Многие уже забыли, но в начале ХХ века на карте мира существовал эдакий реликт средневекового Востока под названием Бухара.

Это карликовое государство формально находилось под протекторатом Российской империи, но де-факто потребности урусов были невелики — эмиру пришлось разрешить им провести железную дорогу через свою территорию, да периодически откупаться от неверных небольшой частью налогов. А в остальном — жили так же, как и несчитанные поколения предков — тенистый дворец эмира, глинобитные дувалы, гаремы, арыки, павлины, караван-сараи… Со времен Насреддина не поменялось почти ничего.

Революцию в Бухаре почти не заметили — свергли белого царя? Нам же лучше — будем теперь полностью самостоятельными. Так и случилось — большевики признали независимость ханства и отменили соглашение о протекторате России. И все бы хорошо, если бы не золотая молодежь. Во всех странах периодически заводятся эти жучки, которым в процессе траты папиных денег идейки начинают в голову приходить. Помотаются по заграницам, вернутся в родные пенаты — и ну ныть. Нет, мол, у нас культуры, весь мир движется в светлое будущее, а здесь недвижный пруд, тиной подернутый. Надо быстро построить новый мир, с блэкджеком и шлюхами.

Появились такие и в Бухаре, и обозвали они себя «младобухарцами» — по аналогии с «младотурками». Одной из самых заметных фигур среди младобухарцев был Файзулла Ходжаев — мальчик из очень хорошей семьи. Сын одного из богатейших людей Бухары, купца-миллионщика, сделавшего состояние на экспорте каракуля. В 11 лет Файзулла вместе с отцом уехал в Россию и несколько лет жил и учился в Москве. Потом отец умер, осиротевший наследник вернулся на родину, и естественно, после кипящей Москвы в сонной Бухаре быстро заскучал.

Включился в движение младобухарцев, и мутили они воду до тех пор, пока последний эмир Сеид Алим-хан, обеспокоенный шевелением, смутьянов малость подрепрессировал. Обиженные младобухарцы решили заставить эмира провести реформы силой, используя военные ресурсы утвердившихся в Туркестане большевиков.

Ставшим к тому времени безоговорочным лидером Файзулла тайно выехал на переговоры с председателем Совнаркома Советского Туркестана Федором Колесовым и убедил таки его, что пора делать мировую революцию, и присоединить к братству пролетариата многострадальный народ Бухарского эмирата. В итоге в марте 1918 г. Колесов с крупным военным отрядом перешел границу, занял город Каган, и совместно с Ходжаевым направил эмиру ультиматум: «Распустить существующее при Вас правительство и назначить на его место Исполнительный Комитет младобухарцев».

Обеспокоенный эмир вроде как согласился, начал переговоры, но на деле, как выяснилось, тянул время, собирая собственные силы. А подтянув войска, решил дело по-восточному просто — большевистская делегация, прибывшая в Бухару для ведения переговоров, была изрублена саблями в мелкие куски, в самой Бухаре ударно провели резню младобухарцев, сочувствующих и — на всякий случай — всех, получивших европейское образование и читающих газеты. Общим количеством к гуриям и шайтанам отправили порядка тысячи пятисот человек. А на отряд Колесова двинулась армия эмира в сопровождении десятков тысяч вооруженных чем попало людей, жаждущих покарать кяфыров, тупо забив их кетменями.

Сперва большевики с младобухарцами попытались сопротивляться. Вот как описывал события сам Ходжаев: «Единственным нашим преимуществом перед эмирской армией было наличие у нас артиллерии европейского образца. Мы и решили это преимущество использовать и начать обстрел Старой Бухары, заставив этим эмира прекратить наступление, а также подействовать на толпу, создав панику в городе.

Обстрел начался и продолжался на протяжении нескольких часов, но никаких результатов не дал. Как потом выяснилось, ни один наш снаряд не попал в город. Этот странный и печальный для нас факт был тотчас же использован муллами как доказательство помощи Аллаха и Магомета, не допустивших, чтобы артиллерия неверных и отступников ислама — младобухарцев, разрушила "святую Бухару". Аллах и Магомет, по словам мулл, защитили от снарядов верующих и эмира.

Наконец, иссякли снаряды. Ничего не оставалось больше, как отступить, и Колесов приказал начать отход в сторону Ташкента».

Дальше не очень интересно — бегство как бегство. Отступление примечательно лишь тем, что колесовцы пограбили в посёлке Кермине (ныне Навои) бухарских евреев, и остались на скрижалях как организаторы единственного за всю историю Средней Азии еврейского погрома.

Надо добавить, что «золотой мальчик» оказался человеком упорным. После "колесовских событий" Ходжаев был приговорен эмирским правительством к смертной казни. Из Ташкента уехал в Москву, по дороге был арестован правительством атамана Дутова, сидел в Оренбургской тюрьме. Был освобожден, добрался-таки до столицы, работал в Москве.

Бежав в Россию и сведя там знакомства с братьями-мусульманами, одержимыми идеей строительства нового мира (прежде всего — с башкирскими и татарскими коммунистами), вступил в партию и через два года уговорил большевиков повторить попытку. Вот только войсками теперь командовал не Федор Колесов, недавний конторщик на ташкентской железной дороге, а военный "вундеркинд" красных Михаил Фрунзе.

Это профессиональный революционер, неожиданно оказавшийся не просто неплохим, а очень талантливым военачальником, полководцем милостью божьей, выбил эмира из древнего города как пробку из бутылки. Эмир бежал в Афганистан, а Бухара стала советской.

После того, как власть эмира была свергнута, Файзулла Ходжаев в ноябре 1924 года стал председателем Совета народных комиссаров Узбекской ССР, а с 1925-го одновременно одним из председателей ЦИК СССР.

Карьера высокопоставленного советского функционера закончилась так же, как и у многих его товарищей — Ходжаев был арестован НКВД, обвинен в организации националистического заговора, направленного на свержение советской власти в Узбекистане, и приговорен к расстрелу 13 марта 1938 года.

А вот его подельник по несостоявшейся бухарской революции Федор Колесов карьеры не делал и высоко не летал. Бывший конторщик закончил Московский архитектурный институт, мирно трудился архитектором и тихо умер в собственной постели в 1940 году.

"Нормальное такое название! — скажут читатели этой книги. — Какая может быть связь между легендарной книгой, которой в советское время зачитывались абсолютно все мальчишки и некоторые девчонки, и резидентами внешней разведки Народного комиссариата внутренних дел?".

Связь прямая. Вторые познакомили мальчишек и девчонок с первой. Или, если сказать проще, переводчиками книги являются бывший резидент советской внешней разведки в Мексике Лев Василевский и бывший резидент в Англии и США Анатолий Горский.

Это матерые волчары шпионажа на пенсии так развлекались. Ачотакова?

Языком владеют — дай бог каждому. Почему бы и не познакомить мальчишек и девчонок Советской страны с ирландским врачом Питером Бладом, ставшим капитаном пиратской флотилии, его возлюбленной Арабеллой, бешеным полковником Бишопом, французским пиратом Левасером и многими другими персонажами, чьи похождения мы в свое время выучили наизусть.

Мы всегда знали название книжки, реже — помнили автора, очень редко знали художника-иллюстратора и почти никогда не обращали внимания на фамилии переводчиков. А зря.

По традиции — короткая справка:

Василевский, Лев Петрович. Оперативный псевдоним — "Тарасов", советский разведчик, полковник госбезопасности.

Работал слесарем и электромонтером, служил в погранвойсках. После окончания авиашколы, был назначен на должность командира-комиссара отдельной авиачасти Управления пограничной и внутренней охраны УНКВД Казахской АССР на границе с Китаем, в районе Синьцзяна. Там и началась его биография разведчика.

В 30-х годах — в Испании, командир разведывательно-диверсионной группы, старший советник Особого отдела Мадридского фронта. Участвовал в ликвидации Льва Троцкого, за эту операцию награжден орденом Красного Знамени. Во время войны — заместитель резидента НКВД в Анкаре, затем резидент НКГБ в Мехико.

После войны — начальник научно-технической разведки НКГБ СССР, заместитель начальника разведывательного бюро по атомной проблематике. Сопровождал Якова Терлецкого в Копенгаген на встречу с Нильсом Бором.

С 1947 года — на пенсии, в 1954 году в связи с делом Берии исключен из партии и лишен воинского звания, пять лет спустя восстановлен в КПСС и звании полковника. На пенсии занимался литературным трудом и переводами, автор книг «После Зорге», «В оккупированном Париже», «На земле Монтесумы», «Дни и ночи Мадрида», «Испанская хроника Григория Грандэ» и др.

Умер в 1979 году.

«Мао Цзэдун — большой шалун» — это, пожалуй, единственное, что советский человек знал о вожде китайской революции с полной уверенностью. Биографиями разругавшегося с Советским Союзом великого кормчего нас не баловали, поэтому до прочих подробностей жизни вождя китайского народа приходилось докапываться. Полезно попадалось мало — либо скулосворачивающие пропагандистские брошюрки, испещренные шипящими словами вроде «ревизионизм» и «гегемонизм», либо всякие забавные байки. Вроде «последнего китайского предупреждения», четырех жен, истребления воробьев, заплывов «по забитым фекалиями рекам Китая» и смелых заявлений (с соответствующей жестикуляцией): «Для меня главное, чтобы каждому китайцу что-то попадало сюда и что-то выходило отсюда».

Не то сейчас. Биографий «председателя» издали великое множество — от претендующего на объективность "Мао Цзэдуна" Филипа Шорта до субъективного по определению «Мой отец Мао Цзэдун» его дочери Ли Минь. Проблема лишь в том, что большинство этих изданий были, как бы это помягче — не слишком академическими и слишком компилятивными. Так, ликбез на подхвате.

И этому есть понятное объяснение — всерьез изучать биографию председателя Мао не рвался никто.

Вернее так — везде этому препятствовали политические причины. Непредвзятых не осталось. В Китае, понятно, занимались лакировкой действительности. В социалистическом лагере, напротив, обличали изменников делу социализма и выпускали клеймящие маоистов работы вроде книги Владимирова и Рязанцева «Страницы политической биографии Мао Цзэ-дуна» или биографического исследования Федора Бурлацкого с говорящим названием «Мао Цзэ-дун. "Наш коронный номер — это война, диктатура…"». В капиталистическом мире тоже не все было благополучно — с одной стороны, вроде как коммунисты, но и ругать особо не с руки — слишком уж часто Запад заигрывал с КНР, используя ее как противовес советскому блоку. Все преследуют свои интересы, а объективности не дождешься ни от кого.

Однако времена изменились, глобальное противостояние ушло в прошлое и любопытствующие с надеждой упованья принялись ожидать серьезных, отстраненных и взвешенных работ, не изуродованных политической конъюнктурой. И вот они, вроде бы, появились — в 2007 году практически одновременно в России вышли две академические биографии вождя, каждую из которых аттестовали исключительно в восторженных тонах.

Первая — это «Мао Цзэдун» Александра Панцова, вышедшая в серии ЖЗЛ — огромный, почти 900-страничный том.

Особые надежды внушало имя автора. Александр Вадимович Панцов — далеко не последнее имя в отечественном китаеведении. Рекомендации прекрасные: доктор исторических наук, профессор Капитолийского университета в США, тридцатилетний научный стаж, множество весьма достойных работ вроде «Тайной истории советско-китайских отношений». Издательство аттестовало книгу как «самое полное и объективное издание, написанное о Мао Цзэдуне», обещало неизвестные ранее факты, раскопанные автором в закрытых ранее фондах российских и китайских архивов, и обнадеживало: «Это уникальное по своей масштабности и информативности издание будет лучшим в ряду книг о «великом кормчем» Поднебесной.

Вторая работа не особенно и нуждается в представлении. "Неизвестный Мао" Джона Холлидея и его супруги Юн Чжан — действительно международный бестселлер.

Первые места в книжных чартах самых известных изданий, перевод на два десятка языков мира, множество читателей, в число которых затесался даже Джордж Буш-младший. Книга писалась более десяти лет на основе данных из архивов КНР, Тайваня, США, Великобритании, Японии, Германии, Италии, Албании, Швейцарии — всего создатели книги прошерстили архивы двадцати стран. Плюс — 400 интервью с гражданами КНР и представителями почти 40 государств мира. В их числе родственники, старинные друзья и коллеги периода 1910-1920-х годов, подруги, секретари, телохранители и врачи Мао, правитель Маньчжурии маршал Чжан Сюэлян, духовный лидер Тибета Далай-лама, президенты США Джордж Буш-старший и Джеральд Форд, государственный секретарь США Генри Киссинджер, замминистра иностранных дел СССР Михаил Капица и многие другие. Вдвоем потянуть такую работу, естественно, невозможно, поэтому, помимо авторов, «над книгой трудились исследовательские группы историков и ученых разных стран».

В общем — сверхмасштабный проект, породивший увесистый (на 800 страниц) и действительно очень нашумевший труд. В полном соответствии с названием нам опять обещали сенсационные и ранее неизвестные подробности о жизни китайского вождя. Настолько сенсационные, что правительство КНР запретило не только издавать «Неизвестного Мао», но и препятствует переводу любых публикаций об этой книге.

Казалось бы — пора бить в ладоши, кричать от радости и благословлять отечественных издателей.

Увы, эйфории не случилось. Дело даже не в том, что «Центрполиграф» по своему обыкновению продемонстрировал полное непонимание отличия научной монографии от романов Дарьи Донцовой и выбросил из отечественного перевода не только всю библиографию, но и часть комментариев.

Нет, все гораздо хуже.

С самого начала несколько смущало обстоятельство, не афишируемое издательством — книгу Джона Холлидея и Юн Чжан бойкотирует не только КНР, но и де-факто весь китайский мир. Так, издание этой книги у себя в стране запретил не только Пекин, но и Тайбэй, единственное китайское издание вышло в Гонконге. Сразу возникает вопрос — что же такого надо было написать, чтобы книгу о Мао Цзэдуне запретили на Тайване, заселенном потомками его злейших врагов?

Все вопросы снимает чтение книги. Пересказать ее можно в нескольких словах — Мао Цзэдун — доверенное лицо Сатаны на Земле, а все зло в мире произошло при его непосредственном участии. Он устроил тоталитарнейшее государство на Земле, не имеющее аналогов ни в прошлом, не в будущем, не в настоящем. Именно Китай, а не сталинский СССР даже, был исчадием ада на Земле. Общее количество погибших только от голода за 27 лет его правления авторы оценивают немыслимой цифрой в 70 миллионов человек. Правда, на основании каких данных авторы пришли именно к такому количеству — не очень понятно. В тех редких случаях, когда создатели «Неизвестного Мао» снисходят до объяснений, мы слышим что-то вроде: «В одном типичном китайском городе Гаояо 110 человек были доведены до самоубийства. Если экстраполировать эту цифру на все более чем 2 тысяч китайских округов, то число самоубийств в сельских районах за этот короткий период достигло приблизительно четверти миллиона».

Что уж говорить о создателе этого людоедского режима? Невероятным образом он сочетал в себе все известные и только предполагаемые человеческие пороки.

По версии авторов, Мао был не просто никчемным политиком, угробившем все, что только можно угробить, и навредившим везде, где только можно навредить, но и препоганейшим человеком. Очень характерна фраза Джона Холидея на недавней российской презентации книги: «Соратники Мао считали, что работать с ним невозможно. Он был деспотичен, неприятен в общении, груб. К тому же он был занудой и брюзгой».

Нет ни одного слуха о Мао, пусть даже самого сомнительного, который авторы не процитировали бы у себя. Поэтому прочитавшие книгу могут добавить — а еще он был маньяком («непосредственно наблюдая акты насилия, Мао испытывал своего рода экстаз»), аморальным типом (бросался на всех женщин, оказавшихся в пределах его видимости, после чего любовниц уничтожал), лодырем (весь знаменитый Великий поход проехал на носилках), ну и на сладкое — «весьма редко мыл голову и чистил зубы. А душ и ванну и вовсе не принимал десятилетиями».

Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй.

Если и появляется в книге что-то светлое, то можно биться об заклад — это отблески сияния Соединенных Штатов Америки: «Мао также волновала привлекательность Запада в глазах членов его собственной партии. Его армия любила американское оружие: его собственные телохранители считали, что американские карабины гораздо лучше советских автоматов. «[Американские] карабины легче и стреляют точнее. Почему бы не закупить побольше карабинов?» — просили они Мао. Американские машины внушали благоговение».

Резюме незамысловато — агитка.

Кондовейшая, просто какая-то неправдоподобная в своей несусветности агитка. Ей-богу, заскорузлый советский агитпроп и тот работал тоньше. Не случайно даже в западных изданиях рецензенты пытаются напомнить авторам, что кроме черной, существуют и другие краски: «Благодаря Чан и Хэллидэю мы узнали много нового о чудовищных преступлениях Мао. Но даже чудовища порой способны делать благо — пусть неосознанно, при осуществлении совсем других целей и стремлений. — пишет Уилл Хаттон в "The Guardian". — История человечества полна противоречий и непредвиденных результатов. Рецензируемая книга — да и наше понимание ситуации в Китае — только выиграли бы, если бы авторы учли это обстоятельство».

Никто не спорит, что Мао вовсе не был ангелом на Земле, и преступлений за ним числится немало, но почему-то даже дважды посаженный им Дэн Сяопин в итоге заявил, что «в своей политике Председатель был на 70 процентов прав и лишь на 30 процентов ошибался». Здесь же — ничего, кроме этих 30 %.

«Неизвестный Мао» если и заставляет о чем-то размышлять, то разве что об изменениях в сегодняшней геополитической расстановки сил и соответствующей корректировке пропагандистского «огня по штабам».

Что же касается работы Александра Панцова, то она, без сомнения, более выдержана.

