Дорогой издатель!

Пот стекал по моему лицу и капал мне на колени. Моя одежда сделалась совершенно мокрой и липкой. Я сидел, и расхаживал, и смотрел. Я сидел и отчаянно дрожал, не сводя глаз с узкой щели, и все ждал, ждал. Когда я сжимал руки в кулаки, мои ногти впивались в мякоть ладоней. Я проводил рукой по мокрому, разгоряченному лицу, по которому струился пот. Напряжение было просто невыносимым. Я кусал губы, пытаясь унять терзающую меня дрожь. Неожиданно щель приоткрылась, и в нее забросили почту. Я вожделенно вцепился в моего долгожданного «Орла» и сорвал с него упаковочную бумагу.

На целую неделю моим мучениям наступил конец!

Д. Н. Адамс (12 лет), Брентвуд, Эссекс

23 января 1965 года

«Орел» и «Бойз Уорлд Мэгэзин»

Свои школьные годы я помню смутно. Все, что тогда происходило, было лишь фоном для моих попыток вдоволь наслушаться «Битлз». Когда на свет появилась песня «Любовь не купишь» («Can’t Buy Me Love»), мне было двенадцать лет. Я тайком выскользнул из школы во время утреннего перерыва на чашку молока, купил себе пластинку и ворвался в комнату сестры-хозяйки, так как лишь там имелась радиола. Поставил виниловый диск на проигрыватель – не слишком громко, чтобы не поймали, но и не совсем тихо, а чтобы можно было услышать, прижав ухо к динамику. Затем поставил еще раз – для другого уха. После этого я перевернул пластинку на другую сторону и проиграл песню «Ты этого не сделаешь!» («You can’t do that»).

Именно за этим занятием и застукал меня воспитатель и произвел мое задержание. Чего и следовало ожидать. Но для меня то была смехотворно малая цена за радость слушать то, что сегодня я считаю истинным искусством.

В те дни я, конечно же, не знал, что это искусство. Тогда мне было известно лишь то, что «Битлз» – самая классная вещь во всей вселенной. Отстаивать эту точку зрения было отнюдь не всегда легко. Во-первых, приходилось сражаться с фанатами «Роллинг стоунз», для чего требовалось проявлять чудеса изобретательности, поскольку в драке они совершенно не отличались благородством, да и кулаки у них были поувесистее. Кроме того, приходилось вести непрерывную войну со взрослыми, родителями и учителями. По их мнению, я напрасно тратил драгоценное время и карманные деньги на ерунду, которая ровно через неделю обязательно вылетит из головы.

Обнаружилось, что мне трудно понять, почему они это говорят. Я пел в школьном хоре и знал, как слушать гармонию и контрапункт. Мне было ясно, что «Битлз» – нечто чрезвычайно умное. Я недоумевал, почему никто другой не услышал невероятных гармоний и модуляций, прежде просто неслыханных в поп-песнях. «Битлы», очевидно, просто использовали все это ради только им ведомого, своего собственного тайного удовольствия. Мне казалось потрясающим уже то, что кто-то вообще способен получать удовольствие от написания такой музыки.

Другая удивительная сторона творчества «Битлз» заключалась в том, что они постоянно разочаровывали меня. Стоило им выпустить новый альбом, как после нескольких прослушиваний он становился мне неинтересен, оставляя растерянным и равнодушным. Затем эта загадка постепенно разгадывалась сама собой. Я начинал понимать, что причина моей растерянности заключалась в том, что я слушал Нечто такое, что просто-напросто было не похоже на все то, что когда-либо было создано раньше.

«Another girl», «Good Day Sunshine» и необычная, ни на что не похожая «Drive My Car». Сегодня эти песни настолько привычны, что, пожалуй, потребуется серьезное усилие воли, чтобы вспомнить, насколько непривычными они показались мне в первый раз. Иначе говоря, «Битлз» не просто сочиняли песни, они изобретали среду, в которой творили.

Мне так и не довелось их увидеть. Знаю-знаю, в это трудно поверить. Я был их современником, жил в одно с ними время, когда они вовсю выступали и гастролировали, но ни разу не увидел их «живьем». Меня хлебом не корми, дай об этом порассуждать. Так что не надо ездить вместе со мной в Сан-Франциско, иначе я затаскаю вас по Кэндлстик-парку, долго и нудно рассказывая о том, что в 1966 году «Битлз» сыграли там свой последний концерт. Это случилось незадолго до того, как до меня дошло, что рок-концерты как раз то самое, куда можно ходить, даже если живешь в Брентвуде.

Как-то раз один мой школьный приятель раздобыл билеты в студию звукозаписи, где должны были записывать шоу Дэвида Фроста, однако в конце концов мы с ним решили не идти. В тот же самый вечер я посмотрел это шоу по телевидению и увидел в нем «Битлз», исполнявших «Hey, Jude». По этому поводу я страдал целый год. Второй прокол – это когда я решил не ехать в Лондон: как оказалось, в тот самый день «битлы» давали там свой знаменитый «крышный» концерт на Сэвил-роу. Об этом – хотя с тех пор прошло столько лет – я не могу спокойно говорить по сей день.

Что ж, годы летят стрелою. Вот уже нет и «Битлз». Однако Пол Маккартни по-прежнему не стоит на месте. Несколько месяцев назад мне позвонил гитарист Робби Макинтош и сказал: «Через несколько дней мы выступаем в «Худом скрипаче», не хочешь прийти послушать?»

Это был один из самых идиотских вопросов, которые мне задавали в жизни, но тогда я несколько секунд натужно пытался сообразить, что же имел в виду мой собеседник. «Худой скрипач» – поясняю для тех, кто этого не знает, – это паб в не слишком симпатичном районе северо-западного Лондона. Там есть зальчик, где выступают разные музыканты. Туда порой набивается до двухсот человек.

Именно словечко мы временно сбило меня с толку, потому что я знал, что группа, в которой в настоящее время играет Робби, – это группа Пола Маккартни. Ну кто бы мог подумать, что Маккартни играет в пабах! Уж если Маккартни играет в пабах, было бы глупо думать, что я не пойду. И я пошел.

В пабе, для двух сотен людей, Пол Маккартни исполнил несколько песен, которые, как мне кажется, он никогда раньше не исполнял на публике. Назову хотя бы пару из них. Это были «Here, There and Everywhere» и «Blackbird». О Господи, я ведь и сам когда-то исполнял «Blackbird» в пабах! В свое время я провел несколько недель подряд, разучивая ее на гитаре, вместо того чтобы готовиться к экзамену на аттестат зрелости. Теперь же мне показалось, что меня глючит.

Было еще два момента полного моего изумления. Один из них – последний номер, исполненный на бис. Это было абсолютно безупречное, совершенно громоподобное исполнение – хотите верьте, хотите нет, – песни «Sgt. Peppers Lonely Hearts Club Band». (Не забывайте о том, что все это происходило в пабе!) Второе – величайшая рок-н-ролльная песня всех времен и народов «Can’t Buy Me Love», которую я впервые в жизни услышал, прижимаясь ухом к динамику дешевенького проигрывателя в одной из комнат моей школы.

Есть такая игра, когда ее участникам задают вопросы, – например: «В какую эпоху вам хотелось бы жить и почему?» В Италии эпохи Возрождения? В моцартовской Вене? Шекспировской Англии? Лично мне очень хотелось бы жить там и тогда, где и когда жил и творил Бах. Однако мне всегда чертовски трудно играть в эту игру, потому что жить в любой период истории, кроме нашего, означает жизнь без «Битлз», а я готов совершенно искренне заверить вас в том, что жить без них я просто не могу. Моцарт, Шекспир и Бах всегда были и остаются с нами, но я вырос вместе с «битлами» и не уверен, что кроме них что-то еще могло так сильно повлиять на меня.

А Полу Маккартни завтра исполняется пятьдесят. С днем рождения, Пол! Эту дату я помню всегда.

Я проучился в Брентвудской школе полных двенадцать лет. В общем и целом, эти годы можно назвать неплохим времечком, полным своих взлетов и падений. Они были в меру счастливыми, в разумных пределах бесшабашными, чуть более азартными, чем лично мне тогда нравилось, и отмечены наличием хороших (а временами и крайне эксцентричных) преподавателей.

Лишь гораздо позже мне стало ясно, какую основательную подготовку я получил в Брентвуде, – особенно по английскому языку и физике. (Как это ни странно!) Тем не менее лично для меня весь мой двенадцатилетний опыт пребывания в школьных стенах омрачается воспоминанием об одном жутком, оставившем в моей душе незаживающие раны, эпизоде. Я имею в виду эпизод с Брюками. Позвольте пояснить подробнее.

Всю мою жизнь я был до безобразия длинным. Чтобы вам получить истинное представление о моем росте, скажу следующее. Когда мы отправлялись на школьные экскурсии по Интересным и Историческим местам, наш классный руководитель не говорил «Встречаемся у часовой башни» или «Встречаемся у памятника героям войны», а «Встречаемся возле Адамса».

Я был не только столь же хорошо различим на горизонте, как и все прочие достопримечательности, но и легко мог быть перемещен в любую точку пространства. Когда на уроках физики нас просили продемонстрировать действие закона Галилея – два тела с разной массой падают на землю с одинаковой скоростью, – именно меня просили уронить на пол мячик для крикета и горошину, потому что это было гораздо быстрее, нежели подняться к окну верхнего этажа школы.

Сколько себя помню, я всегда возвышался над окружающими. Еще в самом начале моей школьной карьеры, в возрасте семи лет, я так представился другому мальчишке-новичку, Роберту Нири: подойдя сзади, уронил ему на голову – исключительно из экспериментаторских соображений – мячик для крикета со словами: «Привет, меня зовут Адамс, а тебя?» Уверен, что Роберт Нири до сих пор видит этот эпизод в кошмарных снах.

В подготовительной школе, где я провел пять из моих двенадцати школьных лет, мы все носили коротенькие штанишки: серые шорты с пиджачками-блейзерами летом и твидовые, расцветки «соль с перцем», костюмчики с коротенькими брючками зимой. Существует, конечно же, чрезвычайно хороший довод в пользу ношения шорт в юном возрасте, даже в самый разгар британской зимы (а в те далекие годы зимы были похолоднее нынешних, верно?). Если верить журналу «Wired», самовосстанавливающиеся ткани появятся не раньше 2020 года, однако так как мы появились из лесов и болот, в которых обитали пять миллионов лет назад, то у нас есть самовосстанавливающиеся коленки.

Таким образом, в шортах кое-какой смысл имелся. Нам всем приходилось их носить, но в моем случае картина получалась, мягко говоря, несуразная. И дело вовсе не в том, что я возвышался над всеми своими одноклассниками – я возвышался и над учителями! В коротких-то штанишках! Как-то раз моя мать обратилась к директору школы с просьбой сделать для меня исключение и позволить мне носить длинные брюки. Но Джек Хиггс, справедливый, но непреклонный, ответил отказом: мол, остается всего лишь шесть месяцев до перехода в среднюю школу, где я – по прошествии таковых шести месяцев – вместе со всеми остальными смогу носить длинные брюки. Так что придется немного потерпеть.

Наконец-таки я расстался с подготовительной школой. И за две недели до начала учебного года мать повела меня в магазин школьной одежды для покупки долгожданных длинных брюк – вернее, школьного костюма с длинными брюками. Угадайте, что произошло? Оказалось, что костюмов подходящего для меня размера просто не производят! Позвольте повторить мне еще раз, чтобы вы хорошенько осознали весь ужас ситуации примерно так, как осознал его я в тот самый летний день 1964 года, стоя в магазине школьной одежды. В магазине просто не оказалось школьных брюк, длина которых соответствовала бы моему росту. Такие нужно шить на заказ. А заказ могли выполнить только через полтора месяца, то есть через шесть недель.

Шесть недель! Шесть минус два равно – как нас тому терпеливо учили школьные учителя – четырем. Что означало, что целых четыре недели следующей учебной четверти мне предстояло быть единственным мальчишкой в школе, все еще облаченным в короткие штанишки. Следующие две недели я взял в привычку играть на проезжей части улицы, стал проявлять беззаботность при обращении с кухонными ножами и пробовал стоять возле дверей на вокзальных платформах, но, к сожалению, судьба меня хранила, и мне все-таки пришлось пережить это кошмарное время.

Четыре недели величайшего унижения испытал на своей шкуре я, двенадцатилетний мальчишка, школьник-переросток. Четыре недели позора, вряд ли ведомые остальному человечеству, даже самым-самым из всех несчастных, униженных и оскорбленных. Каждому из нас хоть раз в жизни снился страшный сон, в котором мы с безжалостной отчетливостью понимаем, что совершенно голые, в чем мать родила, стоим посреди оживленной улицы. Поверьте мне, то, что испытал я, было гораздо страшнее, и это был не сон.

В конце концов история завершилась благополучно – спустя месяц я обзавелся-таки вожделенными брюками и был снова принят в приличное общество. Но, поверьте мне, в глубине моей души те давние раны так и не зарубцевались. Я, конечно, изо всех сил пытаюсь уверенно, как античный колосс, ступать по жизни, сочиняя книги-бестселлеры и… ну, об этом, пожалуй, хватит. Но если вдруг кому-то я покажусь мрачной, озлобленной, эмоционально ущербной личностью – я имею в виду главным образом воскресные утренние часы в феврале, – знайте, виной тому именно эти жуткие четыре недели в сентябре 1964 года.

«Почему?» – единственный вопрос, который способен в достаточной степени озаботить людей, поскольку в английском алфавите именно так – уай? – звучит одна из букв. В алфавите после первых четырех букв – Эй, Би, Си, Ди вовсе нет никаких вопросов вроде «Что?», «Когда?», «Как?», однако в самом конце его получается следующее – Ви, Дабл-ю, Экс, Уай (Почему?), Зет.

«Почему?» – всегда самый трудный вопрос, на который трудно дать ответ. Вы прекрасно знаете, как ответить на вопросы типа «Который час?», или «В котором часу состоялась битва 1066 года?», или «Папочка, а как устроены эти ремни в машине, которые натягиваются, когда ты резко нажимаешь на тормоза?». Ответы на них, как правило, незамысловаты и звучат, соответственно, так: «Семь тридцать пять вечера», «Четверть одиннадцатого утра» или «Не задавай глупых вопросов».

Однако когда слышишь одно только слово «Почему?», понимаешь, что предстоит ответить на один из сложнейших вопросов бытия, вроде «Почему мы появляемся на свет?», или «Почему мы умираем?», или «Почему мы тратим так много времени на получение всякого почтового хлама?».

Или, допустим, «Ты не хочешь заняться любовью?».

«Почему?»

Существует только один хороший ответ на вопросы, начинающиеся с «почему?», и его, видимо, следовало бы ввести в алфавит отдельной буквой. Место для него всегда найдется. Букве и вопросу «Уай» (Почему?) не место в конце алфавита, ведь она даже не самая там последняя. Что, если алфавит заканчивать не последовательностью «V, W, X, Y (Почему?), Z», а «V, W, Х, Y-not (Why not? – Почему бы нет?)?

Не задавайте глупых вопросов.

Отрывок из «Алфавита Хокни»

Издательство «Фабер энд Фабер»

У моей матери нос был длинный, а у отца – широкий. Я же унаследовал от них нос, сочетающий обе эти характеристики. Нос у меня велик. Единственный известный мне человек, нос которого мог бы потягаться с моим, это один учитель из моей подготовительной школы. У него также были малюсенькие глазки и практически отсутствовал подбородок. А еще он был чрезвычайно тощ. Он напоминал помесь фламинго и какого-то старинного сельскохозяйственного орудия и с трудом передвигался на сильном ветру. И был ужасно скрытным.

Мне тоже хотелось спрятаться. Когда я был мальчишкой, меня нещадно дразнили за мой огромный нос. В один прекрасный день я случайно разглядел в зеркалах трельяжа собственный профиль и был вынужден признаться самому себе, что фактически он и впрямь забавен. С этого самого момента меня перестали дразнить за мой нос и вместо того принялись немилосердно высмеивать за то, что я употреблял в речи словечки вроде «фактически», от которых не могу избавиться и по сей день.

Одна из наиболее примечательных особенностей моего носа состоит в том, что он никоим образом не пропускает воздух. Это трудно понять и не менее трудно в это поверить. Первопричина восходит к дням моего далекого детства, когда я маленьким мальчиком жил в доме бабушки. Бабушка моя работала в организации, занимавшейся выхаживанием животных-инвалидов. А значит, ее дом был постоянно полон получивших серьезные увечья собак и кошек. Нередкими гостями в нем бывали и барсуки, и голуби, и горностаи.

Некоторые из братьев наших меньших имели увечья физические, некоторые получили серьезные психические травмы, однако и те и другие оказали на меня одинаково серьезное воздействие, заключавшееся в том, что я получил травму внимания – и с тех пор стал страшно невнимательным. Поскольку воздух в доме был густо насыщен шерстью животных и пылью, нос мой был постоянно воспален и тек. Кроме того, каждые пятнадцать секунд я с точностью часового механизма чихал. Любая мысль, которую я не успевал исследовать, развить и довести до логического завершения в течение пятнадцати секунд, таким образом, насильно удалялась из моей головы вместе с изрядным количеством секрета из моей слизистой оболочки.

Некоторые уверяют, что я думаю и пишу короткими, рублеными фразами, как в телеграмме. И если в подобной критике есть хотя бы доля истины, подобная привычка, смею признаться, родилась именно тогда, когда я обитал в бабушкином доме.

Сбежать из него мне удалось лишь благодаря тому, что меня отправили в школу-интернат, где впервые в жизни я смог дышать свободно. Блаженная, вожделенная свобода продолжалась добрых две недели, до тех пор, пока я не научился играть в регби. В первые же пять минут матча – первого в моей жизни – я ухитрился сломать нос о собственное же колено, что, хотя само по себе будучи несомненно выдающимся достижением, возымело на меня тот же эффект, что и смещение горных пород на цивилизации в романах Райдера Хаггарда, – то есть надежно, надолго и всерьез отгородило меня от всего окружающего мира.

Многочисленные отоларингологи в разное время предпринимали серьезнейшие и одновременно отчаянные попытки провести спелеологические исследования моих носовых проходов, однако большинство из них возвращалось оттуда несолоно хлебавши. Те исследователи, что проявили большую отвагу и мужество, не вернулись из этих опасных экспедиций вовсе и в настоящее время являются скорее частью проблемы, а не частью ее решения.

Единственное, что заставляло меня попробовать кокаин, это категорическое предупреждение врачей, что-де сей белый порошок разъедает носовую перегородку. Поверь я, что кокаин действительно способен пробурить проход сквозь непреодолимую преграду, я бы с превеликой радостью засыпал себе в ноздри целые ведра, позволив сколь угодно долго разъедать мою носовую перегородку. Однако от этого шага меня отвратило мое собственное наблюдение – те из моих друзей, кто буквально ведрами сыпал себе в ноздри это белое вещество, были во сто крат невнимательнее, чем я.

Таким образом, в настоящее время приходится констатировать, что мой нос выполняет скорее декоративную, нежели функциональную роль. Подобно космическому телескопу Хаббла, он являет собой внушительное инженерное сооружение, но фактически ни для чего полезного не пригоден, разве что для плоских шуток.

1. Название:

«Слепой часовщик»

Должен сразу оговориться: я не состою ни в каких формальных отношениях ни с одной собакой. Я не кормлю собак, не предоставляю им ночлег, не ухаживаю за ними, не подыскиваю для них конуру, когда уезжаю из дому, не борюсь с блохами, не настаиваю на насильственном удалении у них внутренних органов, если те вызывают мое неудовольствие. Короче говоря, собаки у меня нет.

Однако, с другой стороны, я состою в тайных, незаконных отношениях с собакой, вернее, с двумя. Вследствие чего, пожалуй, могу утверждать, что мне хорошо известно, что такое быть чьей-то любовницей.

Собаки эти отнюдь не живут по соседству со мной. Они даже не живут на одной со мной улице. Их место жительства – Санта-Фе, штат Нью-Мексико, город, не слишком пригодный для жизни собак, не говоря уже о людях. Если вы никогда не жили в Санта-Фе или не бывали там хотя бы раз, то позвольте вас заверить: вы полный идиот.

Примерно год тому назад я сам был полным идиотом – до тех пор, пока в силу жизненных обстоятельств, в которые не хочу вдаваться, не стал снимать дом одного человека прямо в пустыне к северу от Санта-Фе, имея целью написание сценария. Чтобы вы получили более наглядное представление о том, что такое Санта-Фе, я мог бы рассказать вам о пустыне, о географической широте, о слепящем солнце, о ювелирных изделиях из серебра и бирюзы, однако будет лучше, если я просто упомяну дорожный знак на шоссе из Альбукерке. Начертанный огромными буквами, он гласит:

А ниже, маленькими:

временами возможен

В ныне несуществующем Советском Союзе когда-то бытовала следующая пословица: «Что не запрещено, то разрешено». Весь фокус заключался в том, что надо было помнить, что же именно запрещено, а что нет. Мы, люди западного мира, привыкли хвалить самих себя за то, что придерживаемся более спокойного, более трезвого видения окружающего мира, и поэтому нередко забываем, что и здравый смысл подчас бывает сущим деспотом. Нужно всегда знать определенные правила. Особенно когда путешествуешь.

Несколько лет назад – могу сказать даже точнее: это было в начале 1994 года – у меня произошло небольшое недоразумение с полицией. Я ехал по скоростному шоссе в центральный Лондон, но не один, а с женой, которая находилась на шестом месяце беременности, и выехал на среднюю дорожную полосу.

Честно признаюсь, ехал я абсолютно смирно, ни на йоту не нарушая правил дорожного движения, а выехал на среднюю полосу лишь потому, что того потребовала сложившаяся в тех обстоятельствах дорожная ситуация. Однако совершенно неожиданно для себя я обнаружил, что привлек к себе пристальное внимание полицейского автомобиля, который делал мне знаки съехать вслед за ним с дороги на обочину – видимо, с тем чтобы я вылез из машины и обсудил с представителем властей только что совершенное мною чудовищное преступление.

Меня охватил ужас. Мимо на бешеной скорости проносились автомобили, грузовики и, что хуже всего, белые микроавтобусы, и никто из них – я уверен – не ожидал обнаружить пару автомобилей, фактически припаркованных справа на обочине. Любой из них мог легко врезаться сзади в мой автомобиль, в котором находилась моя беременная жена. Сама ситуация была пугающей и совершенно безумной. Я сразу же сказал об этом полицейскому, который – как это водится среди представителей его доблестной профессии – придерживался совершенно другого мнения.

По мнению полицейского, переезд на внутреннюю полосу являл собой несомненную опасность. Почему же? Потому что так гласит закон. Однако остановка на повороте, при съезде с дороги, не таила в себе ровным счетом никакой опасности, ибо я совершил ее по требованию полиции, что делало ее вполне законной и таким образом – это было чертовски трудно понять – совершенно безопасной.

Я согласился с тем, что совершил – самым безопасным образом – маневр, незаконный с точки зрения британских законов. Однако имел смелость утверждать, что сложившаяся ситуация – а именно парковка автомобиля на съезде с главной дороги, фактически на пути у стремительно мчащегося транспортного потока, – представляет собой явную угрозу человеческой жизни, по причине законов физики, действующих в нашей Вселенной.

Следующее заявление полицейского состояло в том, что, по его мнению, я находился не во Вселенной, а на территории Великобритании, о чем он уже уведомил меня ранее. После чего я отказался от всех попыток продолжать спор и стал во всем с ним соглашаться, чтобы как можно скорее выбраться из этой глупой и опасной ситуации.

Причина же, по которой я излишне легкомысленно переехал на среднюю дорожную полосу, заключалась в том, что, живя в Соединенных Штатах, я привык ездить по любой из дорожных полос, поскольку там на то имеется освященное конституцией право – право перемещаться где угодно. Согласно американским законам, переезд на внутреннюю дорожную полосу – там, где транспортный поток это позволяет, – является вполне легитимным, совершенно нормальным и, таким образом, абсолютно безопасным.

Однако и там далеко не все благополучно, и я объясню вам почему, что и как.

Однажды, будучи в Сан-Франциско, я припарковал машину в единственно доступном в той ситуации месте, которое оказалось аккурат на противоположной стороне улицы. Там и опустилась надо мной суровая длань Фемиды, карающая рука закона.

Понятно ли мне, сколь опасный дорожный маневр я только что совершил? Я туповато воззрился на представителя закона. Что именно я сделал не так?

Я, по мнению закона, припарковался против общего транспортного потока. Я озадаченно посмотрел на улицу. Какой транспорт? Какой поток? Где он?

Транспортный поток, который мог бы быть на этой улице, последовал ответ.

Разговор начал принимать метафизический характер – даже в моем понимании, – поэтому я объяснил, подпустив легкую нотку жалости, что, мол, у нас в Англии мы всегда паркуемся там, где находится свободное местечко, и не очень-то комплексуем по поводу того, на какой оно стороне улицы.

Блюстителя закона мое заявление повергло в шок. Он посмотрел на меня с таким искренним удивлением, едва веря, что мне посчастливилось выбраться живым из дикой и безумной страны, где существуют столь чудовищные правила парковки, и незамедлительно выписал штраф. Было ясно как божий день, что он с превеликой радостью депортировал бы меня из своей страны прежде, чем декларируемые мной подрывные идеи вызовут хаос на улицах американских городов и приведут к полной анархии там, где всегда легко справлялись с такими пустяками, как пальба из всего, что стреляет. Последнее, как нам всем известно, в Штатах является вполне легальным делом – без огнестрельного оружия Америка подверглась бы небывалым в истории человечества набегам орд северных оленей, наглых правительственных чиновников и незаконных британских экспортеров чая.

Мой ныне покойный друг Грэм Чэпмен, водитель со стажем, активно эксплуатировал обоюдное свое непонимание и неприятие английских и американских автомобилистских привычек, постоянно нося с собой и английские, и калифорнийские водительские права. Если его останавливали на дороге в Штатах, он вытаскивал свои британские водительские права, и наоборот. Он также имел обыкновение сообщать тормознувшему его полицейскому, что как раз направляется в аэропорт, из которого собирается покинуть страну. Всякий раз оказывалось, что подобное известие воспринималось полицейскими с радостью и вздохом облегчения, и те прощальным жестом провожали незадачливого иностранца.

Несмотря на то что между европейцами и американцами часто возникают разного рода недоразумения, всех нас объединяют целые десятилетия просмотра одних и тех же фильмов и телепередач, призванных помочь нам притереться друг к другу. За пределами этих границ невозможно сделать каких-либо предположений вообще. Например, в Китае поэта Джеймса Фентона однажды остановили за то, что горела фара его велосипеда.

– Что же будет, – сурово спросил его полицейский, – если все будут поступать так, как вы?

Однако самый невероятный запрет из тех, что существуют в одной стране, но напрочь отсутствуют в других, – совсем не укладывается у меня в голове, хотя моя кузина клянется, что это истинная правда. Она несколько лет прожила в Токио и рассказывает об одном судебном разбирательстве. Суть его в том, что некий водитель, который заехал на тротуар, врезался в магазинную витрину и убил нескольких пешеходов, потому что в момент сего происшествия был мертвецки пьян, имел наглость потребовать, что последнее должно быть принято во внимание, поскольку является смягчающим обстоятельством. И судьи приняли.

Какие же правила необходимо знать, переезжая из одной стороны в другую? Что допустимо в одной стране и запрещено в другой? Здравый смысл вам этого не подскажет. Приходится справляться у друзей и знакомых.

Вступительное слово

Уважаемые дамы и господа!

Всем, кто знает меня, хорошо известно, как велико мое удовольствие оттого, что я сейчас здесь и имею честь представить вам участников ансамбля. Я большой почитатель творчества Гэри Брукера и группы «Прокол Харум» вот уже тридцать лет. Именно тогда, тридцать лет назад, они неожиданно удивили весь мир тем, что появились практически из ниоткуда, подарив человечеству величайшие песни-хиты, что редко кому удавалось при сходных обстоятельствах.

Позднее они удивили весь мир еще больше, когда выяснилось, что они родом из Саутэнда, а не из Детройта, как все ранее неверно полагали. Затем они удивили мир в еще большей степени своей полнейшей неспособностью выпустить альбом в течение четырех месяцев после записи пластинки-сингла, мотивируя это тем, что-де еще не сочинили для него всех песен.

А затем, движимые потрясающим деловым чутьем и изобретательностью, эти джентльмены ловко не включили в альбом знаменитую песню «Бледнее бледного». Они вообще никогда ничего не делали прямолинейно, как то известно любому, кто хоть раз пытался уследить за аккордами их песни «Ромовая сказка».

Сейчас эти люди влияют на мою жизнь совершенно особым образом. В свое время они написали песню, которую, я надеюсь, присутствующие знают. Она называется «Гранд-отель». Всякий раз, садясь за письменный стол, я стараюсь, чтобы при этом всегда звучала музыка, а в особых случаях ставлю на проигрыватель пластинку с песней «Гранд-отель».

У меня к ней давний интерес. Текст Кейта Рейда повествует о шикарном отеле – со столовым серебром, канделябрами и тому подобным, – и как раз посередине песни совершенно неожиданно, откуда-то из небытия, возникает монументальная оркестровая кульминация, можно сказать, совершенно из другой оперы. Я постоянно удивлялся – что это за монументальная тема, возникающая на заднем фоне песни?

В конце концов в моей голове родилась мысль: «Похоже, будто где-то происходит нечто вроде грандиозного шоу. Нечто необычное, масштабное, вроде конца света, конца всей нашей Вселенной». Именно таким образом у меня и возник замысел моей книги «Ресторан “У конца Вселенной”» – из прослушивания песни «Гранд-отель».

