаянию и уговорам. «Какая дура! — проносилось у нее в голове. Просто ослепла, а ведь можно было заметить этого бабника и раскусить! Вот дура!»

И она уже спокойнее стала разбирать поведение Шахаба. И тут все стало так ясно и стыдно за случившееся. Он показался не таким уж красивым, как раньше. А главное совсем не таким сильным и мужественным, каким хотелось бы видеть его. На ум пришел Ибрагим. Вот это был мужчина! Джигит, и благороден по-своему. А силен, а смел!

Ей было обидно за свою глупость. Но были и мгновения, забыть которые вряд ли удастся до конца жизни. Они будут освещать ее самые мрачные минуты и, может быть, скрасят не один день.

«Видно, мне на роду написано быть под владычеством красивых мужчин, — думала Асия уже в дороге, с безразличием глядя на тянувшиеся унылые предгорья, мокрые и мрачные в зимние ненастные дни. — Надо быть строже к себе и не бросаться очертя голову в объятия первого попавшегося красавца. Ну а если чувства таким вихрем снова навалятся на меня? Как устоять? И нужно ли бороться с этим? О Господи, вразуми и направь на путь истинный! Помоги осилить сердце, оградить бренное тело от надругательства, хоть и восхитительного!»

Она с неприязнью поглядывала на довольную физиономию Шахаба, гарцующего рядом с видом наследного принца. Ей хотелось тоже пересесть на коня и своей удалью покорить распутное сердце бабника, а потом с наслаждением бросить злой упрек и ускакать, пригнувшись к седлу, вдыхая запахи разгоряченного коня. Но в другой повозке лежал мучающийся Абу-Мулайл. Он часто призывал Асию к себе, и той приходилось выслушивать упреки и жалобы, делать вид, что страдает вместе с ним, не отходить на привалах и в караван-сараях и постоянно думать о Шахабе, вынашивая планы страшной мести.

В ней опять проснулась ненависть ко всем мужчинам, и даже Абу-Мулайл не был исключением. Он все больше становился похож на избалованного ребенка, хныкающего и капризного, требующего постоянного внимания. Асия злилась на него за то, что он допустил ее до такого падения, но даже не это ее возмущало, а то, что она теперь оказалась опять обманутой, порабощенной, брошенной на произвол судьбы.

— Но ничего! Настанет день, когда я покажу этим гордецам и бабникам их настоящее место! — восклицала она в своей повозке, оставшись одна после посещения больного мужа.

Большой караван двигался по каменистой дороге, раскидывая по обе ее стороны бедных путников и сам уступая место важным чиновникам шаха или наместника провинции. Гонцы неслись во весь опор, задолго предупреждая о своем приближении трубным ревом. Тут надо спешить уступить дорогу, ибо можно было получить нагайкой по голове, заплатить большой штраф или схлопотать массу других неприятностей.

Зимнее море встретило караван хмурыми тучами и сырым ветром. Серое, в белых барашках, оно неласково шумело, накатывая на берег гребни волн, с шумом шуршало по гальке. Каскады брызг взметались у камней, наполняя воздух влагой и солеными запахами. Было прохладно, промозгло.

Асия без прежней радости встретила море. На этот раз оно не вызывало в ней восторга и упоения простором и далью. Оно было грозно и навевало страх.

На душе было муторно, тревожно и тоскливо. Сегодня утром, когда весь караван разместился в вонючем караван-сарае грязного убогого городишка Бидехана, аль-Музир испортил ей все настроение.

Он обратился к ней с тихими и страшными словами, от которых в груди Асии захолонуло от ужаса:

— Ханум не откажет в милости выслушать меня, низкого и ничтожного человека?

— С чем пожаловал, аль-Музир? Да разве ты низкий человек? — польстила Асия, почувствовав в его словах тайную угрозу или недобрую весть. — Говори, аль-Музир, я слушаю.

— Не изволь, ханум, сердиться, но мне известно кое-что.

— О чем это ты? — голос Асии не выдавал волнения, но она уже догадывалась о предмете разговора и судорожно думала о путях спасения.

— Человек я бедный, а Абу-Мулайл, да будет аллах вечно благоволить к нему, уж очень плох…

— Ну? Чего замолчал, аль-Музир? Продолжай.

— Все мы во власти аллаха, ханум. Его помыслы неисповедимы, — и он благоговейно огладил лицо и бороду, опустив глаза долу.

Асия молчала, не решаясь нарушить молчания, которое возникло после этих слов аль-Музира. Тот тоже молчал, как бы подыскивая слова или выжидая. Наконец не выдержал и продолжал смиренным голосом:

— Пусть простит меня ясноглазая ханум. Мне много не нужно, но я не смогу молчать, если ханум не вознаградит меня за это.

— За что вознаграждать-то, аль-Музир?

— Ханум догадывается! Грех ее тяжел, и аллах не простит мое молчание.

— Пойдешь доносить? — задохнувшись от злости и страха, сдавленным голосом спросила Асия, и глаза ее сузились.

— Никак иначе, ханум, не смогу.

— Ты не щадишь хозяина, аль-Музир. Как бы не проиграл! — голос Асии окреп. Она загорелась жаждой мести, но еще не знала, как осуществить ее.

— Хозяин болен, и это может ускорить то, что всех нас ждет, — сказала она.

— В том не моя вина, ханум. А закрыть рот мой — в твоей власти, ханум.

— А как же аллах? Он ведь не простит.

— Аллах примет мои молитвы. Всякий грех замолить можно, ханум.

— Так и я могу свой замолить, аль-Музир. Ты только не мешай мне.

— Аллах не услышит молитв твоих, ханум. Ты не веришь в него. Ты осталась гяуркой, я знаю.

— Угрожаешь? — голос Асии злобно шипел, лицо побледнело. Она с ненавистью взирала на смиренную фигуру шагавшего рядом с возком аль-Музира. Тот молчал, потупив глаза. — И сколько же ты просишь за молчание, аль-Музир?

— Ханум должна понять меня. Я уже не молод, и судьба моя в руках Всевышнего, — лицо аль-Музира сделалось умильным, голос совсем упал до шепота и выражал полное смирение. — Ясноглазая ханум без труда сможет выделить бедному слуге своему тысячу пиастров.

— Ты с ума спятил, аль-Музир! Откуда у меня могут быть такие деньги? Не думаешь ли ты, что Шахаб оставит твою наглость без внимания?

— Молодой господин, ханум, не станет вносить эти деньги. Он сам ищет, у кого бы раздобыть малость для своих похождений, милая ханум.

— Ты грабитель с большой дороги! Я ничего не смогу тебе заплатить! Да и как ты докажешь мне, что будешь молчать? Таким веры нет!

— Ханум должна верить мне на слово. Я не обману. Нет смысла, ханум.

— Смысл всегда есть. Терять-то тебе нечего. Не могу я столько заплатить! — она задумалась, сдерживая волнение и стараясь успокоиться. В голове царили сумятица, смятение и страх. — Уйди, дай мне подумать, разбойник! Два дня, слышишь!

— Твоя воля, ханум, но ждать долго мне не с руки. Будь счастлива, ханум.

Асия осталась одна, лихорадочно соображая и обдумывая услышанное. Она видела лукавство во взгляде аль-Музира и не верила ему. Но что было делать? Могло рухнуть все ее благополучие! Да что благополучие, когда на карту поставлена сама жизнь! В такое время ей трудно будет рассчитывать на снисхождение. Абу-Мулайл сильно раздражен, болезнь терзает его, и он в гневе может свершить суд, согласно шариату.

Такие думы вихрем пронеслись в голове Асии. «Надо идти к Абу-Мулайлу. Пусть лучше узнает все от меня, чем от этого пройдохи. Я его уговорю и смягчу удар. Он меня любит и не позволит надругаться», — решила Асия и стала поджидать удобного момента для посещения мужа.

Но караван вошел в городишко Бидехан, и времени для встречи не нашлось. Кругом были люди, суета, гам, пыль, сутолока.

Асия стояла на берегу, укутанная в белое покрывало, и спиной чувствовала взгляды слуг, упершихся в нее любопытными глазами. Это ее раздражало и сердило, но заставить людей опустить взоры она не могла. «Да и зачем? Пусть смотрят, меня не убудет», — подумала она и немного успокоилась, устремив глаза в бушующую стихию.

Чайки неистово кричали, чертя крыльями над самыми волнами. Они были голодны, а в бурном море достать корм трудно. Горизонт был чист и его не веселили белые треугольники парусов. Рыбаки отсиживались дома, выжидая погоды. А ветер холодил кожу, остужал разгоряченное лицо.

Вспомнились осенние дни далекой родной сторонушки. Слезы навернулись на глаза. Душа рвалась через просторы незнакомых земель на север, в родные милые места, вдохнуть свежести морозного воздуха, послушать хруст сухого снега под ногами, ощутить пощипывание примороженных щек.

Асия вздохнула полной грудью, вытерла глаза. Надо было возвращаться в караван-сарай. Ей стало противно от сознания своей беспомощности, на душе была пустота, но что она могла с этим сделать?!

После обеда Асия направилась к Абу-Мулайлу с обреченным и убитым видом, как идущая на казнь. Хозяин лежал на постели, слуга вышел, плотно закрыв дверь. Жаровня-мангал источала приятный жар, в комнате было тепло, приятно пахло ладаном и душистой водой.

Асия нерешительно потопталась у двери. Она украдкой поглядывала на старика, но тот прикрыл глаза сухими веками и делал вид, что погружен в дремоту. Лицо его высохло, и кожа желтоватого оттенка плотно обтягивала скулы. Глаза запали, а нос стал совсем острым и тонким.

— Да возблагодарит тебя Всевышний, Асия, что ты догадалась посетить меня. Я все это время думал о тебе, и ты поняла зов моего сердца, — неожиданно бодро и внятно заговорил Абу-Мулайл, но глаз не открыл и продолжал неподвижно лежать под ватным одеялом, вытянувшись своим длинным костлявым телом.

Асия вздрогнула, поспешила присесть к постели и схватила сухую жилистую руку, покрывая ее поцелуями. Слезы полились из глаз, и дыхание стало прерывистым.

— Успокойся, Асия. Не стоит портить глаза. Они у тебя такие необычные и прекрасные. Перестань, а то мне становится не по себе. Ты, я вижу, сильно взволнована и огорчена. Не думай об этом.

— Господин мой! Я виновата перед вами! Научите, что сделать и как оправдаться? О Господи, помоги и смилуйся! — Асия так торопилась сказать, словно от этого зависело все. Хотя так оно и было на самом деле, и голос Абу-Мулайла, ласковый и успокаивающий, растрогал ее и взволновал. Она не могла сдержать порыв и припала лицом к его руке.

— Я знаю все. Аль-Музир недавно был у меня. Он оказался бесчестным человеком, я его выгнал и лишил своего покровительства.

— О, господин мой! — воскликнула Асия, не сдерживая рыданий.

— Успокойся, Асия. Аллах простит тебя, а я и не сердился. Ты не виновна. Это все непутевый Шахаб. Он погряз в беспутстве, и я виноват перед тобой, что не сумел предостеречь от его проказ. Он плохой правоверный и попирает шариат своим поведением. Но я его люблю, и мне трудно принять решение.

— Господин! Я так раскаиваюсь в содеянном! Я не смогла устоять, мой благодетель!

— Я не виню тебя. Могла ли твоя юная душа устоять перед этим бабником и развратником? Не огорчайся, дитя мое. Меня больше волнует Шахаб. Он осмелился сделать мне пакость. И это мой любимый сын! Как слеп я оказался, и как слепа любовь! Помни об этом, Асия, и не повторяй ошибок. Запоминай уроки жизни и делай выводы на будущее, — Абу-Мулайл тяжело дышал. Он разволновался, ему стало хуже.

Асия с состраданием глядела на изменившееся лицо старика, боровшегося с нахлынувшей болью. Она тихо заплакала, не зная, чем облегчить страдания этого странного человека, ставшего близким.

Наконец боль, видимо, немного отпустила, муж попил воды. Асия вытерла его потное лицо платком. Он отдышался и заговорил опять, но уже не так бодро и внятно. Асия напряглась, боясь пропустить важное. Язык она еще знала не так хорошо, чтобы свободно слушать и понимать.

— У меня одна навязчивая мысль не выходит из головы, Асия, — шептали его губы, тонкие и сухие. — Я чувствую большую ответственность за тебя. У меня мало времени осталось, а сделать надо так много. Наверное, так всегда бывает. Когда конец близок, не хватает времени. А оно бежит неудержимо и нам не подвластно, — он замолчал, и лоб его нахмурился. Асия затаила дыхание в ожидании. Наконец Абу-Мулайл отдохнул и продолжал:

— Трудно тебе придется, Асия. Душа твоя свободная и гордая, а наши шейхи не любят таких женщин. Не спорь с ними. Слушай и делай смиренное лицо. Я не оставлю тебя нищей, а аллах особо благоволит к богатым. Богатство откроет тебе двери даже в сердца наших шейхов, но будь осторожна и скромна.

— Господин мой! Я буду вечно помнить слова ваши! Я не огорчу вашей памяти, господин. Не тревожьте себя дурными мыслями!

— Погоди, Асия. Я скоро закончу завещание, и ты не будешь в нем забыта. Но не думай, что тебе так легко отдадут все то, что я завещаю тебе. Поэтому я отдаю тебе все драгоценности, какие у меня есть, а остальное пусть достанется моим сыновьям. Не перебивай меня, дочь моя, — вяло подняв руку, прошамкал старик, заметив, что Асия пытается говорить. — С этими маленькими камушками тебе легче будет сохранить свободу и устроить свою жизнь, — с этими словами старик протянул руку к низкому столику, стоявшему рядом у изголовья. — Вот, возьми себе, Асия, и никому не показывай и не говори ничего. Охотников завладеть этим найдется немало.

Асия неуверенно взяла тяжелую шкатулку красного дерева, окованную серебром и инкрустированную перламутром.

— Открой и взгляни, дочь моя, — сказал Абу-Мулайл, протягивая ей крохотный бронзовый ключик. — Теперь это твое, Асия, и оно даст тебе все, чего потребуется в жизни.

Асия легко открыла шкатулку. Под бархатной крышкой она увидела массу камней, засиявших миллионами искр от огня светильника. Тут лежали сапфиры, изумруды, рубины и бриллианты. Множество колец, серег и браслетов мешались с подвесками, монистами и еще многими драгоценными вещами, названия которых Асии были не знакомы.

— Это я берег для черного дня, который всегда может посетить купца, даже такого богатого, как я, — сказал Абу-Мулайл, любовно перебирая камни в шкатулке. — Храни и пользуйся, дочь моя. Мне уже ничего не понадобится, а твоя жизнь только начинается. Я не могу сказать, сколько это стоит, но думаю, что много. Оценщик скажет точно, но это не к спеху. А в завещании об этом даре тоже будет сказано. Это оградит тебя от притязаний родственников.

Асия в изумлении не могла произнести ни слова и сидела завороженная, не смея тронуть сверкающее содержимое шкатулки.

— И не подпускай к себе больше Шахаба. Он жаден и для достижения своих целей не остановится ни перед чем. Будь осторожна и уходи теперь. Дай мне побыть одному, Асия. Я устал, — он закрыл глаза и Асия, помедлив немного, вышла на цыпочках из комнаты, завернув в покрывало свои драгоценности.

Асия, одуревшая от счастья, до вечера находилась в полусознательном состоянии, бродила по комнате и лихорадочно обдумывала случившееся за день. Она не могла прийти в себя и только бормотала в смятении себе под нос:

— Господи, неужели ты обратил свой взор на меня, ничтожную рабу твою! Так не оставляй меня своим вниманием! Вразуми, как мне поступить дальше? Убереги и охрани, Господи!

Ночь прошла в жутких кошмарах. Шкатулка, спрятанная на самом дне сундука, так возбуждала, что сон не шел к женщине. Страхи, один ужаснее другого, наваливались на нее, она вскакивала, прислушивалась, искала кинжал, заготовленный и припрятанный на всякий случай. Потом долго не могла успокоиться и прислушивалась к звукам караван-сарая, ожидая появления грабителей или хотя бы аль-Музира. Аль-Музир! А что будет с ней, если он продолжит свои делишки? Голова шла кругом. Асия уже стала ненавидеть эту шкатулку, которая так терзала ее душу и воображение.

Утром Асия, злая и невыспавшаяся, долго бродила по берегу бурного моря, поглядывая на сопровождавших ее слуг. Она едва сдерживала себя, хотелось кинуться в свою комнату и проверить, цела ли шкатулка. Сафа казалась ей сообщницей всех жуликов, какие только могли оказаться в этом паршивом городишке, и она не отпускала ее от себя ни на шаг.

Вдруг новая мысль осенила ее. Она остановилась как вкопанная и не замечала набегавших на ноги волн, пока Сафа не окликнула госпожу:

— Ханум, ханум! Вы замочили ноги, вы простудитесь!

— Пустое, Сафа, — ответила рассеянно Асия. — Скажи лучше, где сейчас Шахаб? Ты должна знать, проныра.

— Госпожа, он мне не докладывает о своих делах, но думаю, что найти его будет нетрудно. Городок маленький, и если вы подождете, то я найду его.

— Нет, нет! Не сама, Сафа! Пошли кого-нибудь за ним. Пусть придет ко мне в комнату. Я возвращаюсь!

Через час Шахаб появился у Асии и недовольно уставился на нее.

— Асия, зачем я тебе понадобился? У меня дел много, отец поручает их в таком количестве, что мотаюсь весь день туда-сюда.

— Не тараторь, Шахаб, — ответила спокойно Асия и удивилась, что на этот раз он ничего не возбудил в ней, кроме настороженности. — У меня к тебе важный разговор, и я думаю, что ты поймешь меня правильно.

— Какие у тебя могут быть важные разговоры, Асия? Живешь, как птаха, и ни о чем не думаешь. Сплошной кейф всю жизнь.

— Это далеко не так, и виной тому ты, Шахаб.

— Я? — и Шахаб состроил невинное выражение лица и удивленно поднял свои изумительные брови.

— Что ты наглец без совести и стыда, я уже догадалась, но теперь это не имеет большого значения, Шахаб. Дело в другом. И не перебивай меня. О наших шашнях известно аль-Музиру!

— Как! Откуда ты узнала? — в голосе Шахаба слышались нотки страха и растерянности.

— Вот видишь, Шахаб, и тебе стало не по себе. А что нам грозит от такого поворота дел? Ведь мой господин и твой отец не станет нас по головам гладить, узнай он про такое. И тебе не избежать его гнева.

— Да что же делать-то, Асия?! Ты меня совсем оглушила. О аллах! Смилуйся и помоги! — и он истово огладил лицо и бородку.

— Делай что хочешь, но аль-Музир не должен донести эту весть до нашего благодетеля и твоего отца. Я просила его обождать до утра, но не уверена, что он выдержит.

— А что ему надо? Вот собака!

— Что ему надо? Денег, конечно. Он староват, и ему они не помешают.

— Асия, ты так спокойно говоришь об этом! У меня голова идет кругом!

— У меня она кружится со вчерашнего дня, Шахаб. А что толку? Теперь у тебя пусть покружится. Думай, что делать. Теперь это в твоих руках. Что я могла, то сделала. И поспеши, Шахаб, а то аль-Музир ждать особо не намерен. Он торопил меня и угрожал.

— Ах, Асия, ты меня режешь без ножа! Что делать, что делать! — Асия с интересом наблюдала за Шахабом и все больше убеждалась в низости его души.

«Господи! Как слепа я была! Ну что в нем есть, кроме красивого лица? Разве это мужчина?» — думала Асия, разглядывая смятенного молодого человека, трепещущего теперь от страха за свою шкуру и благополучие. Вслух она заметила:

— Сам заварил эту кашу, а теперь охота в кусты залезть? Нет уж, Шахаб! И ты поломай свою красивую голову, как выпутаться из всей этой кутерьмы! Не одна я должна страдать! Думаю, что благодетель мой не столько меня накажет, сколько достанется тебе, Шахаб. В этом ты мне поверь. И торопись, Шахаб!

Шахаб сокрушенно качал головой, вздыхал, ругался, но Асия больше не обращала на него внимания, и он ушел, как побитая собака, поджав хвост.

— Теперь пусть и он терзается! — злорадно прошептала Асия, провожая Шахаба глазами. Ей было радостно видеть смятение и страх этого красавца. — Но это еще не все, Шахаб! Тебе придется убрать с дороги аль-Музира, а это тоже не так просто с твоей трусостью. Ты не Андрей, который бросился один на целый отряд татар! Тебе будет труднее.

Асия пришла в хорошее расположение духа. Она даже перестала так переживать за свое богатство, которое затаилось на дне сундука. Оно перестало ее тревожить, теперь думы вертелись вокруг аль-Музира. «Что же придумает Шахаб? — спрашивала себя Асия. — Пусть эти мужчины теперь решают свои судьбы сами, а я хочу спать…» — подумала она и с наслаждением укуталась покрывалом на своей постели.

К вечеру в городке зашумели люди, собрались на берегу моря, которое начало стихать. Что-то тревожное заставило Асию послать Сафу узнать новости:

— Сбегай разузнай, что там стряслось, Сафа, — сказала Асия, сдерживая волнение и напуская на себя равнодушный, скучающий вид.

— Ой, госпожа! — вскричала Сафа, вернувшись через час назад. — На берегу нашли утопленника! И знаете, кто это?

— Ну же, говори быстрее, Сафа! Откуда мне знать об этом, глупая!

— Это аль-Музир! Главный приказчик нашего господина! Вот горе какое!

— Не может быть, Сафа! — вкрадчиво и мягко сказала Асия, утихомиривая в груди волнение, смешанное со страхом. Она украдкой перекрестилась, и губы сами зашептали молитву за упокой души грешника аль-Музира.

— Да что вы, ханум! Я сама видела тело. Его выбросило волнами на берег. Говорят, что он упал со скалы еще вечером. А море бушевало и его разбило о камни. Ой, страшно как!

— Как это воспримет наш господин? — сказала Асия взволнованно. — Ведь аль-Музир был его правой рукой в делах! Что же теперь будет? Ладно, Сафа, иди узнавай подробности. Вижу, что тебе не терпится. Беги!

Странные чувства овладели Асией. Она и радовалась избавлению от опасного свидетеля, и в то же время ей было страшно от содеянного. Ведь она оказалась соучастницей преступления, подтолкнула Шахаба на этот шаг. Душа ее была неспокойна. Слова молитвы срывались с губ, но не давали успокоения. Она решила посетить Абу-Мулайла. Что скажет этот умудренный жизнью человек, как он рассудит?

Абу-Мулайл уже знал о случившемся, слуги толпились в его комнате, наперебой рассказывая о случившемся на берегу. Увидев вошедшую, они все вышли, кланяясь в пояс, прикладывая ладони к груди.

— Неужто Шахаб осмелился пойти на преступление? — спросил Абу-Мулайл, как только дверь закрылась.

— Не знаю, ага, но я ему вчера рассказала об аль-Музире. Может, он от страха потерял голову. Не вините его строго, господин мой, — ответила Асия, прикладываясь к руке старика.

— Асия, теперь я спокоен за тебя, — ответил Абу-Мулайл, но видно было, что ему это не доставляет радости. — Ты оказалась умнее, чем я ожидал. Ну что мне сказать тебе? Может быть, ты и правильно поступила, аллах тебе судья. Во всяком случае, так поступил бы любой, и тебя вполне можно понять и оправдать. К тому же мой приказчик не был человеком достойным.

Он замолчал, отдыхая от столь пространной речи, и Асия почувствовала в его словах некоторое осуждение. Ей стало не очень уютно в этой теплой комнате, пропитанной благовониями. Краска медленно охватила ее лицо, она это чувствовала, но не могла охладить себя доводами разума.

— Я вижу, что ты переживаешь свое участие в гибели аль-Музира, Асия, — продолжал старик тихим голосом, как бы опасаясь, что его могут услышать. — Однако жизнь жестока, и не всегда можно руководствоваться благими намерениями. Во всяком случае, аль-Музир сам виноват во многом. Успокой свою душу, Асия.

Свыше двух недель шли поиски судна для перевозки Абу-Мулайла и его людей со всем имуществом. Наконец мелкий купец из Омана Кахлан ибн Лайс за хорошее вознаграждение согласился взять Абу-Мулайла на свое судно. Он даже был несколько польщен возможностью оказать услугу знаменитому купцу Маската.

Двухмачтовое судно с низким трюмом и крохотными каютками оказалось уж очень маленьким для многочисленных людей Абу-Мулайла, и теснота на борту была страшная.

Погода, наконец, наладилась, ветер задул попутный, и Кахлан рано утром приказал ставить паруса.

— Шамаль задул, теперь путь открыт, — довольно проговорил Кахлан ибн Лайс, оглядывая толпу пассажиров, мешающую работе команды. — Всех посторонних прошу спуститься в трюм или в каюты. Мешаете работать!

Асия пошла к Абу-Мулайлу, который сегодня выглядел лучше. Он дождался отплытия и был доволен. Вообще-то, болезнь брала свое, и старик слабел с каждым днем. Он уже не выходил из комнаты и в редких случаях просил вынести себя на свежий воздух. Но сейчас Абу-Мулайл сидел на постели в ворохе подушек, глаза его светились довольством, он пытался казаться веселым. Это плохо удавалось, но он радостно приветствовал Асию и ласково усадил ее рядом. Слуга принес кувшин с шербетом и блюдо с халвой. Старик что-то сказал слуге на ухо, и тот со смущенным видом вскоре принес небольшую бутылку вина.

— Вот, Асия, по случаю счастливого отплытия давай выпьем по кубку вина. Это хоть и «мерзость сатаны», но иногда приятно испить его. Возьмем грех на душу. Мне придется замаливать его, а ты пока еще не правоверная. Ты гяурка, тебе можно, — старик лукаво сощурил глаза и неуверенной рукой разлил густое вино по граненым кубкам. Оно искрилось рубиновым цветом, и хоть Асия никогда не пробовала вина, ей сейчас захотелось отведать запретного напитка.

— Как говорят неверные, будем здоровы, — сказал Абу-Мулайл и отпил глоток. — Пей, Асия. Не приходилось еще? Пробуй напиток из виноградных ягод.

Асия осторожно отпила глоток терпковатой влаги с непонятным запахом южных садов, потом еще один, и отставила.

— Не вижу ничего особенного, — сказала Асия.

— Однако руми без него не могут жить. Да и у нас, правоверных, находится немало любителей нарушить шариат. В глубокой древности и нам можно было пить его без запрета.

— Шахаб часто употребляет его, — отозвалась Асия неуверенным тоном.

— Да, Шахаб грешит этим часто, и за это аллах покарает его. Но он не будет сердиться на нас. Допивай, Асия.

Они допили кубки, и Асия почувствовала некоторое кружение в голове и слабость в ногах. Она впервые пила спиртное и немного растерялась от нового ощущения. Абу-Мулайл заметил ее состояние, улыбнулся и сказал:

— Вижу, что оно уже начало действовать на тебя. От него головы становятся глупыми, а руки дерзкими и непослушными. Ноги же заплетаются и плохо держат хозяина. Вот почему надо воздерживаться от употребления этого напитка. Недаром его зовут у нас «мерзостью сатаны». И ты старайся к нему не привыкать. Цепко держит этот напиток тех, кто привык к нему. Не отпускает и приводит к гибели.

Асия сама помнила, как мужики в ее родной деревне стервенели по праздникам, напиваясь зелья, и сколько совершалось драк и даже смертоубийств.

На душе стало легко и приятно, голова работала ясно, и Асия внимательно слушала старика, понимая, что он хочет ей добра.

— Ты упомянула Шахаба, Асия, — сказал Абу-Мулайл задумчиво. — Он последние дни ходит такой вялый и хмурый. С чего бы это?

— Господин мой, я с ним почти не встречаюсь. Мы редко видимся, и я не спрашивала его ни о чем.

— Ну да, ну да. Переживает, собака, знает, чью кость уворовала. Пусть себе переживает да подумает. Это ему полезно. Скоро ему без меня придется устраиваться в этой жизни. Худо ему придется, Асия.

Асия поняла, на что намекает старик. Перед отплытием Абу-Мулайл позвал Шахаба, ее, судью-кади и верных приказчиков и зачитал завещание. Все имущество он делил между своими сыновьями, но Шахаб оказался обделенным и с трудом скрыл возмущение и негодование. Завещание было в торжественной обстановке скреплено подписями и печатями кади, и присутствующие поставили свои подписи на документе.

И теперь Шахаб чувствовал себя прескверно, ходил мрачным и неразговорчивым. Отец же казался доволен и нисколько не расстраивался по поводу судьбы своего любимца.

Их двухмачтовая самбука ходко бежала вдоль берега, обходя коралловые рифы. Асия, сносно переносившая качку, подолгу выстаивала на палубе, держась за поручни фальшборта, наблюдая за работой матросов и командами амира-капитана и его помощника-серинджа. Матросы ловко тянули канаты, с быстротой белок карабкались по вантам, безропотно сносили палочные побои.

Худые и обтрепанные, они выглядели очень жалко. Асия часто жалела их и выносила кое-что из еды. Они боязливо благодарили и тут же жадно съедали подачки. Ей было приятно видеть блеск благодарности в их глазах.

А купец Кахлан ибн Лайс старался развлечь Асию разговорами.

— Ханум впервые в море?

— Нет. Бывала и раньше, но редко и мало, — отвечала охотно Асия.

— Сейчас зима, и жары нет, а вот солнце запечет, так страшно будет по палубе ходить. Ханум, наверное, с севера?

— С севера, уважаемый. Там нет такого моря и такой жары.

— А морских разбойников ханум не боится?

— А они бывают здесь? Я уже испытала их нападение и очень боюсь повторения. Не пугайте меня, ага.

— Бывают, да еще какие! Нам, мелким купцам, особенно достается. С нами легко справиться. А они выскакивают из своих укрытий на островах возле Бахрейна, и спасения от них тогда не жди. Все отберут и голыми отпустят. И то приходится аллаха благодарить, что живыми вырвались. А то и смерти предать могут.

— Это я уже видела. Турки нас захватили.

— О, эти нечистые сунниты! Их проклятый Омар сам был свирепым разбойником вместе с Османом и Абу-Бекром. Как тяжко ты пострадала, ханум!

Он старался уважить любопытство важной и красивой ханум, жены такого известного купца. Подробно разъяснял устройство корабля, сыпал терминами, и Асия совсем запуталась, хотя и уяснила для себя некоторые важные понятия.

Самбука несла два огромных косых паруса и легко могла идти против ветра, чему так удивлялась Асия.

Путешественники сделали короткую остановку в порту Рас Ябрин, куда долго заходили, так как городок расположен в глубоком заливе и хорошо защищен от ветров.

Затем самбука направилась на юг, и вскоре берег исчез из глаз. Мгла с запада закрыла часть моря, и видимость ухудшилась. Стало тревожно, и Асия, ушла в каютку, где тоскливо жалась Сафа, плохо переносившая морское путешествие. Из-за этого Асия вынуждена была сама себя обслуживать. И хотя это не доставляло ей хлопот, она делала вид, что сердится.

Суда встречались редко. В эту пору плавать было опасно, и матрос на мачте внимательно наблюдал за морем, опасаясь появления пиратских кораблей. Судно шло только до порта Мирфа, а потом надо будет нанимать другое или садиться на верблюдов и песками пустыни Руб-эль-Хали добираться до Маската.

Путь этот тяжел даже в прохладное время, а летом зной иссушает все вокруг, и переход через пески становится очень опасен. Колодцы встречаются редко, и вода в них солоноватая.

Абу-Мулайл часто приглашал своих приказчиков и требовал совета по поводу дальнейшего пути, но люди боялись раздражительного старика и больше отмалчивались. Спросил он об этом и купца Кахлана, которого позвал вместе с помощниками.

— Ормузский пролив, господин, очень опасно проходить, — ответил тот, покачивая с сомнением головой. — Уж очень трудно проскочить, не встретив разбойников. Они так и караулят небольшие суда, а то собираются в большие шайки и нападают все вместе на любые корабли. Лучше бы вам, ага, ехать караваном. Сейчас не очень жарко, и за месяц вполне доберетесь до места.

Моряки важно кивали в знак верности слов хозяина. Шахаб не подавал голоса, как бы отрешившись от всего мира. Он не желал принимать участие в отцовских делах, полагая, что раз он так обижен, то ему наплевать на судьбу каравана и самого отца.

— Пусть решение останется не принятым до прибытия в Мирфу. Там и поглядим, как нам быть, — закончил Абу-Мулайл и устало отвалился на подушки.

— Разве вы сможете выдержать месячное путешествие через пески? — с сочувствием спросила Асия, когда все разошлись, и ей пришлось ухаживать за больным.

— Эти пески — моя родина, и кому, как не мне, ходить по ним. Я уверен, что мы благополучно достигнем Маската. А Кахлан советует со знанием дела.

— Но я слыхала, что и в пустыне есть разбойники, — не унималась Асия.

— Это редкое явление. Бедуины очень гостеприимны и никого не обидят. Меня и мой род хорошо знают в песках. Раньше я сам водил караваны в тех местах, да и мой отец был частым гостем кочевников. Во всяком случае, этот путь мне кажется куда более безопасным.

И когда самбука стала на якоря у городка Мирфы, а там не оказалось ни одного попутного судна, решение было принято. Приказчики стали скупать верблюдов и лошадей, нанимать погонщиков и готовить тюки для транспортировки грузов.

Городок был так мал, что караван-сарай не смог вместить всех, и некоторые разместились в палатках или глинобитных хижинах местных жителей.

Двух недель хватило, чтобы составить караван. Двадцать с лишним верблюдов тянулись размеренным шагом, гордо и пренебрежительно неся свои губастые морды. Тяжелые вьюки колыхались на их спинах, и издали караван казался призраком, медленно перекатывающимся через барханы.

Асия была довольна переменой обстановки. Скученность на корабле ей порядком надоела, а теперь она имела коня и гоняла его, всего взмыленного и уставшего, вдоль каравана, наслаждаясь, как когда-то в Курдских горах.

Абу-Мулайл лежал под устроенным на спине верблюда навесом и мучился все сильнее. Он так похудел, что его свободно мог носить один человек. Он часто стонал и почти не спал, но боролся с отчаянием, превозмогая боль и слабость. Стоять он уже не мог и редко садился. Слуга постоянно находился рядом, поглядывая на своего господина.

Асия постоянно навещала его, справлялась о здоровье, помогала по уходу и немного скрашивала одиночество старика и его тоску по уходящей жизни.

Караван направлялся на юг, к оазису Эль-Джива. Путь удлинялся, но зато дороги были хорошо пробиты и воды хватало в колодцах. Зима была в разгаре, и весной только попахивало. Изредка проносились дожди, и зелень на барханах жадно сосала влагу, торопясь отцвести и дать семена, пока солнце не спалит все вокруг. Жары почти не ощущалось, и в воздухе еще не чувствовалось той страшной сухости, какая наступала в летнее время.

Асия торопила погонщиков, ей претила медлительность каравана. Она возненавидела верблюдов за их неспешную поступь, но вскоре пришлось об этом забыть. Загнанная лошадь уже не могла носить всадницу. На одном из привалов ее зарезали и съели, а Асии пришлось довольствоваться ненавистным верблюдом, качаться на его спине и злиться на весь мир.

Она накричала на главного приказчика Абана и приказала купить коня, как только приползут в оазис.

— И смотри не крути мне! Я уже разбираюсь в лошадях! Чтоб был легок на ногах и вынослив! Не стану я качаться на этом страшилище!

— Асия-ханум, я все сделаю, как прикажете. Не извольте беспокоиться. Конем будете довольны. К ночи будем в караван-сарае, а утром вы получите отличную лошадь, ханум.

На закате солнца Асия увидела зелень оазиса. Все заспешили к караван-сараю и уже в полной ночной темноте едва разместились в тесном помещении. Огромное пространство оазиса теперь зеленело и цвело. Пальмы величаво колыхали своими кронами и бесстрастно взирали на суету у своих колонн-стволов, шелестя жесткими перистыми листьями. Скопление караванов и людей превращало все пространство оазиса в муравейник. Все стремились использовать прохладное время для транспортировки грузов.

Здесь предполагалось сделать дневку и дать отдохнуть каравану перед дальней и трудной дорогой. Но прошел слух, что в двух-трех днях пути на восток появились разбойники, и пришлось ждать, пока соберется большой караван с охраной. И только через четыре дня караван вместе с другими потянулся на восток, к побережью Оманского залива.

Асия гарцевала на новом коне, одетая в мужской наряд, закрывшись до самых глаз покрывалом. Она обвешалась оружием и часто стреляла из пистолетов, приучая глаз к точности, а руку к твердости. Тонкая сабля тоже не залеживалась в ножнах, она ее выхватывала и крутила над головой, пока ее никто не мог видеть за гребнем бархана. Она вскоре стала известна всем в караванах, и ее считали внуком Абу-Мулайла. Старика многие знали и часто навещали, выражая соболезнование и сострадание.

Дней через пять путники сделали остановку у колодца Абу-Хафафа. Воды было достаточно, и никаких стычек не произошло. О разбойниках и здесь ходили слухи.

Через день после выхода в путь их обстреляли из-за бархана. Асия вначале не поняла, что произошло, когда караван вдруг остановился и охрана забегала с ружьями. Издали доносились хлопки выстрелов, совсем не страшных, но фонтаны песка показывали, что это опасно. Поднялись крики, охранники стали стрелять по барханам, Асия мельком видела головы всадников, мчавшихся в разных направлениях, и дымки выстрелов. Пуля с визгом пронеслась рядом, и Асия вдруг испугалась и погнала коня подальше от разбойников.

Стрельба продолжалась недолго. Караван оказался не по зубам разбойникам, и они умчались в пески. Среди путешественников оказалось двое раненых и убитая лошадь. По общему мнению — отделались легко.

Асия надолго запомнила этот визг пули. Вид раненых не произвел на нее впечатления, но пуля волновала ее, и ей становилось иногда стыдно за свой страх. «Видно, отвыкла от такой жизни, — думала она. — Раньше я ничего такого не испытывала». Теперь не стоило отдаляться от каравана в одиночку. Конь у нее оказался недостаточно резвым, хоть был и выносливее прежнего.

Дни тянулись однообразно и скучно, пески изредка перемежались каменистыми россыпями. Редко встречались кочевья бедуинов. Тогда делались короткие остановки для обмена товаром. Люди радовались возможности поговорить, но держались настороженно. Кочевник всегда себе на уме, и никто не может сказать, когда он взорвется гневом. Однако все проходило мирно. Воды и травы хватало, и враждовать не было причин.

— Асия, — сказал слабым голосом Абу-Мулайл, когда та подсела к его костру на ночном биваке, — не забыла ли ты моих наставлений?

— Каких, господин мой? Их было много, и я все их помню. Вот только не уверена, что сумею выполнить.

— Этого я больше всего и опасаюсь. Береги себя, дочка. Мне бы не хотелось, чтобы тебя постигло несчастье в моих родных местах. Уйду я — и тебя некому будет защитить.

— Я буду стараться, господин.

— Тебе надо найти верных людей, а это трудное дело, Асия. Мой сын Газван, который ждет нас в Маскате, может тебе помочь, но не очень на него рассчитывай. Он занят своими делами и не станет из-за тебя ссориться с шейхами и своими товарищами по делу.

— Вы столько уже говорили мне об этом, что я стала бояться всего, что меня может ожидать. Я почти не пропускаю намазов, отец мой и господин.

— И все же я беспокоюсь о тебе, Асия. Мне не будет покоя на том свете, если ты не станешь выполнять моих советов и пострадаешь из-за этого.

— Все предопределено, так у вас говорится, так чего же волноваться? И так все свершится по воле аллаха, без него и волос с головы не упадет. Я даже несколько сур из Корана запомнила.

— Но ведь их всего сто четырнадцать, Асия.

— Думаю, что все никто не знает, может быть, улемы или имамы.

— Не говори так, Асия. Это кощунство. Лучше молчи!

Вскоре на горизонте показались горы. Они вставали из песков медленно, но росли с каждым днем. Дорога стала подниматься по каменистым склонам, и движение замедлилось.

— Это горы Худжар, — сказал приказчик Хилал. — Скоро появится вершина горы Джебель-Шам. Она будет по правую руку. На вершине еще снег будет блестеть. Но скоро стает.

— Так это значит, что до Маската уже недалеко? — в волнении воскликнула Асия, услышав голос приказчика.

— Конечно, уже близко, ханум. Но дорога будет трудной.

Потянулись ущелья и горы, покрытые лесами и зеленью. Стало прохладно, но топлива хватало, и путники не мерзли у ночных костров. Выли волки, хохотали гиены, тявкали поблизости шакалы и ухали совы. Асия вслушивалась в звуки гор и вспоминала леса родных мест. Там тоже выли волки, но шакалов и гиен она не слышала. Совы тоже ее не пугали, но изредка доносился рык леопарда, о свирепости которого рассказывали погонщики. Ей было страшно и очень хотелось поглядеть на диковинных зверей.

— Э, ханум! Лучше не видеть этих тварей, — отговаривал ее погонщик, слушая сетования на неудачу в поисках зверей. — В горах трудно их заметить.

И вот проплыла мимо гора Джебель-Шам со своей снежной вершиной, и дорога начала спускаться в долины. А два дня спустя вдали показались строения Маската.

Оповещенный гонцом, навстречу каравану выехал сын Абу-Мулайла — Газван ибн Фуад в сопровождении свиты родственников и друзей. Однако встреча оказалась не такой радостной, как думал о том сын. Абу-Мулайл так ослабел и измучился болями, что даже не поднялся. Он только едва кивнул сыну и безвольно принимал знаки любви и внимания.

Всем было ясно, что дни хозяина сочтены. В траурном молчании караван проследовал в город, а далее родственники поспешили в дом Газвана.

На Асию мало кто обратил внимание, и ею занялся слуга, который отвел женщину во внутренние покои, где находилась мать Газвана, престарелая Нузга, превратившаяся от забот и болезней в сморщенное высохшее создание, едва передвигавшееся на искривленных ногах.

— Кого это аллах послал нашему Абу-Мулайлу? — прошамкал беззубый рот старухи, подслеповато разглядывавшей молодую жену ее мужа.

— Ханум с севера и очень любима господином, — ответил слуга, передавая Асию в руки служанок.

— Да, да, любима, — шамкала старуха. — Мы все когда-то были любимы. А что потом? Да простит меня аллах, немощную!

Асия старалась проявить почтительность к старухе, но ее отталкивал и злил этот бесцеремонный взгляд. Служанки смотрели на нее дерзкими глазами с явным любопытством. И когда ей отвели место в одной комнате со старухой, она решила сразу поставить всех на место.

— Покажи-ка мне все комнаты, — приказала она одной из девушек, поразившей ее темным цветом кожи и курчавостью волос. Она и раньше уже видела подобных людей, но издали и мельком.

Девушка вопросительно глянула на Нузгу. Та прошамкала что-то недовольно, и девушка ответила спокойно и немного вызывающе:

— Старшая госпожа не велит, ханум.

Асия вспыхнула. Она была в дорожном костюме и поигрывала нагайкой, еще висевшей у нее на руке.

— Ты, тварь черная! — крикнула она, сдерживая смущение и робость, загоняя их подальше внутрь. — Как смеешь возражать мне? Веди немедленно, а с госпожой я сама договорюсь! — она хлопнула плетью по сапогу, и служанка, втянув голову в плечи, поспешила исполнить приказ новой госпожи.

— Вот тут две комнаты, но они завалены мусором и хламом, — с робостью мямлила она, открывая узкие двери и проводя Асию в комнаты с узкими зарешеченными окнами.

— Вот и хорошо. Весь мусор и хлам убрать, постелить ковры и устроить постель. Вечером я буду здесь отдыхать. Сафа, проследи, чтоб все было тут сделано хорошо и быстро.

Асия быстро вышла, закутала лицо покрывалом и протиснулась к постели Абу-Мулайла. Вокруг толпились родные и слуги, пригласили хакима, но тот в нерешительности переминался с ноги на ногу.

Асию приняли шиканием и откровенным ворчанием. Она не стала обращать на это внимание и присела на край постели. Абу-Мулайл глянул на нее, и тень улыбки тронула его тонкие губы.

— Асия, — проговорил он слабым голосом. — Удали всех, дай побыть с тобой.

— Слышали? Всем удалиться. Господину надоели ваши рожи! Он хочет быть с женой. Быстрее! — Асия изо всех сил старалась придать голосу суровость и властность, но он подрагивал и дребезжал. Однако это можно было принять за волнение и переживания о здоровье мужа.

— Асия, посиди рядом. Я так устал. Скоро мне не придется проводить время с тобой, и пусть тебя не очень пугает моя назойливость. Это скоро кончится.

— Как можно так говорить, господин мой! — возмутилась Асия, поглаживая высушенную руку старика.

— Не возражай, Асия. Умирающим все должны подчиняться и не перечить.

— Разве можно вам перечить? Вы лежите спокойно и не волнуйтесь, господин. Вам это вредно.

— Э, сейчас мне уже ничего не может быть вредно. Сейчас мне все можно.

Старик замолчал, тяжело дыша. Он уставал от разговоров и сейчас с теплотой смотрел на девушку. Ее пышущее здоровьем лицо согревало старика, он был доволен. Он дома, в родном краю, и предки с радостью примут его на кладбище. Отдышавшись, он продолжал:

— Асия, теперь же закажи резчикам по камню надгробие. Пусть там будет что-нибудь похожее на цветы. Это запрещено шариатом, но ты поручи мастеру, — он помолчал немного. — И слова чтоб вырезал из Аш-шан-фара: «В дорогу пора поднять верблюдов, сородичи! Я больше теперь не ваш, примкнул я к семье другой!».

— Как страшно вы говорите, мой господин! — воскликнула Асия.

— Смерть не должна быть так страшна, когда прожил жизнь. Это ведь конец неизбежный. Один умирает, другой родится. Так предопределено Всевышним, и не нам этим возмущаться, Асия.

— А что это за слова вы прочитали?

— Я любитель поэзии моих далеких предков. Касыда «Песни пустыни». Я так люблю ее. Мне в детстве одна рабыня из знатных пленниц-бедуинок читала по памяти, а потом я читал сам уже взрослым. Это наша история.

— Как мало я еще знаю! И как боязно оставаться одной, господин мой!

— Утешься, дитя мое. Не терзай себя понапрасну раньше времени. Ты госпожа и веди себя подобающе. Я поговорю с Газваном. Он тебя не оставит в беде. Слушай его. Он серьезный купец, не то что Шахаб.

Абу-Мулайл устал. Даже боли перестали его терзать. Он закрыл глаза и задремал. Асия посидела еще немного, потом вышла из комнаты. Толпа людей расступилась перед ней.

— Господин заснул. Не надо его тревожить. Занимайтесь своими делами, — Асия обвела присутствующих взглядом, отыскала Газвана и сказала ему: — Тебя он хотел видеть, когда проснется.

Люди зашептались и медленно стали расходиться. Асия пошла осматривать дом и надворные постройки. Ее сторонились, шептались за спиной, указывали пальцами, но она делала вид, что это все ее не трогает.

Дом был большой, в три этажа, с подвалами из дикого камня. Обширный двор теперь стал тесен от гостей и слуг. Асия поднялась по лесенке на самую крышу и с ее плоской поверхности увидела залив и множество лодок и судов, стоявших у причалов и на рейде. Один парусник тихо скользил к выходу из порта, солнечные лучи высвечивали его, и он резко выделялся на фоне синего моря. Асия забыла все волнения дня и впилась глазами в эту картину. Такое море, все в сиянии солнечных бликов и в белых барашках, опять взволновало ее и потянуло к себе. Хотелось тут же бежать к нему и поплескаться босыми ногами в теплых волнах.

Порт был недалеко, к нему спускались извилистые пыльные улочки, сейчас полупустые в полуденные часы. Но в порту продолжались работы. Грузились и разгружались суда и полуголые носильщики сновали по шатким узким мосткам, сгибаясь под тяжестью мешков и ящиков.

К вечеру Асии пришлось устроить разгром на женской половине. Ее приказания выполнялись плохо. Она возмущалась и раздавала шлепки слугам, а Нузга от страха забилась в угол и закрылась одеялами.

— Спать все будете на конюшне! — грозила Асия, размахивая плетью. — Сейчас же прибрать комнату! Вон все барахло! Тащите новые ткани, покрывала и подушки! Сафа, ты у меня провинилась и тоже пойдешь на конюшню! Не сумела выполнить указания!

— Госпожа, они все ленились, и старуха их уговаривала вам не подчиняться, — оправдывалась Сафа, но Асия была неумолима.

На следующий день слуги уже носились по помещениям по одному лишь слову новой госпожи. Она же старалась чаще помахивать плетью, окончательно изживая строптивость и отчуждение.

Весна в этих краях быстро переходит в знойное лето. И теперь от жары и духоты Асия не находила себе места. Заходя к Абу-Мулайлу, она страдала в спертой атмосфере плохо проветриваемого помещения. К тому же от старика с недавнего времени стал исходить невыносимый смрад. «Господи, как трудно человек расстается с этим светом, — думала Асия, посещая умирающего. — Сколько он может страдать!»

Дни шли, и Абу-Мулайл продолжал хвататься за остатки жизни, сам уже тяготясь ею. Но тело не хотело оставлять этот мир, дух еще цеплялся за гниющую плоть.

Дом кишел родственниками, готовыми проводить Фуада ибн Рабаха Абу-Мулайла в последний путь, они томились, вели нескончаемые разговоры. Тут были и шейхи рода, прибывшие из песков пустыни, которые в обычное время годами не появлялись в городе, и юные воины, которые не смогли бы определить степень своего родства со стариком, но свято хранили родственные связи.

Наконец дом огласился воем плакальщиц. Абу-Мулайл скончался. Он так высох, что казался обтянутым кожей скелетом. Мужчины с деловым видом приступили к обряду похорон. Асия на этот раз не осмелилась нарушить обычай, сидела в своей комнате в траурных одеждах и подвывала иногда, вторя остальным женщинам.

Молодую вдову одолевали мучительные мысли о собственной дальнейшей судьбе. А вдруг Газван на правах ближайшего родственника решит вмешаться в ее судьбу и избавиться от столь неприятной соседки? А такое вполне могло быть. Хотя он и не производил впечатления грубого и жестокого человека, но со смертью отца все в нем может перемениться.

Похороны прошли шумно, пышно, поминки продолжались несколько дней, пока обычай не позволил гостям и родным убраться по своим домам и вернуться к обычным занятиям.

Перед разъездом мужчины в присутствии двух кади обсудили завещание и определили его размеры. Асия позже узнала и получила на то бумагу, что ей причитается дом в городе со слугами в числе трех и два старых судна с товаром, на них находящимся, а также две тысячи пиастров.

Это было не великое богатство, но шкатулка с драгоценностями, о которой была дарственная запись, представляла собой настоящее сокровище. Слишком большой кус оказался в ее руках, и сыновья Абу-Мулайла могли начать дело против нее.

Однако пока шли траурные обряды, никто не заикался об этом, а Шахаб и вовсе ходил как тень. Ему досталось так мало, что надежды на прежнюю легкую жизнь оставили его окончательно. Приходилось всерьез браться за дело. Но Асия уже знала, что Газван не прочь отделаться от легкомысленного братца, и что тот предпримет в ответ, никто знать не мог. Наверное, и сам Шахаб еще не осмыслил это до конца.

— Сафа, — обратилась Асия к служанке, — будем готовиться к переезду на новое место. У нас теперь свой дом, и его надо обживать.

— Ой, госпожа, это будет так хорошо! Скорее бы, а то в этом доме нас скоро могут съесть с требухой.

— Отберем слуг и будем переезжать, — отмахнулась Асия от тараторившей Сафы. — Присмотри их, да не прогадай. Я потом сама посмотрю, кого ты предложишь. И уже сейчас пошли туда людей привести дом в порядок. Завтра и я туда пожалую.

Подозревая неладное, Асия в точности исполнила свои намеренья и в скором порядке въехала в новый дом. Слуг она отобрала тщательно, долго изучая их потемневшими глазами.

— На этом и закончим, Сафа. Еще двух служанок найдем — и все! — сказала Асия.

Прошла половина лета. Асия мучительно переносила изнуряющую жару, которая беспрерывно терзала ее тело, оставляя на душе невыразимо тоскливое сосущее ощущение.

За прошедшее время ничего особенного не произошло, если не считать, что Шахаб некоторое время назад воспылал желанием продолжить их прежние отношения. Вначале Асия вспыхнула надеждой на исчезнувшее счастье, но быстро осознала причины и последствия такого поворота событий. Она стала придирчивой, и Шахаб это сразу ощутил.

— Но, Асия, нам так хорошо было вдвоем, — умолял он ее. — Теперь из этого никакой тайны делать не надо.

— Я тебе не верю, Шахаб. Уходи, не позорь меня в глазах людей. Я и так слишком заметна здесь.

— Вот и решим все сразу. Асия, ну почему ты не можешь понять меня? Или хочешь, чтобы я через Газвана решил это дело в свою пользу? Ты же знаешь, что он вправе решить за тебя твою судьбу.

— Ты угрожаешь, Шахаб?

— Ну что ты, Асия! Я просто хочу тебе дать понять, что мне хотелось бы наши отношения решить полюбовно. Согласись, Асия, я очень тебя прошу.

— Ты не очень хорошо меня знаешь, Шахаб, — возразила Асия. — Силой со мной счастья тебе не добыть. Ты уже обманул меня, и теперь не стоит скулить. Я верила тебе и даже любила. Но ты сам все разрушил. Уходи, Шахаб!

Асия видела, что Шахаб только притворяется, а на самом деле его цель иная. Он сидел без дела и заводить его не собирался. Брат перестал его ссужать деньгами, а переменить жизнь он никак не хотел. Асия же продолжала вести дело, у нее имелись два торговых судна. Доход был мал, Асия понимала, что ее обманывают, но пока молчала, боясь потерять то, что удалось приобрести.

Несколько дней назад она стала свидетельницей омерзительной картины. Наблюдая за погрузкой судна в порту, она увидела, как купец пинками вытолкал на причал старика на одной ноге, и тот валялся в пыли и нечистотах, уклоняясь от ударов ногами и палкой.

— Зияд, — обратилась она к слуге, — узнай, за что избивают старика. Как так можно!

— Ханум, это купец Бузург ибн Сахл. Он выгнал своего амира-капитана.

— За что же? Он ведь стар, и его должно уважать. Так говорится в Коране, Зияд?

— Так, ханум, но не все придерживаются заветов Корана. Бузург богат и многое может позволить себе.

— Так что у них случилось?

— Старик заболел и не смог выстоять на палубе.

— И что же теперь будет делать этот амир?

— Все во власти аллаха, ханум. Кто теперь его возьмет? Стар уж больно.

— Позови его ко мне, Зияд, — приказала Асия.

Она задержалась в возке, поджидая старика. Тот приковылял на деревяшке и опустился на колени перед дверцей. Лицо его синело, на коричневой коже виднелись ссадины. Борода свалялась и перемешалась с грязью. Но глаза светились ясно, хоть и со злобной искоркой. Он понимал, что найти работу ему будет невозможно.

Асия всматривалась в его лицо, сухое, морщинистое, с седой бородкой, коротко подстриженной. Он был худ, одежда грязными лохмами висела на тощем теле. Фигура была ладной, но маленькой, и Асия видела в нем что-то привлекающее и доброе.

— Как тебя звать, старик? — спросила она после осмотра.

— Имя мое Хадар ибн Наиф, ханум, — и он склонился до земли.

— Хорошее, легкое имя. Хадар ибн Наиф, — повторила Асия, продолжая всматриваться в старика. — И сколько же тебе лет, Хадар?

— Не так уж и много, ханум. Шестой десяток пошел, а видите, каким стариком стал. После несчастья с ногой я быстро постарел, ханум.

— Куда же нога делась?

— Акула, ханум. Бросился спасать сынишку Бузурга. Его спас, а когда влезал в лодку, акула и отхватила стопу. Вот так я и остался моряком без ноги.

— Знать аллаху ты не угодил. Видно, так было тебе предначертано.

— Правду говорит ханум. Много грехов накопил я, вот и расплачиваюсь.

— Куда же теперь денешься? — спросила Асия.

— Э, ханум! Куда старикам деваться? Подаяния просить с чашей в руке. Мир не без добрых людей. Не дадут помереть с голоду, ханум.

— А как же море? Ведь я слыхала, что ты хороший амир-ал-бахр. Повелитель моря, не так ли?