В этой книге Мао отнюдь не сосуд греховный, а живой человек — сомневающийся, ошибающийся, страдающий даже. Поэт, между прочим — Александр Панцов всерьез считает «великого кормчего» очень талантливым стихотворцем и стихи Мао в авторском переводе красной нитью проходят через всю книгу. Создатель КНР описан хоть и без особой приязни, но, по крайней мере, без безудержного нагнетания страстей и повторения сомнительных анекдотов.

Но у этой книги другая беда. Ей подкузьмили те самые «закрытые архивы».

Дело в том, что Александр Вадимович оказался одним из первых исследователей, прорвавшихся в рассекреченные фонды Коминтерна. И при написании книги автором владело понятное желание ввести все найденное в научный оборот. В книге непропорционально много говорится о международном коммунистическом движении и помощи, получаемой КПК из Советского союза. В итоге складывается странная картина — жила себе компартия Китая — нежизнеспособное образование, существование которой поддерживалось исключительно помощью извне. Если бы не советская помощь — давно бы загнулась, потому как сами китайские коммунисты только и умели, как разорять крестьян, да выяснять отношения между собой. А потом — р-р-раз! И вынесла из страны Гоминдан, превосходящий ее по всем параметрам, встав во главе четверти населения Земли.

Недоумевающему читателю остается только сидеть с ошарашенным лицом — Как?! Почему?! Не дает ответа.

Напрягает и то, что чем меньше становится советское влияние в Китае, тем торопливее автор. Период после 1949 года вообще дан скороговоркой, так, «культурной революции» автор «Мао Цзэдуна» выделил не более десяти страниц в своем почти тысячестраничном томе.

Как ни жаль, но приходится резюмировать, что полноценной и непротиворечивой биографии Мао Цзэдуна у нас до сих пор нет. Как впрочем, нет и жизнеописаний Дэн Сяопина, Ким Ир Сена, Хо Ши Мина и многих других если и не замечательных, то весьма примечательных людей.

Подождем. Свято место пусто не бывает.

А. Панцов. Мао Цзэдун. М.: Молодая Гвардия, 2007

Ю. Чжан, Д. Холлидей. Неизвестный Мао. М.: Центрполиграф, 2007

Если вы не филолог, вы почти наверняка не знаете, кто такой Матвей Комаров. Но про его книгу вы точно слышали. Советские школьники вообще наизусть учили риторические вопросы Некрасова:

У каждой книги есть своя история создания. У детских книг — тоже. Иногда это очень скучная история, иногда — просто обычная. Встречаются, впрочем, и веселые биографии книг, бывают и страшные, бывают — героические. Как любая жизнь, в общем.

Книга "Приключения Карика и Вали" до сих пор остается одной из самых популярных детских книг — десятки переизданий, советская экранизация, мульсериал, снятый по повести уже в новом веке. Я, кстати, даже как-то писал про эту книгу.

Но вот про автора книги обычно ничего не знают. Меж тем биография Яна Леопольдовича была какой угодно, но не тривиальной. И здесь, пользуясь случаем, я благодарю Евгения Харитонова, рассказавшего ее в своем очерке "Приключения писателя-фантаста в "Стране счастливых".

Уроженец Риги Ян Ларри начал самостоятельную жизнь с того, что в 10 лет остался круглым сиротой. Из сиротского дома бежал, бродяжничал по Руси Великой, а там и "время веселое" подоспело. В 1917 году Ларри 17 лет: Красная армия, Гражданская война, тиф, еще раз тиф, комиссован, осел в Харькове, где закончил биофак местного университета.

Начал писать, выпустил около десятка книг, перебрался в Ленинград, потом бросил литературу и поступил в аспирантуру Всесоюзного НИИ рыбного хозяйства.

От судьбы, как известно, бегать можно долго — но всегда с известным результатом. Судьба явилась к Яну Леопольдовичу в виде руководителя Ленинградской редакции Детгиза, известного поэта и переводчика Самуила Яковлевича Маршака. Маршак, как любой редактор, всегда искал, чем бы заполнить редакционный портфель. Вот и предложил известному биологу Льву Бергу написать для детей научно-популярную книгу о насекомых. Маститый академик отказался, но вспомнил, что есть у него головастый аспирант, вроде как даже что-то раньше писавший…

Аспиранта звали Ян Ларри, и в 1937 году в журнале "Костер" вышла книга «Необыкновенные приключения Карика и Вали», сделавшая автора звездой детской литературы.

А еще через три года неугомонный Ларри задумал литературный проект, креативность которого и по нынешним безбашенным меркам зашкаливает.

В декабре 1940 года в ЦК ВКП(б) на имя Сталина пришло странное письмо:

«Дорогой Иосиф Виссарионович!

Каждый великий человек велик по-своему. После одного остаются великие дела, после другого — веселые исторические анекдоты. Один известен тем, что имел тысячи любовниц, другой — необыкновенных Буцефалов, третий — замечательных шутов. Словом, нет такого великого, который не вставал бы в памяти, не окруженный какими-нибудь историческими спутниками: людьми, животными, вещами.

Ни у одной исторической личности не было еще своего писателя. Такого писателя, который писал бы только для одного великого человека. Впрочем, и в истории литературы не найти таких писателей, у которых был бы один-единственный читатель…

Я беру перо в руки, чтобы восполнить этот пробел.

Я буду писать только для Вас, не требуя для себя ни орденов, ни гонорара, ни почестей, ни славы.

Возможно, что мои литературные способности не встретят Вашего одобрения, но за это, надеюсь, Вы не осудите меня, как не осуждают людей за рыжий цвет волос или за выщербленные зубы. Отсутствие талантливости я постараюсь заменить усердием, добросовестным отношением к принятым на себя обязательствам.

Дабы не утомить Вас и не нанести Вам травматического повреждения обилием скучных страниц, я решил посылать свою первую повесть коротенькими главами, твердо памятуя, что скука, как и яд, в небольших дозах не только не угрожает здоровью, но, как правило, даже закаляет людей.

Вы никогда не узнаете моего настоящего имени. Но я хотел бы, чтобы Вы знали, что есть в Ленинграде один чудак, который своеобразно проводит часы своего досуга — создает литературное произведение для единственного человека, и этот чудак, не придумав ни одного путного псевдонима, решил подписываться Кулиджары. В солнечной Грузии, существование которой оправдано тем, что эта страна дала нам Сталина, слово Кулиджары, пожалуй, можно встретить, и, возможно, Вы знаете значение его.

Кулиджары».

В следующем письме пришла первая глава повести «Небесный гость», в которой на Землю прибывает представитель Марса, где, как выяснилось, уже 117 лет существует Советская власть. Пришелец изучает жизнь в СССР и делает выводы, часто — негативные: "Москва стала единственным городом, где люди живут, а все остальные города превратились в глухую провинцию, где люди существуют только для того, чтобы выполнять распоряжения Москвы".

Просвещение Иосифа Виссарионовича закончилось тем, что после седьмой главы автора вычислили и арестовали.

Из обвинительного заключения: «… Посылаемые Ларри в адрес ЦК ВКП(б) главы этой повести написаны им с антисоветских позиций, где он извращал советскую действительность в СССР, привел ряд антисоветских клеветнических измышлений о положении трудящихся в Советском Союзе». 5 июля 1941 года Судебная Коллегия по уголовным делам Ленинградского городского суда приговорила Ларри Я. Л. к лишению свободы сроком на 10 лет с последующим поражением в правах сроком на 5 лет.

Свою "пятнашку" боровшийся с недостатками твердокаменный коммунист отсидел от звонка до звонка, и в Ленинград вернулся только в 1956 году, накануне XX съезда и разоблачения культа личности. В том же 1956 году вышел еще один документ, завершающийся словами: "приговор Ленинградского городского суда от 5 июля 1941 года в отношении Ларри Я. Л. отменен, и дело прекращено за отсутствием в его действиях состава преступления. Ларри Я. Л. по данному делу реабилитирован".

После реабилитации Ян Леопольдович продолжил писать для детей. В 60-е у него вышли две новые книги: «Записки школьницы» и «Удивительные приключения Кука и Кукки». А в 1970 году в «Мурзилке» была опубликована сказка «Храбрый Тилли: Записки щенка, написанные хвостом» с рисунками Виктора Чижикова.

Список самых великих, самых популярных и самых любимых русских поэтов двадцатого века не так уж велик — Барто, Чуковский, Маршак… Вот их стихи действительно наизусть знает, и всей своей обширной душой любит каждый образованный или даже малообразованный гражданин.

Борис Заходер — из того же ряда. Кто из нас не восхищался его строками, и неважно, писались ли они в переводческом («Если я чешу в затылке — не беда!»), или в собственном обличье («Плачет киска в коридоре, у нее большое горе…»).

Обличий, кстати, у Заходера было более чем достаточно. Он был поэтом и переводчиком, писал и стихи, и прозу, сочинял «вопилки» и сказки. Над этой своей «многостаночностью» первый с удовольствием иронизировал:

Поэта — «взрослого», серьезного поэта действительно не хватало.

Нет, на самом деле он был, был всегда, и даже был весьма популярен.

Просто мы его не заметили.

Подростки в нашей стране уже несколько десятилетий переписывают — в тетрадки ли, в статусы Вконтактика, не важно — уже одно короткое стихотворение.

И, как правило, никто не догадывается, что стихотворение это сочинил тот же человек, что познакомил нас с Винни-Пухом, Мэри Поппинс, Питером Пэном, Алисой в Стране Чудес, жабой Серой Звездочкой, «Мохнатой азбукой» и многими другими книгами.

Заявление товарища Сухова «Восток — дело тонкое» является верным, но не достаточным. Восток — дело не только тонкое, но и путанное.

Если честно экранизировать историю Гражданской войны на территории Средней Азии, в это просто никто не поверит, и получится какая-то абсурдистская кинолента.

Господи, как же здесь перепуталось всё и все — и белые, и красные, и пролетарии-железнодорожники, и ретрограды-казаки, крестьяне переселенцы, да не забудьте еще мешанину местных народностей, под шумок принявшуюся сводить счеты как с «урусами», так и друг с другом.

Вот вам только несколько сюжетов. В Семиречье (Киргизия и Юго-Восточный Казахстан) как-то власть взял красный авиатор Шавров.

Просто прилетел из Ташкента, вылез из аэроплана, создал здесь Реввоенсовет фронта, и начал военную реформу — попытался создать из отрядов местной вольницы регулярные полки. Почти получилось, но тут летчик на беду арестовал местного партизанского вожака Калашникова. Соратники арестованного тут же явились мстить, освободили батьку и убили самого Шаврова. Вскоре, правда, Калашникова тоже убили — уже совсем какие-то неизвестные искатели приключений.

В Ташкенте шла грызня — две образовавшиеся власти, русский ТурЦИК с Совнаркомом и узбекское Мусульманское бюро РКП(б) всячески подсиживали друг друга и вредили по мелочам. Вражду прекратил бывший прапорщик, а ныне военный министр Туркестанской республики Константин Осипов, который поднял восстание. Он захватил почти весь город, расстрелял председателя ТурЦИКа, председателя Совнаркома, еще 12 руководящих деятелей, но при попытке захватить Ташкентскую крепость потерпел поражение от засевших там красноармейцев во главе с комендантом Беловым.

В мятеже, кстати, принимал участие и младший сын Великого князя Николая Константиновича — Александр. Спасаясь, Осипов с товарищами бежал в Фергану.

А там и без него было не протолкнуться. После разгрома «Кокандской автономии» ее лидер Ходжи Магомед Ибрагим Ходжиев, больше известный как "курбаши Иргаш" или просто "маленький Иргаш" стянул на себя силы местных националистов и мусульман, став зачинателем басмаческого движения.

Потом его потеснил курбаши Курширмат, звавший себя «верховным предводителем мусульманского воинства», и резавший всех неверных, и красных, и белых.

Затем поднял восстание начальник уездной милиции в Маргелане (ныне Фергане) Мадамин-бек, который со своими милиционерами сначала басмачил вместе с Иргашом, но потом отпочковался и учредил «Мусульманскую народную армию». Бывший милиционер оказался самым, пожалуй, талантливым и дальновидным басмачом. В частности, в отличие от других «воинов Аллаха» он не чурался иноверцев, брал себе в штаб бывших русских офицеров и вскоре стал самым крутым в округе. О его успехах прослышал даже Колчак и, желая возбудить в нем симпатии к белому делу, присвоил ему звание полковника.

А тут еще в районе Джелалабада русские крестьяне, замученные набегами Мадамин-бека, при помощи Красной армии создали отряды самообороны, которые возглавил бывший конторский письмоводитель, по нынешнему — "секретарша". Конторский служащий обладал простым именем Константин Иванович, но пугающей фамилией Монстров.

В дальнейшем судьба сделала очередной зигзаг — озлобленные введенной продразверсткой крестьяне рассорились с большевиками, и неожиданно предложили союз… Мадамин-беку. На удивление бывший милиционер и бывшая "конторская крыса" крепко сдружились, «Крестьянская армия» вступила в союз с «Мусульманской народной армией» и этот невероятный альянс еще долго гулял по округе, брал города и вообще всячески веселился.

Не отставала и Закаспийская область, нынешняя Туркмения, где, как вы помните, и происходили события «Белого солнца пустыни».

Здесь всегдашний бардак и действия отряда «интернационалистов» из венгерских пленных достали не крестьян, а рабочих. Восстал Ашхабад, рабочие отряды возглавил паровозный машинист с опереточной фамилией Фунтиков, избранный в итоге главой правительства. Восстание покатилось по всей Туркмении, к рабочим стали присоединяться воинственные туркменские племена, и Федор Фунтиков стал силой, с которой приходилось считаться всем.

Тем более, что нрав у него оказался вовсе не опереточный. Безо всяких разговоров он «кончил» посланного для наведения порядка комиссара Туркестанского СНК Полторацкого, вслед за ним отправил «в штаб Духонина» 9 комиссаров Закаспийской области.

Встревоженный этой лихостью, Ташкент начал собирать против Закаспия войска, Фунтиков быстренько обратился за помощью к сидящим в Персии англичанам. Те перебросили в Туркмению знаменитых сипаев — 19-й Пенджабский батальон, подразделения Хэмпширского полка и 44-ю полевую батарею, окончательно придав этому интернациональному воинству сюрреалистичный вид. А когда бежавшие из Баку комиссары приплыли по Каспию в Красноводск, Фунтиков «уговорил» и их, положив начало легенде про «26 бакинских комиссаров».

Во всем этом перманентном бардаке встречались и островки стабильности. В богом забытой Кушке, к примеру, сидел пожилой генерал с не менее «говорящей» фамилией Востросаблин. Говорят, именно этот деятель обогатил офицерский фольклор поговоркой «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». Сидел он там давно, с 1910 года, просидел в крепости и Первую Мировую войну, и крушение царизма, в Временное правительство, и Октябрьскую революцию, и последовавший всеобщий бардак. Занимался Александр Павлович Востросаблин там тем, для чего и был поставлен — охранял рубежи России.

В арсенале крепости к началу Первой мировой было 100 орудий, 200 пулеметов, пять тысяч винтовок, несколько миллионов патронов, десятки тысяч артиллерийских снарядов. В 1915 году крепость Кушка имела самую мощную в Средней Азии радиостанцию, способную принимать сообщения не только из Ташкента и Петрограда, но и из Константинополя, Калькутты и Вены. Кстати, начштаба крепости был Константин Сливицкий, один из известнейших наших радиоразведчиков.

Такое богатство не могло остаться без внимания, и однажды у стен крепости появилось войско в несколько тысяч человек. Те самые вооруженные силы Закаспийского временного правительства Фунтикова, где кого только не было: и туркменские националисты, и белые офицеры, и английские инструктора. Востросаблин же располагал всего парой сотен бойцов, однако сдаться отказался наотрез и полтора месяца отбивал атаки. Потом из Ташкента ему прислали помощь красные, и это решило судьбу генерала — он перешел на сторону большевиков.

По предложению штаба Туркфронта, А. П. Востросаблин выехал из Кушки в Ташкент, где за боевые заслуги был награжден орденом Красного Знамени. Позже руководил курсами красных командиров в Ташкенте, а после подавления вышеупомянутого восстания Осипова стал членом Реввоенсовета Туркестанской республики.

В 1920 году Востросаблин был избран делегатом на краевой съезд в Баку, но по дороге его выбросили из поезда не то белогвардейские агенты, не то залетные мазурики, и от полученных травм генерал-лейтенант Востросаблин скончался.

Ирония судьбы — что тут еще скажешь.

Впрочем, наша абсурдистская лента и не могла закончиться по-другому. Судьбу других героев этого фильма тривиальной тоже не назовешь.

Конец правлению Фунтикова положили те самые ашхабадские рабочие, что и вознесли машиниста на вершину власти. В Ашхабаде начались крупные волнения, и правительство ушло в отставку. После этого вскрылись крупные злоупотребления, Фунтикова арестовали, однако он вскоре бежал и в дальнейшей суматохе следы его потерялись.

Нашелся Фунтиков только через много лет после Гражданской войны, в 1925 году, когда Советское правительство усиленно творило легенду о бакинских комиссарах. Как выяснилось, бывший гроза Туркестана, устав от зигзагов судьбы, вернулся в Россию, и мирно крестьянствовал на хуторе Ляпичево Нижневолжского края. Здесь он спокойно, под своей фамилией, жил с 1922 года, вел небольшое, хорошо поставленное хозяйство и среди окрестных крестьян выделялся разве только тем, что неплохо разбирался в машинах.

27 апреля 1926 года Военная коллегия Верховного Суда СССР приговорила Фунтикова Ф. А. к высшей мере наказания — расстрелу.

Бывший прапорщик Осипов, бежав из Ташкента, прихватил с собой золотой запас Туркестана, хранившийся в городском банке в виде наличной валюты в бумажных деньгах, золотых слитках и золотых червонцах.