Впрочем, пора закругляться. Сегодня всех нас ждет грандиозный вечер. Другой такой группы, как они, просто не существует. С радостью сообщаю вам, что сегодня вечером вместе с ними выступит Лондонский симфонический оркестр. Поэтому я хочу, чтобы вы сейчас поприветствовали Лондонский симфонический оркестр, хор «Искусство-Хамелеон», группу «Прокол Харум», великого дирижера Николаса Додда и великого джентльмена-ученого-музыканта, а ныне также и вице-адмирала Гэри Брукера.

Благодарю вас.

Что мы все обычно пытаемся сделать в субботу утром? Если мы хотя бы наполовину сохранили ясность ума, то, конечно, не станем браться за выполнение новогодних зароков. Собственно говоря, они забываются уже в самые первые дни наступившего Нового года, так что лишь очень немногие из нас могут выразить желание достичь компромиссов с собственным ощущением тщетности, давая Зароки Нового Тысячелетия и не выполняя их намного раньше, чем обычно.

В действительности же – если вы позволите мне на секундочку отвлечься от темы (если же вы не желаете, чтобы я отвлекался от темы, то тогда скорее всего вы просто читаете не ту газетную колонку) – оказывается, что имеется очень даже веская причина, почему нам не удается выполнить то, что мы твердо решили делать или не делать в Новом году, – причем причина иная, нежели обычное слабоволие.

Вот она. Мы просто оказываемся не в состоянии вспомнить, что же именно себе обещали. Вот и все. И даже если мы для памяти записали наше решение на бумажку, то, очевидно, не можем вспомнить, куда эту бумажку подевали. Это, конечно, странно, но порою оказывается, что этот самый бумажный листок выплывает неизвестно откуда ровно год спустя, когда вы предпринимаете отчаянные попытки отыскать хоть какой-нибудь клочок бумаги, дабы начертать на нем то, что представляется вам важным средством придать вашей будущей жизни хоть какие-нибудь очертания. И это, как выясняется, отнюдь не простое совпадение.

Между прочим, неужели только мне одному выражение «как выясняется» представляется чрезвычайно полезным? Оно позволяет быстро, кратко и весомо связать между собой случайные, не связанные друг с другом утверждения, не утруждая себя объяснением фактического источника или основания высказывания. Это просто здорово. Это намного лучше, чем родственные выражения типа «Я где-то прочитал, что…» или «Говорят, что…». Ведь тем самым предполагается, что каким бы хлипким фрагментом городской мифологии вы ни пользовались, фактически он зиждется на совершенно новом, прямо-таки революционном исследовании. Более того, вы сами вовлечены в это исследование самым непосредственным образом. Но опять-таки без какой-либо ссылки на чужой авторитет. Однако на чем это я остановился?

Судя по всему, мозг подвержен воздействию алкоголя. Истина общеизвестная, а те, кому это еще неведомо, обязательно узнают. Однако существуют различные градации вышеназванного эффекта, в этом-то и заключается главное затруднение.

Мозг организует воспоминания в виде своего рода голограмм (как выясняется). Для того чтобы воссоздать зрительный образ, вам необходимо воссоздать и точные условия, при которых вы запомнили то или иное событие. Для создания голографического изображения необходим свет, для мозга – необходимое количество алкоголя, чтобы омыть необходимые клетки. То, что происходит с вами, или – что внушает бо́льшие опасения – вы сами себе говорите или проделываете с собой под влиянием алкоголя, пробудится в вашей памяти в виде воспоминаний, когда вы снова окажетесь под воздействием точно такого же количества алкоголя. Воспоминания находятся вне пределов досягаемости вашего нормального трезвого разума.

Именно поэтому после какой-нибудь субботней попойки вы будете единственным, кому совершенно неизвестно о совершенно бестактных высказываниях, которые вы допустили в отношении того человека, чувствами которого вы особенно дорожите, ну, даже если и не особенно. Проходят недели, месяцы, а иногда – в случае кануна Нового года – и целый год, когда это досадное происшествие с досадной отчетливостью приходит вам на ум, и вы начинаете понимать, почему люди избегают вас, почему встречают ваш взгляд непонятным стеклянным выражением. Это часто приводит к тому, что вы начинаете громко повторять, адресуя самому себе, фразу: «О Господи!» – и тянетесь за крепким напитком. Это приводит к следующему этапу опьянения, на котором вас ожидают новые чудные открытия.

То же самое верно и в отношении противоположного. Существуют определенные воспоминания, которые будут вновь оживать в вашем сознании от повторения точно такого же состояния обезвоживания организма, как то, в котором первоначальные события происходили. Отсюда и возникает проблема новогодних зароков. Она заключается в том, что вы не помните данных самому себе обещаний и даже не помните, на чем вы их записали, вплоть до той самой минуты в следующем году, когда вам напомнили о полнейшей вашей несостоятельности и полной неспособности придерживаться принятых вами решений более семи минут.

Так все-таки, какой будет ответ на эту ужасную неизбывную проблему? Ну, скорее всего строжайшая, суровейшая самодисциплина. Монашеская приверженность аскетическому режиму употребления варенных на пару овощей, чистой питьевой воды, долгих прогулок, регулярной работы, раннего отбоя и раннего же подъема и, возможно, неких благовонных масел или чего-нибудь другого в этом роде.

Впрочем, серьезно говоря, то, чего нам больше всего хочется в первый день Нового года и что мы мучительно пытаемся вспомнить, так это действенное лекарство от похмелья, особенно такое, какое не подразумевает ныряния в прорубь закованного в лед пруда в Гайд-парке. Беда заключается в том, что нам никак не удается вспомнить его, когда это требуется, и мы не знаем, где его искать. А причина нашей неспособности вспомнить то, что следует, такова: слышали мы о нем тогда, когда в нем уже не нуждались и по вышеупомянутым причинам не видели в нем никакого смысла.

Тошнотворные образы, в которых фигурируют яичные желтки и соус «табаско», бередят ваш воспаленный мозг, однако вы не в состоянии хотя бы слегка организовать собственные мысли. Поэтому нам в срочном порядке нужно организовать их совместными усилиями, пока на то еще есть время. Это призыв снабдить нас хорошими, эффективными методами освежения мозга в первый день Нового года, которые не предполагали бы нейрохирургической операции. Ваши предложения по борьбе с похмельем, несомненно, можно разместить на сайте www.h2g2.com.

И пусть следующая тысяча лет принесет вам и вашим потомкам только радость и счастье.

Обожаю виски во всех проявлениях этого превосходного напитка. Люблю, как виски выглядит в бутылке, люблю его богатый, золотистый оттенок. Обожаю рассматривать этикетки расставленных строем на полке бутылок – целая галерея шотландских юбок-килтов и мечей-клейморов и слегка смазанных овечек, мирно пасущихся на лугу.

Мне нравится, что напиток этот, в отличие, скажем, от водки из Уоррингтона, несет на себе отпечаток истории и культуры тех мест, где он сделан. Особенно люблю, когда виски чуть отдает дымком. Единственное, чего я не люблю в виски, – так это то, что когда я делаю хотя бы микроскопический глоток этого напитка, меня от задней стенки левого глазного яблока до кончика правого локтя пронзает острая боль и я начинаю разгуливать в особой манере, натыкаясь на людей и обрушивая мебель.

Меня приводит в восторг коктейль «Маргарита», однако из-за него я обычно делаю глупые, ненужные покупки. Где бы я ни употребил несколько «Маргарит», на следующее утро я неизменно пробуждаюсь с чувством ужаса. Я точно знаю, оно обязательно охватит меня, стоит из спальни спуститься вниз. Наижутчайшей утренней находкой пока остается сувенирный карандаш шести футов длиной, а еще гигантский индийский ластик шириной в два фута, которые я купил в Нью-Йорке в результате покупательской лихорадки, вызванной алкогольным опьянением. Самое забавное состоит в том, что эти мои покупки прибыли ко мне домой лишь спустя несколько недель после их приобретения, так что обнаружил их я внизу, на первом этаже моего дома, однажды утром после того, как за вечерней пиццей пропустил стаканчик кьянти.

Вот почему нынче, бывая в Нью-Йорке, я отдаю предпочтение мартини со «Столичной». Не только потому, что считаю этот напиток неизбитым, утонченным и очень нью-йоркским, но и потому – что самое главное, – что он приводит меня в такое состояние, когда я оказываюсь не способен на глупости, а то и вообще ни на что не способен, хотя под его воздействием мне иногда и удается со знанием дела вещать случайным собеседникам о квантовой хромодинамике или проблемах свиноводства.

Люблю также «Кровавую Мэри», однако потребляю этот замечательный коктейль исключительно в аэропортах. Объяснения этому я дать не могу, потому что его просто-напросто не существует. Мне никогда не приходит в голову заказать «Кровавую Мэри» при нормальных обстоятельствах в нормальном месте, однако если вы отправите меня в какой-нибудь аэропорт, я тут же брошусь заказывать себе «Столичную» с томатным соком, а спустя несколько часов прибуду на место назначения, весь колотясь от напряжения из-за разницы во времени.

У себя дома я обычно пью все, что обнаруживаю в холодильнике, но, как правило, там мало что можно найти. Мой холодильник имеет одну специфическую особенность: ставишь в него бутылку хорошего шампанского, а обнаруживаешь – когда начинаешь искать – вместо нее и на ее месте лишь бутылку вредного для здоровья дешевого белого вина. Я до сих пор еще не выяснил для себя природы этого уникального явления, но в подобных случаях утешаю себя бокалом самого скучного в мире напитка, единственного, который не производит на меня пагубного похмельного воздействия: джин с тоником.

Мне очень нравится эта небольшая болтовня, предшествующая книгам. Однако на самом деле все это полная ложь. В действительности происходит вот что: вы проявляете героические усилия, пытаясь закончить или по крайней мере начать книгу, которую вы пообещали отправить издателю еще семь месяцев назад, а вам начинают поступать факсы с просьбой написать еще одно коротенькое предисловие к книге, в которой вы еще с 1981 года совершенно отчетливо помните слово «Конец». Для этого, обещает факсовое сообщение, вам потребуется не более пары минут. Они чертовски правы, для этого не потребуется и пары минут.

Написание предисловия на деле отнимет у вас не менее тринадцати часов. Но это не главное. Главное, что вы пропустите приглашение на званый ужин, и жена надуется и перестанет разговаривать с вами, а сама книга затянется настолько, что вы будете опаздывать на отдых в Пиренеях. Причем жена не будет разговаривать с вами по той причине, что поездка эта целиком ваша идея, а не ее, и она лишь согласилась поехать с вами, и теперь ей приходится ехать одной, а вы прекрасно знаете, что она терпеть не может отдыхать в кемпинге. (Так же как и я, кстати сказать. Подчеркиваю.)

А после этого начинают приходить все новые и новые факсы с требованием написать новые предисловия, на этот раз для сборников моих опусов, к каждому из которых я уже когда-то писал предисловия по отдельности. Спустя какое-то время я обнаруживаю, что написал уже так много предисловий, что кто-то собирает их воедино в книгу и просит меня написать к ним отдельное предисловие. По этой причине я пропускаю очередной званый ужин, а также ныряние с аквалангом на Азорских островах, а заодно обнаруживаю, что причина, по которой жена со мной больше не разговаривает, состоит в том, что теперь она жена совершенно другого человека. (Насколько мне известно, подчеркиваю.)

В те дни, когда я имел обыкновение ходить на всяческие вечеринки, или, иначе говоря, в те дни, когда я только-только написал пару книг и написание предисловий к ним еще не стало главным занятием моей жизни, я понял, что экономлю массу времени, когда, обнаружив, что двое моих друзей незнакомы друг с другом, просто говорю им: «Это Питер, это Пола, почему бы вам не представиться друг другу?» Обычно такой прием срабатывал самым фантастическим образом, и прежде, чем это становилось мне известно, Питер и Пола успевали пожениться и отбывали кататься на лыжах во Французские Альпы с вашей же женой и ее вторым мужем.

Итак. Дорогой читатель. Перед вами юбилейный повторный выпуск радиосценариев цикла «Автостопом по Галактике».

Почему бы вам не представиться друг другу?

Я получил огромное удовольствие от всей этой болтовни.

Остается всего лишь несколько дней. Мне думается, что не стоит вступать в новый век, а тем более в новое тысячелетие, хорошенечко не расчистив собственные старые завалы незавершенных дел. Есть точно одно такое, что явно нуждается в срочном завершении. Я предлагаю всему «сетевому» народу попытаться определить суть этого незавершенного дела и выяснить для себя – строго между нами, – сможем ли мы уладить его, с тем чтобы со спокойной душой приступить к празднованию Нового года.

Однако прежде адресуем пару слов педантам.

Да-да, я знаю, все вы полагаете, что тысячелетие наступит не раньше следующего года, как знаю и то, как долго и нудно вы будете мне это доказывать. На самом же деле в своем стремлении доказать миру свою правоту вы не замечаете одной очевидной вещи.

САМА ДАТА НЕ ИМЕЕТ РОВНО НИКАКОГО ЗНАЧЕНИЯ!

Это лишь повод для того, чтобы, когда на всех табло появятся совершенно новые цифры, радостно завопить: «Вау! Посмотрите-ка! Вот это да!»

Какое иное значение это может иметь? Число 10 (вместе с другими, кратными ему) является произвольным. Первое января также является произвольной датой. И если рождение Иисуса Христа – значимое для вас событие, то мы все обязаны дружно признать, что 1-й год нашей эры – совсем не тот год, когда он появился на свет. Так же как и нулевой год нашей эры, если так можно назвать год, предшествующий первому году нашей эры.

Что, как нам всем известно, совсем не так, поскольку педанты усиленно на этом настаивают.

Затем, как говорят нам историки – намного более интересная категория людей, чем педанты, – с календарями ранее производилось столько всевозможных манипуляций, что все расчеты становятся вдвойне бессмысленными.

Задумайтесь вот над чем: мы только относительно недавно научились правильно определять и стандартизировать время при помощи атомных часов и тому подобных штучек. А 1 января 2000 года (если следовать утверждениям всяческих пророков и провидцев) все наши компьютерные системы придут в беспорядочное, хаотическое состояние и отбросят всех нас в каменный век (а может, и нет, будущее покажет).

Так что мне кажется, что 31 декабря – единственно надежная точка во времени, и, возможно, нам стоит этот славный день хорошенько отпраздновать. А вместо всяких там разговоров о том, что, мол, конец тысячелетия (или двухтысячелетия) неправильный, просто скажем, что у наших предков было неправильное начало, а мы лишь исправили создавшуюся ошибку, прежде чем вступить в новый период путаницы и ошибок. А какая вообще-то, черт побери, разница? Это всего лишь повод для хорошей выпивки.

Но давайте все-таки вернемся к нашему незавершенному делу.

Один особенно глупый пример Незавершенного Дела попался мне совсем недавно, когда мы с моей пятилетней дочерью разучивали песни. Это слова «До-ре-ми» из знаменитых «Звуков музыки». Особого отношения к глобальному кризису песня в общем-то не имеет, но тем не менее я удивляюсь всякий раз, слыша ее, хотя довести ее до конца вроде бы и не так уж сложно.

Но тем не менее.

Примите это во внимание.

Каждая строчка стихотворного текста посвящена определенной ноте нотного стана и расшифровывает ее значение: «До» (doe) – олениха, «Ре» (ray) – золотой лучик солнца и так далее. Все это, конечно, замечательно, по крайней мере пока звучат «Ми» (me) – то, как я называю себя – и «Фа» (far) – далеко-далеко.

Прекрасно.

Согласен, сие не тянет на стихотворный шедевр, это вам не Китс, но по крайней мере вполне ясные для понимания строки. А теперь давайте посмотрим, что там дальше: «соль» (sew) – шитье, иголка с ниткой. Тоже неплохо. «Ля» (la) – нота, за которой следуют другие ноты. Что-что? Простите? Что это за объяснение такое?

Ну, наверно, нечто вроде стихотворной строки. Ошибаетесь! На самом деле это не что иное, как строчка-подпорка, или «рыба». Подпорка – это строка или кусок текста, которые автор пишет, когда не уверен в том, что в данную минуту это то, что ему действительно нужно. Нужный же, лучший вариант появится позже и будет внесен в структуру произведения. Так что легко могу себе представить, что Оскар Хаммерстайн просто начертал эту строчку, посчитав, что завтра утром ему в голову придет что-нибудь более вразумительное.

Однако, перечитав на следующее утро то, что было написано накануне, он понял, что вряд ли ему удастся сочинить более удачный вариант. По крайней мере сегодня из этой затеи ничего не выйдет. Завтра утром тоже. Ну, давай же, пришпоривал он себя, это же так просто. Разве нет? Ну, как там, в этой строчке? Ля-ля-ля-ля-ля. Так?

Можно себе представить, что перед ним маячили предстоящие репетиции. Не давали покоя сроки работы в звукозаписывающей студии. Может, удастся немного сдвинуть сроки? Может, что-нибудь подскажет кто-либо из артистов? Но нет. Так никто ничего и не придумал. Постепенно строчка-подпорка, строчка-пустышка намертво вросла в текст и формально сделалась частью всего текста, частью всего фильма и так далее.

Неужели это действительно так сложно? Давайте попробуем? Ля-ля-ля… Нет, лично мне в данный момент в голову ничего не приходит, но, может, если всем вместе дружно пошевелить мозгами, смотришь, что-нибудь да нашлось бы? А то как-то неприлично вступать в новое столетие, бросив незавершенной незатейливую, но тем не менее жутко популярную песенку.

Что еще? А что еще, по-вашему? Какие еще дела нам надо довести до ума, прежде чем девятки на электронных часах обнулятся и мы вступим в новое тысячелетие с его новенькими, что называется, с иголочки, проблемами. Что это будет? Голод мирового масштаба? Или что-то еще? Куда сложить старые восьмидорожечные записи, чтобы никто в двадцать первом столетии больше их не увидел?

Предложения и ответы можете отправлять по адресу www.h2g2.com.

ИСПОЛНИТЕЛИ РОЛЕЙ В ФИЛЬМЕ:

Шон Коннери в роли Бога, Джон Клиз – архангел Гавриил, Голди Хоун в роли Труди – младшей сестры Матери Терезы. Боб Хоскинс – гостевое приглашение на роль инспектора Фила Мейкписа.

Меня часто спрашивают, откуда я беру идеи для моих книг, иногда по восемьдесят семь раз в день. Это таит для писателей огромную опасность, и правильный ответ на вопрос таков: сначала надо сделать глубокий вдох, успокоить сердцебиение, наполнить разум мирными успокаивающими образами птичьего пения и лютиков на весеннем лугу, затем пролепетать что-то вроде: «Вообще-то вы задали очень интересный вопрос…» – после чего впасть в истерику и трагически разрыдаться.

Дело в том, что я просто не знаю, откуда берутся идеи, и совершенно не ведаю, где их отыскать. Как не знает этого и любой другой писатель. Однако в действительности это не совсем так. Если вы пишете книгу о спаривании свиней, то наверняка этому предшествовало посещение, в пластиковом плаще, свинарника и его окрестностей. Но если трудитесь над художественным произведением, то единственно правильный ответ – хорошенько напиться кофе и купить себе крепкий письменный стол, который точно не развалится на части, когда вы будете колотиться об него лбом.

Я, конечно же, преувеличиваю. Это моя работа. Существует ряд идей, происхождение которых я помню с абсолютной точностью. По крайней мере мне кажется, что я это помню. Когда мне нужно что-нибудь написать, я могу раз за разом слушать одно и то же музыкальное произведение. Я вовсе не хочу сказать, что слушаю музыку и одновременно сочиняю. Нет, для этого необходима абсолютная тишина. Но пока я отправляюсь за очередной чашкой кофе, делаю тост, протираю очки, пытаюсь отыскать тонер для своего принтера, или же очищаю стол от кофейных чашек или хлебных крошек, или удаляюсь в уборную, чтобы посидеть там и подумать полчасика, – иными словами, я занимаюсь этим большую часть дня. В результате большая часть моих идей возникает из песен. Ну, по крайней мере из одной или двух. Чтобы быть абсолютно точным, скажу так – одна песня рождает одну идею, но я следую и далее этой привычке на тот случай, чтобы гарантировать хотя бы минимальный успех. Впрочем, не берите в голову.

Так что теперь вы знаете, как это делается. Просто, не правда ли?

Если и существует человек, который знает толк в путешествиях, это непременно тот, кто уже отведал гамбургеров и жареной картошки в ресторане на краю Вселенной. Мы отыскали писателя Дугласа Адамса в его новом доме в Соединенных Штатах, куда он совсем недавно перебрался для участия в экранизации своей книги «Автостопом по Галактике».

Каждая страна похожа на какой-нибудь особый тип человека. Америка подобна драчливому, агрессивному подростку. Канада в моем понимании ассоциируется с интеллигентной тридцатипятилетней женщиной. Австралия напоминает Джека Николсона. Подойдя к вам вплотную, она начинает дерзко и устрашающе смеяться вам в лицо. В действительности это не столько страна, сколько некое подобие тонкого слоя полубезумной цивилизации, вымеченного вокруг огромной нетронутой пустыни, состоящей исключительно из жары, пыли и скачуще-прыгающих существ.

Скажите как можно большему числу австралийцев, что вам нравится их страна, и они в ответ сухо рассмеются и ответят: «Да, больше ничего уже и не осталось». И сразу начинаешь чувствовать себя как-то неловко. Трудно понять, что кроется за загадочной фразой, что говорящий имеет в виду. Но вы подозреваете, что у него есть на то все основания. Отчего вам делается еще более не по себе.

Тревожит уже сам факт, что этот материк затаился далеко, на другом краю Земли, откуда нам его не видно, и я всегда стараюсь найти любой предлог, лишь бы отправиться туда и собственными глазами взглянуть на это удивительное место. Кстати, я просто влюблен в него. Большей части этой страны я до сих пор толком еще и не видел, однако существует один уголок, который я уже давно мечтаю посетить заново, потому что там все еще остается одно незавершенное дело.

И всего несколько недель назад я нашел долгожданный повод.

В это время я находился в Англии. Могу сказать вам, что я находился в Англии потому, что сидел под дождем, укрывшись промокшим насквозь одеялом, посреди раскисшего от грязи поля, слушая в исполнении какого-то идиотского оркестра хиты из саундтреков к американским кинофильмам под покровом некоего подобия красной палатки. Найдется ли еще в мире место, где человек может заниматься чем-то подобным? Где угодно? Может ли такое происходить, скажем, в Италии? Занимаются ли чем-то подобным на Огненной Земле? Или на Баффиновой? Нет. Такое невозможно даже в Японии, где излюбленным времяпрепровождением местного населения является вспарывание ножом живота!

В перерывах между шквалами дождя и оркестровых труб у меня завязался разговор с одним словоохотливым человеком, как выяснилось, соседом моей сестры из Уорвикшира, где, собственно, и находилось вышеупомянутое раскисшее от дождя поле. Его звали Мартин Пембертон, и был он изобретателем и дизайнером. По его словам, среди всего, что он изобрел или придумал, были важные детали для поездов метро, замечательная новая модель умного тостера, а также «Саб Баг».

А что такое, вежливо осведомился я, «Саб Баг»?

«Саб Баг», пояснил он мне, это подводная торпеда с реактивным двигателем. Чем-то напоминающая переднюю часть дельфина. Стоит вам взяться за нее сзади, как она потащит вас за собой в океанские глубины, футов на тридцать под поверхность воды. Помните такую же штуковину из фильма «Шаровая молния» про Джеймса Бонда? Что-то вроде. Замечательная вещь для исследования коралловых рифов!

Я не уверен, что он сказал именно так, слово в слово. Он вполне мог употребить такие выражения, как «лазурное море» или «прозрачные глубины». А может, он вообще обошелся и без них. Но пока я сидел под проливным дождем, наблюдая, как, вырвавшись из чьих-то рук, мимо оркестровой эстрады катится зонтик, моему воображению предстали именно эти поэтические картины.

Я должен был непременно испытать эту штуковину. Я так и сказал об этом Мартину. Если говорить честно, я наверняка мог затеять с ним борьбу прямо на земле и даже надавить коленом ему на дыхательное горло, – все это расплылось для меня в какое-то плохо различимое пятно; но, как бы то ни было, он ответил, что с радостью предоставит мне такую возможность.

Вопрос заключался только в одном – где? Я мог испытать «Саб Баг» где угодно – даже в местном плавательном бассейне. Нет. Весь трюк состоял в том, что опробовать его необходимо было в Австралии, близ Большого Барьерного Рифа. Срочно нужна зацепка. Эх, заручиться бы финансовой поддержкой какого-нибудь журнальчика, чтобы оплатил мне поездку, чтобы я мог опробовать чудо-штуковину, – поверьте, это единственный достойный способ путешествовать.

И тут я вспомнил об одном незавершенном деле в Австралии. Лет десять назад я посетил там один островок у южной оконечности рифа. Это было кошмарное место под названием Хеймен-Айленд. Сам остров являл собой типичный образчик райской красоты, чего нельзя было сказать о построенном на нем курорте. Меня занесло туда по ошибке, – дело в том, что я был ужасно измотан авторским туром, во время которого рекламировал собственные книги. Тур тот у меня уже сидел в печенках, вот я и решил отдохнуть.

Страницы брошюрки для туристов пестрели словами вроде «международный», «превосходный» и «первоклассный». Под этим подразумевалось то, что владельцы курорта развесили на пальмах динамики и каждый вечер устраивали тематические костюмированные балы. Днем я обычно сидел за столиком возле бассейна, медленно накачиваясь текилой и слушая разговоры восседавших за соседними столиками отдыхающих, главной темой которых, судя по всему, были дорожные происшествия с участием большегрузного автотранспорта.

По вечерам я возвращался в свой номер, чтобы лишить себя удовольствия лицезреть одуревших от спиртного австралийцев, всю ночь напролет кривлявшихся в травяных юбочках или ковбойских шляпах – в зависимости от темы костюмированного бала, – и смотрел по гостиничному видео фильмы из серии о Безумном Максе. В этих кинолентах, где играл Мэл Гибсон, также имело место некоторое количество дорожных происшествий с участием большегрузного автотранспорта. Разжиться каким-нибудь чтивом мне не удалось. В магазинчике при отеле нашлась лишь жалкая пара достойных книг, авторами которых был ваш покорный слуга.

На пляже я случайно разговорился с одной австралийской парой. Я сказал:

– Привет, меня зовут Дуглас, скажите, вас не раздражает музыка?

– Ничуть, – ответили они. – Наоборот, очень мило, в международном духе и модно.

Сами они жили на овцеводческой ферме в 850 милях к западу от Брисбена, где, по их словам, царит жуткая скука и никакой музыки там нет. Я сказал, что это должно быть очень мило, а мои собеседники в свою очередь сказали, что от этого становится еще более скучно и что немного музыки среди пальм для них как бальзам на душу. Они отказались поддержать мое утверждение, что это скорее похоже на ощущение, будто вам в уши весь день накачивают спам. После этого моего замечания наша беседа быстро сошла на нет.

В конце концов я совершил бегство с Хеймен-Айленда и оказался на лодке вместе с группой ныряльщиков-аквалангистов близ рифа, где провел лучшую неделю своей жизни, изучая кораллы, ныряя вместе с рыбами, дельфинами, акулами и даже китом.

Только уехав с Хеймен-Айленда, я узнал, что пропустил нечто действительно важное.

На другой стороне острова располагалась бухта, носившая название Бухта Скатов, в которой в изобилии водились гигантские скаты: огромные, грациозные манты, эти подводные ковры-самолеты, одно из самых прекрасных творений природы. Человек, рассказавший мне о них, утверждал, что они – спокойные и добрые создания и обычно позволяют людям кататься под водой у них на спине.

И я упустил такую возможность! За что казнил себя целых десять лет.

Тем временем до меня также дошли и слухи о том, что Хеймен-Айленд самым чудесным образом преобразился до неузнаваемости. Его приобрела в собственность австралийская авиалиния «Ансетт», которая потратила несметные миллионы долларов на то, чтобы посрывать с пальм динамики и превратить курорт в нечто такое, что действительно стало международным, превосходным и первоклассным и одновременно ужасно дорогим, но, по общим отзывам, того стоило.

Ага, а вот и зацепка. Напишу-ка я статью о том, как взял с собой на Хеймен-Айленд свой «Саб Баг», нашел понимание у ската и провел сравнительные испытания.

Любой разумный человек с рациональным складом ума скажет, что это совершенно авантюрная затея. Многие действительно так мне и заявили. Тем не менее вот вам тема статьи: сравнительная подводная прогулка-состязание между торпедой с реактивным двигателем, желто-голубым одноместным «Саб Багом», и гигантским скатом.

Получилось ли?

Попробуйте догадаться.

Явная глупость и несомненная нереальность моего замысла дошла до меня на Хеймен-Айленде в те минуты, когда мы стояли, разглядывая выгруженный на гудронированную полосу аэропорта огромный сорокакилограммовый контейнер серебристого цвета, в котором находился «Саб Баг».

Я понял, что существует огромная разница между тем, что я рассказывал в Англии относительно предстоящего соревнования подводной торпеды и ската, и тем, что сейчас сообщу австралийцам, – мол-де, прибыл к вам для проведения сравнительного испытания и так далее. Неожиданно я ощутил себя настоящим идиотом-англичанином, которого все без исключения окружающие будут ненавидеть и презирать, в которого станут тыкать пальцем и безжалостно насмехаться.

Моя жена Джейн терпеливо объяснила мне, что я просто еще не отошел от разницы во времени, вызванной долгим перелетом, отчего всегда становлюсь настоящим параноиком, и предложила мне выпить и расслабиться.

Хеймен-Айленд представляет собой классический образец того, чего не следует делать с замечательным субтропическим островом, расположенным на краю одного из чудес природы. Остров застроен жуткого вида сооружениями – отелями и магазинчиками, где продают пиво, футболки и открытки с видами, – не иначе как чтобы мы знали, как остров выглядел до того, как на нем появились эти самые магазинчики с открытками.