— Был. Теперь уж никто, ханум.

— А хотелось бы плавать, Хадар ибн Наиф?

— Ханум изволит шутить? Грех берете на душу, позволяя себе смеяться над несчастным.

— Пустое говоришь. Я дело предлагаю. Меня знаешь?

— Кто же такую ханум не знает. Не видел, но слышал.

— Так идешь ко мне, а? Ты мне понравился, и плата будет хорошая, больше, чем ты получал прежде. Соглашайся, не пожалеешь.

— Ханум! Да я век молитвы возносить буду за вас! Вы моя благодетельница! До смерти не забуду вашей доброты! О аллах! Неизмерима твоя доброта!

— Ну, хватит, Хадар! Это ведь я так решила, а не аллах, только ты об этом не говори никому, слышал?

— О ханум! Чего пожелаете, то и будет. Я себе не враг! Я ведь знаменит! Веду род от самого Ахмада ибн Маджида!

— А кто это? Расскажи.

— Мой знаменитый предок. Это он помог португальцам и показал им путь в Индию. За это его многие прокляли, но свое дело он знал! Так что я Хадар ибн Наиф ибн Захир ибн Мохтам ибн Бассам ибн Ахмад. Вот мое имя!

— Э, старик, так никто и не запомнит!

— Я запомню, и сын мой запомнит. Остальным оно ни к чему, ханум.

— Тогда я считаю, что получила достойный подарок, Хадар ибн Наиф ибн… Потом, когда освоишься и поправишься, подбери трех преданных людей, моряков. Таких, на которых можно положиться. Приведешь их ко мне, ясно?

— Как не понять, ханум! Все сделаю в точности!

Асия стала постепенно подыскивать людей, на которых можно было положиться во всем или почти во всем. Она чувствовала, что Шахаб готовит подвох, а вокруг нее нет надежных людей. Сафа давно продалась Шахабу. «Надо быстрее подбирать людей, — думала она, проезжая по узким переулкам города. Пусть Хадар будет первым. Хотя Зияд тоже внушает доверие, я немного его проверяла».

— Сафа, — обратилась Асия к служанке, когда вернулась из порта.

— Чего изволите, госпожа?

— Скажи, Сафа, а ты продолжаешь продавать меня Шахабу? — вопрос был таким прямым и неожиданным, что Сафа поперхнулась и покраснела.

— Можешь не отвечать, Сафа. Я и так вижу, что угадала. Придется мне расстаться с тобой. Продам тебя старику, Сафа.

— О госпожа! Я ни в чем не виновата! Хоть сами спросите у Шахаба! Он подтвердит, что я давно перестала вас предавать! Не продавайте меня, госпожа! Я все сделаю, что прикажете!

— Но и Шахаба не забудешь?

— О аллах! Как мне доказать свою преданность госпоже?

— Перестань ныть, Сафа! Судьба твоя решена, но есть еще надежда.

— Госпожа, я все готова выполнить!

— Перестань, говорю! Если хочешь искупить вину, а она очень велика, то будешь докладывать мне, что затевает Шахаб и что тебе поручает, иначе я ничем не смогу тебе помочь.

— Приказывайте, госпожа! Я оправдаю ваши надежды! Я уже сейчас знаю, Шахаб что-то замышляет, но мне ничего не говорит.

Асия напряженно вгляделась в глаза Сафы. «Вроде не врет, — подумала она, наблюдая, как под пристальным ее взглядом Сафа крутила головой, отводила глаза, юлила. Но надо проверить, такая может продать».

Шахаб почти каждый день навещал Асию. Он вел нескончаемые разговоры, уговаривал, клялся, убеждал. Асия старалась оставить его наедине с Сафой, подслушать, что он будет ей говорить, но ничего пока не выяснила.

Время шло, и Сафа стала давать сведения о Шахабе.

— Госпожа, молодой господин намекал мне на какую-то шкатулку. Я не могла понять, о чем он говорит, а он тоже точно не может ее описать. Что за шкатулка?

— Это у него надо узнать, Сафа. А что в ней, он не говорил?

— Не говорил, госпожа, но видно, что очень она его занимает.

— Интересно. Старайся, Сафа.

— Изо всех сил стараюсь, госпожа.

Наконец Шахаб стал просить у нее денег в долг, но она отвечала:

— Почему я должна давать тебе денег? Дела мои идут плохо, и ты о том знаешь. Мне никто не помогает, а воруют все, кому не лень. Занялся бы делом. Пропадешь так, Шахаб.

— Верно говоришь, Асия, пропаду. Но как заняться делом без денег?

— Отец тебе кое-что оставил. Да и брат твой Газван не отказывал в помощи. А ты прогулял все! Хочешь взять в долг, так пиши расписку.

— Асия, ты обижаешь меня! Разве я не отдам?

— Где ты возьмешь? Пиши или уходи. Так просто не дам. Ни одного кабира не получишь от меня!

Однажды Шахаб приехал вместе с братом Газваном. Асия насторожилась.

— Как хорошо, что вы пришли вместе, дорогие родственники! — воскликнула Асия, стараясь не показать смущения и неловкости.

— Родственники должны поддерживать друг друга, — ответил Газван. — А я слышал, что дела у тебя идут не так хорошо, как надо бы.

— Наверное, Шахаб рассказывал?

— И не только Шахаб. Я не равнодушен к твоим делам. Говори, я помогу.

— Да что же говорить. Плохо я разбираюсь в делах, все воруют, а я ничего сделать не могу.

— Это дело поправимое, Асия. Надо взять в помощники Шахаба. Он дела твои поправит.

— Что ты, братец! Пусть Шахаб свои дела ведет, а в мои не суется! Не хочу я этого.

Они поговорили о пустяках, а потом Газван сказал:

— Асия, я обещал отцу заботиться о тебе. Надо мужа тебе подыскать, Асия. Негоже одной жить. Что люди скажут?

— Зачем так торопиться? Я еще не совсем освоилась со здешними обычаями, и мне все кажется иным, непривычным, не таким, как должно быть. Я уже дважды была замужем, и оба раза… Сам видишь, что из этого вышло.

— И все же, Асия, жить одинокой трудно и даже опасно.

— А где безопасно в нашем мире?

— Асия, а разве Шахаб плохой жених? Вы так дружили…

— Да, Шахаб плохой жених, — зло ответила Асия, бросив быстрый взгляд на молчавшего молодого человека. — Он хороший гуляка.

— С тобой трудно говорить, — обиженным тоном ответил Газван.

— Не стоит затевать разговор об этом, Газван. К тому же он мне приходится пасынком, а это почти сын. Можно ли вступать в брак с сыном?

— Я хотел сделать, как лучше. Не отказывай окончательно, подумай сперва.

— И думать нечего, Газван. Выполняй заветы отца, но не во вред мне.

С этих пор тревога не покидала Асию.

Тем временем Хадар ибн Наиф не сидел сложа руки. Он взбодрился, как только почувствовал, что слова Асии вполне серьезны, старательно выполнял наказ хозяйки и собирал надежных людей. Он знал многих, но не спешил с выбором.

— Друг мой Хаддад, — сказал он своему старому знакомцу, только что пришедшему на судне из Адена и ищущему работу. — Мне нужны честные люди, а ты столько раз меня подводил, да и другие недовольны тобой. Нужно быть верным и честным. Я в своей госпоже уверен, она плохо не сделает, но и отплатить надо достойно.

— Да что ты смотришь на мелочи! Ты главного не видишь! Ну да, враль, люблю маленько лишнего наговорить, но в главном-то я — кремень. Аллах свидетель правоты моих слов, пусть продлит он радость нашей ханум!

— Еще не нашей, Хаддад. Тебе скоро пятьдесят, а с возрастом болтливость не уменьшается. Ты это помни.

— Клянусь бородой пророка Хусейна, Хадар! Не подведу, а сил у меня хватит на двоих!

Действительно, аллах крепостью Хаддада не обделил. Он слыл в порту одним из самых сильных моряков, и на праздниках редко кому удавалось одолеть его в борьбе. Был он массивен, коренаст, борода начиналась от самых глаз, курчавилась жесткой проволокой. Руки с длинными цепкими пальцами привыкли тянуть и крепить снасти в любую погоду.

— Смотри, Хаддад! Бороду Хусейна не выдрать, а вот твою… Слушать будешь меня беспрекословно. Я для тебя амир-ал-бахр, а ты не хуже меня знаешь, как поступают в море с ослушниками.

— Как же мне не знать, Хадар! Ведь я мальчишкой у твоего отца, вечная память ему, начинал, и всю науку постиг еще в юности. И чует мое сердце, что с тобой мне будет хорошо, а то семья хлеба не всегда в достатке имеет. А у меня сын, Хилал. Ему скоро восемнадцать, а он постоянно в море. Замордовали совсем.

— Вот вернется, так мы и его заберем к себе, Хаддад.

— Век не забуду твоей доброты, Хадар!

Утром Хадар привел к Асие своего нового товарища.

— Асия-ханум, вот примите моего старого друга и товарища. Моряк добрый, и силой его аллах не обидел. Малость говорлив, но в серьезных делах стоек и слово держать может.

Асия поглядела на распростертого в пыли человека.

— Вставай, нечего пыль поднимать, — приказала Асия. — Дай погляжу на тебя. А и вправду силен будешь. Как звать?

— Хаддад, ханум, мое имя, — проговорил в смущении моряк, поднимаясь с земли.

— Хадар тебе рассказывал о нашем деле?

— Нет, ханум, еще ничего не говорил. Он только хвалил ханум и требовал честности. Но я и так честен. В этом аллах порукой.

— Аллах далеко, на небе, а я близко. И стреляю совсем неплохо, — заметила Асия и вытащила из складок покрывала маленький пистолет. — Вот из этого достану кого хочешь на пятьдесят шагов. — Асия вскинула руку и выстрелила в курицу, пылившую у ограды. — Видишь, моряк, попала, и теперь у нас будет мясо на завтрак. Иди и приготовь нам эту добычу.

Асия смеялась, ей доставляло удовольствие видеть недоумение, вызванное своими поступками.

— Ну что ж, Хадар, человек этот подходящий. Ты верно заметил, что он не прочь сболтнуть лишнее, но посмотрим. Иногда и это может пригодиться. Пусть остается, не говори ему много, а больше давай поручения и присматривайся.

— Асия-ханум, я все исполню.

— Ну а теперь слушай, Хадар. Дела у меня идут очень плохо. Торговля, которую ведут мои приказчики, не приносит дохода. Я не могу прокормить себя и дворню. Поэтому готовься принять судно, как только оно прибудет из Райсута.

— Премного благодарен, ханум!

— Погоди, Хадар, не перебивай. Надо не просто принять судно, но и определить недостачу. Словом, вытрясти из мошенников все их потроха. Это вам с Хаддадом для начала. Плата за успех будет хорошей, не сомневайся. Я своих людей не обижу.

— Ханум! Мне обидно слушать такие слова. Разве я за плату буду стараться? Мне дорого ваше доверие.

— Пусть будет так, Хадар, но и деньги вещь нужная. И еще. Всех матросов, которые не внушают доверия — гнать с судна немедленно. Мне нужны доходы. Буду новый корабль строить. И тебе придется плавать на нем. Так что и эту работу возьмешь под свое попечение.

— Это тоже можно, ханум. Выстроим на славу.

— Вот и хорошо, Хадар. А теперь пойдем и отведаем, как твой моряк приготовил курицу. Запах хорош.

Хаддад старательно крутил вертел над угольями очага. Жирок капал и с шипением пускал чадный дымок, исчезая в рдеющих углях. Сафа уже тащила коврики и пиалы для шербета, блюдо с халвой уже красовалось рядом с фруктами.

— Чуточку подождать надо, ханум, — поспешно ответил Хаддад на немой вопрос Асии. — Бочок подрумянится, и тогда можно приступать.

— Хаддад, — сказала Асия, когда завтрак был уничтожен и моряки довольно отдувались, обливаясь потом. — Все, что надо, тебе скажет Хадар. Дело не из легких, но его надо будет сделать быстро и с пользой для нас троих. А теперь идите и не сидите сложа руки.

Моряки низко кланялись, запихивая в пояса монеты, полученные от Асии. У ворот она окликнула Хадара:

— Хадар, ты не сказал, как у тебя обстоит дело с «мерзостью сатаны»?

— Ханум, мы истинные правоверные. Коран чтим и стараемся не нарушать его заповедей. Не извольте беспокоиться.

— Хадар, вот тебе с товарищем оружие, — сказала Асия, протягивая моряку два увесистых пистолета и мешочки с порохом и пулями. — Оно вам может понадобиться.

— Давно не держал таких в руках. Ну да ладно, привыкну. Штука нехитрая.

— Оденьтесь получше и кинжалы за пояс. Так внушительнее, но к оружию без необходимости не прибегать.

— Само собой, ханум.

— Будьте наготове и не прозевайте судна. Лучше встретить его на рейде, подальше от причалов. Меньше глаз, больше барыш, — пошутила Асия.

Хадар приосанился и заковылял за ворота. Он волновался. Такого в его жизни еще не бывало, и он боялся, что сделает что-то не так.

— Приказано встречать судно на рейде, — сказал Хадар приятелю, вручая пистолет.

— А это зачем? — с недоумением спросил тот.

— Для внушительности. Но пострелять придется, а то все забыли. Выйдем в море на лодке и там постреляем. Привыкнуть надо на всякий случай.

Два дня спустя Хаддад встретил сына, и тот с радостью согласился покинуть ненавистного купца и встать под начало Хадара.

Хилал сильно походил на отца, но был чуть повыше и не такой коренастый. Сила и в нем чувствовались, однако стан его еще не потерял гибкости. И лицом был приятнее. Борода еще только начинала куститься на его загорелом лице, большие глаза смотрели прямо и открыто.

— Эх и хорош у тебя сын, Хаддад! — приговаривал Хадар, с удовольствием похлопывая юношу по мускулистой спине.

Хадар договорился с мальчишкой за несколько медяков, что тот оповестит его о приближении судна, и потянулись дни ожидания, пока на мысу не поднялся дымок сигнала.

— Вот и наша очередь приспела! — воскликнул Хадар, вскакивая на свою деревяшку. — С нами аллах, будем отплывать!

Они выплыли за пределы порта, свежий ветер качал лодку основательно, но это не пугало моряков. Шторма явно не предвиделось, уж о погоде Хадар знал все.

— Остановим судно, поднимемся на борт и сразу приступим и делу, — сказал он. — Я к амиру подступлю, вы будете помощника сторожить. А лучше вам прямо в каюту к амиру направиться и забрать деньги. Хаддад пусть сторожит, а Хилал ищет.

— Прямо как морские разбойники! — с тревогой в голосе сказал Хилал.

— Так оно и есть, — ответил Хадар. — Разница в том, что мы не грабим, а спасаем вдовье добро, за что получим вознаграждение. Дело это богоугодное.

— Если кто полезет, то предупреждать не буду, — зло сказал Хаддад и с видимым удовольствием покачал увесистым кулаком.

— Правильно, Хаддад, — подбодрил товарища Хадар. Примерно через час они встретили судно, плавно входящее в залив. Хадар посигналил, покричал, и они разом подгребли к борту.

— Чего надо? — крикнул амир, перевесившись через борт.

— По приказу Газвана! — соврал Хадар и зацепился крючком за борт.

— Мы не его мореходы! Это ты, Хадар?

— Я, Сахер аль-Ашхал! Что, не узнал старого морского волка? Салям!

И не успел Сахер аль-Ашхал возразить, как Хаддад с сыном вскочили на палубу и помогли влезть Хадару.

— Что вам тут нужно? — вскричал амир и оглянулся на помощника, спешащего к ним. — Эй, Наджемеддин, кликни матросов! Тут чужие на судне.

— Не спеши, Сахер! — крикнул Хаддад. — Мы к тебе по делу. Матросы тут ни при чем. Будешь шуметь — пристукну. Пошли, Хилал, — и они направились к каюте амира.

— Что он, Хадар?

— Тебе приказано убираться вон с судна, Сахер, — спокойно, сдерживая волнение, ответил Хадар.

— Кто посмел? Это разбой! Люди!

— Матросы, этот амир — разбойник и вор! Он обкрадывает нашу ханум, которая из-за этого не может полностью расплатиться с вами! Ханум его выгоняет, я теперь ваш амир!

— Да как ты смеешь! — завопил Сахер, хватая Хадара за бороду.

— Брось, Сахер, а то пузо продырявлю! — рванул пистолет Хадар. — Я действую по приказу хозяйки, и ты должен сейчас же спуститься в лодку вместе с помощником.

— Господин, они роются в каюте! — закричал Наджемеддин, подбегая к спорщикам. — Они грабители. Хватай их!

— Тихо, не ори! — крикнул Хадар, направляя на них пистолет. — Вы долго грабили ханум, но теперь этому пришел конец! Лезьте в лодку!

— Хадар, да что ты говоришь? — взмолился Сахер, отступая от зловещего отверстия дула пистолета. — Мы же можем договориться. Получишь часть денег и жить будешь безбедно.

Матросы с любопытством глядели на эту сцену, и никто не хотел вмешаться. Амир Сахер сидел у них в печенках, и они злорадно скалили зубы.

— А мои вещи, Хадар, и деньги! — вопил Сахер, делая движение к каюте.

— Ты их уже потерял. Ханум приказала все забрать. Ты больше у нее не амир. И ты, Наджемеддин, отправляйся с ним в лодку. Ищите себе других хозяев. Ну что там у тебя, Хаддад? — окликнул приятеля старик.

— Все в порядке, Хадар! Все нашлось! Ну, пошли, пошли! — толкал он крепкой рукой растерявшихся жуликов. — Кому сказано? Спускайтесь, а то выброшу за борт!

— Ну, Хадар, ты получишь за это! — в ярости вопил Сахер.

— Вай-вай! Что делается на белом свете! Вы еще пожалеете о своем самовольстве! — поддакивал и Наджемеддин, торопясь убраться от беды.

Лодка заплясала на волне, удаляясь от судна.

— Слава аллаху! Думал, что будет хуже, — воскликнул Хадар, утираясь платком и унимая мелкую дрожь в руках.

— Пойдем в каюту, Хадар, — предложил Хаддад. — Поглядишь. Вот что удалось найти, а может, и еще что будет, — указал Хаддад на разложенные на постели мешочки.

— Да тут не одна тысяча пиастров, Хаддад! — воскликнул старик и задышал часто и неровно.

— Вот что творили, сыны сатаны, собаки! Теперь можно надолго обеспечить себе жизнь!

— Ты что, Хаддад? И думать не смей! О чем уговаривались? Все снесем ханум. Она сама решит, как нас вознаградить.

— Да я что? Я от радости, Хадар.

Судно качалось в дрейфе, и Хадар взял команду на себя. Матросы повеселели, но с опаской поглядывали на Хаддада, зная, что тот скор на руку, и выполняли маневр споро и точно.

Они обогнали лодку, где ругались жулики. Матросы злорадно строили им рожи и смеялись в ответ на угрозы и бешеную ругань.

Хадар разбирал бумаги, готовясь встретить портового чиновника. Тот не замедлил явиться, поспешая получить обычную мзду.

— А где же прежние амир с помощником? — спросил портовик, подозрительно оглядываясь.

— Хозяйка его заменила, господин, — ответил Хадар. — Теперь я амир.

— Ну, это ваше дело, — ответил чиновник и торопливо запихал подачку в бездонный карман обширной хламиды. — Можете становиться к причалам. Выбирайте любой свободный, — он торопливо спустился по трапу в лодку. Ведь собирать дань приходилось со многих.

Вечером, когда все неотложные дела остались позади, Хадар с Хаддадом посетили Асию.

— Салям, Асия-ханум! — приветствовали свою госпожу моряки.

— Ну, рассказывайте, да побыстрей! — с нетерпением воскликнула Асия, и волнение отразилось на ее лице. — Вижу, что удача, но торопитесь. Сафа, неси угощение, да побольше!

— Вот, ханум, получите, — вывалил Хадар на низенький столик мешочки.

— Глянем, сколько мне в каждый рейс недодавали! Ого! Да тут целое богатство! Глядите, сколько жемчуга! А монет я таких и не видела!

— Это гульдены, госпожа, вот цехины венецианские. Сейчас они редки, а раньше ходили во множестве. Золото, госпожа!

— Друзья мои, мне одной не справиться. Помогайте считать, — сказала Асия, и все сосредоточенно принялись за пересчет монет, складывая их по достоинству столбиками.

— Вы славно потрудились, моряки мои! — в волнении сказала Асия, окончив счет. — Всего, как мне кажется, здесь две с небольшим тысячи пиастров, если все перевести на них.

— Так, ханум, — ответил Хадар.

— Две тысячи я забираю себе, остальное вам. Поделите по совести, служите честно и будете довольны.

— Госпожа! Так много никак нельзя взять! — воскликнул Хадар.

— Пусть это вас не тревожит, Хадар. Вы честно заработали. Мы еще не оценили жемчуг, а там тоже кое-что есть. Берите и молчите. И не стоит больше говорить об этом.

— Да возблагодарит вас аллах, ханум. Да продлит он дни вашей радости и благополучия! Спасибо, Асия-ханум.

Кончался год, как Асия жила в своем доме, окружая себя преданными и надежными людьми. Она освоилась с жизнью, и теперь ее торговля приносила вполне надежный доход. Шахаб перестал донимать приставаниями и опускался все ниже. Газван изредка поддерживал с нею связь, но тоже считал себя обиженным.

Совсем недавно был спущен на воду новый корабль, о котором так мечтала Асия. Старые приходили в негодность, и плавать на них стало опасно.

Хадар с неохотой прислушивался к требованиям Асии по постройке судна. Она считала, что оно должно превосходить все остальные в скорости хода и иметь не менее шести пар весел.

— Асия-ханум, — говорил Хадар с недовольным видом, — судно слишком узким получится и потеряет остойчивость.

— Ничего, Хадар, — отвечала Асия. — Пусть мастера поломают голову, как избежать такого порока. А мне нужно быстроходное судно.

И вот мастера обшили киль и часть днища довольно толстыми медными листами и увеличили балласт. Да и мачты Асия приказала удлинить на полтора кобидо. Хадар ломал голову над тем, почему госпожа хочет иметь столь необычное судно, и стал избегать людей, насмехавшихся над причудами хозяйки и его самого. Он ходил хмурым и злым, проклиная тот день, когда согласился на предложение Асии. Но отступать ему было некуда.

Судно испытали, и оно, сверх ожидания, оказалось вполне устойчивым и действительно быстроходным. Под огромными косыми парусами оно обгоняло почти все большие суда в Маскате, а если подключались еще и весла, то соперничать с ним уже никто не мог.

— Вот видишь, Хадар, — ликовала Асия, наблюдавшая с берега за ходом пробного плавания, — совсем неплохо. А ты опасался.

— Погодите, ханум, — отвечал раздраженно тот. — А в шторм что будет?

— Попробуешь ходить и в шторм. Опыта много, вот и дожидайся случая.

— Ханум, да для чего нужна была такая морока? Убей меня гром, не пойму!

— Что тут не понять, Хадар? Сама хочу плавать, но боюсь разбойников. Однажды они меня так напугали, что второй раз попадаться к ним у меня нет желания. Теперь понял! Чур — молчок! Только тебе доверяю мою тайну.

— Ханум шутит. Клянусь аллахом, что женщина в наших водах никогда еще сама не занималась морской торговлей.

— Значит, буду первой.

Тут по городу поползли слухи, что какой-то Афур ибн Насир, ранее втихомолку промышлявший разбоем, собирает флот для набега на европейские торговые корабли. Эти новости обсуждались во всех кофейнях и в порту.

— Что за Афур такой сыскался? — спросила Асия у своего амира, когда тот появился у нее в доме.

— Хвастунишка Афур? — ответил с пренебрежением Хадар. — Есть такой у нас, знавал я его. Балбес, но нахален изрядно. Скитался где-то в заливе Катхиавара вместе с такими же разбойниками. Непутевый человек.

— И что ж он затевает, этот Афур?

— Известно что! Тут частенько собираются ватаги головорезов искать в море счастья. Шейхи и имамы им не препятствуют. Гяуры уж слишком наседают и притесняют наших купцов и правителей.

— И много обычно собирается во флотилии судов?

— По-разному, ханум. Иногда до сорока, но обычно десять-пятнадцать. Больше желающих не набирается.

— А ты сам принимал участие в таких набегах, Хадар? — спросила Асия и испытующе глянула на хмурое лицо моряка.

— Нет, ханум, я в такие дела не вхожу. Я человек мирный.

— Ладно, Хадар, если что узнаешь интересного об этой флотилии, сразу иди ко мне. Уж очень интересно мне знать, как все будет происходить.

Зияд, ставший к этому времени кем-то вроде дворецкого, получил приказ разведать отношение дворни к событиям в порту.

— Ханум просила кое-что узнать, — промолвил Зияд, остановившись у порога комнаты, где Асия занималась арабским языком с приглашенным учителем.

— Говори, Зияд, — ответила Асия, отвлекаясь от дел.

— Двое наших очень сожалеют, что не могут принять участие в деле Афура.

— Двое, говоришь?

— Остальные равнодушно ведут себя, ханум.

— Хорошо, иди, потом назовешь их имена.

— Ханум плохо сегодня соображает, — сказал учитель, седой усталый старик с высохшим личиком аскета и большими затуманенными глазами.

— Да, учитель. Сегодня не идут эти каракули мне в голову. Приходи завтра и не обижайся на меня. Одолею я эти крючочки. Уже кое-что могу читать, верно?

— Верно, ханум, однако надо больше практиковаться, набивать руку.

— Спасибо, старик. Я буду стараться, а теперь оставь меня одну, — сказала Асия и протянула учителю монету.

Мысль о готовящемся набеге большой флотилии занимала Асию вот уже целую неделю. В городе об этом только и говорили. Затворническая жизнь без друзей и подруг осточертела ей. Асия рвалась на простор, с восторгом вспоминала путь по пескам прошлой весной, когда она носилась на коне в шуме ветра, ночевала у костра и вела вольный образ жизни. И теперь, услышав о сборе флотилии, она загорелась мечтой участвовать в походе.

«Судно есть и хорошее, — думалось ей в духоте комнат и на ветерке дворика в журчании фонтана. — Страшновато, но как восхитительно! Вот это будет жизнь!»

Она ездила в порт и наблюдала, как собираются корабли на дальнем рейде. Уже с десяток бариджей покачивались, чертя мачтами белесое небо. В порту шумели их команды, пили вино, и стражи порядка прощали им эти шалости. Людей ждали тяжелые переходы, абордажные бои и добыча, наводнявшая базары Маската. И рабыни, цены на которые сразу упадут и можно будет получить хороший барыш на перепродаже их.

Моряки с осоловелыми от наркотиков глазами шатались по улочкам, валялись в пыли у глиняных заборов, дрались, наслаждаясь последними днями воли. В море этого не будет, там их ждет изнурительная и опасная работа, хлысты амиров и серинджей.

Из своего возка Асия однажды увидела Афура ибн Насира. Он шел в окружении нескольких амиров. За кушаком его торчали пистолеты и кинжалы, одежда резала глаза ярчайшими красками, а вид говорил, что это шествует владетельный эмир или шейх племени.

«Прав Хадар, — подумала Асия, вглядываясь в лицо Афура. — Этот человек плутоват и хвастлив. Но храбрости в нем много и решительности тоже».

Приехав домой, Асия призвала Зияда:

— Ну, теперь говори, кто из наших желает вступить в банду Афура.

— Ханум желает наказать нечестивцев Авода и Фагда?

— Зови их ко мне, Зияд.

Двое молодых парней с черными глазами и лицами, дублеными южным солнцем, упали на колени перед хозяйкой, уткнувшись лбами в пол.

— Ну, рассказывайте своей ханум, как вы хотели покинуть ее и уйти к тому разбойнику, Афуру, кажется?

— Винимся, ханум! Шайтан попутал, ханум. Клянемся аллахом, больше и в мыслях такого держать не будем! Разве можно покинуть или обмануть такую добрую и ласковую ханум!

— Но если вы так преданы мне, то должны честно сказать, хотели ли вы пойти во флотилию Афура?

Парни мялись в нерешительности, стоя на коленях. Они исподлобья поглядывали друг на друга, не решаясь сказать слово. Наконец Авод со вздохом промычал:

— Ханум, шайтан нас попутал. Хотели мы попытать счастья у Афура. Но теперь выбросили это из головы.

— Да вы хоть оружие в руках держали? — спросила Асия, со смешком наблюдая растерянность парней.

— Не приходилось, ханум, разве что ножи.

— Так ведь у Афура сражаться надо. А это тоже уметь нужно, причем неплохо. Иначе не сносить вам голов. Баранами туда идти глупо. Вставайте с колен, дурни. С завтрашнего дня будете отрабатывать за свои непутевые мысли. Я уже пригласила знающего человека. Проваливайте с глаз моих. Подводите вы свою ханум!

Парни поплелись по своим делам, придавленные словами ханум и мыслями о предстоящих наказаниях.

— Может, все же уйдем, пока спины целы? — прошептал Фагд, когда парни остались одни.

— Нет, Фагд, так не годится. Ханум была добра к нам, да и Зияду мы обещали честную работу. Да и права ханум, мы же с оружием не умеем обращаться. Нас и не возьмут туда. Обузой только будем, и головы сложим в первой же стычке.

— Я слыхал, что руми сражаются свирепо и стреляют хорошо.

— А ты думал как? А их пушки? Лучше останемся. Аллах не простит нам нарушения слова.

И каково же было удивление парней, когда назавтра их вызвали во внутренний двор, и там они увидели пожилого араба и несколько сабель, пистолетов и мушкетов. Страх вышиб из них холодный пот, ноги налились ватной слабостью. А пожилой араб оглядел их пытливым взглядом и что-то сказал рядом стоявшему Зияду. Тот кивнул.

Из дверей показалась Асия, лицо которой было закрыто до глаз покрывалом. Веселый смех заставил вздрогнуть парней, и им стало совсем невмоготу.

— Эй, вы, разбойнички! Пираты моря-океана! — голос ее звучал насмешливо и дерзко. — Вот и начинайте отрабатывать свои прегрешения, ослы ушастые. Скоро вам небо покажется с овчинку! — парни не поняли сути сказанного и поникли головами.

Пожилой подозвал их и сказал грубоватым голосом:

— Звать меня будете Тайсилом и не вздумайте брыкаться. Шкуру спущу с обоих! А теперь начнем, — и с этими словами он бросил каждому по сабле. — Буду учить вас рукопашному бою, ясно?

Тайсил показывал стойку бойца, удары и защиту от них, а парни никак не могли прийти в себя от неожиданности. Но получив несколько ударов плашмя, они поняли, что от них требуется, и закружили по двору, поднимая пыль босыми ногами. Пот струился с них ручьем, но отдыха не предвиделось.

Асия стояла в дверях и наблюдала зелеными глазами, иногда дергаясь при нанесении или отражении ударов.

Через два дня во дворе шли настоящие бои. Два десятка оборванцев потели, кричали, охали и ругались, а Тайсил покрикивал, отпуская то одному, то другому оплеухи и тычки палкой, указывал на их ошибки и торопил, не давая отдыха.

— Хадар, — обратилась Асия к своему амиру, вызвав его к себе. — Пусть ты этого не хочешь, но я должна тебе приказать. Я решила идти с Афуром в его флотилии на своем новом судне.

— Ханум, у вас, наверное, помутился разум, да простит меня всевидящий, всемилостивейший!

— Уж как хочешь, так и понимай, уразумей. Ты идешь амиром на моем корабле. Готовься, набирай людей. У меня их пока еще маловато.

В городе шныряли агенты Афура ибн Насира и громогласно вербовали во флотилию всех желающих, особенно купцов, которые владели судами и средствами. И в каждом из почти десяти тысяч домов города обсуждали на все лады последние новости о сколачивании флотилии.

Даже имам внес свою лепту в организацию этого предприятия. Он посоветовал во всех мечетях города молиться за успех и удачу Афура и предлагал всем откликнуться и принять участие в богоугодном деле борьбы с неверными.

Шейхи вносили свои доли, купцы старались не отставать, но больше криком, а деньги давали скупо и с оговорками.

В этой кутерьме Асия и предложила Зияду, ставшему главным помощником в подготовке к экспедиции, устроить ей встречу с главарем флотилии Афуром.

— Пойди найди Афура и пригласи в мой дом, Зияд. Хочу с ним побеседовать и договориться о деле и о своей доле в нем.

— Слушаю, ханум, — ответил Зияд, прижимая руку к груди. — Все сделаю.

И вот Афур перед заходом солнца прибыл в дом Асии в сопровождении некоторых своих капитанов.

После витиеватых приветствий и изъявлений уважения и любви друг к другу хозяйка предложила совершить молитву «аср», чем повергла гостей в приятное недоумение.

Все расстелили молитвенные коврики и истово преклонили колена, отвешивая земные поклоны и шепча молитвы. После этого лица стали благообразными, как бы умиротворенными. Все чинно расселись вокруг скатерти с яствами и напитками.

Слуги обмахивали всех огромными опахалами, создавая легкий ветерок и прохладу. Мужчины молча аппетитно чавкали, шумно отдувались и запивали шербетом жирную пищу. Так же в молчании пили кофе по-йеменски с корицей и гвоздикой под названием «мур». Фрукты уже ели через силу.

Видя, что гости насытились и испытывают любопытство, Асия дала знак и скатерть стали убирать. Она заговорила с Афуром, откинув паранджу и устремив на него свои зеленые глаза:

— Господин амир-ал-бахр занят большими делами, и у него нет времени на пустые разговоры. Поэтому буду кратка. Я имею корабль с командой и вооружением и предлагаю включить его в состав вашей флотилии. И сама хочу пойти на этом судне.

Афур внимательно слушал, не отрывая взгляда от говорившей. Все сидели кружком, затаив дыхание. Гостей поражала эта женщина, слишком уж необычная. От нее ждали чего-то нового и волнующего.

— Ханум хочет испытать свое счастье? — ответил наконец Афур.

— Да, хочу. Аллах подсказал мне во сне эту мысль и теперь я не могу от нее отделаться.

— А ханум представляет, что это такое?

— Но я же буду действовать под руководством такого опытного и храброго амира, как вы, и мне думается, что сомневаться в вашем успехе нет оснований.

Афур помолчал, но Асия заметила, что лесть была приятна ему. Это ее приободрило и она продолжала ровным голосом, старательно подбирая слова:

— У меня новое судно, весьма быстроходное. И команду я начала готовить. Скоро доведу ее численность до пятидесяти-шестидесяти человек.

— Я вижу, ханум не так уж наивна в наших делах, — с возрастающим интересом ответил Афур. — Может, ханум имеет уже опыт в подобных делах?

— От друзей, коими, тешу себя надеждой, мы вскоре станем, скрывать не буду. Я жила в Курдистане, далеко на севере, и там мне приходилось совершать с мужем набеги. Но это были горные походы.

— Море ведь не горы, дорогая ханум, — с улыбкой ответил Афур, и Асия заметила, что зубы у него отличные, крепкие, как у гиены.

— У меня отменный амир.

— Кто же это, если в том нет тайны?

— Это Хадар ибн Наиф, — с важностью ответила Асия.

— Да, нам это имя известно, ханум. Амир действительно хорош, но он калека, а в море каждая пара рук и ног очень пригодится.

— Свои недостатки он возместит богатым опытом морехода.

— Смелые слова, ханум. Однако я должен посоветоваться с друзьями, — и Афур вопросительно оглядел товарищей.

Те сразу же заговорили все разом, в шуме потонули отдельные слова и фразы. Асия наблюдала за Афуром и видела, что он старается скрыть возникшее замешательство. Она не сводила с него глаз, подмечая каждый штрих на довольно привлекательном лице. Она не слушала голоса гостей. Ей было уже ясно, что предложение принято, но мужчинам хочется показать свою значимость и деловитость.

В душе она посмеивалась над этой наивной попыткой возвысить себя в глазах женщины, которую они вначале не считали стоящей внимания. Асия поняла, что признание не будет высказано и в будущем, хотя по существу она может на это надеяться.

Наконец шум стих, Афур приосанился, огладил короткую бороду, приложил руку к груди.

— Асия-ханум, мы все удивлены и восхищены вашим предложением, хотя и несколько сконфужены. Женщина — и в морском предприятии. Это весьма необычно и не противно ли аллаху? — Афур явно с трудом подбирал слова. Ему было немного не по себе, но Асия делала вид, что не замечает смущения, и внимательно слушала.

— Мой господин, — сказала она, заметив замешательство Афура, — аллах, я уже говорила это, внушил мне во сне, что ваше предприятие не должно обойтись без моего участия. Это воля Всевышнего, ослушаться его я не могу, — и Асия степенно поклонилась до пола.

Гости обескуражено молчали, тараща глаза на эту румийскую женщину, которая так умно, хоть и на плохом арабском, говорит о серьезных делах. Они бы еще больше удивились, узнай, что этой женщине всего восемнадцать с небольшим лет.

— Должен признаться, ханум, что вы сразили меня наповал, — слова Афура звучали неуверенно, и Асия злорадно усмехнулась про себя.

— Такого храброго воина и моряка невозможно сразить, да еще женщине, — ответила с улыбкой Асия, давая понять, что решение принято, и она стала с этого дня под флаг «повелителя моря».

— В таком случае, — проговорил Афур уже более решительно, — вопрос решен, ханум. Ждите указаний и готовьтесь к серьезным делам. Вскоре мы собираем совет амиров и… — он замялся, и Асия поспешила с помощью:

— Я пришлю своего амира, господин. С ним и будете иметь дело. Он будет моим посредником.

— Это очень хорошо, ханум! — обрадованно воскликнул Афур и заторопился покинуть дом, где прошло это странное совещание.

Две недели спустя настал день, когда флотилия в полном составе покидала гавань Маската. Муллы и дервиши вопили молитвы и заклинания, гадалки попрятали свой только что полученный гонорар, девицы легкого поведения лелеяли надежду на скорейшее возвращение своих разбогатевших клиентов.

Асия в волнении стояла на корме своего судна и с восторгом и страхом оглядывалась на город, белеющий в ослепительных лучах солнца.

За последние две недели, которые прошли после сговора с Афуром, Асия с головой ушла в подготовку предстоящего похода. Пришлось истратить все деньги на покупку трех пушек и ручного оружия. Кроме того, запас продовольствия требовался большой, а свою команду Асия решила кормить получше, чтобы быть полностью уверенной в преданности и стойкости людей.

Шестьдесят шесть человек готовы были броситься по первому ее слову в отчаянную схватку, добывая ей славу, а себе недолгое благополучие и смерть.

Флотилия красиво выстроилась за флагманом, на котором развевался пестрый вымпел адмирала Афура. Его судно было самым большим, с одиннадцатью пушками и экипажем в восемьдесят человек.

Свое же судно Асия приказала назвать громко и хвастливо. На носу и корме красовалась витиеватая вязь: «Аль-Кахира», что значило «Победоносный». Название понравилось всем, кроме хмурого Хадара, который растерянно поглядывал на Асию, покачивая головой в недоумении. Его натура никак не могла смириться со столь сумасбродным решением уважаемой ханум. Тут он терялся совершенно, но, видя, что выходка Асии удалась, со всей серьезностью отнесся к своим обязанностям амира.

Флотилия взяла курс на запад, где можно было встретить корабли голландцев или англичан. По распоряжению адмирала решено было не пропускать и другие суда, которые повстречаются, особенно принадлежащие индийской империи Великих Моголов. Лишь арабские корабли оставались в безопасности от действий флотилии.

— Тайсил, — позвала Асия учителя боевых упражнений, взятого на судно. — С завтрашнего дня начинай упражняться с людьми. Они еще плохо владеют оружием, а стреляют и того хуже. Так не должно быть.

— Сделаем, ханум. Я не дам им палубу протирать боками.

— Хаддад, — окликнула силача Асия. — Пусть постоянно следят за сигналами адмирала.

— Ханум, все уже сделано, — ответил Хаддад. — Не извольте беспокоиться.

Однако волнение не проходило, и Асия чувствовала неодолимую потребность в деятельности, хотя и понимала, что знаний и опыта ей явно недостает. Наконец она немного успокоилась. Ветер трепал ее белую хламиду, приятно холодя кожу. После жаркого воздуха города здесь веяло прохладой, дышалось легко. Асия перенеслась в мыслях на три года назад, когда ее, убитую горем и униженную, везли в неизвестную даль, и кроме тоски и горя у нее ничего не было.

Теперь она владеет собственным кораблем, да еще хорошо вооруженным, и в любое время может сделать попытку вернуться на родину. Но юное сердце не откликнулось на зов разума. Здесь она ханум и имеет неплохой доход от торговли, может приказывать и повелевать. Это волновало, горячило кровь.

Она знала, что мужчины заглядываются на нее, мечтая увидеть лицо, и не прочь связать с ней свою судьбу. Но ее сердце было пока закрыто для любви. Асия не раз задумывалась над своей дальнейшей судьбой, но юность легка в мыслях, и казалось, что безмятежная жизнь будет продолжаться вечно.

А справа по борту проплывали желтые холмистые берега, сожженные солнцем и овеянные жаркими ветрами. Море мягко качало судно. «Аль-Кахира» шел за адмиральским кораблем, готовый в любую минуту выйти вперед на разведку. Афур уже смог убедиться, что Асия владеет самым быстроходным судном флотилии, и держал его при себе. Но Асия знала, что адмирал не прочь почаще с нею видеться, и ждала сигнала приблизиться для переговоров.

Такая заинтересованность адмирала льстила ей. Он казался подходящим вожаком и интересным мужчиной, но старые раны еще кровоточили. Она не раз ловила себя на мысли, что получает удовольствие, насмехаясь над ними. Она просто изощрялась в выдумках и наслаждалась успехом. Это для нее пока было главным.

Миновали городок Сур. На востоке виднелся кургузый мыс Рас-эль-Хадд. Далее флотилия резко изменила курс и потянулась на юго-запад. Противные ветры сильно задерживали корабли. Приходилось много лавировать, команды выбивались из сил и начинали роптать.

— Адмирал не захотел слушать меня, — жаловался Хадар в ответ на беспокойство Асии о том, что флотилия топчется на месте.

— Надо было доложить мне, Хадар.

— Не мое это дело, ханум. Уважаемый Афур плохо знает эти места и ветры, он ведь плавал простым матросом и серенджем. А теперь мы мучаем людей.

— Так что же теперь делать, Хадар?

— Надо бы спуститься далеко к югу, а потом уже идти на север, к Аденскому заливу и в Красное море. Но согласится ли адмирал?

— Если не согласится, то я сама поговорю с ним, — решительно заявила Асия.

После недолгого совещания с некоторыми амирами адмирал не решился на предложение Хадара. Он уже потом вызвал его и приказал в одиночку спуститься к северу и разведать условия.

— Я же постараюсь добраться до острова Масира и там у селения Дува буду ожидать твое судно. Даю на все это две недели, — сказал он Хадару.

— Не опасно ли одному судну уходить от главных сил, амир? — попробовал возразить Хадар, не любивший рискованных предложений.

— Другого решения не будет! Выполняй, что сказано. А со встречными судами европейцев все-таки старайся не сталкиваться. Они тебя одним залпом накроют, и вскрикнуть не успеешь.

— Спасибо за совет, амир-адмирал, — мрачно ответил Хадар и покинул каюту в самом отвратительном настроении.

— Что он делает, безумец? — испугалась Асия, когда услышала рассказ Хадара. — Он что, решил погубить нас?

— Делать нечего, ханум. Можно и не подчиниться, но тогда месть будет неотвратима.

На палубе гремели выстрелы, звучали слова команд. Тайсил свирепо учил матросов и лупцевал их нещадно за малейшее проявление лени и нерадения.

— Твердая и ловкая рука — залог сохранения жизни, собаки ленивые! — орал учитель. — Меткий глаз ведет к победе! Работайте, грязные ослы!

«Аль-Кахира» теперь несся по лазурным водам океана, и команда имела возможность передохнуть. Но задул страшный ветер «хариф», и жара стала невыносимой даже в открытом море.

Асия с тоской провожала далекий берег, исчезающий за пеленой мглы. Ей стало страшновато в бескрайних просторах океана. Она рвалась назад, но в то же время манили и неизведанные просторы. И чтоб избавиться от тоски и грусти, она приказала:

— Тайсил, тащи пистолеты и мушкеты! Буду стрелять!

— Слушаю, ханум!

И она с остервенением палила по щиту, укрепленному на носу, а двое матросов едва успевали перезаряжать оружие. Она чувствовала, что стреляет хорошо, и это успокаивало, утихомиривало, снимало душевное смятение. От грохота выстрелов и отдачи заболело в ушах и плече. Асия сказала устало:

— Убери, Тайсил, хватит. Пусть приготовят воду — хочу помыться, вся мокрая.

Асия на этот раз не взяла с собой Сафу. Та плохо переносила качку, и с ней была бы одна морока. Теперь госпоже прислуживала эфиопка с коричневой кожей и гордой посадкой головы. Она была стройна, высока и с трудом справлялась с пышной копной волос в бесчисленных кудряшках. Звали ее на арабский лад Эффат. Асия не любила этого имени и звала ее Фата.

Фата отлично переносила качку. Асия любила ее за смелость и гордость характера. Она могла постоять за себя, с новой госпожой они сдружились, и теперь Фата старалась не отставать от госпожи в овладении стрельбой из пистолета. Это особенно ей нравилось.

Женщинам отвели отдельную каютку, но там было душно, и туда они прятались только на ночь или заходили помыться.

Шли дни, но кроме двух судов, едва видневшихся с верхушки мачты, за это время они никого не встретили.

Хадар спешил и паруса не уменьшал даже в почти штормовой ветер. К тому же он хотел полностью изучить поведение судна в самых разнообразных условиях.

— Асия-ханум, — обратился Хадар к стоявшей у фальшборта женщине, указывая рукой на запад, — проходим остров Сокотра.

— Не вижу, Хадар, — ответила Асия, всматриваясь в горизонт с острым желанием увидеть землю.

— Вам и не удастся его увидеть. Он почти скрыт мглой. Я по некоторым признакам угадываю его, ханум.

— Почему же ты раньше не сказал? Можно было бы подойти к нему.

— Нельзя, надо спешить.

— Да что тут разведаешь, Хадар? Кругом пустота. Ни одного судна.

— Погодите, ханум, так долго продолжаться не может.

И как бы в подтверждение слов Хадара с мачты донесся голос матроса:

— Слева по курсу парус!

— Чей? — тотчас отозвался Хадар.

— Пока не разобрать, господин! Далеко!

— Следить зорче! Вот, Асия-ханум, и судно встретилось. Погодим малость и определим наши действия.

— А если это голландцы или англичане?

— Придется уходить. Нам с ними встречаться опасно.

— А другие, что будем делать с другими? — спросила пытливо Асия, чувствуя охватывавшее ее волнение и задор.

— Там видно будет, Асия-ханум. Пусть подойдет ближе.

После часа наблюдения матрос с мачты крикнул:

— Индусская галевата, господин! Пытается изменить курс! Будет уходить!

— Тайсил, Хаддад! — позвал Хадар громко и решительно.

— Слушаем, амир.

— Перед нами судно. Индийская галевата. Что делать? Ваш совет.

— Приказ адмирала выполнять, амир! — возбужденно ответил Хаддад.

— Справимся? — спросил Тайсил.

— О том никто пока не знает, — ответил Хадар. — Но надо решать быстрее, пока судно еще не ушло далеко.

— В погоню, Хадар! — торопился Хаддад. — Мы ведь не на прогулку вышли! А добыча сейчас очень нужна. Команда веселей будет.

— Хадар, твой помощник верно говорит. Судя по всему, — сбивчиво заговорила Асия, — судно небольшое. И надо же проверить команду в деле. Давай команду, амир! Поспешай!

Хадар недовольно сморщился, но согласно кивнул. Хаддад и Тайсил бросились поднимать людей и готовиться к атаке. Матросы забегали по вантам, заскрипели снасти, разворачивая реи. Судно делало крутой разворот по ветру. Паруса оглушительно хлопали, канаты издавали свист, матросы возбужденно переговаривались и криками старались заглушить волнение.

Но вот паруса поставлены, ветер рванул их, качнул судно, и с небольшим креном «Аль-Кахира» врезался в волны, оставляя белый след за кормой.

— Первая смена, на весла! — громыхал Хаддад, носясь по палубе.

— Пушкари, к пушкам! — командовал Тайсил. — Готовь припас, фитили, открывай порты!

Топот ног, бряцание оружия, крики раздавались со всех сторон. Асия с интересом наблюдала за суетой, прислушивалась к биению крови, текущей по жилам, и ловила себя на том, что порывается отдать приказ остановить преследование.

За час гонки корабли сблизились настолько, что можно было видеть людей на борту индусского судна, мечущихся в страхе.

— Носовое орудие! — донеслась команда Тайсила, и через короткое время: — Фитиль, пали!

Асия вздрогнула от грохота выстрела. Она ощутила дрожь судна, прошедшую по всему корпусу. Ядро с противным шелестом и завыванием унеслось в море, недалеко от носа купца взметнулся столб воды и упал с брызгами.

— Гляди, паруса спускают! Ложатся в дрейф!

— Судно не принимает боя, — с облегчением сказал Хадар, подходя к Асии.

— Знать и вправду Всевышний услышал наши молитвы, — ответила облегченно Асия, впиваясь горящими глазами в качающееся на пологой волне судно.

И тут она ощутила в душе какое-то спокойствие и тепло. Она подумала, улыбнувшись сама себе: «Все будет хорошо. Счастливое начало».

— Готовь крюки! Весла суши! Приготовиться к высадке! — доносился хрипловатый голос Хаддада, и Асия вздрогнула, представив, что сейчас произойдет. Перед глазами встали картины ее собственного захвата пиратами, и сердце защемило и заныло от тоски.

С глухим стуком крюки впивались в борт, дружные руки мгновенно стянули оба судна. Толпа вооруженных людей хлынула на палубу, мешая друг другу, спеша поживиться добычей. Донесся истошный вопль. Первая в этом плавании кровь оросила палубу.

Асия рванулась к борту и ее голос, срывающийся от напряжения, покрыл все остальные:

— За что убивать? Не сметь! Остановитесь!

Она подняла пистолет и выстрелила в воздух. Люди на мгновение остолбенели, и в это время Асия спрыгнула на борт захваченного судна. У мачты корчился матрос, прижимая окровавленную руку к животу. Ей бросились в душу потухающие глаза первой жертвы.

Никто не обращал внимания на раненого, на него наступали, толкали, кто-то упал, споткнувшись о несчастного, и грубо выругался. Асия стояла перед ним, не в силах оторвать взгляд. Внутри все похолодело, она сделала усилие и отвернула лицо. На душе стало муторно и противно.

Она остановила пробегавшего мимо Хилала.

— Хилал, — сказала Асия, стуча зубами, — проследи, чтоб никого больше не убили. Я приказываю, передай Тайсилу и Хаддаду.

— Слушаю, ханум! Только как остановить их? Они забыли аллаха, ханум.

— Выполняй, собачий сын! — вдруг грубо крикнула Асия, и тут к ней вернулось трезвое мышление. Она оглядела палубу, заметила перепуганные лица сдавшейся команды.

Хилал с Хадаром уже наводили порядок, приказывали именем ханум не чинить команде плохого, успокаивали особо разбушевавшихся. Их плохо слушали, отмахивались и продолжали тащить добро, ссорясь и задираясь.

— Стадо гиен! — прошептали губы Асии. — Ладно, после разберемся с этим.

Наконец толпа захватчиков притомилась. Послышались не крики, а разговоры, люди отдувались, отирали вспотевшее тело, присаживались на сваленное в кучу добро. Тут Асия подала голос:

— А ну слушай меня! — все притихли, уставившись на ханум, как бы видя ее в первый раз. — Вы, бешеные собаки, забыли уговор и приказы! Кто вам велел тыкать саблями в беззащитных людей? Судно сдалось, и ни к чему было рвать все на части! Вы получаете плату за свою работу, остальное идет в мою пользу! Забыли? Так я могу напомнить!

Матросы стояли понурившись, и только некоторые с вызовом поглядывали на странную ханум, требующую соблюдения каких-то там договоров. Они ворчали под нос, но пока не осмеливались выходить вперед.

— Все, кто отныне будет забывать о приказах, будут лишаться части премии, — продолжала ожесточаться Асия.

— Ханум, первый приз! Не утерпели. Шайтан попутал! — оправдывались самые серьезные.

— Да на что нам договоры! — выкрикнул кто-то и замолк. Асия сощурила зеленые глаза, рот скривился от злости.

— Ну-ка выходи сюда! Кто кричал?

Никто не вышел. И тогда Асия подошла к толпе и безошибочно отыскала недовольного. Это был араб, худой и обозленный, еще не остывший от грабежа. Она молча уставилась в его расширенные глаза, и тот стал пятиться, натыкаясь на разбросанные вещи. Асия подступила вплотную и неожиданно влепила ему оглушительную пощечину. Тот отшатнулся, хватаясь за пылающее лицо.

— Сын собаки! — прошипела она и медленно навела на перепуганного матроса пистолет, взведя курок.

— Прости, госпожа! — завопил матрос, заслоняясь руками. — Не казни! — и он повалился на колени.

Асия пнула его ногой и отошла. Едва сдерживая дрожь на лице, она оглядела толпу и тихо проговорила:

— Доли лишить, в ближайшем порту высадить, — с этими словами она неторопливо перебралась на свой корабль. Ее молча провожали десятки глаз.

Асия уняла нахлынувшее волнение, окатилась забортной водой, выпила прохладного шербета. Фата молча прислуживала, понимая, что госпожа не в себе.

— Ну все, — сказала Асия, явно придя в норму. — Теперь пошли посмотрим, Фата, что нам досталось. Тоже горишь нетерпением?

— Интересно, госпожа, — ответила Фата.

Происходила перегрузка захваченных товаров. Хадар распоряжался, писарь Масуд записывал захваченное в толстую книгу с желтоватыми страницами. Матросы спорили, переругивались, шутили.

На баке стояли пленные, дрожа от страха.

Асия подошла и оглядела их внимательными глазами, с мягкостью в голосе спросила:

— Кто хочет перейти к нам на судно?

Люди молчали, тараща на нее огромные черные глаза.

— Нуреддин, может, никто не понимает по-арабски? Переведи им мои слова.

Но и после перевода, никто не вышел вперед. Все молчали, но тут толпа зашевелилась. Сквозь нее продрался мальчишка в одной набедренной повязке, нерешительно сделал два шага и остановился.

— Спроси, Нуреддин, чего ему надо, — сказала Асия и оглядела мальчишку. Тот стоял, не скрывая страха в расширенных глазах. Он нерешительно кивал, стал отвечать на вопросы Нуреддина.

— Мальчишка, его зовут Пракаш, хочет перейти к нам, ханум, — перевел тот.

— Чего так? — удивилась Асия.

— Сильно намучался он тут. Серендж, его хозяин, часто избивает его и издевается над ним. Измучился малец.

— Да? Что ж, пусть переходит. Детей надо лаской приручать. Пусть идет к нам. А где его хозяин?

Из толпы пленных вышел моряк в разодранной одежде неопределенного покроя и с вызовом бросил быстрый взгляд на Асию. Она перехватила его и нахмурилась, почувствовав затаенную злобу и коварство.

— Твой раб? — ткнула она пальцем в сторону мальчишки.

— Мой, — ответил серендж.

— Издевался над ребенком?

— Он мой раб, — повторил моряк.

— Раб, но человек, как и ты. Повесить за ноги, и пусть мальчишка бьет его палкой, сколько хочет.

— Ханум, — услышала она голос подошедшего Хадара, — мальчишка озвереет. Надо ли такое позволять ему? Не противно ли то заповедям Всевышнего?

— Может, это и плохо, но пусть отведет душу, — ответила Асия и пошла к писцу рассматривать захваченный груз. — Ну что там у нас имеется?

— Ханум, их хромой хозяин имел около десяти тысяч рупий деньгами, с остальных сняли немного золота и камней, но это мелочь. Товара приблизительно на тридцать тысяч пиастров. Заканчиваем подсчет и перегрузку.

— Хорошо, Масуд. Закончишь все, принесешь бумаги мне. Поглядим.

— Ханум, что делать с судном и командой? — спросил Хаддад, выпятив бородищу.

— Пусть плывут дальше.

— Понятно. Пусть купец поднимается, а потом опять все нам отдает. Хорошо, ханум.

К вечеру суда разошлись. Команда получила премию, Масуд отложил причитающуюся в общую казну флотилии часть добычи, остальное погрузили в трюм.