Как вы догадываетесь, по этой причине за ним гнались все, кто только мог передвигаться. Но Осипов почти без снаряжения в жуткий мороз перевалил через Пскемский и Чаткальский хребты (каждый 4000 м над уровнем моря). Преследователи сочли его мертвым и повернули назад — до сих пор никому такое не удавалось. Однако Осипов остался жив, и передохнув в кишлаках по ту сторону гор, в сопровождении небольшой группы сподвижников, уцелевших в ледовом походе, спустился в Ферганскую долину.

К тому самому бывшему милиционеру Мадамин-беку.

Некоторое время Константин Осипов был у курбаши главным военным советником, но затем, устав от толкотни в Ферганской долине, перебрался в Бухару, где быстро пришелся по душе последнему бухарскому эмиру Сеид Алим-хану.

По крайне мере, в отличие от многих его соратников, самого Осипова эмир так и не выдал, несмотря на все требования ташкентского правительства Туркреспублики. А когда Фрунзе навсегда сокрушил Бухарский эмират, вместе с эмиром в Афганистан бежал и Осипов. Дальнейшая судьба этого красноярского землемера неизвестна — исчез в Кабуле, и ни о нем, ни о прихваченном золоте никто и никогда не слышал.

Иргаш был разгромлен красными и убит. Письмоводитель Монстров сдался Советской власти и был расстрелян. Мадамин-бек басмачил до 1920 года, потом бывший милиционер тоже сдался красным частям, но не просто сдался, а начал воевать их стороне. Воевал честно, был неоднократно награжден.

Однажды Мадамин отправился на переговоры с возглавившим после него басмаческое движение Курширматом, надеясь склонить его к сдаче оружия. Однако тот, нарушив договоренность, вероломно напал на отряд Мадамин-бека, и, захватив его живым, отдал в руки заклятого врага, вожака киргизских басмачей Хал-ходжи, который и отрубил бывшему милиционеру, бывшему басмачу, бывшему главе «временного Ферганского правительства», бывшему полковнику колчаковской армии, а ныне красному командиру голову.

Ирония судьбы — сказали бы в России. Кысмет — говорят на Востоке.

Одной из самых блестящих операций Гражданской войны является похищение бароном Унгерном "живого Будды".

В бурные десятые годы XX века, когда географическая карта трещала и перекраивалась, образовалось пресловутое «самое независимое государство мира — Монголия, от которой ничего не зависит».

После синхайской революции, скинувшей династию Цинь, в конце 1911 года часть Монголии провозгласила себя независимой от Китая, и на престол взошел первосвященник Богдо-геген Джебцзун-Дамба-хутухта, или же просто Богдо-хан.

Когда же китайцы в ответ свергли Богдо-хана и ввели в Ургу (так раньше назывался Улан-Батор) свой гарнизон, на помощь духовному лидеру буддистов решил прийти человек с не менее длинным именем — Роберт-Николай-Максимилиан Унгерн фон Штернберг, более известный истории как барон Роман Федорович Унгерн.

Этот потомок крестоносцев, истово увлеченный Востоком, руководил, пожалуй, самым экзотическим подразделение Белой армии — знаменитой Конно-Азиатской дивизией. В ней, под руководством русских офицеров служили казахи и монголы, татары и китайцы, да что там — едва ли не все азиаты Евразии, от башкир до корейцев. Была даже тибетская сотня, по слухам — сформированная из присланных барону Далай-ламой XIII собственных личных охранников.

Вот только к тому времени дивизия Унгерна насчитывала всего порядка восьми сотен сабель, в то время как в Урге стоял 8-тысячный прекрасно снаряженный китайский гарнизон.

Поэтому первую попытку «желтого барона» взять Ургу китайские республиканцы отбили, хоть и не без труда — люди Унгерна дрались с таким ожесточением, что многие посчитали их демонами.

После отхода потерявших половину состава нападавших китайцы, на всякий случай, взяли Богдо-гэгэна под стражу. Это было ошибкой — барон немедленно объявляет освободительную войну религиозной и обещает во что бы то ни стало освободить главу ламаистской церкви в Монголии.

Для этого Унгерн разрабатывает поистине блестящую диверсионную операцию похищения Богдо-гэгэна из надежно охраняемого Зеленого дворца.

Воины из тибетской сотни проникли во дворец под видом паломников и по сигналу кинулись резать охрану. Тут же ударная группа бросилась к дворцу и, подхватив «живого Будду» вместе с женой, потащила к выходу.

За спиной они слышали грохот схватки между опомнившимися китайцами и смертниками-тибетцами, прикрывавшими отход…

Освобожденный Богдо-гэгэн в благодарности присвоил спасителю титул цин-вана (сиятельного князя) и четыре привилегии, а новоявленное «сиятельство» скоро взял Ургу и на какое-то время стал фактическим правителем Монголии.

Но это уже другая история…

Когда войска Шкуро, соединившегося накануне с Мамонтовым, стояли в Воронеже, а корпус Буденного пробился к городу, который был неплохо укреплен, у скучающих в осаде буденновцев родилась занятная идея. Кто-то из командиров предложил написать оставшемуся в городе Шкуро что-то вроде послания запорожцев турецкому султану.

Генерал Андрей Шкуро

Буденному предложение понравилось, и вскоре письмо было готово. Содержание, если прополоть нецензурные выражения, было примерно таким:

«Завтра мною будет взят Воронеж. Обязываю все контрреволюционные силы построить на площади Круглых рядов. Парад принимать буду я. Командовать парадом приказываю тебе, белогвардейский ублюдок. После парада ты за все злодеяния, за кровь и слезы рабочих и крестьян будешь повешен там же, на площади, на телеграфном столбе. Мой приказ объявить всему личному составу Воронежского белогвардейского гарнизона. Буденный».

Доставить письмо взялся знаменитый Олеко Дундич. Этот человек был во время Гражданской войны настоящей легендой, а его биография достойна авантюрного фильма.

Хорват по национальности, Тома Дундич (в России он называл себя «Иваном», а «Олеко» употребляется исключительно в литературе), родился в Далмации. 12 лет от роду эмигрировал в Южную Америку, где четыре года был ковбоем в Аргентине и Бразилии.

Потом вернулся на родину, в 1914 году был призван рядовым в австро-венгерскую армию, попал в плен к русским, позже добровольно вступил в созданный русскими из пленных «братушек» Сербский добровольческий корпус.

Сразу же после революции — в Красной гвардии. Прошел всю Гражданскую войну, во время которой прославился по обе линии фронта невероятной храбростью и удачливостью. Погиб в бою под Ровно в 1920 г.

Но до этого было еще далеко, а пока «красный Дундич», переодевшись в форму белого офицера, едет в занятый белыми казаками Воронеж. Подобный трюк, кстати, он проделывал не единожды — хорошая выправка, знание иностранных языков и отменные манеры делали этого крестьянского сына неотличимым от отпрысков дворянских семей. Вот как описывает эту операцию сам Семен Буденный в мемуарах «Пройденный путь»:

«В Воронеж с письмом генералу Шкуро Дундич, переодевшись в форму белогвардейского офицера, поехал вечером. Он благополучно добрался до штаба Шкуро, передал письмо дежурному офицеру, а затем объездил весь город, изучая систему обороны противника. Но это относительно спокойное путешествие не могло удовлетворить Дундича. Он вернулся к штабу Шкуро и запустил в окно две ручные гранаты. Началась невообразимая паника. Белогвардейцы мчались со всех сторон ловить диверсанта. А "диверсант" в офицерской форме носился среди белых и во все горло кричал: "Лови! Держи!"

Наконец Дундичу надоело гоняться самому за собой. Он подскакал к участку обороны противника, занимаемому буржуазными ополченцами, и закричал: "Это вы, грибы титулованные, пропустили красных диверсантов! А ну посторонись, вороны!" И растерявшиеся добровольцы пропустили "сердитое благородие".

Однажды в самом начале XVIII века придворному церемониймейстеру императорского дворца дали в подчинение провинциального лорда. И тот "колхозника" невзлюбил. Постоянно придирался, глумился, вымогал деньги и подарки и однажды довел насмешками до того, что "деревенщина" бросился на него с мечом.

Но все, что сумел сделать — это рассечь церемониймейстеру кожу на лбу. Преступника немедленно повязали, столь же быстро осудили к смертной казни, замок конфисковали, а вассалов выгнали на улицу.

Поскольку дело происходило в Японии, все выставленные на мороз пополнили собой ряды ронинов — самураев, оставшихся без хозяина. Большинство с этим смирилось, но 47 ронинов, встретившись, дали клятву отомстить за хозяина.

Чтобы никто не догадался, они разбрелись по всей стране, но каждый делал свою часть работы. Один из них, например, даже женился на дочери строителя замка церемониймейстера, чтобы раздобыть план строения. Только главный из них, чтобы усыпить подозрения, развелся с женой и месяцами бухал как не в себя, пропив даже свою катану. Дело дошло до того, что один из старых друзей, встретив опустившегося алкаша, валяющегося в грязи, пнул ногой и плюнул на него в знак презрения.

Церемониймейстер, до которого слухи, конечно же, доходили, успокоился. А зря.

А через год с небольшим сорок семь ронинов вновь встретились. Отправили соседям записки следующего содержания:

«Мы, ронины, состоявшие прежде на службе у Асано Такуми-но-Ками, собираемся этой ночью ворваться во дворец Кира Кодзукэ-но — Сукэ, чтобы отомстить за нашего господина. Мы не ночные грабители и не хулиганы и не причиним вреда соседним домам. Просим вас не беспокоиться».

После чего взяли штурмом дом церемониймейстера, вырезав шестнадцать и ранив более двадцати человек. Потом нашли главгада, отрезали ему голову и положили на могилу своего почившего лорда.

После чего сдались властям.

Все 47 были приговорены к смерти (старшему из налетчиков было 76 лет, младшему — 15), но в знак уважения к их доблести и чести им было разрешено самим сделать себе харакири. Чем все и воспользовались, вскрыв себе короткими мечами животы.

За одним исключением — младшего сегун помиловал, отправив гонцом к родственникам покойного с посылкой, которую он и вручил по описи под расписку: «…выдается голова — 1 штука, бумажная упаковка для головы — 1 штука…».

Юный гонец дожил до 78 лет, а после смерти был похоронен рядом со своими соратниками.

Могила ронинов до сих пор является одним из самых популярных туристических объектов в Японии, только могил там не 47, а 48. Друг, оплевавший алкоголика, пришел к нему на могилу, извинился перед покойником за свой тогдашний поступок и в знак стыда тоже разрезал себе живот. По решению настоятеля храма похоронен рядом с сорока семью воинами.

Театральные постановки театра "кабуки" на этот сюжет начались на следующий же год после похорон и до сих играются в Японии чаще, чем какая-либо другая пьеса.

В 1907 году история 47 ронинов впервые была, если можно так сказать, экранизирована — театральную пьесу засняли на пленку. В 1908-м появился уже первый постановочный фильм. А всего эту историю можно посмотреть примерно в 60 вариантах — более 20 экранизаций на большом экране и более тридцати позиций в списке телесериалов.

Последние версии — одноименная голливудская постановка 2013 года с Киану Ривз в главной роли и "Последние рыцари" США/Чехия, 2015 года с Морганом Фрименом.

И это, наверное, самый экранизируемый сюжет на планете.

Господи, как же я ее ненавидел в юности, во время просмотра всех этих юбилейных концертов! Выходит эта необъятная фигура (а она непременно выйдет) — и понеслось! Весь мир "Ролингов" слушает, а мы Зыкину.

Сейчас "Река-Волга" у меня непременно загружена в плеере. Все проходит, почтенные.

Все проходит.

Я не то чтобы вырос, но немного набрался ума и понял, что именно Зыкина много лет, много десятков лет была материальным воплощением понятия «русская песня» — и не только на одной шестой, но и во всем мире.

Эта ее «эпохальность» стала для нее и благословением, и проклятием.

По первой половине ее жизни можно снимать лихой байопик, потому как биография Людмилы Георгиевны — пожалуй, одно из самых идеальных воплощений Большой Советской Мечты.

Она не просто «вышла из народа», там контраст куда разительнее: из самых что ни на есть низов — в самые что ни на есть князья.

Людмила Зыкина родилась 10 июня 1929 года в Москве в семье рабочего хлебозавода и больничной нянечки.

Сказать, что они жили бедно — это ничего не сказать.

Как вспоминала в интервью певица: «У нас комнатка была — шесть метров, в ней все жили, тут и бабушка, и мамины сестры наезжали. Мне, маленькой, доставалось спать под столом. Перед войной бабушка сказала: «Хватит жить в клоповнике, давайте рыть землянку». В этой землянке и жили до самой войны. Еще у нас сарай был — по весне перебирались туда, и становилось просторнее».

Этому поколению вообще досталось, и Зыкина, к сожалению, имела полное право утверждать:

«У меня не было ни детства, ни юности. Я рано начала работать, поздно пошла учиться. Все время пыталась кого-то догнать — так и живу в этом ритме».

Когда началась война, 13-летней девчонке пришлось бросить школу и пойти работать токарем на станкостроительном заводе имени Серго Орджоникидзе — там давали рабочую карточку. На соседнем станке, кстати, работал такой же подросток Николай Чикирев, который позже станет директором завода и с которым Зыкина дружила всю жизнь.

Работали в войну на износ, и пришедший с фронта отец просто не узнал дочь — такой изможденной она была. Через знакомую удалось устроить дочь в булочную, но там она проработала всего месяц, а потом пришлось пойти к матери в больницу имени Кащенко — устроилась швеей, благо шила всегда хорошо, потом ушла в пошивочную мастерскую.

Музыкальная карьера началась тоже, как в кино, — уже после войны, в 1947 году увидела объявление о наборе в хор имени Пятницкого и после подначек подруг пошла на прослушивание.

Из полутора тысяч претендентов взяли четверых — троих парней и Людмилу.

Но напасти на этом не закончились — через два года, в 1949 году, умерла мама и из-за потрясения у певицы пропал голос — не то что петь, громко говорить не могла. Казалось, карьера певицы закончилась, не начавшись, сказки не случилось и пора возвращаться туда, откуда выскочила.

Зыкина увольняется из хора и устраивается на работу в типографию.

Но через год голос вернулся, и Людмила Зыкина выдерживает конкурс в хор русской песни Всесоюзного радио. Как вспоминала, первые годы жилось трудно. Заработки у хористок были очень небольшими, поэтому приходилось подрабатывать.

Пригодилась любовь к вышиванию — Зыкина шила специальные дорожки на пианино, которые у музыкантов пользовались хорошим спросом.

Правда, вскоре музыкальная карьера пошла в гору — Зыкина становится солисткой, а в 1960 году, проработав в хоре семь лет, певица начинает сольную карьеру и переводится в Москонцерт.

И тут происходит взрыв — в 60-е Зыкина становится невиданно популярной, записывает свои главные, вневременные, хиты вроде «Течет река Волга» или «Оренбургский пуховый платок».

Она объездила с гастролями всю страну, побывав в самых отдаленных ее уголках и даже выступив на Северном полюсе перед полярниками.

Тогда же она покоряет и зарубежную публику. Первые ее гастроли проходили в Париже в составе Мюзик-холла при Москонцерте. По рассказам, на "реке Волге" эмигранты в зале рыдали в голос. Зыкина вспоминала: «Кто бы мог подумать, что с самого начала будут «бисировать» многие номера программы… Аплодисменты, скандирования, корзины цветов. Признаться, не ожидали такого приема. По-настоящему поверили в успех, когда за кулисы пришел всемирно известный мим Марсель Марсо. Под впечатлением увиденного он написал статью о советском Мюзик-холле: «Это посланцы России — страны высокой культуры, высокого интеллекта, страны настоящего и будущего…».

Успех у Зыкиной был оглушительный, она «рвала» любые залы, причем без разницы — были ли это матросики в Доме офицеров где-нибудь на Камчатке или чопорная публика в концертном зале Мельбурна.

Одновременно с концертной деятельностью она активно участвует в конкурсах и к 1965 году становится восьмикратным лауреатом Всесоюзных и Всероссийских конкурсов вокалистов. Во Франции выходит «золотой» диск, на родине же каждая пластинка расходится огромными тиражами (всего же общий тираж ее пластинок превышает 6 миллионов экземпляров).

Фактически Зыкина становится главной певицей страны, и этому не мешает даже то, что певица никогда не была членом партии.

Несмотря на свою известность, самоучка Зыкина всерьез начинает заниматься своим образованием — в 1960-е годы поступает в Музыкальное училище им. Ипполитова-Иванова, а 1977-м заканчивает Государственный музыкальный педагогический институт имени Гнесиных.

Хрущев, и Брежнев, такие же «выходцы из низов», искренне любили народную песню и поэтому очень благоволили главной фолк-певице страны. С премьер-министром Косыгиным народная молва их вообще поженила, хотя, как рассказывала сама Людмила Георгиевна, недавно похоронивший жену Алексей Николаевич относился к ним скорее иронично: «Молва — плохой гонец и еще худший судья. Хорошо еще, что подобрали мне молодую, да еще Зыкину!»

С министром культуры Фурцевой Зыкина просто дружила и позже весьма обижалась на режиссера Юрия Любимова, несправедливо написавшего в «Огоньке», будто она и Фурцева вместе «закладывали и парились». В баню, мол, ходили, любила Фурцева это дело, но максимум, что там появлялось, — это пиво, да и то для того, чтобы волосы на него накручивать.

Кстати, Зыкина действительно умела дружить, со многими людьми она прошла вместе всю жизнь, и от друзей, даже попавших в опалу, никогда не отказывалась.

На похоронах опальной Фурцевой она пела у гроба песню-плач «Ох, не по реченьке лебедушка все плывет…», а потом именно у Зыкиной пришедшие собрались на поминки.

Зыкина, безусловно, пережила свое время. Даже в последние годы Советского Союза, когда народная песня для нового поколения стала анахронизмом, ее монументальная фигура, неизменно появляющаяся на каждом концерте, воспринималась олицетворением песенной замшелости и рутинности. Имидж не поправляли даже слухи о том, что в Штатах Зыкина выступала на концерте «Битлов» и те вроде как совместно с ней исполняли «Калинку».