Неподалеку от маленького аэропорта нас дожидалась «Солнечная богиня» – белоснежная красавица яхта. Кажется, именно на таком замечательном плавсредстве проводил огромное количество времени Джеймс Бонд. Что вызывает по меньшей мере недоумение, поскольку он был всего лишь государственным служащим. Яхту отправили встречать прибывших на Хеймен-Айленд гостей, и это было первым свидетельством того, насколько это место изменилось за последние годы.

Нас элегантно проводили на борт. Один из членов экипажа предложил по бокалу шампанского, тогда как второй стоял у стеклянных дверей, ведущих во внутреннее, кондиционированное помещение. Его обязанности состояли в том, чтобы распахивать двери перед пассажирами, то есть перед нами. По его словам, необходимость в этом возникла потому, что двери, к сожалению, не снабжены фотоэлементом и не открываются автоматически. Пассажиры из Японии часто стоят перед ними по нескольку минут кряду, крайне озадаченные, а случается, даже впадают в панику – до тех пор, пока кто-нибудь не догадается открыть дверь собственной рукой.

Путешествие заняло около часа. Наша яхта легко и изящно скользила по темной, сверкающей океанской воде в лучах ослепительно-яркого солнца. Вдалеке мимо нас проплывали маленькие островки, густо поросшие пышной растительностью. Я наблюдал, как мы оставляем за собой шлейф пены, маленькими глотками потягивал шампанское и думал о хорошо знакомом мне старом мосте в Стерминстер-Ньютоне, что в графстве Дорсет. Там до сих пор сохранилась крепко прикрученная табличка чугунного литья, напоминающая всем потенциальным злоумышленникам, вознамерившимся нанести мосту ущерб в какой-либо форме, что за это злодеяние их ожидает высылка в места, весьма отдаленные от берегов Туманного-Альбиона. То есть в Австралию. Сегодняшний Стерминстер Ньютон – очень милый городок, но больше всего меня умиляет, что мост стоит там и поныне.

Джейн читает всевозможные путеводители гораздо внимательнее, чем я (обычно я читаю их на обратном пути, чтобы выяснить, что же я пропустил, и это часто вызывает у меня шок), и поэтому обнаружила в книге, которую читала, нечто поистине восхитительное. Известно ли мне, поинтересовалась она, что первоначально Брисбен был построен в качестве исправительной колонии для тех, кто совершил новые преступления уже по прибытии в Австралию?

Я добрых полчаса восторгался сей уникальной информацией. Это было потрясающе! Вот мы, англичане – бледные, серые, промокшие создания, сидели, скорчившись, под нашим серым северным небом, из которого, как из влажного, мерзко пахнущего кухонного полотенца сочилась сырость, и только и делали, что отправляли тех, кого хотели самым суровым образом наказать, в далекие края под ярким солнечным небом, на берег Тасманова моря, к южной оконечности Большого Барьерного Рифа, чтобы они там подзанялись серфингом. Неудивительно, что у австралийцев с годами выработалась особая улыбка, предназначаемая исключительно для англичан.

Со стороны открытого моря Хеймен-Айленд кажется совершенно пустынным, каким-то огромным зеленым холмом, окаймленным белыми песчаными пляжами, посреди равнины темно-синего моря. Только с очень близкого расстояния можно разглядеть длинный приземистый отель, затаившийся среди пальм. Вряд ли найдется такая точка, откуда можно разглядеть его полностью, потому что он скрыт в самой гуще того, что ужасно похоже на гигантские домашние растения. Отель змеится и петляет посреди всевозможной зелени – колонны, фонтаны, затененные площадки, солярии, приличные магазинчики, торгующие дорогущими сувенирами, при взгляде на ценники которых сердце может остановиться в любую секунду, а также неприлично большие плавательные бассейны.

Место показалось нам сущим раем. Мы тут же влюбились в него. Лет двадцать назад я запрезирал бы любого, кто отдыхал среди подобной роскоши. Но одно из замечательных свойств человеческой зрелости и халявного отпуска состоит в том, что теперь вы можете спокойно заниматься всем тем, на что раньше посматривали с презрительной гримасой. Вы вальяжно восседаете в солярии с солнечными очками на носу, которые стоят годовую студенческую стипендию, делаете изощренные заказы, предусмотренные службой услуг отеля; вас всячески холят и лелеют, прислуга вас просто облизывает и подходит к вам не иначе как на задних лапках.

Кроме того – и это очень важный составной элемент вашего пребывания на Хеймен-Айленде, – официант, который, когда вы благодарите за то, что вам в бокал подливают шампанского, обычно отвечает: «Не стоит беспокойства», – здесь говорит: «Не стоит совершенно никакого беспокойства!» Они совершенно искренне хотят, чтобы вы, именно вы, а не какой-нибудь старый жирный хмырь в соломенной шляпе, развалившийся на солнце, чувствовали бы, что нет ничего лучше в этом лучшем из миров, ради чего вы, собственно, сюда и приехали, и поэтому готовы освободить вас от всех и всяческих забот. В самом деле. Мы даже не будем презирать вас за это. В самом деле. Не стоит совершенно никакого беспокойства.

Ах, если бы это на самом деле было так! Предметом моего истинного беспокойства, конечно же, был «Саб Баг». Огромная штуковина, которую я приволок на расстояние, в десять раз превышающее ту дистанцию, которую преодолели сыны Израилевы вместе со старцем Моисеем, просто для того, чтобы сравнить его со скатом в качестве средства плавания под водой. Его, помещенного в исполинский серебристый контейнер, тихонько сняли с яхты и очень вежливо разместили в центре подводного плавания, где Его никто не мог бы увидеть или догадаться о Его назначении.

В нашем гостиничном номере зазвонил телефон. Кстати, номер нам достался чрезвычайно милый. Уверен, что вам будет любопытно услышать, как он выглядел, поскольку мы остановились в нем за ваш счет. Он не был огромен, но в то же время очень удобен, полон солнечного света и со вкусом обставлен в калифорнийских пастельных тонах. Больше всего нам полюбился балкон с видом на море. Балкон был оснащен тентом, который опускался и поднимался нажатием кнопки. Кнопка имела два положения. Можно было нажать на «AUTO», и при этом тент опускался независимо от того, где находилось солнце, или можно было нажать на «MANUEL»[2] (именно так!). В последнем случае, предположили мы, маленький некомпетентный официант-испанец должен прийти и опустить для вас тент вручную. Нам это показалось ужасно забавным. Мы долго-долго смеялись, выпили еще по бокалу шампанского, посмеялись еще, а затем зазвонил телефон.

– У нас ваш «Саб Баг», – сообщил голос в трубке.

– Ах да! – ответил я. – Да-да, э-э-э, «Саб Баг». Огромное вам спасибо. Кстати, с ним все в порядке?

– Все в полном порядке. Никаких оснований для беспокойства, – заверил меня голос. – Совершенно никаких.

– Отлично.

– Если желаете, можете утром подойти к центру подводного плавания. Мы можем протестировать его, проверить, как он работает, посмотреть, что вам может понадобиться, совершить на нем небольшую прогулку, словом, все, что пожелаете.

– Благодарю вас. Огромное вам спасибо.

– Нет абсолютно никаких оснований для беспокойства.

Голос в трубке звучал дружелюбно и успокаивающе. Моя обычная паранойя, вызываемая разницей во времени при долгих перелетах, медленно пошла на убыль. Мы отправились ужинать.

Это – последняя и незавершенная книга П. Г. Вудхауса. И дело не в том, что она не закончена и, к досаде тех, кто любит этого человека и его произведения, неожиданно обрывается на самой середине. А в том, что она не завершена с самого начала, сама по себе. На первом этапе создания произведения для Вудхауса было важно, как сливаются воедино жизненно важные книгообразующие элементы – костяк сюжета, персонажи, их поведение и поступки, горы, на которые они взбираются, и утесы, с которых они срываются вниз. Но именно второй этап работы – неустанная переделка, шлифовка и лакировка стиля – превращал книги писателя в чудеса языка и стиля, которые мы прекрасно знаем и любим.

Трудясь над книгой, он обычно развешивал написанные страницы по стенам своего рабочего кабинета. Страницы, написанные, по его мнению, хорошо, он помещал очень высоко, под самый потолок; страницы, которые все еще нуждались в доработке, прикнопливал ниже. Цель, которую он перед собой ставил, состояла в том, чтобы поднять всю рукопись к моменту ее сдачи на одинаково высокий уровень.

Большая часть «Заката в Блэндингсе» была скорее всего скрыта верхней частью спинки стульев. Это была вещь, нуждавшаяся в доработке, ее следовало, что называется, «довести до ума». Многие из строк книги – всего лишь ребра каркаса, которые при последующих исправлениях и переписываниях обрастут нужными словами, – удивительные образы и идеи, которым еще предстояло взмыть под самый потолок.

Однако можно ли тем не менее найти среди них достаточно свидетельств великого писательского гения Вудхауса? Если быть честным, то нет. Хотя бы потому, что это незаконченное произведение. Не следует также забывать, что он работал над ней, когда ему стукнуло девяносто три. В подобном возрасте лучшие книги, как правило, уже написаны. В некотором смысле, самим фактом своего долголетия (он родился в год, когда умер Дарвин, и продолжал работать еще многие годы после того, как распались «Битлз») Вудхаус был обречен выступать в роли Пьера Менара по отношению к собственному Сервантесу.

Я никоим образом не собираюсь разжевывать сказанное. Если вам не понятно, что я имею в виду, то прочтите рассказ Хорхе Луиса Борхеса «Пьер Менар, автор “Дон Кихота”». В нем всего шесть страниц текста. Вот увидите, вы непременно захотите поблагодарить меня за этот совет почтовой открыткой.

Но для полноты картины вам захочется прочитать и «Закат», и впечатление, которое вы получите от той самой незаконченности, – словно вас неожиданно допустили к занятому работой мастеру, – будет сродни тому, как если воочию увидеть, как из Сикстинской капеллы выносят и обратно приносят строительные леса и горшки с краской.

Мастер? Великий гений? Безусловно.

Одна из восхитительнейших радостей, которые способен подарить нам английский язык, состоит в том, что среди прочих виртуозов пера верхнюю ступеньку пьедестала занимает непревзойденный мастер острот. Хотя, кто знает, это вас особенно и не удивит. Кого еще можно поставить с ним рядом? Джейн Остин, конечно, Диккенса и Чосера. Единственный, кто так и не смог сострить, чтобы спасти репутацию, был Шекспир.

Что ж, давайте на какой-то миг проявим честность и мужество.

Нет ничего ужаснее, нежели смотреть на то, как, скажем, в пьесе «Много шума из ничего» английский драматический актер героически пытается изобразить нечто, из чего не выходит ничего, кроме скверного наигрыша. Безнадежное дело, скажу я вам. Мы же стыдливо набрасываем вуаль на все это вульгарное действо, называя комический инструментарий, которым в данном случае он пользуется, малапропизмом – от имени шеридановской героини миссис Малапроп, которая в «Соперниках» делает то же самое, только гораздо забавнее. И не говорите мне, что все это оттого, что Шекспир творил в шестнадцатом веке. Какая, в сущности, разница? Чосер ведь не становится менее смешным из-за того, что жил в четырнадцатом, когда орфография была еще хуже?

Очевидно, потому, что наши гениальные писатели не умели шутить, мы и решили, что умение писать смешно и сочинять веселые произведения не имеет значения. Что жестоко по отношению к Вудхаусу (надеюсь, он не обиделся), потому что весь его писательский гений нацелен на то, чтобы быть смешным. И не просто смешным, а умно и утонченно, не выпячивая истинную поэтичность, пряча ее в тени. Точность, с которой он одновременно обыгрывает каждый аспект бытия – значение, тембр, ритм, диапазон идиоматических связей и метафор, – заставила бы Китса присвистнуть. Китс наверняка бы возгордился, написав, что «улыбка исчезла с его лица подобно дыханию из перерезанного бритвой горла» или что смех Онории Глоссоп был подобен «стуку конских копыт на жестяном мосту».

Кстати, коль о том зашла речь. Шекспир, которому принадлежат такие слова «Человек может улыбаться и улыбаться и быть при всем при том злодеем», наверняка бы по достоинству оценил такую вудхаусовскую фразу, как «Очень многие могут выглядеть весьма респектабельно и в то же время, при случае, спрятаться за винтовой лестницей».

То, что пишет Вудхаус, можно считать настоящей словесной музыкой. И не имеет значения, что он пишет нескончаемые вариации на тему воровства свиней, надменных лакеев и комичных надувательств. Он величайший музыкант английского языка, а чем еще занимаются музыканты, как не вечными поисками новых вариаций хорошо знакомого материала.

На самом деле то, что определяется словосочетанием «О чем?», для меня совершенно не важно. Красота не должна отвечать вопросам «о чем?» и «зачем?». О чем эта ваза? О чем закат или цветок? О чем моцартовский Двадцать третий фортепьянный концерт? Считается, что все виды искусства тяготеют к состоянию музыки, а музыка не может быть о чем-то, если, конечно, это хорошая музыка. Музыка к кинофильмам – вот она о чем-то. «Марш прорывателей плотин» – это о чем-то. Фуги Баха, с другой стороны, это чистая форма, фантазия, красота. Я вообще не вполне уверен, найдется ли хоть что-нибудь – я имею в виду достижения человеческого духа и искусства, – что можно поставить выше их. Разве что квантовую электродинамическую теорию света. А может, «Дядя Фред просвистел мимо». Не знаю.

Ивлин Во, если не ошибаюсь, сравнивал мир Вудхауса с Раем до грехопадения. И действительно, в Блэндингсе Пламу – если я могу назвать его так – удалось создать и поддерживать совершенно невинный и добрый Рай. Эта задача, как мы помним, не удалась Мильтону, который скорее всего прилагал слишком много усилий. Подобно Мильтону, Вудхаус выходит за границы своего рая, желая создать метафоры, которые сделают его осязаемым для читателей. Однако если Мильтон – причем довольно хаотично – черпает свои образы в мире классических богов и героев (подобно сценаристу, черпающему вдохновение из других телепередач), Вудхаус добивается неподдельной убедительности.

«Она внимательно изучала содержимое сейфа, нежно дыша подобно гренке с сыром, которая вот-вот должна разогреться до нужной температуры».

«Усы герцога вздымались и опадали подобно водорослям во время прилива».

Когда дело доходит до создания метафор (ну хорошо, хорошо, сравнений, если настаиваете), лучше не спорьте с Мастером. Вудхаус не ставил перед собой задачу оправдания Бога перед человеком; главным для него было, чтобы Человек – пусть всего на несколько часов – ощутил безграничную радость бытия.

Вудхаус лучше Мильтона? Конечно, это совершенно абсурдное сравнение, но я не берусь сказать, кого из них я бы оставил с собой в корзине воздушного шара, и не просто ради компании, а за его искусство.

Мы, поклонники творчества Вудхауса, обожаем перезваниваться и сообщать друг другу об открытиях и изысканиях, сделанных нами в его книгах. Однако мы оказали бы автору дурную услугу, если бы вынесли на общественное обозрение такие наши излюбленные цитаты, как «Лед образовывался на верхних склонах лакея», или «…подобно многим основательным американцам, он женился в юном возрасте и продолжал снова и снова жениться, перескакивая с одной блондинки на другую, подобно тому как альпийская серна грациозно перескакивает со скалы на скалу», или (опять я за свое) моя любимая цитата: «Он как-то виновато обернулся, подобно танцору адажио, которого застали, когда он лил воду в кошачье молоко», потому что, несмотря на всю свою восхитительную прелесть, они напоминают чучела рыб, которыми во многих домах уставлены каминные полки. Их нужно видеть в действии, в движении, чтобы они произвели должный эффект. Что особенного в вырванной из контекста строчке Фредди Трипвуда «У меня в этом мешке лишь несколько обыкновенных крыс». Она покажется вам превосходной лишь в контексте – только в этом случае вы поймете, что перед вами одна из вершин английской литературы.

Шекспир? Мильтон? Китс? Смею ли я произнести на одном дыхании с этими великими именами и имя автора книг «Жемчужины, девушки и Монти Бодкин» и «У свиней есть крылья»? Да он же несерьезный автор!

А ему и не нужно быть серьезным. Он выше этого. Он парит в стратосфере – в тех высях, куда только способен воспарить человеческий разум, воспарить и возвыситься над трагедией и напряженной мыслью, воспарить туда, где вы обнаружите Баха, Моцарта, Эйнштейна, Фейнмена и Луи Армстронга, обитающих в высях чистой, созидательной фантазии и несерьезности.

Пара американцев задала мне вопрос – почему англичане так любят чай, который, как им кажется, является довольно безвкусным напитком.

Чтобы понять, что такое чай, его необходимо как следует заварить.

В основе приготовления чая лежит один очень простой принцип – чтобы у чая получился хороший аромат, заваривать его, точнее, обливать чайные листья, необходимо кипящей, а не вскипевшей водой. Если вода просто горячая, то заварка выйдет не слишком крепкой и ароматной. Вот поэтому-то мы, англичане, соблюдаем при заваривании чая настоящий ритуал, пусть даже и кажущийся кому-нибудь странным. Это касается прежде всего нагревания заварочного чайника (чтобы кипяток не охлаждался слишком быстро, отдавая часть тепла при соприкосновении со стенками чайника).

Именно поэтому американский способ приготовления чая, заключающийся в том, что на стол подается чайный пакетик, чашка и горячая вода, идеален для приготовления жиденькой, водянистой и какой-то воистину сиротской чашечки чая, – чая, который ни один человек, если он в здравом уме, не захочет пить. Все без исключения американцы заблуждаются относительно того, почему англичане с такой серьезностью относятся к чаю. Причина состоит в том, что американцы НИКОГДА НЕ ПРОБОВАЛИ НАСТОЯЩЕГО ЧАЯ. Вот поэтому-то они ничего в нем не понимают.

В действительности суть дела заключается в том, что большинство англичан также утратило навыки удивительного искусства правильного заваривания чая. Вместо этого большинство моих соотечественников пьют дешевый растворимый кофе. Этот факт, к моему величайшему сожалению, создает у американцев впечатление, будто англичане не имеют абсолютно никакого представления о настоящих горячих стимуляторах.

Поэтому всем приезжающим в Англию американцам я даю следующий совет: сходите в магазин «Маркс энд Спенсер» и купите упаковку чая «Эрл Грей». Вернитесь туда, где вы временно остановились, и вскипятите чайник воды. Пока вода будет закипать, раскройте упаковку с чаем и понюхайте чайные листья. Будьте осторожны – у вас может закружиться голова, но, на ваше счастье, это абсолютно легально. Когда вода закипит, налейте немного кипятка в чайник и хорошенько его ополосните. Затем положите в него два или три чайных пакетика – в зависимости от размеров заварочного чайника. (Если бы я действительно пытался наставить вас на путь истинный, то посоветовал бы вам использовать для заваривания чая чайные листья, но все-таки лучше начинать с того, что попроще.) Снова снимите чайник с огня, затем максимально быстро залейте кипяток в заварочный чайник. Отставьте его настаиваться на две-три минуты, после чего перелейте получившийся в результате ваших манипуляций чай в чашку.

Возможно, кто-нибудь станет заверять вас, что с чаем «Эрл Грей» молоко совершенно несовместимо, лишь ломтик лимона. Чушь! Мне лично нравится чай с молоком. Если вы считаете, что готовы рискнуть и последовать моему примеру, то плесните немного молока на дно чашки и лишь затем долейте чай[3]. Если вы наливаете молоко в чашку с горячим чаем, то ошпариваете молоко. Если вам нравится чай с лимоном, что ж, добавьте в него ломтик лимона.

Выпейте чай. Через несколько секунд вы начнете думать, что страна, в которую вы прибыли, в конце концов, не такая уж странная и безумная.

От гудронированной дорожки аэропорта на меня накатывался экваториальный жар. Сейчас в Кении недолгий сезон дождей, однако жгучее солнце испаряет утреннюю влагу в считаные минуты. Я густо намазан лосьоном от загара, дорога уходит вдаль, в струящуюся жаркую дымку. Мои ноги привыкли к долгой ходьбе. Впереди и позади меня по дороге движутся и другие пешеходы. Некоторые из них идут энергично, другие словно шагают легкой походкой иноходца, однако на самом деле все движутся с одинаковой скоростью.

На одном из пешеходов надето огромное серое скульптурное сооружение, изготовленное из раскрашенной пластиковой ткани, натянутой на металлический каркас. Перед ним в такт шагам покачивается массивный рог. Все это выглядит как весьма гротескная, но в то же время на редкость симпатичная карикатура на носорога, движущегося быстрыми деловитыми шагами. Солнце палит немилосердно. Кривобокие грузовички пролетают в опасной близости от нас. Водители что-то кричат, с улыбкой поглядывая на носорога. Когда мы проходим мимо – а нам постоянно приходится это делать – грузовиков, которые явно перевернулись и сползли с дороги на обочину, то задаем себе вопрос, не имеем ли мы к этому какое-нибудь отношение.

Другие пешеходы находятся в пути вот уже несколько дней. Они начали свое путешествие на побережье, в Момбасе, и вот добрались по главному шоссе до стоянки грузовиков в Вуа, здешнем центре вселенной. Прошлой ночью я именно здесь присоединился к ним, притащившись на «лендровере» из Найроби вместе с моей сестрой Джейн, выполняющей кое-какую работу для международного фонда «Спасем носорога», поддержать который мы и прибыли под знойное небо Кении. Отсюда мы направим наши стопы далее по гудронированному шоссе, которое ближе к танзанийской границе постепенно сменяется пыльным проселком.

За границей находится знаменитая гора Килиманджаро, самая высокая в мире. Наша экспедиция намеревается предпринять восхождение к ее вершине. Мы – это немногочисленная горстка англичан, самоотверженно преодолевающая по жаре милю за милей по дорогам Кении и по очереди надевающая на себя «костюм» носорога. Где вы еще такое увидите?

А при чем тут, удивитесь вы, самая высокая гора в мире? Разве Эверест заслуживает меньшего уважения? Видите ли, все зависит от точки зрения на данный вопрос. Всем известно, что Эверест горделиво возвышается на 29 028 футов над уровнем моря, что, конечно же, не может не вызывать уважения. Но если бы вы собирались покорить Эверест, то вам пришлось бы начать восхождение где-нибудь в Гималаях. Но «где-нибудь в Гималаях» означает высокогорную местность, что само по себе уже чертовски высоко и, по мнению многих, до вершины Эвереста остается разве что добежать трусцой. А чтобы не было скучно, это можно сделать без кислородных баллонов, в одних трусах или что-то в этом роде.

С точки зрения геологии условия возникновения Килиманджаро совершенно иные, нежели Эвереста. Прошло немало времени, прежде чем люди сумели определить, какая из гималайских вершин – самая высокая, и открытие было сделано, если мне не изменяет память, за письменным столом в одном из лондонских домов. С Килиманджаро дело обстояло иначе. Это гора вулканического происхождения, которая стоит сама по себе, окруженная немногочисленными холмами. Если вам когда-нибудь доведется увидеть «Килли», выискивая ее среди сбивающих с толку облаков на горизонте, вы почувствуете, что у вас в жилах стынет кровь. «Ох, – ахнете вы, – так ты же выше облаков!» Вам также придется задрать голову вверх и воскликнуть: «О Боже!»

По своей высоте от подножия до вершины Килиманджаро действительно самая высокая гора в мире. Так что можете себе представить, что это за занятие – карабкаться на ее вершину в костюме носорога.

С этой безумной идеей меня несколько месяцев тому назад познакомили основатели фонда «Спасем носорога» Дэвид Стирлинг и Джонни Робертс, и я не сразу понял, что они имели в виду. Они были готовы прыгать от радости, что раздобыли целый комплект костюмов носорога, которые Ральф Стедмен создал для оперы и которые будут замечательным подспорьем при восхождении на вершину Килиманджаро. Кроме того, Джон заверил меня, что эти костюмы уже побывали в употреблении, поскольку их использовали в нью-йоркском марафоне.

– Они произвели огромное впечатление, – сообщили мне основатели фонда. – Честное слово!

Суть авантюры начала доходить до меня, когда мы приблизились к первой за этот день деревушке. Сейчас, пожалуй, наступил самый подходящий момент для того, чтобы объяснить цель нашей экспедиции. В наши планы отнюдь не входил сбор денег непосредственно для дела спасения и приумножения носорогов. Носороги, которые ранее в изобилии водились на равнинах Восточной Африки, теперь сделались здесь настоящей редкостью. Однако в Кении сохранилось относительно неплохое их поголовье. Кенийская «Служба охраны дикой природы» Ричарда Лики состоит из восьми тысяч прекрасно обученных, превосходно экипированных, хорошо вооруженных и убежденных в правоте своего дела солдат и представляет собой грозную силу. Слишком грозную, как считают их противники.

Официально браконьерство в Кении «не является проблемой». Однако охрана природы – дело тонкое и непростое. Мы поняли это, как только ступили на африканскую землю и принялись убеждать местное население, что нельзя делать с природой то, что сделали с ней мы, европейцы, и вот-де теперь мы прибыли на их землю, дабы убедиться, что они ничего подобного с ней не делают.

Человеческие сообщества, обитающие по периметру великих национальных парков, переживают сейчас нелегкие времена. Здешние жители бедны и страдают от голода, их земли ограничены территориями заповедников, и когда время от времени какой-нибудь случайный лев или слон вырывается за пределы заповедника, первыми страдают именно они.

Аргументы в пользу сохранения генетического разнообразия планеты могут показаться несколько абстрактными для тех, кто только что потерял весь свой урожай, необходимый для прокорма семьи, или же лишился кого-нибудь из родных. В конце концов, охрана природы не может быть навязана местному населению чужаками, не принимающими жизненных нужд этого самого местного населения. Если кто и будет заботиться о первозданности природы, так это именно местные жители. А кто-то другой должен позаботиться и о них самих.

Намеченный нами маршрут пролегал время от времени по землям великих национальных парков «Восточный Тцаво» и «Западный Тцаво», и именно к людям, обитающим по их периметру, мы и держали путь, желая увидеться с ними и помочь. Сто тысяч фунтов стерлингов, которые мы намеревались собрать в ходе нашей экспедиции, должны были пойти на строительство классных комнат, библиотек и благоустройство поселков. Мы хотели пробудить в местных жителях заинтересованность в деле охраны природы, показать, что, если это создает для них проблемы, мы готовы помочь с решением, предложив проекты, способные принести местному населению конкретную материальную выгоду.

Когда мы приблизились к первой же деревушке, во главе нашей процессии шел одетый носорогом Тодд Джонс. Все участники экспедиции по очереди наряжались носорогом, шествуя в таком оригинальном костюме по часу. Мы очень быстро научились распознавать, кто же в тот или иной момент расхаживает в носорожьей шкуре. Это определялось по специфической походке «носорога». Если носорог шел медленно, то им был Джайлз.

Внешне Джайлз был похож на актера Хью Гранта и последние несколько лет автостопом путешествовал по Африке, причем весьма оригинальным способом – с собственным парашютом за спиной. Его методика путешествий автостопом заключалась в том, что он появлялся на каком-нибудь летном поле с этим самым парашютом, напрашивался на борт самолета, вылетавшего в подходящем для него, Джайлза, направлении, а затем, когда какое-нибудь местечко под крылом самолета казалось ему достойным внимания, прыгал вниз, раскрыв над головой купол. Его подруга вроде бы была топ-моделью. Раз в несколько месяцев она выясняла, где он находится, вылетала туда на самолете, приводила своего приятеля в порядок (это только мое предположение) и отправляла его в свой гостиничный номер.

Если носорог двигался этакой иноходью, то не оставалось никаких сомнений в том, что под его личиной скрывается не кто иной, как Том. Том был высок и вызывал у меня такое чувство, будто только что сошел со страниц книг Вудхауса, с цветом лица, совершенно не соответствующим Африке. Его отличала дружелюбная аура, присущая британскому мелкопоместному дворянству. На мой вопрос, откуда он родом, Том ответил: «Шропшир».

Если же носорог шагал деловой походкой, это означало, что удивительным африканским животным оделся Тодд. Он не относился к числу безумных англичан, потому что был валлийцем. Тодд отвечал за носорожьи костюмы и первоначально носил их в опере, специально для которой они и были сшиты. Во время оперных спектаклей ему приходилось таскать на спине тяжеленных дамочек-сопрано. Тодд рассказал мне, что когда-то давным-давно мечтал стать ветеринаром, но в конечном итоге стал исполнителем ролей различных животных. Каждый раз, когда на телеэкране вы видите фильм, передачу или рекламу с участием актера, наряженного животным, знайте, что скорее всего это Тодд.

– Я участвовал в постановке «Льва, колдуньи и платяного шкафа», – сообщил он мне. – Угадайте, кого я там играл?

Вечером Тодд показал мне фотографии членов своей семьи. Среди них был прекрасный снимок жены, а также младшей дочери, малютки-сына и, конечно, его самого. Тодд позировал, причем очень убедительно, в наряде ярко-голубого кентавра.

Когда носорог-Тодд прошествовал впереди нас близ какой-то деревушки, невесть откуда вывалила целая толпа африканских ребятишек. Они устремились прямо к нам, что-то напевая, пританцовывая и скандируя: «Но-со-рог! Но-со-рог!»

Скоро дети облепили нас со всех сторон и несколько последних сотен ярдов эскортировали до того самого места, где они приготовили для нас встречу со всем населением деревушки на главной ее площади. Встречать нас вышла вся деревня. Мы сидели и наблюдали за местными жителями, тяжело дыша от жары и обливаясь водой из бутылок. Юное поколение устроило нам настоящее импровизированное представление – танцы и хоровое пение. Все это исполнялось с предельной искренностью и непосредственностью.