Половину ночи команда веселилась, пила вино, захваченное у индусов, пела песни и плясала.

Асия сильно устала от напряжения и рано легла спать. Судно продолжало спускаться к югу, убавив паруса и выставив наблюдателей.

У южного побережья Сомали Хадар приказал поворачивать на север. Никаких европейских судов они не встретили. Время истекало, надо было торопиться навстречу с адмиралом и флотилией.

Но уже на другой день справа по борту увидели большой корабль европейского типа. Забили тревогу, изготовились к бою, хотя принимать его в одиночку не предполагалось. Вскоре показался второй парус. Два судна шли к входу в Красное море или в Аден, шли тяжело, видимо, основательно нагруженные.

— Им нас не догнать, ханум, — сказал повеселевшим голосом Хадар. — Последим за ними до вечера, а там на всех парусах назад. Может, эта добыча и не укроется от нашего адмирала. Хотя, ханум, трудно предположить, что он с этим справится.

— Смотри, как бы патрульный фрегат нас не застал, — ответила Асия с важным видом. Она теперь не расставалась с подзорной трубой, захваченной у индусов. Ее удивляла способность этих вроде бы простых стекляшек так приближать дальние предметы.

Пристально высматривая далекие корабли, Асия никак не могла понять, почему сперва видны только мачты и кусочек кормовой надстройки.

— Земля, ханум, круглая, как арбуз, — отвечал амир, — и потому весь корабль виден быть не может. Он скрыт округлостью Земли.

— Разве может Земля быть круглой, Хадар?

— Все небесные тела круглые, ханум. И они вертятся. Я уже говорил вам.

— Чудно как! А как же люди живут на другой стороне Земли, если она круглая. Они же упадут вниз.

— Ханум, никакого низа нет на Земле. Тогда в тех местах, откуда вы сюда прибыли, люди должны были бы ходить горизонтально. Разве вы ходили так у себя на родине, ханум?

— Нет, конечно. Но странно это. А вода как же не выливается из моря?

— Все притягивается к серединке Земли, ханум. И везде под ногами низ, а небо всегда вверху.

— Что-то непонятное, Хадар, ты говоришь.

— Ничего, ханум, поймете со временем. К этому надо привыкнуть.

Тем временем «Аль-Кахира» приблизился к европейским судам, следующим параллельным курсом. В трубу уже хорошо было видно, что делается на палубах. Арабское судно на вызывало у них никаких подозрений. Такие в одиночку не нападают, а догнать их бывает очень трудно.

— По флагам похоже, что это франки, — сказал Хадар, отобрав у Асии подзорную трубу.

— Это которые?

— Франки далеко на западе живут, ханум. У них большие корабли и много пушек. Но они будут послабее англичан.

— Как же много надо знать, Хадар! — с отчаянием в голосе воскликнула Асия.

— Жизнь заставит узнать многое, ханум. А на морях и того больше надо. Но глядите, ханум. Они, наверное, решили, что мы легкая добыча, и разворачивают свои корабли для охвата нас, — Хадар с тревогой наблюдал, как корабли меняли галс, матросы карабкались по вантам, переставляли и добавляли паруса.

— А не опасно ли это, Хадар? — с тревогой спросила Асия.

— Конечно, опасно, ханум. Встреча с ними всегда таит в себе опасность.

Хадар побежал отдавать команды. Ему помогал Хаддад. Судно рыскнуло в сторону, паруса подхватили новую порцию ветра, началась гонка.

Французы сделали пробный выстрел. Ядро взрыло воду за кормой судна.

— Не достанут, — с удовлетворением заметил Хаддад.

— Держать ближе к берегу! — рявкнул Хадар рулевому. — Там они нас никогда не догонят, — обратился он уже к Асии.

Очень медленно расстояние начало увеличиваться. Еще два раза грохотала пушка с ближайшего корабля, но потом стрельба прекратилась.

Ближе к берегу ветер оказался благоприятнее, и «Аль-Кахира» легко ушел от преследования. Французы легли на прежний курс и вскоре пропали в надвигающихся коротких сумерках.

На рассвете обошли мористее мыс Хафун. Ветер поменял направление и теперь задувал с запада.

— Ветер улучшился, ханум, — повеселевшим голосом доложил Хадар, когда та вышла на свежий воздух после душной ночи в каюте.

— А это что нам дает?

— Быстрее будем на месте. Зато французы подрейфуют маленько и подождут нас с флотилией. Но и нам, вероятно, придется сделать остановку, ханум.

— Для чего же? И где?

— Воды мало осталось, да и та плохая. Надо к берегу приставать, ханум.

— И много это займет времени?

— До полудня, если все хорошо будет, управимся.

— А если плохо?

— Тогда до вечера, но сдается мне, что будет именно плохо. Ветер противный.

— Тогда вперед и побыстрее, Хадар! Нас ждут! Может, по пути есть где достать воду?

— Мимо Сокотры проходить будем завтра.

— Вот там и сделаем остановку, — распорядилась Асия. — А пока можно воду вином разбавлять. Даже лучше жажду утоляет. Так мне говорил Афур.

К вечеру ветер покрепчал, свистел в вантах, паруса звенели от натуги. Волнение усилилось, палубу временами заливало волной. Судно неслось, зарываясь носом в пучину. Асия пугалась этих нырков, Хадар же хохотал и только крепче цеплялся руками за планширь.

Судно кренилось, но балласт хорошо помогал, да и груз, снятый с индуса, немного повышал остойчивость.

Флотилия потянулась к району, где ожидалась встреча с французскими судами.

«Аль-Кахира» стал дрейфовать вблизи пролива. От встречных судов Хадар узнавал о движении неверных и теперь с часу на час ожидал их появления.

— Справа по борту румийские паруса! — раздалось сверху, и Хадар поспешил обшарить горизонт в подзорную трубу.

— Вот они, ханум! — воскликнул взволнованно Хадар, передавая трубу.

— Какие большие! С ними и фрегат!

— Да, и он тоже. Последим, куда он их поведет. А нам поспешить бы к берегам Африки, пока есть такая возможность.

«Аль-Кахира» медленно стал уходить к западу. Вдали продолжали маячить паруса купцов и военного фрегата.

— На мачте! Не прекращать наблюдение! Держаться в виду румийских парусов!

— Слушаю, амир. Они видны! — отозвался наблюдатель из «вороньего гнезда». К вечеру подошли ближе и заметили, как фрегат стал разворачиваться и ложиться на обратный курс.

— Все, как и предполагалось, заметил Хадар. — Теперь надо не потерять их из виду, а потом предупредить флотилию.

«Аль-Кахира» мчался за противником, в помощь парусам заработали гребцы. Через два часа корабли были уже совсем хорошо видны в подзорную трубу. Они шли тяжело, глубоко сидя в воде.

— Нагружены основательно, ханум, — сказал Хадар. — Однако один явно превосходит другого в ходе. Видите, передний идет не под всеми парусами?

— Так ведь они при таком ходе и не разойдутся, Хадар.

— Надо ждать ветра. Когда он усилится, тогда расстояние между ними сразу увеличится, ханум.

— И долго это ожидание может продолжаться?

— Ночью ветер должен немного изменить направление и силу. Приметы об этом говорят, ханум.

— Значит, утром можно будет ожидать боя? — спросила Асия, и в груди у нее защемило нехорошо и тоскливо.

— Это как адмирал решит. Я предложил бы напасть на рассвете. Подойти незаметно и напасть всем сразу на отставший корабль.

— Ты хочешь сказать, что передний не успеет прийти на помощь?

— Успеет, но будет поздно. Тогда мы покончим с первым, и легче будет биться со вторым.

— Надо доложить адмиралу.

— Не послушает, ханум.

— А мы вместе поедем к нему, Хадар.

С последними лучами солнца «Аль-Кахира» подошел к борту флагмана.

— Адмирал! — кричал Хадар в рупор, приставив его к губам.

— Чего тебе, Хадар? Как там наша добыча?

— Хорошо, адмирал! Гружены тяжело, и нас ожидает богатый улов! — он помолчал и продолжал: — С тобой хочет поговорить наша ханум.

— Салям, Асия-ханум! — приветствовал Афур Асию.

— Адмирал, мы посоветовались с Хадаром и решили, что нападать на отставший корабль надо на рассвете.

— А кто тут адмирал, ханум?

— Адмирал вы, но Хадар прав! Двоих нам не одолеть, да к рассвету и легче подойти незамеченными на мушкетный выстрел. Иначе их пушки разнесут нас в щепки.

Афур долго думал, вцепившись пальцами в планширь. Он так долго и напряженно молчал, что Асия не выдержала и крикнула:

— Адмирал, что молчите? Решайте!

— Только из уважения к такой приятной ханум! Решено! На рассвете идти в бой! Начинаем подтягиваться! Да поможет нам аллах! Всем совершить молитву «иша» и готовиться к атаке!

Бой закончился. Асия чувствовала страшную усталость. Она едва передвигала ноги, обходя палубу захваченного корабля. Семь пленных французов сидели связанными у грот-мачты и равнодушно смотрели на разгром и оргию пиратов.

— Асия-ханум! — воскликнул неожиданно Афур. Асия вздрогнула и подняла тяжелую голову. — Ты жива? Это очень хорошо! — продолжал он, впервые называя ее на «ты».

— Жива, адмирал. Даже сама удивляюсь.

— Аллах милосерден, ханум! Победа! Сколько добычи!

— Да уж, приз богатый достался.

— Другой-то корабль побольше был. Жаль, что теперь его не достать.

— Не надо жадничать, адмирал. Хватит всем. Тем более что и соискателей поубавилось. Много наших людей отошли в мир иной.

— Это не беда! Такого дерьма везде хватает! Нам больше останется!

Эти слова заставили Асию насторожиться. Ей сразу вдруг расхотелось разговаривать с адмиралом. Горький осадок остался на душе вместо радости одержанной победы.

Как потом выяснилось, флотилия потеряла одними убитыми шестьдесят три человека. А сколько покалеченных? От такой победы Асии стало не по себе. Ее судно недосчиталось девяти человек, и еще четырнадцать мучились от ран.

Одно судно было потоплено, несколько сильно повреждено. «Аль-Кахира» тоже получил по корме ядром, и счастье, что он успел уйти к носу противника, и почти весь залп прошел мимо.

Афур деятельно распределял добычу. Асия уже другими глазами смотрела на этого авантюриста. Она видела, как он дурил амиров и владельцев судов, которые принимали участие в бою. Шел неумолчный шум и ругань. Руки хватались за ножи, но личная охрана адмирала была всегда рядом с ним и устрашала особо ретивых.

— Адмирал, я же не виноват, что не смог пробиться к борту и принять участие в захвате! — кричал амир одного судна. — У меня даже один убитый есть и двое раненых!

— Отходи, не за что тебе давать полные доли! — орал Афур, отстраняя озадаченного амира.

— Адмирал, а моему судну почему так мало? — вопил другой.

— Ты не успел и подошел, когда все уже было кончено! Получишь то, что заслужил! Писец, отмечай, что и сколько кому выдано.

— Господин, ты не по правилам распределяешь добычу! — вопил еще один обиженный, но тот сделал знак телохранителям, и те оттеснили недовольных от стола, где проводилось распределение и учет добычи. Шум рос и грозил перерасти в бунт.

— Амиры! — кричал Афур, вставая и поднимая руки в знак примирения. — Все вы получите то, что заслужили!

Он тут же стал раздавать дополнительные призы амирам и тем несколько успокоил толпу.

— А теперь торопитесь с перегрузкой! — кричал Афур, отчаянно жестикулируя. — Задерживаться нам тут не положено. Торопитесь, пора и домой! Нас ждет великолепная ночь! Сегодня пир на всех судах! С вином и мясом! Слава аллаху! Он не оставил нас в своих помыслах!

До самого вечера шла лихорадочная работа. Лодки стаями сновали туда и сюда. Одна перевернулась, и людей едва вытащили. Много добра попадало за борт. Вспыхивали мгновенные ссоры, но до драк дело не доходило. Все слишком торопились.

Потом пираты принялись за корабль, тащили и ломали все, что могло пригодиться. Вскоре остался один корпус, а суда разбойников осели глубоко в воду и грузно покачивались на волне. Ветер стихал, но волнение продолжалось. Видимо, недалеко прошел шторм.

— Асия-ханум, — тихо сказал Хадар, наклоняясь к ее уху.

— Чего тебе, Хадар?

— Адмирал-то не обделил нас. Даже наоборот, ханум.

— Не заметила. С чего бы это? Хотя мы поработали не хуже других.

— Ханум не догадывается?

— А что?

— Тут вся причина в нашей славной ханум, — хитро ухмыльнувшись, закончил Хадар.

— Ты, Хадар, шутишь, или у тебя голова болит. Повязка вся красная от запекшейся крови. Сменить надо. Пойдем, я помогу.

— Это, ханум, пустое. Легко отделался. Другим хуже. Вон Хилал лежит и едва дышит. Хаддад не отходит от него.

— Хилала жаль. Хороший юноша. Надо надеяться на лучшее. А как Тайсил? Я видела его в крови уже после боя.

— Тоже плох, ханум. Но он мужчина крепкий. Сколько он уже ран перенес. И эту, аллах даст, тоже перенесет. Хорошо, что вас почти не задело, ханум. Я так опасался за вас!

— Ты вот что, Хадар. Всем раненым выдели дополнительную долю в зависимости от раны. Пусть хоть это будет утешением в их муках.

— Спасибо, Асия-ханум. Это очень их подбодрит. Я очень рад такому решению!

В последних проблесках зари ободранный корабль запылал огромным факелом, осветив море и дрейфующие суда разбойников, на которых вовсю разгорался пир.

Франкское вино черпали прямо из бочек, орали песни, плясали и объедались солониной из запасов франков, инжиром, финиками с рисом. Мотали вокруг своих тел цветные куски тканей, менялись добычей, проигрывали ее, дрались без всякого на то повода и тут же мирились, запивая это событие кубком вина. Все заветы шариата были забыты, кругом царил разгул, ликование, веселье и праздник.

В это же время многие страдали от ран, метались в жару, обливались потом и проклинали всю эту затею, прося у аллаха избавления от мук и успокоения.

Иным это удавалось, когда друзья вспоминали о них и заливали им в рот «мерзость сатаны». Они дурели, впадали в беспамятство и тем спасали себя на время от мук телесных.

Экипаж «Аль-Кахира» не отставал от остальных. Асия сама обходила раненых и давала им изрядные порции вина. В тусклых отсветах фонарей лица несчастных казались особенно страшными и жалкими. Из четырнадцати раненых пятеро были задеты сильно, остальные держались на ногах и ковыляли по палубе, стараясь урвать от даров праздника.

Асия не чувствовала радости и не разделяла ее с остальной командой. Ей был неприятен весь этот разгул. В глазах стояли картины боя, ужас временами опять терзал ее грудь и сердце.

Она слонялась по палубе без определенной цели. Ее каюта была завалена обломками после попадания вражеского ядра, и теперь места у нее не было. Фата пропала куда-то, и Асия догадывалась, что та милуется с кем-то из команды. Это ее не волновало. «Пусть веселится, — думала она меланхолично, — если душа просит этого».

В этот вечер ей казалось, что она уже давно не молода и может с высоты своих лет снисходительно оглядеться по сторонам. И когда она вспомнила о своих годах, ей стало смешно и обидно одновременно, тоже захотелось веселья, успеха, танцев и смеха.

И как бы вняв ее мыслям, аллах послал ей гостя. О борт стукнулась лодка, и голос Афура, выдающий опьянение, проговорил:

— Асия-ханум! Принимай гостя! Будем вместе веселиться! Такой день!

Он тяжело перевалился через борт судна, отбрыкиваясь от помощников ногой.

— Асия, я так тебя люблю! — гнусавил он, но вдруг сообразил, что ляпнул не то, и продолжил более трезво: — Всех сегодня люблю! — и обнял проходившего мимо матроса.

— Адмирал, вы сильно пьяны, шли бы спать.

— В такую ночь спать? Асия-ханум, вы шутите. А я действительно в восторге от вас. Мне прочили несчастье из-за вас, но я не посчитался с мнением друзей. И теперь не жалею. Вы принесли нам всем счастье. Какая победа!

Он попытался обнять Асию. Она отстранилась, с неприязнью глядя на его вспотевшее лицо и отворачиваясь от пьянящего дыхания.

— Асия, ну что ты дичишься? В такой день аллах велит всем веселиться. Будь поласковей со мной, Асия! Поедем ко мне на судно. Нам будет хорошо.

— Адмирал, я никуда не поеду. Вы не в себе. Мне неприятно вас видеть в таком состоянии. Отоспитесь вначале!

— Асия, ты обижаешь своего адмирала, — не унимался Афур, наваливаясь на начинающую терять терпение Асию.

Вокруг начинала уже собираться толпа матросов. Подошел Хадар. Асия шепнула ему:

— Хадар, давай вина адмиралу. Побольше да покрепче.

Она с деланным задором и весельем крикнула:

— Вина адмиралу! Слава аллаху и адмиралу!

Афуру протянули огромный кубок. Он взял его, сияя от нахлынувшего удовольствия, и сказал заплетающимся языком, несколько неуверенно стоя на ногах:

— И вашей хозяйке подать вина!

Асия взяла кубок, и все с возгласами и воплями осушили свои посудины. Асия, пользуясь темнотой и качкой, вылила почти все вино, остальное с отвращением выпила. Адмирал пялил на нее глаза и высосал кубок до дна. Потом сказал, неприятно отрыгивая:

— Асия-ханум, а ты гяурка! Так правоверные женщины не пьют! Ай-ай!

— Да и правоверные мусульмане тоже так не пьют, адмирал, — ответила она и повернулась к Хадару. — Еще вина адмиралу! За успех и удачу. Прославим адмирала! — не унималась Асия, стараясь отвлечь того от себя и натравливая матросов.

К нему протянулись жадные руки, его толкали, мяли, потом понесли по качающейся палубе, уронили. Адмирал ругался, бормотал, призывал аллаха на помощь и постепенно затихал, одурев от выпитого вина и усталости.

Его осторожно снесли в лодку и отправили на флагман.

Ночь кончалась. Наступал день, и надо было спешить убраться от этого страшного места. Французский корабль еще чадил, рассыпая искры и накренившись носом. Он медленно погружался, волны пара клубились, поднимались из воды, подсвеченные кострами, догорающими в разных местах палубы. Наконец со страшным шипением и гулом он погрузился в воду, волны заливали огонь, он мерк, метался еще кое-где, но вскоре погас. Море стало черным, а на месте потонувшего остова судна бурлила вода, вырывался пар. Затем все смолкло, потонуло во мраке, и даже на пирующих судах смолкли голоса.

Близился рассвет.

Маскат встретил победителей ликованием. Не часто удавалось захватить румийский корабль, да еще с богатой добычей. Имам вышел встречать флотилию, во всех мечетях возносились благодарственные молитвы и пелись дифирамбы адмиралу. На некоторое время он стал героем для всего города.

Базар ломился от товара, скупщики выбивались из сил, стремясь подешевле выторговать у разбойников их добычу. Пленных французов купили богатые люди города для обучения своих детей.

Асия тоже получила свою долю восторга жителей. Но ей казалось, что было бы лучше, если бы о ней меньше говорили. Это могло в будущем возбудить против нее многих завистников и просто злобных людей. Им не очень приятно было сознавать, что какая-то гяурка, а об этом поговаривали в городе, смогла превзойти в бою многих мужчин и самостоятельно заработать такие деньги.

— Теперь начнут считать мой доход! — возмущалась Асия, и это долго не давало ей покоя.

— Люди посудачат и забудут, — утешал ее Хадар.

— О ком другом забудут, а обо мне, думаю, что нет.

— Не тужите, Асия-ханум. Духовенству надо будет подбросить кусок, и этого будет достаточно. А от них зависит многое.

— Так и придется сделать, Хадар.

Асия не забывала тех страшных мгновений, которые ей пришлось пережить. Они непрестанно омрачали ее покой. Она часто раскаивалась в том, что увязалась за флотилией, и обещала себе, что такого больше не случится.

— Все, Хадар! — говорила она, делясь со стариком своими мыслями и чувствами. — Теперь только торговля меня интересует. Хватит приключений. Сыта по горло!

— Вот и хорошо, ханум! Добра хватит и так.

— Но этого мало, Хадар. Как отвадить этого Афура? Он мне надоел, Хадар.

— Потерпи, Асия-ханум. Он долго не задержится в городе. Уже сейчас поговаривают о новом походе.

— Как было бы хорошо, Хадар!

— Да разве такой пройдоха, как Афур, успокоится? Эта удача только подлила масла в огонь.

Недавно Асия позволила себе редкую роскошь, за огромные деньги купила арабского скакуна из далекого Неджда. Тонконогая рыжая кобылица теперь стала главной заботой. Хозяйка украшала ее богатой сбруей, седло и чепрак горели золотым шитьем. Крупные жемчужины матово светились на уздечке.

Хадар попрекал Асию за расточительство. Он хмурился, будто нес ответственность за ее поступки. Асия успокаивала его:

— Хадар, ну разве я не могу себе позволить маленькие радости в жизни?

— Хороши маленькие. Да эта лошадь стоит целого судна!

— Небольшого судна, Хадар. А это разница. И не беспокойся. Я задумала построить еще одно. Старые едва держатся. Вот и тебе забота будет.

— Да что с конем делать-то будете?

— Ездить, Хадар, ездить. Это же прелесть! Чувствовать ветер в ушах! И легкость скачков, силу ног и… — она улыбнулась и добавила: — И дружбу.

— Нашли с кем дружить? С лошадью!

— Это, Хадар, верная дружба. Она уже меня знает и понимает. Я ее назову Ахмар — рыжая. Я рыжая, и она рыжая. Мы обе рыжие! — воскликнула Асия и звонко засмеялась.

— А ведь вас, ханум, уже кое-кто называет так.

— Как это, Хадар?

— Ахмар-пери или Ахмар-гурия. Когда как.

— Вот интересно! А я и не знала! Значит, я Ахмар-гурия? Или пери?

— А это как придется, ханум. Только тут нечему радоваться.

— Какой ты мрачный, Хадар!

Теперь Асия часто выезжала за городские стены и носилась по холмам и пляжам, горяча лошадь, наслаждаясь быстрой скачкой.

— Асия-ханум, — обратился Хадар к ней. — Вы зря одна носитесь за городом. Попадете в лапы к разбойникам.

— Так я сама разбойница, Хадар!

— Вы себя под беду подводите, ханум. Берите хоть провожатого.

— Да кто же угонится за мною?

— И все же лучше поберечься, ханум.

— Что совет твой хорош, я и так знаю, и буду беречься.

С этого времени Асия брала с собой пару пистолетов и легкую саблю.

Ее тянуло к себе море, хотелось искупаться в голубой прозрачной воде. Однако женщины в этой стране позволить себе такого не могли, и Асия страдала. Она задумала купаться по ночам, выбираясь подальше за городскую стену. Иногда брала с собой Фату, но часто пускалась в это рискованное путешествие одна, уезжая иногда за целый фарсах.

Афур часто посещал дом Асии. Он настойчиво добивался ее расположения, уже два раза засылал сватов к Газвану. Тот соглашался, но не мог убедить Асию принять столь выгодное, как ему казалось, предложение.

— Ты, Газван, не знаешь этого человека. Я же уже имела возможность понять его, — отвечала Асия на уговоры Газвана.

— Асия, но так долго продолжаться не может! — настаивал родственник.

— Почему же? Я вполне самостоятельна и могу сама распоряжаться своим будущим. Сейчас мне не нужен муж, а когда он понадобится, то, думаю, без посторонней помощи обойдусь. И перестанем говорить об этом.

Асия поселила у себя тяжело раненых и теперь сама лечила их. Она уже знала много целебных трав, умела приготовлять из них настои. Особенно заботливо женщина ухаживала за Хилалом. Рана в его бедре никак не заживала и продолжала гноиться, не давая возможности ходить.

Однажды она пришла в полуподвальное помещение, где лежали трое больных, и подсела к осунувшемуся и злому юноше. Тот с надеждой глянул на хозяйку и потупил взор.

— Что же нам с тобой делать, Хилал? — спросила Асия. — Сколько прошло времени, и никакого улучшения.

Она осторожно развязала тряпицу. Большая рваная рана была затянута пленкой нагноения, и краснота вокруг не сходила. Асия ласково, не касаясь, поводила ладонью над раной и вдруг ощутила какой-то посторонний приток тепла. Она отдернула ладонь, и ощущение пропало.

— Хилал, ты не почувствовал тепла в ране?

— Нет, ханум, но мне было приятно и легко. Будто уже заживает.

— Чудно это, — как бы про себя сказала Асия и опять, но уже сознательно, стала водить ладошкой над раной. — Да, тепло и еще что-то непонятное в ладони. Хилал, опять облегчение чувствуешь?

— Да, ханум. Очень хорошо становится. Не отпускайте ладошку, ханум.

Асия продолжала водить ладошкой над раной и всякий раз, когда она удалялась или поднималась слишком высоко, ощущение тепла пропадало, а Хилал терял чувство приятности и покоя. Боль прекращалась, как только ладонь приближалась к ране.

— Я устала, Хилал, но теперь буду приходить чаще и давать тебе облегчение. А пока спи, я вижу, что глаза твои слипаются.

— Ханум сделала мне так хорошо, что я буду все время думать о ее новом посещении. Спасибо большое, ханум.

Асия вышла в недоумении, но тут вспомнила мать. Как давно это, казалось, было. Ведь мать иногда точно так же лечила крестьян от ран, полученных на работах. «Неужели и мне теперь передалось это Божье предназначение?» — думала она в волнении. Вспомнились слова матушки, что и дочь ее со временем унаследует необыкновенный дар. Тогда Ася не обратила на ее слова внимания, но теперь сама видела, что дар обретает силу и реальность. «Надо будет проверять почаще, — подумала она. — Но я вдруг стала такой усталой, захотелось отдохнуть».

Фата помогла ей раздеться, отерла тело холодной водой, и Асия с величайшим наслаждением улеглась в самой прохладной комнате.

На другой день она опять посетила Хилала.

— Как самочувствие, Хилал? — бодро спросила Асия, с интересом поглядывая на юношу своими зеленоватыми глазами.

— О госпожа! Мне намного лучше. Рана почти не тревожит, и так легко от этого. Я ждал вас, ханум.

— Тогда давай посмотрим. Ого, да тебе действительно лучше. Гляди, краснота уменьшилась и величина нагноения тоже, — удивленно воскликнула Асия, развязав тряпицу и осмотрев рану. — Попробуем опять полечить Божьим даром.

И вот через четыре дня Хилал встал и довольно свободно, лишь чуть прихрамывая, прошелся по комнате.

Его глаза загорелись сиянием восторга. Столько недель он провалялся в постели, и вот теперь опять на ногах.

— О, госпожа! — только и мог он произнести, и глаза его увлажнились.

Асия чувствовала, что Афур теряет терпение. Это веселило ее и в то же время заставляло опасаться необдуманного поведения адмирала.

Уже осенью, когда изнуряющая жара несколько спала и по вечерам можно было наслаждаться прохладой, Афур посетил дом Асии. Он был без друзей, и это даже понравилось Асии.

— Асия-ханум, — проговорил он после приветствий и легкого угощения, — можно понять ваши отношения ко мне, но сейчас я не об этом.

— Что же вас волнует, адмирал? — с интересом спросила Асия, украдкой поглядывая на своего обожателя.

— Я опять решил организовать поход.

— Да? И куда же?

— На этот раз в Персидский залив, ханум. И пришел я предложить вам принять участие в этом походе.

— Как лестно мне это слышать, — отозвалась Асия, а сама подумала: «Не для этого ты, голубь сизокрылый, пришел ко мне. Старое тебя гложет!».

— Мы славно провели первый наш поход, и грешно было бы останавливаться на этом, ханум. Присоединяйтесь.

— Устала я сильно от предыдущего, адмирал. До сих пор не могу отойти. Не для женского сердца такие приключения. Боязно мне.

— Асия-ханум! Я не заметил в вас трусости! Не верится, что так оно и есть, как вы изволите говорить.

— Чего же тут не верить? Я действительно сильно боюсь. Особенно пушек. Ведь я чуть не погибла, когда ядро разворотило корму.

— Нет, Асия-ханум! Соглашайтесь. Вам не грозит ничего плохого. Я об этом позабочусь. Аллах тому свидетель, ханум. Славный будет поход.

— Да ведь время не особенно подходящее, адмирал. Осень, зима, штормы, а суда наши малые. Нет, опасно слишком. Я не согласна. Да и поиздержалась я, не рассчитывала на дополнительные затраты. А ведь их не так уж и мало.

— Но разве я не помогу, ханум! — в раздражении тянул он свое.

— Нет и нет, адмирал! И хватит об этом! — она замолчала, давая понять, что ему лучше удалиться.

Он поглядел на нее как-то странно, и Асия испугалась, что сейчас может произойти нечто непредвиденное. Но Афур сдержал порыв, а Асия успела сообразить, что теперь он лелеет мысль о ее насильственном захвате. Это она увидела в расширенных глазах мужчины, жадно устремленных на нее.

Афур, еле сдерживая негодование, попрощался и быстро покинул дом, громко топоча сапогами.

«Вот теперь, кажется, и начинается самое главное, Анастасия, — подумалось ей, и от этого стало тоскливо и холодно. — Что же он может придумать?»

Эта мысль не выходила у нее из головы. Она стала реже выезжать купаться, а если и ехала, то брала с собой Фату и слугу-мужчину. Все были вооружены, и это даже несколько будоражило ее и разнообразило эти поездки. О них уже судачили в квартале, указывая на Асию пальцами и отпуская непристойности, но она мало обращала внимания на сплетников.

По прошествии двух недель она немного успокоилась. Афур не появлялся.

Она испытывала истинное счастье от того, что так легко и быстро удалось поставить на ноги Хилала. Эти новые способности, которых она раньше не замечала в себе, занимали сейчас ее мысли. Да и второй больной быстро оправился.

К тому же она видела, как Хилал страдает, мучается, испытывая к ней нечто большее, чем простая благодарность. Он втихомолку глядел на нее, подстраивал нечаянные встречи, и Асия забавлялась этим, посмеивалась и радовалась.

Он ей нравился своей юностью и в то же время мужественностью. Парень отчаянно дрался на корабле, и только тяжелая рана вывела его из строя. Но думать о нем иначе, как о приятном юноше, она не могла. Иногда она даже сердилась на себя. «Неужели я так и не найду себе подходящую пару? Неужели мне всегда будут попадаться всякие Шахабы или Афуры?» — с тоскою думала Асия в душные жаркие ночи, лежа без сна на влажных простынях.

Радость же оставалась, и вместе с ней пришла успокоенность. Юное сердце редко чует недоброе. Оно рвется вперед без оглядки. Риск волнует и бодрит, хочется остроты, страха, борьбы, бурной жизни.

Асия на этот раз отмахнулась от провожатых и в сумерках приказала оседлать кобылу. Никто не осмелился ей перечить. Пока готовили коня, ночь опустилась на город окончательно.

Асия проверила пистолеты, припас к ним и вскочила в седло, огладила крутую шею кобылы и тронула поводья.

В широкий пролом в стене, оставленный еще сотню лет назад португальцами при их уходе, Асия выехала на простор морского берега. Лошадь застоялась, женщина тронула каблуками бока, и ветер засвистел в ее ушах. Дробный перестук копыт восхищал ее. Мимо проносились рыбацкие селения, погружавшиеся в сон. Труд рыбаков тяжел, и вечера у них коротки. Рано утром надо вставать и выходить в море.

Кое-где светились огоньки да брехали собаки. Лодки огромными тушами лежали на берегу, далеко от воды. Отлив шумел в камнях, чайки угомонились.

Звезды ярко сияли, и Асия низко над горизонтом отыскала Полярную. С моря тянул легкий ветерок, он навевал прохладу, приносил запахи соленой воды и водорослей.

Она пускала коня то шагом, то бросала в неудержимый карьер, ей дышалось легко и вольготно, нравилось бывать одной в эти предночные часы. Рыжая Ахмар ретиво выбрасывала ноги, копыта выбивали ритм, то гулко по камням, то мягко по песку. Асия чувствовала, что и кобыле нравятся эти ночные скачки, когда солнце не палит, как раскаленная жаровня.

Проскакав с фарсах, Асия перевела коня на шаг и медленно ехала, расслабившись и успокаиваясь после скачки. Вот и излюбленное место купания. До ближайшего поселка рыбаков с полфарсаха, место безлюдное. Крохотный пляж был обрамлен с двух сторон скалами и камнями, защищавшими ее от случайных глаз.

— Приехали, Ахмар! — сказала она лошади и ласково потрепала ее по голове. Взошедшая луна отсвечивала бликами в черных глазах кобылы.

Асия не стала привязывать лошадь, пустила ее пастись на крохотном пятачке, где росла трава. Сама зашла за скалы и разделась, подставляя тело, пышущее еще жаром скачки, под слабые струи ветерка.

Прилив будет еще не скоро, и его можно не опасаться. Последние водовороты отлива отшумели и обнажили подножия скал и камней. Черные тени закрывали Асию, и она не опасалась посторонних глаз.

Теплые струи волн охватили ее тело. Она медленно поплыла, еще касаясь ногами мелких камней дна. Недалеко высилась приплюснутая скала. Там Асия обычно отдыхала, и потом уже возвращалась назад.

Обнаженное тело жадно впитывало влажный воздух. Кожа медленно сохла, но холода не ощущалось. Воздух был еще слишком теплым. До зимы далеко.

Мысли блуждали, легкие, воздушные, и не останавливались ни на чем. Асия даже не смогла бы сказать, о чем думала. Было просто тихо, спокойно, радостно.

Она отдохнула и тихо спустилась в воду. Плыла неторопливо, и тут вдруг услышала тихое ржание. Ахмар кого-то заметила. «Кого это несет нечистая?» — с тревогой подумала Асия и поплыла быстрее, спеша достичь спасительных скал и тени.

Топот конских ног, всхрап ноздрей кобылицы показали, что кто-то подъехал и остановился рядом. Ужас охватил душу, в груди судорожно сжалось что-то, дыхание прерывалось. Она чуть не пошла ко дну, но тень скалы была близка.

— Асия! — донесся негромкий голос Афура.

— Проклятый! — шептали губы женщины. — Значит, следил за мной. Дожидался, пока я, дура, поеду одна! О Господи! Освободи меня от этого человека!

— Асия, я нашел тебя! Я сейчас!

Она слышала, как он спрыгнул с коня, шумно, торопливо сбрасывал с себя одежду. Асия затаилась в тени, дрожь сотрясала ее тело. Она спешила придумать выход из этого ужасного положения. Но где он? Что ей делать?

По плеску воды Асия поняла, что Афур вошел в воду и ищет ее. Она присела по самую шею и не могла сдержать лязг зубов.

— Асия, откликнись! Мы одни, и нам никто не помешает! Я устал ждать и уже перестал надеяться. Ты сама вынудила меня на этот шаг! Где ты? — голос прервался, Афур поскользнулся и плюхнулся в воду. Был слышен плеск, фыркание, потом он снова заговорил: — Ну где ты, Асия? Темно, камни вокруг. Не вздумай утонуть. Ты погубишь меня!

Асия продолжала дрожать, с отчаянием думая, что теперь она в западне, вырваться из которой ей не удастся. Шум приближался. Афур заглядывал в укромные места, шарил руками, сопел и продолжал бормотать:

— Теперь тебе не уйти от меня, Асия. Теперь ты будешь моей. Навсегда! Отзовись, приблизь минуты наслаждения. Аллах изъявил свою волю, и вот мы встретились! Где же ты? Гурия моя ясноглазая! Я сгораю от любви! — в голосе чувствовалось раздражение, и Асия прокляла тот день, когда ей взбрело в голову купаться по ночам.

Шум затих на секунду, потом торопливо стал приближаться.

— Не иначе, как за этим камнем, — говорил Афур, и Асия услышала совсем близко шумное дыхание.

Неожиданно в свете луны показалась голова и плечи Афура. Он шел прямо на нее, еще не видя ничего. И не успела Асия нырнуть, как рука Афура нащупала ее голову и вцепилась в волосы.

— О, наконец-то я тебя нашел! Роза моя благоуханная! Теперь мы не расстанемся, любовь моя!

Руки мужчины жадно тянулись к ней, ноги скользили по камням, и в этот момент Асии под руку попался камень, едва державшийся в скале. Мысль отсутствовала. Действовал один инстинкт. Рука сделала коротких замах, камень с хрустом опустился на голову Афура. Тот крякнул, отшатнулся, ноги стали разъезжаться, но он устоял. Асию захлестнул ужас, и она вторично ударила его по голове. И тут все окуталось туманом. Она потом не могла вспомнить ни одного момента схватки в воде. Очнулась она тогда, когда Афур, пуская пузыри, исчез под водой.

— Господи, что теперь будет! Как мне быть?

Асия тяжело дышала. В горле пересохло, и она, не разбирая, зачерпнула морскую воду и хлебнула с ладони, даже не почувствовав вкуса. Что-то холодное и вялое коснулось ее ноги, и Асия отпрыгнула. «Тело, — подумала она. — Что-то надо с ним делать. Его выбросит на берег с приливом. Надо спрятать».

Асия с отвращением нащупала покачивающееся тело Афура и торопливо стала накладывать на него камни, ища их по дну ногами. Ей было страшно нырять за ними с головой.

Асия продрогла, озноб бил ее тело. Камни уже стали выглядывать из воды, когда она прекратила работу. Усталость валила с ног, женщина едва выбралась на берег, сразу повалилась на холодный песок и так лежала, вздрагивая от рыданий. Потом поднялась, смыла песок и механически вытерла тело простыней.

Она подозвала лошадь, с трудом вскарабкалась на нее и тронула поводья. «Куда я еду? Зачем? Стой, надо подумать!» — в голове вертелись обрывки каких-то мыслей. Лошадь в недоумении косила глаз на хозяйку, топталась нетерпеливо, мотала головой.

— А одежда, а лошадь? — говорила Асия вслух. — Надо же все убрать. Можно выиграть время, а может, и вовсе его не найдут.

Она вернулась, собрала вещи Афура, брезгливо завернула в них камни. Коня поймала легко и, привязав к седлу повод, погнала кобылу дальше вдоль пляжа. Она выбирала путь поближе к воде, хотя скорый прилив и так скроет их следы.

Она гнала лошадей и проскакала мимо спящих деревенек рыбаков уже больше фарсаха. Наконец остановилась.

— Вот место подходящее, — сказала она и спрыгнула с седла.

Движения ее были уже осмысленными и быстрыми. Она расседлала коня Афура и вместе с одеждой сбросила седло со скалы в море. Стеганув коня Афура плетью, она отогнала его подальше, сама повернула кобылу к городу и огрела ее по крупу.

Время шло в постоянном страхе. По городу ползли слухи об исчезновении Афура. Тело и лошадь так и не нашли, хотя прошло несколько недель. Однако Асия постоянно чувствовала, что друзья Афура не сидят сложа руки.

Она терзалась мыслью, что так долго продолжаться не может. О ней постоянно распространялись в городе различные слухи, как-то Хилал рассказал, что он слышал, как на базаре ее имя связывали с исчезновением Афура.

— Люди очень злобно отзывались о нашей ханум, — сообщил он своему отцу.

— При чем тут наша ханум, может, ты ослышался?

— Нет, не ослышался, именно так и говорили. Я даже задержался немного, послушал. Что-то затевается в городе против ханум.

— Что может затеваться? Ты лучше ей не говори, а то зря только расстраивать станешь. В последнее время она и так плохо выглядит.

— Нет, отец. Думаю, что сказать надо. Она женщина умная и сможет принять правильное решение.

— Лучше скажи Хадару.

— Когда он будет? Через месяц? Он же в плавании.

— И то верно. Ну, смотри сам, Хилал. Как бы не было хуже.

Асия восприняла известие Хилала слишком взволнованно, и его стала терзать мысль о том, что ей угрожает смертельная опасность. Он знал, как фанатики могут взбудоражить народ и его руками совершить любое дело.

— Ханум, — несмело обратился Хилал к своей госпоже. — Если нужна помощь, то рассчитывайте на меня. Даже если то, что я слышал, и правда, то туда Афуру и дорога, ханум! Злой и неблагодарный был человек.

— Ну что ты, дорогой Хилал, — с вялой улыбкой ответила Асия. — Что мне может угрожать? Пока нет причин для беспокойства.

Но Хилал видел, что ханум так не думает, он вздохнул и удалился. Асия же не находила себе места. Она уже давно чувствовала нависшую угрозу, и весть Хилала только укрепила в ней уверенность в этом.

— Надо готовиться к самому худшему, — говорила она себе и прикидывала способы избавления от напасти.

Ночи проходили в полусне, утром она выглядела уставшей. Все валилось из рук, мысли путались, а довериться кому-то было страшно.

Всплыли старые недоброжелатели, прежний амир Сахер аль Ашхал со своим постоянным помощником Наджемеддином. Они стали подбивать мулл провести расследование исчезновения Афура, и богатые дары Асии оказались не такими уж действенными.

А тут оказалось, что купцы один за другим стали отказывать ей в сделках, а прежде заключенные договоры расторгали с большой невыгодой для Асии.

— Можно было бы подать иск, — говорила Асия Зияду, — но вряд ли кади станут на мою сторону.

— Да, ханум, — ответил Зияд. — Теперь пользы от суда будет мало. Одни убытки, а с ними и ухудшение дел.

— Ты гляди, Зияд, они не хотят продавать мне даже еду! — возмущалась Асия. — Скоро придется голодать при деньгах.

— Похоже на то, ханум, — в голосе Зияда Асия подметила равнодушие. Она в упор посмотрела на него, и слуга стал отводить глаза в сторону. «Ага! — подумала Асия, — и ты почуял паленое! Ну тогда мне придется тебя вернуть на прежнее место».

Асия стала подозрительно приглядываться к своим домочадцам. Некоторые не скрывали своего злорадства, но большинство оставались верными и преданными людьми. Наличие в доме людей, готовых предать, больше всего беспокоило Асию.

— Раз они так со мной поступают, то и я так же буду! — обозленно сказала она себе. — Пусть я останусь одна, но зато буду знать, что рассчитывать надо только на себя!

Злость поднималась в ней с каждым днем.

— Хаддад, — обратилась она к своему старому слуге.

— Слушаю, ханум.

— Ты по-прежнему предан мне? Отвечай честно и без утайки! Асия напряженно глядела в его черные глаза.

— Ханум! Вы так много сделали для меня! Конечно, я никогда не забуду того добра, которое я получил от вас! А сын? Мы век не расплатимся с вами! Призываю аллаха в свидетели! Да накажет он меня страшным гневом своим, если я говорю неправду, ханум!

— Так вот, Хаддад. Завтра же надо выгнать Зияда. Он продался врагам и хочет моей погибели. Определи сам, как это сделать, я на все согласна, но чтоб без шума и воплей.

— Ханум, это не так уж и трудно! Он в последнее время стал очень плохо работать. Сделаем, ханум!

— И еще присмотри ненадежных. Всех изменников гнать! Рабов на базар или на весла! — гнев Асии переходил границы, она это понимала, но сладить с собой не могла. Ее душили страх и ярость.

После изгнания Зияда и других слуг вдруг пропала Фата. Это сильно встревожило Асию. Фата много знала и могла быть выкрадена для допроса. Видимо, так оно и оказалось, через неделю мертвую Фату нашли на городской свалке, всю истерзанную.

— Скоро доберутся и до меня, — говорила Асия, кутаясь в покрывало, хотя было совсем не холодно.

Хилал доложил, что конюх Али пытался испортить лошадь Асии. Это привело ее в бешенство. Конюх был тут же допрошен и под пыткой признался, что выполнял наказ Сахера, который запугал его и грозил пустить по ветру всю его семью.

— Конюха выгнать! Обойдемся и так! Дешевле будет!

— Ханум, — неуверенно сказал Хаддад.

— Чего тебе, Хаддад?

— На вас нападают, а вы даже не защищаетесь! Так плохо кончится.

— Как защищаться, когда все против меня? Почти не осталось верных людей. И Хадар не возвращается. Как бы и с ним чего не случилось!

— Ханум, к вам просится один странный дервиш.

— Это зачем? Его только не хватает!

— Ханум, все же поговорите с ним. Что вам стоит. А вдруг он окажется нужным человеком.

— Ладно уж! Когда попросится еще раз, то пригласи в дом.

И вот дня через три Хаддад привел грязного оборванного дервиша. На вид ему было лет сорок, но точно определить возраст было невозможно. От него разило ужасно, Асия невольно отвернула голову и сказала:

— Обмойте его и оденьте в чистое. Потом я с ним поговорю.

Дервиш отрицательно затряс головой, но Хаддад уволок его, и только через час он предстал перед хозяйкой.

— Теперь хоть можно вести разговор, дервиш. Как тебя зовут?

— Ханум может звать меня Рауф. Больше никаких имен я не признаю.

— Так что ты хочешь от меня, Рауф? Зачем просил свидеться?

— Много слухов ходят о тебе, ханум. Слухи разные и больше страшные, а ты живешь и ничего не делаешь. Интересно мне стало с тобой познакомиться. Люблю необычных людей. С ними интересно, хотя они всегда плохо кончают.

— Ты хочешь сказать, что меня убьют? — в голосе Асии послышались нотки страха и горечи.

— Может, и не убьют, но будет тебе очень худо, ханум.

— Твой приход меня не обрадовал, Рауф. Лучше бы ты не приходил.

— Ханум, от судьбы уйти трудно, но можно. Не все предопределено в этом мире. Человек тоже кое-что значит.

— А Бог? Разве не он творит все на земле? — голос Асии зазвучал необыкновенно звонко и взволнованно.

— Бог! Так ведь смотря какой Бог.

— Как какой? Аллах!

— Ты и сама в него не веришь, ханум. Богов на земле много. Люди их себе придумывают, или они сами себя объявляют богами.

— Ты, дервиш, богохульник! Ты подослан ко мне! Гоните его, люди!

— Погоди, ханум, гнать меня! — заторопился дервиш. — Никто меня не подсылал. Я сам часто бегал от людей и бит каменьями был не раз. Мне нигде долго не дают жить. И как я до сих пор еще хожу, сам сказать не могу.

— Так кто же ты?

— Я дервиш, но они бывают разные. Я полагаю, что Бог должен быть в душе каждого, а какой он — этого никто не знает. Для одного он может быть добром, а для другого — злом. Вот каждый и поклоняется кому хочет. Но добро благородно, а творить его тяжело. Легче делать это богатым и сильным мира сего, а бедным творить его легко потому, что зла большого они сделать просто не в состоянии.

— Дервиш, ты страшный человек!

— Нет, ханум, я не страшный, я добрый. Потому и гонят меня из одного города за другим. Добро нынче не в почете, ханум, но это временно. Оно все-таки восторжествует, и в это надо верить. Никто не может сказать, когда такое случится, но это будет так.

— А как же вера? Вера в Бога?

— А никак, ханум. Бога нет, а верить ты можешь в добро, как я. Ты к этому имеешь склонность.

— Откуда это тебе известно? Я убивала… — и Асия покраснела от неожиданности.

— Убийство не всегда зло, ханум. Разве зло убить насильника, защищаясь? Или на войне? Сама война зло, но убийство в схватке злом считать нельзя. Народ не хочет войны, она выгодна шейхам, эмирам, султанам. А народ в любое время исполняет их волю. Народу нужен мир и достаток, а война — зло, лишающее этого.

— Страшно как! Господи, сохрани и помилуй!

— Не страшись, ханум. Не Боги карают, а люди. Людей надо остерегаться, Боги безобидны и глупы, ибо они плод людского воображения. Надо думать о людях, ханум. А люди хотят тебе зла, это и есть их настоящий Бог. Берегись их и готовься к худшему. А я, если разрешишь, останусь с тобой. Может, сумею про твою доброту людям поведать. Вдруг поможет.

Дервиш остался в доме Асии. Он носился по улицам, пел песни, восхваляя Асию, но люди не понимали его слова. Часто он приходил домой в синяках и ссадинах, но никогда не злился и не сетовал на судьбу.

Рауф оказался невероятно выносливым и стойким проповедником добра. В бедных кварталах его принимали с радостью и угощением, зато купцы гнали и избивали. Им вторили священнослужители и воины.

Дервиш оказал неоценимые услуги Асии. Он собирал слухи и сведения о готовящихся против нее злодеяниях. Не раз Асия благодаря ему спасалась, уплывая на своем судне в море и выжидая там, пока утихнут страсти.

Но страсти не утихали. И весть об этом опять же принес Рауф.

— Ханум, — не торопясь начал он, хотя видно было, что весть важная. — Больше ждать нельзя. Завтра люди придут тебя убивать. Ни имам, ни шейхи не заступятся за тебя. Всем руководит непутевый Сахер и городские купцы города.

— Так куда мне деваться? — чуть не плача воскликнула Асия.

— Это твое дело, а я советую, пока есть еще немного времени, приготовить судно и отплыть подальше. Торопись, тут тебе больше не жить, ханум.

— А дом, а добро? Куда все это? Пропадет!

— Надо выбирать, ханум. Или жизнь, или добро, но уж без жизни. К чему оно тогда?

— Если завтра решено со мной покончить, то уже сегодня они меня не выпустят из дому.

— Может быть, ханум. Подумай, как улизнуть. У тебя есть великолепный конь и верные люди, ханум.

— Ханум, а ведь верно дервиш говорит, — вмешался в разговор Хилал. — Сегодня же ночью вам нужно выбраться за городские стены и ускакать подальше, куда потом придет корабль и заберет вас.

— Вот видишь, ханум, — заметил Рауф, — молодой, а правильно мыслит. Чем не план?

— Легко сказать. Выполнить труднее.

— На то и голова нам дана, ханум. Можно одеть мои лохмотья и выйти за город, а коня Хилал выведет. Они охранять вас станет.

— Одного Хилала мало, Рауф.

— У тебя есть еще Хаддад, чем не страж? Вместе они тебя в обиду не дадут. И золото забрать не трудно. Дом и все остальное можно оставить Газвану. Составим документ, пергамент есть, чернила тоже. Наступят лучшие времена — ты вернешь временно утраченное.

— Рауф, ты меня убедил, хотя я очень боюсь. Давай это и сделаем побыстрей. Времени совсем не остается. Уже вечереет.

За два часа были составлены несколько документов, и люди отнесли их в нужные руки. «Аль-Кахира» успел отойти в море, нагруженный самыми дорогими товарами и вещами. Всех ненадежных людей Хадар отпустил на берег, и теперь на судне оставались только те, кому он доверял.

Поздно ночью Хаддад, Хилал и Тайсил на конях выехали из города. Их попытались остановить и допросить, но они силой пробились и ускакали на север. Это было сделано специально, по договоренности. Асия должна была уходить к югу, и ее телохранители сбивали врагов со следа.

К этому времени Асия в одежде дервиша, сжимая пистолет в дрожащей руке, пробиралась темными закоулками к пролому в стене, ведущему на юг.

Только теперь она поняла, что этот наряд не самый лучший. Все противники Асии знали, что Рауф ее приверженец.

Какая-то тень вдруг отделилась от стены и преградила ход. Асия остановилась в нерешительности и страхе. Ей захотелось закричать от отчаяния, но спазмы сдавили горло.

— Куда прешь, дервиш? — голос звучал неуверенно, и это сразу заметила Асия. Видно, второй страж отошел, а одному не так-то просто было справиться.

Асия молчала, соображая, что делать. Они стояли в шести шагах друг от друга, и каждый мучился нерешительностью.

— А ну возвращайся! Нечего шататься по ночам! Шайтан проклятый!

Асия сделала два шага вперед. Страж затоптался на месте. Рука Асии инстинктивно вытащила пистолет. Курок сухо щелкнул. Страж присел и в тот же миг с криком исчез в проломе.

Асия испугалась и чуть не выстрелила, но тут же бросилась в пролом и побежала по знакомой тропе среди кустов жимолости. Она не особенно спешила, понимая, что надо беречь силы.

Чутко прислушиваясь, она не могла уловить ничего подозрительного и продолжала бежать, цепляясь за ветки.

Силы стали покидать ее, Асия перешла на шаг, стараясь унять дыхание и отдохнуть. Идти еще предстояло долго, и на пути ее могли изловить. «Но ведь страж не видел, что это я, — подумала она. — Как хорошо, что я не закричала и даже не ответила».

Это ее немного успокоило. Она отдышалась и продолжала быстро идти, держась южного направления. С моря задул свежий ветер и потянуло холодом.

Асия глянула на небо. «До рассвета еще далеко, часа три, — подумала она. — Два фарсаха можно пройти а там и лошади будут ждать».

Лохмотья дервиша мешали, и она стала помаленьку избавляться от них. Холод не страшил ее. Она еще не забыла морозные дни на родине, когда не раз приходилось бегать босиком по снегу, а о теплой одежде нечего было и думать.

Быстрая ходьба утомляла и вызывала испарину. Чувствовалось, что недостаток физической работы сказался на выносливости. Асия злилась на себя за ленивый образ жизни, который она два года вела в Маскате. Теперь ноги наливались ватной немощью, сердце колотилось неистово, но идти было надо.

Обойдя рыбачий поселок стороной, Асия вынуждена была присесть. Ее охватило отчаяние, показалось, что она не в силах пройти оставшийся до места встречи фарсах с небольшим.

Женщина плелась, уже едва сознавая, куда и зачем идет. Волнение и усталость притупили страх, в голове были только мысли об отдыхе и питье. Рядом шумело море, грохали валы, светящиеся в темноте белыми гребнями.

Вдали послышался глухой топот копыт. Асия с трудом добрела до прибрежных камней и затаилась за ними. Пистолет дрожал в руке, теперь она не была уверена в том, что не промахнется даже с десяти шагов.

Топот медленно приближался, послышались сдержанные голоса, заглушаемые грохотом прибоя. Асия затаила дыхание. Сознание полностью вернулось к ней, пробудилась жажда жизни. Усталость покинула тело, оно напружинилось, готовое к схватке.

Лошади остановились шагах в двадцати, и очень знакомый голос долетел до слуха женщины:

— Дальше не стоит ехать. И так далеко забрались. Пора возвращаться.

— Куда она пропала? — ответил другой знакомый голос. — Давно пора ей быть.

— Хилал! Хаддад! — закричала она. — Я здесь, идите сюда!

— Это ханум! Быстрее! Как медленно вы шли, ханум! Слава аллаху, вы целы!

— Я едва дошла. Так устала, что готова была бросить все и лечь отдыхать.

— Теперь самое страшное позади. Давай коня, Хилал.

Напряжение спало, но Асия с трудом дошла до своей кобылки. Та приветствовала ее тихим похрапыванием, кося глаз. Сил не было, и Хилал ловко подбросил ее в седло.

— Пора в путь, — сказал Тайсил и залез к Хилалу на лошадь. — Тяжеловато, но ничего.

Четыре всадника на трех лошадях ехали почти до рассвета.

— Свернем в степь, — сказал Хаддад. — Светает, у моря нас легко обнаружат.

— На трех лошадях далеко не уехать, — заметил Тайсил. — Наша едва держится на ногах.

— Сойдите с нее и пройдитесь малость пешком, — ответил Хаддад. — А то и вправду падет лошадь, тогда совсем плохо будет.

Они шагом углубились в степь, сейчас покрытую травой, тамариском, верблюжьей акацией и огромными кустами можжевельника. Лошади тянулись губами к траве, но их понукали, торопили.

С бугра беглецы осмотрелись. Далеко впереди виднелся дымок, просматривались селения.

— Надо двигаться дальше, — сказал Хаддад. — Здесь слишком близко от жилья.

Солнце взошло, и путники остановились в глубокой лощине со старым заброшенным колодцем. Сейчас на дне его блестела вода. Она оказалась слегка солоноватая, но пить было можно. С собой захватили мало, а лошади тянулись к воде, рыли влажный песок.

— Вот тут переждем день и двинемся дальше, — тоном приказа сказал Хаддад. Он чувствовал себя начальником, старался быть деятельным и осмотрительным. — Надо вести наблюдение за окрестностями. Вдруг появится кто.

— Перекусить бы, Хаддад, — взмолился Тайсил.

— И перекусим. Асия-ханум, небось, с голоду умирает.

— Хочу только пить и спать.

День прошел спокойно. За ночь проехали фарсаха четыре, и опять остановились на отдых. А вечером напоили коней последней захваченной с собой водой и поскакали дальше степью, не приближаясь к морю. Для сбережения сил коней мужчины часто шли пешком.