А теперь историей стали и Зыкина, и «Битлз». Большое видится на расстоянии и становится понятно, что Людмила Георгиевна действительно очень много сделала для развития музыкальной культуры народной песни. Именно благодаря ей фольклор ушел от пресловутых «Валенки-валенки» к сложным и музыкально нагруженным вещам.

Не зря же ее творчество высоко оценивали люди, которых в непонимании музыки никак не обвинишь.

Именно ей дал свою ораторию Родион Щедрин, получив за нее в 1970-м Ленинскую премию, а Дмитрий Шостакович утверждал: «Зыкина — не только великолепный интерпретатор, она сотворец, соавтор композитора».

В одном из последних интервью она сказала: «Жизнь ко мне всегда благоволила, и за это я благодарна судьбе. Я прожила такую большую жизнь, прошла через такие жернова — мне уже ничего не страшно».

Сейчас действительно уже не имеют никакого смысла ни обвинения, ни восторги, ни сплетни, ни барский гнев, ни барская любовь. Не важны сейчас ни звания, ни награды, ни деньги, ни бриллианты, ни квартиры, ни поклонники. Все кончилось.

Остался только — и еще надолго останется — неповторимый голос, неотвратимо раскатывающий: «И-и-здалека до-о-олго-о-о…».

К сожалению, имя Владимира Дмитриевича Михайлова, наверное, уже мало что скажет даже не рядовому читателю, но и молодым любителям фантастики. Общественная память — тот еще Боливар, больше одного выносит крайне неохотно. Под лейблом «советские фантасты» утвердилось непозволительное малое количество имен.

Александр Беляев, Иван Ефремов, братья Стругацкие — вот, пожалуй, и все, что положено знать обывателю.

Меж тем их было много — тех, чьими усилиями наша фантастика все больше отходила от проблем строительства звездолетов и любимых лунных тракторов к проблемам обычных людей, таких же, как мы с вами, только (фантастика же!) поставленных в необычные обстоятельства. Почти все они ушли и ушли незаметно, Владимир Михайлов оставался едва ли не последним из той когорты, что делала из фантастики — литературу.

Биография Владимира Дмитриевича проста и незамысловата. Официально она, наверное, выглядела бы так: родился в 1929 году в Москве, потом перебрался в Прибалтику. Окончил юридический факультет Рижского университета им. П. Стучки, работал следователем в прокуратуре, служил в армии, был на партийной работе. В 1958 году ушел на литературную работу, работал в Риге в редакциях и писательских организациях. В фантастике дебютировал в 1962 году повестью "Особая необходимость". Выпустил множество книг. До конца 80-х годов жил в Латвии, затем переехал в Москву. Писал до последнего дня. Умер в 2008 году. Все.

Вот только в эти строчки не поместилось очень многое.

Нет там, например, о том, что именно благодаря Владимиру Дмитриевичу увидела свет повесть Стругацких "Гадкие лебеди". Михайлов, работавший тогда в журнале "Даугава", выпросил экземпляр рукописи у Аркадия Натановича, и в 1987 году эта, как все заверяли, «непубликуемая» и потому ходившая в «самиздате», повесть была напечатана там под названием "Время дождя".

Нет там и о поистине бесценном вкладе Владимира Дмитриевича в становление нового поколения фантастов — он много лет вёл Рижский семинар молодых фантастов, был одним из руководителей Малеевского семинара молодых фантастов. Не случайно нынешние властители дум отвечали ему искренней любовью –

на его смерть тогда откликнулись едва ли не все популярные российские фантасты всех возрастов, от Павла Амнуэля до Вадима Панова.

И дело даже не в том, что Владимир Дмитриевич, несмотря на возраст, до последнего дня оставался абсолютно адекватным человеком, не растерявшим ни ясности ума, ни силы таланта, ни даже определенного авантюризма. Незадолго до смерти, например, Михайлов принял участие в необычном проекте «Убить чужого»/«Спасти чужого», где сначала 13 популярных фантастов писали рассказы о зловредных инопланетянах («Убей чужого»), а затем («Спасти чужого») должны были написать продолжение — но не своего рассказа, а произведения своего коллеги. Написать так, чтобы вывернуть обрисованную предшественником ситуацию наизнанку, и спасти инопланетный разум.

Владимир Дмитриевич справился, по общему мнению, блестяще, отыграв в паре с фантастами, годящимися ему в дети (Василий Головачев) и внуки (Алексей Пехов).

Но дело, разумеется, не в забавах. Сейчас уже сложно объяснить, чем были книги Владимира Михайлова в 70-80-е годы, почему за ними бегали, доставали всеми возможными способами, и бережно переплетали выдранные из какого-нибудь «Вокруг света» страницы.

Помню собственное потрясение, когда в начале 80-х я прочел «Сторож брату моему» — роман, который просто не мог, не имел права появиться в середине 70 годов в Советском Союзе. И помню, насколько меня перепахала эта история полета космического корабля с невообразимым экипажем. Не приключениями, конечно, и не экзотикой — а тем, насколько захватывающе интересно можно рассказывать о невообразимо сложных проблемах. А таких книг у него было не две и не три — "Дверь с другой стороны", «Ручей на Япете», "Стебелек и два листка"…

И поэтому — стыдно признаться, да — но где-то в глубине души я и сегодня верю: когда-нибудь Владимир Дмитриевич Михайлов опять напишет строки, которыми начинался «Сторож»: «День своих похорон я помню плохо, но день смерти до сих пор стоит перед глазами…».

Когда Россия двинулась в свой Великий Поход на Юг, на пути ей встретилось множество разных людей, часто — весьма незаурядных. Но даже на их фоне наш сегодняшний герой стоит наособицу.

У этого человека было много имен — эмир Мухаммад Якуб хан, Магомет Якуб бек Бадаулет, Аталык Кашгарский, Аталык Гази Бадаулет — но чаще всего его звали просто Якуб бек.

История знает немало примеров восхождения из грязи в князи, но карьера Якуб-бека все равно впечатляет — начав жизнь "бачей", мальчиком для удовольствий, закончил он ее правителем второго по величине после Османской империи независимого мусульманского государства на планете.

Человеком, ставшим серьезной проблемой для трех крупнейших империй на Земле — Британской, Российской и Поднебесной.

По традиции, пять интересных фактов из его биографии мы и расскажем сегодня.

Факт первый: Якуб родился в маленьком городке Пскенте, что под Ташкентом. Рано оставшись без отца, он оказался на попечении дяди, которого столь же рано начал огорчать.

Надо понимать, что тогдашняя Средняя Азия была более чем толерантна к гомосексуалистам, и в романах между молодыми мальчиками легкого поведения (бачи) и мужчинами никто не видел ничего необычного и странного. Якуб рано начал тусить по чайханам и вскоре его начали называть Якуб-бача.

Обеспокоенный дядя решил выдернуть племянника из плохой компании, отвез его в Ташкент и отдал в ученики к ткачу. Но привыкший к красивой жизни подросток удрал буквально через несколько дней и вернулся в Пскент. Там он завел себе постоянного "папика", потом поменял его на другого, выше рангом…

А потом начались проблемы. Его тогдашнего "благодетеля" — ходжентского бека Мухаммед-Керима Кашку — вызвал к себе кокандский хан Мусульман-Кул, и там, в Коканде, и зарезал. Люди Кашки частью разбрелись, а частью поступили в войско ташкентского бека. В Ташкент с ушел и Якуб — а что делать? Прежнее занятие он перерос (после 16-ти бача уже считался перестарком, и мало кого интересовал) и надо было искать себе новую профессию. Так Якуб из содержанки стал воином.

Факт второй. Дважды Якуб бек едва не стал русским подданным. Недавний бача к удивлению многих оказался прирожденным воином, поэтому быстро и успешно делал военную карьеру. В конце 40-х — начале 50-х Якуб был назначен беком крепости Ак-мечеть, ныне ставшей Кызыл-Ордой, городом, где постоянно что-то происходит. Там он изрядно разбогател: через крепость шел караванный путь из Бухары в Оренбург, что давало большие таможенные сборы, во все века имеющие свойство оседать в карманах начальства. В конце 1851 года успешного коменданта-коммерсанта перевели на повышение в Ташкент, а еще через полгода Ак-мечеть была захвачена войсками генерала Перовского.

Россия начала завоевание Средней Азии.

Второй раз от принятия русского подданства Якуб бек ускользнул, уехав из Ташкента в Кашгар за несколько месяцев до взятия города генералом Черняевым.

Факт третий. Те годы, конечно же, стали шоком для всей Центральной Азии. После нескольких веков тихого недвижного спокойствия полыхнуло везде. На севере одно ханство за другим падало под натиском пришедших из страны холода и снега "белых рубах". На юге в Афганистан со стороны Индии ворвались рыжие "инглизы" в своих красных мундирах. И только на востоке все было наоборот: в китайской провинции, оптимистично названой "Новая граница" — Синьцзян — восстали мусульмане, безжалостно вырезая китайских солдат-оккупантов в синих куртках.

Именно туда и уехал Якуб бек, назначенный военным помощником Бурзук-ходжи — представителя старой кашгарской династии ходжей. Дело в том, что Кокандское ханство граничило с Восточным Туркестаном, и именно туда после китайского завоевания бежали все представители свергнутых династий. А теперь их потомки, понятное дело, потянулись обратно.

Именно Якуб бек саблями своих воинов и расчистил Бузрук-ходже путь к кашгарскому трону. Когда тебе расчищают путь чужими саблями — это, безусловно, очень приятно. Однако иногда после этого начинаются неприятности — когда выясняется, что сабли по-прежнему не твои, а на троне зачем-то сидишь ты, и совсем без сабель. Возникает резонный вопрос- а что ты там делаешь?

Бузрук-ходжа оказался человеком понятливым. Вскоре народу Кашгара объявили, что Бузрук-ходжа отправляется в Мекку — совершать еще один хадж. Обратно он, естественно, не вернулся — не такой уж ходжа был дурак. А главой Кашгарского ханства стал чужак Якуб бек.

Который, железной рукой подчинив кашгарцев, и создав из них боеспособную армию, вскоре подвел под свою руку все ханства, образовавшиеся после восстания на территории Синьцзяна и образовал из них государство Йеттишар («Семиградье»). А себя бывший бача переименовал в Баудалета — Счастливчика.

Факт четвертый: Единственное государство на освобожденной территории, которое не покорилось Якуб беку — это Кульджинский (он же Таранчинский) султанат. Но исключительно потому, что незадолго до этого султанат покорился линейным батальонам генерала Герасима Колпаковского.

Россия, встревоженная успехами недавнего кокандского военачальника, решила создать в Илийской долине буферную территорию между Российской империей и государством Йеттишар. Территорию, правда, пообещали отдать обратно Китаю. Потом. Как-нибудь. Когда Китай вернет себе Синьцзян.

А пока всех больше заботил Йеттишар. Дело в том, что выскочка Якуб очень угадал с идеологией. Он строил не просто государство, а мусульманское государство — с доминированием ислама и господством шариата. Государство для всех мусульман. На фоне повсеместного и тотального подчинения мусульманских народов "неверными" это была мина, которая могла рвануть так, что мало не показалось бы ни русским в Средней Азии, ни англичанам в Афганистане и Индии. Именно поэтому "к королю" (англичане его по-другому не называли) постоянно ездили то английские, то русские посольства.

Одно из них возглавлял тогда капитан, а позже военный министр Российской империи Алексей Куропаткин, написавший о посещении Йеттишара книгу "Кашгария".

Факт пятый: Все закончилось так, как оно обычно случается с создателями империй. После смерти Якуб бека в 1877 году его наследники передрались между собой, Йетишар распался на три государства, которые, впрочем, просуществовали считанные месяцы.

Вернувшиеся в Синьцзян китайцы во главе с генералом Цзо Цзунтаном по прозвищу "Палач Цзо" методично зачистили свои "новые рубежи".

Смерть Василия Аксенова не была неожиданной — последние полтора года он находился между жизнью и смертью.

А все равно было ощущение того, что в мироздании внезапно появилась какая-то большая дыра, которую не вдруг залатаешь.

Слишком уж много значил Василий Павлович для нашей литературы: и не как писатель даже, хотя в таланте ему не откажут даже враги, — как живое олицетворение целого периода в истории нашей словесности. Он всегда был сверх меры «слишком» — слишком шестидесятником, слишком либералом, слишком западником и поэтому всегда оказывался впереди. А потому становился знаменем целой генерации отечественных литераторов.

Он появился в нашей литературе как-то сразу: первое же крупное произведение, напечатанная в «Юности», повесть «Коллеги» принесла не успех даже — культ.

Молодой врач становится одним из самых популярных авторов страны. И мало кто знал, кто он и откуда взялся, — обязательная биографическая справка была на редкость лаконичной. Меж тем в этом новом кумире молодежи Страны Советов, как в линзе, сфокусировались судьба «второго поколения советской интеллигенции».

Василий Аксенов родился 20 августа 1932 года в Казани, в семье партийных работников. Отец, Павел Васильевич Аксёнов, был председателем горсовета Казани и членом бюро Татарского обкома партии. Мама, Евгения Семёновна Гинзбург, была известным в республике журналистом, заведующей отделом культуры газеты «Красная Татария». Потом были арест родителей в 1937-м, детский дом для детей заключенных, из которого его, правда, довольно быстро забрал к себе дядя. Детство у родственников, юность в Магадане, куда его забрала освободившаяся мама, переезд в Питер, учеба в Ленинградском медицинском институте, увлечение модным тогда джазом, тусовки с тамошней «золотой молодежью», именуемой в печати «стилягами».

Окончание института, три года работы врачом на карантинной станции Ленинградского морского порта, в больнице Водздравотдела в поселке Вознесение на Онежском озере, в Московском областном туберкулезном диспансере.

На одной из тусовок Аксенов знакомится с писателем Владимиром Померанцевым, показывает ему свои рассказы, и тот, впечатлившись, относит их в «Юность» и показывает возглавлявшему журнал Валентину Катаеву. В итоге в 1958 году в «Юности» появились два рассказа Аксенова — «Факелы и дороги» и «Полторы врачебных единицы». А в 1960-м выходят «Коллеги», и начинается «аксеновский бум».

А еще через год выходит роман «Звездный билет», окончательно канонизировавший культ.

Практически сразу по роману снимается фильм «Мой младший брат», в котором дебютировала целая плеяда выдающихся советских киноактеров — Олег Даль, Олег Ефремов, Александр Збруев, Андрей Миронов и др.

Вскоре экранизировали и «Коллег» с не менее звездным составом — главные роли исполнили молодые Василий Ливанов, Василий Лановой и Олег Анофриев.

Аксенову начинают массово подражать, многие — успешно, и вскоре становится понятно: подобная проза — это не случайный выброс, это новое явление в нашей литературе, которое необходимо как-то формализовать. Критики обозвали ее «молодежной прозой», но куда более живучим оказалось определение, придуманное в статье о «Коллегах» критиком Станиславом Рассадиным, — шестидесятники.

Аксенов был не только зачинателем шестидесятничества, в нем действительно сконцентрировалось это явление — со всеми его достоинствами и недостатками. Шестидесятничество не отделимо от романтики, и, пожалуй, не было более романтичного автора, чем ранний Аксенов.

Его проза была квинтэссенцией «оттепели» — с ее надеждами, наивностью, романтикой, чистотой-очищением и убежденностью в скором и неминуемом всеобщем счастье.

Когда оттепель сменилась заморозками, изменилась и проза Аксенова. В 70-е на смену романтическим «Апельсинам из Марокко», «Пора, мой друг, пора», «Жаль, что вас не было с нами», «Затоваренной бочкотаре» пришла литературная поденщина. Киносценарии, детские повести-сказки (дилогия «Мой дедушка — памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит»), замаскированное под «советский шпионский роман» развлекалово с друзьями «Джин Грин неприкасаемый» — чистая халтура вроде написанной в серию «Пламенные революционеры» повести «Любовь к электричеству».

А для себя — для себя Аксенов писал "под эмиграцию", для публикации "там" антисоветские «Ожог» и «Остров Крым».

Потом была эмиграция, десять лет жизни в Штатах, куча романов, написанных там, перестройка, большой скандал в журнале «Крокодил», переезд во Францию…

Не удивительно, что именно на перестройку, когда «шестидесятничество» переживало ренессанс, пришелся второй пик славы Аксенова.

Опубликованный в той же «Юности» «Остров Крым» стал главным всесоюзным бестселлером года, а публикация трилогии «Московская сага» упрочила возвращение Аксенова.

Вот только настоящее возвращение — с середины девяностых Аксенов начал активно жить на два дома, в Москве и Биаррице, — совпало с очередным поворотом в судьбе и шестидесятников, и самого Аксенова. Почему-то вдруг все как-то оказались отдельно — власть от населения, интеллигенция от народа, писатели от читателей.

Аксенов по-прежнему много писал, имел своего читателя, получал всякие литературные награды — премию журнала «Октябрь» за роман «Москва-Ква-Ква», «Русский Букер» в 2004 году за книгу «Вольтерьянцы и вольтерьянки», но как-то все потише стало — ни прежних тиражей, ни прежней славы, ни прежнего ажиотажа.

Когда 15 января 2008 года у писателя случился инсульт за рулем автомашины и врачи полтора года боролись за его жизнь — многие ли обыватели в нашей суетной жизни заметили отсутствие Василия Аксенова?

Когда его сердце остановилось, кто-то вспомнил романтику 60-х «Звездного билета», кто-то — счастливое пионерское детство 70-х с Геной Стратофонтовым, кто-то — надежды перестройки с «Островом Крымом».

Платонов когда-то сказал: «Без меня народ не полон». Аксенову повезло больше — без него история страны не полна.

Группа «Ласковый май» оказалась зеркалом.

В ней, как в капле, отразился весь тогдашний мир, раскинувшийся, как знал каждый, на одной шестой земной суши.