Когда я говорю о детях, я имею в виду не только семилетних, но также и тех, кому семнадцать. Странно, что в английском языке нет подходящего слова для обозначения всего этого возрастного диапазона – семь – двенадцать лет. Подростки? Слишком покровительственно. Детишки? Конечно же, нет. Молодежь? Нет, это слово ассоциируется лично у меня с такой ситуацией, будто ты ворвался на склад и стибрил там что-нибудь. Что ж, остается слово «дети». Пусть дети.

Дети сочинили песню про носорогов, которую тут же исполнили для нас. Под шумок Джайлз перехватил носорожью эстафету у Тодда и вскоре присоединился к молодежному, то есть детскому танцевально-песенному ансамблю, закружившись в вихре неподдельного веселья, прежде чем тайком улизнуть за ближайшее дерево, чтобы по-быстрому курнуть сигаретку.

После этого все мы – уже с меньшим энтузиазмом – высидели ряд выступлений-спичей местных начальников, которые те решили толкнуть в нашу честь. Впоследствии, где бы мы ни оказывались, местные патриархи с великим удовольствием устраивали такие вот официальные встречи.

Постепенно до меня стал доходить истинный смысл использования костюма носорога. Прибытия «носорога» и «Носорожьей альпинистской экспедиции» в каждой следующей деревушке уже ждали и порою задолго готовились к ее встрече. Это было величайшее событие года, карнавал, фестиваль, праздник. Встреча с нашим «носорогом» запоминалась на долгие годы. Особо памятным событием она становилась для детишек, которые еще долго вспоминали ее. Не будь носорога, кто бы запомнил встречу с какими-то там англичанами в шляпах.

Затем нас отвели в местную школу. Подобно большинству африканских деревенских школ, она была собрана из шлакобетонных блоков и достроена лишь наполовину. Окна и двери являли собой просторные зияющие отверстия. Мебель также не отличалась замысловатостью – несколько рахитичных скамеек и пара столов, установленных на козлах, заваленных десятками картинок с изображениями диких животных – работы здешних юных художников. Нам была отведена роль компетентного жюри и спонсоров, одаривающих призами талантливые работы. Призами были бейсболки с эмблемой нашей экспедиции, и хотя лауреатами нашей премии становились далеко не все, такие шляпы получили все без исключения жители деревни. Как только нам удастся собрать необходимое количество денег, мы сможем завершить обустройство классной комнаты.

Когда мы наконец покинули деревню, дети еще долго – несколько миль – танцевали, идя вместе с нами, смеялись и распевали свои импровизированные песенки – один из них начинал, а другие тут же подхватывали.

Слова кажутся какими-то старомодными, верно? Что за сентиментальная наивность – говорить о детях танцующих, поющих и смеющихся, когда все мы прекрасно знаем, что в реальной жизни наши юные особи огрызаются и принимают наркотики. Однако эти дети-малыши-подростки и все остальные, с кем мы встретились во время нашей экспедиции, радовались так, как мы, люди западной цивилизации, просто стесняемся веселиться.

Наконец из виду скрылся последний африканский ребенок. Сопровождающий нас «лендровер» медленно проезжает мимо нас, раздавая фанту и колу. Наш фотограф Джим, сидящий на «корме» автомобиля, фотографирует нас своим «Кэноном EOS 1», которым я пожелал завладеть с первого взгляда. Голландец Кейс, наш видеооператор, устанавливает на своем плече легкую видеокамеру «Сони», чтобы тоже запечатлеть нас. Сомневаюсь, что где-нибудь на Западе вам удалось бы найти целую сотню ребятишек, так азартно отплясывающих и так искренне, от души поющих и веселящихся.

На следующий день я дебютировал в костюме носорога. Я для него слишком велик, и мои ноги совершенно абсурдно торчали из-под брюха носорогого животного. Поэтому я скорее всего был похож на гигантскую креветку. Внутри костюма стояла жара, духота и неистребимый аромат застарелого пота. Все это малоприятно лишь до поры, пока не приступишь к делу. Тодд шагает рядом, решительно вознамерившись вовлечь меня в долгую беседу. Спустя какое-то время до меня доходит, что он просто проверяет, в каком я состоянии и не грохнусь ли от духоты в обморок. Тодд славный человек, и я ему очень симпатизирую. Он любит заботиться о людях, но еще больше заботится о сохранности костюма носорога.

Я делаю очень короткую остановку, чтобы влить в рот и на лицо немного воды и поглядеть на себя в стекло нашего «лендровера». Вид у меня невообразимо глупый, и я задумываюсь над тем, что есть нечто странное в подобных пеших экспедициях. Они всегда предпринимаются ради благих целей: исследований в области борьбы с раком, спасения голодающих, охраны природы и тому подобного, однако суть их сводится примерно к следующему:

«Ну хорошо. Вы пытаетесь собрать деньги для этого весьма благородного начинания, кроме того, я понимаю, что оно очень важно для всего человечества, что жизни отдельных особей и даже отдельных видов находятся под угрозой исчезновения, и ради этого необходимо что-то срочно предпринять, но, видите ли… я не знаю… Вот что вам скажу – сделайте что-нибудь действительно бессмысленное, дурацкое и даже чуть-чуть опасное, и тогда я отвалю вам немного денег».

В пешей экспедиции я провел всего лишь неделю. Мне не довелось совершить восхождение на Килиманджаро, хотя я все-таки увидел эту гору. Мне было очень жаль, что я не поднялся на ее вершину, но, увидев ее, должен сказать, я был не очень-то огорчен. Я видел одного носорога, правда, очень коротко, одного из тысяч, которые бродят по африканским равнинам, и задумался вот над чем: ну почему все так неправильно в этом мире? Человеческие существа обитают на Земле вот уже около миллиона лет, и за это немалое время мы столкнулись со всеми разновидностями угрозы нашему существованию: голод, чума, война, СПИД. Носороги обитают на нашей планете примерно сорок миллионов лет, и только одна угроза их существованию нависла над ними – угроза со стороны людей. Мы, люди, – не единственный вид живых существ, наносящий урон остальному миру, но в нашу пользу можно сказать следующее: мы – единственные, кто осознает последствия своего поведения и пытается что-то сделать.

Тем не менее, когда я поправляю на себе костюм, чтобы в нем было легче идти, щурясь в прорезь на лбу поверх прыгающего перед глазами пластмассового рога, то не могу избавиться от мысли, что выбираем мы для этого какие-то странные способы.

Во-первых, следует знать разницу между пятницей (Friday) и яичницей (fried egg). Разница совершенно проста, но знать ее нужно. Пятница приходит к нам в конце недели, тогда как яичницей мы обязаны курице. В то же время, подобно большинству вещей, все не так просто. Яичница становится жареным яйцом лишь после того, как оказывается на сковородке и приобретает вследствие термической обработки особые свойства. Зато всего этого нельзя сделать с пятницей, хотя, конечно, это можно сделать в пятницу. Яичницу можно поджарить также и в четверг, и в скороварке. Все это довольно сложно, однако имеет хоть какое-то подобие смысла, если немного задуматься.

Неплохо также знать разницу между ящерицей (lizzard) и пургой (blizzard). Все достаточно просто. Хотя два этих слова звучат одинаково, их можно отыскать в столь непохожих частях света, что отличить одно от другого становится элементарно просто. Если вы находитесь на Северном полюсе, то скорее всего ваши мысли постоянно крутятся вокруг пурги, тогда как в жарком и сухом месте, на Мадагаскаре или в Мексике, вероятнее всего, их будут занимать ящерицы.

Есть такое животное – лемур. На свете существует великое множество разновидностей лемура, и почти все они обитают на Мадагаскаре. Мадагаскар – остров, причем очень большой остров, который по своим размерам намного превышает размеры вашей шляпы, но, конечно же, меньше спутницы Земли, Луны. Луна намного больше, чем кажется. Это стоит запомнить, потому что когда вы в следующий раз посмотрите на Луну, то сможете изречь низким и загадочным голосом ученого человека:

– Луна намного больше по своим размерам, чем кажется.

Ваши собеседники поймут, что вы – личность интересная и много размышляли над данной темой.

Этот особый вид лемура называется «лемур кольцехвостый». Никто не знает, почему его называют так, а не иначе. Многие поколения ученых уже давно ломают голову над этим названием. Однажды какая-нибудь очень мудрая личность, видимо, все-таки выяснит, почему лемура называют кольцехвостым. Если эта личность действительно ну очень-очень мудра, то расскажет о своем открытии по секрету только очень-очень близким друзьям, потому что иначе все об этом узнают, и тогда никто не сможет понять, насколько мудр был этот человек.

Следует также понимать разницу и между двумя следующими вещами: дорогой (road) и вайдой (woad). Первое – это то, по чему вы едете в автомобиле, на велосипеде или идете пешком. Второе – разновидность синей краски, которую жители Британских островов многие тысячи лет тому назад наносили на тело вместо одежды. Два этих слова обычно легко отличить друг от друга, однако если вы произносите звуки невнятно, то ваша оговорка может привести к серьезному конфузу. Представьте себе, ваша машина или велосипед катят по тоненькой полоске синей краски, или же вы перекапываете целую улицу – и все для того, чтобы вам было во что нарядиться, если вы вдруг замыслили провести вечер в компании друидов.

Друиды населяли наши земли несколько тысячелетий тому назад. Они обычно носили длинные белые одеяния и отличались непоколебимым мнением относительно того, каким замечательным небесным телом является Солнце. Вы не знаете, что значит «мнение»? Полагаю, у кого-то из членов вашей семьи оно наверняка имеется, так что задайте этот вопрос ему. Интересоваться мнением окружающих вас людей – верный способ подружиться с ними. Для достижения этой цели может также сработать высказывание вашего мнения им, однако такое происходит далеко не всегда.

Сегодня большому числу людей известно, насколько прекрасно наше Солнце, и хотя друидов вокруг нас осталось не так уж много, кое-где они еще есть, просто на тот случай, если мы про них неожиданно вспомним. Если вы встретите какого-нибудь человека в длинном белом одеянии, который очень много говорит о Солнце, то он вполне может оказаться друидом. Если выяснится, что его возраст превышает пару тысяч лет, то это еще один верный признак того, что вы не ошиблись.

Если на обнаруженном вами человеке окажется белый халат чуть меньшей длины с пуговицами спереди, то не исключено, что он астроном, а не друид. Если он астроном, то вы можете спросить его, на каком расстоянии от нас находится Солнце. Ответ может вас сильно удивить. Если нет, то скажите ему, что он не слишком хорошо все вам объяснил. После того как он сообщит вам расстояние до Солнца, поинтересуйтесь у него расстоянием до некоторых других звезд. А вот это действительно удивит вас. Если вы не сумеете найти астронома сами, попросите родителей разыскать для вас хотя бы одного представителя этой славной профессии. Далеко не все астрономы носят белые халаты, без которых их иногда очень трудно обнаружить. Некоторые из них носят джинсы или даже костюмы.

Когда мы говорим, что нечто поражает нас, мы имеем в виду, что нас это сильно удивляет. Когда же мы говорим, что нечто – скворец, то имеем в виду то, что означает перелетную птицу. «Птица» – это слово, которое мы очень часто употребляем в речи. Вот поэтому-то оно так легко произносится. Большинство слов, которые мы часто произносим – такие как «дом», «машина» и «дерево», – очень просто выговорить. Слово «перелетный» мы употребляем в речи гораздо реже, и поэтому при его произнесении язык во рту порой цепляется за зубы. Если бы птицы назывались «пернатыми путешественниками», а не «птицами», мы, пожалуй, не разговаривали бы о них с такой легкостью, как сейчас.

Мы все обычно говорим просто. Например – «Вон бежит собака!» или «Там кошка». Однако если мимо нас пролетит перелетная птица, то скорее всего мы произнесем что-то вроде «А не пора ли выпить чаю?», а про саму птицу ничего не скажем, как бы эта птица ни выглядела.

Однако слово «перелетный» вовсе не от слова «прилипать» и не означает липучей конфетки-ириски, хотя в обоих словах есть нечто общее – хотя бы буква «Р». Оно означает, что нечто или некто проводит часть года в одном месте, а другую часть – в другом месте.

В какие бы глубины и дали ни завели нас наши открытия, оказывается, что там до нас уже побывал Бах. Стоит нам узреть гротескные образы математических химер, затаившиеся в глубинах сердца нашего мира, – созданные дробями ландшафты, бесконечные завихрения спиралей Мандельброта, ряды Фибоначчи, с помощью которых можно вычислить порядок листьев на стебле растения, Странные Аттракторы, что бьются в сердце самого хаоса, – как тотчас приходят на ум головокружительные пассажи Баха.

Порой можно услышать, будто математическая сложность убивает в произведениях Баха эмоции. По-моему, верно противоположное. Когда я слушаю переплетение партий баховской полифонии, каждая такая музыкальная нить создает у меня в голове свое собственное настроение; вместе же они то резко скользят вниз, то столь же резко взмывают ввысь по американским горкам настроения. Одна партия может что-то тихо напевать себе под нос, другая – неистовствовать от прилива энергии, третья – рыдать в углу, четвертая – кружиться в танце. Они то и дело спорят между собой, хохочут, негодуют. То вдруг восстановят мир и согласие. Партии могут быть совершенно не похожи одна на другую, и в то же время их нельзя разъединить. Они как члены семьи – то ссорятся, то мирятся, разные по характеру и одновременно части неделимого целого.

И вот теперь, когда нам известно, что мозг каждого из нас – в сущности, такая же самая семья, что он состоит из частей, которые, действуя по отдельности, вместе создают мимолетные образы, которые мы именуем сознанием, вновь оказывается, что до нас это уже сказал Бах.

«Макинтош» появился у меня пять лет назад; примерно в те самые дни ко мне в дом пришли строители. Помнится, кто-то даже поинтересовался, дескать, что они у меня забыли, и я объяснил, что сам пытаюсь собраться с духом и задать им тот же вопрос.

Дело осложнялось тем, что один из них был электриком и звали его Вандал Фрэнк. Вернее, те из его друзей, кто в тот момент не находился на больничной койке, называли его Фрэнком. Я же называл его Вандалом Фрэнком – ибо всякий раз, когда ему требовалось добраться до нужного участка электропроводки, он решительно прокладывал себе путь через все, что угодно, будь то штукатурка, дерево, сантехника, телефонный провод, мебель или даже куски электропроводки, которые он сам проложил в моем доме во время своих предыдущих рейдов.

Я ничуть не сомневаюсь, что он неплохой электрик, хотя как человек – кто его знает. Однако здесь я отвлекаюсь от избранной темы. Не исключено, что я утратил нить повествования, потому что после того, как я в последний раз сохранил текст в памяти компьютера, Фрэнк отключил электричество. Так о чем это я? Ах да.

Когда я купил дом, тот пребывал в состоянии, близком к последствиям стихийного бедствия. Или, правильнее сказать, являл собой пустую коробку, которой еще только предстояло обрасти внутренностями – стенами, полами, сантехникой и всем прочим. Однако после того, как в нем побывал Фрэнк, там все перевернулось вверх дном.

Когда необходимо возвести стены, к вам приходит каменщик-профессионал (по крайней мере мне так говорили, в отношении себя лично я не столь уверен) и берется за работу, то есть возводит стены. Вскоре у меня возникает необходимость в полах, лестницах, кухонных шкафах и тому подобном, и в доме, насвистывая веселую плотницкую песенку, появляется плотник, который обходит мои пенаты и принимается за дело. Затем очередь доходит до такого нужного специалиста, как сантехник. После чего в доме появляется Вандал Фрэнк – исключительно для того, чтобы протянуть электропроводку.

В результате повторные визиты в мой дом наносят и плотник, и сантехник, и прочие мастера по обустройству жилища и заново делают то, что уже давно выполнили. Но теперь я все-таки оставлю Вандала Фрэнка в покое, потому что не он является элементом той аналогии, которую я понемногу пытаюсь самым элегантным образом выстроить. Беда в том, что мне никак не удается выбросить его из головы; и вообще, разве усидишь спокойно, зная, что он бродит где-то, круша все на своем пути, под одной с вами крышей. Так что забудьте о Фрэнке. Могу только позавидовать вам. Забыть о нем вам будет легче, чем мне.

А теперь к делу. Вот он, мой дом. Строительство дома – главная цель всего мероприятия. Если я желаю внутри его что-то сделать, то набираю телефонный номер (если, конечно, Фрэнк не перерезал телефонный провод, пробираясь к рубильнику), и соответствующий специалист-ремонтник придет ко мне и выполнит требуемую работу.

Если я хочу, чтобы у меня на кухне поставили кухонные шкафы, то мне нет необходимости делать следующее: не нужно полностью, до последней дощечки разбирать дом, не нужно отправлять его в Бирмингем, где живет плотник, там собирать его вторично в том порядке, который представляется плотнику правильным, затем заставлять плотника выполнить необходимую работу, снова разбирать дом и перевозить его обратно в Ислингтон, заново его здесь собирать, чтобы привести в тот вид, который пригоден для проживания.

Но какое отношение все это имеет к компьютеру? Позвольте объяснить то же самое несколько иначе, чтобы вам стал понятен смысл моего рассказа. Почему, когда я работаю над документом в одном текстовом редакторе, то постоянно выясняется, что если мне надо сделать с этим документом что-нибудь, то этот документ следует виртуальным образом демонтировать, чтобы перебросить его в другой текстовый редактор, обладающий необходимыми мне характеристиками, которые отсутствуют в первом редакторе.

Почему бы сразу не использовать второй редактор? Да потому, что он не обладает теми характеристиками, которыми обладает первый.

Или, если я хочу вставить в текст картинку, то почему для этого мне приходится полностью переключаться на другую программу, чтобы эту картинку создать, а вдобавок пройти через пытку совершенно бессмысленных головоломок, прежде чем уяснить для себя простую истину, состоящую в том, что редактор, которым я пользуюсь, не знает, как перевести графическое изображение в нужный формат, или уверяет меня, что сделал требуемое, но при этом заливает экран монитора радикально черным цветом.

Когда же я сам обращаюсь к нему с подобной просьбой, компьютер лишь жалобно звякает. В конце концов я вынужден клеить все фрагменты в «PageMaker», который затем отказывается по какой-то неведомой мне причине их распечатать. Конечно, с «MultiFinder» все идет полегче, но на самом деле это равнозначно облегчению возможности добираться до Бирмингема, если вы внимательно следите за ходом моих мыслей.

Я не желаю ничего знать о файлах с расширением PICT. Я ничего не желаю знать о файлах TIFF. (Честное слово. Мне от них делается дурно.) Я не желаю заморачиваться по поводу того, в каком виде сохранить файлы в «МасWrite II», чтобы они смогли открыться в «Nisus», дав мне возможность запустить один из его бесконечных макросов. Боже мой, я ведь всего лишь пользователь «Макинтоша»! Разве компьютеры созданы не для того, чтобы облегчить наш труд?

Первые «Маки» являли собой техническое воплощение идеи удобства и простоты (дайте им такую маленькую память, чтобы они вообще ничего не могли делать). Теперь самое время перенести подобную степень простоты на куда более мощные и сложные машины, каковым теперь стал и «Макинтош».

Лично мне хотелось бы следующего:

Помнится, как я впервые увидел персональный компьютер. Было это в магазине на Тотнэм-Корт-роуд, и назывался он «Commodore PET». Это была внушительных размеров пирамида, которую венчал крохотулечный экранчик – размером с шоколадку. С полчаса я ходил вокруг да около, дивясь на него. И вместе с тем компьютер показался мне совершенно бесполезной вещью. Как я ни напрягал воображение, все равно не мог себе представить, каким образом это чудо техники могло бы пригодиться, скажем, в моем писательском труде. Тем не менее в меня закралось подозрение, пусть поначалу совсем слабое, что эта зверь-машина вскоре придаст совершенно иной смысл понятию «свободные деньги».

Причина, почему я не мог представить себе, каким образом мне может пригодиться эта штуковина, заключалась в самом компьютере, в том, чем он тогда представлялся большинству из нас. Тогда я был искренне убежден, что это просто усовершенствованный арифмометр. Собственно, «персональный» (понятие, несколько сбивающее с толку, потому что в принципе применимо к любой технике, которую мы до этого имели) компьютер поначалу именно так и задумывался – как усовершенствованная счетная машина, способная в считаные мгновения выдавать результат, с длинным перечнем функций.

Затем, после того как мы научились выполнять на нем самые мудреные операции, нам в голову закрался вопрос: а что, если использовать числа не сами по себе, а в качестве символов чего-то еще, например букв алфавита?

Эврика! Ведь это же настоящий прорыв, способный изменить всю нашу жизнь! Нам тотчас стало ясно, сколь близоруки мы были до сих пор, не видя дальше собственного носа. Нет, компьютер – это не усовершенствованный арифмометр, это нечто более удивительное. Это пишущая машинка!

И мы взялись ее усовершенствовать. И действительно получили усовершенствованную пишущую машинку с длинным перечнем функций. Те, кто пользуется программой «Microsoft Word», знают, что я имею в виду.

Следующий прорыв наступил, когда мы заставили все эти числа, что на сумасшедших скоростях носятся внутри компьютера, взять на себя роль символов графических элементов. Пикселей.

Ага! Подумали мы. Оказывается, эта машина еще более удивительна! На ней можно не только считать или писать. Она еще и телевизор! Вернее, гибрид телевизора и пишущей машинки.

И вот теперь у нас появилась мировая компьютерная сеть, WWW (единственная аббревиатура, произнести которую занимает в три раза больше времени, чем сами слова, ее составляющие, – World Wide Web), и теперь мы имеем новую, еще более удивительную модель. Это рекламный буклет. Гигантский, напевающий, пританцовывающий, подпрыгивающий, насвистывающий, попискивающий, подмигивающий рекламный буклет.

Разумеется, компьютер – это ни то, ни другое, ни третье. Он одновременно все то, с чем мы до этого сталкивались в реальном мире и что нами смоделировано в нем, чтобы можно было этой чертовой штуковиной пользоваться.

Что наводит на интересные размышления.

Выходит, компьютер – не что иное, как моделирующее устройство.

Стоит это понять, как тотчас становится ясно, что на нем можно смоделировать все, что угодно. Не только то, с чем мы имеем дело в реальном мире, но и то, что реальный мир не позволяет нам делать.

Например, что нам не позволяет сделать рекламный буклет?

Прежде всего его задача состоит в том, чтобы убедить как можно больше людей купить то, чем торгует выпустившая его компания, и он делает это при помощи своих ярких, глянцевых страниц, говоря нам лишь то, что выгодно компании. Буклету не задашь вопрос. Многие корпоративные веб-сайты устроены по такому принципу. Возьмем, к примеру, веб-сайт «БМВ». Он такой шикарный, такой навороченный, но на нем вы не найдете ответа ни на один ваш вопрос. Здесь вам никогда не скажут, что думают о своем приобретении те, кто купил себе «БМВ», какие недостатки у той или иной модели, насколько она надежна, во что вам обойдется ее эксплуатация, как она ведет себя на мокрой дороге, и массу других полезных вещей. Иными словами, все то, что вам было бы небезынтересно узнать. Можно, конечно, спросить по электронной почте, но ваш вопрос – равно как и их ответ – никогда не появится на веб-сайте. Разумеется, есть немало веб-сайтов, где люди обмениваются подобного рода информацией, и обычно эти веб-сайты отделяют от вас лишь несколько щелчков мышью, но на сайте «БМВ» вам никогда не найти на них ссылок. Поэтому, если вам нужна исчерпывающая информация о компании «БМВ», я бы не советовал вам пытаться искать ее по адресу www.bmw.com. Это тот же рекламный буклет.

То же самое с «Бритиш Эруэйз». Сайт компании расскажет вам все, что угодно, о ее рейсах, кроме одного: кто еще, кроме них, летает по тем же маршрутам. Поэтому, если вы хотите выяснить, из чего можно выбрать, придется посетить добрую дюжину других сайтов и посмотреть, что они вам скажут. Что отнюдь не на руку все той же «Бритиш Эруэйз», потому что ей никогда не узнать, что, собственно, вам нужно, в чем их слабость, а ведь они запросто могли бы использовать эту информацию в борьбе с конкурентами. А поскольку это весьма ценная информация, они то и дело вынуждены отправлять команды по изучению спроса, вооружив их карандашами и блокнотами, – несмотря на то что мало кто говорит им правду.

По-моему, на сегодняшний день ситуацию правильно оценили лишь парни из Amazon.com. К ним на сайт приятно заглянуть, он всегда полон самой разнообразной информации. Чем больше на сайте полезного, тем чаще заглядывают туда люди, чем больше информации предоставляется клиенту, тем больше книг они продают. В отличие от «БМВ» там не боятся критики, потому что в принципе не несут ответственности за то, чем торгуют. Так что понадобится какое-то время, прежде чем до «БМВ» или «Бритиш Эруэйз» наконец дойдет: они тоже часть общества, которому продают свой товар или услугу.

Но даже на Amazon.com еще не узрели всей полноты картины. Как любой другой магазин, они лишь регистрируют, сколько и какого товара продано. А как быть с тем, что могло бы быть продано, но им ничего не известно об этом, потому что товар продан не был?

Как-то раз я заглянул на их сайт в поисках DVD с фильмом Дзеффирелли «Ромео и Джульетта». Выяснилось, что такового в природе не существует. Нет, я, конечно, мог бы купить его на видеокассете, но не хочу. Я хочу именно DVD. Так что сделка не состоялась. Но обидней всего, что нигде не осталось информации о том, что я заглянул сюда в поисках конкретного товара и что этот конкретный товар отсутствовал. Нам лишь предлагается выбрать (или не выбрать) из того, что имеется в наличии, но мы лишены возможности сказать, что, собственно, мы ищем. Я написал на Amazon письмо, и – представьте себе! – теперь такая возможность появилась. Нет, на Amazon действительно работают светлые головы. Теперь они снабжают записывающие студии информацией о том, на какие вещи имеется спрос. А на основе еще одного моего предложения (каюсь, не бескорыстного!) они теперь намерены проводить опросы, какие книги народ хотел бы увидеть экранизированными. Сбором информации такого рода до них еще никто не занимался.

Но давайте сделаем еще один шаг вперед. Как часто вы заглядывали в рекламный буклет или каталог, и вас посещала мысль вроде: «Эх, вот если бы кто написал книгу о…», или «Вот если бы кто сконструировал велосипед с…», или «Ну почему никому не пришло в голову сделать такую отвертку, которая бы…», или «Ну почему бы не выпустить то же самое, но только синего цвета?». Рекламный буклет бессилен дать ответ на ваш вопрос, а вот компьютерная сеть может.

Какую вещь вам бы хотелось иметь, если бы нашелся кто-то, кто бы мог ее сделать? Предложения присылайте по адресу: www.h2g2.com.

«Американские атеисты»: Господин Адамс, вы называете себя «радикальным атеистом». Это верное определение?

ДНА: Да, хотя определение «радикальный» я использую в самом широком смысле ради большего эффекта. Ведь когда называешь себя просто атеистом, всегда найдется кто-то, кто спросит: «Вы хотите сказать, агностиком?» И тогда я вынужден еще раз подчеркнуть: нет, именно атеистом. Я не верю в существование Бога – более того, я убежден, что его не существует (надеюсь, вы уловили разницу). Я не вижу ни малейших доказательств его существования. Вот почему проще назвать себя радикальным атеистом, чтобы сразу стало понятно, что я имею в виду, о чем не раз задумывался и что стало моим твердым убеждением.

Просто удивительно, как часто люди отказываются верить, когда я откровенно говорю им об этом. У себя в Англии мы проделали путь от туманного, толкуемого и так и эдак англиканства к не менее туманному и толкуемому и так и эдак агностицизму. Причем, по-моему, и то, и другое свидетельствует о нашей склонности не утруждать себя глубокими размышлениями.

Мне часто говорят: «Все-таки лучше оставаться агностиком, хотя бы на всякий случай». Мне это представляется страшной глупостью и полной неразберихой в голове, и я, как правило, стараюсь не дать себе оказаться втянутым в дальнейший разговор.

А если все же окажется, что я не прав и Бог все-таки есть, и ему, между прочим, по душе все эти якобы глубокомысленные разглагольствования, когда говорящий, в духе Клинтона, держит на всякий случай за спиной скрещенные пальцы, – что ж, мне тем более не хочется молиться такому Богу.

Другие спрашивают меня, откуда мне известно, что Бога нет. Неужели вера в то, что Бога нет, не такая же иррациональная, не такая же самонадеянная и т. д., как и вера в то, что он есть? На что я отвечаю: нет, не такая, причем по ряду причин. Более того, я не верю в то, что Бога нет. Я вообще не понимаю, какое вера имеет ко всему этому отношение. Допустим, я могу верить или не верить моей четырехлетней дочери, когда она пытается убедить меня, что не хотела устраивать в комнате кавардак. Я верю в справедливость и честную игру (хотя и не знаю, какими средствами их можно достичь, разве что бесконечно стремясь к ним, несмотря ни на что). Я также верю, что для Англии лучше вступить в общее европейское валютное пространство. Я, конечно, не экономист, чтобы твердо отстаивать эту точку зрения в споре с профессионалом, но то немногое, что я знаю – плюс так называемое шестое чувство, – подсказывают мне, что вступление в валютный союз пошло бы нам только на пользу. Конечно, я вполне могу оказаться не прав, и отдаю себе в том отчет.

Вот те случаи, где я считаю правомерным оперировать понятием «вера». Когда же вера выступает в качестве панциря, защищающего иррациональные суждения от вполне законных вопросов, думаю, слово это несет в себе изрядную долю лукавства. Так что я не говорю, что не верю в существование Бога. Я убежден, что его нет. Что отнюдь не одно и то же, и тут я перехожу к моему второму доводу.