— Нам предстоит пройти сегодня фарсахов шесть-семь, — сказал Хаддад. — А для этого нужны свежие и сильные лошади.

— Неужели до Сура так далеко, Хаддад? — спросила Асия с тревогой. Она чувствовала страшную ломоту во всем теле.

— Далеко, Асия-ханум.

— На трех лошадях нам не одолеть такой путь, Хаддад. Я знаю в этом толк. Вот и Тайсил может подтвердить. Скажи, Тайсил.

— Ханум права, Хаддад. Придется нам еще одну ночь провести в степи.

— Тогда и спешить не стоит. Пусть лошади не выматываются.

После полудня в стороне от их пути показался дымок костров.

— Стойте! — сказала Асия. — Вон становище кочевников. Может, у них можно купить лошадь?

— Можно попробовать, Асия-ханум, — ответил Хаддад.

— Вот и пошлите Тайсила за покупкой. Деньги есть, и пусть очень-то не торгуется. Спешить надо.

— Да ведь осталось совсем немного, отец, — сказал Хилал. — Два-три фарсаха. Может, не стоит себя обнаруживать?

— Стоит, Хилал. Усталая лошадь может пасть по дороге. И что тогда?..

И Тайсил поехал покупать лошадь.

А вечером путники вышли к морю. Вдали светились огоньки. Это был городишко Сур, где дожидался Хадар с «Аль-Кахира».

Сур оказался маленьким городком, где безраздельно правил местный эмир с приближенными, и устроиться тут было делом получаса. Советник эмира с восторгом принял сотню пиастров и даже злорадно ухмыльнулся, узнав, почему Асия-ханум покинула Маскат.

— Здесь ханум может рассчитывать на мое и эмира расположение, — сказал он на прощание. — Живите с Богом, приносите себе и городу доходы и временами вспоминайте о нашем бренном существовании.

— Как мило он нас встретил, — удивилась Асия.

— Он не нас встретил так мило, ханум, а сотню пиастров, — буркнул недовольно Тайсил, который был скуповат.

— Во всяком случае, пристанище на первое время у нас есть, — ответила Асия усталым голосом. — Снимем домик, а там видно будет.

Жилье они сняли недалеко от гавани. Надо было приводить в порядок дела, многое начинать сначала.

— Меня беспокоят наши два судна. Нам их не перехватить. А в Маскате их, конечно, приберут к рукам, — с сожалением заметила Асия.

— Попытаемся с помощью «Аль-Кахира» привести их в эту гавань.

— Слишком хлопотно и дорого. Теперь мы этого себе позволить не сможем.

— Постараемся наладить отношения с местными купцами, вот постепенно дела наши и выровняются, — заметил Хадар.

— Хорошо бы, Хадар. Вот устроимся — и будем знакомиться.

Однако не прожили наши беглецы в Суре и недели, как в городке стали поговаривать о них весьма не лестно. Асию стали за глаза называть гяуркой, хотя она в первый же день пошла в мечеть и молилась на глазах у местных кумушек.

Купцы не откликались на предложения о заключении сделок.

— Как видно, мы совсем не далеко убежали, — сказала Асия. — Тут нам тоже не видать благополучия. Надо думать о дальнейшем пути.

— Может, все еще переменится, ханум, — с надеждой сказал Хадар.

— Нет, Хадар. Не переменится. Раз купцы отказываются с нами иметь дела, то надо уезжать.

— Ну что ж, ханум. Скоро задует муссон, и можно будет покинуть этот паршивый городишко.

— Но прежде хорошо бы послать в Маскат верного человека и разузнать о тамошних делах. Уж очень много я там оставила, и не хотелось бы, чтобы все так и пропало.

— Человека пошлем, Ханум, дело не хитрое.

— Тогда поторопимся. Время может оказаться неподходящим для проволочки. И тут надо поспешать.

Фагд, тот самый парень, которого Асия заставила учиться драться, уехал в Маскат. Асия с возрастающей тревогой стала дожидаться от него вестей, почти не надеясь на успех. На сердце скребли кошки.

Сейчас ей остро захотелось поговорить с дервишем Рауфом, но он остался в Маскате. «Надо было Фагду поручить разузнать о нем и привести сюда», — думала Асия. Слова дервиша так будоражили ее, что в эти несчастные для нее дни она часто вспоминала их и находила весьма разумными и справедливыми. Однако где он? И появится ли когда-нибудь?

Прошел месяц, и появился Фагд. Вид его не предвещал ничего хорошего, и Асия сразу же спросила:

— Ничего путного не привез?

— К великому сожалению, поездка оказалась бесполезной, ханум.

— Что ж такое?

— Никто не желает платить долги, ханум. Меня обвинили во всех смертных грехах и посадили в яму. Благо через неделю я сумел выбраться оттуда. Но дольше находиться в городе было бесполезно, ханум. Рассчитывать на средства, вложенные в Маскате, не приходится.

— Но долги остаются долгами! — вскричала Асия в негодовании.

— Они грозят вас и отсюда вытурить, ханум.

— Это похоже на правду, Фагд.

— Сколько грязи льют там на вашу голову, ханум!

— Грязи? Ну так пусть сами и расхлебывают ее! — Асия почувствовала, как волна ярости накатывает на нее. Она побледнела, задохнулась и махнула рукой, приказывая всем выйти, не в силах произнести ни слова.

Успокоившись немного, она позвала Хадара с Хаддадом.

— Мои верные товарищи и помощники, — обратилась она к ним напыщенно и важно. Я не могу больше терпеть. Всякая гадина издевается надо мною и над вами. Я должна отомстить и немедля.

— Это очень хорошо, госпожа, — ответил Хаддад, — но как?

— У меня отличный корабль, на нем и вооружение осталось. Суда всех должников будем выслеживать и топить, забирая товар! Только так мы можем вернуть долги.

Помощники стояли в недоумении и слушали хозяйку, раскрыв рты.

— И нечего изумляться! Мне надоело выпрашивать свое, по праву мне принадлежащее! Пусть они меня просят! Готовьте судно, запасайте продовольствие и порох. Команду пополните, но с умом, не берите кого попало. Проверяйте людей, ведите ко мне, я поговорю и присмотрюсь. И никому ни слова!

Две недели спустя Асия погрузилась на «Аль-Кахира». Новые паруса и почищенный корпус и днище делали его красивым и быстрым. На таком корабле можно было бороздить океан.

Судно следовало южным берегом Аравийского полуострова. Заходили в крохотные городишки, сбывали имеющийся товар, покупали кое-какую мелочь. Помаленьку приторговывали, имели малый прибыток, необходимый для пропитания команды. И в каждом порту делали разведку, расспрашивая о судах тех купцов, которые числились в черном списке Асии.

— Спешить нам некуда, друзья, — говорила Асия. — Будем помаленьку торговать, а заодно и изучать маршруты наших врагов. Захватывать суда только с дорогим товаром. Пустые нам ни к чему.

— А я думаю, — возразил Хаддад, — что не грех топить любое судно проклятых купцов Маската.

— А что будем делать потом, Хаддад? — со смешком спросила Асия. — Перетопим все, а потом и добычи не будет!

— А потом и успокоиться можно, ханум. Не век же разбоем заниматься!

— Хм. И то верно, Хаддад. А как мои верные советчики думают?

— Я против, — коротко заявил Хадар. — Заодно с купцами пострадают и простые люди. Им-то смерть за что уготована?

— Так сразу и смерть, Хадар! Зачем убивать? Пусть живут. Они нам ничего плохого не делали. Нам корабли нужны, а не люди с них. Но мстить надо пострашнее, друзья, — сказала Асия. — И поэтому я присоединяюсь к Хаддаду. Пусть идут ко дну суда всех купцов, объявивших нам войну. Они сами подписали себе приговор. Пусть же расплачиваются!

За два месяца выяснилось, что маскатские суда у этих берегов плавают не так уж часто. Это несколько обескуражило Асию, но Хадар успокоил ее:

— На надо так волноваться, Асия-ханум. Пару судов мы уже сейчас можем захватить, а этого для начала будет достаточно.

— А потом?

— Потом перейдем севернее Маската к Ормузскому проливу.

— Опять Ормузский пролив? Я его боюсь еще с первого плавания. Столько наслышалась о тамошних пиратах. Лучше сидеть здесь на голодных харчах.

— Да я еще ни разу не слышал, чтобы разбойники нападали на своих, — ответил Хадар. — Ну, встретитесь, поговорите и разойдетесь мирно. Можно рассчитывать даже на помощь этих разбойников. Кстати, Афур там же и начинал.

— Чтоб я больше не слыхала этого имени, Хадар! — вспыхнула Асия.

— Да оно и мне противно, ханум. С удовольствием выполню вашу просьбу.

— В таком случае, Хадар, приступаем к делу. Мне уже надоело ждать!

Полностью освоившись с морем и познакомившись с портами, которые разбросаны по огромному берегу, выжженному солнцем, Хадар стал искать цель для первого нападения. Маршруты судов были изучены, и оставалось только ждать.

— Наблюдение за морем вести постоянно, — распорядилась Асия. — Останавливать всякое судно для допроса.

Команда заволновалась, люди чувствовали, что ожидание закончилось. Начинались веселые времена.

После недели поисков и волнений друзья узнали, что подходящее судно идет в Шукру и может появиться на горизонте через час-два. Эта весть обрадовала всех. Начались приготовления, обычные в таких случаях.

— Не забывайте, что судно может быть вооружено, — подсказывал Тайсил.

— Ничего, Тайсил, — отвечал Хаддад. — Против нас им делать будет нечего! Справимся.

За час до заката из «вороньего гнезда» на мачте закричал наблюдатель:

— Парус слева по курсу! Кажется, бум о двух мачтах! Идет тяжело!

— Команде приготовить оружие, зажечь фитили! Рулевой, не пускать бум мористее, прижимай к берегу!

Суда довольно быстро сближались. «Аль-Кахира» взял дальше к морю, выигрывая ветер для атаки. Наблюдатель доложил:

— Бум идет прежним курсом!

— Вот теперь можно и сближаться, — сказал Хадар, стоящей рядом Асие. — В самый раз будет, деваться ему некуда. — Он повернулся к рулевому и скомандовал громко и властно: — Лево на борт! Тяни шкоты, выправляй паруса!

Судно сделало крутой разворот, накренившись на правый борт. Матросы работали споро, дружно. Хадар подбежал, ковыляя, к рулевому и стал помогать у румпеля. Стало видно, как матросы на буме засуетились, заволновались, подгоняемые амиром.

— Пушкари! — кричал Тайсил. — Фитиль! Пали!

Пушка рявкнула, дым отнесло к корме. Ядро плюхнулось недалеко от носа приза, взметнув каскад воды. Бум было отвернул, но «Аль-Кахира» не давал ему простора и прижимал к берегу.

— Мушкеты! Залпом! Готовьсь! Пали!

Нестройная трескотня прокатилась по палубе, матросы спешно перезаряжали оружие, готовили крюки и багры. А с бума не отвечали ни одним выстрелом.

— Спускает паруса! — раздались ликующие голоса.

Бум лег в дрейф. Хадар ловко подвел судно, и матросы в мгновение забросили веревки с крюками. С воплями радости и ликования засидевшиеся головорезы ринулись на палубу приза. Сопротивления никто не оказал, моряки только растерянно взирали на разгром своего судна.

— Купца, конечно, нет! — кричала в возбуждении Асия, ища, на ком бы сорвать зло. — Давай сюда его приказчика!

Матросы притащили небольшого роста худощавого араба и бросили к ногам Асии.

— Где твой хозяин, раб?

— Я не знаю, ханум! Он должен был отплыть в Ормуз, но отплыл ли?

— Что везешь, собака?

— Стеклянную посуду, ханум, сандаловое дерево, много тканей. Берите все, только жизнь оставьте! Аллах за это вас милостями осыплет!

— Деньги все сюда давай, собачий сын!

— Ханум, — подбежал Хаддад, — все добро не уместится на нашем судне. Что делать будем?

— А ничего, Хаддад. Отведем в порт и там продадим весь товар. Теперь они от нас никуда не денутся.

Амир судна долго умолял не губить его. Асия с минуту подумала и сказала:

— Аллах с тобой! Против тебя у меня ничего нет. Доведешь свое корыто до Шукры, куда и держите путь, а там разгрузимся, и иди куда хочешь. Даже плату получишь за доставку.

— Да возблагодарит вас аллах, ханум! Да будет век ваш нескончаем! — амир ползал на коленях, целуя край ее покрывала.

Асия торжествовала. Так легко оказалось получать долги. Правда и расходов было много. Содержание судна с многочисленной командой стоило немалых денег, и до этого захвата Асия с тревогой думала о тяжелых временах, поджидающих ее в случае неудачи предприятия.

Теперь она надеялась восполнить потери. Доход от продажи груза и деньги, которые оказались на судне, составили весьма неплохую прибыль и подтвердили выгодность насильственного взимания долгов.

— Одного купчика можно вычеркнуть из списка, — довольным голосом говорила Асия, подсчитывая с Хадаром барыш.

— Пока нет особого дохода, ханум. Что останется после расчета с командой? Мы слишком долго готовились к этому.

— Теперь и продолжить можно. Не успокоюсь, пока весь список не исчерпаю, Хадар. Зла я на маскатских купцов.

«Аль-Кахира» продолжал крейсировать вдоль побережья Хардатаута, выслеживая суда врагов. Команда была довольна щедростью Асии и готова на любые подвиги во славу ее и своего кошелька.

Время шло, приходилось иногда покупать продовольствие у встречных судов под угрозой мушкетов. Купчики с восторгом продавали запасы по половинной цене, довольные, что все прочее осталось в сохранности. Отбирали также порох и оружие.

— Нам оно нужней, — говорила Асия. — Вам все равно не оборониться от пиратов, а нам в самую пору иметь запас.

Один остановленный корабль оказался принадлежащим купцу, занесенному в черный список. Авод узнал приказчика. Асия тут же прекратила торг.

— Матросы, судно захвачено в счет долгов, которые ваш хозяин не желает мне выплачивать! — заявила она. — Поэтому вам придется высадиться на берег, судно пойдет на дно, а приказчик отправится на корм рыбам!

— Асия-ханум, — заметил Тайсил, — зачем судно топить? Его же можно продать.

— Молодец, Тайсил! — довольно вскричала Асия. — Десятая доля прибыли твоя!

— Матросы, кто желает ко мне в команду? Мне надобно с десяток добрых и надежных молодцов!

Три ловких молодых матроса вышли вперед и нерешительно уставились на Асию. Она оглядела их внимательным придирчивым взглядом и сказала:

— Переходите на мое судно под начало Тайсила. Об условиях он вам все скажет.

В Бир-Али удалось продать груз и судно, и хотя цена была невелика, но торговаться в их положении не приходилось. Местные купцы сразу распознали происхождение грузов и судна. Им к этому было не привыкать.

— Асия-ханум, — обратился к ней Хадар. — Осень начинается, и плавать будет с каждым месяцем труднее.

— Не тяни, говори дело, — отрезала Асия, видя, что амир несмело начал разговор.

— Пристанище на зиму искать надо, ханум. Паруса обветшали, днище пора почистить и течи законопатить. Судно-то поистрепалось.

— Дело прежде всего, Хадар. Надо — значит надо. Тебе видней. Ты отвечаешь за судно, и я с тобой согласна. Подбирай место на зиму.

— Лучше всего подальше от Маската, ханум.

— Вот и хорошо, Хадар. Я тебе полностью доверяю.

«Аль-Кахира» продолжал плавание, экипаж пробавлялся мелкими сборами продовольствия и ограбил два индийских суденышка. Доход был невелик, но на безрыбье и рак рыба. Так иногда думала Асия, вспомнив старую присказку.

Уже перед заходом на зимовку, место для которой нашел Хадар, долго гнались за судном. Его амир никак не желал оказаться добычей пиратов.

— Что-то не так с этим судном, Хадар, — заметила Асия, удивляясь настойчивости хозяина. — Наверное, ценностей много. Сажай людей на весла, амир!

— Первая смена, на банки! Весла на воду!

Забил гонг, и гонка длилась уже недолго. Но тут с борта преследуемого судна раздался редкий залп мушкетов. Один матрос схватился за грудь и упал на палубу. Асия побледнела, втянула голову. На миг ею овладел испуг, но злость переборола. Визгливым голосом она крикнула:

— Картечью по собакам! Тайсил, бегом! Пали в них, шайтанов! Залпом, залпом! Мушкеты к борту!

Затрещали мушкеты. Грохнула носовая пушка, разрывая в клочья парус и валя матросов на палубу. Картечь сразу посеяла панику. А Асия все не успокаивалась.

— Они осмелились стрелять в нас! Картечью их! Залп! — она бросилась к борту, схватила мушкет и тщательно прицелилась. Отдача больно толкнула в плечо. Но из-за дыма Асия не заметила результата своего выстрела. Это разозлило ее еще сильнее.

Но в это время полетели крюки, и матросы дружно потянули канаты. Борта судов стукнулись, матросы с визгом, размахивая саблями и пистолетами, стали прыгать на палубу противника.

Вялое сопротивление в минуту было подавлено. Четыре трупа тут же выбросили за борт, раненых оттащили к мачте в тень паруса. И тут Асия увидела старого знакомого по Маскату.

— О! Аллах мне преподнес великолепный подарок! — голос Асии срывался от волнения и радости. — Погляди-ка, Хадар, кто здесь!

— Вроде Мессауд бен Ашхаб, ханум. Именитый купец Маската!

— Он, Хадар! А ну давай сюда моего Масуда-писца! Пусть принесет черный список. Глянем, что он задолжал мне.

— Ханум должна получить от купца Мессауда бен Ашхаба полторы тысячи пиастров, — бесцветным голосом тянул писец. — А так же он отказал в выполнении обязательств по договору, ханум.

— Что скажешь, Мессауд бен Ашхаб?

— Ханум, я готов все выплатить немедленно! — воскликнул купец со страхом в голосе.

— Э, Мессауд, о чем ты говоришь? Теперь ты никак не можешь мне ничего выплатить. У тебя уже нет ничего на этом судне. Все это уже мое! А у тебя осталась только жизнь, да и то за нее никто даже медяка не даст. Верно я говорю, матросы? — обернулась Асия к своим людям.

— Верно, ханум! Да и зачем ему жизнь? Аллах обещал рай на том свете! Вот пусть и отправляется туда!

— Слыхал, Мессауд? Ты правоверный?

— Правоверный, ясноглазая ханум!

— А раз правоверный, то должен следовать заветам Мухаммеда, последнего пророка. А он всем правоверным предрекал переход в рай после смерти.

— Сжалься, ханум! Бог покарает тебя за смертоубийство правоверного. Я все твои требования выполню!

— Нет, Мессауд! Бог карает тебя за то, что ты хотел моей смерти. А я только защищалась. И придется тебе самому вскоре увидеть райские кущи. Будешь наслаждаться кейфом и женщинами. Готовься, купец.

— Пощади, ханум! У меня дети! Подумай о них. Они-то в чем виноваты?

— Дети твои не виноваты, это верно, но они не пропадут. Твои средства позволят им жить безбедно.

— О аллах! Вразуми ты эту женщину! Дай силы устоять на страшном суде!

— Не вопи, купец, — сказала жестким голосом Асия. — Можно сохранить тебе жизнь. Давай выкуп в сто тысяч пиастров и катись к шайтану в пекло, раз не хочешь в рай! Согласен?

— О, ханум! Да откуда у меня могут быть такие деньги? Сжалься!

— Ха! Он еще торгуется! Хватайте его, люди! Он не хочет платить даже за свою жизнь!

Матросы с хохотом схватили купца и поволокли его к борту. Он рвался, орал:

— Я согласен! Согласен! Ханум, все выплачу, отпусти!

— Стойте, матросы! — остановила палачей Асия. — Сто тысяч лучше, чем его обглоданный рыбами скелет. Отпустите его. Но теперь, Мессауд, придется заплатить больше. Видишь — люди трудились. А их труд тяжел и опасен. Каждая минута стоит тысячу пиастров на человека. Ой, сколько же вас тут?

— Двенадцать, ханум!

— Стало быть, сто двадцать тысяч, Мессауд. И еще те полторы, которые ты должен мне. Готовь письма, мы отправим.

Купец стонал, причитал, его трясло как в лихорадке. Асия же с удовольствием поглядывала на него, наслаждаясь местью.

Ценностей на судне оказалось действительно много. Целая корзина отборного жемчуга из Красного моря, шкатулка с драгоценными камнями, еще не обработанными, и ограненные камни в бархатных коробочках, приготовленные для продажи в Персии и Турции. Тут были хризолиты с острова Забергет, сердолик из Йемена, изумруды и сапфиры из Мисра…

Особенно понравился Асии александрит. Он менял цвет с зеленого утром на красный вечером. Она вообще впервые видела такое количество сверкающих изумительным светом камней. Глаза разбегались, в груди бухало сердце, а дыхание само стало хриплым и прерывистым.

— Вот, Хадар, гляди, что мы добыли. На это можно купить сотню судов. Вот почему купцу так не хотелось сдаваться. Хадар, теперь мы богаты так, как нам и во сне не могло присниться!

— Ханум, а еще и денег у него оказалось много, — спокойно сказал Хадар, и Асия удивленно глянула на него.

— Сколько?

— Около двадцати тысяч кабиров, ханум.

— Все раздать команде. Себя не забудь, Хадар, да и остальных вернейших моих помощников. Иди, дай побыть одной. Устала я сегодня.

Успокоившись немного, но не оставив мысли о дальнейшем мщении, Асия согласилась с предложением Хадара поселиться в Мохе, сразу же за Баб-эль-Мандебским проливом на берегу Красного моря.

— Я не знаю, почему ты, Хадар, выбрал этот город, но согласна с тобой. В этом деле ты понимаешь лучше меня.

— Купим дом, ханум, и заведем торговлю. Город бойкий, и торговля в нем идет не хуже, чем в Маскате, — ответил Хадар, довольный, что его мнение принято. Средств, думаю, хватит.

— Ты прав.

Так Асия поселилась в Мохе. Она купила обширный дом с бассейном во внутреннем дворике. Был при нем и садик с персиками и апельсинами. Все нравилось Асии, но жара просто убивала, не давала свободно двигаться. Стояла осень, но от пекла спасения нигде не было.

— Устроить глубокий подвал и обставить его для жилья, — распорядилась хозяйка, рассчитывая в земных глубинах и за толстыми стенами найти спасительную прохладу.

Сделки с новыми людьми отнимали много времени и требовали забот, что было даже приятно. Здесь росла торговля новым еще продуктом — кофе, и огромные горы мешков с этими зернами постоянно переваливались с берега на суда и обратно.

Посланный за выкупом в Маскат человек вернулся с просьбой отсрочить платеж, потому что такую сумму родственники Мессауда сразу собрать не могли. Все свои средства он вложил в драгоценности, а они-то как раз и попали в руки разбойников. Купец был на грани банкротства, но его родные обещали прислать выкуп.

— А пока пусть поработает как раб, — приказала Асия, которую не покидала злость на все купечество Маската.

Основательно ремонтировался «Аль-Кахира», истрепанный в походах.

— Хадар, — сказала как-то раз Асия своему главному помощнику. — Пора суда начинать строить. С одним тут многого не добиться. Начинай переговоры с мастерами и закупку материалов.

— Ханум правильно надумала, — ответил Хадар. — Два или даже три судна в нашем деле никак не помешают.

— Однако не думай, что ты будешь постоянно строить корабли, Хадар. Ты у меня лучший амир, и твои знания и опыт еще понадобятся. Не забывай о том.

— Как можно, ханум!

В конце зимы пришел корабль и доставил выкуп за Мессауда.

— Вот, Мессауд, — обратилась к купцу Асия, который был вызван с работ и выглядел столь плачевно, что Асия едва узнала его, — пришла пора попрощаться с тобой. Очень жаль, что ты покидаешь нас, я привыкла к тебе, но думаю, что мы еще повстречаемся. Помни об этом, Мессауд.

— Госпожа изволит издеваться над несчастным рабом! — жалобно, со слезой в голосе сказал купец.

— Нисколько! Наоборот, Мессауд! Ты с этого момента свободен и волен по своему усмотрению уходить, куда хочешь.

— Как это, госпожа? — дрожащими губами промямлил тот.

— Выкуп решил все наши вопросы. Он прибыл — и ты свободен. Тебя за воротами ждут избавители. Прощай, Мессауд, и скажи, чтобы все мои должники и обидчики приготовили плату с процентами. Не пришлют сами, так буду ее взимать без их согласия. Иди, купец!

Рыдания душили купца. Он на ватных ногах, волоча лохмотья, поплелся к двери, провожаемый довольным взглядом Асии.

— Вот так будет с каждым, кто станет мне мешать спокойно жить, — сквозь зубы пробормотала она и хищно прищурила глаза.

Месяцы тянулись один за другим, складывались в годы. Молва о новой купчихе давно отшумела, и теперь Асия спокойно жила, владея тремя кораблями и помаленьку собирая дань с маскатских купцов. Некоторые, испугавшись угроз и рассказов Мессауда, расплатились, как предлагала Асия, и избавились от преследований. Остальные опасливо оглядывали море, ожидая неожиданного нападения.

— Только сейчас, — говорила Асия, — я почувствовала, что начинаю успокаиваться, Хадар.

— Ханум портит себе здоровье, — ответил старик-амир.

— С чего бы это?

— Злость никогда не помогала здоровью, ханум.

— Но как же можно прощать такие ужасы?

— Ты воздала уже за них сполна, ханум.

— Вот теперь и я это вижу, Хадар. А ты к старости стал совсем святошей. Не думаешь ли встать на якорь и доживать дни на берегу?

— Ноги пока носят, ханум, а потом, как мне без моря?

— Очень просто! Дом есть, семью заведешь! Живи, радуйся и жди!

— Чего ждать, ханум?

— Как чего? Рая, он обещан любому правоверному мусульманину.

— Ханум изволит шутить.

— Почему, Хадар? Вот уже три года мы здесь живем, и ты ни разу не нарушал шариата. Что же еще требуется от правоверного?

Хадар вздохнул, понимая, что Асия готова так его злить до бесконечности.

— А я опять, — говорила Асия, — вижу себя в движении, в вихре и все чаще вспоминаю свою кобылу. Скучаю о ней. Думаю опять купить скакуна, Хадар, — голос Асии звучал тихо, грустно, проникновенно. В нем слышалась тоска и желание чего-то такого, что трудно облечь в определенную форму. Хадар давно стал замечать тревожный блеск глаз Асии и старался сдержать ее порыв.

— Ханум должна выбрать себе супруга по душе, — несмело сказал старик.

— Ах, Хадар! Мне только это и мерещится! Но не нахожу я мужа по душе. Вот был бы ты молодым! Хилал отличный малый, но… Все не то. Я сама не знаю, что мне надо. От этого часто хочется кричать, ругаться. Тогда я сама себя ненавижу, но ничего поделать не могу.

— Тогда надо на судно. В море не так тоска берет, да и дело всегда под руками.

— Моря и так было слишком много, Хадар. Причины нет самой пускаться в плавание. Торговля идет сносно, доход есть, хоть многие позволяют себе посмеиваться над моими методами. Но так уж я устроена.

— Ханум, зато тебя все любят и работают на совесть. А ведь так важно для человека, когда им довольны.

— Ты прав, Хадар. Это меня немного утешает, но мало для счастья. Богатство я раздобыла, а где раздобыть счастье? Я часто вспоминаю родную землю. А что там сейчас, и как там можно устроить жизнь? Я ничего не знаю о ней. Тоска меня гложет. Так хочется услышать родное слово. Я уже стала забывать родную речь. Где найти земляка, Хадар? Ведь русских так много в полон татары забирают и продают на базарах.

— Так ведь надо искать, ханум. Прикажи, и люди примутся за дело.

— Тогда считай, что ты получил такое задание, Хадар.

Последующий год выдался неудачным. Дела Асии шли плохо по самым разным причинам.

— Нет, ты, Хадар, погляди, что получается, — сетовала Асия. — Недавно затонул в шторм корабль с грузом, а сейчас что приключилось?!

— Асия-ханум, — отвечал амир с философским спокойствием, — все во власти Всевышнего.

— Пираты — не Всевышний, Хадар! Как случилось, что пираты захватили мой корабль, и кто это мог быть?

— Ханум, пиратов в наших морях всегда было достаточно. Теперь ищи их в море. Подождем, может, что и выясним. Вдруг кто из команды вернется. Ведь у нас только непроверенные слухи, ханум.

Этим ты меня не порадовал, Хадар. Какие расходы предстоят! Мне уже не терпится почесать руки, погонять собак-разбойников. Иди, Хадар, да поторопи со строительством нового судна.

Асия не могла успокоиться, ее не так злила потеря судна, как наглость пиратов, осмелившихся захватить ее собственность. «Неужели появился злодей, не испугавшийся моей мести?» — думала она, покусывая губы и ища, на чем бы сорвать злость.

Стояла поздняя осень. Дожди уже выпадали, и пустыня зеленела травой.

— Эй, Асиба! — позвала она служанку. — Пусть готовят на завтра коня и людей. Поеду на охоту в пустыню.

Она рассчитывала, что охота, быстрая скачка, ночевка у костра и степное приволье развеют ее мрачные думы и поднимут настроение.

На рассвете шесть всадников выехали из ворот, направляясь на восток. Впереди едва виднелись отроги гор, тонущие в утренней мгле.

Асия, закутанная в белое покрывало так, что виднелись одни глаза, торопила отряд, кони дробно постукивали копытами по мягкой дороге. Вскоре деревья отступили, и их место заняли барханы, покрытые травой и кустами верблюжьей акации. В низинах попадались крохотные рощицы мимоз, кустарник кат и причудливые толстенные отростки алоэ.

Воздух еще не нагрелся, и ехать было приятно. Ветер холодил лицо, кони бежали бодро, игриво помахивая мордами. Асия еще не устала и зорко оглядывала даль. Но было еще преждевременно думать об охоте. До богатых дичью мест еще далеко, по обеим сторонам тропы можно было увидеть крохотные селения арабов-земледельцев, уже копошащихся на своих игрушечных полях.

К вечеру охотники достигли предгорий и остановились на ночлег недалеко от хилого ручья, текущего среди валунов в обрамлении свежей травы.

— Хорошее место, — сказала Асия, чувствуя усталость и с трудом сползая с седла. — Как думаешь, Тайсил, под постоянный лагерь оно подойдет?

— Можно остановиться и здесь, ханум, — ответил старый воин, тоже не испытывающий удовольствия от такой длительной езды.

— Разбивай лагерь и скажи, пусть поторопятся с ужином.

Четыре дня Асия гоняла коня, выслеживая онагров — диких ослов, а также дроф и цесарок. Иногда замечали антилоп, но подстрелить удалось всего одну. Асия была недовольна такой охотой.

— Леопарда так и не увидели, — жаловалась она у вечернего костра.

— Зато гиен и шакалов, ханум, хоть отбавляй, — с усмешкой ответил один молодой охотник.

— Этих тварей всегда много! Они на меня наводят тоску и отвращение. Надо было дальше в горы заехать.

— Хватит и того, что добыли, — бурчал уставший Тайсил. — Вон цесарок две дюжины, да дроф сколько. Протухнут, а все мало!

— Тайсил, ты мрачный человек! А как без шкур домой возвращаться? — Асия говорила раздраженно, и поддерживать разговор никто не захотел.

Весь обратный путь Асию не покидало ощущение, что дома ее ожидает что-то значительное и необычное. Она торопила отряд, и лошади поводили взмыленными боками, роняя клочья пены с удил.

— Ханум, — взмолился Тайсил, изнемогающий от усталости, — куда так гнать? Глядите, кони совсем заморенные. Передохнем.

— Вот так всегда! — в сердцах ответила Асия, зло глянув в глаза воина. Но Тайсила она уважала и с трудом сдержала себя, объявив короткий привал.

— Что-то гонит меня домой, — оправдывалась она перед верным слугой. — Может, что случилось? Прямо нетерпение охватило всю. До города не более двух фарсахов. Не поскакать ли мне одной? У меня лошадь куда лучше ваших.

— Не искушайте судьбу, ханум, — ответил Тайсил. — Два фарсаха не так уж мало, а люди встречаются разные. К вечеру будем дома, а пока отдохните.

Асия вздохнула и растянулась в тени чинара, одиноко росшего у высохшего русла реки. Мысли витали где-то, не останавливались ни на чем. Вздохи поминутно вздымали грудь. Она стала замечать, что становится раздражительной и нередко по пустякам растравляет себя, мучает людей мелкими придирками и необъяснимой злостью. «Наверное, молодость проходит, — думала Асия. — А жизни так и не получилось».

— Ну, хватит вылеживаться! — крикнула она нетерпеливо и первая вскочила на ноги.

Гонка продолжалась. Солнце еще не коснулось вершин далеких гор, а кавалькада уже въезжала во двор. Асия нетерпеливо вбежала в дом.

— Рассказывай, Асиба, что тут приключилось без меня! Сгораю от нетерпения!

— О госпожа! Сейчас Хадар все и расскажет. Но откуда вы знаете, ханум? Он ведь вчера только приехал.

Вошел Хадар со смущенной улыбкой, с ним невысокий человек с козлиной седоватой бородкой. Длинные светлые волосы падали на его плечи, в лице чувствовался чужеземный облик, совсем не похожий на местный.

Асия вздрогнула и сделала шаг назад. Сердце грохнуло в груди, и слабость разлилась по ногам.

— Вот, Асия-ханум, принимай своего соплеменника.

— Барыня! — воскликнул человек по-русски, обрушившись на колени и ткнувшись лбом в пол. — Неужто и взаправду родное семя здесь прижилось? Молви словечко!

Асия так разволновалась, что не могла сразу найти нужные слова. Она опустилась на подушки, все плыло в глазах, и человек стал тянуться, таять и расплываться. Ее душили рыдания.

— Господи! — наконец она сказала по-русски и сама удивилась, как плохо это у нее получилось. — Неужто ты русский? Родимый мой! Сколько я ждала этого дня!

— Матушка! — вопил, вторя, этот человек, подползая на коленях к ногам Асии.

— Как зовут-то тебя? — спросила Асия, пытаясь поднять его с пола.

— Лука, матушка, Лука мое имечко! Отец Лука. Священником был, да обасурманился, и теперь сам черт не поймет, кому поклоняться, матушка!

— Это не беда, отец Лука! Богов много, и всем не угодишь! У каждого есть свой, — и тут она неожиданно поймала себя на мысли, что говорит словами того дервиша, кажется, Рауфа.

— Ой, матушка, и страхи ты говоришь! — Лука сделал испуганное лицо и осенил себя крестным знамением.

— А я и креститься уже разучилась, отец Лука.

— Да как же ты, матушка, оказалась в такой дали? Видать, долго судьбинушка тебя мотала по свету.

— Долго рассказывать, отец Лука. Погодя все перескажу, а пока ты поведай о своей судьбе.

— Доля наша, матушка, едина, наверное. Татары в полон схватили, а там базар, рабство. Пять годков на галерах пуп рвал, потом сподобился в бега удариться. Но куда там! Поймали. Опять базар, и загнали меня в Египет, Богом проклятый! О матушка! — отец Лука передохнул малость, вытер слезу со щеки и продолжал звонким и дребезжащим от волнения голосом: — Запродал меня хозяин, и стал я с караванами ходить, пока не оказался в городишке Накб-эс-Сатар. И вот четыре года я там гну спину и молюсь о ниспослании мне погибели быстрой и легкой.

— Да как же ты сюда-то попал?

— Выкупили меня, матушка! Меня все в городишке знали, а до аль-Акабы, это городок такой у моря, совсем недалеко. Видно, и туда молва обо мне дошла. И вот является к хозяину моему вот этот старец благообразный и хочет меня купить за хорошую цену. Сторговались, и теперь я твой, матушка, раб!

— Какой раб, отец? Мы теперь свободные люди, жить будешь без забот и в довольствии. Радость-то какая! Сколь времени одни пакости и вот!

Лука выглядел не так уж плохо, как можно было представить по его рассказам, а довольно бодро и жизнерадостно. Было ему лет пятьдесят или чуть больше. Он и сам потерял счет годам в этих пышущих жаром местах.

— Из каких же ты мест, отец? — спросила Асия.

— Я, матушка, аж из-под Льгова, что недалече от Курска.

— Боже мой! Отец! Я ведь тоже из тех мест, из-под Белгорода, отец! Вот так встреча! Кто бы мог подумать такое!

Земляки схватили друг дружку в охапку и лили слезы, не стесняясь топтавшихся рядом слуг.

Долгие месяцы Асия пыталась разузнать, кто же захватил ее судно, но только на исходе лета и совершенно неожиданно ей принесли вести об этом.

— Ханум, — ввалился к ней Хилал, только что вернувшийся из плавания у берегов Омана.

— Хилал, ты меня испугал! Видишь — я не одета для приема мужчин! Что у тебя там стряслось?

— Ханум, я узнал, кто в прошлом году захватил ваше судно!

— О, Хилал! По такому случаю я не сержусь на тебя! Быстрей рассказывай! Сгораю от любопытства!

— Асия-ханум, в Мукалле я случайно повстречал одного моряка с того пиратского судна. Так вот он сказал, что его хозяин — наш старый недруг из Маската, купец Джубайр бен Шахрияр!

— О! Это тот, кто до сих пор не хочет вернуть мне долги и не признает заключенный договор! Видать, настойчивый купец! Ну и что дальше, Хилал?

— А что? Теперь купец радуется, ханум. Что ж еще?

Асия молчала, Хилал так и не дождался ее слов. Она с головой ушла в мысли, а в такие минуты, как все знали, мешать ей не полагалось. Он на цыпочках осторожно вышел за дверь, тихонько прикрыв ее.

Два дня Асия пребывала в странном состоянии и почти ни с кем не разговаривала. Она ходила по комнате с мрачным видом, хваталась за голову, ложилась на тахту, прикладывала ко лбу холодную повязку, смоченную уксусом. В доме старались не шуметь, а Асиба бледнела всякий раз, когда ей приходилось заходить к госпоже с едой и питьем.

Утром третьего дня Асия встала и тут же призвала к себе Хилала.

— Вот что, Хилал. Я долго думала и поняла, что не успокоюсь, пока не отомщу этому проклятому Джубайру! Будь он проклят, собака!

Хилал молча стоял, с интересом и любопытством наблюдая за хозяйкой. Она в последнее время редко бывала в таком состоянии. Глаза горели лихорадочно и живо. Румянец украсил щеки и вся она была напряжена, как взведенный курок пистолета, готового выстрелить.

В дверях топтался Хадар, не решавшийся вступить в разговор. Асия на него глянула и бросила насмешливо:

— Можешь не говорить, Хадар. И так знаю, что хочешь сказать. Не выйдет по-твоему! Я долго думала, но теперь все позади. Никаких раздумий! Готовьте два судна в длительный поход. Вооружить оба основательно. Не менее четырех пушек на каждом. Месяц на подготовку вам хватит! Все, больше никаких разговоров, — добавила она, видя, как Хадар рвется вставить слово. Она повернулась и ушла во внутренние покои, пахнув на обескураженных мужчин ароматом благовоний.

— Сдурела баба! — вполголоса пробормотал Хадар. Хилал с осуждением глянул на старика и вышел. Ему понравилось такое решение Асии. Он с восторгом смотрел на госпожу и теперь горел желанием получше выполнить ее приказ. Хадар же тяжело вздохнул и безнадежно махнул рукой.

Хилал, теперь амир одного из судов Асии, не терял времени даром. Вскоре оба судна были готовы к плаванию. Оставалось достать пушки, но с этим оказалось много затруднений.

Старые турецкие брать не хотелось, а новых нигде раздобыть не удавалось.

— Асия-ханум, — обратился Хилал к хозяйке. — Как быть с пушками, не могу решить. Старые, почти негодные, есть, но что толку с них? Решайте, ханум.

Асия задумалась, морщила лоб, вспоминала, затем сказала с расстановкой:

— Если ничего тут нет подходящего, тогда отправляй судно в Миср. Там и закупишь нужные пушки. Помнится, что этого добра в тех местах хватает.

Так Хилал и сделал, пушки были закуплены и установлены на кораблях.

Старый «Аль-Кахира» со своим собратом «Соданом», что означало верблюжью колючку, отплыли ранним вечером, используя легкий бриз, с тем чтобы к утру быть вблизи пролива.

Хадар ворчал недовольно, поминал шайтана и его дочь Асию, но противиться не счел возможным.

— Знает, верблюдица строптивая, — бормотал он, покуривая короткую трубочку, недавно купленную у торговца, — что старик еще не отвык от моря! Знает, что люблю его и житья без него не мыслю!

Асия догадывалась о его словах, но настроение ее было приподнятым, и она не чувствовала в себе злости на любимого старика. Он ворчит, но дело свое знает туго. Не подведет и из любого непредвиденного случая сможет найти выход.

А два судна под огромными парусами тихо скользили по гладкой поверхности моря, оставляя вдали затемненные наступающей ночью берега. Огромная желтая луна слабо светила, еще не набрав полной силы.

Попик Лука тоже увязался за матушкой, как он постоянно звал Асию. Он пребывал в сильном волнении, давно отвыкнув от качки, которую он испытывал в течение нескольких лет. Он уже видел себя в гуще ожидаемых событий и после стольких лет подневольного существования не мог надышаться вольным воздухом.

«Аль-Кахира» имел на борту пять пушек, «Содан» — четыре. По плану им следовало продвигаться вдоль побережья Йемена и Омана до тех пор, пока они не повстречают корабли купца Джубайра. Так как это могло продолжаться довольно долго, Асия загрузила суда товарами и рассчитывала провести ряд торговых сделок в прибрежных городках.

Потянулись однообразные дни, от удушающей жары не было никакого спасения. Кожа у некоторых моряков покрывалась язвочками от постоянного обливания забортной водой. Асия же использовала для этого пресную, боясь потерять способность нормально двигаться и действовать.

Тайсил опять гонял матросов, добиваясь слаженности действий при абордажах, учил стрельбе из пушек и ручного оружия. На палубах постоянно звенели клинки и грохотали выстрелы. Пороха не жалели, да и было его достаточно, Асия не поскупилась.

Прошел почти месяц плавания, но удача пока не улыбалась. Матросы начинали проявлять признаки нетерпения и раздражения. Им обещали добычу, а вместо этого они получили однообразие бессмысленного плавания у раскаленных берегов.

Асия пригласила нового амира на совет и с тревогой в голосе сказала:

— Нам долго, слишком долго не попадаются нужные корабли. Так недалеко и до бунта.

— Так что же делать, ханум? — спросил Хилал.

— А сделаем вот что. Захватываем первый же индийский корабль и тем успокаиваем команду. Задание ясно?

— Задание ясно, но имеются неувязочки, — проговорил Хадар, не упускавший случая возразить против насилия.

— Ну-ну, говори! — Асия насмешливо глянула в поблекшие глаза старого моряка.

— Англичане из Сурата охраняют индусов. У них с Великим Моголом договор. Нападем мы на индусов, а нас в таком случае могут захватить англичане, и уж тогда не видать нам призов. С англичанами шутки плохи!

— Нам вообще не стоит встречаться с англичанами, — возразила Асия. — В любом случае они нас засадят в темницу, попадись мы им. Так что один черт.

Хадар понял, что спорить бесполезно, и на том совет был закрыт.

Команда восприняла весть о нападении на индусов восторженными криками. Уныние кончилось, наблюдатели постоянно оглядывали море, и приз не замедлил появиться.

Небольшое судно шло к порту Марбат.

— Индуса надо захватить молниеносно! — прошептала Асия, испытывая заметное волнение перед атакой. Старые видения всплыли перед глазами, опять заколотилось сердце, но это было волнующее возбуждение. — И помните, что без надобности никого не трогать!

Судно оказалось легкой добычей, но и груз на нем был тоже не ахти какой. Из Индии везли тиковую древесину для строительства кораблей и самую малость других товаров.

— Тик продать в ближайшем порту, — распорядилась Асия. — Остальное распределить между людьми, никого не обижая.

Она взяла себе только перстень с изумрудом, сняв его с пальца владельца судна, и браслет черненого серебра с крохотными рубиновыми глазками. «Матросам это ни к чему, — думала она, примеривая браслет на загоревшей руке. — Прогуляют в первом же притоне».

Так суда достигли Сура, где когда-то Асия ожидала подарка судьбы, и стали далеко на рейде. Асия послала лодки на берег, узнать новости и цены на продукты.

— Договоритесь о доставке воды, — напутствовала она посланцев. Она не могла отказать себе в роскоши обливаться пресной водой.

Почти недельная стоянка позволила получить некоторые сведения о нахождении судов купца Джубайра.

— Ханум, — докладывал помощник амира Хилала проворный Идрис, — в городе хорошо знают корабли Джубайра.

— Этого мало, Идрис. Говори дальше.

— Совсем недавно два его судна прошли в Маскат. Говорят, что там их стоит сейчас не менее четырех. Ожидают погрузки, потом идут на север.

— Значит, в море их искать нам смысла нет, Идрис?

— Выходит, что так, ханум.

— Будем посылать в Маскат человека. Пусть все хорошенько разведает.

На другой день Асия отправила на попутном корабле в Маскат того же Идриса. Он был быстр и пронырлив, нахален и смел. Море знал с пеленок, а уж запомнить суда и их стоянки для него было делом наилегчайшим.

Потянулись дни ожиданий. Суда Асии отошли в море, боясь привлечь нежелательное внимание.

Идрис вернулся через пять дней.

— Ханум, — говорил он с видом значительным и важным, — в Маскате стоят, как и говорили здесь, четыре судна.

— Нагруженные или ждут еще?

— Грузятся, ханум. Товар самый разный. Наладились в Персидский залив.

— Когда собираются выйти в море?

— Выходят они, по слухам, в самое разное время, ханум. Все пойдут в одиночку.

— Получается, что нам предстоит гоняться за каждым? Это не очень удобно.

— А чего нам ждать, когда они станут покидать гавань? — глаза Идриса поглядывали с задорным озорством, и Асие становилось от этого неприятно. Идрис как бы насмехался над своей госпожой, показывал свое превосходство над нею.

— Так что же ты думаешь об этом?

— Ханум, в порту нет судов, вооруженных пушками. Да и кто будет ожидать нападения? Суда стоят далековато от фортов. Если утречком войти на веслах, то потопить их будет не так уж трудно. И пусть груз пропадает! А?

— Ишь ты какой прыткий! А вдруг форты начнут нас крушить?

— Не начнут, ханум. Не успеют, да и своих побоятся задеть.

— Да, задал ты мне задачку. К Хадару с этим не стоит и обращаться. Вот, может, Хилал что дельного скажет? Пусть прибудет на совет.

После долгих споров совет решил нападать в порту и топить суда, а в случае удачи и ограбить их.

Близился час рассвета. Море тихо дышало, вся палуба была мокрой, как и тела матросов, ожидавших приказа начать продвижение в гавань.

— Все уже обговорено, — сказала Асия, зябко кутаясь в покрывало. — Начинаем. Не забыть, что правое крайнее судно почти без команды и его легко будет захватить. Поэтому высадим часть людей туда, а остальные будут громить и жечь другие три.

— Первая смена! На весла!

Легкий ветерок едва шевелил паруса. Они вяло спадали, бросая густые тени на палубу. Там спокойно и деловито орудовали пушкари, готовя припас и ручные гранаты. Мушкеты расставляли вдоль бортов, где уже были приготовлены абордажные крюки и кошки.

Суда медленно продвигались, и редкие огни города подмигивали им, отражаясь в воде трепетными бликами. Спешить особо было некуда, и гребцы гребли спокойно. До утра было еще не менее двух часов, которые тянулись нескончаемо. Люди уже устраивались вздремнуть, утомившись ожиданием и ночными приготовлениями.

Только тихий всплеск весел нарушал тишину. Чайки еще не проснулись и досматривали свои птичьи сны. Слева проплыла первая рыбачья лодка, ее гребцы тяжело наваливались на весла, торопясь побыстрее выйти в места лова. Их не окликнули. Рыбакам не было дела до купцов.

Наконец восток побледнел.

— Скоро рассвет, — сказала Асия стоявшему рядом Хадару.

— Еще скорее начнем мы, ханум, — ответил амир. — Уже видно первое судно.

— С него начнем мы, а «Содан» пусть дальше идет, так, кажется, порешили?

— Так, госпожа. Не переживайте, управимся.

Гавань была забита судами, иногда приходилось поднимать весла, опасаясь столкновения.

— Пока все идет удачно, — шептала Асия, вцепившись руками в планширь. — Вот и первое судно.

Она видела, как матросы ловко забросили крюки и стягивали суда. Крик вахтенного, проснувшегося от толчка, прокатился и заглох среди кораблей и лодок. Слышен был короткий шум борьбы с негромкими вскриками и стонами.

Над водой прокатился грохот залпа, тут же последовал второй с другого борта. Мушкетная трескотня с «Содана» едва доносилась до «Аль-Кахира», где матросы поспешно тащили ценности на свое судно, а остальные вели прицельный огонь из пушек по судам купца Джубайра.

Соседние корабли торопливо снимались с якорей и пытались уйти подальше, хотя никакого сражения не получилось. Никто не отвечал на нападение и не оказывал никакого сопротивления.

Рвались зажигательные гранаты, пламя пожара взметнулось одновременно на всех трех судах. Восходящее солнце высвечивало картину паники и разгрома. Люди прыгали с горящих судов, пытались доплыть до ближайших лодок, но те поспешно отплывали, люди гребли с натугой и ужасом.

Смельчаки из нападающих прыгали в пылающие трюмы, чтобы добыть еще не тронутое огнем добро. Шастали по каютам, тащили самое ценное, прыгали обратно, сбивали пламя с одежды, их обливали водой.

— На весла! — пронесся голос Хилала. — Уходим! Бросай все!

Как бы отвечая предостережениям Хилала, форт рявкнул огнем батарей. Ядра с воем плюхались в отдалении, взметая столбы воды.

— Быстро, собаки! — орал Хилал. — Выходи из-под обстрела, пока не накрыли! Вторая смена, к веслам! Паруса ставить по ветру!

Асия с трепетом глядела на эту суматоху в гавани. Суда, как вспугнутые лебеди, прижимались к берегу, толкались бортами, ломали реи и путали такелаж. А форты продолжали пальбу, ядра ложились все ближе и ближе.

— Ох! Неужто накроют Хилала? — с ужасом кричала Асия, не понимая, что и ей грозит опасность не меньшая. — Успеть бы выйти в море!

Гребцы наваливались во всю силу, суда постепенно увеличивали ход, да и паруса помаленьку наполнялись ветром. Но вот одно ядро ударило в самый нос «Содана». Видно было, как чье-то тело описало дугу и плюхнулось в волны. С берега едва слышно донесся ликующий гул.

Но суда уже набрали ход и удалялись к морю. Ядра падали беспорядочно и все дальше от судов. Старые пушки фортов, оставшиеся еще от португальцев, не доставали.

— Господи, неужто пронесло? — воскликнула Асия, не веря, что опасность миновала. — О аллах, о Христос! Благодарю вас обоих! Лука! Молись во славу Господню!

— Это нам, матушка, раз плюнуть! К тому же и время поспело, — он повалился на колени и истово, ибо тоже перетрусил порядочно, стал совершать молитвы, не замечая, что они мешаются, обращаясь то к аллаху, ток Христу. Люди пробегали мимо, толкали его, мешали, но он не обращал на это внимания, отпихиваясь и мимоходом поругиваясь сквозь зубы.

Асия не выдержала и расхохоталась.

— Ну ты и молишься, отец! Этак ни один Бог не поймет, к кому твои молитвы обращены, — Асия хохотала, чувствуя, как страх и напряжение ослабевают.

— А ты, матушка, и сама говорила, что Бог должен быть у каждого внутри. Видно, у меня такой сидит. Он поймет.

— А согласись, отец, перетрусил маленько?

— А с чего, матушка? Да мы, да я… — он не нашелся, что придумать, и Асия стала опять смеяться, видя, как силится отец Лука показать себя храбрецом.

— Ишь расхрабрился, удалец-молодец! Видела, как ты голову-то втягивал, как мышь, все норку глазами выискивал.

— Матушка, просто холодно стало от сырости. А так я готов…

— Ладно уж, отец! Я сама всегда дрожу в таких случаях. Никак не могу свыкнуться со стрельбой. Особенно пушки меня пугают. Ну а теперь поди помоги моему Масуду посчитать добычу, которую сняли с купца. Чай, не совсем мало досталось. На пропитание хватит.

— Должно хватить, матушка Анастасия, — сказал Лука, и Асия вздрогнула, услышав свое прежнее имя.

Стрельба с фортов стихла. Асия видела, как догорали два судна, превратившись в груду обгоревших досок и бревен. Два первых уже пошли ко дну. Огромная толпа горожан высыпала на берег.

Асия представляла, как там купцы разносят ее, при этом еще и злорадно похихикивая в бороды, видя разорение конкурента.

— Жаль, что это Джубайра не свалит совсем, — сказала Асия подошедшему Хаддаду.

— Как знать, ханум.

— У него достаточно средств, вложенных в разных местах. Вот если бы лишить его и их!..

— Матушка, не гневи Бога! — закричал с перепугу отец Лука. — Неужто теперь не остепенишься?

— Ты еще меня не знаешь, отец. Поживем, а там видно будет. Ведь я только отомстила, а еще надо возместить убытки. А как это сделать?

— Постепенно окупятся, матушка!

— Это еще как получится, Лука. В нашем деле не всегда удача сопутствует. Вон видел, как получается. Час назад был Джубайр богатым купцом, а сейчас и средней руки лавочник его за пояс может заткнуть.

— И все ж, матушка, не озоруй. Тише едешь, дальше будешь.

— Замолчи, Лука! Лучше, Хаддад, остановим рыбаков.

— Зачем это, ханум?

— Пусть передадут Джубайру, что я еще не успокоилась. Пусть возместит мне убытки, или я продолжу свои набеги на него. Да и остальные пусть задумаются. Для пользы моей задумаются, Хаддад.

— Ханум, торопиться надо. Вдруг кто вздумает погоню организовать.

— Да что с тобой, Хаддад. Откуда может быть погоня? В городе уже давно поняли, что это месть одному Джубайру. Многих это даже радует. Имам не станет заниматься частными делами купцов.

Подошел Масуд с докладом.

— Что там у нас? — спросила его Асия. — Не тяни.

— Ханум, добычи мало. Что можно было успеть унести за считанные минуты?

— И все же?

— Тысяч на пять пиастров, не больше, ханум.

— Это тоже не так мало, Масуд. Не горюй.

— Асия-ханум, — это подошел Хадар.

— Что там, амир мой? Чего не успокоишься?

— Самое время, ханум, головой работать. Куда путь прокладывать прикажешь? Об этом уговора не было. Пора и о дороге подумать.

— Предусмотрительный ты у меня, Хадар. А думаю я направиться к острову Сокотра. Что-то тянет меня к нему еще с давних времен. Прокладывай путь к нему, Хадар.

Вокруг удивленно переглянулись. Никто не мог подумать, что Асия продолжит этот поход. Она заметила недоумение и даже недовольство и сказала тем же веселым тоном:

— Поход ведь не закончен. Теперь в другом месте поищем добычи, друзья. Не вешайте носы! Скоро повеселеете.

Суда тянулись к югу, захватывая парусами ветер. Крупная волна усилила качку. Уставшая команда валялась в тени парусов прямо на палубе, испуская храп и полусонно переползая в тень при смене галсов. Небо с убийственным равнодушием взирало на эту картину довольствия и безмятежности. И никто не задумывался, что ему уготовано аллахом в самом ближайшем будущем.

Суда с попутным ветром бороздили воды океана. Команды благодушествовали, матросы продолжали переживать нападение на порт Маскат. Вспоминали неудачников, которые в надежде заполучить неожиданную добычу свалились в воду и были раздавлены бортами или утонули. Некоторые до сих пор продолжали мучиться от ожогов. Но таких было мало, и все остальные не думали о них.

Моряки гадали о новых замыслах Асии-ханум. За нею все прочнее закреплялась кличка Ахмар-пери. Она знала об этом и таинственно улыбалась. Ей нравилось такое прозвище. Она верила в удачу и в водах Сокотры надеялась добыть не одну пригоршню отборного жемчуга.

Прошло две недели. Суда подходили к архипелагу. Паруса уменьшили, наблюдатель постоянно сидел на мачте, сменяясь через каждые четыре часа.

— Скоро остров, Асия-ханум, — напомнил Хадар, хотя она и так уже слышала о том неоднократно.