Иногда мне хочется, чтобы об этом все-таки сделали фильм. Фильм о трагедии страны, увиденной через трагедию группы, ставшей последней любовью Советского Союза.

Запараллеленная символичность страны и группы иногда просто пугает.

Оренбургский интернат № 2, где началась эта история, как и поздний Советский Союз, сочетал, казалось бы, несочетаемое.

Заботу о людях и полное равнодушие к ним, физическую сытость и отчаянный духовный и эмоциональный голод, веру в светлое будущее и все более скотинящееся настоящее.

Будущий автор всех хитов группы Сергей Кузнецов честно признается, что он, зацикленный на музыке и попивающий дембель, устроился работать в детдом только потому, что руководство интерната недавно закупило музыкальной аппаратуры на 20 тысяч рублей. Это тогдашних советских рублей! Но зарплата у киномеханика и музыкального руководителя была 80 целковых.

Да, детдомовец Юра Шатунов целыми днями пропадал в прекрасно оборудованных секциях картинга и хоккея, а в постсоветских детских домах не факт, что кормили досыта. Но нравы в советском интернате были куда суровее современных. Достаточно сказать, что переведенная в интернат № 2 бывшая заведующая акбулакским интернатом Валентина Тазикенова взяла с собой несколько старшеклассников — ставить в Оренбурге на место тамошний зарывающийся молодняк. Понятно, какими методами.

Если бы не один из этих «преторианцев», кстати, никакого «Ласкового мая» не было бы.

Один из переведенных, Слава Пономарев, и рассказал за бутылкой Кузнецову, что в Акбулаке есть парнишка Юра с классным голосом. Маявшийся без солиста руководитель ансамбля добился перевода, и воспитанник Шатунов оказался в Оренбурге.

Я не буду подробно пересказывать всю историю группы — она довольна известна. Да, были первые выступления на оренбургских дискотеках, полукустарная запись альбома группы «Ласковый май», продажа его в привокзальный киоск за 30 рублей, разошедшиеся по всей области записи, случайно попавшие в руки Андрея Разина, администратора первой в Союзе хозрасчетной студии популярной музыки «Рекорд» под управлением Юрия Чернавского.

Была поездка Разина в Оренбург, заманчивое предложение о раскрутке, переезд в Москву Кузнецова, фактическое похищение Шатунова (фиктивный перевод в московскую школу-интернат № 24 ему оформили задним числом и не вполне законными методами).

Была запись альбома уже на профессиональной аппаратуре, перетягивание в Москву, по настоянию Кузнецова, других оренбургских пацанов из группы. И сразу — с корабля на бал, с поезда на сцену. Первое приглашение на гастроли пришло из Алма-Аты, и там 20 сентября 1988 года начался звездный путь «Ласкового мая».

Взлетели на Олимп тоже без помех — практически вертикально.

Казалось бы — вот она, вечная как мир история Золушки, есть ли что-нибудь оптимистичнее и радостнее? А я вспоминаю интервью выросших участников «Ласкового мая», данные в период забвения группы — они тогда много порассказали…

Я не буду повторять всю эту грязь, но поверьте — после прочтения не возникает вопросов, откуда взялись все эти многочисленные свары, бесконечные скандальные уходы, суды, предательства недавних друзей и тоскливая злоба бывших коллег. И это я еще не говорю о самых мерзких вещах, вроде педофилии, тем более что здесь все, как вы понимаете, большей частью на уровне слухов.

И никак не выскочит из головы грубоватая фраза — поманили красивой жизнью и поимели.

Это не про участников «Ласкового мая». Это про нас всех, живших в то время великих надежд и невиданных карьер, время видеосалонов, китайских пуховиков, кооперативов, «Ламбады», программы «Взгляд», рэкетиров, рассекреченных писателей в толстых журналах и растерянных милиционеров с пустой кобурой.

Чем мы, по большому счету, все — от академика до дворника — отличались тогда от этих наивных детдомовских пацанов? Нам тоже обрыдло жить в серой скучной сытости, мы тоже хотели чего-то яркого и светлого.

Мы все кричали «так жить нельзя», мы все были убеждены — будущее светло и прекрасно, стоит лишь отряхнуть прах с наших ног. Пусть сейчас плохо, пусть нет законов, и бесы пляшут уже не таясь — дальше обязательно все будет хорошо, надо лишь потерпеть. Это не «Ласковый май» пел, это время манило нас блестками курточки Юры Шатунова.

Время, время… И мы в этом времени — наивные и алчные, растерянные и безжалостные, сентиментальные и предельно прагматичные, верящие в себя и не верившие никому.

Осознание смысла поговорки «на чужом пиру похмелье» пришло позже.

Время горевших глаз закончилось, наступило время, когда глаза у людей были либо собачьи, просительные, либо рыбьи, безразличные.

Время «Ласкового мая» истекло.

Сергей Серков рассказывал: «После развала «Мая» меня накрыл жуткий депрессняк, как, собственно, и всех ребят. Мы с клавишником Сашкой Прико страшно бухали. Одно время подрабатывали в гостинице «Славянская» грузчиками. Потом я торговал часами. На выпивку хватало. Период запоя растянулся на шесть лет».

Разин и Кузнецов тогда привезли из Оренбурга шестерых пацанов: барабанщик Сергей Серков, клавишник Александр Прико, Игорь Игошин, Миша Сухомлинов, Юра Шатунов, Костя Пахомов.

Сергей Серков про себя рассказал выше. Саша Прико устроился в фирму по торговле недвижимостью, потом торговал в ларьке на ВДНХ, женился на бывшей фанатке группы, уехал на ее родину в Нижний Тагил. По словам Кузнецова, продолжает пить: «Честно говоря, мне его жалко. Я сам алкоголик. Я это полностью признаю. Но жить в постоянном запое три года — это уже слишком».

Басист Игорь Игошин ушел в армию, вернувшись, узнал, что девушка, обещавшая ждать, собралась замуж, на свадьбе подрался с друзьями жениха, вернулся домой и бросился с четвертого этажа. Тело обнаружили 29 февраля 1992 года на козырьке дома. Еще один «клавишник», Миша Сухомлинов, на клавишах играть так и не научился, но зато проявил недюжинный талант в бизнесе. Он, в отличие от других, очень удачно распорядился заработанными на концертах деньгами, преуспевал, в 18 лет купил «Кадиллак»…

Его застрелили 29 сентября 1993 года прямо у подъезда Шатунова на Кантемировской улице, похоронен на Домодедовском кладбище.

Про Юру Шатунова все известно, но даже он, неожиданно разоткровенничавшись, как-то признался: «Если все время ностальгировать, можно с ума сойти, я это понял по себе. Я вспоминаю то время редко и, честно говоря, с большой неохотой. Название «Ласковый май» несет в себе целый груз дерьма».

Пожалуй, разумнее всех поступил второй солист первого состава группы Костя Пахомов.

Он, в отличие от других, вырос не в интернате, а в благополучной семье и со школьных лет отличался разумностью и целеустремленностью. Похоже, едва ли не единственному, ему бешеный успех не «сорвал крышу». После ухода из группы Пахомов снялся в главной роли в фильме Виталия Макарова «Влюблённый манекен», в начале 1992 года записал свой второй альбом «Мне хочется надеяться». Понял, что на эстраде успех повторить не удастся, и в конце 1992 года ушел со сцены, перестал появляться на тусовках и давать интервью. Исчез. По слухам, ныне счастливо живет обычной жизнью, начисто вычеркнув «Ласковый май» из памяти и биографии. Найти его не удается ни поклонникам, ни журналистам.

Хотя все равно вспоминает, наверное. Как их забудешь, эти несколько ярких лет?

Мы, как выяснилось, не забыли тоже, хоть и больше четверти века прошло. Похмелье выветрилось, чувство гадливости поутихло, реакция отторжения прошла.

Мы вспомнили это время. Потому что, несмотря ни на что, эти несколько лет были очень яркими.

А это, как выяснилось, так редко бывает…

Шатунов опять собирает многотысячные залы, и все эти тысячи людей среднего возраста умиленно поют: «Белые розы, белые розы…».

Не песням умиляемся — прошлому своему. Которое лучше всего описывается в песне про другие белые цветы:

«Боже, какими мы были наивными, как же мы молоды были тогда…».

Есть одно известное высказывание Председателя Мао:

"Десять тысяч бешеных крыс хуже, чем один бешеный тигр".

Это было сказано о них.

О хунвейбинах.

Но этой фразой закончилась история хунвейбинов, а началась она с другой фразы, сказанной Великим Кормчим в 1966 году.

Это была фраза "Огонь по штабам!".

Формально Мао Цзедун говорил о том, что завоевания Революции оказались под угрозой из-за плохих чиновников, севших в удобные кресла и утопивших Свободу и Равенство в бюрократизме и коррупции.

По сути же это была обычная для любой революции внутрипартийная борьба — Мао необходимо было всячески усилить собственную группировку и ослабить (а лучше — уничтожить) все другие группировки, претендовавшие не власть.

Необычным было только одно — инструмент для уничтожения.

Враги должны были быть уничтожены руками молодежи. Если точнее — подростков, называвших себя "хунвейбины".

То есть — "красные охранники". Их поддерживали отряды молодых рабочих "цзаофаней", то есть — "бунтарей".

Первые хунвейбины появились в конце мая 1966 года. Это были двенадцати-тринадцатилетние ученики средних школ, носившие на рукавах хлопчатобумажные красные повязки с желтыми иероглифами «Хун Вей Бин».

Начался страшный "Праздник Непослушания". Объявленные "охранниками Революции" школьники и студенты получили право наводить революционный порядок любыми методами. Вы можете сами догадаться, как повела себя накрученная кукловодами "школота".

Начали они, как нетрудно догадаться, с собственных учителей и преподавателей, которым брили головы, надевали позорные колпаки, заливали чернилами "собачьи головы" и водили в таком виде связанными по городу, периодически жестоко избивая "контрреволюционные элементы".

Банды хунвейбинов и дзаофаней возникли во всех населенных пунктах и росли как на дрожжах — какой подросток откажется почувствовать себя всемогущим? Особенно мощный поток в банды пошел после 26 июля 1966 года, когда на шесть месяцев (а реально — на несколько лет) были закрыты все школы и университеты страны. Все равно ведь учиться было уже не у кого — уцелевшие учителя и доценты разбежались.

Очень быстро распоясавшаяся школота от избиений перешла к убийствам, а с "училок" переключилась на чиновников, в том числе самого высокого ранга.

И сделать с ними было ничего нельзя — в решении ЦК КПК от 1 августа 1966 года "о большой пролетарской культурной революции" прямым текстом было сказано: «Верьте массам, рассчитывайте на них и уважайте их инициативность…. Не бойтесь беспорядков… Пусть массы самоорганизовываются… Не принимайте никаких мер против университетских студентов, учеников средних и начальных школ…»

И при этом — ощущение полной безнаказанности, ведь индульгенция им выписана на самом высоком уровне. Министр общественной безопасности Се Фучжи так и сказал на выступлении перед руководством милиции: «Стоит ли арестовывать хунвейбинов за то, что они убивают? Я думаю так: убил так убил, не наше дело… Мне не нравится, когда люди убивают, но если народные массы так ненавидят кого-то, что их гнев нельзя сдержать, мы не будем им мешать… Народная милиция должна быть на стороне хунвейбинов, объединиться с ними, сочувствовать им, информировать их…».

Пользуясь полной вседозволенностью, "молодые бунтари" начали смещать руководство городов. Так в 1967 году в Шанхае цзаофани захватили и распустили горком, образовав так называемую "шанхайскую коммуну". И этот «передовой опыт» горячо приветствовал сам Мао Цзэдуном.

Страна медленно, но верно сваливалась в анархию, оказавшись во власти молодежных банд. Которые — и этого следовало ожидать — уже начали выяснять отношения между собой. Власти же или разбежались, или, напротив — "возглавили протест народных масс" и под шумок делили сферы влияния, натравливая одних молодых дураков на других.

Казалась, в стране уже началась "война всех против всех" и Китай в очередной раз свалится в многолетнюю анархию.

Но тут случился "Уханьский инцидент". В Ухане, еще одном крупном городе с многомиллионным населением, анархия дошла до предела и загнанные в угол обыватели начали вооружаться всем, чем можно, и создавать отряды самообороны. Не выдержав, начальник Уханьского военного округа Чэнь Цзайдао ввел в город подчиненные ему армейские соединения и жестко "зачистил" всех — и партийное руководство города, и хунвейбинов, и дзаофаней. На угрозы из Пекина не реагировал, самолет со срочно вылетевшим в Ухань главой Госсовета КНР Чжоу Эньлаем принимать отказался, угрожая задействовать танки. Сдался только после того, как на Ухань начали наступление несколько дивизий из соседних регионов. Впрочем, еще при жизни Мао был реабилитирован и введен в состав ЦК КПК.

После этого Мао понял, что с вышедшими из-под контроля хунвейбинами надо что-то решать. К тому же "мавр" уже сделал свое дело — политическое поле было не просто зачищено, а выжжено на пару метров в глубину. Хунвейбины были публично осуждены и объявлены «некомпетентными» и «политически незрелыми».

Многие сдались сами. Банды школоты, отказавшейся сдаваться, выбивали из городов части Народно-освободительной армии Китая, иногда — с применением артиллерии. К 1969 году хунвейбинов зачистили полностью. Главарей обычно расстреливали. На фото ниже — расстрел вожаков хунвэйбинских банд в одном из уездов Китая.

А рядовых "красных охранников" отправляли на перевоспитание в деревню. Осенью 1967 г. кидать навоз уехали порядка миллиона "красных стражей", в 1970 году в отдаленные районы Китая поднимать сельское хозяйство были сосланы уже 5,4 миллиона. Большинство вернулось только через десять лет.

Прошли годы. Уцелевшие хунвейбины выросли, состарились и ныне вспоминают свою буйную молодость так же, как всегда вспоминается любая молодость — с грустью и нежностью. Как, например, в серии картин о "валькириях Революции" художника Лю Вэньчана.

Работая корреспондентом, потом обозревателем, потом начальником отдела культуры "Газеты.ру" я проводил в последний путь немало актеров, но почему-то похороны Вячеслава Тихонова запомнил особенно четко.

Обычно пишут: «Москва прощается с…» Неправильно пишут. Тогда, в 2009 году, совершенно точно, с актером Вячеславом Тихоновым прощалась вся страна.

По дороге в Дом кино, где состоится панихида, останавливаюсь на «Белорусской» — купить цветы. Продавец-азербайджанец, протягивая розы, неожиданно говорит с сильным акцентом: «Земля ему пухом». На мой недоуменный взгляд поясняет: «Тихонову. Какой артист был, э-э-э!» Замолкает, машет рукой.

По Второй Брестской потоком идут люди с цветами. Движение перекрыто. Очередь на прощание поворачивает за угол на Васильевскую и теряется где-то вдали. В фойе — фотография Вячеслава Васильевича в обрамлении телеграмм с соболезнованиями. Медведев, Путин, Лукашенко, Тимошенко, Ющенко, их коллеги из Казахстана, Татарстана, главы творческих объединений, члены правительств.

Президенты, главы государств — а когда-то мальчишки и девчонки, бегавшие в кино на «ЧП», «Войну и мир», «Белого Бима», «Они сражались за Родину» и припадавшие к телевизорам, когда шли «Семнадцать мгновений весны» или «ТАСС уполномочен заявить».

Церемония прощания еще не началась, но у гроба на сцене в Большом зале Дома кино уже гора из цветов.

Проститься подходят режиссеры Николай Губенко, Сергей Соловьев, актриса Римма Маркова, телеведущий Владимир Молчанов… Вспоминаю, что именно его отец написал великолепную песню про журавля в «Доживем до понедельника». Господи, сколько же в моей жизни было Тихонова…

Началось прощание, люди идут бесконечной цепью — старики, мальчишки, мужчины, женщины в дорогих шубах и послуживших куртках на синтепоне. Кто-то несет охапку бордовых роз, кто-то — две белых гвоздички. Из колонок музыка Таривердиева — а что еще может звучать в этот день? «Я прошу, хоть ненадолго, грусть моя, ты покинь меня…» На большой фотографии — Вячеслав Васильевич во времена своего расцвета, где-то из конца семидесятых. Строгий костюм, едва угадывающая улыбка и глаза невозможной глубины. Наверное, никто в нашем кино не мог так смотреть.

Просто молчать и смотреть.

Просят всех рассаживаться, пора начинать панихиду. Большой зал Дома кино — битком, люди стоят в проходах. Первым говорит министр культуры Александр Авдеев — все правильно говорит, видно, что не по должности, а по душе. И про «выдающегося русского актера», и «олицетворение эпохи нашей жизни», «своим талантом задевавшего каждого из нас». «Это был светлый человек, и у нас он ассоциируется с лучшими качествами, которые свойственны национальному характеру, от нас ушел один из последних рыцарей советского кино. Подобных ему по мастерству, по душевной чистоте не будет».

Вообще, все говорят очень к месту. Практически нет дежурных слов, казенных речей, даже Жириновский неожиданно тих и непафосен. Да и, честно говоря, напыщенные славословия смотрелись бы страшным диссонансом настроению зала.

Со сцены говорят о сыне механика с ткацкой фабрики и детсадовской воспитательницы, ставшем любимцем сотен миллионов людей.

О том, что путь его к славе, в отличие от сокурсников, вместе с ним дебютировавших в «Молодой гвардии», был непрост и долог. Многие из них после фильма проснулись звездами, а ему пришлось доказывать свой талант и глубину почти десять лет. Эльдар Рязанов, учившийся на параллельном курсе, вспоминает, что Тихонов «был самым красивым на курсе и невольно вызывал подозрение: не за красоту ли его взяли. У него было позднее актерское развитие. Но постепенно он набирал силу, и дальше посыпалась россыпь прекрасных ролей». А мне вспоминается его Николай Стрельцов из «Они сражались за Родину» — очень некрасивый, вернувшийся на передовую глухим и контуженным.