Я отказываюсь принимать модное ныне воззрение, будто любая точка зрения хороша, имеет право на существование и сама по себе достойна уважения. Например, моя точка зрения такова, что Луна состоит из камня. И если кто-то скажет мне: «Но ты же там не был, откуда тебе знать, из чего она состоит? Я, например, утверждаю, что Луна – это кусок сыра, и будь добр, уважай мое мнение», я даже не стану вступать в спор с таким человеком.

Существует такая вещь, как бремя доказательства, и в случае с Богом, как и в случае с геологическим составом Луны, оно несколько необычное. До сих пор Бог являлся для нас универсальным объяснением. Теперь же в нашем распоряжении есть другие, гораздо более убедительные. Бог нам больше ничего не объясняет, но зато сам превратился в нечто такое, что само нуждается в объяснении, причем не простом. Вот почему я считаю, что убеждение, что Бога нет, отнюдь не назовешь иррациональным или самонадеянным – в отличие от веры в него. Так что в этом споре точки зрения отнюдь не равны.

Пытаться предсказать будущее – безнадежное дело. Это все равно что делать ставки, заранее зная, что проиграешь. Но мир меняется буквально на наших глазах, и нам не терпится узнать, каким оно будет, наше будущее, ведь оно наступит уже очень скоро, может, даже всего через неделю.

Как ни странно, промышленность – причем та, что является главным двигателем всех перемен, компьютерная промышленность – на самом деле не в состоянии ничего предсказать. Есть две вещи, которые она не смогла предвидеть: во-первых, появление Интернета, в удивительно короткие сроки ставшего главным объектом компьютерной промышленности, и, во-вторых, тот факт, что столетию скоро наступит конец.

И теперь, когда мы стоим на пороге нового тысячелетия, разглядывая сияющий каменный лик ожидающих нас перемен – как те обезьяны из фильма Кубрика, невнятно бормочущие что-то перед огромным черным монолитом, – можем ли мы надеяться разгадать грядущее? Молекулярные компьютеры, квантовые компьютеры – что мы осмелимся обо всем этом сказать? Мы ошиблись относительно поездов, относительно самолетов, относительно радио, относительно телефонов, относительно… Список можно продолжать до бесконечности. А еще лучше возьмите книгу Кристофера Серфа и Виктора Наваски «Говорят эксперты».

Это собрание сделанных в прошлом авторитетных предсказаний, которые оказывались абсолютно неверными, обычно практически сразу. Да вы сами знаете.

Ирвинг Фишер, профессор экономики Йельского университета, заявил 17 октября 1929 года, что «котировки акций высоки и останутся такими еще долгое время».

В 1962 году представитель звукозаписывающей компании «Дека» сказал про «Битлз»: «Нам не нравится их звук. Гитарные группы теряют популярность». И так далее.

А вот еще один пример: «Билл Клинтон проиграет любому республиканцу, который не пускает слюни на публике» – это было написано в 1995 году в «Уолл-стрит джорнэл».

Словом, это очень толстая книга, которую можно с удовольствием часами читать в туалете.

Самое странное, что до сих пор ничего так и не изменилось. Мы снисходительно улыбаемся, когда слышим, что в 1897 году лорд Келвин сказал: «У радио нет будущего». Но еще более удивительно узнать заявление Кена Ольсена, президента корпорации «Digital Equipment»: «Гражданам нет надобности иметь дома компьютер».

Даже Билл Гейтс, который полностью опроверг эти слова, говорил, что не может представить, чтобы кому-то понадобилось больше 640 килобайт памяти. Попробуйте-ка поработать в «Ворде», если у вас даже в двадцать раз больше означенной цифры.

Интересно было бы вести журнал предсказаний и посмотреть, найдутся ли среди них заранее обреченные, как говорится, попасть пальцем в небо. Одно такое я недавно заметил. Это было заявление, сделанное в феврале неким мистером Вейном Люком, вице-президентом американской телефонной компании «USWest». Выступая против развертывания высокоскоростных беспроводных соединений, он сказал: «Безусловно, их можно использовать в вашей машине, едущей со скоростью 60 миль в час, однако сомневаюсь, что это кому-либо понадобится». Но погодите. Это утверждение еще долго будет преследовать его, как кошмарный сон. Спутниковая навигация. Беспроволочный Интернет. Как только мы прочно свяжем наше положение в пространстве физическом с общим информационным пространством, я гарантирую вам очередной рывок в области применения Интернета.

По меньшей мере это мои предсказания. Естественно, они могут оказаться совершенно ошибочными. Стюарт Бранд в своей замечательной книге «Часы этого долгого сегодня» предлагает вести учет общественных предсказаний и споров в течение десяти тысяч лет, но интересно также будет посмотреть, что произойдет и в более короткие сроки.

В начале каждого нового года в средствах массовой информации полно предсказаний, что же произойдет в предстоящем году. Уже через два дня они, конечно же, напрочь забыты, и никто их никогда не проверяет. Поэтому мне бы хотелось предложить читателям высказать свои собственные предсказания – или чьи-нибудь еще, которые им попадутся, – что произойдет в последующие пять лет и когда именно.

Ступит ли нога человека на Марс? Наступит ли мир в Ирландии или на Ближнем Востоке? Лопнет ли мыльный пузырь виртуальных магазинов?

Мы поместим предсказания в Интернете, где они и будут находиться все это время, и мы сможем сравнить их с реальными событиями. Предсказывать будущее – игра, обреченная на поражение. Но любая игра хороша, если игроки ведут счет.

Самый любопытный, на мой взгляд, факт – то, что Брэнвилл Бронте, брат Эмили и Шарлотты, умер стоя, прислонясь к камину, лишь бы доказать, что такое возможно.

Хотя нет, это не совсем верно. Мой самый любимый факт – это то, что молодые ленивцы настолько глупы, что вместо ветвей цепляются за собственные лапы и падают вниз с деревьев. Правда, это никак не связано с тем, о чем я сейчас думаю, потому что речь идет о ленивцах, в то время как факт о Бронте касается писателей и ощущения смерти, а также стремления во что бы то ни стало доказать, что нечто возможно. Все это с устрашающей точностью подходит к моей теперешней ситуации.

Я писатель, и ощущаю себя живым трупом. На моем месте вы бы чувствовали себя точно так же, если бы ни свет ни заря прилетели в Грэнд-Рэпидс, штат Мичиган, и обнаружили, что попасть в свой номер сможете только через три часа. Вообще-то достаточно уже того, что вы прилетели в Грэнд-Рэпидс, штат Мичиган. Если вы житель Грэнд-Рэпидс, штат Мичиган, пожалуйста, сочтите это за шутку. А вот все остальные наверняка решат, что я отнюдь не шучу.

Идти мне некуда, вот я и стою, прислонившись к камину. Ну или к чему-то вроде камина. На самом деле я даже не знаю, что это. Сделано оно из меди и какого-то пластика; по всей видимости, проект принадлежит архитектору с большого бодуна. Что тотчас вызывает в памяти еще один любопытный факт. В одном месте Транссибирская магистраль делает большой крюк – и все потому, что когда царь (не помню, какой именно, ведь я не у себя дома в кабинете, а стою, прислонясь к какому-то безвестному «шедевру» в штате Мичиган, и книг здесь нет) объявил, что надо проложить магистраль, он взял карандаш и линейку и с их помощью провел на карте линию. Линейка оказалась неровной.

Я пишу эту статью, опираясь на какую-то безымянную ошибку архитектора, и, главное, не на «Макинтоше». Писал бы, но мой «PowerBook» разряжен (подумайте только – назвать вещь в честь ее главного недостатка; это из той же оперы, что и Гренландия). У меня есть с собой зарядное устройство, но я, даже при большом желании, не могу его никуда воткнуть. Оно может работать от любого напряжения, но у него нет универсальной вилки. Зато есть большая балбышка в английском стиле, с тремя штырями, которая напоминает вам о том, что если вы не купили переходник до того, как вылетели из Хитроу, вам, мягко говоря, не повезло. За пределами Британии невозможно приобрести переходник для британских вилок. Уж мне-то известно. Я пытался, когда столкнулся с подобной проблемой со старым «Mac Portable». (Я не собираюсь отпускать шуточки в адрес «Mac Portable», в этом достаточно преуспела фирма «Apple». Черт побери. Я же сказал, никаких шуточек.) В конце концов мне пришлось купить американское зарядное устройство. То есть пришлось попытаться купить. Ничего не вышло. Они продавались лишь в комплекте с новыми «Mac Portable». Я десять дней носил мертвый «Mac Portable» и иногда использовал его как подставку для бутербродов, потому что это все-таки легче, чем носить с собой стол. (Черт, опять шучу.)

Хотя с моим «PowerBook» у меня совсем другая проблема. Я еще не совсем дурак. На этот раз я взял с собой переходник. Хотя все же немного сглупил, потому что он в моем чемодане, который я только что отдал гостиничному портье, в то время как сам жду здесь битых три часа, пока моя комната будет готова.

Так что же я сейчас делаю? Пишу от руки? Вы что, шутите? После десяти лет работы на компьютере я вообще разучился писать. Я знаю, что окончательно разучиться невозможно. Это примерно то же самое, что есть палочками: привыкнув к этому, вы уже не утратите навык. Но дело в том, что я чаще пользовался палочками, нежели ручками. Так что нет, я не пишу от руки. И я не говорю в эти ужасные маленькие диктофоны, которые неумолимо записывают ваше молчание, пока вы отчаянно пытаетесь придумать, что сказать. Но как только вы его выключаете, ваши мозги вновь начинают работать.

Нет. Сейчас я сижу на каком-то стуле и пишу все это на новом карманном компьютере «Psion Series 3a». Я приобрел его в беспошлинном магазине в Хитроу, можно сказать, скорее шутки ради, чем для дела, но должен сказать, что он неплох. Он работает.

Можно мне сначала сказать кое-что о беспошлинных магазинах, прежде чем я продолжу рассуждать о моем малыше? Дело не в том, что товары в них не дешевле. Они дешевле. Слегка. Делая там покупки, вы все же экономите небольшую сумму денег. Конечно, затем вы потеряете, и уже кругленькую сумму, на налогах, если забудете, что вам нужно декларировать таможенникам все, что вы приобрели беспошлинно, когда возвращаетесь обратно в страну.

Товар можно назвать беспошлинным только в том случае, если вы собираетесь провести остаток дней своих в самолете. Так что же случается, если вы покупаете что-нибудь в беспошлинном магазине незначительно дешевле, чем если бы вы купили то же самое в крупном универмаге? Это значит, что большая часть денег, сэкономленных на пошлинах, идет в сундуки этих магазинов, а не на нужды здравоохранения (или, в конце концов, на ядерные подводные лодки). Так зачем же я приобрел мой «Псион» в беспошлинном магазине? Только потому, что я полный идиот.

Ну да Бог с ним. Мой статус повысился. Мне нашли комнату. Я распаковал вилку переходника. Мой «PowerBook» заряжается. Я пока еще не пользуюсь им, потому что в данный момент лежу в ванне. Поэтому я продолжаю пользоваться «Псионом». До этого я ни разу ничего не писал в ванне. Бумага размокает, ручки не пишут в вертикальном положении, пишущую машинку неудобно держать на животе, и если вы готовы пользоваться «РоwerBook» в ванной, могу предположить, что это не ваш собственный «PowerBook».

Но такое вполне возможно. Вы можете писать на карманном компьютере – раньше я даже не представлял, что это такое. Однажды я пытался воспользоваться «Sharp Wizard», но ничего не вышло, потому что клавиатура была расположена в алфавитном порядке, а это никуда не годится. Просто недоразумение какое-то – располагать буквы в алфавитном порядке. Думаю, что основания для этого были таковы: не каждый знает qwerty (довольно странно печатать qwerty как слово; попытайтесь сами, и тогда поймете, что я имею в виду), но уж алфавит-то знают все. Это правильно, но совсем не важно. Люди представляют алфавит как одну цепочку букв, а не как две. Так что все равно приходится отыскивать каждую букву. Так почему бы не использовать qwerty во благо людей, которые его знают?

Я также пытался работать на «Sharp Wizard-8200», который побольше размером. Там клавиатура в виде qwerty, но отсутствуют переносы. Можете себе это представить? Сейчас даже в «Etch-a-Sketch» есть переносы слов.

Еще одна трудность в использовании карманных компьютеров – слишком маленькие клавиши. Вот где загвоздка. Вы в любом случае проигрываете. Если машинка мала настолько, чтобы уместиться в вашем кармане, она слишком мала и для того, чтобы на ней печатать. Ладно, я нашел выход. Не судите строго, если вам это уже известно; возможно, я последний, кто до этого додумался. В общем, так: сжимаете компьютер ладонями и печатаете большими пальцами. Серьезно. Это работает. Поначалу довольно непривычно, руки болят, потому что мышцы не тренированы, но привыкаешь быстро. Я уже написал тысячу слов.

Теперь возникает несколько любопытных вопросов. (По крайней мере для меня. Вы же как хотите.) Например, как быть с вводом информации? Я, например, пришел едва ли не в телячий восторг, узнав, что не за горами возможность ввода информации с голоса или написанной от руки. Но ведь вам известно не хуже меня – да что там, любому, кто пытался работать с «Windows» или чем-то вроде того, – что на деле все обстоит не так гладко, как бывает в теории, или по крайней мере пока еще обстоит. Большая часть времени и усилий, которые уходят на то, чтобы заставить работать технику, которая пока еще отказывается работать, попросту не окупают себя и бесполезны для пользователей, хотя мы со своей стороны бываем рады всем этим штучкам-дрючкам.

Пока еще далек тот день, когда вы, например, скажете: «Хэл, открывай посадочный люк № 2» – в полной уверенности, что Хэл поймет, что вам не терпится сгинуть где-нибудь на задворках системы Юпитера. Подозреваю, что мне еще долго ждать, прежде чем я смогу надиктовать компьютеру заметку вроде этой и в результате получить что-то хоть мало-мальски членораздельное, не говоря уже о точности.

Сколько раз мне на глаза попадались старые карикатуры, на которых секретарша судорожно записывает буквально все, что ей говорит босс, в том числе и такие фразы, как «Это можете не записывать» или «Последнее предложение вычеркните». Боюсь, что и с компьютером, прежде чем тот поймет, чего мы от него хотим, придется хлебнуть того же горя, что и с дурой-секретаршей. Что касается ввода написанного от руки, как я уже сказал выше, десять лет клацанья по клавиатуре довели мой почерк до такого состояния, что я сам не понимаю, что пишу. Поэтому не берусь судить, каковы шансы компьютера разобрать мои каракули. Чего не знаю, того не знаю. Так стоит ли попробовать поискушать судьбу? Думаю, лучше не стоит.

Так что пока нам не остается ничего другого, как пользоваться клавиатурой, а пользоваться клавиатурой – значит работать с qwerty. Но ведь такое расположение клавиш было изобретено как раз для того, чтобы машинистки работали медленнее и клавиши не цеплялись одна за другую. То есть qwerty по определению неэффективно. Тем не менее все попытки заменить ее чем-то другим, например, клавиатурой Дворака, до сих пор заканчивались неудачей. Ведь те, кто печатает, уже набили руку на qwerty и им нет никакого смысла переходить на другую систему.

Так что пусть даже система Дворака и лучше, но к qwerty все привыкли, и, кажется, она всех устраивает. «Зачем чинить то, что еще работает» представляется мне вполне разумным принципом, даже несмотря на то что всю свою жизнь я поступал вопреки ему.

Думаю, однако, что мы наконец достигли той точки, когда самое время все-таки придумать новую клавиатуру. И для этого как ничто другое подходят карманные компьютеры. Такие гиганты, как «Apple» и «Microsoft», и не только они, кажется, заинтересовались этими крошечными личными секретарями, да и я, поработав со своим карманным малышом всего несколько часов, тоже. Это удивительное изобретение и, главное, начало того момента, когда хитроумная штуковина перестает быть просто очередной игрушкой и превращается в нечто такое, чем можно серьезно воспользоваться, даже лежа в ванне.

Уже давно было известно, что qwerty, как говорится, не фонтан. Теперь же мы достигли того момента, когда ясно как божий день, что она никуда не годится. Ясно, как божий день, что она никуда не годится (Именно так, напечатано мною дважды!). Надеюсь, что неудача, которая постигла клавиатуру Дворака, не охладила пыла разработчиков. Смею предположить, что они внимательно изучают, каким образом народ берет в руки карманные компьютеры, куда сами по себе ложатся пальцы и каким образом можно переосмыслить сам принцип расположения клавиатуры. Как бы я был им благодарен, если бы мои большие пальцы не затекали и не болели, как сейчас. Я доказал себе, что на карманном малыше печатать можно, но, как и Брэнвилл Бронте, боюсь, не смогу с тем же успехом повторить этот эксперимент завтра.

По-моему, пора объявлять войну хвостатым довескам. Сегодня, например, очередная их партия пришла вместе с утренней почтой. Я заказал себе в одном американском посылторге новый оптический привод для компакт-дисков, а так как я живу в странном и далеком месте под названием «Заграница», а еще потому, что имею привычку странствовать вроде почтового голубя, мне ужасно не терпелось узнать, когда я его заказывал, работает ли он от универсального питания.

Универсальное питание – это такая штука, которая позволяет вам пользоваться электроприборами независимо от того, в какой вы стране. Более того, даже если вам известно, в какой стране вы находитесь (что, между прочим, может оказаться куда большей проблемой, чем вы подозреваете), – просто втыкаете себе вилку в розетку, и ваш старый добрый «Макинтош» сам делает выбор. Этот принцип называется «Воткни и Пляши». По крайней мере так его называет «Майкрософт», потому что он еще не обзавелся тем, что есть у «Макинтоша». В мире же «Макинтоша» принцип этот работает так давно, что никому и в голову не пришло давать ему какую-то кличку. Сейчас уже никого не удивишь тем, что компьютерная периферия выпускается в расчете на универсальное питание – правда, не вся. Вот почему мне и было любопытно узнать.

– Да-да, не беспокойтесь, – заверил меня продавец по имени Скотт.

– Вы уверены? – все-таки переспросил я.

– Да, – повторил Скотт. – Техника рассчитана на универсальное питание.

– Вы точно уверены?

– Да.

Сегодня утром я получил мой заказ. И первое, что увидел, – что заказанный мною проигрыватель не имеет адаптера универсального питания. Зато вместо него я обнаружил «хвостатый довесок». Моя квартира уже полным-полна этим хламом, и я не знаю, куда мне его девать. Более того, я не в состоянии понять, каким приборам предназначается добрая половина этих хвостатых довесков. И, что еще важнее, я не знаю, куда подевались хвостатые довески у половины имеющейся у меня техники. И, что самое противное, почти все из этих хвостатых довесков, включая и тот, что прибыл ко мне сегодня утром, это хвостатые довески, работающие исключительно от американского напряжения в 120 вольт, что означает, что их нельзя использовать в такой стране, как «Заграница» (или «Загр» на бланке заказа). Но я все равно хранил их, на тот случай, если возьму штуковину, к которой они подходят, – при условии, что я знаю, к какой штуковине они подходят, – с собой в США.

Вы можете спросить: о чем это он?

Хвостатые довески, которые так действуют мне на нервы (кстати, они не единственный вид хвостатых довесков, заполонивших собой мир микроэлектроники), – это переходники для ноутбуков и карманных компьютеров, всяких там проигрывателей, кассетных магнитофонов, автоответчиков, акустических колонок и прочих чрезвычайно нужных прибамбасов, которые необходимо переключать с напряжения в 120 или 240 вольт на 6 вольт постоянного тока. Или 4,5 вольта постоянного тока. Или 9 вольт. Или 12. При пятистах миллиамперах. Или трехстах. Или тысяче двухстах. Обычно у них на вилках положительные концы и отрицательное покрытие, если, конечно, они не принадлежат к тому типу, у которого все наоборот. К тому моменту, когда вы наконец перемножите все эти переменные, убедившись, сколько, однако, выпускается всякой всячины, я сумею набить кладовки у себя дома хвостатыми довесками, которые для меня все на одно лицо, то есть хвост; проверить же, что к чему подходит, можно только методом научного тыка. Но чаще, однако, я просто иду и покупаю себе другую такую штуковину по цене, от которой воздух в буквальном смысле слова покидает мое тело.

Возникает вопрос: зачем? Нет, у меня, конечно, имеется на сей счет одна теория, а именно: довески – это что-то вроде «Ксерокса», который только для того и существует, чтобы продавать нам картриджи с тонером. Вот и «Сони» на самом деле торгует хвостатыми довесками.

Другая возможная причина заключается в чистой воды идиотизме. Трудно поверить, согласитесь. Просто не укладывается в голове, как это самые золотые из золотых мозгов человечества, заправившись от самой вкусной пиццы, которую только можно купить за деньги, вдруг в какой-то момент не выдали мысль вроде: «А не лучше ли перевести всю технику на стандартное напряжение постоянного тока?»

Нет, я по образованию, конечно, не инженер-электрик, и то, чего мне хотелось бы, невозможно по определению. Может, и в самом деле оптический привод или проигрыватель для компакт-дисков должен в обязательном порядке потреблять 600 миллиампер и никак не меньше. Например, 500. Или же иметь отрицательный полюс на конце вилки, а не на покрытии. И будь хоть что-то чуть-чуть не так, он или расхнычется, или зажарит сам себя. Но я почему-то никак не могу отделаться от подозрения, что если запереть создателя этой чудо-техники где-нибудь в чулане и поизводить сутки-другие ароматами пиццы, глядишь, и нашелся бы способ приспособить любой прибор (может, даже эту новую штуковину под названием «Pro», о которой говорят так много хорошего) под стандартное напряжение постоянного тока.

Собственно говоря, стандарт уже более или менее существует, хотя и довольно странный. Сейчас мало кто курит за рулем, а углубление в приборной доске, в которое когда-то вставлялась зажигалка, теперь чаще всего служит источником питания для мобильного телефона, проигрывателя компакт-дисков, факса и даже, если верить недавней и совсем уж фантастической телерекламе, кофеварки. Но так как эта розетка первоначально имела совершенно иное назначение, у нее совершенно не те размеры и ужасно неудобное место для подключения тех приборов, которыми мы пользуется сейчас. Так что самое время заняться и довести ее до ума.

Самое важное, чем мы обязаны этому удивительному и, главное, совсем неожиданному решению, это возможный стандарт напряжения постоянного тока. Разумеется, выбран он наобум, но, может, нам все-таки стоит поблагодарить судьбу, что в кои-то веки своим существованием он обязан безвестному автомеханику, а не Комитету по компьютерным стандартам? Сохраните уровень напряжения и создайте новый, компактный адаптер – вот вам и новый стандарт!

Польза очевидна – вам понадобится всего один-единственный адаптер для всего, что у вас есть! Подумайте только! Нет, разумеется, не один, а целая дюжина, но зато совершенно одинаковых! Целая коробка, и все как один! Они станут для вас чем-то вроде, скажем… лампочек. Нет, не то, лампочки все же бывают разного напряжения и формы. Главное преимущество универсального адаптера в том, что лампочкам до него далеко.

Вы не только будете избавлены от лишней головной боли и прочих неудобств. Нет, введение нового стандарта повлечет за собой новые усовершенствования. Розетки там, где удобно вам, а не автопроизводителям. Розетки постоянного тока в квартирах и на работе, они же в подлокотниках самолетных кресел…

Вынужден буду признаться: несмотря на всю мою любовь к «PowerBook», который сейчас делает примерно 97,8 % того, что когда-то делал мой старый громоздкий динозавр, я перестал пользоваться им в самолетах. Знаю-знаю, наслышан обо всех этих уловках, позволяющих продлить жизнь батареи, – все эти режимы пониженного потребления энергии, диски ПЗУ, передышки в работе процессора и т. д. и т. п.

Проблема в том, что мне все это особенно ни к чему. С меня достаточно, если я попытаюсь читать журнальчик, из тех, что раздают пассажирам, – тот же заряд отрицательных эмоций. А вот будь в подлокотнике розетка постоянного тока, я бы смог немного поработать, или по крайней мере мне было бы чем заняться. Уверен, что представители авиакомпаний наверняка скажут: «Да, но если мы на это пойдем, наши самолеты начнут падать с небес на землю». Но они всегда так говорят. Более того, мне известно, что их самолеты и без того падают с небес на землю, с той разницей, что не так часто, как то можно предположить из слов представителей авиакомпаний. Так что я, например, рискнул бы. В великой войне против хвостатых довесков любые жертвы оправданны.

Самые революционные идеи, как правило, осеняют нас тогда, когда мы задумываемся, как бы нам избавиться от чего-то старого, а не когда ломаем голову, пытаясь изобрести нечто новое. Взять, например, аудиоплейер. Собственно говоря, что он прибавил к кассетному магнитофону? Наоборот, он избавил нас от усилителя с колонками, породив таким образом совершенно новый способ слушать музыку и новую промышленность. А новая камера от «Сони», «Handycam», с блеском решила проблему крупного плана – оказалось, что эта в общем-то ненужная функция стоит немалых денег, делает камеру громоздкой, а самое главное, любительские съемки, сделанные с ее помощью, совершенно невозможно смотреть.

Не исключено, что таким же самым образом «Сони» выкинет на рынок новый хитроумный видеоплейер, который только записывает, но не воспроизводит, и видеокомпании будут вынуждены выпускать кассеты, записанные в режиме скоростной перемотки вперед.

Чип RSCP устроен по гениальному принципу, позволяющему быстро расправляться с легкими вещами, оставляя решать те, что позаковыристее, кому-то другому. (Я, конечно, преувеличиваю, но согласитесь, в этой идее что-то есть.) Отлично приготовленный сухой мартини тоже основан на замечательном принципе – готовить его так, чтобы от мартини осталось одно название.

Технологические прорывы случаются и тогда, когда вы замечаете, что можно избавиться от части проблемы. Возьмем, к примеру, алгебру (а значит, и все компьютерное программирование), которая основана на том, что можно попросту избавиться от всех этих вечно сбивающих с толку чисел. Или новую, усовершенствованную Британскую справочную службу. Пару лет назад, или около того, там ввели нечто доселе неслыханное – стоило вам набрать 192, как вам сразу же, и причем вежливо, давали ответ, и как! С сочным шотландским акцентом.

Оказывается, справочную службу взяли и одним махом перевели в Абердин, где там у них полным-полно вежливых и воспитанных людей, которым не нужно платить высокую лондонскую зарплату. Какая-то умная голова в «British Telecom» сочла, что место – не самое главное, а проблема расстояния и связанных с ним издержек легко решаема, если на нее попросту закрыть глаза (правда, им все-таки придется учесть эту немаловажную деталь). Протянув еще несколько сотен миль кабеля, они могли с тем же успехом перевести справочную службу куда-нибудь с глаз подальше, на остров Святой Елены или Фолклендские острова, решив заодно проблему занятости в тех краях, где до этого единственной отраслью было разведение овец. Фолкленды, например, могли бы также заявить о своем праве на Аргентинскую справочную службу, глядишь – министерствам иностранных дел обеих стран было бы чем заняться.

В Интернете, что ни возьми, обязательно отыщется нечто такое, чем можно пожертвовать, и положение в пространстве – тому пример. Бродить по мировой паутине – все равно что оказаться в мире, где каждая дверь на самом деле сродни волшебным штучкам-дрючкам научной фантастики, пройдя через которую, попадаешь в совершенно иное измерение. Нет, не сродни, а именно такая. И попытаться до конца осмыслить все, что это влечет за собой, подобно тому как в самом начале эры кинематографа киношники пытались понять, к чему приведет возможность перемещать камеру. Что еще может выпасть из нашей модели?

В последние годы кто только время от времени не загонял меня в угол своими вопросами – и суетливые издатели, и журналисты, и радиорепортеры, и кинопродюсеры. Причем все как один донимали меня вопросом: как, по-моему, повлияют компьютеры на область их деятельности? В течение длительного времени большинство из них тешило себя надеждой, что я скажу в ответ нечто не совсем вразумительное, что может быть истолковано как «не очень». (Людям нравится запах типографской краски, им нравится запах попкорна, им нравится смотреть программу, которую в данный момент смотрят и их соседи, им нравится, что газеты полны статей, которые они могут с полным правом не читать, и т. д.)

Но ответ на этот вопрос не так прост, потому что сам вопрос зиждется на неверной модели. Это все равно что попытаться объяснить Амазонке, Миссисипи, Конго и Нилу, как изменится их жизнь, если они отныне будут не впадать в Атлантический океан, а вытекать из него. Главное – понять, что правила поведения обычных рек будут к ним больше не применимы.

Давайте задумаемся, что произойдет, если журнал перестанет быть полноправной рекой, а будет всего лишь потоком в общем информационном океане. В мировой сети уже начали появляться журналы, но по сути своей это ряд взаимосвязанных страниц, а в мире взаимосвязанных страниц границы между «журналом» и «не-журналом» или «журналом А» и «журналом Б», особенно с точки зрения пользователя Интернетом, весьма расплывчаты. Как только мы избавимся от идеи листов глянцевой прессованной целлюлозы, переплетенной в отдельные книжки, так же, по отдельности, продаваемых, то что, собственно, у нас остается? Я имею в виду, что полезного?

С точки зрения читателя, веб-журнал полезен в той же мере, что и бумажный, – это собрание интересных для нас фактов в легко доступной форме, плюс такое преимущество, что он дает нам возможность быстрого и беспрепятственного доступа к другим фактам из той же области, чего бумажный журнал лишен. Пока все идет гладко.

Но как быть с издателями? Что, собственно, им продавать? Что им вообще делать, коль теперь у них нет пачек глянцевой бумаги, за которые любопытный читатель готов выложить свои кровные? Нет, конечно, все зависит от того, в какой области они работают. Но сколько людей занимаются совсем не тем, что вы о них думаете.