— Это хорошо, Хадар. Следи за морем. Тут могут, сам говорил, встретиться пираты, а мне не очень хочется с ними драться.

Вскоре показались отдаленные гористые берега острова. Стали попадаться лодки и суденышки, но они не интересовали Асию. Она искала скупщиков жемчуга.

— Будем плавать вблизи острова, пока не найдем подходящего купца, — со значительным видом ответила Асия на немой вопрос Хадара.

Три дня спустя погнались за подозрительным судном, но оказалось, что жемчуга на нем не было.

На другой день опять увидели судно и решили преследовать. Его отрезал от берега более мелко сидящий «Содан», а «Аль-Кахира» пушечным выстрелом принудил остановиться и лечь в дрейф.

— Спуститесь в лодку и узнайте, чем гружен корабль, — распорядилась Асия. Суда качались близко друг от друга.

Скоро Авод прокричал с борта купца:

— Удача, ханум! Целая корзина жемчуга!

— Хорошо, Авод! Спеши назад! Захвати воды пару бочонков!

— Матушка, — в восторге говорил отец Лука. — Да ты провидица! Как можно угадать такое? Сколько жемчужинок и все хорошие! Богатство-то какое!

— Видишь, Хадар, как успешно завершается наше плавание! — в голосе Асии слышались нотки хвастовства и гордости.

— По мне бы лучше сидеть у дома и делать деньги на торговле, — с недовольным видом буркнул Хадар.

Асия беззлобно хохотнула и озорно показала старику язык. Тот разозлился и отошел прочь.

— Командам приготовить праздничный обед, — распорядилась Асия. — А завтра идем к берегам Африки. Пополним запасы продовольствия и воды. Тут нам делать больше нечего.

Команды радостно праздновали удачу. Все получили дополнительную плату и обильный обед. Даже немного вина выдали желающим, но таких оказалось не так уж много. Поэтому отец Лука к вечеру валялся в корзине из-под фиников в самом свинском состоянии. Его обходили стороной и втихомолку пинали ногами, чего тот чувствовать не мог.

Дважды высаживались команды на африканский берег, запасались водой, отбирали у негров зерно, скот и плоды.

— Хватит, — сказала Асия со вздохом. — Пора домой. Команды устали, течи скоро появятся, и паруса едва держатся.

— Вот истинно приятные речи! — радостно воскликнул Хадар.

— Вот и молись, Хадар, за благополучное возвращение, — весело ответила на это Асия и с жалостью поглядела на старика. Тот постоянно ощущал недомогание, и Асия подумала: «Хватит, пусть сидит дома. Отплавал он свое уже. Заслужил тихую жизнь в собственном саду у фонтана».

Команды с радостью встретили весть о возвращении, даже больные и те повеселели. Невзгоды и трудности были забыты, всем поскорее хотелось домой, чтобы на другой же день начать тосковать о море.

Где-то недалеко бушевал шторм, море сильно волновалось. Волны грохотали о борт, качка изматывала людей.

Появилось вино. Его, оказывается, притащили с собой голландцы и стали с наглостью и настойчивостью предлагать арабам выпить, злились, когда многие отказывались, но до ссор дело не доходило.

Толмач, которого звали Раддан, постоянно вертелся между Юппом и Асией. Он непрестанно переводил слова капитана, и вскоре Асия поняла, что этот экипаж два месяца назад взбунтовался, и власть захватил этот самый Юпп, прежде боцман.

— Капитан приглашает ханум к себе, — перевел Раддан слова капитана. — Он хочет показать корабль и договориться о сотрудничестве. И пусть второй ваш корабль подойдет ближе для переговоров.

— Хадар, — обратилась Асия к своему амиру. — Пусть просигналят «Содану». Ему надо подойти на расстояние голоса. Спасибо за предложение капитана посетить его судно, но у меня так много дел на своем, что не могу его покинуть. К тому же я женщина, и мне боязно, — добавила она после некоторого замешательства.

Юпп Эзинг так заразительно рассмеялся, что даже матросы Асии стали похохатывать. Затем капитан сказал, а Раддан перетолмачил:

— Пусть ханум не тревожится. У меня порядок отменный. Я не позволю и пальцем тронуть такую женщину. Я только не могу запретить команде делать вам подарки, ханум, — при этих словах матросы-голландцы взорвались смехом и криками восторга.

И как ни хотелось Асии остаться на своем корабле, ей пришлось уступить. Юпп настаивал, в голосе его звучал металл. Асия с напряжением всматривалась в его глаза и ничего хорошего не могла в них увидеть. Они глядели недобро, с какой-то затаенной мыслью, скрываемой за развязностью и шумом.

— Хадар, придется ехать. Уверена, что задумано какое-то злодейство, но иначе поступить не могу. Можно потерять все, что имеем. А так есть хоть какая-то надежда.

— Ханум, мы будем двигаться поближе и наблюдать. Если понадобится драться, то пусть ханум не думает, что мы испугаемся.

— Не храбрись, Хадар. Что мы можем сделать против них?! У них втрое больше сил, чем у нас.

До вечера шла попойка на всех судах. Голландцы не скупились на угощения и вино. Арабы оказались слабее привыкших к спиртному голландцев, и многие уже валялись на палубе в бесчувствии.

К вечеру Юпп собрался на свой корабль. Он опять пригласил Асию, и та взяла с собой троих матросов. Сама вооружилась основательно, а небольшой кинжал спрятала в складках одежды.

Корабль поразил Асию своим беспорядком и захламленностью. И только пушки и оружие сияли чистотой.

Опять началась попойка, песни, кто-то уже пускал в ход кулаки, страшно ругался, слышались пистолетные выстрелы. Но Юппа это, казалось, вовсе не занимало. Он потащил Асию в каюту, провонявшую до того, что дышать там было очень трудно.

Бочонок вина появился на столе, гости бесцеремонно заходили, цедили в кружки вино и пили, обливая бороды и усы. Загремела песня, а Юпп обнял за плечи Асию и загорланил в ухо, обдавая ее винным перегаром, смешанным с табачным запахом. Асия отшатнулась, отбиваясь от его лапищ, но тот только хохотал пьяно.

Матросы, прибывшие с Асией, куда-то делись, и она не уследила за этим. Разгул продолжался. Корабль качался в дрейфе.

Асия оглядывалась, стараясь придумать способ улизнуть, но ее зажали за столом, и руки Юппа постоянно лезли к телу. Она готова была закричать от ужаса и тоски, но что это дало бы?

Асия шептала молитвы, отстраняла кубки, расплескивая вино. В духоте и вони ей становилось невмоготу. Она рвалось на простор, на свежий воздух.

Вдруг гости стали расходиться, громыхая скамьями. Свечи зловеще метали по стенам огромные тени. Бряцало оружие, люди орали что-то непонятное, от чего Асии становилось жутко.

Юпп тяжело поднялся, покачиваясь. Стоящий у двери Раддан получил увесистую оплеуху и вылетел на палубу. С противным скрежетом задвинулась задвижка. Асия похолодела. Рука потянулась к пистолету, но его не оказалось. А Юпп надвинулся с нахально ухмыляющейся рожей.

Он говорил что-то, чего Асия понять не могла, и обнимал ее, ища губы. С остервенением схватил женщину и повернул к себе, впившись в губы, торопливо срывая одежду. Асия стонала, извивалась, но объятия крепли, а отвратительное дыхание Юппа тошнотворно туманило голову.

Асия в тоскливом отчаянии рванулась и нащупала кинжал. Мысли покинули ее голову, и только инстинкт руководил действиями. И когда Юпп почти овладел ею, Асия сумела наконец высвободить кинжал и с отчаянной решимостью ткнула тонкое жало в живот.

Юпп изогнулся, изрыгая страшное мычание. Асия с нечеловеческим напряжением выскользнула из-под его грузного тела и отскочила к стене. Расширенные глаза смотрели бессмысленно, безумно, ее била нестерпимая и мучительная дрожь.

А Юпп корчился на полу, свалившись с топчана. В неясном свете свечей он был страшен, и Асия зажала рот ладошкой, сдерживая рвущийся из горла крик.

«Все! — вертелось в голове. — Теперь конец! Что делать? Они меня живьем съедят!»

Тело покрыл липкий холодный пот. Она неотрывно смотрела, как корчился и стонал Юпп. С его губ срывались ругательства, он силился закричать, но боль перехватывала дыхание. Голландец хрипел, согнувшись, перекатываясь по грязному, уже скользкому от крови полу.

Наконец Асия нащупала задвижку, отодвинула ее и приоткрыла дверь. Палуба была усеяна телами пьяных и еще пьющих. Они копошились в свете редких фонарей и отвратительные голоса заставили Асию прикрыть дверь.

В голове метались обрывки мыслей, но найти самую главную и спасительную не удавалось. Она прижалась к стене, боясь сдвинуться и опасаясь, что Юпп вскочит, и тогда Асия умрет от страха и отвращения.

А тот продолжал стонать. И вдруг его тело содрогнулось, и крик исторгся из разинутой пасти. Сознание Асии помутилось.

Она в отупении, как сквозь туман, видела, как вбежали в каюту матросы, схватили ее и поволокли по палубе. Она почти не ощущала избиения, а криков и воплей даже не слышала. Все потонуло в небытии.

Она очнулась от того, что оказалась в воде. Прохладные волны перекатывались через нее и заставляли, чтоб не захлебнуться, судорожно хватать воздух распухшими губами. Она открыла глаза и увидела себя привязанной к бревнам лицом вверх. Линьки держали слабо, видно привязывали ее второпях, не заботясь о крепости. В голове боль, а во рту сухость от нестерпимой жажды. Она отказывалась принять случившееся, безразличие еще не прошло.

Немного освоившись с таким необычным положением, Асия поняла, что теперь все мысли о спасении просто не нужны. Некоторое время она лежала спокойно, прислушиваясь к нытью и боли во всем теле, потом стала шевелить руками и ногами, причем ноги болели почему-то сильнее. Линьки помаленьку слабели, и вскоре Асия смогла высвободиться от их пут.

Она находилась на узком плотике, скрепленном из трех двухсаженных бревен, довольно толстых, но недостаточно плавучих, чтобы хорошо держать тело. Слабость и боль во всем теле мучили ее, а жажда становилась все тяжелей. Ветер посвежел, волнение усиливалось. Асия осторожно шевелилась на узком плоту и тут увидела острый плавник акулы. Та кружила вокруг, словно ожидая скорой добычи. Но и это не взволновало Асию. Она часто впадала в забытье, и лишь очередная волна приводила ее в чувство.

Она смирилась с судьбой, даже упасть с плота и оказаться во власти акул ей было не страшно. Асия ожидала конца со спокойствием обреченной.

И вдруг она увидела парус. Небольшое одномачтовое суденышко неторопливо бежало совсем рядом. Асия видела людей, двигавшихся по палубе.

Крик смертельно раненной зверюшки разнесся над морем. Она кричала и махала руками, голос ее охрип и осекся. Но люди на суденышке не реагировали. Асия в последний раз закричала, и забытье опрокинуло ее сознание. Она не чувствовала, как ее подняли и положили в тень от паруса.

Поток прохладной воды оживил женщину. Она ловила воду жадными потрескавшимися губами. Чьи-то руки приподняли ее голову и приставили кружку ко рту.

Асия мутным взором оглядела столпившихся вокруг людей. В голове все качалось, ее подташнивало. Она поняла, что спасена, и погрузилась в сон.

Прошло больше двух недель. В доме появился хозяин Барух, и домочадцы на время затихли, опасаясь вспышек гнева и наказаний за малейшие проступки.

И уже на третий день Асия узнала страшную весть. Шоле мимоходом сказала, что с Барухом прибыл человек из Маската, и они сговариваются продать ее.

Сердце Асии защемило невыразимой тоской и страхом. Она даже не поблагодарила хозяйку, так взволновало ее это известие. «Так, значит, мне предстоит попасть в лапы кому-нибудь из моих старых врагов!» — думала она, и холодный пот выступал по всему телу.

К вечеру она подступила к Шоле с расспросами.

— Милая, хорошая ханум, — говорила она страдающе. — Скажите, кто за мной приплыл, какой купец?

— Ничего больше не знаю, Асия. Спасибо скажи, что предупредила.

— Аллах возблагодарит вас, ханум! Но если удастся выйти из всего этого, то вас я никогда не забуду. Тогда у меня будут все возможности для этого, милая ханум.

— Ты лучше подумай, куда деваться, если так страшит тебя этот купец.

— Куда же мне деться, ханум? Я тут ничего не знаю, спрятаться негде и денег нет. Нет, ханум! Наверное, пропала я совсем. Обманул хозяин. А я уже переслала письмо своим в Моху.

— Мне жаль тебя, Асия, — с грустью в голосе ответила Шоле. — Но что я могу поделать? Уходить тебе надо, Асия. Куда глаза глядят.

— Что это даст мне, ханум? Попасть к другому хозяину?

— Я еще слышала, что тебя называли страшной разбойницей, пираткой и Ахмар-пери. Так ли это, Асия?

— Все так, ханум, все верно. И если бы друзья мои знали, где я нахожусь, то уже давно бы перерезали всех моих врагов и разгромили бы этот дом до основания. И может быть, так и будет. Но ты не опасайся, ханум! Я не забуду твоей милости ко мне, — закончила Асия, видя, что Шоле испугалась и замахала руками, не замечая даже обращения рабыни на «ты». — Нет, нет, ханум! Дай только вырваться из рабства и тогда увидишь, что я слов на ветер не бросаю! Помоги мне, ханум.

— Чем мне помочь тебе? Уходи, пока не поздно. Дам тебе несколько кабиров и старый кинжал. Возьми мою старую абу, сандалии и уходи, а то мне кажется, что завтра будет поздно, Асия.

— Благодарю тебя, ханум! Я твоя вечная должница! Помни это! — Асия схватила руку женщины и покрыла ее поцелуями.

Асия собрала узелок с едой, сандалиями и после полуденной молитвы «зухр» незаметно вышла со двора, укрытая с головы до пят.

Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, она направилась к востоку, где можно было укрыться в лесу, который тянулся в полутора-двух фарсахах от города. И хотя там орудовали разбойники, однако это пугало Асию меньше, чем рабство у маскатского купца.

Асия горбилась, волочила ноги, изображая бездомную старуху-нищенку. Она напряженно вслушивалась, не торопится ли за ней погоня, но оглядываться опасалась, боясь привлечь к себе внимание. А идти по каменистой раскаленной тропе было трудно.

У источника она умылась, напилась до отвала, наполнила тыкву и поплелась по предместью, где полуразвалившиеся лачуги из самана были пристанищем самых бедных обитателей городка.

Навстречу двигалась кавалькада знатных господ в белоснежных платках на головах, придавленных толстым шнуром игяль. Асия посторонилась, опустившись на колени и отвешивая земные поклоны. Никто не обратил на нее внимания.

Наглотавшись пыли, Асия оглянулась и торопливо, уже не скрываясь, пустилась дальше, к видневшимся вдали зеленым зарослям камыша и кустарника, обозначавшим границы болот.

Страх подгонял ее, и она почти уже бежала, откинув чадру и бушийю. Ей не хватало воздуха, тело горело жаром под плотной абу. Солнце слепило глаза, опускаясь к кромке болот.

Уже тропа повлажнела, и густая трава буйствовала по обе ее стороны, когда Асия в который уже раз оглянулась и в груди зашлось от страха и обиды. По тропе семенили два ослика, и бежали несколько человек, указывая на Асию палками и руками. Ее явно преследовали.

Она не стала раздумывать, подобрала полы покрывала и пустилась бежать. Тропа незначительно понижалась, и бежать было легко. Глаза рыскали по сторонам, разыскивая укрытие, но такого не находилось. Асия бежала, уже слыша отдаленный крик вырвавшегося вперед преследователя.

Мозг лихорадочно искал выхода, спасения. Она уже углубилась в болота, и тропа стала так узка и топка, что Асия начала опасаться, как бы не провалиться в трясину. Но раздумывать было некогда. Сзади кричали, грозили и ругались, понукая ослов. Двое преследователей сильно обогнали остальных, но ослы упирались, проваливаясь в мягкую податливую почву. Асия обернулась и сквозь кустарник увидела, что мужчины остервенело тянут ослов по тропе, маяча белыми чалмами.

Асия задыхалась, но воспрянула духом. Она молода, за последние месяцы работа сделала ее тело сильным и выносливым. На ум пришла ночь побега из Маската. Теперь опасность была не меньшая, жить рабыней у изверга, горящего жаждой мести, вряд ли окажется лучше быстрой смерти.

Преследователи бросили ослов и побежали за Асией, требуя остановиться:

— Проклятая! Остановись, иначе убьем на месте!

— И так убьют, — сквозь зубы шептала Асия, приостанавливая бег и переводя дыхание. Она посмотрела назад. Двое преследователей яростно пробивались по узкой тропе, отчаянно ругаясь.

Женщина торопливо пошла вперед. До преследователей оставалось шагов двести, и можно было позволить себе пока не бежать, приберечь силы на последний отчаянный рывок. Она уже нащупывала рукой кинжал, решив дорого продать свою свободу.

— Торопись, Хамра, торопись, — кричал передний, продираясь за беглянкой. — Заработаем хорошо, эта стерва уже близко! Поднажми!

Их разделяли уже сто шагов, а может быть, и меньше. Асия с трудом продвигалась по зыбкому настилу из трав, вода просачивалась под ногами. Дыхание со свистом вырывалось из раскрытого рта, в голове шумело и стучало от усталости и напряжения. Она часто оглядывалась и уже видела тощего юркого слугу Баруха, которого знала раньше. Он торопился, потерял палку и готовился сделать последнее усилие и схватить беглянку.

«Не могу больше, надо отдохнуть, иначе упаду или сдамся без сопротивления, — думала Асия, глотая горячий воздух. Она отхлебнула немного воды из тыквы. — В случае чего можно попытать счастья и кинжалом. Он тут один, другой сильно отстал».

Асия спотыкалась, шла согнувшись, едва волоча ноги, хотя сил было еще достаточно. Но она решила усыпить преследователя. Сама она часто с трепетом оглядывалась, сторожа приближавшегося врага. Кинжал ждал своего мгновения. Асия волновалась, ей трудно будет совладать с мужчиной, но деваться некуда.

— Стой, проклятая! — кричал преследователь, хлюпая ногами совсем рядом. — Теперь не скроешься, сучья дочь! Конец тебе пришел!

Асия сжалась, напружинилась, дыхание перехватило, холодный пот покрыл все тело липкой влагой ужаса.

— Попалась! — прорычал мужчина, схватив Асию за край покрывала. — Теперь не брыкайся, ослица шелудивая!

Асия резко повернулась, стремясь опередить его, и с силой нанесла удар кинжалом в левый бок. Зубы до боли сжались, отвратительная судорога прокатилась по телу.

— А-а-а! — прохрипел он, выпучив глаза, и судорожно, обеими руками впился мертвой хваткой в покрывало Асии. — Стерва-а! Задушу-у!

Асия рванулась, но хватка оказалась так сильна, что она сбросила абу и с ужасом оттолкнула от себя сгибающегося человека, лицо которого стало бледнеть и покрываться крупными каплями пота. Его открытый рот с трудом хватал воздух.

Асия слышала шум приближающихся шагов, мельком взглянула в том направлении и бросилась бежать по едва приметной тропе, исчезающей в высоких камышах. Сзади закричал второй человек, Хамра, и Асия точно знала, что он не станет один продолжать преследование.

«Он будет ждать остальных, а я тем временем смогу укрыться в камышах, пусть тогда ищут», — пронеслось в мозгу. Асия замедлила шаг. Надо экономить силы. Опасность не миновала.

Солнце садилось, его уже не было видно за зарослями. Голоса опять начали медленно приближаться. Асия заволновалась. Кругом поблескивала вода, покрытая ряской. Немного погодя она решилась свернуть в сторону и сразу же погрузилась по колени в болото. Ноги медленно погружались в теплую противную жижу.

Асия кое-как выбралась из топи и очень медленно стала пробираться к видневшимся невдалеке низким деревьями кустам, надеясь там найти твердое место и передохнуть. Каждый шаг давался с трудом. Временами она проваливалась по грудь, силы уходили, но до деревьев оставалось еще шагов сто. А голоса раздавались совсем близко. Ведь она отошла в сторону на каких-то тридцать-сорок шагов, и ее легко было догнать, зная твердые места.

Она слышала, как преследователи остановились, обсуждали дальнейший план поисков, спорили громко, устало топтались на месте. Асия старалась не шуметь, хотя знала, что ее путь отмечен примятыми травами, и следы эти приведут врагов к любому месту, куда она отправится.

— Пусть пробуют, — говорила она сама себе, с трудом переводя дыхание. — Толпой долго по этому болоту не пройти, провалятся и двадцати шагов не сделают.

Так оно и случилось. Кто-то пробовал преследовать ее, но скоро вернулся с руганью и проклятиями.

Наступала ночь, преследователи отправились за подмогой, искать человека, знающего болота. Они были уверены, что Асия далеко не уйдет, болота не так уж велики, можно обойти их с другой стороны и поймать проклятую беглянку, получив награду.

Уже в полной темноте Асия наконец добралась до деревьев и в изнеможении опустилась в траву, отдав себя на растерзание мошкаре. Кругом заливались лягушки, шуршали змеи, и Асия только сейчас вспомнила о них и ужаснулась, как они ее не тронули.

Отмахиваясь от комаров, Асия ополоснулась и стала подкрепляться едой. Ее клонило в сон, усталость давила, но надо было торопиться. Она подобрала длинную палку и ступила в болото, выбрав по звездам направление на восток.

Проклиная судьбу, Асия медленно продвигалась вперед. Теплая зловонная вода доходила до груди, но сетовать на это не приходилось. Куда труднее было отбиться от комаров, тут силы были явно неравны.

Но вдруг Асия провалилась почти до плеч. Все усилия выбраться не давали результата. Ее неудержимо, хоть и медленно, тянуло вниз. Из горла вырвался крик отчаяния и мольба о помощи.

Асия кричала без всякой надежды на успех. Ну кто ей поможет в ночном болоте, когда даже преследователи не отважились остаться сторожить беглянку. Она кричала от ужаса, охватившего ее молодую душу, еще только начавшую жить.

И в начале Асия ничего не сообразила. Она не могла себе представить, что в этой глухомани может оказаться человек.

— Эге-гей! Кто там кричит? Держись, сейчас буду! — кричал совсем близко молодой голос, и Асия вначале решила, что ей от страха померещилось. Но вот зашумели вода и камыши, послышалось прерывистое дыхание. Да, это спешил человек и даже не один. Они переговаривались, но Асия в смятении не вслушивалась в разговор, а только мысленно торопила их.

— Кажется, тут, — донесся до Асии голос шагов с десяти.

— Быстрее, я здесь, близко! — срывающимся голосом вопила Асия и ей не было стыдно за свою слабость. Ночь, комары и топь так ее напугали, что сейчас ей было не до стыдливости.

— Осторожно, Бассам, тут топь, — услышала Асия. — Обвяжись веревкой, я буду держать. Да шест поверни поперек.

— Ты молчи и держи, Харун. Себя тоже обвяжи веревкой и привяжи к кустам.

— Давай, давай, торопись, а то ханум захлебнется.

Асия рыдала в отчаянии, не видя спасителей, но слыша их неторопливый и уж слишком, как ей казалось, медленный шаг. Жижа хлюпала, камыш шуршал, а Асия погрузилась в топь уже по плечи. Вонючая черная вода душила ее запахом гниения и каких-то газов, с шумом вырывавшихся наружу.

— Ханум, держи веревку, щупай руками! — сказал спокойный, но усталый голос. Женщина шарила руками по жиже, но не находила ничего. Ее душил страх, что она не успеет схватить спасительную веревку и утонет.

— Ну что ты там? — уже зло спросил Бассам. — Хватай, а то я долго тут не устою, — он опять бросил веревку и на этот раз она успела ее схватить. Судорога свела пальцы, зубы от напряжения скрежетали. — Вот так! Теперь держись, а лучше обмотайся веревкой, можешь не удержать. Мы будем тянуть. Держись!

Асию потянули, но это почти не помогло ей. Веревка скользила, вырывалась из мокрых пальцев. Она в испуге закричала:

— Стойте, не могу удержать! Погодите, я обмотаю ее вокруг себя!

— Быстрее, ханум!

Наконец ее вытащили на более плотный грунт, и только теперь Асия осознала, что спасена. Мужчины отдувались, тяжело дыша, пошлепывали себя, отгоняя комаров.

— Ну что, ханум, — спросил Бассам густым басом, так не вязавшимся с его невысоким ростом и тщедушным телосложением, — в лапах у смерти побывала? Как там, не очень страшно?

— Перестань, Бассам, — ответил за девушку молодой Харун. — Дай ей прийти в себя.

— Женщины живучи, им это сделать нетрудно. Аллах их сотворил такими на нашу потеху. Сейчас встанет.

Асия села, вся облепленная грязью и комарами.

— Кто вы? — спросила она, едва различая в темноте силуэты.

— Ишь, сразу захотела узнать все! — Бассам хохотнул.

— Да чего там! Мы вольные люди, а попросту разбойники. Так что тебе не так уж и повезло, ханум, — ответил Харун. — А ты кто и откуда тут оказалась?

— Да благословит вас аллах! Я сбежала от хозяина, он хотел меня продать лютому врагу, — ответила Асия, решив не скрывать от таких людей своей истории. — Асия меня зовут. И можно сказать, что я попала к своим.

— Как это? — удивленно спросил Харун.

— Я сама из разбойников. Только дела эти творила на море.

— Ого! Видно, ханум от страха заговариваться начала! — весело воскликнул Бассам, и слышно было, как он хлопнул товарища по спине.

Асия обиделась немного и не без хвастовства ответила:

— Днем я смогу вам обоим это доказать, аллах тому свидетель. Клянусь волосами Фатимы.

— Будет тебе наговаривать на себя. И хватит прохлаждаться. Пора в путь. Вымойся, а то от тебя воняет этой жижей, да и нам тоже не мешает. Пошли, Харун, пусть Асия не стесняется.

Асия осторожно, боясь оступиться и опять попасть в трясину, скинула с себя грязную одежду и прополоскала ее, сама тоже обмылась. Влажную, сильно пахнущую тиной одежду она натянула на себя и последовала за Харуном, который медленно стал продираться по ему одному известному пути.

Ноги вязли, частенько приходилось проваливаться выше колен, но через час с лишним Харун вывел всех на сухое место.

— Передохнем, отдышимся, — сказал он, садясь и отжимая штаны.

До утра было далековато, Асия сильно устала, но жаловаться не решилась. Хотелось пить и есть. Все свои запасы она потеряла при схватке в камышах, а просить не стала, ибо у ее спутников, видимо, тоже ничего не было.

С восходом солнца они увидели недалеко густой лес, надвигавшийся отдельными деревьями и перелесками, заросшими кустарником и высокой травой. Асия с трудом передвигала ноги и радовалась, что спутники не пристают с разговорами.

— Вот теперь можно сказать, что дошли, — сказал Бассам. — Отдохнем малость, а то ханум совсем притомилась.

Асия с любопытством разглядывала своих спасителей. Харун оказался довольно высоким и крепким молодцом с длинными волосами, слегка завивающимися в крупные колечки. Несколько узковатые глаза придавали ему жесткое выражение, но овал лица был мягкий, лоб высокий и гладкий. Его худощавый спутник был много старше.

Мужчины тоже рассматривали Асию, хотя немного и стеснялись. Чадру и бушийю она потеряла, и прикрыться было почти нечем. Да она особенно и не стремилась к этому, слишком уж устала.

— А ты чужеземка, Асия, — сказал Бассам.

— Ты верно сказал, — ответила Асия усталым безразличным голосом.

— Таких женщин у нас не бывает. То-то я по голосу засомневался, арабка или нет. Теперь вижу, что нет.

Асия немного рассказала о себе. Мужчины открыли рот от удивления, слушая ее.

Все попили из тыквы, оказавшейся у Бассама. Воды было мало, но путь предстоял недолгий. Со вздохом Асия поплелась за мужчинами. Те шли споро и вскоре углубились в лес. Душная влажная местность удивила Асию. Она не видела еще тропического леса и теперь, несмотря на усталость, вертела головой, едва успевая уклониться от лиан и колючек, свисающих со стволов.

Бассам свистнул пронзительно, потом еще раз. Ему ответил далекий протяжный свист, он улыбнулся довольно и сказал:

— Слава аллаху, пришли. Ну, ханум, готовься к встрече, — как-то неопределенно добавил он и глянул с нескрываемым любопытством.

— Не бойся, ханум, — подбодрил ее Харун, — все будет хорошо.

В глазах и голосе Харуна Асия уловила теплые нотки. Она с интересом поглядела на его сильную молодую фигуру и измученно улыбнулась. А Харун повел широкими плечами и засмущался, отвернув голову.

Неожиданно лес расступился, и они вышли на поляну, усеянную камнями. За ней виднелась высокая скала из желтого песчаника, поросшая редкой травой и увитая тонкими лианами.

И прежде чем Асия успела остановить свой взгляд на чем-нибудь, ее оглушил хохот целой толпы пестро одетых разбойников. Они покатывались от безудержного смеха, затем стали отпускать скользкие шуточки. Асия сжалась, втянув голову в плечи. Ноги ослабели, она вынуждена была сесть на камень, еще не прогретый солнцем.

— Чего гогочете? — крикнул Харун, и Асия мельком глянула на него с надеждой и доверием. — Ханум едва не утонула в болоте.

— Ой! Да ты погляди на нее! Где вы такую откопали? — говорил грузный мужчина с очень широкой бородой, тронутой сединой по сторонам.

— Рыжая! А глаза? Да это просто пери! Вот так добычу Харун себе отхватил!

— А это как поглядеть! Мы поровну делим любую добычу!

— Да, хороша! Отмыть, так и султану можно в подарок преподнести. Вот будет доволен! Ой, братья, умру от смеха! Вот повеселили Бассам с Харуном. Добавить им долю с будущей добычи!

Разбойники окружили Асию, отпуская непристойные шуточки. Асия старалась придумать, как прекратить это надругательство и не показать страха.

— Чего пристали? — закричал Харун, стараясь не подпускать к ней развеселую братию. — Дайте ханум опомниться.

— Да она уже ханум? Ха-ха-ха! Ну ты и сказал, Харун! Клянусь бородой пророка, ты здорово придумал! Хвалю!

— Ладно, пусть действительно немного освоится, — сказал широкобородый, и Асия решила, что это предводитель.

Понемногу толпа успокоилась. Она состояла из самых разных людей, как молодых, так и в возрасте. Кушаки всех украшали пистолеты и ножи. Остальное оружие валялось в беспорядке на поляне.

Харун несмело взял Асию за руку и повел к скале, сопровождаемый смехом и прибаутками. Два десятка одичавших людей скалили зубы, предвидя веселое времечко и развлечения.

За одним из выступов скалы была видна узкая расщелина, в которую Асия и протиснулась. Пахнуло приятным холодком, запахом прелых трав. Здесь были кучами свалены какие-то вещи, бочонки, корзинки, узлы. Пол устлан дешевым ковром, запыленным и покрытым мусором и сухими листьями.

— Выбери себе что-то из одежды, Асия. Что понравится. Потом я приду, и будем есть, а то живот прирос к спине, — Харун поставил кувшин с водой и ушел.

Асия испуганно огляделась по сторонам, потом стала торопливо рыться в ворохе старого и нового тряпья, отыскивая подходящее одеяние. Вскоре она оделась в черное покрывало-абу и для бушийи приспособила кусок тонкой ткани. Сандалии нашла быстрее, выпила воды, умылась с наслаждением и стала ждать, боясь появиться в стане без сопровождающего.

Харун вернулся, и они вышли на поляну. Было жарко и душно, ослепительно блестело солнце на сером жарком небе. Пряный запах жаркого ударил Асии в нос, наполнил рот голодной слюной.

Ее встретили громкими криками и смехом, приглашая в свою компанию. Женщина растерянно стояла, не решаясь принять приглашение.

— Ну чего стоишь, ханум! — сказал широкобородый. — Вижу, что голодная. Садись, ты теперь в нашем братстве. Мне уже сказали, что ты тоже была разбойницей. Вот и славно. Аллах знал, кого соединять. Садись рядом, — и широкобородый подвинулся, давая место Асии и Харуну.

Асия молча села, и говор затих. Трапеза была обильна и вкусна.

— А теперь, ханум, — обратился к ней широкобородый, — будем решать, что с тобой делать. Ты добыча, а сама знаешь, что с нею делать положено.

— Если добыча, то моя! — раздался спокойный голос Харуна.

— Всякая добыча общая! — вставил слово человек с длинной бородой.

— Она не добыча и не пленница, — продолжал Харун. — Она такая же, как и многие из нас. А разве мы добыча? Вот ты, Али, — и Харун ткнул пальцем, — разве ты был добычей? А ведь ты тоже бежал от хозяина, но нашей добычей не стал. А ты, Бузург, а ты, Кайс, вы, что — добыча наша? Что притихли? Языки проглотили? Нашли добычу? — Харун распалялся все больше, и Асия опасалась, что возникнет ссора.

— Так ведь она баба!

— Баба, а вот тоже на море разбоем занималась, — зло ответил Харун. Громогласный хохот прокатился по всей поляне. Обезьяны всполошились, птицы примолкли, а ястреб высоко в небе сделал два торопливых взмаха своими крыльями.

— А чем она докажет, что наша сестра? — раздался высокий тонкий голос щуплого старичка с хитроватыми глазками, излучающими насмешку и недоверие. — Пусть докажет, а мы поглядим! Ха!

Поднялся крик, споры. Люди уже угрожающе махали руками, но наконец широкобородый гаркнул, перекрыв шум:

— Пусть свершится воля аллаха! Его устами глаголет наш старец Камаледдин. Его слова надо уважать, как учит нас Коран, священный для всех мусульман. А ты, ханум, исповедуешь ислам?

Асия в волнении сложила руки, поклонилась и тихо пропела скороговоркой суру из Корана. Это всех восхитило и немного успокоило. Лица потеплели.

— Дайте ей пистолет! — крикнул кто-то басом. — И пусть стрельнет в чего-нибудь, а мы глянем, какая она разбойница. Может, она в обморок упадет.

Хохот покрыл его слова. Асии с поклоном и ухмылкой поднесли пистолет. Она волновалась, но проверила, насыпан ли порох на полку, взвела курок и оглянулась по сторонам. Шагах в двадцати на ветках дерева сидела стайка небольших обезьян.

Асия подошла поближе и шагов с пятнадцати вскинула руку. Она спешила, но прицелилась тщательно. Гробовая тишина опустилась на поляну. Громыхнул выстрел, обезьяна с тонким вскриком рухнула на землю, остальные с воплями мгновенно скрылись в ветвях.

Асия отбросила пистолет. Вид ее стал вызывающим и даже гордым. Она уже спокойно, но уверенно обратилась к длиннобородому мужчине, которому было за пятьдесят и выглядел он послабее других:

— А ну ты, длиннобородый. Не знаю еще твоего имени, — и когда тот понял, что обращаются к нему, продолжала, отбросив бушийю: — Бери саблю и становись, будем биться. Я, правда, устала сильно, но должна же убедить вас, что не лгу.

Голоса восторга, вопли восхищения и злорадства раздались на поляне. А Асия уже видела, что опасность миновала, и теперь надо спешить завоевывать авторитет. Она ощутила прилив сил и не заметила, как ей всунули в руку саблю.

— Чего мнешься, Заумар? Вставай, ты больше всех хорохорился! Пусть баба покажет, как нужно саблей махать!

Длиннобородого вытолкнули в круг, который успел образоваться, и бросили ему саблю. Асия сказала, оценивая оробевшего, но сохраняющего важность Заумара:

— Биться будем не до смерти, а до первой крови. Нас мало, и убивать друг друга глупо, да еще из-за такой дурости.

Голоса одобрения, смех, радостные, возбужденные восклицания были ответом на слова Асии. Заумар пытался отказываться, что-то доказывал, но его никто не слушал, а главарь с широкой бородой уже руководил расстановкой бойцов и требовал начинать. Толпа притихла, затаила дыхание.

Сабли звякнули, и Асия сделала быстрый выпад. Заумар отскочил, толпа взорвалась воплями восторга. Сабли опять со скрежетом сошлись, Асия завертела клинком, делая ложные движения, вспоминая, как учил Тайсил. Шаг, еще шаг… Она отвела несильный удар в плечо, крутанула клинком, и сабля Заумара отлетела и плюхнулась на песок.

Победительница остановилась, небрежно отбросив оружие. Толпа орала, визжала, Заумара повалили и таскали по земле, посыпая пылью. Асия устало опустилась на ковер и жадно осушила полкувшина ключевой воды.

В первый же вечер Асия пригрозила прострелить пузо любому, кто сунется к ней в расщелину. Она уже начинала распоряжаться, хотя и не вникала в дела, да и не могла этого делать, так как еще не знала порядков и правил братства.

Во всяком случае, первая ночь прошла спокойно. Предварительно Асия выбрала два пистолета, кинжалы. Братья со смешком, в котором сквозило некоторое недовольство, но в то же время и покорность судьбе, наблюдали за приготовлениями женщины ко сну.

Девятнадцать человек составляли вольное братство, из них двое стариков, не принимавших участия в делах, но получавших долю с награбленного. Примерно раз в неделю кто-нибудь отправлялся в город или в деревню для наблюдений и поисков предполагаемой добычи. Потом все обговаривалось в жарких спорах, и приступали к делу. В двух фарсахах от лагеря имелось селение, где за определенную мзду содержалась отара овец и несколько коров. Это был запас продовольствия. В другом селении, немного ближе, имелось с полдюжины коней, которые использовались в случае необходимости.

Большинство братства составляли местные люди, сильно обиженные судьбой, бежавшие от злостных притеснений. Хватало и лентяев, просто не любящих работать, ищущих вольной жизни на дармовых кормах.

Несколько дней Асия знакомилась с людьми, местностью, природой, которая поражала ее своим богатством.

Харун очень часто попадался ей на глаза. Она посмеивалась про себя, понимая, чего добивается молодой человек. Но на этот раз в голове вертелась назойливая мысль: «Нельзя повторять ошибок с голландцами. Надо стать под защиту сильного. Харун мне кажется именно таким, да и собой хорош. Видна скромность, а влиянием он тут пользуется большим. Наверное, второй или третий в шайке».

Он нравился ей как человек. Но когда она думала о нем как о мужчине, сразу возникало чувство неприязни. На всех мужчин она смотрела как на лютых врагов, в любую минуту готовых унизить.

Однако Асия часто отвечала Харуну улыбкой и бодрым словом, явно отличая от остальных. Он радовался, просветлялся лицом, но события не торопил, и женщина была ему за это благодарна.

Асия удивлялась беспечности братии. Она говорила Харуну:

— Почему вы не охраняете лагерь? Не опасно ли?

— А кто сюда сунется? Кругом лес с топкими местами, да и страх перед нами велик. К тому же мы тут не одни.

— Как не одни? — не поняла Асия.

— В фарсахе от нас другая шайка, но чуть поменьше.

— Ладите?..

— Как сказать. Иногда ссоримся, но до драки пока дело не доходит.

— А добыча велика ли, Харун?

— На пропитание хватает, но богатство собрать трудно.

— Значит, мелко работаете? Надо подумать об увеличении доли каждого.

Асия усиленно упражнялась в стрельбе и фехтовании и этим сильно удивляла братию. Те привыкли больше полагаться на внезапность и число, а не на мастерство владения оружием.

— Вас еще не научила жизнь, — говорила Асия. — Но когда эти уроки начнутся, то будет поздно, — и уходила к дереву метать нож. Это было ее последним увлечением.

Уже на второй день отношение к ней резко переменилось. Почти перестали раздаваться сальные шуточки и издевки, мужчины больше молча поглядывали и прищелкивали языками.

Асия быстро осваивалась. Она видела, что дело поставлено безалаберно и никакой дисциплины в шайке нет. Люди слушались разве что широкобородого главаря, которого все называли Сальман, да еще двух-трех разбойников.

— Харун, долго вы уже тут орудуете? — спросила Асия на второй день.

— Я где-то с начала зимы, — ответил в раздумье Харун. — Но некоторые тут давно, годами.

— И вас не трогают? Я говорю про султана Адена.

— Случается, ханум. Но редко. Тогда люди разбегаются, а потом все начинается заново.

— Плохи ваши дела. Я смотрела вашу добычу. Мелочь.

— Хоть такая есть, и за то спасибо аллаху. Сбывать трудно. Вот тут и попадаются наши. А что делать?

— Надо думать, Харун. Так просто ничего не делается. Оружия у вас мало, и владеть им никто почти не умеет. Сам видел вчера, как я легко победила длиннобородого Заумара.

— Теперь его заклюют, — с веселостью в голосе заметил Харун. — Сбежит он от нас. Позора не стерпит.

— А на что такие годны? Пусть бежит.

Они помолчали, Харун украдкой поглядывал на Асию. Та тоже наблюдала за ним, но вида не показывала, потом спросила:

— А главарь ваш, Сальман, что за человек?

— Силен страшно, но боится больших дел, Асия. И уговорить его на такие очень трудно.

— В городе дела имели?

— В городе? Нет. Туда опасно ходить.

— А куда не опасно? — с неприязнью спросила Асия. — Где же тогда вы промышляете? Одиночек грабите, случайных проезжих?

— Так чаще всего, — ответил Харун, поняв неприязнь, промелькнувшую в вопросе Асии.

— Ну и зря! Стоит ли на мелочи надеяться? Рисковать, так по большому!

Харун смутился и замолчал, а Асии стало вдруг грустно и скучно. Она за весь день не вспомнила про свое недавнее рабство, как будто его никогда и не было. И теперь, когда эти воспоминания всплыли в ее воображении, они показались далекими и мифическими.

Шли дни, и жизнь Асии складывалась вполне прилично. Сальман оказался человеком серьезным и слова на ветер пускать не любил. Раз приняв решение, он старался не менять его. Асия в его глазах была членом шайки, и это решало все.

Люди помоложе часто пропадали в разведывательных походах, добывая нужные сведения. Сальман обдумывал их, иногда собирал совет человек пять. В него входил и Харун.

Уже через неделю состоялся набег. Асия не участвовала в нем, но добыча досталась и ей, вызвав лишь скептическую улыбку. Но она лишний раз убедилась, что дела в шайке ведутся честно. Это сильно возвысило Сальмана в ее глазах.

«Но это же тоска, — размышляла она. — Так можно сидеть тут годами и попасть под топор палача за несчастные шальвары, снятые с бедного земледельца. Надо что-то придумывать».

Она шаталась по лесу, который постепенно стал ей хорошо известен, любовалась птицами и цветами, обезьянки умиляли своими ужимками, но голова напряженно работала. Зрели планы, готовились набеги.

Асия чувствовала, что ее появление в стане разбойников перевернуло многое в их образе жизни, а главное в отношениях между членами шайки. Первые дни спокойствия прошли, и наступали другие, куда более опасные. Конфликты зрели скрыто, исподволь, и предупредить их было трудно.

«Больше выжидать нечего, — думала она. — Надо сходиться с Харуном. Он в числе первых в шайке, и с ним считаются многие. Да и парень совсем извелся, а решиться не может».

Вечером того же дня Асия ответила на нежные слова Харуна более определенно, и тот вспыхнул огнем желания и надежды.

Он проводил ее до расщелины, и Асия не отпускала его руку, разыгрывая нерешительность. Наконец отбросила в сторону напускное смущение и сказала, потупив глаза, поблескивающие в свете костров:

— Может, останешься со мной…

— Асия! — голос Харуна осекся, он задыхался от волнения, схватил ее на руки и стремительно внес в полутемное прохладное помещение.

Ночь была бурной и страстной. И хотя она не принесла Асие успокоения, зато главное было сделано. Харун стал послушным рабом, ему казалось, что любые преграды теперь не страшны. Он силен, полон энергии и владеет такой женщиной! Мало кто мог мечтать об этом. Он был горд, на всех смотрел теперь с превосходством, немного надменно.

— Харун, — посоветовала однажды Асия своему любовнику, — ты не очень с людьми важничай. Заметно уж слишком. Проще будь.

— Для чего, Асия? Это же ничтожества, трусы!

— Нам с ними жить, Харун. Помни об этом постоянно. Как нам без них?

— Загадку загадала ты, Асия.

— Никакая это не загадка. Обычная житейская мудрость. Кто станет в колодец плевать, если знает, что пить из него придется? Думай, Харун, ты не глуп.

— Подумаю, Асия, и обязательно прислушаюсь к твоему совету.

— И вот еще что. С Сальманом многого не сделаешь. Подбирай себе парней покрепче да понадежней. Будем сами выбирать себе добычу. Мелочиться я не намерена. Мне выбираться отсюда надо, а как без денег? Да и тебе нечего тут пропадать.

— Сальман не пойдет на такое, Асия.

— А зачем его спрашивать? Сами дело сделаем, а ему долю дадим, какую сочтем достаточной. Надо действовать быстро и по-крупному.

— Так где же взять крупное?

— Положись на меня, Харун. Скоро все тебе расскажу, а ты поспеши с людьми. Человек пять будет достаточно, но смелых и отчаянных.

— Люди будут, Асия, только время требуется для этого.

— А ты не торопись, Харун. Тут спешка не помощница. Все надо делать основательно, наверняка. Цена очень уж велика — наши жизни, помни об этом.

Асия настойчиво расспрашивала всех, кто приходил из окрестных мест, о всяких приметах, дорогах и тропах, о богатых окрестных купцах. Ей охотно про все это рассказывали, но пока ничего определенного в голове не возникало. Она готовилась к предстоящим приключениям, досадовала, что припас к пистолетам и ружьям совсем невелик и практиковаться в стрельбе приходится с оглядкой.

— Харун, — обратилась Асия к любовнику довольно жестко и решительно. — Надо послать в город надежного человека. Пусть купит пороху, свинца и пыжей, да побольше. Для дела требуется.

— А что за дело, Асия?

— Пока ничего сказать не могу, Харун, но просьбу выполни побыстрее.

— Раз требуется, выполню. Я во всем доверяю тебе, моя любимая.

Асия улыбнулась и озорно подмигнула Харуну.

Время шло, а идеи не возникало. Асия становилась нервной, раздражительной, и Харун терялся в догадках. Она и с ним стала резка, что привело к новым изъявлениям покорности и рабской преданности. Иногда Асия выгоняла его из своего «дома», и тот в тоске и смятении проводил ночь в горестных размышлениях.

В такие минуты Асия терпеть не могла нытья и уговоров. Харун становился ей неприятен. Играть не хотелось, и тогда она показывала зубы.

Наконец решение было принято. Асия успокоилась, будто свалила с плеч непосильный груз, вернулась ровность в отношениях, Харун повеселел, преданно заглядывая ей в глаза.

Среди ночи она разбудила утомленного любовника и спросила:

— Харун, ты успел собрать надежных людей?

— Все готово, милая.

— Тогда слушай.

— Я сплошной слух, Асия, любовь моя!

— Нас будет шесть человек. Лошадей достанешь и получше, слышишь?

— Конечно, Асия, — уже серьезней ответил Харун, поняв, что шутки кончились и надо быть настоящим мужчиной.

— Я долго думала и вспомнила, что у моего хозяина в сундуке хранится кое-что. Никто не знает, что именно, но уверена, что не так уж и мало. Он человек хитрый и всегда думал о будущем, а семья у него огромная.

— Асия, так это город!

— Ну и что? Посмотришь, как легко мы все сработаем. И пока молчок. Через три дня пусть лошади и люди ждут нас в фарсахе отсюда. Мы туда придем и берегом моря въедем в город.

— Кто ночью нас пропустит туда?

— Зачем же ночью, дурень! Все будем делать днем. В этом весь замысел.

— Да, — протянул Харун, но глаза его заблестели, а Асия с ухмылкой сказала:

— Одеться надо будет побогаче, Харун. И сбрую для лошадей подбери хорошую. Оружие запрятать, кроме ножей. Только так можно без подозрений проникнуть в город, а дорогу у моря разведай сегодня же.

— Все сделаю, Асия! — голос Харуна выдавал волнение, но Асия уже знала, что она сумела зажечь его и он готов подчинить всего себя ее воле.

Три дня прошли в спешной подготовке. Сальман догадался, что что-то затевается, и требовал отчета. Разгорелся спор, но Харун отказал главарю в доверии, заявил:

— Сальман, не мешай мне, прошу тебя! Дай хоть раз проверить себя! А то так мужчиной никогда и не стану!

— Это все твоя баба! Она науськивает! Валяешься у ее ног, а она придумывает, как нас извести!

— Сальман, я просил уважить мою просьбу! И не заставляй меня злиться. Ты оскорбляешь меня! Смотри, как бы хуже от этого нам всем не было.

— Ты еще, сопляк, угрожать вздумал! Погоди у меня!

— Не кричи. По-твоему не будет на этот раз! Я сказал все! И не стой у меня на дороге! Надоело это ваше сидение в норе! Хочу сделать дело, а уж тогда и судить будете! Посторонись!

Харун был зол, но доволен собой. Первый раз он осмелился не подчиниться Сальману, и тот это проглотил. Осторожность и здесь не позволила ему пойти на обострение. Шайка шумела, выражая недовольство молодежью, которая вздумала идти своими тропами.

Близилась ночь, Харун решил поспать часок. Асия тоже притихла, переживая ссору в шайке. Она поглядывала на Харуна, потом сказала:

— Наконец я увидела мужчину, Харун. Я довольна тобой. Нас ожидает удача, верь мне.

Харун набросился на Асию и она не сопротивлялась, понимая, что он дает выход своим чувствам перед предстоящим делом.

Задолго до полуночи Харун и Асия поднялись, молча собрали вещи и вышли в ночь. Лес едва шумел неясно и таинственно. Яркие звезды мигали безразлично, бесстрастно.

— Ничего не забыл? — тихо спросила Асия.

— Все в порядке, слава аллаху, да благословит он нас.

— Разве аллах может благословлять разбойников? — не смогла не съязвить Асия, поправляя пистолеты за кушаком.

Они молча пошли в темень леса, где тропа скорее угадывалась, чем просматривалась. Духота и испарения окутали путников. Идти было тяжело, часто приходилось пускать в ход тесаки, прорубаясь в сплетении лиан. Было не до разговоров. Асия продумывала предстоящие действия и теперь жалела, что у них мало лошадей. Ей вспомнилась любимая кобыла Ахмар.

— Согласись, Харун, я правильно удалила твоих людей из шайки, — заметила Асия.

— А почему же, Асия? — не понимая, спросил Харун.

— Их могли отговорить, и тогда наше дело не получилось бы.

— Верно, Асия, — согласился тот.

К рассвету достигли условленного места. Люди уже дожидались. Кони щипали скудную травку, постукивая копытами по каменистой почве.

— Будем отдыхать, — сказала Асия. — После полудня тронемся. Нужно с отливом уйти из города. По самому побережью нам легче будет уйти от погони, если она вдруг появится.

— Лошади вязнуть будут, ханум, — не согласился один из молодых.

— Зато и у погони они увязнут. А как выберемся на твердь, так уж тогда ищи нас. Но я думаю, что никто нам не помешает.

Плохой дорогой, идущей вдоль берега, они спокойно доехали до города. Простой люд кланялся, видя важных господ в богатых одеждах, степенно восседавших на хороших конях в изукрашенной сбруе.

— Напоите коней хорошенько, а то после времени не будет, — потребовала Асия. — Можно не торопиться, время у нас есть.

Они свернули к порту, недалеко от которого находился дом купца Баруха.

— Не мешкать, — шепнула Асия. — И больше страха нагоняйте. Мелочь не берите. Мы с Харуном к старухе, ты, Машар — с лошадьми, остальные грабить.

Все подъехали к воротам дома Баруха, Асия постучала плетью. Прибежал слуга-раб и торопливо открыл ворота, увидев важных всадников. Разбойники не спеша въехали во двор, куда сбегались домочадцы и рабы.

— Ворота закрывай, — спокойно сказал Харун рабу, как и было условлено.

Всадники спокойно слезли с седел, отдали поводья Машару. Асия, не отвечая на беспокойные вопросы домочадцев, направилась на женскую половину.

И началось! Скрываться стало бессмысленно. Разбойники угрожающе наставили оружие, домочадцы узнали Асию и все поняли.

— Быстро, старая, давай ценности! — крикнула Асия, но перепутанная Зааф только открыла рот и села на пол, покрывшись мертвенной бледностью. — Ты что молчишь, стерва? Где сундук с драгоценностями? Давай живо, иначе конец твоему любимцу Валиду! Тащите щенка сюда!

Притащили внука Валида, мальчишку лет десяти. Он ревел благим матом, и Асия стукнула его легонько по шее. Старуха повалилась на пол и трясущимися руками стала указывать в угол на сундук.

Харун выхватил у Зааф ключ и открыл заветный сундук. Он был наполнен хорошими тканями и одеждой. Асия даже удивилась такому богатству, однако приказала:

— Выбрасывай все. Ищи ящик, в нем все, что нам нужно.

Вскоре ящик нашелся. Асия открыла его другим ключом. Пригоршни жемчуга матово светились среди золотых монет, колец и браслетов. Там еще было что-то, но Асия захлопнула крышку. Все было и так понятно.

— Уходим, Харун! Забирай, что нравится, и быстрее! Круши все, что под руку попадется! — злость охватила ее, хотелось причинить этому дому как можно больше вреда, но времени не было. — Торопись, пора уходить!

Она выскочила во двор, сжимая ящик. Дворня разбегалась перед нею.

Соседи сбегались на вопли, кони плясали, Асия с трудом взгромоздилась на свою лошадь, срывающимся голосом торопила своих:

— Быстрей, собаки жадные! Видите, сколько народу собирается! Открывай ворота и с места в галоп, на толпу! За мной!

Кони вздыбились и рванули на улицу, где толпа в ужасе отпрянула в стороны. Пыль, топот, хрипение лошадей и вопли людей — все слилось.

Асия нахлестывала коня, не заботясь о своих спутниках. Они не должны отставать, так уговаривались. Лачуги мелькали в глазах, разбойница упивалась ветром, свистящим в ушах. Кровь стучала в висках гулко, настойчиво. Проскочили с отчаянной скоростью первые улицы, Асия придержала коня, оглянулась. Все ее люди скакали следом.

— Все, поехали шагом, а то нас не выпустят из города, — сказала она и похлопала взмыленного коня, успокаивая его.

Они выехали к воротам, но увидели там стражников, явно ожидающих их. Асия остолбенела. Как они могли так скоро спохватиться?

— За мной! К морю! Там стена кончается, в отлив можно проскочить! Быстрее! — крикнула Асия.

Кони завертелись, захрапели, удила рвали губы, глаза зло сверкали, люди с опаской разбегались по сторонам. Перед поворотом сзади грохнул выстрел, затем другой, но пули, взвизгнув, умчались дальше.

Влетели на последнюю улицу и поскакали вдоль нее, облаиваемые собаками. С разгону влетели в волны. Тучи брызг окутали разбойников, освежая их. Миновали обломки стены и поскакали по пляжу все дальше и дальше. Пыль за ними осела, Асия оглянулась. Погони не было.

— Потише поехали! — крикнула она. — Пусть лошади успокоятся, силы поберегут.

Минут через десять они услышали выстрел и оглянулись. За ними мчались всадники, накручивая саблями.

— Вот теперь поскакали! — закричала в волнении Асия и бросила коня вперед.

Скоро начались топкие места, кони едва вытаскивали ноги из грязи. Преследователи нахлестывали коней, но были еще далеко.

— Не суетитесь, — прикрикнула Асия на оробевших людей. — Еще далеко, и им нас не поймать. Скоро солнце сядет, а там мы уж у себя дома.

Полчаса спустя они выбрались из береговых топей. Преследователи тащились сзади, постреливая из ружей. Пули шмякались недалеко, но вреда причинить не могли.

— Вот и все, — произнесла Асия буднично и радостно. — Теперь мы дома, поехали! — и отряд затрусил по тропе к видневшемуся вдали лесу. Солнце село, и короткие сумерки быстро перешли в ночь. На небе зажглись яркие звезды.

Утром, уставшие и невыспавшиеся, разбойники явились в лагерь. Они были покрыты слоем грязи, но весело смеялись, остальные с изумлением смотрели на несмышленышей, как их иногда называли за молодость, торопясь побыстрее узнать о результатах набега.

— Ну, хвастайтесь, ребята! — орал старик Камаледдин, оглаживая бороденку и щуря насмешливые глаза.