Говорят о пареньке из рабочего Павловского Посада с наколкой «СЛАВА» между большим и указательным пальцем, вдруг оказавшимся самым органичным и ненаигранным аристократом и интеллигентом нашего кино.

А я вспоминаю его анархистов и трактористов, и думаю, что если бы актерский диапазон измерялся, как у певцов, то Тихонову не хватило бы никаких октав. Кто-то напоминает о том, что талант актера определяется не монологами, а умением держать паузу, и больше уже ничего говорить не надо — есть ли в стране хоть один человек, у которого бы не першило в горле во время безмолвной сцены встречи Штирлица с женой?

Несколько раз говорят о том, что Тихонов очень точно прожил жизнь.

Дело даже не в круглых датах — ровно 60 лет между съемками в первом и последнем фильме, а в том, что всю свою долгую жизнь актер Тихонов прожил очень достойно. Несуетно, правильно — не вступал ни в какие партии, не толкался, не лез в телевизор, никого никуда не звал и не клеймил.

Служенье муз не терпит известно чего, а он им служил всегда.

Объяснял нам, что счастье — это когда понимают, и сколько бы ты ни сказал, помнить тебя будут по последней фразе. Служил в высшем смысле этого слова — напоминал нам всем, суетным и торопливым, что есть вещи выше сиюминутного. Что в жизни должна быть глубина, искусство может быть вечно, а о добре и зле можно и должно говорить всерьез.

Неслучайно именно Тихонов-Шарлемань в захаровском "Убить дракона" еще тогда, в 1988 году, предупредил нас, надевая шапочку: «Зима будет долгой».

Швыдкой очень правильно говорит о том, что сегодня мы не просто провожаем великого русского актера — сегодня мы все прощаемся с частью себя. Потому что Тихонов был в жизни каждого из нас — больше, меньше, но у всех.

Со сцены звучит украинская мова от посланцев Киева, туркменский режиссер рассказывает об ашхабадской девчонке, собиравшейся есть побольше тыквы, чтобы быстрее вырасти и выйти замуж за «Штирлица». Потом говорит о том, что «великий русский актер» — это, конечно, правильно, но "он был не только для русских, он был для всех".

Он был действительно для всех, и это, пожалуй, главная причина, почему в тот день так щемило.

Потому что есть светлые люди, масштаб дарования которых велик настолько, что от них тепло каждому — коммунисту и либералу, азербайджанцу и еврею, патриоту и эмигранту.

Они пусть на секунду, но собирают нас всех вместе, напоминают — мы с тобой одной крови, ты и я.

Таких, к сожалению, немного. И с каждым годом — все меньше.

Самую короткую и неожиданно точную речь сказал актер Алексей Панин: «Я не буду много говорить — здесь есть люди, лично знавшие Вячеслава Васильевича, и им говорить уместнее. Я хотел бы только сказать, что вот они уходят, а новых таких почему-то не приходит. Они были большие и глубокие, а мы все какие-то мелкие».

Да.

Спасибо вам, Вячеслав Васильевич. Спасибо, что на вас можно смотреть вверх.

Поспорили недавно с одним товарищем относительно Охлобыстина и его "временного отчисления из священников", которому скоро десять лет.

Долго пытался объяснить, почему, на мой взгляд, нельзя одновременно быть актером и священником. Сегодня понял, что все можно было объяснить гораздо проще — на примере.

В середине семидесятых очень ярко стартовал молодой артист Леонид Каюров. Парень из актерской семьи, его отец — известный актер Юрий Каюров, главный исполнитель роли Ленина во времена позднего застроя.

Сын учился во ВГИКе, в классе Бориса «Чапаева» Бабочкина, после его смерти — у Баталова. Дебютировал в фильме «Несовершеннолетние» — была такая социальная драма про трудных подростков (по сценарию еще не уехавшего за бугор Эдуарда Тополя, между прочим). Это сейчас она забыта, а тогда, в 1977-м, собрала 44,6 млн. зрителей — самый кассовый фильм года. В общем, парень проснулся звездой.

Но карьера прервалась на два года — служил в армии. Потом довольно много снимался в кино — играл, в частности, в «Маленьких трагедиях» у Швейцера, в сериале «Следствие ведут знатоки» и знаменитых телеспектаклях «Этот фантастический мир». В театре много работал — сначала в Ленкоме, потом перешел во МХАТ. Но из театральных работ остался разве что его очень неординарный Тибальд — из эфросовского спектакля «Ромео и Джульетта», слава богу, сделали телеверсию.

В общем, хороший актер был, талантливый, все на этом сходятся. Но в 1983 году Леонид Юрьевич крестился, в 1986-м сыграл в своем последнем фильме, затем окончил Духовную Академию в Сергиевом Посаде, был рукоположен в диакона, и ныне служит в Храме Архистратига Божьего Михаила при Клиниках на Девичьем поле.

Много лет после этого никто и ничего о нем не слышал, кроме прихожан.

Первое известное мне интервью он дал почти двадцать лет спустя, в марте 2003 года Андрею Максимову на радио «Маяк». Вот несколько цитат:

— В чем вы видите истину человека-актера и истину того человека, кем вы стали сейчас?

Истина человека в том, чтобы стать самим собой. А истина актера в том, чтобы в кого-нибудь воплощаться, перевоплощаться. Главное для него играть, быть кем-то, а не самим собой. Часто бывает, что яркая индивидуальность у актера ему мешает. И обычно такой актер начинает себя тиражировать, начинает во всех ролях играть самого себя. А известно, что самые великие артисты, как, допустим, Михаил Чехов, в жизни были незаметными, невзрачными людьми.

— Я как человек, который занимается театром, знаю, что театр — это болезнь, его даже называют наркотиком. По этой жизни у вас никогда не возникало тоски?

Нет, у меня не возникало такой тоски. В первые годы, когда я оставил прежнюю жизнь, мне даже снился один и тот же сон, что я сижу, занавес закрыт, впереди за занавесом зрительный зал, сейчас занавес откроется и начнется какое-то действие. И вдруг поднимается ураганный ветер, меня проносит этим ветром через всю сцену, и я куда-то улетаю.

— На вашем месте сидел замечательный артист Михаил Боярский, который говорил о том, что занятие искусством, в том числе и занятие театром, — это очень греховное дело. Вы считаете так же?

Если это происходит во имя свое, если человек через это самоутверждается, то, как и всякое искусство, оно греховно. Искусство греховно, когда оно не осенено высшей идеей, когда существует отрыв от Бога. Я хотел бы даже порассуждать не столько о греховности искусства, сколько об опасности профессии актера. Актеру, чтобы сыграть страсти, нужно спровоцировать, вызвать в себе эти страсти. И до поры до времени хороший артист уверен, что контролирует эти страсти, но они могут захлестнуть человека, он может с ними не справиться.

Что, по-моему, с Охлобыстиным и произошло. Он так и не смог соскочить с этого актерского "наркотика" популярности. Как алкоголик — став священником, много лет держался, только сценарии писал, а потом сорвался, и понеслось — по шесть фильмов в год и в телевизоре не вылезая.

P.S. Причудливо же тасуется колода. Только сейчас узнал — Ромео в той самой эфросовской постановке играл совсем еще молодой Александр Михайлов. Не тот, который «Мужики», а который в захаровской «Формуле любви» главную роль сыграл, помните?

В 1987-м ушел из театра, в 1997 году окончил Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет, получил степень бакалавра религиоведения. Исполняет духовные стихи и песнопения, награжден медалями прп. Сергия Радонежского II степени и св. благоверного князя Даниила Московского.

Этого человека называли "железная маска дома Романовых" и "ташкентский изгнанник". Он носил разные фамилии — сначала жил под именем полковника Волынского, потом придумал себе фамилию "Искандер" — так в Средней Азии называют Александра Македонского. Фамилия Искандер впоследствии будет Высочайше узаконена, и ее будут носить его дети.

Но при рождении он носил фамилию Романов, и был не последним человеком в этом августейшем семействе. Этот человек прожил настолько бурную жизнь, что в традиционные пять фактов мы никак не уложимся. Поэтому вот вам десять фактов о жизни Его Императорского Высочества Николая Константиновича Романова.

Факт первый: Николай, получивший это имя в честь деда, императора Николая Первого, был старшим ребенком в семье великого князя Константина Николаевича, младшего брата российского императора Александра II.

Таким образом, Александр II приходился ему дядей, Александр III — двоюродным братом, а Николай II — двоюродным племянником.

У этого человека было все. Он был наследником одного из крупнейших состояний Империи — достаточно сказать, что эта ветвь августейшей фамилии владела частью Павловска, имением Стрельна, где Петр Первый строил "русскую Версалию", кроме того, его родителям принадлежал Мраморный дворец в Петербурге, уступавший только Зимнему.

Факт второй: Николай считался самым красивым из великих князей и был украшением любого бала.

Но его отличала не только внешность — он не без оснований считался самым незаурядным представителем молодого поколения Романовых. Николай Константинович, к примеру, по собственному желанию поступил в Академию Главного штаба и стал первым из Романовых, получивших высшее военное образование с отличием — с серебряной медалью.

Факт третий: Николай одним из первых из великих князей своего поколения стал, как сейчас говорят, "участником боевых действий" — он был в составе русского экспедиционного корпуса под командованием генерала Кауфмана в походе на Хиву.

Причем "в деле" проявил себя храбрым офицером, командуя авангардом Казалинского отряда, понесшего наибольшие потери. За этот поход великий князь был награжден орденом Святого Владимира 3-й степени.

При этом, как и многие баловни судьбы, князь был неисправимым прожигателем жизни и большим бабником, заявлявшим: «Купить можно любую женщину, разница лишь в том, заплатить ей пять рублей или пять тысяч».

На женщинах и погорел.

Факт четвертый: На одном из балов Николай познакомился с американской танцовщицей Фанни Лир, с которой у него завязался головокружительный роман. Как ни пытались родители расстроить эту связь, ничего не помогало. Вскоре Николай с любовницей уехали в многомесячный вояж по Европе, где великий князь сорил деньгами и скупал дорогие картины и скульптуры.

Впрочем, не только скупал, но и заказывал — как, например, скульптуру, изображающую его даму сердца и хранящуюся ныне в Государственном музее искусств Узбекистана.

Безумие страсти непрерывно нарастало, траты счастливого любовника постоянно росли, а потом…

Потом случился страшный скандал.

Факт пятый: Мать нашего героя обнаружила, что в окладе одной из ее икон в Мраморном дворце не хватает трех бриллиантов. Ситуацию усугубляло еще и то, что это была особо почитаемая в семье икона, которой император Николай I благословил их с мужем брак.

Вызвали полицию, и пропавшие бриллианты вскоре обнаружили в одном из ломбардов Петербурга.

А сдал их в ломбард… адъютант великого князя Евгений Петрович Варпаховский. Который запираться не стал, и честно признался, что бриллианты ему передал великий князь Николай Константинович. По некоторым данным, в этом преступлении принял участие еще и корнет Николай Герасимович Савин, в будущем — аферист международного уровня, едва не ставший царем Болгарии.

Так или иначе, но вскоре 24-летнего великого князя собственноручно "колол" шеф корпуса жандармов граф Шувалов.

Допрос продолжался три часа, на допросе присутствовал великий князь Константин Николаевич. По окончании потрясенный отец записал в своем дневнике:

«Никакого раскаяния, никакого сознания, кроме, когда уже отрицание невозможно, и то пришлось вытаскивать жилу за жилой. Ожесточение и ни одной слезы. Заклинали всем, что у него осталось святым, облегчить предстоящую ему участь чистосердечным раскаянием и сознанием! Ничего не помогло!»

Судьбы первого и последнего Романова, запятнавшего себя уголовщиной, решало все семейство. Сначала предложили отдать арестованного в солдаты, на что резко возразил сам император Александр II, заявивший, что не даст позорить высокое звание русского солдата своим «ничтожным племянником». Потом предложили предать публичному суду и сослать на каторгу, но в итоге было принято решение с минимальными репутационными издержками.

Официально великий князь Николай Константинович объявлялся душевнобольным. Неофициально — имя Николая Константиновича изымалось из официальных бумаг, касающихся императорской фамилии, причитающееся ему наследство передавалось младшим братьям Константину и Дмитрию. Он также лишался всех званий и наград и вычеркивался из списков полка. Великий князь (титул — это единственное, что ему оставили) отправлялся в бессрочную ссылку, Петербург он больше не должен был увидеть никогда.

Ссылка эта продлится 44 года.

Факт шестой: За первые семь лет изгнания он сменил по меньшей мере десять мест жительства, нигде не останавливаясь надолго, причем мотало его по всей Империи — от Малороссии до Оренбурга, от Владимирской губернии до Крыма. О причинах этой непоседливости я расскажу в следующей главе — человек, устроивший князю эти метания по стране, достоин отдельного рассказа. Но все рано или поздно заканчивается, и, наконец, летом 1881 года он осел в Ташкенте, где и прожил с перерывами почти 4 десятилетия, всю оставшуюся жизнь. Скончался там же уже после революции, в январе 1918 года, и был похоронен у Иосифо-Георгиевского собора.

Факт седьмой: Несмотря на то, что судьба его пошла под откос из-за женщины, увлечения женским полом не оставил, скорее уж наоборот. Еще до Ташкента, во время проживания в Оренбурге, тайно обвенчался с дочерью местного полицмейстера Надеждой Александровной Дрейер.

Брак был немедленно аннулирован, обвенчавший их священник — лишен сана и права служить, но молодая жена не покинула мужа и уехала с ним в Ташкент гражданской женой. Узаконены их отношения были только при Александре III, когда дворянке Надежде Дрейер высочайше повелено именоваться впредь фамилиею «Искандер». Она прожила с мужем всю жизнь, родила ему двух сыновей — Артемия и Александра Искандеров, пережила его на десять лет, и умерла в советском Ташкенте в 1929 году от укуса бешеной собаки. Вот ее фото на ташкентском базаре в конце 20-х годов:

Любовь к жене не помешала опальному великому князю купить в 1895 году у семиреченского казака Елисея Часовитина за 100 рублей его 16-летнюю дочь Дарью. Он много лет жил с ней как с женой (иногда появляясь в обществе с двумя женами одновременно), и она родила ему троих детей, так и оставшихся Часовитиными. Старшая дочь, тоже Дарья, некоторое время работала секретарем советской писательницы Мариэтты Шагинян.

Третий раз князь женился уже в новом веке, когда страстно влюбился в юную гимназистку Варвару Хмельницкую, завалил ее подарками, в том числе приобрел для нее роскошный дом в Ташкенте. А в 1901 году, когда официальная жена уехала в Петербург проведать учившегося там сына, тайно обвенчался с юной возлюбленной в сельской церкви под Ташкентом. Этот брак также был аннулирован, семья Хмельницких выслана из Ташкента в Одессу, а сам князь был переведен на жительство в Ставрополь, где прожил 5 лет. Там к нему вернулась первая жена, которая, задействовав появившиеся связи в Петербурге, и добилась их возвращения в Ташкент.

Все это, разумеется, не считая многочисленных любовниц, от одной из которых, Александры Александровны Демидовой, в девичестве Абазы, у него было двое внебрачных детей.

Эти дети (как, кстати, и Искандеры) получили от Александра III дворянство с фамилией «Волынские» и отчеством «Павловичи», так как в это время мужем их матери стал граф Павел Феликсович Сумароков-Эльстон, родной дядя князя Юсупова, будущего убийцы Распутина.

Факт восьмой: В Туркестане великий князь занимался не только производством незаконных членов семьи Романовых. Николай Константинович оказался очень успешным предпринимателем. Он один из первых понял перспективы хлопковой промышленности в этом регионе, и принадлежавшие ему хлопкоочистительные заводы строились по самым передовым технологиям того времени. Вторым масштабным направлением его бизнес-интересов была ирригация. Только в знаменитый Романовский оросительный канал в Голодной степи он вложил гигантскую сумму, свыше миллиона рублей — но все вложения отбились с большой прибылью.

Этим, впрочем, его коммерческие интересы не исчерпывались. Он открыл мыловаренный завод, фотографические мастерские, бильярдные, наладил продажу кваса, переработку риса… Даже первый в Ташкенте кинотеатр "Хива" был открыт на его деньги, причем именно как бизнес-проект.

Как следствие — его доходы от предпринимательства составляли до полутора миллионов рублей в год, при том, что августейшее семейство выделяло на содержание своему "в семье не без урода" 200 тысяч рублей. Любопытно, что из желания "не дразнить гусей", все свои предприятия он регистрировал исключительно на жену, Надежду Искандер.

При этом деньги он тратил не только и не столько на себя. Список сделанного им для Ташкента и Туркестана огромен, как писали местные газеты, «одно высокопоставленное лицо сделало для Средней Азии больше, чем вся государственная администрация».

Факт девятый: При всем при этом он оставался исключительно странным человеком, постоянно подбрасывая местным обывателям новые поводы для разговоров о "умалишенном князе" — то дикие истории с женщинами, то вдруг его вклад в открывшийся в Ташкенте собор Св. Александра Невского — икона Святой Софии — оказалась написана с фотографии цареубийцы Софьи Перовской… И так до самых мелочей — к примеру, специально нанятый брадобрей-узбек ежедневно брил ему все волосы на теле, включая брови.

Из-за этого бывший красавец-полковник во второй половине жизни внешне был неотличим от Кисы Воробьянинова в исполнении актера Сергея Филиппова.

Факт десятый. С другой стороны — а много ли людей на его месте не поехали бы кукушкой? Рожденный одним из первых людей империи, он вынужден был десятилетиями скитаться, вести жизнь изгнанника, у которого нет не то что семьи — фамилии!

Когда умер отправивший его в ссылку Александр II, он попросился приехать на похороны дяди. Но брат Саша, ставший императором Александр III, ответил ему предельно жестко:

«Вы недостойны того, чтобы склоняться перед прахом моего отца, которого так жестоко обманули. Не забывайте, что вы обесчестили всех нас. Пока я жив, вам не видать Петербурга».