Например, «Ксерокс» на самом деле торгует картриджами с тонером. А все эти разговоры о том, что они якобы разрабатывают и продвигают на рынок современную копировальную технику, – обыкновенное очковтирательство, потому что на самом деле они гребут огромные бабки, торгуя картриджами с тонером.

Телекомпании занимаются отнюдь не трансляцией телепрограмм для зрителей – на самом деле они поставляют зрителей рекламе. Именно поэтому на Би-би-си сейчас у всех болят головы – ведь они занимаются совсем не тем, чем их конкуренты.

Вот и с журналами то же самое – каждый проданный экземпляр в действительности не что иное, как попытка покрыть кошмарные издательские расходы на печатание этой макулатуры и, что еще важнее, очередная циферка в объеме проданного тиража. А полные сведения об объеме проданного тиража издатель передает рекламодателям.

На мой взгляд, реклама на страницах периодики – это целая проблема. Лично я ее ненавижу. Она заслоняет собой текст; в конце концов тот превращается в унылую серую речонку, терпеливо прокладывающую себе русло между огромными, кричащими, напоминающими рекламные щиты разворотами, пока те наперегонки друг с другом пытаются привлечь ваше внимание к тому, что вам совершенно не нужно.

Первое, что приходится делать, покупая журнал, – это энергично потрясти его над мусорной урной, чтобы из него вылетели все эти навязчивые купоны, пакетики, компакт-диски и бесплатные щенки-лабрадоры, от которых сам журнал нещадным образом раздувается и делается похож на амбарную книгу вашей бабушки. Ну а потом, когда вы все-таки чем-то заинтересовались и хотите купить, информацию о нужной вам вещи уже не найти, потому что она содержалась в номере за прошлый месяц, который вы давным-давно выбросили.

В прошлом месяце я купил себе новую фотокамеру, а к ней целую кучу журналов о фотокамерах, надеясь найти в них рекламу и отзывы о тех моделях, которые меня заинтересовали. Как видите, хотя я обычно и пропускаю мимо своего внимания 99 % попадающейся мне рекламы, иногда я все же интересуюсь ею, чтобы сделать правильный выбор. Вот вам очередная неувязка – нечто такое, что само так и просится выпасть из системы.

Если побродить по вебовским журналам (например, по «Hot Wired»), вы обнаружите то там, то здесь не слишком бросающиеся в глаза спонсорские иконки, на которые при желании можно кликнуть мышкой. Сначала вам просто хочется взглянуть, что там, а если заинтересуетесь, то ссылка за ссылкой доберетесь до исчерпывающей и весьма полезной информации об интересующем вас продукте. И для рекламодателя куда полезнее найти одного потенциального покупателя, чем своей назойливостью выводить из себя 99 тех, кому она не нужна. Более того, рекламодатель получает на редкость точную обратную связь. Теперь он безошибочно знает, сколько людей заглянули на его сайт, как долго они по нему бродили. И если окажется, что реклама оставила народ равнодушным, если на яркую иконку так никто и не клюнул, ее быстро уберут. Те же, что пользуются популярностью, будут еще долго привлекать к себе потенциальных покупателей.

Рекламодатели платят веб-журналу за возможность размещать свои ссылки на наиболее посещаемых страницах – и, смотришь, идея заработала. Она оказалась – мне это нередко приходится слышать от других, причем всякий раз брови удивленно ползут вверх, – на редкость плодотворной. И можно легко пожертвовать расхожим заблуждением, будто реклама всенепременно должна быть кричащей и навязчивой.

Это лишь одна из моделей, по которой устроены веб-журналы, и она предоставляет читателям полную свободу. Есть и другая, которая вскоре вступит в действие, как только станет возможным наводнить Интернет виртуальными деньгами. Идея такова – взимать с читателя за просмотр популярных веб-страниц символические суммы. Гораздо меньшие по сравнению с теми, которые вы тратите на покупку бумажных газет и журналов, – ведь вам больше не придется из своего кармана оплачивать рубку всех тех деревьев, которые затем были пущены на изготовление целлюлозы, оплачивать бензин для грузовиков, которые эти журналы и газеты развозят, плюс жалованье спецам из отдела маркетинга, которые любят превозносить себя за то, какие, мол, они умные. Читательские денежки теперь пойдут непосредственно автору статьи и еще немного издателю веб-журнала, а деревья пусть себе и дальше растут в лесу. Что до умников из отдела маркетинга, то им ничего не останется, как помалкивать в тряпочку, пропустив вперед тех, кто действительно того заслуживает.

«Но почему автору пойдут не все читательские деньги?» – слышу я, как вы (да и я сам) спрашиваете меня. Возможно, и все, если он согласен просто скинуть свои творения в веб-океан, в надежде, что кто-то проявит к ним интерес и выудит оттуда. Но, как и любой океан, веб-пространство то и дело завихряется течениями и водоворотами. Вот тут-то и нужен издатель, задача которого как раз и состоит в выуживании интересных материалов. Обнаружив, он помещает их в те потоки и течения, в которые чаще всего ныряют читатели в поисках нужной им информации, – собственно говоря, этим издатель занимается и сейчас. Разница в том, насколько быстро реагирует рынок, с какой скоростью будут возникать и распространяться эти течения и в какой степени контроль за ними переместится от тех, кто лишь создает видимость бурной деятельности, к тем, кто создает нечто действительно нужное.

И тогда можно будет спокойно избавиться от тонн мертвой древесины.

Путешествие во времени? Я просто уверен, что существуют люди, которые регулярно переносятся назад из будущего, вечно вмешиваясь в наши повседневные дела. За подтверждением не надо далеко ходить. Я говорю вот о чем: всякий раз, пытаясь получить компенсацию по страховке, мы неожиданно обнаруживаем, что то, чего мы добиваемся, бесследнейшим образом исчезло из страхового полиса.

Мне нередко задают вопрос, не чувствую ли я себя чем-то вроде предателя. Двадцать лет назад, в своей книге «Автостопом по Галактике» я загубил свою репутацию, отпуская шпильки в адрес науки и техники: чего стоили все эти скорбные роботы, вечно застревающие лифты, двери с дурацкими электронными интерфейсами (неужели их нельзя просто открыть рукой) и тому подобное. И вот теперь я превратился едва ли не в главного апологета технического прогресса, как, например, видно из серии радиопередач, подготовленных мной для «Радио 4» – «Автостопом в будущее».

Название, конечно, получилось не подарок, но иногда события выходят из-под нашего контроля и развиваются сами собой.

Есть две вещи:

Первое, не переборщили ли мы в наши дни с комедиями. В детстве я любил спрятаться под кровать со стареньким, купленным на распродаже радиоприемником, и с восторгом слушал тогдашние радиокомедии: «За гранью познания», «Хэнкок», «Морской жаворонок» или даже «Малыш Клисэро», – все, что казалось мне смешным. Это было подобно проливному дождю с радугой в пустыне. Затем пришел черед «Простите, я прочту это снова», а через несколько лет появился «Монти Пайтон» во всей своей красе.

Что больше всего поразило меня в «Питонах» – и мне все равно, если это попадет в «Уголок Умника», – так это то, что комедия была средством, с помощью которого очень умные люди выражали вещи, которые невозможно выразить никаким иным образом. В уэссексской глуши, в частной школе, где я учился, это было подобно глотку свежего воздуха. Интересно, что Питоны появились как раз тогда, когда другие кумиры молодежи – например, «битлы» – начали постепенно терять популярность. Это напоминало передачу эстафетной палочки. Кажется, Джордж Харрисон однажды сказал нечто подобное.

Но сейчас каждый в своем роде комик, даже девушки, объявляющие прогноз погоды, или дикторы – ведущие передачу. У нас все вызывает смех. Мы теперь смеемся неумно, без внезапного шока, удивления или откровения, а просто безжалостно и бессмысленно. Нет больше ливней в пустыне, только грязь и моросящий дождик, иногда перемежаемый вспышками камер папарацци.

Творческое возбуждение проникло повсюду – в науку и технику: мы по-новому смотрим на вещи, по-новому понимаем вселенную, постоянно появляются новые откровения о том, как устроен мир, как мы думаем, как воспринимаем, как общаемся. Это и есть второе.

Тридцать лет назад мы давали старт рок-группам, теперь даем старт новым отраслям техники, и экспериментируем с новыми способами общения друг с другом, и играем с информацией, которой обмениваемся. И когда одна идея оказывается нежизнеспособной, сразу же появляется другая, еще лучше прежней, а за ней еще и еще. С такой же скоростью в шестидесятые годы рок-группы выпускали свои альбомы.

Всегда наступает момент, когда ты понимаешь, что разлюбил – не важно, человека ли, идею или любимое ранее дело. Даже если ты рассказываешь об этом только себе по прошествии лет: сущий пустяк, неверное слово, фальшивая нота – и ничто уже не будет прежним. Для меня это было высказывание телевизионного комика:

«Вы только посмотрите на этих ученых. Какие же они идиоты! Надеюсь, вы слышали про черные ящики, которые устанавливают на самолетах? Знаете, что, по идее, их невозможно разрушить? Обычно они не разбиваются. Так почему бы и самолеты не производить из того же материала?»

Публика держалась за животы, хохоча над глупостью ученых, не способных увидеть, казалось бы, очевидную вещь, а вот я чувствовал себя немного не в своей тарелке. Был ли я чересчур педантичен, чтобы почувствовать бессмысленность этой шутки, – ведь черные ящики сделаны из титана, и если самолеты производить из титана, а не из алюминия, они будут слишком тяжелы и просто-напросто никогда не взлетят в небо.

Я начал размышлять над этой шуткой. А если бы так ляпнул Эрик Моркамб? Было бы тогда смешно? Думаю, не очень, но все зависело бы от публики, от того, поняла бы она, что Эрик туп как слоновья задница, – другими словами, им пришлось бы знать кое-что об относительной массе титана и алюминия. Переделать эту шутку, чтобы она не зависела от рассказчика и публики, настроенной против того, кто знает больше, чем они сами, невозможно (если вы думаете, что это навязчивый синдром, проверьте это на собственном опыте).

У меня мурашки по спине побежали и бегут до сих пор. Я почувствовал себя преданным комедией, подобно тому как черный рэп заставляет меня чувствовать себя преданным рок-музыкой. Я даже начинаю задумываться о том, сколько моих шуточек были, скажем так, невежественными.

Поначалу об этом было заявлено как о дискуссии, потому что я очень волновался, не зная, принимать или не принимать участие. Времени на подготовку у меня почти не оставалось, а кроме того, оказавшись в зале, где было полным-полно знаменитостей, я подумал: «Ну что я, любитель, собственно, могу сказать?» Поэтому лучше ограничиться дискуссией. Но проведя здесь пару дней, я понял, что все остальные в принципе тоже люди. Главное, что идеи рождались прямо на глазах. Я тоже выдал немало свежих мыслей, разговаривая с людьми или слушая, что они скажут. В конце концов я подумал: а не стоит ли мне устроить дебаты с самим собой? Встану с места, заведу речь, скажу что-нибудь эдакое, чем расшевелю сонную публику, глядишь, в конце концов дело дойдет до бросания стульев.

Но прежде чем я заведу речь о том, о чем мне хотелось бы порассуждать, должен вас предупредить, что я могу уйти в сторону от темы или начну повторяться, поскольку многое из того, что я скажу, пришло мне в голову после того, что мы сегодня слышали, поэтому если я вдруг… Ну да ладно…

Я уже говорил кому-то сегодня, что у меня есть четырехлетняя дочь. Мне ужасно нравилось наблюдать за ее лицом, когда ей было всего две-три недели от роду, и неожиданно до меня дошло – о чем, наверно, никто никогда не задумывался! – что она перезагружалась, словно компьютер!

Позвольте попутно сказать еще одну вещь. На первый взгляд совершенно бессмысленную, но я ею горжусь! Я родился в Кембридже в 1952 году, и мои инициалы – ДNА[4]!

Тема, на какую мне хотелось бы порассуждать, предмет нашей сегодняшней дискуссии – которая, по всей видимости, так и не состоится, – звучит несколько глупо: «Существует ли искусственный Бог?» Вы, наверное, немало удивлены, но погодите, посмотрим, куда она нас заведет. Уверен, что большинство присутствующих в этом зале разделяют эту точку зрения, но даже самый закоренелый атеист – и тот признает, что идея Бога оказала огромное влияние на человеческую историю на протяжении многих веков. Интересно было бы выяснить, откуда эта идея взялась и что она значит в современном, пронизанном научным знанием мире – ну или по крайней мере в мире, который мы таковым считаем.

Я уже размышлял об этом сегодня утром, когда Ларри Ейгер рассуждал на тему «Что такое жизнь?». В конце своей речи он упомянул нечто такое, чего я совсем не знаю, а именно такую вещь, как распознавание почерка. И тогда меня посетила довольно странная мысль: пытаться понять, что есть жизнь, а что нет, и где пролегает граница, в некотором роде похоже на распознавание почерка. Прекрасно известно: когда мы с чем-то сталкиваемся – будь то комочек плесени в углу холодильника или что-то еще, – мы инстинктивно знаем, что нечто есть живой организм, а нечто другое – нет. А вот дать научное обоснование подчас бывает чертовски трудно.

Помню как-то раз, уже давно, мне в речи понадобилось дать определение жизни. Решив, что таковое существует, я заглянул в Интернет и был ошеломлен тем количеством определений, которые там обнаружил, причем самых разных! И как все они вдавались в мельчайшие подробности, дабы обязательно упомянуть «это», но не дай бог включить «то». Вы только задумайтесь! Это нечто вроде коллекции, в которую входят и навозная муха, и Ричард Докинз, и Большой Барьерный Риф – то есть совершенно несопоставимые вещи! Но мы всегда пытаемся обнаружить правила, причем такие, что являлись бы самоочевидными и были применимы всегда и везде.

А теперь сравните это с такой вещью, как распознавание, что есть «А», или «В», или «С». Процесс тот же самый и одновременно совсем иной, потому что вы можете сказать о чем-то, что вы «не совсем уверены, считать ли это формой жизни или не считать, скорее это нечто переходное, на грани живой и неживой природы, а если все-таки живое, то на самой низкой ступени организации, или лучше сказать, почти живое. А может, и вообще нет».

То же самое вы можете сказать и о чем-то из области цифровых технологий: «Считать это живым или нет?» То есть – если воспользоваться фразой, сказанной кем-то до меня, – запищит оно, если на него наступить, или нет? Задумайтесь о вызвавшей столько споров гипотезе Геи. Некоторые спросят: «Жива ли целиком вся планета?» или «Экосфера, жива она или нет?». Все зависит от того, какое определение жизни вы взяли за основу.

А теперь сравните это с распознаванием почерка. В конце концов вы зададите вопрос: «Это А или Б?» Люди пишут буквы А и Б по-разному – кто-то размашисто, кто-то коряво, кто-то мелко. Так что бессмысленно говорить: «Это что-то вроде А, а вон там просматриваются элементы Б» – ведь, если так пойдет, буквы попросту утратят смысл, не напишешь даже такое простое слово, как «арбуз». Так что А, каким бы оно ни было, всегда А, а Б – Б. Но как определить, что есть что? И если вы занимаетесь распознаванием почерка, в ваши задачи не входит распознавание степени соответствия написанного кем-то А или Б. Фактически вы пытаетесь определить намерения автора письма. То есть: А это или Б. Ага, все-таки А! Потому что автор использует его для написания слова «арбуз» – именно это он и хотел написать. Вот и выходит, в конечном итоге, что в отсутствие обладающего намерением творца трудно сказать, что есть жизнь, а что нет, ибо ответ зависит от количества частных определений, которые вы намерены включить в определение всеохватывающее. Без Бога жизнь – вопрос субъективного мнения.

А сейчас я хочу затронуть еще несколько вещей, о которых говорилось сегодня. На меня произвела огромнейшее впечатление речь Ларри (опять Ларри!), когда он говорил о тавтологиях. Дело в том, что мне в свое время задали вопрос, на который у меня тогда не нашлось ответа. Помнится, вопрос застал меня врасплох; я ужасно растерялся и не сразу сообразил, что на это сказать. В общем, как-то раз подошел ко мне один тип и спросил: «Не кажется ли вам, что вся идея эволюции построена на тавтологии? Выживает тот, кто выживает».

Поскольку довод этот построен на тавтологии, он ровным счетом ничего не значит. Я тогда над этим задумался, и наконец до меня дошло, что тавтология – это нечто такое, что ничего не значит, в нее не заложена никакая информация, и поэтому из нее ничего не следует. Вот так мы ненароком и наткнулись на самый главный ответ: это единственная вещь, единственная сила, возможно, самая мощная из всех нам известных, которая не требует, чтобы к ней что-то добавили, не требует никакой внешней поддержки, она самоочевидна и потому тавтологична. И тем не менее порождает на удивление мощное воздействие.

Трудно найти что-либо равное тавтологии, вот почему я поместил ее в начало одной из моих книг. Я свел ее – как мне казалось – до минимума, что весьма похоже на то, с чем вы уже сталкивались ранее, например: «Все, что происходит, происходит; все, что при этом становится причиной чего-то еще, что происходит, становится причиной чего-то еще, что происходит, и все, что становится причиной того, что само происшедшее повторяется, становится причиной того, что само происшедшее повторяется».

Собственно говоря, вам не требуются вторые два определения, поскольку они вытекают из первого, которое само по себе очевидно и к нему больше нечего прибавить. Ибо все вытекает из первого. По-моему, мы наконец нащупали некую фундаментальную истину, против которой невозможно возразить. И обнаружил ее тот самый тип, который назвал ее тавтологией. Верно, так оно и есть, но это уникальная тавтология, которая не нуждается ни в каких добавлениях, зато из нее вытекает удивительный объем информации. Вот почему я считаю ее первопричиной всего сущего во вселенной.

Ну, вот это замахнулся, скажете вы. Но мне почему-то кажется, что я выступаю перед понимающей публикой.

Откуда взялась идея Бога? Как мне кажется, у нас весьма перекошенный взгляд на многие вещи, но давайте попробуем разобраться, откуда он, этот взгляд. Вообразите себе древнего человека – как и все другое, результат эволюции, – он существует в мире, который постепенно начинает прибирать к рукам. Вот он научился производить орудия труда и теперь при помощи этих орудий преобразует свою среду обитания. Вот он производит орудия специально для того, чтобы преобразовывать свою среду обитания.

Для наглядности давайте посмотрим, как человек действует в сравнении с другими животными, посмотрим, как происходит обособление, которое, как нам известно, имеет место тогда, когда небольшая группа – будь то вследствие геологического катаклизма, недостатка корма, перенаселенности – оказывается изолированной от остальных, причем в совершенно иной среде обитания, где идут совершенно другие процессы.

Можно рассмотреть совсем простой пример – группа животных неожиданно оказывается в холодной местности. Нам известно, что всего через несколько поколений гены, отвечающие за густой волосяной покров, выйдут на первый план, и у животных появится густой мех. Древнему человеку, который уже умел производить орудия труда, это уже ни к чему – он расселился по самым разным хабитатам, от тундры до пустыни Гоби. Сейчас он способен выжить даже в таком месте, как Нью-Йорк, и ничего! И все потому, что, стоит ему оказаться в новой среде обитания, он не ждет, что там произойдет через несколько поколений, а сразу берется за дело. Если человек оказывается там, где холодно, и видит животных, чьи гены снабдили их густым мехом, то говорит себе: «Ага, сдерем его!»

Орудия труда научили нас ставить цели, производить вещи и вообще делать то, что помогает нам приспособить мир к нашим потребностям. А теперь вновь представьте древнего человека, который обозревает мир под вечер дня, который он провел за изготовлением орудий. Он смотрит вокруг и видит мир, который ему нравится: позади него горы, в которых имеются пещеры. Эти горы – замечательная вещь, потому что в пещерах можно спрятаться, переждать ливень, и вас там не достанет медведь. Перед ним простирается лес – а в нем полно орехов, ягод и других вкусностей, а еще там течет река, полная воды, такой приятной на вкус, по которой можно плавать на лодках и которая нужна буквально во всем. А рядом родственник Уг, он только что одолел мамонта – мамонты тоже замечательная вещь, их мясо можно съесть, из шкуры сделать одежду, а из костей – оружие, при помощи которого охотиться на других мамонтов. Нет, мир вокруг поистине замечателен, он просто чудо, а не мир!

Но тут у древнего человека находится минута, чтобы поразмыслить, и он думает про себя: «Да, в интересном мире я, однако, живу!» После чего задает себе коварный вопрос, вопрос совершенно бессмысленный и ошибочный, но он возникает потому, что такова уж человеческая природа, таким уж человек стал в результате эволюции, оттого он и процветает, что привык задавать вопросы. Человек – производитель вещей смотрит на мир и спрашивает себя: «А кто его сотворил?» Действительно, кто его сотворил? – вам понятно, почему это коварный вопрос.

И древний человек берется рассуждать: «Существует лишь одно-единственное известное мне существо, которое производит вещи. Поэтому тот, кто сотворил этот мир, должен быть гораздо больше, гораздо сильнее и обязательно невидим, но похож на меня, и раз я силен и тоже делаю вещи, то этот кто-то – мужчина, как и я». Вот мы и получили идею Бога. В общем, потому, что мы делаем вещи, и не просто так, а чтобы с их помощью сделать что-то еще, древний человек спросил себя: «Но раз он это сделал, то зачем?»

Вот тут-то мы и рискуем угодить в настоящий капкан, не случайно древний человек подумал: «Этот мир так хорошо мне подходит. В нем есть все для жизни, он кормит и оберегает меня. Нет, этот мир мне здорово подходит!» И человек делает неизбежный вывод: кто бы ни сотворил этот мир, он сотворил его ради человека.

Это все равно как если представить лужу, которая просыпается однажды утром и думает: «Какой, однако, интересный мир вокруг меня, и какая интересная ямка! Как, однако, она мне подходит! Нет, она просто потрясающе мне подходит; не иначе как она сделана специально для меня!» Признайтесь, это такая мощная идея, что даже несмотря на то что солнце встает в небе, и воздух прогревается, и лужа постепенно усыхает, становясь все меньше и меньше, она тем не менее продолжает цепляться за убеждение, что все идет к лучшему, потому что этот мир создан специально для нее, построен специально для нее, и потому никак не ожидает того момента, когда исчезнет окончательно.

Как мне кажется, мы всегда должны быть начеку, ожидая этого момента. Нам ведь прекрасно известно, что в один «прекрасный» момент в будущем наша вселенная перестанет существовать и что в другой «прекрасный» момент, гораздо ранее первого, хотя пока еще и отдаленный от нас, наше Солнце взорвется.

Кто-то скажет, что впереди у нас еще уйма времени, но, с другой стороны, утверждать такое довольно опасно. Задумайтесь, какие катаклизмы могут произойти 1 января 2000 года! Давайте не будем притворяться, будто нам неизвестно, что грядет конец века. Как нам кажется, следует в ином масштабе взглянуть на то, кто мы такие, что мы здесь делаем – если, конечно, нам хочется и дальше жить в этом мире.

Есть кое-какие несуразности в том, под каким углом мы смотрим на мир. То, что мы с вами обитаем на дне гравитационного колодца, на поверхности укутанной газом планеты, которая вращается вокруг термоядерной печки, расположенной от нее всего в девяноста миллионах миль, и считаем это в порядке вещей, указывает на то, что угол нашего зрения какой-то кривой. Правда, следует признать, что в ходе развития человеческой мысли мы все-таки кое-что сделали, чтобы угол этот исправить. Как ни странно, многим из этого мы обязаны песку, так что давайте поговорим о четырех столетиях песка.

Из песка мы делаем стекло, из стекла – линзы, и из линз строим телескопы. Когда первые великие астрономы, такие как Коперник и Галилей, обратили свои телескопы к небесам, обнаружилось, что вселенная отнюдь не такая, какой ее представляли раньше, и что Земля отнюдь не ее пуп и вовсе не занимает большую часть пространства, пока вокруг нее вращаются несколько ярких пылинок. Оказалось – хотя на то, чтобы это уразуметь, потребовалось немалое время, – что Земля сама не более чем пылинка, вращающаяся вокруг небольшого ядерного реактора, который, в свою очередь, один из многих миллионов ему подобных, а вместе взятые они составляют нашу галактику. Да и галактика тоже – одна лишь из нескольких миллионов или миллиардов, что составляют нашу вселенную. И кто рискнет утверждать, что вселенная эта одна-единственная, вдруг на самом деле их миллиарды, что, признайтесь, заставляет несколько по-новому взглянуть на нашу собственную. С чего это мы решили, что вселенная принадлежит исключительно нам?

Лично мне такая идея по душе. Я уже упомянул в разговоре с кем-то сегодня утром, что недавно прочел одну книгу, которая мне ужасно понравилась, «Ткань Бытия» Дэвида Дойча. Дойч ярый сторонник гипотезы множественных вселенных, что и доказывает в своей книге. Гипотеза эта зиждется на пресловутой дихотомии волн и частиц в световом потоке – невозможно измерить волну, когда свет ведет себя как волна, и частицу, когда он ведет себя как поток частиц. Но почему? Дэвид Дойч указывает, что если представить нашу вселенную как всего один слой, с обеих сторон которого простираются бесчисленные другие вселенные, это не просто решает проблему природы света, а вообще снимает ее. В этом случае свет может вести себя только так, но не иначе. Квантовая механика на том и основана, что вселенная якобы ведет себя так, как если бы на самом деле существовало множество других. Правда, нам в это верится с трудом.

Что вновь отсылает нас назад к Галилею и Ватикану. Собственно, что сказали ученому в Ватикане?

«Мы отнюдь не оспариваем ваши данные, но мы не согласны с тем, какое объяснение вы им предлагаете. Нет ничего дурного в том, когда вы утверждаете, будто Земля и другие планеты якобы вращаются вокруг своей оси и вокруг Солнца. Пожалуйста, утверждайте, но лишь с оговоркой «якобы». Но вы не имеете права заявлять, что так оно и есть на самом деле, потому что право на истину принадлежит нам. И вообще, то, что вы говорите, с трудом укладывается в голове».

Вот и я о том же – идея множественности вселенных пока что с трудом укладывается в голове, но вполне может оказаться, что это просто очередная идея, которая поначалу плохо укладывается в голове, но к которой постепенно привыкаешь. Кстати, в прошлом таких было немало, и ничего, привыкли же.

Второе, что проистекает из такого взгляда на вселенную, – это то, что, по сути дела, она состоит из пустоты. Даже как-то представить страшно. Куда ни посмотришь – пустота, и лишь кое-где малюсенькая пылинка вещества или лучик света. И вместе с тем, наблюдая, как ведут себя эти пылинки в черной бескрайней пустоте, мы начинаем улавливать определенные принципы, определенные законы, например закон всемирного тяготения, и так далее. В общем, это, если хотите, макроскопический взгляд на вселенную, который возник в первую эру песка.

Следующей эре песка мы обязаны микроскопическим взглядом. Мы вставили стеклянные линзы в микроскоп и принялись изучать вселенную микроскопическим взглядом. И до нас стало доходить, что стоит оказаться на субатомном уровне, как мир осязаемого вещества, в котором мы существуем, вновь куда-то исчезает, и мы вновь оказываемся посередине «ничего». И даже если мы обнаруживаем «что-то», это «что-то» оказывается совсем не тем, к чему мы привыкли на нашем уровне бытия, скорее это вероятность того, что в данный момент в этой точке пространства «что-то» есть.

Так или иначе, наша вселенная полна неприятных сюрпризов. Куда ни глянь, везде обнаружишь нечто малоприятное, нечто такое, что заставляет критическим взглядом посмотреть на самих себя – а ведь мы привыкли считать, что мы, мол, сильные, способные, умные и обитаем во вселенной, которая была создана специально для нас. И вдруг оказывается, что все не так! Правда, мы все еще выводим из этого нового взгляда разного рода фундаментальные принципы. Например, пытаемся уяснить, что такое гравитация, каково действие сильных и слабых сил в атомном ядре и так далее, но, разработав эти фундаментальные принципы, мы все еще далеки от того, чтобы понять, как все это работает, потому что математика – вещь коварная. И нам ничего не остается, как смотреть на эти вещи как на своего рода часовой механизм; собственно, это все, что нам способна дать математика.

Нет, я ни в коей мере не пытаюсь принизить значение Ньютона; по-моему, он был первым, кто понял, что существуют законы, которые действуют вопреки тому, что мы видим вокруг. Взять, к примеру, его первый закон – что пока на тело не воздействует никакая сила, оно либо находится в состоянии покоя, либо движется с постоянной скоростью. Кто из нас, живущих на дне гравитационного колодца посреди газовой оболочки, когда-либо наблюдал нечто подобное? Ведь мы знаем, что любое движущееся тело рано или поздно остановится. Лишь только путем скрупулезных наблюдений, измерений и попыток уразуметь лежащие в их основе принципы Ньютон сумел сформулировать хорошо известные нам ныне законы движения, которые мы и не думаем оспаривать. И тем не менее это тоже в своем роде взгляд на вселенную как на часовой механизм. Повторяю, у меня и в мыслях нет принижать заслуги Ньютона, ведь то, что он сделал, сродни монументальной глыбе. Но с другой стороны, многое из этого с трудом укладывается у нас в голове.

Теперь у нас имеется много разных вещей, о которых нам в принципе известно, – частицы, силы, столы, стулья, камни и так далее, – но которые практически невидимы для науки. Практически невидимы потому, что науке практически нечего о них сказать. Я говорю и о собаках, и о кошках, и о коровах и о нас с вами. Мы, то есть живые существа, до сих пор остаемся вне пределов досягаемости научных выводов, вне пределов досягаемости собственного разума – с трудом верится, что в ближайшее время наука сумеет сказать о нас с вами что-либо вразумительное.