— Ого, какие замазанные! Из ада явились, да? Выкладывайте начистоту!

— Да они с пустыми руками! Гнать таких ослушников!

— Хорошо, что целы вернулись.

Сальман тоже был здесь и недобро глядел на Асию. Он был зол, но помалкивал, присматриваясь ревниво и настороженно. Асия тоже не спускала взгляда с главаря и отмечала его мысли, которые нетрудно было прочесть по лицу и глазам.

Отряд спешился, люди устало размяли ноги.

— Вот, разбойнички, мы и вернулись! — неожиданно бодрым голосом воскликнула Асия, поправляя одежду и пистолеты. — Нас все ругали и запрещали самостоятельные дела, так что теперь позвольте несколько нарушить ваш обычай.

— Это как же? — встрепенулся Сальман, выпячивая кудлатую бороду.

— А вот так, Сальман! Ты нам запретил это дело, и мы считаем, что вправе без дележа, в первую очередь получить свою долю.

— Это не по обычаю! — завопил Камаледдин. — Ты заговариваешься, Асия!

— Ничуть, старик! Мы шли на риск сами, и никто нас не поддержал. Вся заслуга принадлежит нам, даже мне, и я хочу первой отобрать свою долю. Это будет справедливо! Как вы считаете, братья? — повернулась она к своим людям.

Те одобрительно загалдели, понеслись крики, хвастливые замечания, рассказы страшные и чудесные одновременно. Сальман расталкивал братьев, протискиваясь вперед. Не скрывая раздражения, сказал на повышенной ноте:

— Ты, девка, не очень-то разглагольствуй! Выкладывай все, а там видно будет. Сход решит, как быть.

— Сход не разрешал нам набег и теперь пусть довольствуется тем, что мы сами предложим. Мы рисковали жизнью и имеем право на выбор! К тому же добычи всем хватит, а я возьму не больше, чем другие.

Асия расстелила чепрак, снятый с лошадки, высыпала содержимое ящика на него. Наступила гробовая тишина. Сверкание драгоценностей ослепило разбойников и лишило их дара речи. Асия помолчала, наблюдая за впечатлением, разровняла ладошкой россыпь разноцветья и сказала твердо, внушительно, без тени волнения:

— Что я говорила, разбойнички? Всем хватит! А я выберу себе самую безделицу, что понравится, а не что дороже.

При всеобщем молчании Асия порылась в груде добычи, отбирая вещицы с зелеными изумрудами. Она больше всего их любила.

— Вот, братья, это я возьму себе, мне нравится зеленый цвет.

Толпа вздохнула тяжко, нетерпеливо, алчно. Асия глянула снизу вверх на людей и продолжила:

— Теперь я отберу долю Харуна, главного исполнителя моего плана. Пусть ему достанутся самые бледные и невзрачные камушки. Он мужчина и не должен гнаться за красотой, — с этими словами она отобрала с полдюжины перстней и браслетов с самыми крупными брильянтами. Асия уже знала, что бедняги совсем не разбирались в драгоценностях. Их притягивали в первую очередь золото и рубины, остальное казалось простыми стекляшками.

Толпа не решалась вмешаться в дележ. Все видели, что Асия не хапает себе золото и берет самую малость. Даже Харун смотрел невесело, глядя на бесцветные брильянты обиженными глазами.

Но тут старик Камаледдин протиснулся к самому чепраку и тонким голосом пропищал, держась за бороду:

— Обманет, обманет! Сальман, отбери у нее все и сам распредели добычу!

— Чего верещишь, старик? — отстранил его рукой Бассам. — Тебя не обделят, ты свое получишь, хоть ничего и не делаешь. Мутить воду можешь только!

Бассама многие поддержали, загалдели, поднялся переполох. Сальман набычился и крикнул срывающимся голосом:

— Хватит! Не на базаре! Все вижу сам! Отойдите подальше, не затопчите!

Когда наступила некоторая тишина, Сальман хотел что-то добавить, но Асия опередила его, сказав смело и с некоторым вызовом:

— Братья, без стараний Бассама мне бы не выбраться из болота! Разрешите ему выбрать подарок сверх доли. Я очень прошу, братья, — глаза ее так настойчиво и умоляюще смотрели, что толпа в миг забыла нотки вызова и одобрительно зашумела, разрешая сделать выбор.

Потом началось деление на общие доли. Люди много спорили, ругались, толкались и наконец успокоились. Кучки оказались солиднее, чем то, что выбрала Асия. Народ смущался, некоторые с нагловатой улыбкой прятали жемчуг и золотые монеты, прославляли аллаха. Постепенно разбойники стали расходиться, и тут Бассам заявил:

— Братья, а ведь не все тут по справедливости!

— Все, все… Все справедливо! — завизжал Камаледдин, поспешно запихивая свою долю за пазуху.

— Погоди ты, козел облезлый! — выругался Бассам. — Асия с ребятами взяли себе только камушки, золото что же, им не надобно? Мы-то получили и его. А жемчуг? Ни одного шарика им не досталось. Ну-ка сбрасывайтесь все по два золотых да по три бусинки! Так будет по справедливости!

Поднялся гвалт, пыль заклубилась под ногами. Люди стали разбегаться, и скоро на поляне осталось четверо самых молодых и Бассам. Он сказал со злостью, сплюнув в оседавшую пыль:

— Эх, люди! Жадности в вас избыток. Разбежались по норам! Теперь сторониться будут друг друга. Еще разбредутся по домам. Собаки!

— Бассам, не стоит убиваться, — сказала Асия. — Мы довольны и большего не требуем. Пусть братья порадуются. И ты успокойся и радуйся, Бассам.

— Ты, Асия, — начал Харун, оставшись один с нею, — принизила меня своим выбором. Ни одной монетки, даже самой тоненькой, не выбрала!

— Глупый ты, Харун. Да то, что у тебя есть, сейчас стоит половины всего, что было в ящике! Ты же цены не знаешь этим вещам. Замолчи и больше не поднимай разговор об этом. Будешь в городе, сходи к ювелиру и приценись. Он тебе откроет глаза. И своим дружкам тоже скажи, пусть не дуются на меня.

Харун замолчал, задумался, вздыхая, и спрятал добычу в кожаный мешочек.

Несколько дней спустя Асия заметила, что часть людей исчезла, и Сальман ворчал, ругаясь и проклиная их. Бассам оказался прав. Пять человек смотались, некоторые колебались, лагерь явно делился на две половины. К Асии отошли пять человек вместе с Бассамом, остальные лепились по-прежнему к Сальману.

— Плохо получается, Асия, — говорил Харун, обсуждая события последних дней. — Большая добыча посеяла в людях тягу к дому. Теперь жди и других потерь.

— Эх, Харун! Значит, не те люди были у вас.

— И мне, Асия, как-то страшновато стало. Как я могу добро использовать? Каждый поймет, что награбленное.

— Думаешь, купец честно его заработал? Вы простой люд грабили и держали бедняков в страхе, а это могут делать только отъявленные негодяи. Я бы ни за что не смирилась с этим. Сколько настоящих грабителей живут в городах и деревнях! И все их уважают, считаются с ними. Вот кого нам надо грабить, Харун. Но при этом и бедняков не стоит забывать. Хоть изредка помогать им.

— Чудно ты говоришь, но я согласен со всем, что слышу от тебя. И не изменю тебе, Асия.

Харун задумался, и Асия не стала мешать ему.

Две группировки теперь уже самостоятельно думали над своими дальнейшими набегами и способами получения добычи. Сальман переживал падение своего авторитета и выискивал способ восстановить его.

— Смотри, Харун, — говорила Асия, — как бы Сальман не придумал чего такого, что потом дорого нам обойдется.

— А что можно сделать? Разве ему втолкуешь? Что он задумал, то и будет делать, хоть лоб расшибет. Такой уж он, Сальман.

— Во всяком случае, надо хотя бы знать о его замыслах, — настаивала Асия и оказалась права.

Не прошло и десяти дней после удачного набега на город, как Сальман стал готовить людей для дела, которое он держал в тайне.

Вскоре болтливый Камаледдин пролил свет на замыслы Сальмана. Нажевавшись дурманящих листьев ката и находясь в благодушном состоянии, он с хитрой ухмылкой сказал Бассаму:

— Скоро и мы покажем свое умение, Бассам.

— В чем же оно будет заключаться, почтенный Камаледдин? — спросил Бассам, стараясь вызвать старикана откровенность.

— Сальман не велел говорить, — ответил тот, блаженно жмурясь и утирая обильную испарину с шеи.

— Э! Такое мы уже слышали, Камаледдин! Опять медяки собирать пуститесь.

— Аллах покарает тебя за такие слова! Пусть разразит меня гром небесный, если я вру!

— А где ты возьмешь тут гром, Камаледдин? Когда дожди-то будут? Хитер ты, как я вижу, и потрепать языком горазд.

— Негодник! Как ты смеешь мне, старику, говорить такое? Да будет тебе известно, что Сальман готовится выкрасть мальчишку из знатного рода! За него отвалят кучу золота! Вот как!

Асия с тревогой выслушала рассказ Бассама и сказала, зло сощурив глаза:

— Этого еще не хватало! Разве можно власти раздражать? Так и до беды недалеко! Чего удумал, сивобородый!

— Да что волноваться, Асия, — успокаивал ее Бассам. — Пусть обломают себе крылья. Умнее будут.

— Не в этом дело, Бассам. Жертвой будет не купец, а кто-нибудь из окружения наместника города, а то и сам наместник. Надо разузнать. А они в силах и отомстить нам страшно. Что тогда делать? Куда деваться?

— Лес большой, Асия. Укроемся.

— Не такой уж он и большой. И кто примет нас, навлекших гнев сильных мира сего? Ой, опасно играет Сальман, братья! Отговорить надо.

Уговоры только раззадорили Сальмана. Он уже подсчитывал барыши и на этот раз не собирался делиться со всеми. Это видно было по его ответам и радостным взглядам сообщников.

— Ну что ж, — промолвила Асия с сожалением, — подождем, а там видно будет.

А пока Сальман готовился к авантюре, Асия стала рассылать в город со своими людьми записки к именитым купцам с требованием выплачивать ей налог за спокойствие и безопасность их домов.

— Пусть доход окажется не таким большим, зато без всякого риска, — говорила она. — Все не уплатят, но нам хватит и того, что будет.

Писульки передавали мальчишкам-оборванцам, которые и доставляли их по назначению. Иногда их избивали и прогоняли, но некоторые купцы приняли во внимание историю с разграблением Баруха. Тысячи кабиров переходили в руки Асии, и их вполне хватало разбойникам.

— Вот простой способ вытаскивать монеты из кошельков купцов, — довольным тоном говорила Асия, распределяя добычу. — Пусть Сальман до такого додумается. Посмотрим, как получится его затея.

Наконец Сальман после долгой молитвы отправился на лошадях в город. С ним поехали семь человек, все неспокойные и хмурые. Такое у них было впервые, и дело предстояло очень опасное и рискованное.

Два дня спустя отряд вернулся на измученных лошадях, но уже не в полном составе. Один был убит и двое ранены. Сальман тоже слегка был задет пулей, но сиял от гордости и довольно ухмылялся, предвкушая большую добычу.

— Теперь подождем малость, — сказал он, оглаживая широченную бороду. — Скоро к нам прибудут посланцы наместника, и гора золота засверкает на чепраке! Не одним вам, молокососам, выпадает счастье!

Сальман притащил с собой мальчишку, племянника наместника Адена, который все перевернул вверх дном в лагере разбойников. Этот Идрис имел вздорный и буйный нрав. Он нисколько не боялся разбойников и постоянно грозил им страшными карами своего дяди и даже самого султана Лахджа.

— Погодите, проклятые! — орал он на всю поляну. — Дядя пришлет воинов, и вам всем отрежут языки и выколют глаза! А с тебя, бородатый дурак, сын собаки, с живого кожу сдерут!

— Успокойся, господин! — увещевали разбойники, но юнец распалялся и продолжал грозить и ругаться.

Он даже несколько раз убегал, но пугался лесных чащоб и змей и начинал отчаянно орать, звать на помощь. Его находили и водворяли на место.

— С таким ребеночком можно с ума сойти, — сказала однажды Асия. — Этак скоро Сальман сам отправит его к наместнику, да еще уплатит за избавление. — Асия смеялась злорадно и довольно, наблюдая, как Сальман уговаривает Идриса успокоиться и перестать орать.

— Всем вам уготованы колы! — отвечал мальчишка, отмахиваясь.

Дни шли, а ответа на предложение Сальмана выплатить выкуп не приходило. Разбойники приуныли. Частые посещения Адена не давали результата, пока один из посланцев вообще не вернулся.

Через неделю узнали, что тот попал в лапы наместника и теперь ничего хорошего его не могло ожидать во дворце, где подвалы были глубоки, стены крепки, а палачи и того крепче.

— Надо собирать сведения о замыслах наместника, — сказала Асия, посылая своих людей за сбором купеческой подати. — Попробуйте разузнать, что он нам готовит.

Вскоре ей донесли, что в городе ходят слухи о готовящемся прочесывании леса и уничтожении разбойничьих шаек.

— Вот и дождались мы Божьего благословения, — заметила Асия, выслушав весть. — Теперь, Харун, думай, куда отступать. Пришло время больших перемен. Придется свернуть наши дела.

— Говорили старики, что так бывало и раньше, — ответил Харун.

— И что же?

— А то, что не найти им нас. Много у нас укромных мест. Успокоятся, так мы потом опять гнездо себе найдем. Не впервой скрываться от мести наместника и султана.

— Посмотрим, Харун. Ты-то в таких переделках не бывал, так и не хвастай.

— А я говорю, что страхи твои, Асия, напрасны. Укроемся, кто нас найдет?

Асия продолжала хмуриться и раздумывать над нависшей опасностью. Она хотела вовремя покинуть пристанище разбойников. Но как осуществить это? В городе опасно появляться, могут схватить и казнить.

Ночью, когда лагерь погрузился в сон, Асия приникла к уху Харуна и заговорила:

— Харун, нам стоит подумать о дальнейшей своей судьбе.

— Что ты хочешь, Асия?

— Зачем нам тут оставаться? Не хватит ли испытывать судьбу? Средства у нас есть, а опасность ждать не будет.

— Куда же податься? Это мои родные края. Тут мой род. Можно в дальние селения пробраться, Асия.

— Зачем? У меня большое дело в Мохе. Слыхал про город такой?

— Нет. А далеко это?

— Фарсахов сорок будет. Так что думай об этом, Харун. Узнавай, как пройти на запад за Баб-эль-Мандебский пролив. Может, есть знающие люди.

— Ну и задачу ты мне задала, Асия, — в раздумье сказал Харун.

Два дня прошли спокойно, и Асия получила очередной взнос от трусливого купца Худайджа. Ее маленькая шайка была довольна, люди посмеивались над Сальманом, который терял терпение, ожидая выкупа за несносного Идриса.

Но в это светлое утро Асия была беспокойна, чувство тревоги не покидало ее. Она не находила себе места и наконец сказала Харуну дрогнувшим голосом:

— Нехорошо мне сегодня, Харун. Что-то должно произойти, я это знаю.

— Да что может случиться, Асия? Кто нас тут найдет? Успокойся.

— Нет, Харун. Предчувствия меня не обманывают. Оружие держи при себе и припас тоже. Пусть люди наши будут настороже.

— О, ты совсем впала в тоску, Асия. Тебе надо коня и простор.

— Как было бы хорошо! — воскликнула Асия при упоминании о коне. — Мы бы понеслись вдвоем по барханам и ветер свистел бы в ушах. Хорошо бы послать за лошадьми, да? Но далеко. Не раньше вечера придут. Так надоело в этом зеленом аду торчать и помирать от духоты.

— Идем к ручью искупаемся, Асия. Тебе будет лучше.

Асия согласилась, и они вдвоем отправились на край поляны, где среди камней неторопливо журчал тощий ручеек, перемывая светлыми водами скользкие прохладные камушки.

Асия разделась под охраной Харуна, скрытая кустарником и ветвями деревьев. Скала загораживала ее от случайного взгляда со стороны поляны. Там раздавался голос Идриса, опять грозившего кому-то из разбойников.

— Этот ручей — единственное блаженство тут, — сказала Асия, искупавшись и заканчивая одеваться. — Он скоро будет мне сниться по ночам, Харун. А какие прохладные реки у меня на родине! А зима! Снег, мороз, но дышать легко, хотя пар валит изо рта и носа. Лошади обросли инеем, скрип и треск деревьев! Нет, Харун! Наши края не сравнить ни с чем! Тут одни горячие камни, песок да солнце, которое проклясть хочется, а там тепло желанное и мягкое. Красота!

Харун завороженно глядел на размечтавшуюся женщину. Он готов был следовать за ней хоть на край земли, не то что в ее далекие края с холодными страшными зимами и морозами, которых он даже представить себе не мог.

Они медленно шли по узкой тропе среди свисавших лиан и листьев, постоянно уклоняясь от их цепких щупалец. Тропа шла слегка в гору, лес постепенно редел. Деревья расступались, и подлесок становился не таким густым. Вот и вершина пологого холма.

Асия блаженно растянулась на траве в тени огромного канахбала. Харун примостился рядом, и Асия с ухмылкой наблюдала сквозь полузакрытые веки, как тот с жадностью взирал на ее лицо. Лень разлилась по всему телу, захотелось подремать в полузабытьи.

И тут Асия по резкому движению Харуна поняла, что тот увидел что-то уж очень страшное, и молниеносно села. Харун пригнул ее к земле, зашептав:

— Вот и оправдались твои предчувствия, Асия! Тихо! Гляди!

Среди редколесья осторожно пробирались воины с мушкетами в руках. Их было много, осторожная походка говорила о том, что они скрадывают какого-то зверя. И этим зверем была Асия, Харун и все остальные разбойники.

Сердце зашлось от волнения. Язык не слушался, и Асия молча наблюдала, как воины приближаются.

— Бежим к нашим, надо предупредить! — сдавленно проговорил Харун.

Они осторожно отползли в кустарник и бросились в сторону поляны. Добежать не успели, как там раздался выстрел, потом другой, и трескотня зачастила, перемешиваясь с воплями.

— Опоздали! — крикнул Харун, заметавшись глазами по сторонам.

— Тогда не стоит туда и соваться. Сейчас всех перебьют или захватят в плен! Бежим скорее отсюда!

Пригибаясь и прислушиваясь, они стали удаляться от поляны, где продолжалась стрельба, потом притаились за камнем, обросшим травами и перевитым лианами. Дыхание свистело, кровь колотила в висках.

— Вроде затихает, — шепнула Асия, сжимая в руке саблю, которой прорубала себе тропу в зарослях.

— Все. Теперь нам остается только убраться отсюда. Пошли.

Харун вышел за выступ камня и тут же отпрянул назад. Асия не поняла и выступила вперед. Прямо перед ними остановился воин и торопливо вскинул мушкет. Асия вскрикнула, предчувствуя роковой выстрел. Он прозвучал, но тень Харуна метнулась и заслонила ее. Он медленно повалился, не произнеся ни слова. Асия ужаснулась и с остервенением бросилась на воина. Тот бросил мушкет и схватился за рукоять сабли. Асия опередила его, сделав глубокий выпад. Сабля глухо хрустнула и застряла в плече. Воин охнул и осел на траву, орошая ее струей алой крови. Он был один, наверное, стоял в дозоре.

Асия оглянулась, присела, осмотрела Харуна. Кровь быстро растекалась по груди. Он уже побледнел, глаза остекленело глядели в небо, нос заострился. Рыдания готовы были сорваться с губ Асии, но она сдержалась, сорвала с пояса Харуна мешочек с драгоценностями, пистолет и, затравленно оглядываясь, направилась подальше от поляны.

«Надо не спешить, — думала Асия, сдерживая себя и стараясь успокоиться. — Не заблудиться бы».

Звуки выстрелов смолкли, голоса уже не долетали с поляны. Асия с трудом заставляла себя идти, хотя ноги стали совсем непослушными. Ужасно хотелось пить, но воды не было. В груди жгло нестерпимо, глаза застилала пелена, которую она не могла смахнуть.

Женщина спустилась в низину, заросли стали так густы, что она с трудом прорубалась сквозь живую зеленую стену. Злость и отчаяние охватили ее, но тут она услышала шум продиравшегося сквозь кусты человека. Рука сама выхватила пистолет, курок сухо щелкнул.

Мелькнула тень, человек остановился, тяжело дыша, и Асия узнала своего. Она присмотрелась, опасаясь ошибиться, но это оказался Бассам. Радость встречи вылилась в крике, который Асия не смогла удержать:

— Бассам! Это я, Асия! Иди сюда!

Бассам остолбенел, но потом продрался к ней. Он еле дышал, на шее запеклась кровь. Асия спросила участливо:

— Что с тобой, Бассам? Ранили? Давай перевяжу.

— Ух, шайтан! — выругался он. — Как они нас подкараулили! Всех перебили!

— Я предупреждала. Не слушали!

— Вот благодаря тебе, Асия, я и остался жив. Послушал тебя и взял пистолеты. Тем и спасся! А где Харун?

— Харуна убили. Он спас меня от пули. Закрыл своим телом.

— Так, значит, мы вдвоем остались? Плохи наши дела, Асия. Что делать будем? Куда направимся?

— Надо за лошадьми идти, Бассам. Без них нас поймают.

— Далеко, но можно. У тебя есть оружие, а припас?

— И припас есть. Нам хватит с тобой.

— Шея болит, Асия. Дойду ли? Пить охота страшно!

— Ты должен знать, где ручей найти.

— Да, знаю. Пошли, а то нутро сгорит. В глазах круги.

Они пробирались к северной окраине леса, по пути искали плоды, но их было мало и они не утоляли жгучей жажды. Наконец Бассам прохрипел срывающимся голосом:

— Ручей тут, Асия.

В пяти шагах, едва пробиваясь среди листвы и сучьев, вился ручеек. Они припали к его прохладной струе и жадно пили, отдыхали и снова пили.

— От этого ручья меньше фарсаха до конца леса, — сказал Бассам.

— Передохнем и пойдем, — ответила Асия, оправляя порванную абу и шальвары. — К вечеру надо дойти, а то селяне могут узнать о случившемся и не дать лошадей. Крепись, Бассам.

Она старательно проводила ладонью у его шеи, и тот с удивлением и благодарностью смотрел на Асию, не понимая, как она может так легко облегчать страдания.

— Тебе стало лучше, надо идти. Дальше лес должен редеть, так?

— Да, Асия. Скоро идти станет легче, — ответил Бассам.

— Дорогу хорошо знаешь? Не заблудимся?

— Не беспокойся, Асия. Дойдем, не собьемся. Я бывал тут.

Молча, трудно дыша, они опять упорно шли по лесу, распугивая обезьян и птиц, продираясь через лианы и ветки. Ноги дрожали, путались, но в головах была одна мысль — дойти.

Перед самым вечером невероятно уставшие беглецы добрались до крохотного селения, где у них был свой человек, смотрящий за лошадьми.

— Добрались! — с хрипом проговорил Бассам, едва ковыляя на трясущихся ногах. — Асия, смотри, чтоб не обманул. Этот Отейба хитер и коварен.

Асия молча кивнула. Она уже плохо соображала и ко всему относилась с равнодушием и апатией. И только вид колодца возбудил ее интерес.

Их встретили настороженно и молчаливо. Пастух с опаской поглядел на изодранных путников и молча дал им воды. Это сразу вернуло силы и способность трезво мыслить. Бассам сказал, отдышавшись и присаживаясь на колоду возле колодца:

— Отейба, мы устали смертельно. Накорми нас.

— Что случилось? Аллах, на вас страшно смотреть!

— Ничего, Отейба, ничего. Просто устали. Путь был очень труден, а тут я напоролся на сук и разодрал шею. Тащи, Отейба, еду, не тяни.

— А это та самая ханум, Ахмар-пери?

— Та, та! Шевелись же!

После сытного и обильного ужина из мяса с рисом и пряными приправами Бассам, строго глянув на пастуха, проговорил угрюмо и требовательно:

— Пошли за лошадьми, Отейба. Нужно четыре коня, бурдюки и еда. Торопись, а не то худо будет. Нам спешить надо, и ждать мы не намерены.

— И одежду для меня, — добавила Асия, борясь с сонливостью.

Отейба хмыкнул недовольно, но распорядился привести из табуна коней. А беглецы улеглись в густой тени при заходящем солнце и Асия тут же заснула.

Ее разбудил крик. Она с трудом продрала глаза. Ночь была в полном разгаре. Бассам ругался, грозил пастуху, тот отговаривался и старался защититься.

— Что тут происходит? — спросила Асия, подходя ближе.

— Привел одров, собака! — ответил Бассам. — Далеко на них уедешь? Ты мне ответишь за это! Где хорошие лошади? Мы тебе платим за них или нет?

Асия вдруг вся сжалась, гнев нахлынул на нее неудержимо. Она сжала в руке плеть, подобранную на земле, и с силой хлестанула пастуха. Тот взвизгнул и отбежал, хватаясь за больное место.

— Ну-ка живо гони пастухов за самыми лучшими конями, собака! — голос Асии подрагивал от волнения, она наступала на Отейбу со зловещим видом. Пламя костра и факелов прыгало, тени метались в разные стороны. Несколько оборванцев стояли невдалеке, безучастно глядя на ссору. — Живо давай коней, а не то получишь пулю в живот! Полчаса даю на это! Ну! — и она опять замахнулась плетью.

Отейба скулил и ругался, но двое пастухов вскочили на кляч и понеслись в ночную степь. Дробный перестук копыт затих в отдалении. Отейбу же Асия не отпустила и приказала сесть тут же.

И вот Асия с Бассамом тряслись на лошадях по ночной степи, пышущей еще дневным жаром. Пыль относил слабый ветер, доносились едва ощутимые запахи высыхающих трав и кустарников.

Нестерпимо хотелось спать. Усталость мотала из стороны в сторону. В поводу трусили две вьючные лошади, нагруженные водой и едой.

К утру беглецы спустились в глубокое вади с травой, росшей там, где еще не совсем высохла почва.

— Тут будем отдыхать, Асия, — сказал Бассам и кулем свалился с коня.

Они молча выпили воды, напоили лошадей и повалились спать в тени кустов араки. Солнце только что выплыло из-за холмистого горизонта.

Бассам скоро проснулся. Спать хотелось, но тревога волновала его даже во сне. Места довольно людные, и их всякий мог увидеть.

Асия спала тихо и глубоко. Лошади мирно паслись невдалеке, скрытые склонами вади. Солнце еще не поднялось к зениту, а жара уже стояла ужасная. «Надо разбудить Асию, а то один я не выдержу», — подумал Бассам и тронул женщину прутиком.

— Вставай, Асия, посторожи, а я посплю малость.

— Да, да, Бассам. Поспи, я посторожу, — ответила Асия, с трудом справляясь с тяжестью век.

— Чуть что, сразу буди. Тут многие могут проезжать. Дорога на Лахдж совсем близко.

Асия выбралась на гребень вади. Далеко на западе угадывалась дорога. Пыль местами поднималась в воздух и держалась в нем желтоватыми пятнами.

К вечеру Бассам заторопился.

— Будем отправляться, Асия. До захода осталось с полчаса, и нам как раз к темноте удастся достичь дороги. В это время по ней никто не ездит.

Тело ныло и трещало усталостью. Но Бассам прав, надо торопиться. Султанские владения совсем рядом, и его воины могут рыскать по окрестностям.

Отдохнувшие лошади скакали резво. Ночь несколько охлаждала воздух, жара спадала. Море было далеко, и влажность здесь не так чувствовалась.

Вскоре путники пересекли дорогу и углубились в песчаную холмистую степь, покрытую каменной россыпью. Растительность почти вся выгорела, и только верблюжья колючка стойко боролась за жизнь.

К полуночи вернулись на дорогу, петляющую среди гор, светящихся в лунном свете причудливо и таинственно. Лай шакалов доносился издалека, и у Асии сжималось сердце.

— Этой дорогой дойдем до Таиза, Асия. А там совсем близко, — Бассам старался успокоить не только ее, но и себя.

— Да, Таиз близко, — с готовностью ответила Асия. — Там уже опасаться султана будет нечего.

За час до восхода они напоили коней, чуть отдохнули и опять тронулись в путь. Места пошли менее населенные, недалеко были границы Лахджа.

Солнце вышло из-за гор, когда путники на усталых лошадях приближались к небольшому селению уже за пределами султаната. Оно раскинулось в широкой долине, и Асия с трудом сдерживала радость, предвкушая отдых под крышей и хороший завтрак.

— Здесь будем отдыхать до следующего утра, — сказал Бассам. — Лошади притомились, да и мы должны привести себя в порядок.

— Это хорошо, Бассам. А не опасно оставаться здесь?

— Думаю, что нам ничего больше не угрожает. Хозяин получит свои монеты, остальное его не касается.

Однако, когда они отоспались и перед вечерней молитвой вышли из пыльного помещения караван-сарая, его хозяин смотрел на них не так дружелюбно, как утром.

— Что-то мне не нравится этот человек, — сказала Асия и внимательно вгляделась в его лицо, сухое, выжженное солнцем, с длиной редкой бородой.

— А что такое? — встрепенулся Бассам. Он уже с доверием слушал Асию и не смеялся над ее страхами.

— Задумал старик что-то против нас. Только не понять, что. Но худое.

— Держи оружие наготове, Асия. Я пойду гляну на лошадей.

Ночью Асия проснулась в неосознанной тревоге. Тишина во дворе казалась неестественной. Она прислушалась, но ничто не нарушало обычного ночного покоя. Однако женщина уже знала, что так просто ей не покажется ничего. Сон не шел к ней. Рядом похрапывал Бассам.

Асия повернулась удобнее, слушая тишину, поправила кинжал и пистолеты. Вскоре неясный шум встревожил ее. Она толкнула тихонько локтем в бок Бассама и прикрыла его рот ладошкой.

— Тише, — шепнула она, предупреждая вопрос.

Они прислушались. Шорохи повторялись, за дверью явно что-то происходило. Слов не было слышно, но тихий топот и возня доносились явственно.

— Хотят ограбить, — шепнула Асия и вытащила пистолеты.

Бассам тоже приготовил пистолет и саблю. В этот момент дверь с треском распахнулась, и в проеме показалась фигура человека. Асия вскинула пистолет и нажала на курок. Вспышка выхватила на мгновение фигуру в дверях, и все потонуло во мраке. Вопль ужаса пронесся по двору.

Бассам выскочил туда, перепрыгнув через валявшегося человека. Тени мелькнули и пропали. А двор тут же стал наполняться людьми, криками и суетой. Запылали факелы. На пороге каморки, в которой ночевали наши беглецы, лежал труп молодого человека.

— Да это племянник хозяина! — вскричал один из постояльцев, освещая факелом лицо убитого.

— Эй, хозяин! — кричал Бассам, размахивая саблей. — Живо топай сюда! Так-то ты встречаешь гостей? Убери свою падаль!

На половине хозяина слышались вопли и стенания. Он вышел, причитая и вознося руки к небу. Толпа родственников следовала за ним, кое у кого в руках виднелось оружие.

— А ну прочь со двора! — заорал Бассам, направляя на них пистолет. — Чего ощерили пасти?

Толпа попятилась и вскоре скрылась за дверями.

— Асия, выводи лошадей! Нечего нам тут больше делать! Эй, люди! Седлай коней! И торопись, собаки! Продырявлю шкуру любому, кто замешкается!

Когда лошади были готовы и путники сидели в седлах, Бассам крикнул:

— Хозяин! Выходи сюда! Слово сказать хочу!

Конь под Бассамом заволновался, он заорал еще раз:

— Эй, хозяин! Третий раз повторять не буду!

Старик несмело вышел, склонив голову и прижав руку к груди.

— Хозяин, ты опозорил себя перед всем светом. Аллах тебя не простит! Поэтому гони деньги, а не то отправлю тебя в рай!

Хозяин повалился в пыль и стал причитать. Бассаму это надоело, и он стеганул его плетью по спине, потом по голове. Старик прикрывался руками, жалобно стеная. Асия стояла молча и ловила себя на мысли, что и ей хочется пройтись плетью по спине нечестивца.

Наконец Бассам получил мешочек с монетами, который принес молодой человек, похоже, сын хозяина. Ворота были отворены, и Бассам с места пустил лошадей галопом. Асия спешила за ним, ожидая выстрелов в спину.

— Ну, Асия! — кричал Бассам, отворачиваясь от ветра. — Как тебе удалось узнать об этом? И проснулась вовремя! Быть бы нам без твоего предчувствия нищими и, может быть, мертвыми!

— Сама не знаю, Бассам! Иногда находит такое.

Проскакав по каменистой дороге с фарсах, кони перешли на шаг. А утром впереди открылся вид на город Таиз, окруженный горами и пятнами садов.

— Вот и прошли мы большую половину пути, Асия! — радостно воскликнул Бассам.

— Да, осталось чуточку — и мы дома. И хватит нам приключений!

— Куплю себе участок земли и буду выращивать плоды, — мечтательно сказал Бассам, и лицо его стало добрым и светлым.

В Таизе задержались до утра, отдых подкрепил силы. Больше им не хотелось искушать судьбу по ночам.

Дорога на Моху была довольно оживленной, ехать по ней было легко, а главное, радостно. Асия торопила коня, тот ронял пену с губ, потные бока лоснились. По дороге попадались выдолбленные в скалах хранилища для воды. В такую жару это было даром богов. Дорога постепенно шла вниз, к морю, и на другой день быстрой езды они увидели строения Мохи.

Сверх всякого ожидания, Асию встретили в собственном доме несколько странно и без восторгов. Слуг поубавилось, в доме произошли значительные перемены.

Оба судна были в отсутствии, и почти никого из старых друзей-товарищей не видно. Попик Лука тоже встретил Асию смущенно и заискивающе, что сильно удивило ее.

— Отец Лука, — тут же обратилась она к старику, — ты вроде не рад моему возвращению? А я тут и жива, здорова. Расскажи-ка мне, что тут у вас случилось? Что-то мало людишек я вижу. Разбежались, что ли?

— Нет, матушка, не разбежались. Просто тебя долго не было. Дошли слухи, что тебя продали в рабство, матушка.

— Так что? И продали, а я опять свободна! Ох, Лука, не нравится мне твой лукавый вид. Давай начистоту!

— Матушка! Да кто же думал, что так все хорошо обернется?

Асия пристально глядела в юлившие глаза Луки и все больше убеждалась, что он затеял нечистую игру. Лука вертелся, как угорь на сковороде, лебезил и бросал настороженные взгляды в лицо госпожи. В них Асия усматривала какой-то подвох.

— Вот что, милый, — сказала Асия сурово, и в голосе ее прозвучали металлические нотки, испугавшие старика. — Я вижу, ты прибрал всех к рукам и, стало быть, верховодишь. Вот и сделай мне отчет. Да смотри без уверток. Увижу — плохо будет!

Лука побледнел и торопливо стал кланяться с перепуганным лицом, но в то же время с затаенной мыслью, которую Асия никак не могла ухватить. Обходя дом, она видела многие перемены. Две комнаты были заперты, и слуга отказался их открыть. Асия пока промолчала, бросила на Бассама многозначительный взгляд. Тот тоже понял, что тут не все ладно, и ответил понимающим кивком.

Свою комнату она не узнала, там все было переделано. Асия спросила у черномазого раба, следовавшего за ними:

— А где комната Луки? Показывай.

— Пусть господин Лука сам это сделает, ханум. Мне не велено, — ответил раб на плохом арабском, но Асия уловила растерянность в его голосе. Она глянула на него, и тот сжался, отступив на шаг.

— Не перечь госпоже, раб! Забыл свое место? Открывай, где там она?

Чернокожий засеменил по переходам, юркнул в дверь и скрылся, оставив Асию в недоумении. Она повернулась к Бассаму:

— Бассам, следи в оба! Не нравится мне все это. Пошли сами распоряжаться.

В это время прибежал Лука и, кланяясь, стал уговаривать Асию заняться в лучшей комнате туалетом.

— Лука, я предупреждала тебя! Ты не желаешь слушать меня! Я ведь не играться приехала сюда. Так ведь?

— Матушка, все готовится для твоего удовольствия! Не обессудь, если не все пока по-твоему.

— Пошли в твои покои, Лука, поговорим там, в тишине. Устала я с дороги.

— Вот и отдохни, матушка! Сейчас все будет готово. А бассейн уже ждет тебя. Можешь идти, раздевайся и блаженствуй. Рабыни уже ждут, матушка.

— Бассейн подождет, Лука. Сколько месяцев обходилась без него, так и теперь могу обождать. Веди в свою комнату, — и, видя, что тот мнется и заискивает, сдерживая нахлынувшую злость, взвизгнула: — Веди, леший!

Лука сжался и торопливо засеменил по переходу.

Комната представляла собой странное зрелище. Тут Асия увидела самые дорогие свои вещи и сундуки, в которых хранились дорогая посуда, жемчуг и украшения. Она обвела это все туманным взглядом. Бешенство захлестывало ее.

— Значит, похоронил меня, Лука, — процедила она тихо, со зловещим шипением.

— Что говоришь! Матушка, как можно? Богом клянусь, для сохранности стащил все, от глаз, от рук загребущих подальше!

— Гляди, пес шелудивый, мне в глаза! — видя, что тот отворачивается, краснеет, бледнеет, едва сдерживает дрожь в руках, она добавила: — Давай отчет о делах.

Она села на тахту и устало откинулась на подушки. Лука стоял, переминаясь с ноги на ногу, опустив блудливые глаза. Он поглядел на стоящего тут же Бассама, но Асия перехватила его взгляд и сказала:

— Смотреть туда тебе ни к чему, Лука. Это мой верный друг, и скрывать от него я ничего не стану. Говори.

— Да что ж, матушка. Дела не совсем хороши. Меня не слушают твои амиры.

— А где они теперь?

— Плавают где-то. Может, тебя ищут.

— Ты письмо мое получил? — спросила Асия, пристально вглядываясь в трясущееся лицо старика.

— Что-то такое припоминается, матушка, но…

— Не тяни, говори. Что ты сделал для моего выкупа?

— Так, матушка, денег для этого… Трудно было собрать сразу. Да и Хадар что-то говорил…

— Ну, выродок! И здесь хотел поживиться за мой счет! А я там с ума сходила от ожиданий. Что дальше, говори!

— Так все, матушка. Больше ничего не было.

— Стало быть, я напрасно ждала? Денег не смог собрать? А куда подевались Хадар с Халилом? Где мои корабли?

— Я же говорю, матушка… — мямлил тот со страхом.

— Можешь не говорить, паскуда! Я тебя из рабства вызволила, а ты удумал с меня шкуру сдирать! Ладно, посмотрим, как могло не хватить моих денег. Открывай сундуки!

— Матушка! — и Лука повалился на колени, подползая к ее ногам. — Бес попутал, прости! Сам не могу уразуметь, что приключилось! Виноват!

Асия брезгливо оттолкнула его ногой, кивнула Бассаму. Тот обшарил Луку и отыскал ключи.

— Вот где все мои денежки! — Асия смотрела на груду дорогих вещей и россыпи жемчуга вперемешку с золотыми монетами и украшениями. — Всех твоих людей сию же минуту выгнать из дому. Сам будешь спину гнуть за веслом на моем судне, — голос Асии стал спокойным и жестким. Она с презрением бросила мимолетный взгляд на Луку, валяющегося на полу.

Тихо скуля и подвывая, Лука выполз за дверь, где и затихли его всхлипы.

Асия сумрачно оглядывала свои богатства, схороненные в сундуках, и никак не могла прийти в себя. Что-то гадливое и омерзительное вертелось перед мысленным взором. Это что-то не имело четких очертаний, но разрасталось в огромное бесформенное существо, копошилось и бормотало.

Голова стала болеть, в висках стреляло, а лицо покрылось жаркой краснотой.

— Бассам, — сказала она вялым голосом, — я заболела. Последи, чтобы все, что я приказала, было выполнено в точности и немедленно. Оружие держи наготове.

Асия повалилась на спину и закрыла глаза. В сумеречном свете и тишине комнаты ей стало лучше. Хотелось пить, но она опасалась позвать кого-нибудь, а Бассам вышел. Голова работала вяло, хотелось вовсе отрешиться от мыслей.

Она уже стала терять ощущение реальности, погружаясь в дремоту, когда дверь тихонько открылась и в щель заглянул темнокожий человек. Асия с усилием открыла глаза, бессознательно, скорей по привычке, схватилась за пистолеты, торчавшие за кушаком. Черномазый быстро вбежал в комнату, и краем глаза Асия увидела изогнутый нож в его руке.

Она вскочила, в голове мутилось, все плыло перед глазами, но рука уже наводила пистолет. И когда чернокожий ошалело бросился вперед, Асия выстрелила. Дым поплыл по комнате, Асия увидела, как вторая фигура рванулась в сторону и прижалась в страхе к стене.

— Ложись, собака, на пол! — крикнула Асия, силясь удержаться на ногах. Голова ходила кругом, рука искала опору. — Бросай нож!

Человек послушно улегся на пол, а Асия не знала, что делать. В голове стучали молоточки, она боялась упасть. Хотела крикнуть, но сил на это не было. «Как быть, как быть?» — проносилось в голове.

В это время в доме поднялся шум. Он разрастался, послышались крики, удары. Грохнул пистолетный выстрел, и Асия поняла, что Бассам попал в переделку. Она испугалась. Человек на полу зашевелился, наблюдая за ханум.

— Лежать, собака! — крикнула Асия, понимая, что голос ее совсем не грозный. И когда тот затих, уткнувшись в ковер носом, Асия с трудом сорвала со стены самую легкую саблю и, опираясь на нее, подошла к распростертому на полу человеку. — У меня нет другого выхода, Господи! — и с этими словами несильно рубанула его по голове.

Крик боли и ужаса заполнил всю комнату. Асия опустилась на пол рядом, а человек затихал, ухватившись руками за кровоточащую голову, не смея поднять на Асию глаза.

Крики в доме стали стихать. В комнату ворвался Бассам, и Асия едва удержалась от выстрела в его сторону. Он был в крови, но глаза смотрели живо и злобно. В руке дымился пистолет.

— Асия, тот старик устроил засаду! Я едва отбился!

— Сама чуть жива осталась, Бассам, — ответила она слабым голосом. — Гляди, что у меня.

— Да, ханум! Не знали они, на кого собрались напасть! Дурачье! Аллаха забыли!

— Выкинь эту падаль, Бассам, и принеси воды. Умираю от жажды. И голова сейчас треснет. Быстрее, Бассам.

— Бегу, ханум! Теперь уже не страшно.

К вечеру дом почти опустел. Слуги разбежались, рабы сидели в подвале со связанными руками и ногами, а Лука стонал, подвешенный за руки.

Асия немного отошла. Голова успокаивалась, но тело слушалось плохо. Напряжение сильно ослабило ее. Бассам не смыкал глаз, карауля дом от нечаянного нападения, хотя его уже можно было не опасаться.

— Вот так, Бассам, люди помнят добро, — говорила Асия, дрожа после холодного бассейна, который она все же решила испробовать.

— Люди не все такие, ханум, — примирительно пробасил тот, обмотанный уже пропитавшимися кровью повязками.

— Это так, Бассам, но и один сучий сын может наделать много хлопот. Хорошие люди незаметны, а вот проходимцы да подонки видны, но не всегда ясно.

— Э, Асия, все во власти аллаха! — Бассам отмахнулся с философским видом. — Все предопределено, Асия.

Асия постепенно опять взяла дела в свои руки. Она только через несколько месяцев узнала, что делают в море верные амиры. Пришлось посылать нанятый корабль на их поиски. Все это время дела шли плохо, убытки росли, и теперь Асия старалась наверстать то, что потеряла.

Иногда друзья собирались вместе, и старый Хадар, которого Асия решила в море больше не пускать, пускался в разговоры, рассказывая истории последних двух лет.

— Ох, Асия! — вздыхал он, отирая вспотевшую шею. — Сколько мучений и терзаний нам пришлось пережить, когда ты пропала на голландском судне. А что можно было сделать? Слабы мы были против их пушек.

— Думаешь, я никогда не вспоминаю о том времени? — отзывалась Асия.

— Да как же можно так думать, Асия. А мы никак не могли поверить, что ты погибла. Два дня мы шли следом за голландцами, да что толку. Собрались с Хилалом на совет. И вот на закате, когда ветер сменил направление и можно было его использовать в своих целях, мы прошли у самой кормы голландца.

— Хотели обстрелять из пушек? — с интересом спросила Асия.

— Ну ты, Асия, скоро сможешь стать амиром, — ответил Хадар. — Да, ты угадала. Мы прошли в одном кабельтове или меньше от кормы и сделали по залпу. Что там поднялось, Асия! А мы отвернули и назад. На корме-то пушек нет! Постреляли они из мушкетов, да уж поздно было. И долго мы видели зарево пожара в ночи, ханум. Но тебя мы не нашли. Рыскали вокруг, но никто нам ничего не смог сказать.

— А что же с голландцем? — спросила Асия с разгоревшимися глазами.

— Ушел он на юг. Тут военные фрегаты их появились. Сторожили пролив.

— Жаль, что ушел. Не смогли пустить ко дну!

— Да как же с нашими пушками это сделать? Так вот, решили мы вернуться в Моху, суда поправить, передохнуть. Посоветоваться, подумать. А тут Лука твой уже начал свои делишки, уже и людей своих среди начальства городского заимел. Месяца два мы враждовали, но пришлось уйти, боялись, что суда наши присвоит, а мы надежды не теряли, особенно Хилал. И стали мы вести торговлишку на те средства, что захватили у Сокотры. Наведывались и в Моху, но старик становился совсем чужим. Грозился натравить султана на нас и преуспел в этом. И опять нам пришлось уходить. А тут пошли слухи, что ты жива и где-то прозябаешь в рабстве. Мы всполошились, и к Луке. А он, собака, юлит и отбрехивается. Но видели мы, что слухи-то не выдумка. За большие деньги мы узнали, что ты в Адене, бросились туда выручать тебя. Да, видимо, опоздали.

— Да, не могла я больше ждать, — заметила Асия. — Меня уже сторговали маскатскому купцу. Вот я и убежала. Хотела с вами встретиться, да не удалось.

— И вот ты опять с нами, Асия!

— Да. Опять мы вместе, друзья! Прошло сколько времени, а усталость не проходит. Надо больше развлекаться. Да вот лошадей Лука подлый не сохранил. Скучаю я без них.

— Добудем и лошадей, Асия! — подал голос Хилал.

— Трудное это дело, да и пока не по карману мне. Время приспеет, разбогатеем, тогда и подумаем.

В кругу друзей Асия стала быстрее оправляться от ужасов последних лет. Она собрала старых слуг и особенно была рада тому, что сумела найти и перекупить индусского мальчишку Пракаша. Тот был продан Лукой за то, что никак не хотел выполнять распоряжения противного старикашки. Много горя он вытерпел, но теперь был горд своей стойкостью и верностью.

— Теперь ты большой, Пракаш, — говорила Асия, поглаживая смоляные волосы подростка. — Будешь учиться водить суда. Хадар передаст тебе весь свой опыт. Согласен?

— Да, ханум! Конечно! Большое спасибо! — он радостно смотрел в глаза Асии, и та была довольна своим решением.

Амиры не сидели сложа руки. Суда перевозили грузы, набирались новые команды, хотя мало кто изъявлял желание уйти от Асии, которая платила вдвое больше, чем другие.

Что сильно расширил алчный Лука, так это жемчужные промыслы. Тут он не скупился ни на какие затраты, и теперь эти промыслы давали основной доход, хотя с приходом Асии затраты на оплату сильно увеличились.

Бассам стал ее правой рукой. В море он боялся выходить и в своих мечтах не заходил дальше небольшого земельного надела и хорошей, работящей жены. Асия знала об этом и постоянно напоминала ему:

— Бассам, ты подобрал себе подходящий участок земли?

— Нет еще, ханум. Очень уж много дел. Вот управимся, тогда и подумаю.

— Думай, Бассам. Я всегда готова тебе помочь. Твоих-то денег может и не хватить. Но не тяни долго. Мне будет приятно видеть тебя счастливым. И жену тебе подберем хорошую, ласковую и работящую. Согласен?

— Конечно, ханум. Я верю в свое счастье.

— Завидую тебе, Бассам. А вот я своего счастья не вижу.

— Ханум зря наговаривает на себя. Будет и у тебя счастье, да еще какое!

Она иногда сама совершала недалекие поездки по торговым делам, хотя этого никто и не требовал. Но не хотелось отвыкать от морского дела. Асия продолжала изучать арабский язык и писала на пергаменте тростниковой палочкой довольно бегло, читала или слушала старинные стихи Амра ибн Кульсума или Аль-Хутайа. С интересом слушала сведущих в стихосложении людей, рассказывающих о разнице между стилями тавиль, камиль и раджаз. Мысли о старине волновали, хотелось знать, что было раньше в этих песчаных просторах, перерезанных горными хребтами, где и сейчас виднеются развалины древних крепостей и замков, обитатели которых давно забыты.

Она часто приглашала бродячих музыкантов и подолгу слушала их песни. Тоска одиночества грызла ее медленно, но постоянно. Она редко вспоминала Ибрагима, Харуна и даже Абу-Мулайла, все чаще уносилась мыслями к родным местам, покинутым не по своей воле восемь лет назад, к Андрею, к первой вспышке чувства, и это казалось ей верхом блаженства. Помыслы об этом занимали голову, будоражили сердце и душу.

— Асия, — уже в который раз говорил ей Хадар. — Вижу, страдаешь ты от одиночества. Неужели нет такого человека, кто тебе даст счастье?

Асия затуманенными глазами смотрела на старика, молчала, словно не понимая сказанного, потом вздыхала и отворачивалась, скрывая грусть и тоску.

Скучная жизнь иногда разнообразилась выездами на охоту и рыбную ловлю, Асия осматривала флотилии своих лодок, занятых сбором жемчужных раковин.

Десятки небольших посудин покачивались на голубых волнах, ныряльщики с тихим плеском погружались в море, прижимая к себе камни. Асия с интересом наблюдала за результатами, но копаться в зловонных раковинах ей не хотелось. Все здесь провоняло гниением, люди болели от постоянного нахождения на глубине.

— Вот этого надо отстранить от работы, — говорила она, указывая на истощенного и больного старика, которому было лет тридцать.

И начинались вопли этого молодого старика, умоляющего не отбирать его заработок и не лишать единственного способа прокормить семью.

— Ты же умрешь скоро, — удивлялась Асия. — Тебе нельзя больше опускаться на глубину. Посмотри на себя.

— Ханум, я все буду выполнять, не прогоняйте меня! Аллах вас не забудет своим вниманием! Сжальтесь!

— Пусть получает половину своего заработка и ищет другую работу, — распорядилась Асия.

— Асия-ханум, — вмешался Бассам. — Над тобой и так смеются остальные купцы. Да и ловцы не очень-то понимают тебя. А этот доходяга и так не выкарабкается. Полгода — и он окочурится. Пусть работает, ханум.

— Не убеждай, Бассам. Так нельзя. Мы все равны перед Богом. Не хочу, чтобы у меня умирали ловцы. Оставим это!

И только встречая сгорбленного Луку, она отворачивалась и не хотела о нем говорить. Ей докладывали, что он хочет с ней поговорить, но Асия в такие минуты сердилась, замыкалась в себе и старалась остаться одна.

— Он изменил мне, обманул, — говорила она с волнением в голосе. — Для него я не существую. Он сам выбрал свою судьбу. Это не человек. Пусть подыхает на работе.

Последнее время Асия стала замечать, что неожиданно и необъяснимо вдруг становится взволнованной и нервной. Эти приступы учащались, что начинало тревожить. Она терялась в догадках, хотя уже знала, что ее ждет в недалеком будущем нечто значительное, но пока неясное.

Она жаловалась Хадару:

— Хадар, миленький! Мне что-то тревожно и тоскливо. Что-то надвигается, а я не могу уразуметь, что же. Помоги разобраться.

— Асия-ханум! Тут я тебе не помогу. Жди и дождешься. Аллах не оставит тебя своим озарением. И не волнуйся попусту.

— Что-то тревожит меня, ночами с трудом засыпаю. Что это?

— Засиделась ты в своих покоях, Асия-ханум. Вон и полнота появилась. Не поехать ли тебе на охоту? Там и развеялась бы.

Асия вздыхала, ломала голову, но чувства молчали. А ночи становились все несноснее. Она металась по жаркому ложу, испарина на теле раздражала. Асия звала служанку, требовала воды, лекарства от бессонницы, ругала всех в раздражении и лишь под утро засыпала. Спала чуть ли не до полудня, вспоминая неясные сны, разобраться в которых не могла.

— Найди гадалку, Мичуль, — приказала однажды Асия своей служанке. Она боялась гадалок, но их предсказания волновали и заставляли сердце томительно сжиматься. Это развлекало и переключало мысли.

Древняя старуха неторопливо манипулировала своими амулетами. Вонь ее грязного тела висела в комнате, затемненной приспущенными шторами. Сухие шкуры змей, высушенные мышиные хвосты, клыки неизвестных животных и различные порошки — все это пошло в ход в проворных руках старухи. Невнятное ее бормотание Асия плохо понимала. Она напрягала слух и внимание, а старуха будто и не для нее гадала. Асия завороженно глядела на коричневые руки в проступающих жилах, почти лишенные мяса.

Наконец старуха качнулась, закрыла глаза и затихла. Асия затаила дыхание в ожидании.

— Молодую ждет муж, богатый и важный, — шамкала она уже внятно и медленно, словно пережевывая слова. — Ханум встретит его и будет счастлива. Скоро прилетит синяя птица счастья! Скоро! Готовься, ханум. Муж будет в возрасте, но ты не смущайся. Он силен, как лев пустыни, вынослив, как верблюд, и такой же высокий. Он твой, твой, твой…

Старуха умолкла и больше не проронила ни слова. Молча собрала свой колдовской скарб, молча, не поклонившись, взяла золото и тихими шажками просеменила к двери.

Асия долго еще сидела в оцепенении. Сердце колотилось гулко и отчетливо.

С этого времени каждую ночь стали ей приходить во сне такие неясные, надвигающиеся с неумолимой быстротой видения, объяснить которые никак не удавалось.

Асия целые дни готова была обсуждать сны со своими служанками, и те старались угодить госпоже, предрекали принца красоты необыкновенной и просили Асию не оставить их своими милостями. Она злилась и прогоняла служанок прочь.

Время шло, но видения не прекращались, а иногда принимали вполне определенные очертания какого-то мужчины. Он был очень высок, приходилось задирать голову, чтобы увидеть его лицо. Это никогда не удавалось, и Асия просыпалась с чувством неудовлетворения и досады.

Она похудела и опять стала походить на ту молодую девушку, которая страдала от страха и ужаса, переживая тяготы неволи и рабства.

Чтобы отвлечься, Асия потребовала оружие и стала настойчиво упражняться в стрельбе и фехтовании. В голову взбрела блажь, и она пять раз в день, перед молитвами, вторя муэдзину, палила из пушки. Это был дополнительный сигнал к молитве.

Богословы стали коситься на Асию, а соседи никак не могли привыкнуть к пальбе, бранились, вызывали громы небесные на голову полоумной ханум, но та не обращала внимания и продолжала наводить и стрелять. У нее была цель — небольшая скала в конце сада. И теперь она с каждым днем становилась все меньше. Осколки брызгали в разные стороны. С каждым днем Асия все точнее наводила пушку и радостно вскрикивала, когда выстрел получался особенно удачным.

— Хадар! — кричала она радостно после двух недель стрельбы. — Гляди, как у меня получается! Скоро за порохом надо будет посылать. Да и ядра кончаются! Зато труды не пропали даром!

— Ханум все тешится, — отвечал хмуро старик, недовольно отворачиваясь. Асия надувала губы и сердилась.

Однажды утром она вдруг ясно увидела перед глазами человека. Мелькнув, он быстро растаял и пропал. Но что-то произошло внутри. Асия с волнением вскочила, засуетилась, не зная, что сделать и кого позвать. Она видела себя на корабле, среди океана. Вдали маячило большое судно, на котором призывно трубили в рожок. Она тянулась к нему, палуба качнулась под ногами, и Асия соскочила на волны. Они держали ее, она бежала все быстрее и растворялась вдали.

Необыкновенный зуд охватил Асию. Она еще ничего точно не знала, но в тот же день подняла дом на ноги. Призванные приказчики должны были заготовлять продовольствие, Хилал, оказавшийся в порту, получил приказ тщательно осмотреть судно и готовить его в дальнее плавание.