Мудрено ли, что посетивший "прокаженного" старшего брата в Ташкенте великий князь Константин Константинович — он же известный русский поэт К. Р. — после встречи записал в своем дневнике:

«Скоро ли кончится мучительное положение, из которого бедному Николе не дают никакого выхода? Самого кроткого человека можно было таким образом из терпения вывести, у Николы есть еще довольно силы выносить свое заключение и нравственную тюрьму».

Из "заключения" опального князя освободили только падение самодержавия и Февральская революция, которую он счастливо приветствовал, отправив в Петербург телеграмму:

«С восторгом приветствую новое правительство свободной России! Прошу вас известить меня, могу ли я считать себя свободным гражданином после 40 лет преследования меня старым режимом при содействии психиатров и жандармов».

И, честно говоря, удивляться этому восторгу не приходится.

Наконец-таки свободный, он сразу же уехал в свой родной город, который не видел почти полвека, и не должен был увидеть до самой своей смерти. Город, где он родился и вырос, где выросли и выучились оба его законных сына, где в то время находились его жена, невестка и внуки.

Он еще пожил немного в Петербурге, походил по его гранитным набережным, посмотрел на Зимний, на родной Мраморный дворец, даже поучаствовал в крещении родившейся внучки Натальи…

… а потом сел в поезд и уехал обратно в Ташкент.

Где через несколько месяцев умер от воспаления легких.

Тем и закончилась эта ломанная жизнь.

Есть женщины, которые пугают. Они не то что коня на скаку — танк в сторону отпихнут, если он им помешает.

Такой была Александра Александровна Абаза. Мне кажется, что фильм с названием "Раба любви" надо было снимать не про Веру Холодную, а про Александру Абазу, женщину, которая очень любила мужчин.

Да каких мужчин! Представителей трех известнейших фамилий России.

Факт первый: Сама Александра фамилией не вышла — в девичестве она была Абаза, то есть родилась представительницей не самого высокородного дворянского рода бессарабского происхождения. Все как в скетче — "молдаванин, женщина, не важно!".

Александра была одной из тысяч провинциальных дворянок, которой, скажем честно, в обычных условиях не светил бы никакой высший свет — извините за невольный каламбур. Папенька, Александр Михайлович Абаза, был городским головой скучной провинциальной Полтавы, и прославился разве что тем, что блистал в любительских театральных постановках в ролях Фамусова и гоголевского городничего.

Но, на счастье нашей героини, как раз в период ее взросления один из представителей фамилии сделал блестящую карьеру — Александр Аггеевич Абаза стал министром финансов Российской империи.

Скорее всего, именно он и помог дочери двоюродного брата с удачной партией — и наша Александра в 15 лет становится женой графа Александра Павловича Демидова.

Да, да, из тех самых Демидовых, и, между прочим, последнего владельца демидовских уральских заводов.

Тут-то все и началось.

Факт второй: Судя по результатам, с личной жизнью у молодых все было хорошо — к 20 годам Александра стала многодетной мамой, родив потомку уральских олигархов за пять лет пятерых детей (причем двое были двойняшками).

Но вот отношения в семейной жизни не складывались — до такой степени, что супруг принялся интенсивно поколачивать супругу. Не скрою, у него были основания для недовольства — по слухам, 20-летняя мать-почти-героиня активно погуливала на стороне. Демидов настолько увлекся этим делом, что вынуждена была вмешаться его собственная мама.

Софья Александровна Демидова, (между прочим, дочь знаменитого шефа жандармов графа Бенкендорфа) боялась, что дело дойдет до убийства, поэтому добилась разъезда неужившихся супругов. Жертва домашнего насилия отправилась в Крым, в семейное имение Демидовых в Кореизе, а глава семейства уехал на Урал, заниматься заводскими делами.

Факт третий. В это же самое время туда же, в Крым, в романовское имение в Ореанде под именем "полковника Волынского" прибыл отбывать ссылку "паршивая овца семейства Романовых", великий князь Николай Константинович, осуждённый к изгнанию из столицы за кражу бриллиантов у своей матери.

Надзор за проворовавшимся Романовым осуществлял пожилой князь Ухтомский, который разрешил августейшему ссыльному жить достаточно свободно и устраивать приемы для людей своего круга.

Графиня Демидова в этот круг, безусловно, попадала.

С графиней Демидовой пожилой князь однажды и застал своего поднадзорного — в процессе самого недвусмысленного времяпрепровождения.

Факт четвертый. Разразился дикий скандал, особенно после того, как графиня заявила о своей беременности.

Князя срочно выслали во Владимирскую область, графиня последовала за ним, попутно отправляя письма едва ли не всей императорской семье, в которых требовала, чтобы ее «привезли к его высочеству Великому князю Николаю, дали ей ухаживать за ним и позволили узаконить ожидаемого ею от Его Высочества ребёнка».

В Умани, где в то время отбывал ссылку князь, она родила сына Николая, после чего папу нового романовского бастарда перевели обратно в Крым. Александра молниеносно оказалась там же.

В ответ на упорство графини, демонстрирующей настойчивость фокстерьера, ставшего на след, решили прибегнуть к хитрости. Великого князя тайно перевезли в имение Тыврово Подольской губернии.

И все вроде успокоилось.

Однако по прошествии времени проходящий по пустому дому бухгалтер Кеппен услышал шорох в гардеробной великого князя. Открыв дверь, он узрел красивую молодую женщину, которая, присев в низком реверансе, представилась: "Графиня Демидова" и протянула руку для поцелуя.

Как выяснилось, неведомым образом проникнув в особняк, Александра десять дней безвылазно жила в спальне Его Императорского Высочества.

Опять дикий скандал, опять заявление о беременности.

К тому времени императору Александру II весь это водевиль надоел хуже горькой редьки и он заслал производящего бастардов племянника в самую дальнюю тьмутаракань — в Оренбург.

Дочь Ольгу графине пришлось рожать без отца.

Больше они никогда не виделись.

В Оренбурге нагулявшийся князь неожиданно для всех женился — на дочери местного полицмейстера. Графиня осталась матерью-одиночкой — Демидов с ней развелся, оставив детей себе, и я бы не сказал, что это вызвало у него какие-то сложности.

Факт пятый. Но это не конец истории.

Вскоре высший свет Петербурга потрясла новая сенсация — на разведенной графине Демидовой женится 23-летний граф Павел Феликсович Сумароков-Эльстон. Тот самый — лучший теннисист столицы, дядя будущего убийцы Распутина Феликса Юсупова и представитель одной из знатнейших и богатейший фамилий Империи.

Вся юсуповская родня билась в истерике, но юный прапорщик держался геройски и стоял насмерть: "Ну и что, что старше? Ну и что, что дети? А я ее люблю и жить без нее не могу!".

Вскоре, под зубовный скрежет родственников, графиня Демидова стала графиней Сумароковой-Эльстон.

Романовских бастардов Павел Феликсович усыновил, и расчувствовавшийся император Александр, к тому времени уже Третий, даровал брату с сестрой личное дворянство, фамилию Волынские — по псевдониму биологического родителя, и отчество Павловичи — по отчиму.

Она родила своему Паше ещё пятерых детей (правда, трое умерли во младенчестве), и скончалась в своем любимом Крыму, когда ей было всего 41 год.

Такие дела, брат.

Любовь.

В рассказе о единственном из Романовых, осужденном за уголовное преступление, я упоминал, что Его Императорское Высочество великий князь Николай Константинович принял участие в крестинах родившей внучки Натальи. Это было в рубежном для России 1917 году, вскоре после Февральской революции и незадолго до смерти князя.

Я человек любопытный, поэтому не удержался, и полез посмотреть, не известно ли чего о жизни этой новорожденной. И узнал про уникальную судьбу, выпавшую девочке, которую при рождении назвали Наталья Александровна Искандер, но прожившей жизнь под именем Натальи Николаевны Андросовой.

Именно она оказалась последней из законнорожденных потомков императорской семьи Романовых, прожившей жизнь вместе со своим народом и в своей стране.

Последней Романовой, родившейся и умершей в России.

Факт первый: Она жила в четырех странах. Родилась в Российской империи 10 февраля 1917 года, за считанные дни до Февральской революции и падения монархии. Ее крестили в новой, республиканской России. Она прожила свою жизнь в СССР и умерла 25 июля 1999 года в стране под названием Российская Федерация.

Она была праправнучкой императора Николая I и внучкой великого князя Николая Константиновича, присутствовавшего на ее крестинах.

Великий князь прожил жизнь в морганатическом браке с незнатной дворянкой Надеждой Александровной Дрейер, и у них родилось двое детей — сыновья Артемий и Александр. Братья, как родившиеся в законном, хотя и неравном браке, были высочайше пожалованы фамилией «Искандер» и правами, личному дворянину присвоенными.

Артемий умер бездетным, а вот у Александра в браке с Ольгой Иосифовной Роговской родились сын Кирилл и дочь Наталья.

В начавшейся Гражданской войне Александр Искандер принял сторону белых. Проживая с семьей в Ташкенте, бывший ротмистр лейб-гвардии Кирасирского Ее Величества полка принял участие в Осиповском мятеже, а после поражения оказался в числе немногих чудом выживших и ушедших в Бухару.

Оттуда осенью 1919 года с группой белых офицеров и в компании со знаменитым британским разведчиком Фредериком Бейли совершил конный переход в Иран через пустыню Каракумы для соединения с частями белой Туркестанской армии. Потом присоединился к частям Деникина, ну а дальше было все как у всех — поражения, Крым, забитые народом пароходы, эмиграция. Первоначально эмигрировал он, кстати, в Грецию, где регентом как раз в то время была вдовствующая королева Ольга, его родная тетя.

А жена с детьми остались в Советской России.

Факт второй: Оставшись "соломенной вдовой" с двумя детьми, Ольга Иосифовна снова вышла замуж — за финансового служащего Николая Николаевича Андросова. Пожилого уже мужчину, но ей выбирать не приходилось (муж, кстати, в эмиграции тоже женился вторично).

Дети стали Андросовы, а по отчеству — Николаевичи. В 1926 семья перебралась из Ташкента в Москву, где получила ордер в уплотненную квартиру на Плющихе. Позже оттуда переселились в дом по адресу ул. Арбат, д. 32. В этой полуподвальной квартире Наталья проживет до 1970-х годов.

Как она позже вспоминала, жили трудно — отчим умер в середине тридцатых, мать тянула семью, подрабатывая машинисткой и беря заказы на дом. Таля, как ее звали в семье, росла обычной советской школьницей, активно занималась спортом — бегала на короткие дистанции от физкультурного клуба «Динамо», участвовала в физкультурных парадах. Выросла красавицей, но после седьмого класса ушла из школы — семилетка тогда считалась вполне достаточным образованием.

Работала сначала чертежницей, потом счетоводом. И однажды случайно узнала, что известный мотогонщик Смирнов ищет партнершу в свой номер.

Факт третий: Знаменитый отечественный аттракцион "Мотогонки на вертикальной стене" начинали мотогонщик Александр Смирнов (сын легендарного иллюзиониста Орландо), талантливый инженер Григорий Левитин и актриса Зинаида Борисова, снимавшаяся в эпизодических ролях в культовых тогда комедиях Григория Александрова. Однако вскоре Зинаида получила травму, и в номер срочно потребовалась новая эффектная блондинка. Ею и стала давно увлекавшаяся мотоспортом Таля.

Номер делали в Парке Горького — там стояла знаменитая "бочка", по стенам которой и носились на мотоциклах Смирнов и Таля. Носились до самой войны.

В войну Таля в эвакуацию не поехала, осталась в Москве, дежурила на крышах и тушила "зажигалки". В холодную зиму 1941-го "бочку" разобрали на дрова, но девушка устроилась практически по специальности — шофером. Сначала возила на "Линкольне" директора «Разноэкспорта», потом пересела за баранку грузовика — доставляла хлеб на передовую, возила снег из Александровского сада.

"Шоферить" ей пришлось недолго — уже в 1942 году номер восстановили, правда, не в ЦПКиО, а в московском цирке. Сохранился даже приказ 1944 года о премировании передовиков советского цирка — за выдающийся вклад в создание новых номеров артист Смирнов получил три тысячи рублей, а артистка Андросова — тысячу.

В середине 50-х Смирнов ушел из номера, и дальнейшая его судьба до сих пор не известна. Поговаривали, его уход был связан с тем, что его родная сестра Антонина была женой министра государственной безопасности СССР В.С. Абакумова, расстрелянного в 1954 году. Таля же делала номер «Мотогонки по вертикальной стене» до 1967 года.

Если вы забыли год рождения, я напомню — седло знаменитого на всю Москву красного «Индиан-Скаута» было ее рабочим местом до 50-летнего возраста.

Факт четвертый: В послевоенной Москве эффектная мотогонщица, чье происхождение, если честно, было секретом Полишинеля, была очень популярна и носила прозвище "Королева Арбата". Писатели и поэты наперебой посвящали ей свои строки. Напоминанием о мимолетном романе с Александром Галичем осталось стихотворение, написанное на прощание поэтом на форзаце томика ахматовских "Четок":

Это про нее писал Вознесенский:

За "губы крашенные — грешны" Наталья, кстати, всерьез обиделась на популярнейшего тогда поэта. До самой старости она гордилась тем, что никогда в жизни не красила губ — в этом просто не было необходимости.

Юрий Нагибин сравнивал их знакомство с тем, «как будто цветы внесли под звуки тарантеллы в убогую квартиренку. Она наполнилась благоуханьем, светом, звенью молодой великолепной жизни». Позже писатель посвятит "королеве Арбата" главу в книге «Маргарет Тэтчер»: «Бедная Наташа, как же мурыжила и била ее жизнь, через какие бездны таскала! По тонкой коже каленым железом…».

В 50-е Наталья Андросова вышла замуж за овдовевшего кинорежиссера Николая Досталя, режиссера знаковых тогда фильмов "Мы с вами где-то встречались" и "Дело «пестрых»". Но не сложилось — через несколько лет муж трагически погиб на съемках фильма "Все начинается с дороги". Больше замуж она не выходила, а с пасынками — будущими продюсером Владимиром Досталем и режиссером Николаем Досталем — на всю жизнь сохранила прекрасные отношения. Именно они занимались ее переездом, когда в 70-е расселяли арбатские подвалы.

Факт пятый: На пенсии бывшая мотогонщица тихо жила в обычной панельной многоэтажке у метро «Молодежная». Ну как — "бывшая"? Мастер спорта СССР по мотоспорту Наталья Андросова судила соревнования до 70-ти лет, пока ноги не отказали — сказались многочисленные травмы и переломы.

Еще в 60-е, когда об известной мотогонщице много писала советская пресса, с ней по неофициальным каналам связались неожиданная родственница — "тамошняя" вдова отца, сообщившая о его смерти во французском городе Грас, что в Приморских Альпах, и месте его захоронения на кладбище в Ницце.

Казалось, более бесполезных сведений трудно было и придумать, но, как сказал классик, в России надо жить долго. Таля (до конца дней она резко пресекала все попытки называть ее по имени-отчеству) дожила до новых времен, и вот тогда, когда о ней опять начала, захлебываясь, писать пресса, некий меценат предложил оплатить ей и сопровождающему поездку во Францию на могилу отца.

Несмотря на 80-летний возраст и инвалидную коляску, она не колебалась ни минуты — едем.

Вернувшись, она еще приняла приглашение Правительства России присутствовать 17 июля 1998 года на перезахоронении останков императора Николая II и его семьи в Санкт-Петербурге.

Наталья Николаевна Андросова, она же светлейшая княжна Романовская-Искандер умерла 25 июля 1999 года и была погребена на Ваганьковском кладбище, рядом с матерью и братом.

С ее смертью пресекся род Искандеров — единственная ветвь романовской семьи, никогда не покидавшая Родину.

«Поколение лейтенантов» в нашей литературе — случай особый.

Они были очень разными, эти писатели, и общего у них было всего ничего: талант, время рождения — двадцатые годы двадцатого века — да начало биографии. Первые три строчки у каждого ровно те же, что и у всех остальных: детство, школа, фронт.

То, что потом называли «лейтенантской прозой», случилось после войны, в конце 50-х, и это было действительно неожиданно:

О войне в нашей литературе, естественно, писали и раньше, но так о войне не писал никто.

Судя по всему, как ни старайся, но война, наблюдаемая с корпункта и война, увиденная из окопа, — это разные войны. И вот эту "окопную войну" невозможно ни понять, ни рассказать фронтовому корреспонденту, будь он хоть трижды талантлив, как Константин Симонов или Андрей Платонов.

А все авторы "лейтенантской прозы", действительно очень разные, были едины еще в одном — все они прошли войну не «с лейкой и блокнотом», а вытянули ее, как тяжелую работу, на своей спине «ваньками-взводными», а то и, как Виктор Астафьев, рядовыми солдатами.

И у них была своя «окопная правда» — вполне официальный термин, между прочим.

Именно этим жупелом их и долбали поначалу критики: как так, что это за война — без красивого геройства, без масштабных операций, без мудрого руководства, без «танки наши быстры»?

Что это за война — некрасивая, неправильная, в жидкой грязи, вшах, стылой ледяной воде и с дракой насмерть не из геройских побуждений, а потому что так надо и без этого не обойтись?

Это была война не доблести, подвигов и славы, а тяжелая, часто неподъемная, на пределе человеческих сил работа.

Так случилось, что война стала главным в их долгой по большей части жизни — они просто мало что кроме нее знали. Григорий Бакланов, например, до того как возглавил в годы перестройки журнал «Знамя», никогда и никем не работал — сперва был солдатом, а потом все время писателем.

Жизнь у «поколения лейтенантов», как уже говорилось, получилось долгой и непростой. Период конца 50-х — начала 60-х, когда они делали свою «окопную прозу» и вместе отбивались от нападок и критики, закончился довольно быстро.