Я легко могу представить себе Ньютона. Вот он сидит и пытается разработать законы движения, пытается вычислить, каким же образом устроена вселенная, а тем временем вокруг него бродит кот. Причина, почему нам не приходило в голову, а как же устроен кот, заключается в том, что, начиная с самого Ньютона, мы придерживались того простого принципа, что, если мы хотим в чем-то разобраться, нам надо это что-то разобрать. И если мы вздумаем разобрать кота, чтобы понять, как он устроен, первое, что мы получим, это, увы, «неисправный» кот.

Жизнь представляет собой тот уровень сложности, что лежит практически за пределами нашего зрения, он вне пределов нашего разумения и средств этого разумения. Вот почему мы и считаем, что кот принадлежит к другому классу объектов, к другому классу вещества. «Жизнь» это нечто такое, что имеет привкус мистики, что дано самим Богом – кстати, единственное имевшееся у нас объяснение.

Но в 1859 году разорвалась бомба – Дарвин опубликовал свою книгу «Происхождение видов». Понадобилось несколько десятилетий, пока мы не примирились с этой идеей и до нас окончательно не дошел ее смысл. Потому что она на первый взгляд кажется не только невероятной, но к тому же и унизительной. А кроме того, в который раз оказалось поколеблено наше твердое убеждение в том, что мы – центр мироздания. Мы отнюдь не сотворены по образу и подобию, а начинали наше существование в виде комочка слизи и стали теми, кто мы есть, через промежуточную ступень пребывания в шкуре обезьяны. Нет, это просто возмутительно. А главное, мы не имели возможности наблюдать все эти якобы имевшие место метаморфозы.

В некотором смысле Дарвин подобен Ньютону; как и великий физик, он первым узрел основополагающие принципы, которые на первый взгляд отнюдь не очевидны, по крайней мере в том мире, в котором протекала его ежедневная жизнь. Нам пришлось как следует поднапрячь мозги, чтобы разобраться в том, что же происходит вокруг нас, и при этом в нашем распоряжении не было ясных, наглядных примеров эволюции, на которые можно было бы сослаться. Даже сегодня это продолжает оставаться проблемой, особенно если вы возьметесь убедить противника идеи эволюции в ее состоятельности. Первое, над чем вам придется поломать голову, – это убедительный пример, а их сегодня у нас нет, и никакое наблюдение не поможет.

И так мы вступаем в третью эру песка. В течение этой третьей эры мы научились извлекать из песка еще одну вещь – кремний. Мы сотворили кремниевый чип – и нам мгновенно открылось, что вселенная состоит не только из частиц и сил. Нам открылось то, чего раньше недоставало, что объяснило бы принцип их устройства. Кремниевый чип открыл нам процесс. Кремниевый чип позволяет нам производить математические вычисления с головокружительной скоростью, моделировать те самые что ни на есть простейшие процессы, которые – как оказалось – аналогичны жизни в своей простоте: повторение, ответвление, замыкание на самом себе, петля обратной связи – все то, что лежит в основании всего, что происходит в процессе эволюции. Иными словами, все, что является выводом информации в одном поколении, становится ее вводом в поколении следующем. Неожиданно мы имеем рабочую модель – не сразу, конечно, потому что теперешние машины пока еще слишком медлительны и громоздки, – но постепенно мы выработаем рабочую модель той самой вещи, которую мы могли поначалу только угадать или вычислить. К тому же надо обладать поистине первоклассными мозгами, чтобы разглядеть, что это уже происходит, когда на самом деле все еще совсем не так очевидно, как хотелось бы, и порой противоречит всякой логике, – особенно для таких разумных существ, как мы, гордых своей способностью логически мыслить.

Компьютер породил третью эпоху и новый угол зрения, потому что мы наконец видим, по какому принципу устроена жизнь. И это в высшей степени важный вывод, ибо стало очевидным, что жизнь, во всем своем многообразии и сложности, течет не сверху вниз, а снизу вверх, и это сродни той грамматике, которую знает любой, кто имеет дело с компьютерами. То есть эволюция перестала быть уникальным явлением, и любой, кто мало-мальски знаком с компьютерным программированием, скажет вам, что простейший повторяющийся код, каждая строчка которого проста и понятна, порождает в компьютере вещи умопомрачительной сложности – а под вещами умопомрачительной сложности я понимаю и текстовый редактор, и многое другое.

Помню, как много-много лет назад я впервые взял в руки пособие по программированию. Мое знакомство с компьютерами началось где-то году в 1983-м, и мне захотелось чуть больше о них узнать. Вот я и решил немного изучить программирование. Я купил пособие и прочел первые две или три главы, на что у меня ушла примерно неделя.

В самом конце пособия было написано: «Поздравляем! Вы написали на экране букву А!» И я подумал: нет, это какое-то недоразумение, потому что если ради этого А пришлось проделать воистину титанический труд, то что меня ждет, чтобы написать букву Б? Процесс программирования, скорость и средства, при помощи которых простота порождает удивительную сложность результатов, тогда еще плохо доходили до меня, не были частью моей умственной грамматики. Но в конечном итоге стали. И они все в большей мере становятся частью нашей с вами умственной грамматики, потому что мы постепенно привыкаем к тому, как работает компьютер.

И неожиданно эволюция перестает быть проблемой, и все становится на свои места. Сценарий примерно таков. Однажды во вторник на улицах Лондона некий человек был замечен за криминальными действиями. Дело расследуют два детектива, они пытаются выяснить, что же все-таки произошло. Один из них детектив из двадцатого века, второй – скажем спасибо научной фантастике – из девятнадцатого. Проблема же вот в чем. Человек, которого видели на лондонской улице во вторник, в тот же самый день был замечен – и тому есть достоверные свидетельства – на улице в Санта-Фе. Как такое возможно? Детектив из девятнадцатого века решил бы, что здесь не обошлось без вмешательства потусторонних сил. Детектив из века двадцатого мог бы сказать следующее: «Преступник улетел рейсом сначала компании “Бритиш Эруэйз”, затем пересел на рейс компании “Юнайтед”». Правда, было бы сложно вычислить, какой конкретно компании и каким конкретно рейсом, но это не главное. Собственно, это детектива мало волнует, вот почему он скорее всего скажет: «Преступник улетел самолетом. Не знаю, правда, каким рейсом и сумеем ли мы это выяснить, но в принципе ничего непонятного в этом деле нет».

Мы привыкли к тому, что можно путешествовать с континента на континент. Пусть мы не знаем, летел ли преступник рейсом № 178 компании «Бритиш Эруэйз», или рейсом № 270 компании «Юнайтед», или каким-то еще, главное, мы представляем себе, что произошло. Подозреваю, что по мере того, как мы все сильнее осознаем, какую роль в нашей жизни играет компьютер и как он на основе простейших элементов моделирует процесс порождения сложных результатов, нам станет легче воспринять идею жизни как возникновения сложного из простого. Пусть нам никогда не узнать, каковы они были – те, самые первые шаги, которые жизнь сделала на нашей планете в своей колыбели, но в принципе это перестало быть тайной.

В общем, мы с вами пришли вот к чему – хотя первая ударная волна обрушилась на нас в 1859 году, только появление компьютера со всей очевидностью дает нам ответ на вопрос: «Существует ли вселенная, которая не была «спущена» нам сверху вниз, а выстроена снизу вверх от самого основания? Может ли сложность уровней верхних быть следствием простоты низших уровней?»

Мне всегда казалось невероятным, почему идея Бога как творца всего сущего воспринималась достаточной для объяснения того разнообразия форм, что мы видим вокруг нас. Ведь она не объясняет, откуда взялся сам творец. Ведь если мы вообразим себе творца, то это предполагает и некий план творения, и всякая вещь, которую он творит или причиной творения которой является, находится на уровень ниже его (или ее) самого, и тогда у нас возникает вопрос: «А что тогда собой представляет уровень выше его?»

Например, существует такая модель вселенной, у которой в самом низу находятся черепахи, а в самом верху – боги. Нет, это, конечно, совершенно негодная модель, зато обратное решение, которое зиждется на невероятно мощной тавтологии «все, что происходит, происходит», дает простой и, главное, весомый ответ, который не требует более никаких пояснений.

Но есть еще кое-что. Я уже говорил, что мне хотелось задать вопрос «А существует ли искусственный Бог?», и вот тут-то позвольте порассуждать о том, почему идея Бога оказалась такой живучей и действенной. Я уже пояснил, откуда, по-моему, взялась эта идея. Своим появлением она обязана искаженному взгляду на мир; ведь люди склонны не принимать во внимание тот факт, что они возникли в результате эволюции, в конкретном ландшафте, в конкретных природных условиях, приобретя конкретный набор умений, навыков и взглядов на мир, которые позволили им не только выжить, но даже процветать. Но существует и еще более мощная идея, нежели эта, и ее-то я и осмелюсь высказать. Заключается она вот в чем – место на вершине пирамиды, откуда, как нам казалось раньше, все и проистекает, действительно не пустует, хотя бы потому, что в противном случае этот поток действительно бы иссяк.

Позвольте пояснить, что я имею в виду. В нашем мире мы создали огромное количество самых разнообразных вещей. Мы изменили наш мир самыми разнообразными способами. Вряд ли кто станет с этим спорить. Например, построили этот зал, в котором мы с вами сейчас находимся, и многое другое, гораздо более сложное, например, компьютеры. Но мы также создали и бессчетное количество фиктивных сущностей, которые, однако, не менее мощны, чем те, что действительно существуют. И поэтому разве мы скажем: «Что за дурацкая идея, нужно от нее избавиться!»?

Возьмем, к примеру, такую фикцию, как деньги. Деньги – это целиком и полностью фиктивная сущность, но зато какую огромную роль играют они в нашем мире. У каждого из нас есть при себе бумажник, в котором лежат цветные фантики. Но на что эти самые фантики способны? Они не размножаются подобно домашней живности, их не поджаришь на обед, но между тем нам без них никуда, без них не прожить, а ведь все, что с ними можно делать, это обмениваться ими между собой, и тогда, глядишь, начинают происходить самые удивительные вещи. Потому что деньги – это фикция, с которой мы все соглашаемся. Мы не ломаем голову над тем, хорошо это или плохо, правильно или нет. Но в том-то и дело, что исчезни деньги, как вся структура нашей взаимозависимости моментально рухнет. Но если мы с вами исчезнем как вид, то вместе с нами исчезнут и деньги. Вне нас деньги не имеют никакого смысла. Они – нечто такое, что породили мы с вами, причем нечто, наделенное мощнейшей способностью менять окружающий мир. И все потому, что мы – все до единого – согласны с этой фикцией.

Хочется надеяться, что кто-нибудь когда-нибудь напишет эволюционную историю религии, ведь то, как она развивалась, во многом демонстрирует разные виды эволюционной стратегии. Задумайтесь, например, о том, какая «гонка вооружений» имеет место в животном мире, где видам приходится постоянно отстаивать свое право на среду обитания. Взять, к примеру, такую гонку между ламантинами, обитающими в водах Амазонки, и определенным видом тростника, которым эти ламантины питаются. Чем больше тростника поедают ламантины, тем больше тот вырабатывает кремнезема, который призван поразить зубы ненасытных обжор. Но чем больше кремнезема в тростнике, тем крепче и крупнее становятся зубы ламантинов. Как только одна сторона предпринимает оборонительные меры, другая тотчас находит способ их преодолеть.

Известно, что в ходе эволюции, да и человеческой истории тоже, «гонка вооружений» играла роль своеобразного локомотива, причем весьма мощного. Как вы можете видеть, нечто подобное постоянно происходит и в мире идей.

Так вот, создание научных методов, науки вообще – и я думаю, вы все со мной согласитесь – это мощнейшее достижение разума, самая мощная на сегодняшний день система координат для исследования, осмысления и преобразования окружающей нас действительности. Зиждется же она на том принципе, что любая идея может быть подвергнута критике, и если эту критику выдерживает, то остается жить, если нет, то будет попросту отброшена.

Религия устроена совершенно не так. В ее основе лежат некие идеи, которые мы обычно называем святыми или священными. Нам всем это так хорошо знакомо – независимо от того, разделяем мы их или нет, – что мы никогда особо не задумываемся, что же это, в сущности, значит. Потому что, в сущности, это значит следующее: «Вот некая идея или воззрение, о которых нельзя сказать ничего дурного. Нельзя и все тут. Почему нельзя? Сказано нельзя, значит, нельзя».

Если кто-то голосует за партию, с которой вы не согласны, вы можете спорить, сколько вам угодно. У каждого найдутся свои доводы, и все равно никому от этого спора не станет хуже. Если кто-то считает, что налоги надо увеличить или, наоборот, снизить, вы вольны высказать свою точку зрения по этому поводу. Но вот кто-то сказал, что по субботам грешно включать свет, и вы говорите в ответ: «Что ж, надо уважать чужие взгляды». Признайтесь, что это странно, но даже я, когда сейчас говорю это, думаю про себя: «А вдруг в зале сидит ортодоксальный иудей? Вдруг его оскорбят мои слова?» При этом, заметьте, когда я говорил о деньгах, мне и в голову не пришло спросить себя: «А вдруг в зале сидит представитель левых или, наоборот, правых взглядов, имеющий те или иные воззрения на экономические проблемы?» Нет, я просто подумал: «Что ж, пусть каждый останется при своем мнении». Но стоит завести речь о том, что так или иначе касается чьих-то религиозных (тут я даже рискну, боязливо высунув из воротника голову, сказать иррациональных) воззрений, как мы тотчас начинаем осторожничать и спешим возразить: «Нет-нет, на это покушаться нельзя. Пусть это и иррациональная идея, но ее следует уважать».

Все это – если провести сравнение с эволюцией в животном мире – ужасно напоминает мне животное, которое обзавелось непробиваемым панцирем, например черепаху. Поистине непревзойденная стратегия выживания, хотя бы потому, что панцирь ограждает его владельца от любых посягательств извне.

Или взять, к примеру, ядовитую рыбу, к которой никакая другая живность не смеет даже приблизиться и которая благодаря этому живет и здравствует. Когда же мы имеем дело с идеями, то рассуждаем примерно так: «Вот идея, которая окружена святостью». Но что это значит? Почему мы считаем нормальным поддерживать лейбористскую или консервативную партию, республиканцев или демократов, быть сторонниками той или иной модели экономического развития, почему мы вольны выбирать между «Макинтошем» или «Windows»? Но мы почему-то лишены права голоса по такому вопросу, как: с чего началась Вселенная, кто ее творец. Нет, только не это, нельзя покушаться на святыни.

Но что это значит? Почему мы окружаем эти идеи непробиваемым панцирем только потому, что привыкли это делать? Ведь других причин попросту нет, мы прибегаем к подобной тактике лишь потому, что уж так повелось, ведь стоит чему-то войти в привычку, как бороться с ним бесполезно. Точно так же и мы с вами приучены, что нельзя подвергать религиозные идеи сомнению. И стоит кому-то рискнуть, как поднимается немыслимый шум. Все почему-то тотчас, надрывая голос, принимаются доказывать, что, мол, нельзя иметь по этому поводу свое, особое мнение. И все же, если отрешиться от этой риторики, возникает вполне законный вопрос: а почему, собственно, нельзя, почему невозможно устроить открытую дискуссию, как и на любую другую тему? Но, как мы видим, вся разница в том, что мы условились, что подобные темы не обсуждаются.

Есть одна любопытная книжица – не знаю, читал ли ее кто-нибудь из вас, – называется она «Человек на Земле». Ее автор – антрополог Джон Ридер, некогда работавший в Кембридже. Так вот, в этой книге он пишет о том… Нет, сначала мне придется немного рассказать о самой книге. Она представляет собой серию исследований различных культур, которые, словно в пробирке, развивались в изоляции от остального мира – например, на острове, или высоко в горах, или где-то еще, поэтому их до известной степени можно рассматривать в качестве объекта чистого лабораторного опыта. На их примере хорошо видно, в какой мере на формирование культуры народа оказали воздействие окружающая среда и непосредственные условия жизни.

Это замечательнейшее исследование. Но в данный момент я хотел бы остановиться лишь на одном примере, а именно на исследовании культуры и хозяйственной жизни Бали. Как вы знаете, это крошечный густонаселенный остров, где основным продуктом питания является рис. Так вот, рис на редкость продуктивная сельскохозяйственная культура, можно снимать огромные урожаи с довольно ограниченного пространства. Но с другой стороны, его выращивание требует громадных физических затрат и, главное, согласованности в действиях людей, особенно когда требуется прокормить уйму народа на крошечном острове.

Те, кто изучал способы ведения сельского хозяйства на Бали, всякий раз приходили в недоумение – настолько тесно выращивание риса здесь соприкасается с религиозной практикой. Общество Бали таково, что религия проникла здесь во все сферы человеческой деятельности. В соответствии с ее предписаниями каждый житель острова точно знает, кто он такой, каков его статус, чем ему надлежит заниматься, какова его роль в жизни общины. То есть все это определено их религией. У жителей острова свой календарь и четкий набор строго прописанных обычаев и ритуалов. И что самое главное, все это поразительным образом способствует получению на редкость высоких урожаев риса.

В семидесятые годы на остров приехали иностранцы. Первое, что им бросилось в глаза, – что сроки посадки и сбора урожая риса определяются храмовым календарем. Что, разумеется, показалось им полнейшей бессмыслицей. И они принялись поучать местных жителей: «Да отбросьте вы всю эту ерунду. Мы научим вас снимать высокие урожаи риса, даже больше тех, к которым вы привыкли. Вот вам пестициды, вот вам удобрения, используйте то, используйте это». И жители, клюнув на их посулы, принялись все это использовать. И первые два или три года действительно снимали фантастические урожаи.

Но, увы, первоначальная цепочка – хищник/жертва/вредители – вышла из равновесия. Вскоре урожаи риса начали катастрофически снижаться, и жители острова сказали: «Да ну вас с вашими пестицидами, уж лучше мы вернемся к храмовому календарю». И восстановили старый порядок вещей. И все вновь заработало как часы. Нет, можно, конечно, сказать, что глупо ставить выращивание риса в зависимость от чего-то столь иррационального и бессмысленного, как религия. Мол, жителям острова следовало бы поставить сельхозпроизводство на более разумную основу. Кстати, нам с вами жители Бали вполне могли бы посоветовать следующее: «Ваша культура и общество основаны на денежном обращении, но ведь деньги – это фикция. Почему бы вам от них не избавиться и вместо этого не научиться согласовывать свои действия». Но мы-то знаем, что из этого просто ничего не вышло бы!

Так что существуют некие высшие метасистемы, которые мы возводим над нашим каждодневным бытием и которые призваны занять место, первоначально отводимое нами для некоего творца (даже если такового на самом деле и нет). Поэтому мы – а под этим словом я понимаю не только тех, кто сидит в этом зале, но человечество как вид – сами себе его создаем и ведем себя так, как если бы тот на самом деле существовал. И тогда, глядишь, начинают происходить самые удивительные вещи, которые иначе просто бы не произошли!

Позвольте мне проиллюстрировать, что имеется в виду. Пример, конечно, слишком умозрительный. Но я это делаю нарочно, хотя сам имею об этом довольно-таки смутное представление. Поэтому прошу вас отнестись к нему скорее как к эксперименту, нежели как к настоящему объяснению. Мне бы хотелось поговорить с вами о такой вещи, как фэн-шуй. Как я уже сказал, я не специалист в этой области, но последнее время об этом только и говорят, особенно когда речь заходит о том, как надо планировать жилище, как его строить, как обустраивать изнутри. Так вот, согласно этой системе о жилище следует думать так, как если бы в нем обитал дракон. И планировать его с таким расчетом, чтобы в нем было удобно передвигаться дракону. И если почему-то ваш дом пришелся этому дракону не по душе, следует, например, поставить в одном углу аквариум с рыбками и проделать в стене окно.

Что за чушь, скажете вы. Какие еще драконы! Что за бред! Ведь коль на самом деле нет никаких драконов, то любая теория, основанная на их поведении, – полнейшая бессмыслица. И что делают эти глупые люди, воображая, будто дракон может подсказать вам, как надо строить и обустраивать дом?

И все-таки я позволю себе утверждать, что, если отрешиться от самого объяснения, можно обнаружить весьма любопытные вещи. Например, нам по собственному опыту известно, что некоторые дома, в которых нам случалось жить, работать, бывать, останавливаться, как-то более приятны, более комфортны, чем другие. И главное, порой бывает очень трудно объяснить почему. Правда, в нашем столетии развелось пугающее число архитекторов, которые почему-то вообразили, что ими найдены готовые ответы. Это им мы обязаны чудовищной идеей дома как машины для проживания. Признайтесь, мы с вами вдоволь насмотрелись на творения Ван дер Роэ и ему подобных, на все эти стеклянные кубышки и скособоченные артефакты, которые якобы представляют собой последние достижения творческой мысли. Все они самым тщательным образом продуманы и разработаны, но только вот почему-то в них не хочется жить.

Какое только не пытались дать всему этому теоретическое обоснование! Но если усадить архитектора рядом с собой (а я лично прошел через эту, скажем прямо, изматывающую процедуру, как, наверное, и многие из вас) и обговорить с ним до малейших деталей, какая вам нужна комната, то, по сути дела, это будет попыткой органичным образом соединить в ней такие вещи, как освещение, углы, занятое мебелью и свободное пространство и многое другое – кстати, все равно очень многое останется вне поля зрения. Вы не знаете, в какой мере важна для вас та или иная вещь, но упорно, и причем сознательно, пытаетесь решить для себя проблему, даже не имея четких ориентиров. Есть, например, вот такая теория и такая, вот такое инженерное решение и такое архитектурное. И вам трудно сказать, чему отдать предпочтение.

Сравните это с тем, как если бы кто-то бросил вам теннисный мяч. Нет, можно, конечно, остаться сидеть, рассуждая при этом: «Он летит под углом в семнадцать градусов», после чего взять карандаш, бумагу и набросать кое-какие вычисления. И кто знает, может, через неделю после того, как мяч просвистел у вас перед носом, вы вычислите его положение в пространстве и то, как вы будете его ловить. С другой стороны, можно просто протянуть руку и поймать мячик, потому что мы с вами наделены удивительными способностями, встроенными в нас ниже уровня нашего сознания, которые и позволяют нам без особых заморочек производить самые сложные действия. Вот почему вместо того, чтобы тратить время на расчеты, мы просто крикнем: «Лови мяч!»

Я это говорю к тому, что фэн-шуй и тому подобное на самом деле позволяют так же быстро и красиво решать проблемы. Существует немало такого, что мы знаем, как делать, хотя не обязательно отдаем себе отчет в том, что мы делаем. Просто делаем, и все тут.

Давайте вернемся к нашей комнате или дому. Так вот, вместо того чтобы тратить драгоценное время, стараясь вычислить углы, а заодно решая для себя, чем из этих новомодных архитектурных решений можно пожертвовать без ущерба для будущего жилища, а в чем есть рациональное зерно, достаточно задаться вопросом: «А будет ли здесь уютно дракону?» Мы ведь привыкли сравнивать многое вокруг нас с живыми существами. А живое существо подчас представляет собой невероятно сложную систему с множеством переменных, и решить все эти уравнения одновременно нам просто не под силу. Зато мы знаем, что такому существу нужно для жизни. И пусть мы никогда не видели живого дракона, но у нас имеется представление о том, как он выглядит. Вот почему мы скажем: «Если дракон попытается войти в эту дверь, он наверняка застрянет. А вот тут рассердится, потому что отсюда ему плохо видно. И начнет махать хвостом, и разобьет вазу». Вы пытаетесь понять, что понравилось бы дракону, и – о чудо! – неожиданно ваш дом уже удобен не только ему, но и другим живым существам, например вам самим. И в нем хочется жить.

Иными словами, мой довод заключается в следующем. Хотя мы с вами становимся все более грамотными в научном плане, не следует забывать, что те фантомы, которыми мы прежде населяли наш мир, были не так уж и бессмысленны. И нам, вместо того чтобы вместе с водой выплескивать младенца, стоит попытаться их понять и сохранить те из них, что еще могут сослужить нам добрую службу. Потому что, даже если мы не приемлем объяснений, которые давались им раньше, вполне возможно, остались чисто практические соображения, почему их все-таки надо сохранить.

Мне почему-то кажется, что по мере того, как мы все дальше и дальше движемся навстречу искусственному интеллекту и искусственной жизни, то все чаще и чаще сталкиваемся с совершенно неожиданными сторонами тех явлений, что происходят вокруг нас. И это точная параллель тех сущностей, которые мы сознаем вокруг себя, позволяющих нам преобразовывать нашу жизнь и позволяющих нам жить и трудиться вместе. Вот почему я убежден, что, хотя Бога как такового нет, существует искусственный Бог, и об этом никогда не следует забывать. Согласен, это спорная точка зрения, но я готов ее отстаивать. Так что вполне можете начать кидаться в меня стульями.

Эта история произошла с реальным человеком, и этот человек – я. Мне нужно было ехать поездом. Дело было в Кембридже, в апреле 1976 года. Я пришел на вокзал раньше, чем нужно, потому что перепутал время отправления поезда. Купил газету, чтобы убить время за разгадыванием кроссворда, чашку кофе и пачку печенья и сел за столик. Постарайтесь представить себе эту картину, потому что это очень важно для дальнейшего повествования.

Вот столик, газета, чашка кофе и пачка печенья. Напротив меня сидит какой-то человек совершенно обычной наружности – в строгом костюме и с дипломатом. Такого вряд ли заподозришь в каких-то странностях. Но вот что он сделал: наклонился вперед, взял пачку печенья, надорвал упаковку, взял одно и съел.

Надо сказать, в таких ситуациях англичане теряются, не знают, как поступить. Ни наш исторический опыт, ни воспитание или образование не способны подсказать нам, что делать, если кто-то среди бела дня прямо у вас на глазах слопал ваше печенье. Совсем другое дело, случись это в цветных кварталах Лос-Анджелеса. Сразу завязалась бы перестрелка, вертолеты, Си-эн-эн и все такое прочее… В конечном итоге я поступил так, как поступил бы на моем месте любой истинный англичанин: притворился, что ничего не произошло. Я уставился в газету, сделал глоток кофе, начал ломать голову над кроссвордом, но думал только об одном: «Что же мне делать?»

Затем я все-таки решил: «А чем я хуже? Возьму и я себе». При этом я сделал вид, будто не замечаю, что пачка уже открыта. И взял себе одно печенье. Это его остановит, подумал я. Как бы не так! Через пару мгновений тип напротив взял еще одно печенье. Уж если я в первый раз ничего не сказал, то во второй и подавно ничего не получится. «Извините, но я не мог не заметить…» Бесполезное дело.

Вот так мы и съели всю пачку. Когда я говорю «всю пачку», то подразумеваю, что там было всего восемь печений, хотя мне показалось, что прошла целая вечность. Он берет одно, я беру одно; он берет одно, я беру одно. Когда пачка опустела, он встал и ушел. То есть вначале мы обменялись многозначительными взглядами, а затем он ушел. Я же вздохнул с облегчением и откинулся на спинку стула.

Через пару минут объявили мой поезд. Я быстро допил оставшийся кофе, встал, поднял газету и… под ней лежала моя пачка печенья.

Вот что мне особенно нравится в этой истории: я точно знаю, что где-то в Англии живет человек, который наверняка рассказывает своим знакомым ту же историю, что и я. За исключением того, что ее конец известен только мне.

Вопрос: Вы занимаетесь одновременно самыми разными вещами. О чем бы вы хотели поговорить для начала?

ДНА: По-моему, существуют две главные вещи. Первое – мы, кажется, скоро закончим то, над чем трудились вот уже два года. Это компьютерный диск под названием «Звездный корабль “Титаник”». Он выйдет примерно через пару месяцев. Второе – я только что дал согласие Диснею на экранизацию «Автостопа». Так что на ближайшие пару лет это то, чем я буду занят. Я буду снимать фильм.

Последние всадники исчезли в дыму, стук их копыт постепенно раздавался все глуше и глуше.

Над землей вился дым. Сквозь него тускло просвечивало, повиснув на западном небосклоне зияющей раной, кроваво-красное солнце.

В звенящей тишине, наступившей после битвы, лишь изредка с поля сражения доносились жалобные стоны – их издавали окровавленные останки тех, что еще недавно были людьми.

Из леса появились призрачные фигуры и застыли от ужаса. Но затем, стряхнув с себя оцепенение, со стенаниями устремились вперед. Это женщины разыскивали своих мужей, братьев, отцов, возлюбленных – сначала среди умирающих, затем среди мертвых. Дорогу им освещало зарево пожара. Горела их деревня – несколько часов назад она официально вошла в состав монгольской империи.

Монголы.

Подобно смертоносному смерчу, они налетели из степей Центральной Азии – неукротимая сила, и мир не был готов противостоять ей. Они были подобны гигантской косе, которая, не зная пощады, без разбору косила все на своем пути и называла это завоеванием.

И во всех землях, где слова «монгол» уже боялись пуще огня или вскоре начнут бояться, ничье имя не вызывало такого ужаса, как имя их предводителя Чингисхана. Величайший полководец Азии, он стоял особняком, и воины почитали его как бога. Им внушал страх холодный свет его серо-зеленых глаз, зловеще нахмуренные брови и тот факт, что он мог запросто оставить мокрое место от любого из них.

Позднее той ночью взошла луна, и в тусклом лунном свете из монгольского лагеря, который раскинулся на соседнем холме, с факелами в руках бесшумно выехала небольшая группа всадников. Обычный наблюдатель не нашел бы ничего примечательного в человеке, ехавшем в ее центре, – закутанный в тяжелый плащ, напряженный, пригнувшийся к шее лошади, как будто под грузом тяжелой ноши. Обычного наблюдателя просто не было бы в живых.