— Асия, что случилось? — в растерянности спросил Хадар, наблюдая бурную деятельность хозяйки. — Зачем такая спешка?

— Хадар, еще не знаю! — отвечала Асия возбужденно, с раскрасневшимся лицом и горящими глазами.

— Но как же так? О аллах! Вразуми и помилуй! — Хадар воздел руки к небу и испускал жалобные вздохи и причитания.

Три недели Асия не давала никому покоя. Она уже откуда-то знала, куда надлежит держать курс. Хилал как ошпаренный мотался по городу, отбирая шестьдесят человек команды, вооружая их и завозя припасы.

Асия немного успокоилась. Блеск в глазах поубавился, но азарт предстоящего похода, цель которого еще никому не была известна, продолжала будоражить ее и всех вокруг.

Перед самым отплытием в порт пришел второй корабль, и Асия тут же распорядилась снять с него две пушки и передать их Хилалу. Это окончательно всех убедило в том, что ханум готовит очередной пиратский поход. В порту шумели всякие слухи, к дому Асии тянулись искатели легкой добычи и разные авантюристы. Но отбор был строгим, Асия беседовала с каждым, вперив в их рожи свои зеленоватые глаза.

— Хилал, — обратилась Асия к своему амиру, — осталась одна неделя, и ты поведешь нас на юг. Так мне подсказал голос Всевышнего! Это предопределение. Тут уж никуда не свернешь. Постарайся ничего не упустить.

Хилал был удивлен и немного растерян. Он еще не освоил всех премудростей кораблевождения и теперь волновался необыкновенно. К тому же выходили на одном судне, а это создавало дополнительные трудности и опасности. Асия пока не указывала точного пути, обещая это сделать в море.

Хадар торопился рассказать молодому амиру о ветрах, течениях, штилях и других особенностях южного моря, куда Хилал ходил очень редко и недалеко.

— Не пойму, что укусило нашу хозяйку? — сетовал Хадар, спрашивая не столько Хилала, сколько самого себя.

— Узнаю об этом только в море, так она говорит, — отвечал Хилал с тревогой в голосе. — Будет ли нам удача, Хадар?

— Все во власти Всевышнего! Но только, если что Асии в голову втемяшится — то не выбить ничем. Но ведь она, можно сказать, ни разу не ошиблась в своих чудачествах. Лучше верить, Хилал. Без веры в море трудно. Помни об этом.

И вот погрузка была закончена, все приготовления остались позади. Асия придирчиво оглядывала судно. Старый «Аль-Кахира» до сих пор исправно служил, его теперь быстро, но добротно отремонтировали. Хилал плелся позади, с волнением поглядывая на свою госпожу.

— Все готово, Хилал, — сказала Асия, словно можно было усомниться в правоте ее слов. — Завтра выходим в море. После молитвы «субх» снимаемся с якоря. Смотри, чтобы никто не остался на берегу.

— Будет исполнено, ханум. Не извольте беспокоиться.

— Ждите меня в полной готовности.

Хилал кивнул в знак согласия. Асия покинула судно, а он все проверял и просматривал, унимая волнение и тревогу.

Неделю спустя Асия всполошилась. Она едва дождалась утра. Грудь ее от волнения сильно колыхалась, лицо побледнело. Она бросилась к Хилалу, глаза горели лихорадочно и стали темными, пронзительными.

— Хилал! — почти кричала она, увидев амира на палубе. — Я слышала голос! Мы должны встретить корабль! Готовься!

— А к чему готовиться, ханум? — спросил Хилал. Он тоже волновался, глядя на Асию. Вид молодой красивой женщины будоражил его кровь даже в тревожные минуты.

— Не знаю, Хилал, не знаю! Но надо быть готовым ко всему! Мне было видение и голос! Так ясно, что подумала, что это кто-то мне сказал с палубы!

— Что-то жутковато, ханум. Не покарает ли нас аллах за такие видения?

— Аллах не покарает, Хилал. Пока все мои видения сбывались, поэтому и теперь надо быть готовыми ко всему.

Хилал приказал зорко следить за морем.

— Ханум предупреждает об опасности, — закончил он, многозначительно поглядев на озадаченных и немного испуганных матросов.

И тут наблюдатель прокричал:

— Слева по курсу парус!

Через час с палубы можно было различить европейский корабль, лавирующий против ветра. Суда медленно сближались, и Асия впилась во встречный корабль глазами. Когда-то она уже видела его. Да ведь это тот самый голландец, на котором она убила капитана Юппа, а потом оказалась в море, привязанная к бревнам! Она не видела и не слышала ничего из происходящего вокруг.

«Да, это то, что так манило меня все эти недели», — думала она напряженно, до боли в голове.

— Что нам делать, ханум? — спросил Хилал, подходя к оцепеневшей Асии. Она не услышала и продолжала стоять у фальшборта. Хилал отошел, не решаясь повторить вопрос.

— Теперь знаю, что делать, — шептали губы Асии. — Это наша добыча, но не только. Что-то еще влечет меня, и я это узнаю. Но корабль в три раза больше — нам с ним не справиться. Что же делать?

Асия поискала Хилала и поманила его рукой.

— Хилал, ты узнал его? Это тот голландец. Бог посылает его нам. Становись к румпелю и подводи судно поближе. Как можно ближе! Чтобы с корабля нас хорошо видели и слышали. Порты не открывать, пушки спрятать и мушкеты тоже, на палубе оставить с десяток матросов, остальные — в трюм и ждать сигнала. Оружие наготове. И бомбы не забудь.

— Асия-ханум! — в недоумении воскликнул Хилал. — Неужели будем нападать?

— Будем, Хилал! Еще как будем! Все сделаем чисто и быстро. Я вырвусь на палубу и буду звать на помощь. Вы меня будете бить и пытаться затолкать в каюту. Это остановит корабль, они станут меня спасать. Ведь я белая, и они не оставят меня в руках неверных пиратов. Понял? Когда суда стянут бортами, наши люди сразу должны прыгать на палубу и резать всех без всякой пощады. Главное — внезапность и злость. И бомбы! — голос Асии звенел от волнения.

Хилал с ужасом слушал госпожу, но противиться не смел. Он спешно стал собирать людей и ставить им задачи, расставляя по местам. Все торопились, выражали растерянность и страх, но ослушаться не смели и делали все быстро.

Асия ушла в каюту и приготовила пистолеты и шпагу. Она нацепила на себя панцирь, сделанный для нее еще раньше. Он тускло блестел сталью, и она тщательно скрыла его под европейским платьем, в которое ей нравилось иногда наряжаться.

Два часа спустя Хилал осторожно подвел «Аль-Кахира» так, что суда почти сталкивались, и в это время Асия выскочила на палубу и закричала визгливо и отчаянно. К ней бросились матросы и стали грубо тащить к каюте. На голландце закричали, появились угрожающие лица. Моряки потрясали мушкетами и пистолетами.

Полетели крючья, и множество рук стало стягивать суда. С фальшборта корабля матросы готовились спрыгнуть на «Аль-Кахиру», офицеры командовали зычными голосами.

Арабы испугались и отпустили Асию. Она метнулась к борту, но он возвышался фута на четыре и перебраться туда ей было трудно. В это время сверху стали прыгать голландцы с ножами и мушкетами. Асия громко взвизгнула. Это был сигнал, и люки трюмов сразу отлетели. Арабы стремительно вскакивали на планширь, стреляли из пистолетов и мушкетов. С марсов полетели бомбы. Взрывы и дым оглушили своей неожиданностью. В несколько секунд все, спрыгнувшие на палубу «Аль-Кахира», были вырезаны.

— Все на абордаж! — кричала Асия.

Размахивая шпагой, она подгоняла зазевавшихся и сама торопилась взобраться на палубу голландского корабля. Странно, но страха она не чувствовала. Команда, застигнутая врасплох, не смогла оказать организованного сопротивления. Арабы так яростно атаковали, что в первую же минуту смяли многих и с ужасными воплями очищали корабль от еще пытавшихся сопротивляться моряков.

Асия попала на палубу, когда там почти все было кончено. С марсов «Аль-Кахира» продолжали палить из мушкетов, выстрелы сильно досаждали защитникам.

Арабы ломились в забаррикадированные двери, разряжали в упор свои пистолеты, яростно рубились с немногими уцелевшими на палубе. Отчаянный крик, визг и стоны смешались с выстрелами и треском ломающихся досок. Убитые и раненые валялись повсюду, палуба скользила под ногами, дым разъедал глаза.

— Тащи пушку! — орала Асия, видя, что матросы никак не могут справиться с крепкой дверью каюты, где укрылись несколько человек. — Быстрей заряжай! Не давай опомниться!

Пушку схватили, развернули лафет. Грохнул выстрел, дверь разлетелась вдребезги, щепки брызнули в разные стороны, послышались вопли и стоны.

— Кидай гранаты в трюм, братья! — распоряжалась Асия. — Они там засели!

И глухие разрывы озарили внутренность корабля. Чадный дым стал заволакивать палубу. Где-то в глубине начался пожар. Слышались бухающие удары и редкие выстрелы. Мелкие группы продолжали оказывать сопротивление рыскающим пиратам, и в разных местах возникали отчаянные схватки, короткие и кровавые.

Несколькими выстрелами из пушки удалось разбить двери кают. Растерзанные картечью тела имели жуткий вид, стены кают были заляпаны кровью, внутренностями, источали тошнотворный запах и выглядели отвратительно.

В этом месиве носились пираты, нисколько не брезгуя, волочили трупы и умирающих, срывали с них ценности, обувь, одежду, шарили по карманам, оглашая корабль восторженными воплями в случае удачи.

Наконец сопротивление прекратилось всюду. Грохот схваток затих. Шумел только разраставшийся пожар в трюме. Оттуда вырывался дым, завиваясь вихрями.

— Осмотрим корабль, — распорядилась Асия. — Брать только ценное, пожар не будет ждать, а тушить его нет смысла.

Она с двумя матросами и Хилалом торопливо обходила палубу, заглядывала в разбитые каюты. Асия лееяла надежду, что найдет знакомых голландцев и отомстит им, о, жестоко отомстит!

В одной из кают они нашли двух лежащих на сундуках людей. Их терзал страшный озноб, они были накрыты ворохом одеял и тряслись в лихорадке.

Ввалившиеся матросы бросились к ним, свалили на пол, рванувшись к сундукам. И тут Асия вздрогнула и замерла. До слуха донеслось едва слышное бормотание, но оно заставило ее остолбенеть:

— О Господи! Пресвятая Богородица! Спаси и помилуй!

— Кто это? — голос Асии срывался в страшном волнении, глаза расширились. Она услышала русские слова. — Кто говорит по-русски? — вскричала Асия на родном языке, не разбирая, откуда слышался голос.

— Сгинь, нечистая сила! — опять донеслось до Асии, и она наклонилась над человеком, который пытался натянуть на себя валявшуюся на полу ткань, одеяла, кафтаны.

— Кто ты? — страшась неизвестно чего, спросила Асия. На нее устремились мутные глаза, ввалившиеся в орбиты. Лицо бледное, заросшее густой темной щетиной с проседью. На нем резко выделялись небольшие усы.

— А ты откуда тут взялась? Как тут оказалась? Или мне все это привиделось от трясучки?

Она ответила с трепетом, торопливо натягивая на человека уроненное одеяло:

— Я Анастасия, Асия! Русская! Уж давно тут мыкаюсь. Полонянкой была, а теперь вот в разбой пошла. Да убирайтесь вы все отсюда, собаки паршивые! — прикрикнула она уже по-арабски на своих матросов, возившихся в вещах.

— А я вот лихорадкой маюсь, согреться не могу. Который день то трясет, то жаром обливает, как в печь кладут. Михаил я, с Амура.

— Что за Амур?

— Река такая в землях богдойских. Далеко на востоке. Тайга! — он отчаянно боролся с усталостью, дрожь сотрясала тело, зубы стучали дробно, безостановочно.

— Эй, люди! — позвала Асия, оборачиваясь к Хилалу, стоящему в недоумении рядом и ничего не понимающему. — Вынесите этого человека на солнышко. Пусть согреется. Несите же быстрее!

Четверо матросов нехотя поволокли большое тело по палубе, обходя трупы. Грабеж шел полным ходом. Из горящего трюма вытаскивали тюки и ящики, бочки и оружие, одежду, посуду. Толчея стояла ужасная.

Асия расчищала дорогу, оберегая от толчков больного и поругивая матросов за неосторожность. В душе творилось нечто странное и непонятное. Всякая неуверенность и неопределенность улетучились. Беспокойство за этого странного человека наполняло ее, и все вокруг казалось совсем не таким, каким было еще полчаса назад.

— Отнесите его в мою каюту, — приказала Асия.

Сама она осталась на палубе в растерянном, но умиротворенном состоянии и стала распоряжаться перегрузкой добычи. Палубу заволакивал дым, матросы торопились. Мольбы о помощи еще раздавались кое-где, но на это никто не обращал никакого внимания.

— Перетащить две пушки! — командовала Асия, не забывая о довооружении своего корабля. — Они нам могут сильно пригодиться. Долго не возитесь! Всего не забрать, да и пожар не ждет. Хилал, смотри, а то пламя перекинется и на «Аль-Кахира». Поставь людей, пусть обливают борта. И пошли наблюдателя на марс.

Хилал поддакивал, хотя Асия и так знала, что почти все им предусмотрено, но жажда деятельности подстегивала ее. Скоро все дела были закончены, голландец пылал уже основательно. Асия перешла на «Аль-Кахиру», и он отвалил на веслах. Ветер почти совсем прекратился, и столб дыма высоко поднимался в небо.

— Побыстрее надо уходить из этих вод, — сказала Асия, указывая на дым. — Вряд ли это судно шло в одиночестве. А если рядом другой их корабль?

— Сделаем, Асия-ханум, — ответил Хилал и передал помощнику приказ увеличить ход.

— Ну и славный выдался денек, Хилал! — воскликнула Асия с сияющим лицом. — Небось сомневался, да? О таком трудно было и подумать. Всегда верь мне!

— Ханум достойна самых лестных похвал, — ответил Хилал, но в голосе его не слышалось радости. Асия с удивлением поглядела на него, но промолчала.

— Мне так радостно, Хилал! Наконец я отомстила проклятым голландцам!

А в голове вертелась мысль о человеке, который лежал у нее в каюте. Желание пойти туда и поговорить, отвести душу, было неудержимым. Она вспомнила про горчайший порошок, недавно купленный за большие деньги. Он, говорят, помогает при лихорадке.

— Ты распоряжайся, а я спущусь в каюту. Гляну на больного. Оказывается, Хилал, он из моих земель. Как странно! Кто бы мог подумать, что случится такая встреча. Потом доложишь о добыче.

Михаил продолжал трястись на тахте, которая горбилась ворохом одеял. В углу сидела с вытаращенными глазами служанка Мичуль, прикрывшись концом шелковой абы.

— Ну что наш больной, Мичуль? — спросила Асия, со смешинкой в глазах поглядывая на перепуганную девушку. И нельзя было понять, что ее пугало больше: большущий пленник или недавний бой.

— Михаил, Миша, — проговорила Асия неуверенно по-русски. — Сейчас дам лекарство, и тебе станет лучше. Потерпи.

Человек встрепенулся. Преодолевая дрожь, он глянул страдающими глазами и попытался улыбнуться.

— Хилал, — позвала Асия амира, выглянув из приоткрытой двери каюты. И когда тот подошел с легким поклоном, продолжила: — Хилал, идем прямо домой. Кончились наши скитания. Распорядись, Хилал.

Амир приложил руку к сердцу, склонил голову и молча отошел. Асия с неудовольствием поглядела ему в спину, и невеселые мысли заполнили ее голову. «Так и не может он смириться со своими неудачами. Какой упорный».

Потянулись дни, наполненные волнениями и заботами. Асия совершенно перестала интересоваться плаванием. Ее не занимали ни добыча, ни раненные в бою. А их оказалось не так мало. Теперь эти несчастные мучились прямо на палубе, и с ними возился хаким.

Все помыслы женщины сосредоточились на больном, которому после принятия лекарства стало куда лучше. Они нескончаемо разговаривали, пересказывая свои истории и судьбы. А рассказать им было о чем. У каждого было что вспомнить и на что посетовать.

С каждым днем Асия все крепче привязывалась к новому человеку и теперь ясно сознавала, что влекла ее в море не добыча, а этот человек с седеющими волосами и таким родным лицом. Они полночи проводили на палубе, и скоро Асия убедилась, что его познания в корабельном деле весьма значительны.

— Интересное получается свидание, — говорил Михаил, не отрывая своих темных глаз от лица Асии. — Два пирата в одной упряжке, Анастасия! — и он довольно засмеялся.

— Однако ты не чисто говоришь по-нашему, Миша, — все не могла успокоиться Асия, недоверчиво отвечая ему лукавым взглядом.

— Долго не говорил ни с кем. Вот и отвык. Надо теперь снова привыкать. Сумею ли?

— Мудреного тут ничего нет. Сумеешь.

Они отошли в тень паруса, огляделись и принялись целоваться. Асия с удивлением замечала, как приятно и трепетно было это. И лишь одно смущало ее. Не хотелось, чтобы застали за этим, хотя озорство брало верх.

Сильное большое тело Михаила постоянно держало ее в напряжении, одно его прикосновение сразу поглощало все ее сознание. Она льнула к нему, и это никогда не надоедало. Иногда она пристально вглядывалась в глаза своего любимого, но кроме ответного чувства ничего обнаружить в них не могла. Это придавало ей смелости и отваги. Она готова была броситься в омут своих чувств без оглядки. Годы ожидания кончились, и Асия надеялась, что им суждено теперь слиться воедино и так остаться навсегда. А Михаил не мог скрыть, что он давно женат, имеет детей и пустился в это опасное и трудное плавание только для того, чтобы вернуться к семье.

— Но, Ася, как же нам быть с тобой? — спрашивал он не столько ее, сколько себя. — Я люблю своих чад, и мне тоскливо без них.

— А разве я знаю, милый, — отвечала Асия. Ей не хотелось разговаривать об этом. Она даже не ревновала к той, далекой, которую, как она знала, он не любил и только терпел по необходимости.

После таких коротких разговоров они надолго затихали, но Асия не отпускала его, впитывая наслаждение быть рядом, ощущать его сильное тело под своими руками.

— Как мне хорошо, Миша, — шептала Асия, не думая, что говорит и зачем. — Как долго я ждала тебя, любимый. Знала, дождусь, и вот мы вместе.

— Ася, а родная земля разве тебе не люба? — спросил он как-то неуверенно и слишком осторожно.

— Где она? Скоро десять годков я маюсь по свету.

— А я только о ней и думаю, Ася. И чем больше мне годов, тем сильнее в родные края тянет.

— Вдвоем хоть куда, Миша! Мне там любо, где ты будешь. Я на все согласна, что ты предложишь.

— Мне по ночам снится снег, Ася. Я изголодался по зиме, а тут одна жара да лихорадка, — в голосе его звучали тоска и жалость к самому себе.

Асия тотчас прониклась его тоской, прижалась к груди, а он нежно гладил ее густые рыжие волосы, вдыхая аромат индийских благовоний. Ветер тихо посвистывал в снастях, море волновалось, шумело гребнями валов, крепко ударяло в борт. Корабль содрогался всем корпусом, соленые брызги долетали до марсов, мокрые паруса гудели под напором муссона.

Они стояли на корме, позади рулевого, который тихо переругивался со своим помощником, стараясь не обращать внимания на пару, шептавшуюся на непонятном языке. Звезды, большие и равнодушные, подмигивали сверху.

— Стало прохладно, Миша, — шепнула Асия, заглядывая в его невидимые в темноте глаза. — Может, пройдем в каюту? Ты еще не совсем здоров.

— Не здоров, говоришь? Тогда пошли! — ответил он и взял ее на руки. Она слегка вскрикнула от неожиданности и блаженства, прижалась к его груди. Он шатался, удерживая равновесие на качающейся палубе, но уверенно продвигался к дверям каюты.

Эту ночь Асия потом вспоминала часто, но никак не могла ухватить ее подробности. Все тонуло в восторгах, и ничего больше не существовало, никакие угрызения совести ее не мучили. Она жадно пила из сосуда любви и наслаждений, а остальное ее не касалось.

— Как тебя примут в моем городе, Миша, — с некоторым сомнением и опасением в голосе сказала Асия, вспомнив наконец о том, что их ждет в ближайшем будущем.

— Это и меня занимает, — отвечал тот весело и бесшабашно. — Язык я ваш не разумею, да и вид мой неподходящий. Может, под араба нарядиться?

— Не получится. Сразу опознают. Да и огромен ты очень. Хотя теперь с руми не ссорятся. Грабить друг друга перестали. Как бы про мои дела не вызнали. Худо тогда мне будет, а тебе и того больше.

— Хорошо бы нам с тобой в мои края податься, да слух идет, что наши кинули свои насиженные места и ушли на запад. Богдойцы краем нашим завладели. В Амстердаме только о том и узнал.

— Решай сам, Миша, я со всем согласна. Что мне тут? Опостылела эта жара, охота по снежку побегать, на санях прокатиться. Хруст под ноженьками послушать.

— Мне надо свои капиталы собрать, а это долгая песня, Ася. Да и далеко плыть, много месяцев. Пойдешь ли со мной?

— Капиталы и мои сгодятся. Не думай о своих. Пусть дети твои ими владеют. Негоже о них забывать, Миша.

Она уже считала Михаила своей собственностью, однако противиться его воле у нее ни сил, ни желания не было.

— Ася, а совесть? Ведь добро свое я детишкам собирал. Обманывать их негоже. Надо плыть.

— Попусту говорить не буду, Миша. Тебе еще надо здоровьем заняться, отдохнешь, поправишься, а там и видно будет. Поплывем, как не плыть. Но это дело небыстрое. Сам говоришь, не ближний свет.

— Но ты торопись с этим, Ася. Как мне без тебя теперь? — и Михаил с нежностью глядел в ее зеленоватые глаза, светлые и ясные сейчас, в минуты покоя и благодати.

— Как же иначе, Миша? И мне ведь со своими делами управиться надо. Они тоже времени требуют.

Подошел Хилал и, мрачно глянув на собеседников, сказал, отворачивая голову, как от порыва ветра:

— Ночью Сокотру проходить будем, ханум. Какие будут указания?

— За морем строго следить. Места проходим бойкие, а встречи, сам знаешь, нам не желательны.

— Исполню, ханум, — он поклонился и отошел тяжелой походкой пожившего и повидавшего жизнь человека.

— Мучается амир, Миша, — заметила Асия, провожая того пытливым взглядом. — И винить в этом надо меня. Любит он, но мое сердце молчит. Не задумал ли что? Оборони и помилуй нас аллах!

— Ты никак веру переменила, Ася? — с любопытством спросил Михаил, заглядывая смешливыми глазами ей в лицо.

— Сама не ведаю, Миша. Тут у меня один дервиш жил, так много говорил об этом. Теперь я спокойно отношусь к разным богам и верам.

— Не печалься, Ася. Повидал и я множество вер, да люди все, вроде, к одному тянутся. К богатству да почету. А бедняк всегда внизу будет, и ничего тут не поделаешь.

Асия с благодарностью поглядела на Михаила, задержала взгляд на шраме, который краснел на груди потрогала его пальцем, вздохнула и спросила:

— Так и не удалось тебе свидеться с нашими людишками в Амстердаме?

— Нет, Ася. Царь Петр больше туда не наведывался, болезнь моя длилась долго, да и случай удобный подвалил с кораблем. Я на него нанялся, буря разметала наш караван, спасались в шлюпке, пираты голландские нас и подобрали. А ты глас Божий, говоришь, услышала?

— Видение было мне, Миша. Это у меня от матушки, она колдунья была и мне завещала, царствие ей небесное.

— Мне бы так в свое время, — ответил Михаил. — Не пришлось бы плутать незрячим котенком.

— Потому, Миша, от меня что-то скрыть трудно! — и Асия засмеялась весело и задорно, чувствуя себя совсем маленькой рядом с этим большим человеком. Было спокойно, думать ни о чем не хотелось. Просто болтать без напряжения и опаски за сказанное было приятно и легко.

— Так, может, расскажешь, что меня ждет, Ася? — спросил Михаил неуверенно.

— Нет, не скажу. Не вижу пока. Надо ждать озарения. Может, и вовсе оно мне не явится.

Вечер дохнул прохладой. Ветер свежел, набирая силу.

Такелаж гудел от напряжения. Палуба постоянно окатывалась волной, нос судна зарывался, придавленный ветром. Море волновалось, но о надвигавшемся шторме ничего не говорило.

Хилал угрюмо прохаживался по корме, поглядывал, как рулевые с трудом управлялись с румпелем. Паруса убавили, но ход был значительным. Мачты скрипели, стонали, клочья пены носились в воздухе. На губах ощущался привкус соли, тело зудело под пропитанной водой одеждой.

Хилала не покидали мрачные мысли, перед глазами стояло счастливое лицо Асии, льнувшей к этому огромному человеку. Он возненавидел его сразу же, как увидел. Ненависть была тихая, мрачная и всепоглощающая. Хилал с горящими глазами бросал взоры на черные волны, и жуткие мысли мелькали в его затуманенном мозгу, заставляя замирать сердце. Он боялся чего-то, еще не вполне ясного, но жуткого, неотвратимого, не чувствовал холодной воды, не ощущал холода. Его тело горело в лихорадке. Оно предчувствовало скорый конец своего бренного существования, роптало, сопротивлялось, но знало, что подчинится дурману головы. Хилал сам еще не осознал, что он неудержимо падает в бездну вечности, но тело трепетало, его трудно было обмануть и заставить спокойно принять смерть.

Истерзанная душа мирилась со всем, когда Асия была одна или далеко, но сейчас, когда все происходило так откровенно, голова шла кругом и все мысли перепутались в неясный клубок. Но постепенно все ярче выделялась одна-единственная. Конец неминуем, и тянуть с ним сил больше не было.

«Неужели так мне и не суждено испытать счастья, которое досталось тем двоим», — думал Хилал, боясь назвать имена.

Он отвечал на вопросы рулевого, но делал это механически, не вникая в суть, управлял судном инстинктивно. Полночь миновала, он так же механически оглядел звездное небо, прикидывал правильность курса, делал замечания рулевому, но голова уже начинала лихорадочно работать, выискивая лучший способ… Способ чего, он еще точно не знал.

Когда рулевые сменились, Хилал сделал поправку курса, и новая вахта уверенно и точно исполнила его приказ. Сердце заныло тоскливо, слабость передалась ногам, но он стоял, уцепившись судорожными руками за планширь и устремив взгляд вдаль, в черноту ночи.

Он спиной чувствовал, как рулевые с недоумением смотрят на него и на паруса, понимая, что пора убавить их, но не отрывался от перил. Он с замиранием прислушивался к шуму моря и к своему телу, еще не смирившемуся с уготованным. Лицо твердело и ожесточалось. Он испугал бы сейчас любого, кто увидел бы это выражение жестокости и решимости.

— Скоро рассвет, — прошептали губы, а глаза оглядели море в поисках светлой полосы у восточного края горизонта. Но света не было, утро еще не наступало.

Хилал часто вздыхал, и эти вздохи сотрясали все его тело, пульсирующее, дышащее, жаждущее жизни, движения, воздуха. Гулкие удары волн отдавались в нем болью, живот сжимала судорога, и тут он ощутил желание больше не тянуть и поскорее бросить этот жестокий немилостивый мир. Он успокоился немного, расслабился и, качаясь, прошел на нос судна.

Здесь ветер не так сильно хлестал в спину. Хилал встал у самого бушприта, с напряжением всматриваясь в масляные волны, вырастающие прямо перед ним. Он не отшатывался от валов, окатывающих нос судна, и только крепче цеплялся в поручни, удерживаясь под напором воды.

Он окаменел и стоял неподвижно, глотая воздух раскрытым ртом, до слез напрягая глаза. Но впереди появлялись лишь белые гребни валов, росли, таяли, возникали вновь и обрушивались на судно.

Вдруг Хилал встрепенулся. Издали донесся неясный посторонний звук, ворвавшийся в привычный грохот моря и свист такелажа. Он подался вперед, постепенно шум стал более отчетливым, и теперь Хилал знал точно, что впереди берег. Там шумят буруны, разбиваясь о камни и скалы.

— Вот он, конец мой и ваш, мучители мои! — ожесточенно шептали его губы. Он будто обрадовался близости перехода в вечность, тому, что томительные ожидания заканчиваются. Дрожь пробежала по телу, в голове появилась пустота.

Он глянул на восток и заметил едва приметную светящуюся полосочку. Оттуда надвигалось утро, свет и жизнь. А впереди тьма и вечный покой.

Шум бурунов нарастал, он был хорошо слышен. Сзади до Хилала донесся встревоженный голос рулевого:

— Господин, шум бурунов слышен! Господин!

Хилал помолчал, унимая гримасу на лице, сведенную решимостью отчаяния.

— Погоди, Абан, дай послушать! Да, слышу! Но пока держи так! Ничего не видно!

Уже хорошо слышался рев волн, впереди можно было иногда заметить всплески белоснежных брызг. Абан закричал испуганно и требовательно:

— Господин, куда перекладывать руль? Нас сносит прямо на скалы!

Хилал молчал, он торопил судьбу. Впереди просматривались скалы. Небо серело, звезды тускнели, чернота ночи быстро уступала свои позиции. Хилал слышал топот, звук гонга и колокола, возвещающих тревогу. Судно рванулось в сторону. Абан сам переложил румпель. Но в это время судно вздыбилось, и Хилал ощутил сильнейший удар. Треск он слышал, уже кувыркаясь, сорванный неимоверной силой. Он плюхнулся в водоворот среди камней, и сознание затуманилось. Он даже не успел ничего осмыслить.

А судно влезло носом между камнями. Мачты медленно валились. Лопнувшие ванты свистели в воздухе, сбивая обезумевших от страха матросов. Рей с грохотом упал на палубу, своротив часть носовой надстройки. Кругом все трещало, ломалось, оседало.

Крики и вопли отчаяния пробивались сквозь рокот и грохот бурунов. Начавшийся отлив создавал водовороты, и волны с бешеной силой разбивали в щепки днище судна.

Асия выскочила на палубу, когда все было ясно без слов. Палубу завалили обломки, среди которых копошились пришибленные люди. Перепутанные канаты извивались змеями, мешая ходить по палубе. Солнце поднялось, и все увидели, что судно сидит на камнях в двух кабельтовых от берега и валы с бешеной настойчивостью бьют в корпус.

Михаил схватил Асию за плечи и так стоял, оценивая виденное.

— Что делается, Господи! — кричала Асия, видя, в какую ситуацию попал ее старый любимый «Аль-Кахира». — Где же Хилал?

— Ханум! — орал Абан, пробегая мимо и держась за разбитую щеку. — Хилал с ума сошел! Он все видел и не подал команды! Да будет он вечно терзаться в аду! Пусть проклянет его всевидящий аллах!

— Ася, — сказал Михаил, — в такой круговерти нам не выбраться на берег. Лодку уже разбило. Будем ждать отлива. Вода скоро схлынет, успокоится.

— Да нас тогда давно будут жрать акулы! Гляди, как волна грызет судно!

— Ничего, Ася, — успокаивал Михаил. — Продержимся с час, а там вода поубавится. Пусть матросы готовят провиант, воду, оружие. Будем переправляться на берег. Тут не глубоко. Сажени две, не больше.

Асия приказала серинджу, оставшемуся за амира:

— Готовьте высадку на берег! Воду, припас, оружие! Через час начнем.

— Ханум, да через час мы потонем!

— Замолчи, собака! Делай, что тебе приказывают! Уйми панику! Гляди, люди стали кидаться в воду!

Трое матросов спрыгнули в воду, их тут же закружило в бешеном водовороте. Они скрылись в пене, головы мелькнули среди камней. Вода местами окрасилась красным.

— Видал! — показала на них Асия одуревшему серинджу. — Организуй людей, мы спасемся! И воды надо переправить побольше на берег, иначе гибель!

Помаленьку матросы стали действовать организованно, но вопли страха продолжали иногда разноситься среди рева и грохота прибоя.

— Ася, пошли в каюту, пока она еще цела, — сказал Михаил, взяв женщину за руку. — Собрать вещи надо.

Асия отупело потащилась за ним, плохо соображая. Они быстро запихивали в мешки самое ценное и нужное. Михаил выносил их на палубу, с тревогой оглядывая море.

Солнце стало припекать, но снопы воды постоянно окатывали палубу с носа до кормы, которая почти вся находилась под водой. Она оседала, но и отлив уже начался. Обнажалось дно, и глубина уменьшалась. Но судно разваливалось, обломки кружились вокруг.

Матросы вязали плот, стаскивали вещи и припасы, работали быстро и слаженно. Теперь они видели, что решение принято верное. Судно еще продержится, а отлив способствует переправе. Волны все реже били в корпус, но в палубе зияли проломы, а в трюме плескалась вода.

— Абан, — окликнула Асия пробегавшего мимо рулевого, — не забудь переправить на берег малую пушку и припас к ней. Тут разбойники часто появляются. А у нас богатая добыча.

— Сделаем, ханум. Оружия уже много приготовили. Но всего не спасти!

— Все нам теперь и не нужно, Абан. Скоро будем сплавляться. Сколько у нас людей осталось? Посчитай.

— Посчитаю, ханум.

— Паруса не оставляй, пригодятся на палатки, — продолжала напоминать Асия. — И дерева побольше, связывайте обломки, потом легче будет собрать и выловить.

Море в камнях стало спокойнее, да и ветер начал стихать. От судна осталась груда обломков с торчащими бревнами, опутанными канатами и обрывками парусов. Трупы утонувших мелькали в волнах, и матросы взывали к аллаху, прося милосердия.

— Ася, — сказал Михаил, — пусть малый плотик сошьют. На нем надо переправить одного-двух матросов с канатом. Потом легче будет с большим управиться. Заверть еще крутит.

Вскоре плотик из четырех бревен был связан. Вызвался смельчак, его обвязали веревкой. Плотик бился между обломками, но матрос изловчился и спрыгнул на него при спокойной волне. Шест замелькал в его руках. Он проворно лавировал среди камней, его било о них. Плот рассыпался, и матрос оказался в воде, которая доходила до груди. Он торопливо выгребал руками, его накрывали волны, тащили назад. Смельчак падал, цеплялся за камни, не обращая внимания на кровь, заливающую лицо.

— Слава аллаху! — закричали смотревшие с судна матросы. — Выбрался!

Матрос отдохнул, блаженно озираясь и утирая кровь. Берег, усеянный камнями, был шагах в ста. Ветер перестал завывать, матрос закрепил канат за выступ скалы.

К реву волн примешивались радостные возгласы. До начала прилива удалось перетащить почти все грузы.

Полуденный прилив разметал остатки судна. Люди с сожалением и страхом провожали глазами обломки своего плавучего дома, с которым было связано так много славных дел.

Беспорядочные кучи различных вещей громоздились на берегу острова. С неба нещадно палило солнце, иссушая все вокруг. Голое гористое пространство острова изредка оживлялось редкими пучками жесткой травы и сухого кустарника, не дающего тени.

Асия распорядилась растянуть кусок паруса, и теперь можно было укрыться в тени. Всех мучила жажда, но воды было мало, ее приходилось расходовать осмотрительно.

— Вот и загнала нас судьба в пекло, — жалобно говорила Асия, с надеждой поглядывая на деловито расхаживающего Михаила.

— Погоди труса праздновать, Ася. Воды на неделю хватит, а там, Бог даст, и появится надежда какая.

Матросы с опаской поглядывали на него, сторонились, уступая дорогу.

— Такая удача вначале, и вот так под конец, — не унималась Асия. — Сколько народу пропало! Нас теперь и трех десятков не наберется.

— Каждому свое, Ася, — утешал ее Михаил. — Слава Богу, сами остались целы.

Постепенно матросы раскладывали припасы и вещи по разным кучкам, разбирали доски, бревна, канаты и прочий хлам, который удалось подобрать в море. Оружие валялось бесформенной грудой рядом с бочонками пороха и мешочками с пулями. Сиротливо зарылась жерлом в песок маленькая пушечка в кругу нескольких ядер.

— Надо собрать совет, Ася, — сказал Михаил, участливо наблюдая за женщиной, понуро сидевшей в тени тента.

— А о чем говорить будем?

— Как о чем?! Долго тут сидеть нам никак нельзя. Воды тут не достать, а это смерть дней через десять. Да и узнать не мешает, куда нас занесло. Вдруг знает кто.

Самым опытным оказался рулевой Абан. Он уверенно заявил, что они находятся на острове Сабуния или близко от него.

— Гиблое место, ханум. Ни воды, ни людей. Погибель одна. Иссушит нас жажда в этом пекле.

— Времени у нас мало, Абан, надо думать, что и как делать дальше. Тут долго засиживаться нельзя.

— До Сокотры совсем близко, — ответил Абан, — но и туда надо на чем-то через пролив добираться.

— Будем вязать плот. Другого выхода не вижу, Абан.

— Что ж, ханум. Видно, так и надо делать. И сегодня же приступим.

— Пусть самые ловкие начинают рыбу ловить. Все дольше протянем.

— Сделаем, ханум, — ответил Абан и деловито отправился отдавать распоряжения. Сериндж проводил его недовольным взглядом, Асия заметила это и сказала примирительно:

— Ты, Захир, распредели людей на работы и следи, чтоб быстрее шевелились. Одна надежда на тебя с Абаном.

Михаила опять трепала лихорадка, но он превозмогал себя и работал вместе со всеми. Даже Асия помаленьку помогала, поднося доски, веревки и прочую мелочь.

Утром оказалось, что больных прибавилось. Асия с тревогой глядела на этих людей. Те понимали, какой стали обузой, и смотрели на нее жалобно, с мольбой в глазах.

— Дня два, и плот у нас будет сработан, — бодро сказал Михаил.

— Боюсь я, Миша, за наших больных матросов. Выживут ли? Да и ты едва на ногах стоишь.

— Ничего, Ася. Еще поживем.

Ее убивало несчастье, свалившееся вдруг на голову. Она догадывалась, что виной всему неразделенная страсть Хилала, который изменил ей, предал. Да так оно и оказалось. Они все теперь во власти жары, которая высушивала тела и пресную воду. Ее оставалось все меньше.

Материала на большой плот едва хватало, но приходилось его вязать самым тщательным образом. По краям укрепляли пустые бочки, но их было мало. На обшивку бортов тоже не было досок. Люди рыскали по берегу в поисках выброшенного волнами дерева.

И времени на строительство плота потребовалось значительно больше, чем предполагали вначале. Третий день работали, а дел оставалось еще много. Люди волновались, роптали, проклинали Хилала.

И тут на четвертый день вблизи острова показалось небольшое судно. К этому времени умерли два матроса, люди были хмурые, подавленные. Но появление судна вызвало бурную радость. Работы прекратили, толпой высыпали на берег. Кричали, махали тряпками, шестами. Стреляли из мушкетов, призывая спасителей.

Судно медленно подходило к берегу. Ветра почти не было, и паруса обвисли. Три пары весел едва толкали судно вперед. Отлив давно кончился, вода прибывала. Это ускоряло ход, но камней было уж слишком много.

Асия забралась на вершину скалы и наблюдала за судном в подзорную трубу, пританцовывая от нетерпения и ожидания. Но тут ее привлекло необычное движение на палубе. Она увидела людей, прячущих под одеждой кинжалы и пистолеты. Матросы с мушкетами распределялись вдоль бортов. Асия позвала Михаила.

— Что-то мне не нравится возня на борту, Миша. Глянь-ка в трубу.

— Верно, Ася, — ответил Михаил, озабоченно поглядывая на своих невольных товарищей, толпившихся на берегу. — Что-то тут не так. Надо предупредить всех, Ася. Пусть оружие приготовят. Не иначе как нас захватить удумали. А там рабство, неволя.

Асия сбежала вниз и крикнула:

— Братья, это могут быть разбойники! Нас рабами хотят сделать. Не верьте им! Берите незаметно оружие, а я приготовлю пушку. Торопитесь, братья!

Матросы с недоумением поглядели на свою хозяйку. Послышались недовольные голоса, но люди послушались, потянули к себе мушкеты и проверили пистолеты.

Асия забежала под тент, где находилась пушка, и торопливо стала забивать заряд картечи. Ей удалось незаметно это сделать, опустив угол парусины. До места высадки было шагов пятьдесят, и ей легко было произвести наводку. Рядом лежали два пистолета и шпага. Мушкет она тоже успела зарядить и осторожно выглянула наружу, ища Михаила.

К берегу, осторожно лавируя, шла лодка, в ней сидели человек десять. Михаил с Пракашем, индусским мальчишкой, и осторожным Абаном стояли в отдалении, у гряды камней, за которыми они успели спрятать с полдюжины мушкетов.

Судно стало на якорь и покачивалось за камнями и скалами. Асия посмотрела на приближающуюся лодку в подзорную трубу. В ней сидели люди, совсем не похожие на купцов. Теперь Асия точно знала, что это разбойники. Их тут много шныряет на своих небольших маневренных суденышках, грабя мелких купцов и ловцов жемчуга.

— Миша! — закричала Асия испуганно. — Остерегись, это пираты!

Она видела, как Михаил знаками стал объяснять своим спутникам, что прокричала ему Асия.

Тем временем лодка подошла к берегу, прошелестев днищем по пляжу. Чужие люди выскочили, стали хватать первых попавшихся и волочить в лодку. Завязалась потасовка, послышался пистолетный выстрел, другой. Заполошно закричал раненный в голову матрос.

Толпа на берегу стала разбегаться, люди хватались за оружие, стучали клинки, грохали пистолеты. Асия краем глаз видела, как Михаил засел за камнями, оттуда пыхали дымки выстрелов. На берегу лежали убитые и ползали раненые.

Вдруг Асия заметила, как от толпы отделились двое грабителей и побежали к палатке, где укрылась она. В груди защемило, руки стали дрожать. Она оглядывалась, но все были заняты собственным спасением и не смотрели по сторонам. «Эти ко мне!» — успела подумать Асия и лихорадочно, с судорожной поспешностью бросилась к пушечке. Грабители были уже шагах в восьми, когда она вдавила фитиль в затравку. Дым закрыл видимость, она успела вытащить пистолеты и укрылась за бочкой.

Когда дым отнесло, то Асия увидела грабителя, уползавшего прочь, второй лежал неподвижно, истекая кровью. Тут же она заметила, как ее люди с криками ярости навалились на лодку, не давая оставшимся в живых нападавшим уйти в море.

Пока Асия добежала до берега, там все было покончено. Михаил со страхом поглядел на нее, кивнул ободряюще и бросился помогать вытаскивать последнего разбойника из воды, где тот искал спасения.

— Вот один остался, ханум! — орали матросы, волоча перепуганного человека, уже связанного. — Что делать с ним?

— Бросьте его пока. Передохнем. Потом надо расспросить. — Асия оглядывалась, останавливая взгляд на убитых. Четверо ее матросов лежали без признаков жизни, трое были сильно поранены. — Вот какие наши теперь дела, братья. Понадеялись на доброту!

— Ася, успокойся, — шепнул Михаил, наклоняясь к ее уху. — Вон и остальные разбойники стрекача задают.

Судно торопливо уходило в море, пираты изредка посылали на берег жидкие залпы из мушкетов.

— Братья! — крикнула Асия озорно. — Тащи пушку! Зададим им на прощание!

Но попасть в судно она не смогла. Оно быстро удалялось, оставив на берегу одиннадцать своих матросов-разбойников.

— Зато лодку удалось отбить! Гляди, хорошая!

— Воды бы оставили, — сетовал другой.

— А вон бочонок! Может, в нем есть вода! Точно вода! Хвала аллаху!

— Братья! — обратилась Асия к своим матросам, поднимая руку. — Нам надо торопиться, пока разбойники не вернутся с подмогой. Этих тварей тут хватает. Закончим плот и в путь! До Сокотры совсем близко. За ночь дойти можно.

— Ханум, может, водичку захваченную разделим как добычу? — спросил один матрос, жадно сглатывая вязкую слюну.

— Распоряжайся, Саид, это ваша добыча, но и меня не забывайте.

— Не беспокойтесь, ханум. Вам самую большую чашку! Эй, братья, подходи с чашками, пировать будем!

Бочонок оказался недостаточно велик, но по чашке досталось каждому, и это можно было считать большой удачей.

Затем расспросили пленника, который подтвердил, что его товарищи еще могут вернуться. Асия с тревогой оглядела толпу матросов. Она была права, предлагая торопиться с отправкой.

— К ночи надо быть готовыми! — требовательно приказала она. — Расходись по местам!

Тихая ночь опустилась на раскаленный островок, принеся немного прохлады. Последние водовороты отлива еще ворчали в камнях. Матросы собирали крабов, спешащих к воде.

Шла погрузка на плот и лодку. Они качались среди скал, торчавших из черных вод угрюмо и настороженно.

Разговоров почти не было слышно, все понимали, что от поспешности во многом будут зависеть их судьбы. Пламя костров не могло одолеть ночной темноты. Матросы заканчивали последние работы в темноте, но это им не мешало, люди знали каждую щелочку и уголок на небольшом плоту.

— Абан, — спросила Асия рулевого, — кажется все? Давай отчаливать. До утра нужно отойти подальше, а на такой посудине быстро не поплывешь. Торопись. И самых сильных — на лодку. Им грести.

Абан одобрительно кивнул и побежал к Захиру. Скоро Асия и десять матросов уже сидели в лодке и ждали команды.

— Весла на воду! — крикнул Абан, и лодка осторожно отвалила, натягивая буксирный трос. — На плоту, подгребай! Смотри по сторонам!

Паруса на лодке и плоту зашевелились, слегка надулись и, накренив слегка лодку, потащили все это к выходу в море. Ветер благоприятствовал. С неба взирали равнодушные ко всему звезды, а на веслах кряхтели гребцы, начавшие свою долгую и изнурительную работу.

Вскоре огни костров пропали вдали, и ничего, кроме звезд, не было видно.

Утро застало потерпевших в море, но далеко на востоке уже просматривались горы Сокотры. Асия спросила:

— Абан, это наш остров?

— Сокотра, ханум, — ответил Абан, всматриваясь в далекие очертания гор. Ветер посвежел, ход плота и лодки увеличился, но они все же тащились к острову очень медленно, Асия нервничала, оглядывая горизонт. Кругом была вода и чайки, рыщущие в поисках добычи. Высоко в небе величаво парил альбатрос.

— Ханум, править к Хатибу? — спросил Абан.

— Да, будем там пытать счастья. Надо добывать судно понадежнее.

Гребцы получили возможность передохнуть и теперь спали, утомленные ночной работой. Асия с Михаилом сидели у руля.

— Поможет ли нам Бог? — сказала Асия, думая о предстоящем заходе в селение Хатибу, где рассчитывала достать подходящее судно.

— Тут не о Боге, Ася, надо думать, а о тех разбойных людях, которые нас вчера хотели захватить. Встретим — нам несдобровать.

— Пальнем из пушки и отгоним. У них пушек не бывает, Миша.

— Молодцом держишься, Ася, — обнял он ее за плечи.

Вдали появился парус, это было судно местных рыбаков. Через час удалось приблизиться и узнать, что селение недалеко и к вечеру можно будет до него дотащиться.

— Пораньше бы, — буркнула Асия, нахмурив брови.

— Беды в том нет, Ася, — ответил Михаил. — Может, так даже к лучшему.

— И то верно. Пираты и там могут оказаться. А в темноте проще будет от них укрыться.

Иногда попадались гурабы небольшие суда — груженные местными товарами. Моряки провожали лодку и плот любопытными глазами, давали советы. Все понимали, что это несчастные жертвы стихии, но у всех свои интересы, каждый спешил по своим делам и никому не было дела до посторонних.

Берега тянулись унылые, выжженные солнцем, с желтыми склонами гор, изредка покрытыми чахлыми кустами и травой бурого цвета. В крохотной бухточке увидели три-четыре убогих лачуги. Там ютились бедные семьи рыбаков, и приставать не было смысла. Единственный колодец не смог бы напоить всю ораву.

Солнце садилось, тени от парусов далеко простирались по спокойной воде, когда вдали завиднелись домики и мачты в бухте Хатибу.

— Вот, Асия-ханум, и добрались, — сказал Абан и указал на селение, раскинувшееся на желтеющем берегу. — Судов мало, ханум, может быть, нас там еще не ждут.

Уже в ночной темноте лодка с плотом вошли в гавань. Редкие огни на берегу постепенно затухали и вскоре остались только на редких судах, стоявших на рейде или у причала.

Асия осматривала бухту. Огни судов колебались отраженным светом, кое-где слышался разговор, перебранка.

— Неспокойно мне, Абан, — сказала почему-то шепотом Асия.

— Чего так, ханум?

— Не знаю, но неспокойно. Тревожно. Вроде в логово зверя заходим.

— Поглядим, — обеспокоенно ответил рулевой и стал внимательно приглядываться к стоявшим в отдалении друг от друга судам. — Стоп! Неужто те разбойники, которые на нас напали вчера?!

— Не может быть! — испугалась Асия.

— Да точно, ханум! Глядите, вон их судно стоит на якоре. Я хорошо запомнил его обводы и мачты. Оно, никак иначе!

— Братья, гребите тише! — приказала Асия, обдумывая положение. — Значит, утром нас обязательно схватят. Тут у них все свои, и местный правитель не станет портить с ними отношения из-за нас. А куда же нам деваться? Надо придумать что-нибудь.

— Знать так на роду нам писано, Ася, — сказал Михаил раздумчиво. — Деваться нам некуда. Придется драться. Чего нам ждать их? Самим надо напасть и захватить их судно.

— Опасно, Миша. А вдруг их там много?

— Нет, их там не должно быть много. Десяток мы их порешили, да столько же, наверное, в селении сидит по кабакам. А с остальными справимся. Не робей!

Асия задумалась. Ей стало страшновато. Ночь была так хороша и тиха. С глубоким вздохом она ответила:

— Придется пойти на такое. Только боязно мне, Миша.

— Да мы без тебя сделаем, Ася. Переходи на плот, а сюда собери с дюжину самых сильных. На лодке и нападем. Все уже спать полегли. Верю, что все получится, и тогда мы свободны.

Матросы со вниманием прислушивались к разговору и ждали решения. Оружие уже было готово, решимость проступала на лицах. Всем страшно было остаться до утра в море, где их ждет смерть от жажды или плен и рабство.

— Абан, — сказала Асия со вздохом. — Придется идти на захват. Отомстим разбойникам за смерть товарищей и добудем судно. Давай людей с плота на лодку. На ней будем нападать. Готовь пистолеты да мушкеты, а на плоту я заряжу пушку на всякий случай.

— Это, ханум, ты хорошо придумала, — ответил взволнованно Абан.

Плот подтянули, обсудили детали захвата, люди покрепче пересели в лодку, и та с тихим плеском удалилась к маячившему судну пиратов.

Асия неторопливо заряжала пушку, вооружала оставшихся, напряженно всматривалась в темноту, где темным пятном чернело пиратское судно. Лодки видно уже не было.

Вдруг там что-то сверкнуло, донесся звук выстрела, опять сверкнуло, и пальба зачастила. Мушкетные выстрелы заглушали пистолетные хлопки, крики, ругань и вопли донеслись из темноты.

— Братья, навались на весла! — крикнула Асия, судорожно сжимая в руке влажную рукоять пистолета. — Поспешай, а то нашим там, может, туго приходится! Не жалей рук, братья!

Все взялись за весла. Плот пошел на шум стычки. На судах замелькали огоньки, послышались возгласы и замелькали тени матросов, растерянно бегающих по палубам.

Вскоре шум на судне стал затихать, и Асия услышала желанный голос:

— Ася, поспешай! Дело сделали! Снимаемся с якоря!

— Господи! — воскликнула Асия, вздевая руки к небу. — Братья, навались! Наши захватили корабль!

Она тоже стала помогать грести. Скоро стали ясно видны очертания судна. Оно разворачивалось, и в душе Асии зазвучала победная песня. Рот сам растягивался в улыбку, хотелось кричать, она вскочила на ноги, торопя мгновение встречи.

— Ханум, быстрее перегружаем с плота все, что надо! — голос Абана торопил, сильные руки матросов подняли ее с плота и поставили на палубу.

Работа закипела. Даже раненые стали помогать перегружать припасы, оружие и еду. Откуда брались силы и прыть! В десять минут плот был очищен и баграми отведен от борта судна.

— Ася, из пушки бы грохнуть для острастки. Не так ретивы будут! Давай!

Вскоре пушка рявкнула, ядро с воем пронеслось над водой и ударило куда-то в берег.

— Будут знать, что с нами встречаться не следует, — сказал Михаил.

Захир с Абаном руководили судном. Абан уверенно стал за румпель, гонг подгонял гребцов, паруса хоть и вяло, но наполнялись ветром. Под форштевнем зажурчала вода, оставляя за кормой светящийся след.

— Эй! — кричала Асия возбужденно. — Уберите трупы! Эти гады свое уже получили, дайте и рыбам немного! — Асией овладело какое-то радостное возбуждение. Она прижалась к Михаилу, и тот невольно отпрянул.

— Что такое? — спросила она весело.

— Ничего, Ася. Задело малость. Пройдет.

— И молчал! А ну-ка показывай! — радость сразу пропала, в груди заныло, лицо женщины посуровело. — Гляди как задело! Бок разорвало, а он молчит! Посветите же быстрее!

Михаила начинало трепать, поднялся жар, хотя Асия умело перевязала ему рваную рану, нанесенную, видимо, обломком доски. Кожа лохмотьями свисала, но кость не была задета. Михаил слабел от потери крови, но больше от лихорадки и жара.

— Господи! — шептала Асия. — Так я и знала, что случится что-то! Недаром боялась так! Миша, ну как ты? Терпи, дорогой! Я помогу! А теперь ступай ляг, я тебе порошка дам горького. Он лихорадку убьет.

Асия с помощью матроса отвела Михаила в каютку на корме. А судно уже выходило в море, направляясь на юг, подальше от опасного острова. Огни в бухте меркли и потом пропали совсем. Тишину нарушали только скрип весел, тяжелое дыхание матросов и плеск воды под форштевнем, отдающий музыкой в ушах моряков.

Михаил поправлялся трудно. Асия мучительно переживала его болезнь. Ее усилия обеспечили быстрое заживление раны, но лихорадка не отпускала и мучила нестерпимо.

Переход до Мохи тоже оказался трудным. Судно было малое и неповоротливое, надолго попало в полосу штиля, и матросы выбивались из сил, постоянно работая тяжелыми веслами. И радость легкой победы не вспоминалась, все помыслы Асии сосредоточились на Михаиле. Она страдала вместе с ним.

— Надо ехать в горы, Миша, — говорила Асия уже дома. — Может, там тебе станет лучше. Подумай, милый.

Михаил кутался в одеяла и трясся под ними крупной дрожью, лязгая зубами. Он старался внимательно слушать, но это плохо ему удавалось.

— Ты не отвечаешь, Миша?

— Я согласен, Ася, — ответил он с трудом, ворочая мутными глазами. — Я стал тебе в обузу.

— Бесстыдник! — закричала она, прикрывая его рот ладошкой. — Раз ты так говоришь, то сегодня же распоряжусь готовиться в дорогу. Путь не близкий, и придется тебе потерпеть малость.

Он согласно кивал кудлатой головой, а глаза ничего не выражали, кроме тоски и безысходности.

Прошел почти месяц. Горы действительно помогли, а может, болезнь просто утомилась и решила покинуть такое большое и непокорное тело. Михаил окреп, даже порозовел лицом. Горный воздух, прохладный и свежий, благотворно отразился на его здоровье. Ключевая вода и забота Асии сделали свое дело.

— Теперь, Миша, можно помыслить и о пути-дорожке, — говорила Асия, сидя на своей любимой софе в окружении шелковых подушек.

— Ты о доме толкуешь, Ася? — спросил Михаил.

— Нет, Миша. Дом мой тут, вот он. Я толкую о возвращении в родные земли. Теперь и моя душа тоскует о них.

— Ох и трудное это дело, Ася. Грех на душе моей большой. Семью ведь бросаю. Детишки, чада родные.

— Переметчиком себя не считай, Миша, — отвечала Асия, печально глядя на худое лицо Михаила.

— Как же не считать, когда приходится детишек на произвол судьбы оставлять.

— Так мы можем их забрать с собой! Поедем и заберем, пусть посмотрят родные края.

— Какие они для них родные? Они и понятия не имеют об этом, разве что я им рассказывал. И не худо ли им там будет? Зачахнут еще.

— Задачу ты задаешь мне, Миша, трудную. Как же нам поступить?

Михаил долго молчал. Думы его постоянно улетали в Замбоангу. Теперь в нем пылала любовь к детям, и она казалась ему всепоглощающей. Но наступали часы близости с Асией, и это чувство растворялось в ее объятиях и жарких поцелуях. Он ловил себя на мысли, что сравнивает ее с той далекой и невозвратной девчонкой, которая встретилась ему когда-то на крохотном островке севернее Филиппин. Она казалась ему то лучше, нежнее, то отходила на задний план, растворялась в тумане зрелой любви Асии. Он терзался сомнениями и угрызениями совести.

Но и тяга к родным местам, своему народу не оставляла его, и с каждым днем нетерпение возрастало.

Асия понимала его тяготы и молчала, затаив тоску и страх перед возможностью потерять так долго ожидаемое счастье. Это так ее волновало и пугало, что она готова была согласиться с любым его предложением, лишь бы сохранить хотя бы то, что имела сейчас. Женщина старалась отогнать мрачные мысли, забыться в мимолетном наслаждении, которое отпустило ей провидение, положиться на свою любовь.

Она приводила свои дела в полный порядок, держа приготовления к отъезду пока в тайне. Асия видела, что Михаил томится тем, что не может наравне с нею вносить свой вклад в их жизнь. А ей это доставляло истинное удовольствие и радость.

— Как хорошо получилось, Миша, что все твои ценности остались дома! — говорила она, когда он намекал ей на свое незавидное материальное положение.

— Может, ты и довольна, Ася, но мне зато беспокойно. Денег мало, а достать их негде. Мне, мужчине, это не к лицу.

— Миша, их у тебя не так уж и мало! — отвечала она, зная, что он имеет не одну тысячу гульденов да еще алмаз, всегда висящий у него на шее в кожаном мешочке. — Вот и алмаз этот тоже стоит огромных денег.

Но все же Асия сочла нужным сменить тему и заговорила о другом:

— Все думка меня тревожит, Миша.

— Что за думка, Ася?

— Путей к родным краям много, но на каком остановиться? Уже и купцов расспрашивала, но и они мало знают про это. Дальше Хвалынского и Черного морей не бывали.

— Так и я ничего об этом не ведаю. Родом я совсем из других краев.

— Я думаю, Миша, что нам стоит пробираться через Персию к Хвалынскому морю. Там нет войн, и ближе должно быть до Волги. Я о такой реке слышала, когда еще в Тебризе жила. Мой муж Абу-Мулайл был сведущим человеком. Много знал и много ездил.

Эти разговоры Михаил слушал с большим вниманием, но неизменно приходил в плохое настроение, и Асия не докучала ему долго. Она была терпеливой и ждала своего часа.

Они мечтали о том времени, когда их ноги коснутся родной земли и заживут они своим домом в городе, где все будет родное, привычное. Не нужно будет томиться в этом проклятом пекле, бояться пиратов и самим пускаться в пиратские походы. Михаил в таких случаях говорил:

— Так хочется в Россию, Ася! Но не могу себя представить в родных землях. Как у нас там получится? Даже боязно иногда бывает.

Асия внутренне улыбалась, она представляла себя в церкви в подвенечном платье, дорогом и пышном. Кругом толпа ахающих баб и девок, важные чины города поздравляют, санки ждут у паперти. Зима, мороз, иней, пар из ноздрей горячих коней. И колокольцы под дугой.

— Миша, а кто в России царствует? — спросила Асия не в первый раз.

— Петр Алексеевич, Ася. Царь молодой еще, огромного роста, и дело у него не стоит. Много о том в Амстердаме слышать пришлось. Опоздал я, уехал он.

— Ты говорил, что он с Европы пример берет и народ на то толкает?

— Говорят, Ася. Посмотрим, если доведется.

Асия не могла скрыть бурной радости, когда Михаил наконец объявил, что готов бросить все и ехать на север.

Начались спешные приготовления. Дом ходил ходуном. Дел оказалось так много, что Асия испугалась. Она почти каждый день с утра вызывала кади и составляла различные бумаги, стараясь никого не упустить и не обидеть. Продавались вещи, имеющие достаточную стоимость, жемчужные промыслы, лодки, припасы и снасти. Рассылались письма по разным портам, где у нее были дела с местными купцами.

Дни текли быстро и не давали много думать об отъезде, прежде таком далеком, а теперь уже близком.

— Ох, Миша! — жаловалась она. — Никогда не управиться мне со всеми делами. Как много их оказалось!

— А ты не спеши, Ася. Теперь уже недолго ждать.

— Спешить надо, Миша. Ветра скоро сменятся, тогда намучаемся в море. Ты уж прости меня.

Готовился и основательно вооружался корабль. Груз для будущего каравана горами рос на пристани. Михаил смотрел на все это с некоторым равнодушием и даже отчужденностью. Он ходил грустный, будто оставлял тут нечто дорогое и безвозвратно теряемое. Собственно, так оно и было. С детишками он расставался окончательно, и это терзало и мучило его. Он писал письма и отсылал их с купцами, надеясь, что они достигнут дома и детей.

Асия с особенным удовольствием занималась своими драгоценностями. Для их упаковки изготовили десятки коробочек с цветными бархатными подкладками, куда она любовно раскладывала наиболее красивые камни. В отдельных мешочках перекатывались целые пригоршни жемчуга, гранатов, сердоликов и корундов.

— Ася, да ты богачка! — посмеивался Михаил, глядя на возню с камнями.

— Так ведь красота, Миша. Как с ними расставаться? Сердце обливается при мысли об этом.

— Не убивайся. Золота твоего хватит на много, а там дела завертятся.

— Одна надежда на удачу, Миша.

В это время пришел слуга с хмурым лицом и доложил:

— Ханум, старый раб Лука отдал Богу душу.

— Ах! Неужто? — в груди что-то опустилось, бледность разлилась по лицу. — Это моя вина. Я не должна была так его наказывать.

Михаил едва улавливал смысл услышанного, но историю с Лукой знал. Он с нежностью успокоил Асию.

— Ты же сама рассказывала, как он, паскудный пес, хотел ограбить тебя, Ася. Успокой сердечко свое.

— Знаю, а все-таки тяжело. Русский ведь, я так рвалась к нему, а он…

Дня через три Асия призвала к себе Хадара. Он склонился с недовольным видом, зная, что предстоит расстаться навсегда.

— Хадар, ты так много для меня сделал. Перед расставанием хочу передать тебе этот дом. Вот дарственная, она составлена по всем правилам, и никто тебе не помешает владеть имуществом.

— О, ханум! Лучше бы ты оставалась с нами! Куда мне такие хоромы? Я стар, у меня никого нет, не достоин я такого, ханум!

— Перестань, Хадар. Родственников сыщешь, они ведь у тебя где-то имеются, и будешь жить в окружении близких людей. Ты это заслужил.

— Жаль, Хаддад с Тайсилом не дожили до этого дня. А может быть, и лучше. Один я остался переживать такое горе, Асия-ханум.

— У меня к тебе просьба, Хадар. Здесь остается Пракаш, так не бросай его и постарайся вырастить достойного амира. Обещай сделать это для меня. Пусть мальчишка не почувствует одиночества. Он дорог мне.

— В этом не сомневайся, Асия-ханум. Сделаю из него примерного амира, да он и теперь уж разбирается в морском деле. Мы зря хлеб не ели.

— Ты меня успокоил, Хадар. И Бассама не забудь. Живите дружно.

Наконец все дела были закончены, судно нагружено ценными товарами, закупленными в разных местах. Среди них душистая смола ладана, мирра, перец с корицей, мускатный орех и гвоздика в небольших мешках, рулоны дорогих шелков и муслинов, парчи и фасонной обуви из дорогих кож, краска, ковры, рис, финики, изюм, дорогое оружие с золотыми и серебряными насечками, слоновая кость и черное дерево. Оружие в достатке приготовлено для отражения возможных нападений пиратов. Семь пушек затаились у бортов.

Пятьдесят воинов собрала Асия для охраны, не считая матросов. Она никак не хотела теперь рисковать, а море в тех краях таило неисчислимое множество пиратских судов, готовых поживиться легкой добычей.

— Миша, нам улыбнулась судьба.

— Погоди, Ася, еще не все дороги прошли мы.

— Я не о том. Мы не одни плывем. Еще три судна с нами собралось, а это уже не так опасно. А дальше тоже подыщем попутчиков.

Рано утром четыре судна отвалили от причалов порта. Попутный ветер слегка зашумел в парусах, весла вспенили синие воды бухты.

Асия со смешанным чувством радости и грусти смотрела на берега, поблекшие к концу лета, выгоревшие, пышущие жаром. Как много было здесь радостей и печалей, но печалей, конечно, больше. Хотя теперь все хорошо. Она едет в родные земли, с любимым человеком, богата. Чего еще желать женщине?

— Прощай, проклятая и счастливая Аравия! — шептали губы, а глаза спешили запечатлеть берег, толпу любопытных, собравшихся на пристани.

Простучала неуверенно деревяшка Хадара. Асия обернулась к старику, на губах которого играла жалковатая полуулыбка.

— Так и увязался за нами, старый ворчун! — ласково журила она старого амира, тяжело передвигавшегося по палубе.

— Асия-ханум, мне не страшно потерять то, что уже давно прошло и никогда не вернется. Но хочется продлить удовольствие побыть с тобой, да и опыт мой может сгодиться тебе.

— Ладно, что с тобой поделать. Наверное, ты и умрешь в море. Прямо стремишься к этому.

— Я моряк потомственный, и не мне бояться морских пучин.

Корабли вытянулись длинной цепочкой, оставляя неясный след за кормой, и чайки с тоскливыми криками провожали их в дальний путь.

Асия не отрываясь глядела на желтые скалы берега, затуманивающиеся в легкой дымке. Солнце источало жар с сереющего неба, и теперь Асие казалось, что оно не такое уж ненавистное. Не будет ли она скучать по этим жарким местам, где прошли самые бурные и волнующие годы ее жизни?

А Михаил тихо стоял рядом, не нарушая дум.

— Как я и предполагала, — говорила Асия Хадару, который ковылял за госпожой по палубе, — мы не успеваем до смены ветров.

— Ханум напрасно волнуется, — ответил старик. — Маскат прошли удачно, а теперь нам это и не так страшно. До пролива осталось совсем недалеко. В Персидском заливе, правда, придется трудно. Шамаль там дует постоянно, а к зиме и того хуже. Но аллах нам сопутствует, ханум. Ваше сердечко не тревожится? — спросил он со смешком в голосе, зная, что Асия в трудные минуты может предвидеть несчастья.

На траверзе острова Кешм налетел сильный шквал. Хадар успел дать команду уменьшить паруса. Но одно судно сильно зачерпнуло бортом, накренилось и уже не смогло выровняться, перевернулось и пошло ко дну, увлекая в пучину людей. Прийти на помощь никто не успел. А когда шквал пронесся, то море было пустынно.

— Как страшно смотреть было на это, Миша, — сказала Асия, прижавшись к его груди.

Часто меняя галсы, суда медленно продвигались вглубь залива. Мгла в этих водах часто скрывала берег, и опасность наскочить на рифы постоянно нависала над судами. Спустя три дня на них налетела флотилия малых судов с Бахрейна. Но два залпа из пушек и отчаянная мушкетная стрельба не дали им приблизиться и навязать абордажный бой. Пираты отвернули и скрылись в береговых рифах.

— Идем дальше, Хадар, — сказала Асия старому амиру. — До порта Абушер. Я слышала, что там проще устроить дела с караваном и охраной. Да и дорога на Шираз лучше, хоть и длиннее.

— Ханум все рвется домой, — отвечал старик, а в глазах светилась печаль и тоска одиночества.

Иногда Асия испытывала сильное чувство страха и неуверенности. Она с тревогой прислушивалась к себе, но пока такое случалось редко и не таило в себе ничего страшного. Просто резкая смена всей жизни волновала и беспокоила.

После месяца плавания по заливу суда бросили якоря в гавани порта Абушер.

Много хлопот досталось с составлением каравана. Приказчики Асии бегали по городу целые дни, договаривались с погонщиками верблюдов, покупали мулов, седла, сбрую. Искали попутчиков и договаривались о времени выхода из города, подбирали охранников и договаривались об оплате. Все это требовало времени.

Кончался месяц раджаб, а караван так и не был готов. Асия злилась, волновалась, распекала приказчиков, но дела двигались медленно. И только в первых числах месяца шабана дела были сделаны и оставалось лишь сговориться с другими путниками о времени выхода.

И вот караван тронулся в путь. Позади остались тоскливые минуты прощания со стариком Хадаром и мальчишкой Пракашем, с остальными людьми. Мигуль лила слезы, расставаясь с госпожой, а Асия торопила всех, боясь продления этих мучительных минут. Она решила никого с собой не брать, не лишать людей родины. И вот судно ушло в обратный путь, а Асия с Михаилом остались в чужой стране, в окружении незнакомых и подозрительных персов. Она никогда не могла с доверием смотреть на их хитроватые рожи с длинными бородами.

Зато теперь она, как и раньше, носилась вдоль каравана на отличном коне и слушала свист ветра в ушах, вспоминая далекие дни юности. Михаил старался не оставлять ее одну, понимая, как трудно женщине защитить себя от домогательств мужчин.

— Ася, прошу тебя, не выставляйся так перед людьми, — уговаривал ее Михаил, ловя подозрительные взгляды охранников и купцов.

— Миша, дай погулять, душа просит простора. Я так скучала по нему, а ты пугаешь. А пистолеты мои? Рука еще не дрожит, Миша! — и она нахлестывала лошадь, прислушиваясь к уверенному перестуку копыт.

Погода стояла хмурая, с моросящими дождями, такая же, как и в то время, когда она ехала в далекие края, на родину Абу-Мулайла. Они с Михаилом наслаждались прохладным ветром, с удовольствием сидели у костра или у мангала в караван-сарае, ощущая приятное тепло. Не было больше изнуряющей жары и духоты, на душе Асии стало легко, в теле играла сила и задор молодости.

Шираз встретил караван солнечным днем. Асия торопливо рассказывала Михаилу о своих первых впечатлениях о нем. Указывала на знакомые мечети, обещала сводить к гробнице знаменитого Саади и требовала посетить публичные чтения стихов Фирдоуси, уроженца этого знаменитого города.

Город действительно удивил Михаила. Но пышность мешалась здесь с отчаянной нищетой. Дервиши и нищие приставали к прохожим, выпрашивая подаяние. Воришки шныряли в толпе, ища зевак и очищая их карманы. Ферраши ожесточенно раздавали удары палками, разгоняя народ перед шествием важного чиновника — средоточия Вселенной, шах-ин-шаха.

Хоккебазы-фокусники смешили толпу, собирая пожертвования, богатыри с напускной важностью показывали свою силу и удаль, нестройной толпой шествовали сарбазы в красных шапках с кривыми саблями у пояса.

Шум, гвалт, крики мешались в невероятную какофонию, потоки зловонной грязи текли по мостовой, где копошились собаки вместе с полуголыми детьми, охотясь за куском.

Три дня, проведенные в Ширазе, оглушили Михаила. Он с чувством облегчения воспринял выход каравана в дальнейший путь. Асия тоже была мрачной, воспоминания блуждали в голове, вызывая печаль.

Караван направлялся в столицу Персии Исфагань, размеренно продвигаясь от одного караван-сарая к другому. Монотонность путешествия вскоре охладила пыл Асии. Она уже не скакала вдоль каравана, а с удовольствием восседала в крохотном домике на спине верблюда, предаваясь приятной дремоте. Но в то же время она не упускала из виду Михаила и постоянно наблюдала за ним, подмечая малейшие изменения в его настроении. Если замечала грусть, то тут же подзывала его к себе и начинала нескончаемые разговоры о том блаженном времени, когда они обоснуются постоянно в одном из городов России.

Настроение Михаила улучшалось, и он с улыбкой говорил:

— Ты угадываешь, когда мне плохо, Ася. Всегда развеешь грусть и скрасишь ее. С тобой легко.

Асия была довольна. Приближалась волнующая минута встречи с родной землей, с родными людьми.

Вот остался позади город Кум, святое для персиян место. Здесь пришлось сделать остановку на четыре дня. Купцы изъявили желание помолиться у могилы Фатимы и поглядеть на преступников, укрывшихся от возмездия за оградой мечети, где им не грозила никакая беда.

Впереди маячил Тегеран, а это совсем близко от Хвалынского моря. Погода стояла промозглая, сырая. Асия с Михаилом посмеивались, глядя друг на друга, подмечая неудобства, причиняемые холодом, от которого они давно отвыкли. И будущий снег им уже не казался таким желанным, а морозы и вовсе пугали, особенно Михаила. Он ведь не один десяток лет провел в тропиках.

За Тегераном пошли горы. С неба срывался снежок, но не такой, о котором мечталось нашим северянам. Он падал хлопьями и тут же таял, создавая грязь и сырость. И только по утрам можно было походить по лужам, задернутым ломким ледком, и послушать музыку его хруста.

Миша, даже не верится, что мы совсем недавно изнывали от жары. Не так ли? Что у тебя сейчас на душе?

— Покой, Ася, у меня на душе, — ответил Михаил. — И еще ожидание, а чего — и сам еще не могу понять.

— И правда боязно как-то. Что нас ожидает?

В один из дней вдали показались всадники в лохматых папахах. По каравану пронесся гомон тревоги. Все остановились, охранники замерли с оружием в руках.

Всадники прогалопировали вдоль каравана, выстрелили несколько раз и с улюлюканьем скрылись за буграми.

— Туркмены! Дикие туркмены! — кричали в караване. Разбойники! От них можно ждать всего! Спаси и помилуй, всемогущий аллах!

Но все обошлось, и караван продолжал шествовать к Казвину, большому городу, где когда-то находилась столица Персии. Он тоже поразил наших путников обилием мечетей, гробниц и высоких минаретов. И ни дождь, ни грязь не прекращали непрерывную толчею на улицах и майданах. Дервиши назойливо лезли грязными руками к лицу, выпрашивая подаяния и протягивая свои вместительные деревянные чашки, где позвякивали медяки.

От Казвина пришлось добираться до Ленгеруда вместе с одним армянским купцом. У того было два десятка верблюдов и хорошая охрана. Караван вступал в благодатный край приморской равнины. Повсюду виднелись поля, в которых трудились крестьяне. Зима кончилась, и солнце стало припекать. По утрам еще было прохладно, но все цвело, благоухало, деревья и травы тянули жизненные соки из земли. Природа начинала жизнь заново.

Горные долины остались позади. Асия все допытывалась у знающих людей, скоро ли море. Те ухмылялись, отвечали, что скоро, и с удивлением поглядывали на странную ханум, такую непоседливую и нетерпеливую.

Небольшой уютный городок Ленгеруд раскинулся в устье речки, а впереди синело море. Ветер доносил его запахи, ноздри Асии жадно раздувались, втягивая эти ароматы. После стольких месяцев опять море и теперь уже свое, хотя до родного берега плыть еще не один день.

— Миша, я почти счастлива! — воскликнула Асия, пришпоривая коня, стремясь побыстрее увидеть это долгожданное море, прохладное и манящее.

— Ася, не торопись! Скоро город — не стоит так себя держать.

— Ах, Миша! Душа рвется вперед! Нет сил удержать ее!

— Больше полугода терпела, а теперь невмоготу? — и Михаил весело засмеялся, захваченный ее азартом и возбуждением.

Они оставили караван на попечение погонщиков и поскакали вперед, радостные и возбужденные.

Рассчитавшись с караван-баши и отпустив их с верблюдами, Асия с Михаилом стали искать судно, которое доставило бы их в Астрахань. Караван-сарай стал их домом, и потянулись дни, наполненные беготней и заботами.

— Нам ничего не сделать без толмача, — заметила Асия. — Где-то надо такого найти.

— Верно сказано, Ася. Ни я, ни ты персидского не знаем, как надо.

— И обязательно одарить надо мухтасиба и мустауфи. Они ведают всеми торговыми делами да и сбором податей.

— Тоже верно, Ася. Сегодня и пойду. Только за кого мне выдавать себя?

— Ты же говорил, что в Сиаме бывал. Вот и сказывайся сиамцем. Поди разбери тогда тебя. А русских купцов тут, как видно, не особо привечают.

День спустя Михаил вручил богатые дары правителям города. Теперь дела пошли быстрее.

Пока шли приготовления и поиски судна, Асия и Михаил стали помаленьку торговать с местными купцами, закупать хорасанские ковры, которые славились по всему Востоку. Постепенно перезнакомились с купцами. Выяснилось, что в скором времени ожидаются русские торговцы из Астрахани. Они всегда по весне приходят на торги. Да и один местный купец собирался на север.

— Дела, кажись, наладились, — довольно приговаривал Михаил. — Теперь надо подождать русских и с ними отправляться в путь.

— Тут пираты тоже могут объявиться, Миша, потому людей надо нанять для охраны. Помни об том.

К ним зачастили чиновники, прослышавшие о богатых купцах. Приходилось раздавать множество подарков, но делать было нечего. Без этого не обойтись. Михаил освоился со всем этим, поднаторел в персидском и успешно справлялся с ролью восточного купца.

Примерно через месяц в гавань вошли две ладьи под прямыми парусами. Весть о прибытии русских купцов мгновенно разнеслась по городу. Михаил с Асией разволновались и помчались на пристань встречать долгожданных торговых гостей.

Кряжистые купцы в кафтанах и с короткими бородами степенно кланялись в пояс народу и чиновникам. Охотно вступали в разговоры, платили требуемые пошлины. Их люди проворно стали разгружать ладьи, снося товар в амбары, тут же предоставленные мухтасибом.

Асия с Михаилом с замиранием сердца наблюдали, не решаясь подойти и познакомиться. Робость и неуверенность охватили их. Они переглядывались между собой.

— Иди, Миша, поговори вон с тем пузатым. Да не выказывай себя. Говор измени малость. Пусть думают, что чужой. Мало ли что.

— Чего хитрить, Ася? Свои же, русские.

— Береженого бог бережет. Иди.

Михаил подошел к купцу, поклонился и заговорил:

— Приветствую ваше степенство! Давно хотел познакомиться с русскими купцами.

— Погляди, Еремка, как знатно по-нашему говорит! — воскликнул купец, отвечая поклоном. — Где так научился? Вроде на нашего не похож. Как прозываешься, молодец?

— А кличут меня Михаил, почтеннейший.

— А меня Федот сын Иванов. Мы астраханские и частенько в эти края на торги приходим. А вот Еремка с другого судна, тоже астраханский. Стало быть, надо обмыть нашу встречу, или ты басурман какой и веру рушить не станешь?

— Вера позволяет, — ответил Михаил. — И я с удовольствием отмечу нашу встречу и знакомство.

— В одном караван-сарае будем обитать. Другого нет. Значит сговорились, Михаил?

— Сговорились, Федот, — с довольным видом ответил Михаил.

Асия стояла невдалеке и жадно ловила слова разговора, порываясь вмешаться, но остерегалась и молча наблюдала за мужчинами. Федот отмахнулся, не до разговоров в такое время. Товар доглядывать надо. Чего доброго — утянут прямо из-под носа.

— Миша, это же наши, свойские! — зашептала восторженно Асия, когда тот с неохотой отошел от занятых купцов.

— Так, дорогая моя! Свиделись и знакомство свели. Как твое мнение?

— Не знаю, Миша. Вроде подходящие мужики.

— Тогда подождем свободного времени, и пойду проведаю их с винцом заморским.

— Проведай, обязательно проведай! И наш интерес блюди, не забывай.

С пристани уходить не хотелось. Персы глядели на русских, которые суетились со своими товарами. Пытались заговаривать, но те были заняты и отмахивались. Народ из низов предлагал свои услуги, но купцы сторонились их, обходясь своими силами. Люди здесь вороватые, и глядеть надо в оба.

Ближе к вечерку Михаил собрался к русским купцам. Мешок закуски взвалил на плечо, да лучшего вина взял. Купцы сидели в своей комнатке с открытой дверью. Им было жарко, в одних холщовых рубахах угощались шербетом.

— О, наш знакомец! Милости просим, гостем будешь, Миша! — воскликнул Федот, пропуская гостя в комнату.

— Вот, значит, знакомства ради, — несколько смущаясь, проговорил Михаил, осторожно сваливая мешок с плеча.

— Пахом, тащи посудину! Закуску да заедку разложить надобно.

Молчаливый детина с рыжеватой кудлатой бородищей громыхал посудой, посматривал мельком на гостя, сопел. Низенький столик запестрел яствами и кубками тонкого серебра. Купцы тоже хотели выставить себя не лыком шитыми. Выпили по кубку, крякнули, похвалили винцо, посетовали, что уж больно сладкое, не на русский вкус сготовлено.

— Слух идет, будто царь Петр новшества заводит в стране? — осторожно спросил Михаил.

— Это, братец, не слух, а истинная правда! — ответил Федот, смачно терзая бараний бок. — Старину побоку, бороды приказал брить, а как нам без них? Да и послабление вышло нашему брату. Очень за торговлишку ратует. В том ему наше почтение и уважение. Бояр-то поприжал, воют от страха и злобы. Силен царь, не чета батюшке — тишайшему Алексею.

— А как с иноземными гостями обходится?

— Гостей привечает, многие льготы им дает, беспошлинно торги дозволяет вести. Аж обидно нашему брату, Миша, бывает. Но против царя не попрешь. Кишка тонка. Да и крут он на расправу.

— Стало быть, с торговлишкой дело пойдет? — не унимался Михаил, подливая вино в кубки.

— Коли голова на плечах имеется, так чего же не пойти. Ты, Миша, из каких краев до нас добираешься? — спросил с хитринкой в глазах Федот.

— Издалече, Федот Иванов. Есть такая страна южная, Сиам прозывается. Аж за Индиями, далеко. Так из тех краев. Наслышан о богатой торговлишке на берегах реки Волги, вот и захотел спытать счастья. Авось не прогадаю.

— Что везешь, позволь полюбопытствовать?

— Всякого помаленьку. Все больше южных товаров. Шелка, дорогое дерево, ладан с миррой, сушеные фрукты, самоцветов малость, пряности тоже прихватил.

— Ну, с таким товаром не проторгуешься! И барыш большой отхватишь, Миша.

— Это ежели посулы умеючи сунуть кому следует, — буркнул молчавший все время Ерема, громоздкий, медлительный и угрюмый.

— Так без этого нам никак не обойтись. Иначе любой обмишурит, — отозвался Федот, утирая усы и бороду цветастым рушником.

— А вы сколько времени тут пробудете, милостивцы? — спросил Михаил, пытливо глядя в лицо Еремы.

— Как Бог даст, мил человек. Кто же знает, сколько торги протянутся! Может, через неделю управимся, а может, и за месяц всего не продадим. Всяко бывает. А пока не расторгуемся, домой возвращаться нечего. С пустым карманом не поплывешь.

— И как долго плыть вам приходится?

— Тоже по-разному. Если ветер попутный, так и за неделю дома будем, а коли нет, или буря какая случится, то и переждать приходится денька два-три. Всяко бывает, Миша. А ты, смотрю, мужик справный. Косая сажень в плечах! Чай, Господь силой не обидел?

— Верно говоришь, Федот. Не жалуюсь.

— Однако ты мне сдаешься нашим, русским мужиком. А, Михаил?

— Есть малость, Федот. Угадал. Батька мой из казаков донских был. Из турецкого полона утеклец. Да так и остался в чужих краях.

— Да, много нашего брата мыкается по миру. А говор твой все же с изъяном. Видать, не часто приходится нашу речь вспоминать.

— Опять угадал, Федот! Ну и глаз у тебя! Подмечаешь! А что много нашего люда по миру раскидано, дак это ты верно сказал. У меня и жена из таких. В Аравии нашел ее. Горя нахлебалась, пока мне не встретилась. Могу познакомить.

— Эвон куда наших-то пораскидало! Забавно. При случае сведи, Миша. Интерес большой имею к дальним землям. Много в тех краях забавного да чудного.

— Так что я, Федот, большую надежду на вас с Еремой возлагаю. Может, и в помощи по части устройства в Астрахани не откажете?

— Чего ж там, Миша. Нам не трудно. Вместе и отправиться можно, коли подождать можешь.

— Да я с большим своим удовольствием, — радостно воскликнул Михаил. — И одарить есть чем, довольны будете! Могу по самой низкой цене часть товара уступить. Лишь бы себе не в убыток.

— О том погоди говорить. Успеется. Дай дело сделать, а там уж и уговор держать будем.

— С уговором мы не затянем, — поддержал товарища Ерема. Он поглаживал бороду и ел неторопливо, основательно, не отрывая глаз от стола.

Михаил в приподнятом настроении вернулся в свою комнату, где его с нетерпением ожидала Асия, и стал воодушевленно рассказывать о разговоре и о том, что их в Астрахани могло ожидать.

— Господи! Скорей бы они расторговались, Миша! Как тоскливо и боязно ждать в этом захудалом городишке.

— Погоди причитать, Ася. Все идет своим чередом. Терпение тебе изменяет, торопишься. Повремени. И забудь свое арабское имя. Теперь ты опять настоящая Анастасия. Видишь, как хорошо получается!

— И все же тревожно и грустно как-то, Миша. Так хочется побыстрее окончить это наше затянувшееся путешествие. Восьмой месяц кончается наших мытарств. Устала я изрядно.

— Вскоре отдохнешь, Ася. Не печалься, родная.

Михаил стал замечать, что в последние дни Ася грустна. Это началось за два дня до приезда купцов из Астрахани. И сегодня он опять обратил на это внимание.

«Нетерпение разбирает, торопится», — подумал Михаил и стал ласкать ее и уговаривать не думать о плохом.

Тем временем русские купцы развернули торговлю на базаре. Михаил каждый день встречался с ними и проводил много времени за разговорами, знакомясь с тем, что ждет его на астраханской земле.

Время шло мучительно медленно. Купцы помаленьку торговали, покупали и, казалось, не спешили покинуть этот городок. Михаил и особенно Ася места себе не находили от нетерпения и ожиданий. И каждый раз Федот откладывал день отъезда, ссылаясь на незаконченные торги.

Михаилу удалось раздобыть судно, небольшое, но для его товара вполне подходящее. По совету Аси он разыскал и выкупил двух русских рабов, которые томились в неволе уже десяток лет. Одного звали Кирюха, он был черняв, остролиц, вида злого и неуживчивого. Но оказалось, что с ним вполне можно было ладить. Второй, Силантий, был весь седой, но борода завивалась кудряшками. Глаза его не потеряли живости, и все повадки говорили о веселом нраве.

Они валялись в ногах, благодарили слезно и нудно, клялись до гроба помнить благодеяния и отплатить за доброту.

Михаил определил их на судно матросами, положив им усиленные харчи. Уж больно мужички отощали. Еще троих пришлось нанять до Астрахани из бродячих татар, которые искали способ добраться до родных мест. Это были бродяги, по разным причинам попавшие в Персию. Они с радостью приняли предложение Михаила поработать неделю на судне.

Весь груз был погружен, судно, а скорее ладья, покачивалась у причала в ожидании купцов Федота и Еремы. Михаил с Асей перебрались на борт ладьи. Оставлять ее одну было невозможно. Требовалась охрана и бдительный глаз.

— Ася! — сказал Михаил, прибежав после полудня с возбужденным видом. — Завтра или чуть позже Федот обещался закончить торги! Мы плывем в Астрахань! Радуйся, милая!

— Слава Богу! Неужто мы наконец пустимся в дорогу?

Весь остаток дня на ладье царило оживление. На палубе устроили ужин с вином и мясом для всей команды. Пели песни, веселились. И только Ася иногда хмурилась, прислушиваясь к неясным тревожным ощущениям. Михаил успокаивал ее.

— Нехорошо мне, Миша, на душе, — жаловалась Ася, когда веселье закончилось и команда утихомирилась.

— Пустое, Ася! Осталось недолго, скоро в море выходим.

Днем следующего дня почти вся команда гуляла на берегу, готовясь к нелегкому плаванию, прощаясь со злачными местами городка. А позже прибежал татарин, и, загадочно поцокивая языком, стал рассказывать Михаилу:

— Ходи базар, слушал. Один купец говорил другой: мутсаиб задумал твоя лодка шарить, тебя хватать, сажать тюрьма, яма. Ухо слышал, глаз видел. Моя говорит правда, хозяин. Моя хочет тебе хорошо.

— Да с чего это на меня так обозлился тот мухтасиб? — в недоумении спросил Михаил.

— Моя говорит, что ухо слышать. Моя сказал правда. Береги голова, хозяин. Еще ухо слышал — царя Петра твой ругал.

— Какой царь? При чем тут это?

— Моя знать нет. Моя спешил хозяин.

Обеспокоенный Михаил рассказал все это Асе. Та всплеснула руками.

— Вот и сбываются мои предчувствия! Вот откуда мои тревоги! Миша, не оставляй меня! Пошли к Федоту человека, пусть посоветует, как нам быть!

— Да, Ася, так и сделаю. Только нет почти никого. Один Ахметка, пошлю я его. Да сумеет ли он пересказать, что надобно?

Михаил поспешно отослал Ахметку на базар и просил собрать команду, если кого встретит.

— Скажи, что если что случится, то сам выйду в море и буду поджидать день неподалеку. Смотри не перепутай. Беги, получишь награду.

— Моя скоро, хозяин! Исполню!

Михаил вернулся на ладью. Он бесцельно бродил по палубе, прикидывал и рассуждал. Ася вывела его из задумчивости.

— Если явятся вскоре, чего делать станем, Миша?

— Бог его знает, Ася. Посмотрим. Людей-то нет. Жди их теперь!

Однако вскоре появились татарин и Кирюха. От них разило вином, но на ногах стояли крепко. Михаил повеселел и сказал:

— Ребята, может так случиться, что придется тягаля задавать. Тогда не робей! За весла и в море. Да и сейчас пора нам отвалить чуток подальше. Садись на весла, братва!

Михаил сам схватил багор и стал отпихивать ладью от причала. Ася едва сдерживала нетерпение, видя, как медленно судно отходит от берега. Полчаса понадобилось для того, чтобы отвести ладью на несколько десятков шагов.

— Тут бросим якорь, — сказал Михаил, оглядываясь вокруг, прикидывая возможность выхода в море, до которого оставалось еще далековато.

Ася возилась с пистолетами и мушкетами, заряжала их и припрятывала в укромных местах. Матросы пьяно дремали, примостившись в тени борта. С берега донесся призывный крик. На пристани стоял Ахметка и махал рукой.

— Найди лодку, Ахметка! — кричал ему Михаил. — Плыви в лодке!

— Моя деньга нет!

— Кирюха, — расталкивал матроса Михаил. — Поезжай на берег, доставь Ахметку. На ладью не может попасть.

Кирюха мычал, неохотно поднялся и с помощью Михаила уселся в лодку. Она рыскала и с трудом доползла до берега. В это время на причале появились несколько сарбазов во главе с мухтсаибом. Михаил сразу узнал его.

— Ася, спрячься в каютку и следи. Будь наготове. Оружие приготовь и не трусь, — Михаил торопил Асю и расталкивал татарина. Но тот не поднимался и продолжал спать мертвецким сном.

Шесть человек сели в лодку, лодочник торопливо заработал веслами. К ладье причалили быстро, деловито, и у Михаила растаяли все сомнения — или заберут в тюрьму, или потребуют огромный выкуп. Второе лучше, но согласится ли мухтасиб взять деньги?

Михаил поправил за кушаком пистолеты, прикрыв их полой кафтана. Мельком глянул на мушкет, выглядывавший из-под паруса.

— Чем обязан столь приятному гостю? — с улыбкой спросил Михаил, и толмач быстро зашептал на ухо персу.

— Мы пришли выяснять, какого ты, купец, роду-племени. До нас дошли вести, что ты есть посланец царя Петра и высматриваешь наши силы. Ты должен следовать в город, к даруге. Там это будет выясняться.

— Высокочтимый господин, — взмолился Михаил, в недоумении разводя руки и прижимая их к груди. — Я никогда не был в России и ничего такого и в уме не имею! А как же груз? Моя торговля? Ведь убыток мне никто не возместит. Это навет, милостивый господин! Я готов заплатить любую пошлину и одарить, но отпустите меня с миром. Я бедный купец и тороплюсь на торги.

Перс внимательно вслушивался в перевод, подумал малость. Однако на лице возникла гримаса нетерпения и он сказал грозно:

— Не разговаривать! Берите его в лодку! — и он властно указал на Михаила.

Двое сарбазов подскочили, хватая за руки. Михаил огляделся. Один перс дожидался в лодке, трое находились на палубе. Он мгновение не сопротивлялся, затем неожиданно рванул сарбазов и бросил их на палубу. Те покатились, сильно грохнувшись о фальшборт. Раздумывать было некогда. Михаил выхватил пистолеты, выстрелы грохнули один за другим. Сарбазы с воплями корчились в крови. Остальные было бросились на Михаила, но из каюты грохнул мушкетный выстрел, и один перс скорчился, ухватившись за живот.

Мухтасиб с обезумевшими глазами никак не мог перенести ногу через фальшборт, сарбазы бросились опрометью в лодку. Михаил схватил мухтасиба за штаны и втащил на палубу. В это время с другого борта полезли люди, и Михаил бросился туда, но узнал Ахметку и Кирюху. Те спешили на помощь. Ася послала еще один выстрел в сторону лодки.

— Теперь навались! — кричал Михаил, толкая очумелого спросонья татарина. — На весла!

Он первый схватил весло, за ним остальные. Ася попыталась поднять рей с парусом, но это одному человеку было не под силу. Михаил крикнул:

— Кирюха с Ахметкой, помогите госпоже!

Те бросились к канату, и рей медленно пополз вверх, расправляя парус. Ветер зашелестел, парус заполоскал, натянулся слегка, и ладья пошла к выходу из бухты. На них со страхом смотрели с лодок, стоявших поблизости.

— Ася, заряди все стволы! — крикнул Михаил, со всех сил наваливаясь на весла. — Или погоди! Становись на румпель. Плохо у нас с греблей!

Ладья очень медленно набирала ход, а на берегу собралась толпа. Крики и угрозы слышались оттуда, но никто не собирался преследовать отчаянных беглецов.

Мухтасиб сидел на палубе и в испуге икал, сотрясаясь обширным животом. Один сарбаз лежал неподвижно с остекленевшими глазами, другой тихо стонал, зажимая рану в боку.

— Ася, скажи этому борову, пусть выкинет труп за борт, — сказал Михаил, уже покрытый потом.

Мухтасиб с трудом поднялся, с испуганным лицом, оглядываясь на Михаила, перевалил труп сарбаза за борт. Поглядел опять на своего врага. Михаил кивнул на второго сарбаза, и тот тоже повалился за борт, издавая крик обреченного зверя. Щеки перса тряслись, он не мог ничего сказать, только хрипел и продолжал икать.

— Ахметка, — сказал Михаил, — пусть он сменит тебя, а ты подправь парус.

Перс трясущимися руками судорожно ухватился за весло, словно это была соломинка для утопающего. Он пыхтел, обливался потом, но греб усердно.

Солнце садилось за холмы у самого моря. Ладья вышла в море, и свежий ветер подхватил ее. Парус надулся туго. Гребцы смогли передохнуть, отвалились на спины.

— Где же нам дожидаться купцов? — спросил Михаил не столько Асю, сколько самого себя. — Море нам совершенно неведомо.

— Хозяин, — обратился к Михаилу Кирюха, — тут дорога простая. Держи на полночь, а там легко найти Астрахань. Лодки по пути можно встретить, люди подскажут.

— А ветры, а камни, а течения? Это не так просто, как ты считаешь, Кирюха.

— Тогда, хозяин, держись ближе к берегу. В случае чего и укрыться можно. Без спешки, по-тихому.

— А разбойники? Ты про них помнишь?

— Тогда восточным берегом идти надо, хозяин. Там одни туркмены. Ладей у них нету. Правда, с водой там плохо. Пустыня.

Михаил задумался. Ася с напряженным вниманием следила за ним, сама прикидывая возможность без лишнего риска пробраться к Астрахани. Она так же мучительно раздумывала, как и Михаил, волновалась и переживала.

Развеселилась она немного лишь тогда, когда Михаил приказал толстому мухтасибу прыгать за борт и плыть к берегу.

Михаил все же не решался самостоятельно пускаться в опасный и незнакомый путь. Это море славилось, как он успел узнать, бурным и коварным нравом. И небольшая величина нисколько не умаляла его свирепость.

— Дня два подождем Федота, — сказал новый капитан-кормщик. — Отойдем от берега подальше и ляжем в дрейф.

Ночь почти не спали, осторожно продвигаясь на север, стараясь не упустить одинокий огонек, маячивший на берегу. Утром отошли еще дальше. Берег едва просматривался в дымке.

— Всем спать! — распорядился Михаил. — Я посторожу. Когда будет невмоготу, разбужу.

Ладья медленно дрейфовала на северо-восток, но Михаил не стал бросать якорь. Глубина здесь была значительной, каната могло не хватить, да и выборка его отняла бы много времени.

День прошел тихо и спокойно. Дважды появлялись паруса, но это оказывались рыбачьи лодки, промышлявшие вдали от берега. К вечеру берег на юге уже не просматривался. Спустили парус и слегка подгребли к югу, опасаясь пропустить русских купцов.

— Что-то задерживает наших товарищей, — в раздумье сказал Михаил, глядя в конце дня на пустынное море. — Если завтра к полудню ладьи не появятся, то уходим сами. Ждать больше нельзя. Воды мало, а достать ее тут негде.

Михаил боялся доверять ладью неопытным людям и поэтому все ночи сам выстаивал вахты. Он валился от усталости, сон морил его, но приходилось терпеть. Днем он немного отсыпался, но и тут тревога будила его несколько раз и полного восстановления сил не получалось.

— Миша, — предложила Ася утром, когда он укладывался спать, — к чему ждать далее? Надо торопиться. Погода нам сопутствует, а путь не близкий.

— Пождем до полудня, Ася. Осталось недолго. Ты будь повнимательней.

— Не нравится мне все это, Миша. Уже далеко были бы.

— Ладно уж, Ася. Дай поспать, проснусь, и решим. Иди к румпелю.

На горизонте проплыл парус, направлявшийся к югу. Видно, купец торопился на торг. Ася проводила его глазами, вздохнула и переложила слегка руль. Править было легко, ветер слабый, а парус приспущен и едва колыхался.

Около полудня Ася приказала тихим голосом:

— Поднимай рей! Хватит качаться!

Матросы дружно вытянули рей наверх, парус схватил ветер, и ладья, качнувшись слегка, накренилась и заспешила на север, слегка отклоняясь к востоку. Ася была взволнована и боялась недовольства Михаила. Но нетерпение было слишком велико.

Она с интересом всматривалась в небо, оглядывала море, посылала матроса на мачту поглядеть горизонт. Он был чист, и ни одного паруса не появлялось.

Ветер слегка усилился, постепенно поворачивая, снося ладью ближе к восточному берегу. Ася позвала на помощь Ахметку, и вместе с ним они ворочали тяжелый румпель.

Появился Михаил, щурясь на яркое солнце.

— Что, уже полдень? Давно под парусом идете?

— Нет, Миша, — слукавила Ася. — Недавно подняли. Ветер уж больно хорош.

Он посмотрел на солнце, прикинул, ухмыльнулся кисло, но промолчал. Ася из-под бровей тревожно поглядывала на него, но успокоилась. Михаил молчал.

Так прошел первый день плавания. Солнечный диск утонул в море, опустились сумерки, принеся прохладу. Ветер немного стихал. Ахметка наловил рыбы и варил уху на крохотном камбузе. Аромат ее дразнил аппетит.

Эта ночь также прошла спокойно, Михаил едва добрался до постели, оставив Кирюху на руле. Восток заалел зарей, ветер слабо шевелил парус. Горизонт тонул в легкой дымке.

Вдруг какой-то толчок подбросил Михаила с постели. Ладья едва заметно покачивалась, но не двигалась. Он выскочил на палубу. Кирюха с растерянным видом заглядывал за борт.

— Мель проклятая, — как бы оправдываясь, заметил он подошедшему Михаилу с жалобным заостренным лицом. — И берег не близко.

— Дьявол! — выругался Михаил, обегая ладью. — Давай шест, будем глубину мерять! Черт! Как же тебя угораздило, Кирюха?

Тот растерянно развел руками, всматриваясь в береговую линию. Солнце еще только собиралось показаться, и песчаная низина берега хорошо виднелась саженях в ста.

— Надо проверить, глубоко ли засели. А то западный ветер усилится и повалит нашу посудину на бок.

Михаил тыкал шестом в дно. Глубина была малая. Он распорядился, оборачиваясь к своим матросам:

— Садимся в лодку и будем пробовать спихнуть ладью с мели. Шевелитесь!

Все мужчины сели в лодку. Канат натянулся, гребцы напрягали спины, руки, но ладья сидела прочно.

— Вон как засели, — сокрушенно молвил Кирюха.

Михаил задумался и сказал зло, решительно мотнув головой:

— Будете грести, а я шестом попробую сталкивать ладью. Поддену под самое днище. Ася будет командовать.

Он плюхнулся в воду. Она доходила почти до плеч, охладила разгоряченное тело приятной прохладой. Михаил обошел ладью, примерился. Здесь глубина была меньшей, по пояс. Он пощупал дно, разгреб шестом песок у киля, проверил, глубоко ли сидит ладья. Потом с силой загнал шест под киль у носа и сказал:

— Ася, кричи гребцам, пусть разом наваливаются.

Он упирался до боли в спине, жилы напрягались до отказа. Вершок за вершком ладья помаленьку сползала с мели, скрипя килем. Михаил передохнул, тяжело дыша и ополаскивая лицо прохладной водой. Тревожный голос Аси заставил его обернуться к ней. Она указывала рукой на берег и кричала:

— Гляди, скачут! Миша, быстрей!

К берегу подлетел отряд туркмен человек в десять. Они горячили коней, издавали непонятные крики и толкали животных в воду. Лошади упирались, разбрызгивая набегавшие волны, но пошли по отмели. Всадники вытаскивали луки.

— Ася! Грести надо!

Он не слышал, что Ася кричала гребцам, остервенело навалился на толстый шест, упираясь ногами, давил им под киль и ощущал, как ладья с трудом, отчаянно медленно, но подается.

Стрела с тонким дребезжанием вонзилась рядом с его головой, другая с тупым стуком задрожала подальше, воткнувшись в борт. А ладья медленно, но уже легче скребла днищем по песку. Острая боль пронзила спину, но ладья уже легко шла, почти не касаясь песка. По голове ударило тонко и сразу звон разлился в ней, у самого уха, задевая его оперением, шлепнула в доску еще одна стрела. Он юркнул под носом уже качающейся ладьи и перебрался на другую сторону. Руки судорожно цеплялись за борт. Силы быстро уменьшались, в глазах мельтешило. Последним усилием он уцепился локтями за борт, перевалил ногу и тяжело рухнул на палубу. Сознание едва теплилось, он почти ничего не слышал.

Михаил очнулся, когда Ася поливала ему голову водой, открыл глаза и в то же мгновение ощутил сильную боль в спине и голове.

— Отплыли? — спросил он, морщась.

— Отплыли, отплыли, Миша! Ты лежи спокойно. Терпи, что ж делать-то.

— Что там у меня?

— Ничего страшного, Миша. Скоро заживет. На вот, попей.

Михаил лежал на боку, пить было неудобно. Ася держала его голову, Кирюха помогал. Остальные толпились около.

Стало малость легче, он обвел взглядом товарищей. Лица их были хмурые, измученные, осунувшиеся. Ладья тихо покачивалась на мелкой волне, вода приятно журчала под форштевнем. Берега Михаил не видел, он был скрыт бортами.

Ася села рядом, поглаживала влажные волосы, рассказывала:

— Что было, Миша! Так испугалась, что едва могла зарядить ружья. Но в двоих попала и коня одного пришибла. А стрел сколько пускали! И как ты у меня жив остался? В спину глубоко засела стрела, да я уже вытащила. Хорошо, ты в беспамятстве был, — она говорила тихо, убаюкивающе, как рассказывают сказки детишкам. И боль стала исчезать, Михаилу легчало, он задремал, а потом и вовсе заснул.

Теперь, когда главный кормщик не мог управлять ладьей, Кирюха растерялся и блуждающими глазами глядел на Асю. Ахметка и татарин сидели с отсутствующими лицами.

— Кирюха, — сказала Ася сурово и решительно, — теперь мы с тобой одни остались. Татарва не в счет, что с них взять. Будем держаться берега, но в отдалении. Другой раз кто нас с мели снимет? Ты бывал в этих местах и можешь подсказать, что и как.

— Ох, госпожа-матушка! Это было давно, и что я тогда смыслил? Да уж поднатужимся. Держи, матушка, прямо на полночь, а там чуть левее — и доплывем, Бог даст. Лишь бы погода не подвела.

— Тогда иди спать, а я на румпеле постою. Вон уже рыскать начала наша ладья. Эй, Ахметка, — позвала она татарина. — Пошли со мной на руль.

Ася впервые осталась одна в незнакомом море и теперь напрягала всю свою волю, стараясь не раскиснуть и не погубить дело. Определить север было для нее делом пустяковым, но управлять ладьей, ежели ветер покрепчает, а то еще и в шторм перейдет — дело не шутейное, и пугало ее изрядно.

— После полудня я пойду спать, а ночью придется и постоять. На Кирюху надежда слабая. Эх, Миша! Вот незадача! — говорила она сама себе, поглядывая на спящего Михаила.

Голова гудела от напряжения. Заживление ран Михаила стоило ей немалых усилий, и теперь надо было бы отдохнуть. Но море не любит беспечности. Воды оставалось дня на три-четыре. А Мише ее понадобится много. Вон горит весь, бедненький.

Эти мысли проносились в ее голове, а глаза внимательно присматривались к морю. Ветер крепчал, ладья стонала, кренилась, снасти туго натягивались, а парус надулся барабаном. Она с тревогой поглядывала на полотнище, прикидывая его прочность, приказала подтянуть шкоты и потравить брасы, и с удовольствием заметила, что кренить стало меньше, а ход несколько прибавился. От этого сразу прибавилось и уверенности.

А вдали тянулись низкие берега, иногда пропадающие во мгле. Но с курса на север Ася не сбивалась. Приходилось бороться со сносом к востоку и это пока удавалось успешно.

Часа через два она разбудила Кирюху.

— Становись на руль. Смотри в оба. Я хозяином займусь. Видишь, проснулся, — и Ася подсела к Михаилу.

— Кирюха, — обратилась Ася к рулевому, — берег что-то к востоку уходит?

— Это, матушка, залив какой-то. Тут они встречаются. После опять к берегу подтянемся. Плыви смело к полночи. Не то к Гурьеву подойдем.

— А это что, тоже город?

— На Яике стоит, к восходу от Астрахани. Казацкий городок.

Третий день ладья продвигалась вдоль восточного берега моря. Михаил быстро поправлялся. Ася постоянно лечила его, и теперь он мог ходить, хотя и осторожно. Рана на голове совсем прошла, и только шрам у виска напоминал о недавней сшибке.

Ася не могла доверить ладью Кирюхе, и в последние дни сильно осунулась и исхудала. Да и лечение отнимало много сил, после самой становилось худо. Она устраивалась в тени паруса и час-два отлеживалась, пытаясь заснуть. Видения, одно другого страшнее, мельтешили перед закрытыми глазами, в висках стучало. Легкая дремота не освежала, но приходилось с этим мириться.

К полудню поднимался ветер, иногда сильный. Приходилось зорко следить за парусом и ладьей. Ахметка и другой татарин плохо понимали в морском деле.

Но теперь стало легче. Михаил мог стоять на руле, и в последнюю ночь уговорил ее выспаться хоть немного.

— Миша, глянь-ка, берег все к востоку тянет? — спрашивала Ася с тревогой.

— Спросим Кирюху. Он должен знать. Кирюха, а чего берег уходит к востоку? Ты говорил, что прямо на север надо держать.

— Знать, господин, близко Астрахань. Пора сворачивать к заходу. А то и в три дня не обойдешь море по берегу.

— А сколько к западу править?

— Кто ж его знает? Правь на косую, все одно упремся в берег. Вскорости рыбаки начнут появляться. Спросим у них путь-дороженьку. Авось не пропадем!

Михаил с сомнением покачал головой, но приказал татарам перебрасопить рей. Те подтянули брасы, галсом оттянули парус, а Кирюха аккуратно навалился на румпель. Ладья качнулась, а за кормой остался неясный полукруглый след, быстро исчезнувший в волне.

Утром Ахметка заполошно закричал, указывая рукой:

— Хозяин! Лодка, рыбак! Скоро смотри!

В предутренних сумерках вдали виднелся одинокий парус. Видно было, что он полощется на ветру, а лодка лежит в дрейфе.

— Видать, сеть вынимают, — заметил Кирюха. — Рыбки бы жареной да юшки наваристой! — и он сглотнул слюну.

— Пойдем, узнаем путь, — сказал Михаил, и радость отразилась на его лице. Он подправил румпель, наблюдая за парусом и не позволяя ему заполоскаться. Ладья грузно рыскнула носом и направилась к лодке.

Дощатый струг покачивался на короткой волне, и четверо рыбаков бросили работу, уставившись на купца.

— Эй! Рыбачки-братцы! — голос Кирюхи выдавал радость и нетерпение. — А вы из Астрахани? Здоровы будете.

— И ты будь, мил человек! — прокричали рыбаки. — Мы с выселок! До Астрахани далече. Купцы?

— Купцы! — ответил Кирюха, прикладывая ладони ко рту. — К Астрахани как пройти лучше? Сам запамятовал, давно не ходил.

— Да так и идите, там лодки еще будут. Поспрашаете!

— А рыбки не продадите, рыбачки?

— А чего ж не продать. Подходи, набирай. Только сеть опорожнили.

Аба — черное головное покрывало арабских женщин

Абасси — монета Персии

Азан — призыв к молитве

Андарун — женская половина дома

Ахмар — рыжий

Ашуг — народный певец, сказитель у иранцев (персов) и соседних народов

Бак — носовая часть палубы корабля

Бариджа — быстроходное арабское судно

Богдойцы — манчжуры

Брасы — снасти для поворота рей на судне

Бум — арабское большое грузовое судно

Бушийя — платок, закрывающий рот и нос

Вади — высохшее русло реки

Ванты — тросы, растягивающие мачты судна

Высмотрень — шпион

Газель — любовный стих

Гезлов — г. Евпатория

Гурия — райская красавица

Гяур — неверный, немусульманин

Даруга — глава городской администрации в Персии

Делибаш — конный солдат

Дервиш — странствующий монах

Див — злой дух

Игяль — сплетенный из шнуров обруч для удержания платка на голове

Имам — первосвященник

«Иша» — вечерняя молитва мусульман

Кабир — мелкая монета Аравии

Кадхода — квартальный староста в старой Персии

Кади (кази) — судья, единолично вершащий суд на основе шариата

Камиль — стихотворный размер

Канахбал — дерево с гладкой корой, растущее в Аравии

Кейф — блаженное ничегонеделание

Кобидо — мера длины около 50 см

Кыбла — сторона, куда поворачиваются лицом при молитве мусульмане

Мустауфи — казначей, счетчик

Муфтий — толкователь шариата, законовед; главный судья

Мухтасиб — блюститель закона в мусульманских странах

Муэдзин — священнослужитель, призывающий к молитве

Намаз — молитва

Омар — один из главных последователей Мухаммеда

Пашалык — область в Турции

Пери (пэри) — сказочная красавица-фея, злая или добрая

Планширь — верхний брус фальшборта

Руми — европейцы, белые вообще

Саз — струнный щипковый музыкальный инструмент, используемый ашугами

Сакма — тропа, дорога в степи

Самбука — арабское парусное судно, с наклоненными вперед мачтами и классическим арабским парусным вооружением — косыми парусами

Сарбаз — солдат в Персии

Сауб — длинная мужская арабская одежда

Сериндж — помощник капитана или купца, приказчик

Сура — глава из Корана в стихотворной форме

Тавиль — стихотворный размер

Фарсах — арабская мера длины, 5760 м

Ферраши — («коверщики», арабск.) служители в знатных домах

Фирман — указ, жалованная грамота

Хаким — лекарь

Хариф — горячий ветер летом в Аденском заливе

Хвалынское море — Каспийское море

Шамаль — северо-западный ветер в Персидском заливе

Шариат — мусульманский свод законов, основанный на Коране

Шейх — глава рода, вождь

Ясыр — пленник