Стараясь придерживаться дорог, всадники проехали несколько миль через залитые лунным светом леса. Наконец они прибыли к небольшой поляне, приостановили лошадей и подождали своего предводителя.

Он медленно подъехал к спутникам и оглядел несколько крестьянских хижин, теснившихся в центре поляны. На первый взгляд их можно было посчитать заброшенными.

Из неказистых дымоходов почти не струился дым. Окна были темны, ни звука не доносилось из-за дверей, и лишь за одной детский голос шепнул: «Тише…»

Казалось, на какой-то момент глаза предводителя монголов сверкнули странным зеленым огнем. В его редкой бороденке промелькнула улыбка – если так можно назвать мрачный, зловещий оскал. Обычно эта странная «как бы» улыбка означала – особенно для того, кто совершил непростительную оплошность посмотреть в его сторону, – что нет для монгольского полководца большей радости, чем, устав кромсать людей на мелкие куски, сбросить с себя напряжение битвы.

Дверь распахнулась под ударом монгольского сапога, и его обладатель ворвался в хижину подобно ураганному порыву. В то же мгновение двое детей с криком бросились к матери. Та, застыв от ужаса, сидела в углу крошечной комнаты.

Залаял пес.

Монгол ткнул факелом в тлеющий очаг, после чего бросил в огонь собаку. Это ей наука. Пусть знает, кто к ним пришел. Последний мужчина в семье, седовласый старик, сверкая очами, поднялся навстречу незваным гостям. Раздался свист меча, и голова старика, упав с плеч, со стуком покатилась по полу и остановилась у ножки стола. Несколько мгновений обезглавленное тело сохраняло вертикальное положение, словно не зная, что делать дальше. А затем медленно, если не царственно, опустилось вперед. Но тут в хижину шагнул сам хан и оттолкнул его в сторону. Взгляду его предстала домашняя сцена, и он не мог сдержать зловещей улыбки. Хан подошел к большому стулу и сел на него, словно проверяя, насколько тот удобен. Наверное, сидеть на стуле ему понравилось, потому что хан издал тяжкий вздох и устало откинулся на спинку, глядя на очаг, в котором теперь пылали останки верного пса.

Воин схватил испуганную женщину, грубо оттолкнул в сторону детей, а ее, дрожащую как осиновый лист, подтащил к всесильному хану.

Она была молода и хороша собой, с длинными, хотя и спутанными, черными волосами. Грудь ее вздымалась, лицо было искажено ужасом.

Хан смерил ее презрительным взглядом.

– Известно ли ей, – наконец спросил он негромким хрипловатым голосом, – кто я такой?

– Ты… всесильный хан! – в страхе воскликнула женщина.

Хан в упор посмотрел ей в глаза.

– А знает ли она, – прошипел он, – чего я от нее хочу?

– Я… я сделаю для тебя что угодно, – выдавила из себя женщина, – только пощади моих детей.

– Тогда начинай, – тихо ответил хан.

Он опустил глаза и задумчиво посмотрел в огонь.

Женщина же, трясясь от страха, в нерешительности шагнула вперед и положила холодную ладонь на руку хану.

Воин грубо убрал ее руку.

– Не это, – рявкнул он.

Женщина отшатнулась, не зная, что делать. Наверно, от нее ждут чего-то большего. По-прежнему дрожа всем телом, она опустилась на колени и осторожно раздвинула хану ноги.

– Не смей! – взревел монгол и грубо повалил ее на спину.

Женщина съежилась на полу – в ее глазах читалась растерянность, смешанная с ужасом.

– Давай пошевеливайся, – подгонял ее монгол, – расспроси хана, как прошел у него день.

– Что? – испуганно переспросила она. – Я не понимаю… что я должна…

Монгол грубо схватил ее, резко развернул и прижал к горлу острие меча.

– Я сказал, расспроси его, – прошипел он, – как прошел у него день.

Женщина лишь простонала от испуга и удивления. Но в горло ей тотчас вновь уперлось острие меча.

– Говори!

– Э… как у тебя… прошел день, – запинаясь на каждом слове, пролепетала женщина. – Ты остался дово…

– «Дорогой», – прошипел монгол, – надо говорить «дорогой».

– Как у тебя прошел день… дорогой? – повторила женщина вопрос.

Хан на мгновение поднял глаза.

– Как обычно, – отозвался он, – в сражениях.

И снова уставился в огонь.

– Вот так, – одобрительно отозвался воин-монгол, – продолжай.

Женщина немного расслабилась. Судя по всему, она только что выдержала нечто вроде испытания. Может, теперь ей дадут понять, чего, собственно, от нее ждут, и тогда она сможет как можно скорее пройти через этот ужас. Она нервно подалась вперед и вновь принялась ласкать хана.

Монгол грубо отшвырнул ее через всю комнату, злобно пнул сапогом, после чего рывком заставил подняться.

– Я же сказал, не смей! – проревел он.

После чего поднес к ней вплотную лицо, обдав тяжелым дыханием – изо рта у него воняло прокисшим вином и прогорклым козлиным салом. Женщине от этого лучше не стало – наоборот, почему-то до боли напомнило теперь уже бывшего мужа, который проделывал с ней каждую ночь то же самое. Она разрыдалась.

– Будь с ним ласкова, – прорычал монгол и выплюнул ей в лицо качающийся зуб. – Спроси, как у него идут дела!

Женщина в растерянности уставилась на своего истязателя. Кошмар возобновился. Теперь увесистый удар пришелся ей по щеке.

– Чего тянешь, – вновь рявкнул монгол, – спроси: как идут твои дела, дорогой?

С этими словами он грубо подтолкнул ее вперед.

– Как идут твои дела… дорогой, – выдавила из себя несчастная.

Но монгол лишь снова тряхнул ее.

– С чувством, тебе говорят!

К горлу женщины вновь подступили рыдания.

– Как идут у тебя дела… дорогой, – вновь пролепетала она, но на этот раз в ее голосе послышалось нечто вроде нежности.

Всесильный хан вздохнул.

– В принципе неплохо, – устало ответил он. – Мы прошлись по Маньчжурии, попроливали там немало крови. Но это было утром, день у нас прошел за мародерством и грабежами, хотя где-то в половине четвертого пришлось вновь немного поработать мечом. А как у тебя прошел день?

С этими словами он вытащил из складок одежды несколько свернутых трубочкой карт и принялся рассеянно рассматривать их в тусклом свете догорающего пса.

Воин-монгол вытащил из огня раскаленную кочергу и с угрожающим видом приблизился к женщине.

– Говори! Немедленно!

Та с ужасом подпрыгнула на месте.

– Говори!

– Мой муж и отец… были убиты, – произнесла она.

– Неужели, дорогая? – рассеянно отозвался хан, не отрывая глаз от карты.

– Собаку мою сожгли.

– Вот как?

– Вот, пожалуй, и все…

Монгол с раскаленной кочергой сделал еще один шаг в ее сторону.

– А надо мной издевались! – выкрикнула женщина.

Хан поднял на нее глаза.

– Что? – переспросил он задумчиво. – Извини, дорогая, но я здесь читаю…

– Верно, – подбодрил ее монгол, – поприставай к нему.

– Что?

– Скажи, например: «Чингис, отложи эти свои карты, неужели ты не видишь, что я тут, перед тобой. Стою и жду, после того как провела весь день у раскаленного оча…»

– Но он же меня убьет!

– Еще как убьет, если не скажешь!

– Я не могу! Это выше моих сил! – всхлипнула женщина и рухнула на пол. Как раз у ног великого хана. – Только не мучайте меня! – стенала она. – Если ты хочешь надругаться надо мной, надругайся, но только не…

Великий хан поднялся на ноги и злобно посмотрел на нее.

– Нет, – прошипел он свирепо, – ты будешь лишь смеяться, как и другие до тебя. Вы все одинаковы.

И Хан, громко топая, вышел из хижины в темноту ночи. Он так пылал гневом, что даже позабыл, перед тем как уехать отсюда, сжечь деревню.

Огромный корабль стремительно летел над поверхностью необычайно прекрасного моря. С самого утра он носился туда-сюда, всякий раз описывая широкую дугу, и наконец привлек внимание жителей острова – мирного народа, питавшегося дарами моря. Столпившись на берегу, они принялись всматриваться в слепящее солнце, стараясь разглядеть, что же там такое.

Любой опытный, образованный человек, который хоть сколько-нибудь повидал в этой жизни, наверняка заметил бы, что корабль похож на шкаф с папками – вместительный шкаф, где недавно кто-то порылся, опрокинутый ящиками вверх и летящий по воздуху. Островитяне, не имевшие такого опыта, подумали иначе: как мало у него сходства с омаром.

Они возбужденно обсуждали полное отсутствие клешней, негнущуюся спину и тот факт, что предмет должен был постоянно находиться в воздухе. Именно это и казалось им особенно смешным. Островитяне принялись прыгать, желая продемонстрировать глупому предмету, что ощущать под ногами землю – самая простая в мире вещь. Вскоре это развлечение им наскучило. В конце концов, поскольку им стало ясно, что предмет не является омаром, а последних в их мире предостаточно (кстати, к островитянам приближалось с полдюжины этих сочных созданий), они сочли, что нет резона тратить драгоценное время на загадочный летающий объект, куда полезнее заняться ловлей омаров для предстоящего обеда.

И в тот момент загадочный корабль неожиданно на мгновение застыл в воздухе и, приняв вертикальное положение, на всех парах рухнул в морскую пучину, подняв мощный фонтан брызг, отчего островитяне в ужасе завопили и бросились врассыпную в прибрежные заросли. Когда же спустя несколько минут, нервно дрожа и озираясь по сторонам, они вновь вышли на берег, их взгляду предстали лишь остатки кругов на воде да несколько поднимающихся из глубины пузырьков.

«Надо же, – сказали они себе, даже не удосужившись прожевать сочных омаров, которых больше нигде не сыщешь в Западной Галактике, – это уже второй случай за год».

ДНА: Что касается Дирка Джентли, то у меня возникло ощущение, будто я утратил связь с этим моим персонажем, и поэтому книга мне никак не давалась. Вот почему я сказал себе: «Что ж, тогда займемся чем-то другим». И вот, оглядываясь назад на все те идеи, которые я тогда пытался вложить в «Лосося сомнений», – а это случилось где-то через год после того, как я пытался за него взяться, – я неожиданно понял, что, собственно, было не так. Оказалось, что эти мои идеи больше в духе «Автостопа», нежели в духе Дирка Джентли.

Сильно подозреваю, что в будущем наступит такой момент, когда я засяду за шестую книгу из серии «Автостопом по Галактике». Но мне хочется сделать ее не такой, как остальные, чтобы она получилась свежо и необычно. Потому что люди мне не раз говорили – и причем совершенно правильно, – что «В основном безвредна» получилась какая-то тоскливая. Причина тому проста: год у меня выдался на редкость неудачный, главным образом по причинам личного характера, о которых я не хотел бы здесь распространяться. В общем, год был действительно хреновый, я же взялся сочинять книгу несмотря ни на что. Так что нечему удивляться, что книжка вышла какая-то тоскливая!

Мне же хотелось бы завершить «Автостоп» на более оптимистичной ноте. К тому же пять – какое-то незавершенное число, шесть вроде как-то лучше. Как мне кажется, многое из того, что первоначально было в «Лососе сомнений», что задумывалось для «Лосося сомнений» и что совершенно в него не вписалось, можно оттуда выкинуть и заново соединить, прибавив что-нибудь новое.

[Примечание редактора: Представленная здесь версия книги «Лосось сомнений» собрана из нескольких, над которыми работал автор. Убедительная просьба ознакомиться с примечанием редактора в начале книги, где говорится о том, как она была собрана воедино. На следующей странице я поместил факс, посланный Дугласом его лондонскому редактору, в котором автор описывает общую схему повествования, что дает нам возможность представить себе, каково могло быть дальнейшее развитие сюжета.]

Получатель: Сью Фристоун

Отправитель: Дуглас Адамс

Тема: «Лосось сомнений», описание книги

Как, по-вашему, Дуглас Адамс приезжает на чашку кофе? Если он поведет себя как типичный житель Монтесито из тех, что любят заглянуть на чашку кофе в кофейню Пьера Лафона, то обязательно приедет сюда на навороченном авто, нет, не просто авто, а на навороченном джаггернауте-джипе. Чашка обыкновенного кофе у Пьера Лафона стоит доллар двадцать пять центов и называется «экологически чистый, жаренный по-французски». На вкус он точно такой же, как и кофе в «Макдоналдсе» или любая другая химическая бурда, но, судя по всему, владельцев навороченных джипов это, как говорится, не колышет.

Я ожидал от Адамса нечто большее, чем навороченный джаггернаут-джип. Я надеялся увидеть, что он выпрыгнет из космического корабля, материализуется из воздуха или просто войдет – на своих двоих. Ведь этот парень – автор книги «Автостопом по Галактике» и именно благодаря его таланту жизнь, Вселенная и все остальное стали для нас куда более увлекательными и захватывающими. Интересно все-таки, размышлял я, на чем же он приедет.

Оказалось, на черном «мерседесе».

Адамс ростом под два метра, с круглыми по-детски глазами. День у него выдался не слишком удачный. Заболела дочка, и круассан, который он сжевал в пять часов дня, был его обедом. Тем не менее в целом для сорокадевятилетнего Адамса жизнь полна приятных сюрпризов. Он разъезжает по всему миру, сочинил девять книг, проданных общим тиражом более пятнадцати миллионов экземпляров, наконец готов долгожданный сценарий к экранизации «Автостопа», и «Дисней» вот-вот возьмется за съемки, причем в режиссеры взяли парня, что поставил картину «Остин Пауэрс».

– Неувядающее кино, его собирались снять вот уже целых двадцать лет, и вот теперь, кажется, дело сдвинулось с мертвой точки, – говорит Адамс. – Поживем – увидим. Иногда я даже жалею, что ввязался в это дело. Зачем мне понадобилась эта экранизация? Угрохал на нее целый десяток лет жизни.

Впервые за целое десятилетие Адамс трудится над новой книгой.

– Наступал в моей жизни момент, когда я был сыт этой писаниной по горло. Такое впечатление, что книги выпивают из меня последние соки, им все время требуются новые идеи, – говорит Адамс. – Начнем с того, что я никогда не собирался становиться писателем. Вот почему решил завязать с этим делом и попробовать себя в чем-то другом… В результате у меня накопился огромный запас самых разных идей, и меня вроде как охватила паника «Сумею ли я воплотить их все в жизнь, если они и дальше будут продолжать приходить ко мне с той же скоростью и в том же количестве?» Другая разновидность паники – это извечная писательская проблема применения своего дарования. По-моему, я боюсь писать даже больше, чем другие писатели.

Новая книга Адамса не из серии «Автостопом» – а их уже пять – и не про Дирка Джентли, однако «ее по стилю легко узнает каждый, кто читал мои остальные».

– У меня накопилась целая уйма самых разных сюжетных линий, которые ждут не дождутся своего часа, когда же я наконец превращу их в книгу. Одну из них я положил в основу «Лосося сомнений», но я еще не решил для себя которую.

В 1990 году Адамс, вместе с зоологом Марком Карвардайном, написал книгу «Больше вы их не увидите». Это самая редкая из его книг, ее трудно достать, и его самое любимое детище. Когда Адамс – а последние два года он живет в Санта-Барбаре – будет выступать сегодня в университете штата Калифорния, речь пойдет именно об этой книге.

– Я объездил с лекциями почти все штаты, – говорит он. – И мне приятно выступить у себя в Санта-Барбаре, хотя бы для того, чтобы сказать «Привет, ребята, я здесь, среди вас!».

Адамс часто выступает с лекциями, главным образом на темы высоких технологий, перед сотрудниками крупных компаний.

– Вообще-то я предпочитаю другую тему, свою любимую, которую приготовил специально в расчете на студентов, потому что она ужасно забавная. Крупные корпорации не слишком-то любят слушать про проблемы охраны исчезающих видов, – говорит Адамс. – На охране исчезающих видов денег не сделаешь, а вот потерять можно уйму.

Книга «Больше вы их не увидите» начала свою жизнь как журнальная статья для Международного фонда защиты животных. Адамса откомандировали на Мадагаскар, где он и познакомился с Карвардайном. Адамс писал про «ай-ай», вымирающий вид ночных лемуров, которые внешне напоминают помесь летучей мыши, обезьянки и чем-то удивленного младенца.

– В то время считалось, что их осталось всего около полутора десятков. Но потом обнаружили еще нескольких, так что теперь они не то чтобы очень быстро вымирающие, а просто быстро вымирающие, – рассказывает Адамс. – Было во всем этом что-то от волшебной сказки.

Сказка оказалась настолько волшебной, что Адамс и Карвардайн провели следующий год в разъездах по всему миру, наблюдая исчезающие виды – такие, как бескрылые попугаи какапо в Новой Зеландии, речные дельфины в Китае. Последние двадцать особей речных дельфинов обречены на вымирание после того, как китайское правительство завершит сооружение Плотины Трех Ущелий на реке Янцзы, уничтожив тем самым их среду обитания.

– Сердце обливается кровью, и не только потому, что с лица земли исчезнет еще один вид животных, но еще и потому, что я никак не могу взять в толк: зачем нам дались эти чертовы плотины? – Как типичный британец, Адамс говорит негромко, но с чувством. – И дело не только в том, что они несут с собой одни бедствия, как людям, так и окружающей среде. Почти все плотины, за редким исключением, не решают поставленных перед ними задач. Посмотрите на Амазонку, где их все занесло илом. Думаете, это кого-то отрезвило? Куда там! Собираются строить еще восемьдесят! Просто маразм какой-то. Не иначе как у нас общие гены с бобрами. Мы прямо-таки одержимы идеей возводить плотины. Так, может, это дело следует хорошенько изучить, чтобы как-то от него излечиться? Может, ученым, работающим над изучением человеческого генома, удастся вычленить этот боброво-плотинно-строительный ген и они вырежут его из наших хромосом?

В книге «Автостопом по Галактике» межгалактические бульдозеры крушат Землю вместе со всем человечеством. Бульдозер иного рода стер с лица нашей планеты удивительнейших животных из когда-либо обитавших на ней. Шестьдесят миллионов лет назад в полуостров Юкатан врезался астероид диаметром около шести миль, оставив после себя кратер диаметром почти в сотню миль. В воздух тогда взлетели тонны пыли и раскаленного пара. Этого хватило, чтобы не стало динозавров.

– Мне не дает покоя мысль об этом космическом госте, которому мы, люди, обязаны своим существованием, – говорит Адамс. – По-моему, этому событию нет равных по масштабу за всю историю нашей планеты, как нет ему равных по масштабу в нашей с вами, человеческой, истории. По сути дела, эта катастрофа открыла путь для появления рода человеческого. И жаль, что никто при этом не присутствовал.

Падающие с неба камни, заодно уничтожающие динозавров, – это классическая физика в чистом виде. Новые ее достижения кажутся сорокадевятилетнему Адамсу слегка из области фантастики, и это несмотря на то, что это из-под его пера вышел ответ на вопросы о «Жизни, Вселенной и всем остальном». Вместе с этим ответом возник и компьютер. А компьютеру – Адамс ничуть не сомневается в этом – суждено изменить мир.

– Когда у нас появились компьютеры, поначалу мы их строили размером с комнату, затем со стол, затем с портфель и, наконец, с карман. Вскоре они станут меньше пылинок и разведутся в том же количестве. Ими можно будет посыпать квартиру или офис. Со временем вся наша с вами среда обитания поумнеет и научится реагировать на наши запросы, и весь наш образ жизни изменится настолько, что сейчас это попросту трудно себе представить, – говорит Адамс. – Предполагаю, что моя дочь, – а ей сейчас всего шесть – будет лучше меня приспособлена к жизни в этом новом мире.

Адамс перепробовал себя в разных областях. Он работал на радио, телевидении, занимался созданием компьютерных игр. Не все удалось так, как хотелось бы.

– Мы учимся на протяжении всей нашей жизни, – говорит он. – И всегда выносим для себя урок. И знаете, в чем этот урок обычно заключается? Этот урок заключается в том, что внутренний голос говорит нам: «Вот то самое, что ты только что сделал. Больше этого не делай!»

В общем, после того, как перепробуешь себя и в том, и в сем, и в этом, ловишь себя на мысли, что лучше сесть и сделать то, что действительно умеешь делать – в моем случае ловко расположить друг относительно друга несколько тысяч слов.

Книги даются Адамсу, по его собственному признанию, «медленно и мучительно».

– Это только кажется, будто ты сидишь себе в кабинете с задумчивым видом и записываешь приходящие в голову мудрые мысли, – говорит он. – Чаще бывает так, что сидеть действительно сидишь, но только не с задумчивым видом, а охваченный паникой, и молишь Бога о том, чтобы тебе под дверь кабинета не выставили надзирателей.

Адамс планирует еще несколько лет посвятить литературному творчеству, пока не подрастет дочь.

– Уже давно поговаривают о том, будто я затеял какой-то документальный телесериал. Поэтому, пока в ней не заговорили гормоны, я немного попишу, ну а потом можно будет переключиться и на телепроект, – говорит Адамс. – Думаю, когда ей исполнится лет тринадцать, я завяжу с литературой и действительно возьмусь за документальный телесериал. А когда дочь переболеет переходным возрастом, кончу снимать и вновь вернусь в литературу.

Наше интервью оборвал телефонный звонок, раздавшийся у Адамса в кармане, – ему звонили по сотовому телефону. В другом кармане у него лежала маленькая красная подушечка с изображением жирафа. Похоже, вещичка эта принадлежала его дочери. В тот вечер его жена и дочь должны были улететь в Лондон, но у дочери воспалилось ухо. «Довольно серьезная инфекция».

Настало время для Адамса вновь сесть в свой черный «мерседес», чтобы поехать домой, к дочери.

Что он и сделал.

Плач по Дугласу Адамсу, более известному как автор книги «Автостопом по Галактике», который скончался в субботу, в возрасте сорока девяти лет, от сердечного приступа.

Это не некролог, для некрологов еще будет время. И не памятная статья, не дань уважения ярко прожитой жизни, не надгробная речь. Это горький плач, написанный сразу после трагедии и потому скомканный и сбивчивый.

Дуглас, ну почему ты умер?

Пятница. Солнечное майское утро. Десять минут восьмого, я заставляю себя встать с постели и, как обычно, иду проверить электронную почту. Как всегда, на экране возникают яркие синие заголовки, в основном всякая дребедень, кое-что из долгожданных ответов; мой взгляд машинально скользит вниз по экрану. Неожиданно бросается в глаза имя Дуглас Адамс, и я улыбаюсь. Ну, сейчас посмеюсь, думаю про себя, наверняка очередной прикол. И привычным щелчком мыши открываю новое окошко.

Но что говорится в заголовке? Несколько часов назад Дуглас Адамс скончался от сердечного приступа? Слова начинают расплываться у меня перед глазами.

Нет, не иначе как розыгрыш. Или это какой-то другой Дуглас Адамс. Бред. Кто в это поверит? Может, я еще не проснулся? Я открываю послание от известного в Германии производителя программного обеспечения. Нет, это не розыгрыш, да и я не сплю. И это тот самый – вернее, лучше бы не тот самый – Дуглас Адамс. Неожиданный сердечный приступ, в спортивном зале Санта-Барбары. И в конце письма «Господи, Господи, Господи, о Господи!».

Действительно, Господи, за что? Какой был человек! Ну почему он? Почему именно этот двухметровый, широкоплечий гигант? Он никогда не стеснялся своего роста и не сутулился подобно многим другим, кто пытается казаться на пару-тройку сантиметров ниже. Но не было в нем и высокомерия, он не пытался давить на вас с высоты двух метров. Не просил у вас прощения за свой рост, но и не щеголял им. Скорее, это была часть его насмешливого отношения к самому себе.

Один из самых острых умов нашего времени. Его юмор тонок, и сложен, и глубоко укоренен в основательном знании как науки, так и литературы – двух любимых мною вещей. Дуглас познакомил меня с моей будущей женой – мы тогда отмечали его сорокалетие.

Ему столько же, сколько и ей, и они вместе работали над скетчами к «Доктору Кто?». Должен ли я позвонить ей прямо сейчас или пусть поспит еще немного, прежде чем до нее дойдет трагическое известие? Но Дуглас познакомил нас с ней и в некотором роде был неотъемлемой частью наших отношений. Нет, все-таки лучше позвонить.

Мы с Дугласом познакомились потому, что я, как страстный поклонник его творчества, послал ему письмо. Наверное, это был первый и единственный раз в моей жизни, когда я писал такие письма. Но я просто обожал «Автостопом по Галактике», а чуть позже прочел и «Холистическое детективное агентство Дирка Джентли».

Не успел я закончить его читать, как вновь вернулся к первой странице и залпом перечитал заново. Опять-таки единственный раз в моей жизни, когда я перечитывал книгу. Об этом я ему и написал. В свою очередь он написал мне, что ему нравятся мои книги, и пригласил к себе в гости в Лондон. Мне редко встречались люди, столь близкие мне по духу. Я уже заранее знал, что с ним будет легко и весело. Но я не догадывался, как основательно он подкован в научных проблемах. А следовало бы: ведь для того, чтобы понять многие из шуток в том же «Автостопе», надо знать кое-что из достижений современной науки. В области же познания достижений современных электронных технологий ему не было равных. Мы с ним не раз вели беседы на научные темы, просто как друзья или же выступая на разных литературных праздниках, по радио или телевидению.

Дуглас стал для меня чем-то вроде гуру по техническим проблемам. Вместо того чтобы битый час ломать голову, пытаясь разобраться в китайской грамоте написанных якобы по-английски инструкций к современной технике, я просто отправлял Адамсу е-мейл с вопросами. Ответ приходил в считаные минуты – из Лондона или из Санта-Барбары, или из какого-нибудь отельчика на самом краю света. В отличие от профессиональных консультантов Дуглас моментально видел, в чем моя проблема, чего я, как пользователь, не понимаю, и всегда находил подходящее решение, которое снабжал доходчивым и веселым пояснением. Наши с ним электронные послания полны шуток и игривых намеков из области науки и литературы плюс небольших саркастических, но всегда теплых замечаний по поводу. Его неуемная страсть к технике проступала во всем, как и его умение подмечать абсурд в нашей жизни. Весь мир представлялся ему как один огромный скетч из «Монти Питона», ведь человеческие чудачества вызывают в кремниевых долинах мира улыбку не меньшую, чем где-то еще.

Но, пожалуй, еще чаще он смеялся над собой. Взять, к примеру, его непревзойденные подколки в собственный адрес за неспособность выдавить из себя ни строчки. («Обожаю крайние сроки. Обожаю свист, с каким они, словно встречный ветер, проносятся мимо».) Ходит легенда о том, как издатель и литагент как-то раз были вынуждены запереть Адамса в отеле. Они отключили телефон и лишь изредка выпускали его немного размяться, да и то под присмотром. Так что ему ничего другого не оставалось, как взяться за перо.

Дуглас даже имел на сей счет свою, достаточно эксцентричную теорию, что, мол, во всем виновата его злодейка-натура, к ней и претензии, сам же он тут совершенно ни при чем. Я как генетик и прирожденный скептик, конечно, отказывался в это верить, но выражение лица, с которым Дуглас мне это говорил, неизменно было скорее лукавым, нежели по-настоящему печальным.

Он смеялся собственным шуткам, чего, по идее, хорошие комики не должны делать, но это получалось у него с такой непосредственностью, что шутки от этого казались только смешнее. Он умел подшутить, не обидев, да и шутки скорее высмеивали чьи-то абсурдные идеи, нежели самого человека. Чтобы продемонстрировать наше тщеславное заблуждение, будто Вселенная создана специально для нас, потому что мы так хорошо приспособлены к жизни в ней, Дуглас начинал изображать лужу, которой ну очень удобно и уютно в ее ямке, которая – подумать только! – имеет ту же самую форму, что и сама лужа.

Или взять другую притчу, которую он неизменно рассказывал с воодушевлением и которая не нуждается в дальнейших комментариях. Один человек не знал, как устроен телевизор, и поэтому был убежден, что там внутри сидят маленькие человечки, которые с головокружительной скоростью меняют картинки на экране. Инженер объяснил этому человеку сущность высокочастотных колебаний электромагнитного поля, рассказал про передатчики и приемники, усилители, кинескоп, испускающий катодные лучи, строки, что все время бегут по фосфоресцирующему экрану… Человек внимательно слушал инженера, даже время от времени кивал головой. И в конце концов вроде бы как все понял. Теперь он знал, как устроен телевизор. «Но все равно там сидят эти маленькие человечки, верно?»

Наука лишилась влюбленного в нее человека, литература потеряла яркий талант, горная горилла и черный носорог остались без благородного защитника (как-то раз Дуглас, нарядившись в костюм носорога, проделал путь к вершине Килиманджаро – в знак протеста против маразматической торговли носорожьими рогами), «Эппл-Макинтош» лишилась страстного апологета своей продукции. Я же потерял незаменимого друга, собрата по духу и одного из самых добрых и веселых людей, каких только знал. В день, когда Дугласа не стало, я официально получил известие, которое его наверняка бы обрадовало. Я не имел права разглашать эту информацию раньше, она была известна мне одному, и вот теперь я могу это сделать, но, увы, уже поздно.

Светит солнце, жизнь продолжается, лови момент и прочие избитые фразы.

Сегодня мы посадим ель Дугласа – дерево высокое, гордое, несгибаемое и вечнозеленое. И пусть сейчас неподходящее время года, мы сделаем все, чтобы оно прижилось.

Пора ехать в питомник.

Ричард Докинз

«Гардиан» от 14 мая 2001 года

(Ричард Докинз – профессор, популяризатор

научных знаний, Оксфордский университет)