Их признали, возвеличили, они стали прижизненными классиками.

Затхлость, мертвечина и официоз начала 80-х вообще очень сильно по ним проехались — начались игры в статусность, дрязги, склоки и прочие неприглядные вещи. Поссорились даже лучшие друзья — однокашники по Литературному институту Бондарев и Бакланов.

Они действительно были разными и разошлись очень скоро.

Кто-то осел в Москве, кто-то жил у себя на родине. Одни, как Юрий Бондарев, начали делать писательскую карьеру и стали "литературными маршалами".

С другими, как с Виктором Курочкиным, особо не церемонились — дико избили в милиции по пьяному делу, отчего писатель получил инсульт, от которого так толком и не оправился и умер в 52 года.

Третьи, как Евгений Носов, всю жизнь за вычетом войны тихо прожили в родном Курске, ни в телевизор, ни в народные трибуны не стремясь.

Не менее разными оказались и их воззрения. Юрий Бондарев еще в советские годы, в фильме «Освобождение», для которого он писал сценарий, начал «ползучую реабилитацию» Верховного Главнокомандующего и впоследствии стал ярым сталинистом, а Василь Быков, к примеру, — не менее истовым либералом.

Перестройка развела их окончательно:

Кто-то писал невозможные, с точки зрения других, вещи (роман «Прокляты и убиты» Виктору Астафьеву так и не простили ни Бондарев, ни Бакланов, ни даже лучший друг Евгений Носов), кто-то в 1993-м подписывал «Письмо 42» более известное как «Раздавите гадину», кто-то — «Слово к народу» в 1991-м.

Все это, впрочем, уже прошлое.

Время уравняло всех — даже не "девяностые", а "нулевые. Нет, конечно, кто-то из «лейтенантов» ушел раньше — умер от опухоли мозга еще в 1975 году, как обессмертивших «кремлевских курсантов» Константин Воробьев, или не пережил крушения прежнего мира, как Вячеслав Кондратьев, застрелившийся в 1993-м.

Но с большинством из «поколения лейтенантов» мы простились именно в нулевых: в 2001-м ушел Виктор Астафьев, в 2002-м — Евгений Носов, в 2003-м — Василь Быков и Владимир Богомолов. За неделю до окончания этого десятилетия умер Григорий Бакланов.

«Поколение лейтенантов» практически кончилось, остался последний, может быть, самый известный из этой когорты — 95-летний Юрий Бондарев.

Да, они по-разному жили, по-разному думали, и, наверное, каждому из них можно предъявить массу претензий.

Вот только судить их точно не нам. Нам их поминать и помнить. Всех — любимых и нелюбимых, перечитываемых и забытых, «правильных» и «неправильных».

Пусть даже не как писателей, ради бога, но как людей.

Подвиг фронтовиков действительно заболтали суетным каждодневным поминанием, завалили пафосом, замазали лаком и глянцем и практически не оставили от него ничего живого — одна позолота. Да и сами они в этом поучаствовали, чего уж там.

Но это ничего не отменяет.

Они действительно сделали это — 19-летние пацаны, прошедшие в обмотках или яловых офицерских сапогах «три державы». Они сделали это и написали об этом. Оставили нам свою память.

Да, сегодня их рассказы и повести мало кто читает, и их книги, кроме тех, которым повезло попасть в школьную программу, не переиздавались лет пятнадцать как минимум.

Но это честные книги.

Писатель Владимир Васильевич Карпов был человеком нереальной, какой-то даже неправдоподобной биографии, как будто бы специально выдуманной для авантюрного романа.

Он родился 28 июля 1922 года в Оренбурге, однако вырос и закончил школу в Ташкенте.

Тогдашний Ташкент был удивительным городом — космополитичным до мозга костей, собравшим своих жителей со всех городов и весей. Приведу только один пример — в школе Карпов очень увлекся боксом, зачитывался «Мексиканцем» Джека Лондона, а когда пришел в боксерскую секцию, премудростям боя его стал учить Сидней Джексон — человек необычайной судьбы.

Профессиональный боксер, бывший чемпион США, готовившийся к матчу на звание чемпиона мира, он волею судьбы оказался в России, после революции вступил в Первую интернациональную роту рабочего полка, воевал с белогвардейцами, а затем много сделал для развития школы советского бокса, стал заслуженным тренером СССР.

Карпов, кстати, делал в боксе неплохие успехи — уже будучи курсантом Ташкентского пехотного училища, стал чемпионом Узбекистана и республик Средней Азии по боксу в среднем весе.

Впрочем, спортивная карьера вскоре была прервана — курсант Карпов стал заключенным Карповым, осужденным на пять лет.

Вот как он сам рассказывал о причинах ареста:

«Я уважал и уважаю Ленина, а тогда, в 41-м, мне показалось, что его стали забывать в угоду Сталину, чье имя звучало отовсюду. Однажды читал брошюру о работе «Что делать?» и обратил внимание, что авторами Сталин упоминается чаще Ленина. Я поделился наблюдением с товарищем, которого знал со школы. Сказал: «В 1902 году, когда Владимир Ильич написал эту работу, он не был знаком с Иосифом Виссарионовичем, впервые они встретились в 1907-м…» Все ссылки на Сталина я подчеркнул в брошюре синим карандашом, а на Ленина — красным. И… понеслось. Меня взяли на заметку, а потом арестовали».

Сидел в Тавдинлаге, после начала войны регулярно писал Калинину, просился на фронт. В конце 1942 года наконец-то был отправлен на фронт, в составе штрафной роты 629 стрелкового полка 134 стрелковой дивизии воевал на Калининском фронте. Воевал хорошо, получил медаль «За отвагу», потом орден Красной Звезды, стал командиром отделения, затем взвода.

В феврале 1943 года за проявленное отличие в боях с Карпова была снята судимость. В том же году вступил в партию.

Войну Владимир Васильевич прошел на самом ее острие, тянул солдатскую лямку на одном из самых опасных участков, в полковой разведке. Неоднократно ходил за линию фронта, имел на своем счету множество «языков», как личных, так и в составе группы.

В 1944 году 22-летнему лейтенанту Владимиру Карпову было присвоено звание Героя Советского Союза.

Потом было тяжелое ранение, госпиталь, высшая разведшкола. Уже после войны Карпов заканчивает в 1947 году Военную академию им. М. В. Фрунзе, затем Высшие академические курсы Генерального штаба. В Москве отсиживаться не стал, по его просьбе Карпова направляют служить в родные места, в Туркестанский военный округ.

Там он прослужил 10 лет в не самых завидных местах — «Есть в Союзе три «дыры» — Карши, Кушка и Мары».

Был заместителем начальника училища по строевой части в своем родном училище в Ташкенте, командовал полком на Памире, в Кара-Кумах, затем стал заместителем командира и начальником штаба дивизии на Кушке.

В 1965 году полковник Владимир Карпов уходит в запас.

Куда податься, сняв погоны, особых вопросов не возникало. Печататься Карпов начал с 1945 года, в 1954-м закончил вечернее отделение Литературного института им. А. М. Горького, в 1962 году был принят в Союз писателей СССР, к моменту увольнения со службы выпустил уже несколько книг.

Книги выходили одна за другой:

Повести «Двадцать четыре часа из жизни разведчика», «Полковые маяки», «Командиры седеют рано», «Жили-были разведчики», «Солдатская красота»; романы «Вечный бой», «Маршальский жезл» и «Полководец», удостоенный Государственной премии. Особо стоит вспомнить автобиографическую повесть «Такая работа», позже переросшую в роман «Взять живым!». Даже высокий «номенклатурный» статус автора ничего в Советском Союзе не гарантировал — как вспоминал сам Карпов, эта книга постоянно издавалась с купюрами, и только в 1997 году вышло наконец полное издание.

Писал Владимир Васильевич… Пожалуй, слово «странно» будет самым верным.

Суконный язык военных сводок и мемуаров военачальников щедро разбавлялся множеством фактов, сведений, цитат, материалов бесед автора с разными людьми, собственными размышлениями и комментариями. Сам он назвал это «литературной мозаикой».

Про «номенклатурность» сказано было не зря — демобилизованный полковник довольно быстро стал «литературным генералом». С 1966 года — заместитель главного редактора Госкомпечати Узбекской ССР; с 1973-го — первый заместитель главного редактора журнала «Октябрь», главным редактором которого был знаменитый Всеволод Кочетов; в 1979–1986 — первый заместитель главного редактора журнала «Новый мир». В 1983–1986 годах Владимир Карпов возглавлял этот журнал, а с 1986 по 1991 год был первым секретарем правления Союза писателей СССР.

Званий и регалий у него было предостаточно:

кандидат в члены ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР 11-го созыва, почетный член Академии военных наук России, Лауреат премии им. А. А. Фадеева, премии Министерства обороны СССР и Государственной премии, почетный гражданин города Ташкента, награжден орденами Ленина, Октябрьской революции, Красного Знамени, Отечественной войны I степени, Трудового Красного Знамени, двумя орденами Красной Звезды, медалями.

Но опять-таки назвать его номенклатурным мракобесом язык не повернется.

Достаточно только того факта, что именно усилиями этого правоверного коммуниста в русскую литературу вернулся Николай Гумилев.

Первое советское издание — однотомник в Большой серии «Библиотеки поэта» — вышло с предисловием Владимира Карпова, выдержанном в стиле «хоть и враг был, но поэт сильный, надо знать».

В новые времена Карпов остался все таким же правоверным коммунистом и искренним сталинистом. Выпускал статьи, обличал сионистов, анафемствовал новой власти, писал книги про маршала Жукова, выпустил за свой счет двухтомник о Сталине «Генералиссимус». О своей жизни в последние годы говорил так: «Я получаю пенсию, и этого мне вполне хватает на жизнь. А вот чтобы издать эту книгу, я продал машину, ковры с дачи и даже украшения жены. Ни одно демократическое издательство не захотело печатать объективное произведение о Сталине».

Эту его книгу я как-то рецензировал.

Очень многословная, предельно эмоционально написанная, конечно же, идеологически перегруженная, она была полна лозунгами и ошибками. Верные и выдержанные оценки в ней соседствовали с откровенными историческими фальшаками. В общем, на историческое исследование никак не тянула.

Но при этом была очень точным документом эпохи, артефактом, сохранившим эмоциональное состояние военного поколения в 90-е годы.

Люди идеи, потерявшие свою страну, которой отдали всю жизнь, они вынуждены были доживать век под лозунгами, которые ненавидели и потому боролись яростно и убежденно. Стояли за свою правду до конца, где-то в глубине души, наверное, понимая, что бойцы они — хотя бы вследствие возраста — уже аховые. Но и сдаться и смолчать тоже не могли.

При всех благоглупостях, совершаемых в последние годы (вроде козыряния орденами от Сажи Умалатовой), безнадежно устаревшей риторике и старческой беспомощности в борьбе на идеологическом поле, у Карпова, как и у многих из его поколения, было одно качество, перед которым почти невозможно устоять, если, конечно, с совестью все в порядке.

Дело даже не в биографии, смолоду выписавшей им пожизненную индульгенцию — «они сражались за Родину».

Дело в том, что они — не в пример нам — были очень цельными людьми.

С их воззрениями можно соглашаться или не соглашаться, но не уважать их нельзя. Они верили. Верили искренне и готовы были платить за эту веру самую высокую цену.

Всю свою жизнь, от ранней молодости и до глубокой старости, они искренне служили одной и той же идее. На служение ей они положили всю свою жизнь, и принесенные жертвы были такими, что дай бог нам никогда не узнать эту цену. Они всегда говорили одно и то же, не подлаживаясь и не пугаясь никаких обвинений.

Они так и остались воинами, у них были идеалы, и за эти идеалы они дрались всю жизнь — от разбиваемых пулями черепов и всаженных под лопатку ножей на передовой в молодости до пишущей машинки на столе и интервью о лживости сериала «Штрафбат» в старости.

«Литературный генерал» и полковник запаса, разведчик и сталинист, боксер и исследователь, Герой Советского Союза и редактор журнала «Новый мир», политический заключенный и глава советских писателей Владимир Васильевич Карпов скончался 18 января 2010 года.

Жизнь актера Юрия Степанова закончилась 3 марта 2010 года.

Во вторник вечером он по обыкновению задержался в театре допоздна — в Мастерской Фоменко играли «Трех сестер».

Выйдя на улицу, 42-летний актер поймал машину — старенькие «Жигули» — и поехал домой. Он уже почти добрался — до дому оставался последний светофор, и без пятнадцати час «четверка» стояла на перекрестке улиц Люблинская и Шкулева. Внезапно «Жигули» сзади ударила ехавшая на огромной скорости «Мазда». Машину выбросило на встречную полосу, где ее тут же ударил двигавшийся навстречу автомобиль ВАЗ-2112. Удар пришелся на сторону пассажирского сидения, которое занимал Степанов: актер погиб на месте от множественных травм.

Больше в этой аварии никто серьезно не пострадал.

Нелепая смерть. Нелепая смерть забрала одного из лучших актеров поколения.

Наверное, если бы много лет назад кто-то сказал деревенскому мальчишке, что он станет артистом, тот сильно бы удивился. Юрий Степанов родился 7 июня 1967 года в деревне Рысьево Иркутской области. Мать — учитель, отец — агроном, чуть позже семья перебралась в поселок Тайтурка, где отца Степанова назначили директоров совхоза, и он вывел совхоз в миллионеры. С детства Юрий плотничал, охотился, разводил пчел, ухаживал за скотиной, рыбачил, строил — словом, обычная сельская жизнь, какое уж тут актерство? Но был в Тайтурке преподаватель по боксу, который учил ребят даже не столько драться, сколько выживать — охотиться, рыбачить, а вот его жена занимала должность художественного руководителя Дома культуры.

С ее занятий все и началось.

Потом было поступление в Иркутское театральное училище, почти случайное. Степанов лишь приехал в Иркутск навестить друга и вдруг увидел объявление о приеме на курс. Думал поучиться и бросить, да и отец надеялся, что сын выберет более «серьезную» специальность. Но мальчишка втянулся — сказалась, очевидно, деревенская основательность.

Настолько, что приехавшая на выпускные экзамены в училище Ольга Васильевна Фирсова, педагог из театральной мастерской Петра Фоменко, из всего курса отобрала его одного. Степанов поехал в Москву, где отучился в ГИТИСе на курсе Петра Фоменко — на том самом знаменитом и самом «звездном» первом наборе «фоменок», вместе с сестрами Кутеповыми, Мадлен Джабраиловой, Галиной Тюниной, Андреем Казаковым, Тагиром Рахимовым…

Как вспоминал сам Степанов, ему было страшно тяжело: Москва ему «не пошла», тосковал он по родине страшно и трижды покупал билет в Иркутск. Доучился на одном упрямстве.

Курс естественным образом продолжился театром-мастерской Фоменко. И вот тут Степанов развернулся во всю мощь.

Люди, знакомые с ним по теле- и киноработам, могут и не подозревать, каким невероятным актерским диапазоном он обладал.

Это был актер-универсал масштаба Евстигнеева или Папанова, который одинаково свободно чувствовал себя и в комедии, и в трагедии. Он играл в спектаклях по Шекспиру («Двенадцатая ночь»), Островскому («Волки и овцы»), Тургеневу («Месяц в деревне»). Но это все сухие слова, а на деле…

Видели бы вы его Алджернона в уайльдовском «Как важно быть серьезным», где он — тюлень-телепень в обычной жизни — каким-то невероятным волшебством превращался в грациознейшего денди. И даже двигался по-другому, с какой-то кошачьей грацией!

В кино Степанов пришел довольно поздно — в 1995 году снялся в эпизоде у Данелия в фильме «Орел и решка», а в 1997-м получил главную роль у Абдрашитова во «Времени танцора».

Мелькнул в «Прогулке» Алексея Учителя, дважды сыграл у Алексея Балабанова — в «Жмурках» и «Грузе-200», сыграл главную роль интеллигентного паразитолога в романтической комедии Станислава Говорухина «Артистка», снялся в «Диком поле» Михаила Калатозишвили.

Но, наверное, больше всего он известен зрителю по роли вора в законе Антипа в телесериала «Штрафбат» Николая Досталя и прокурора Пафнутьева из «Гражданина начальника».

Что, если честно, очень обидно: не такими киноролями надо оставаться в народной памяти актеру его масштаба. Но это актерское поколение не зря называют "прОклятым" — получив великолепное актерское образование в Советском Союзе, они успели "стать на крыло", но были сбиты на взлете — жить и работать им пришлось в 90-е, где в кино играть было негде и нечего.

Поэтому главным в жизни Степанова всегда оставался театр, любимая Мастерская Петра Фоменко, где он делал невозможные вещи. Он всегда знал: «Театр — это мое, я больше ничего делать не умею. Я на сцене живу. Служу. Народ веселю. Там вся жизнь моя».

И правда, театр и семья были для него всем, занимая практически всю его жизнь. На вопрос о хобби даже несколько смущался и не знал, что ответить:

«Есть одно дело, но это совсем не хобби. Я люблю бывать с семьей, среди детей. Люблю, когда все дома. Не обязательно тут же всем бежать за стол. Я могу один в комнате сидеть и знать, что все дома. Играть с сыновьями люблю».

После его гибели остались беременная жена и два сына.

В одном из интервью он сказал очень точные слова: «Все мы случайные прохожие, и судьбы наши переплетены, и каждый может посмотреть со стороны на другого человека и сказать: «Господи, это же моя жизнь!». Если он не увидит во мне себя, не поверит, что я играю на сцене его жизнь, — не надо играть в театре».

Действительно, все мы случайные прохожие. Но почему же у некоторых дорога оказалась настолько короткой?

Жизненный путь Валентины Васильевны Толкуновой при всем желании не назовешь сложносплетенным или лихо закрученным. Эдакая типично-образцовая биография певицы, ни тебе всяких непрофильных институтов, ни крутых зигзагов судьбы — детский хор, музыкальное училище и долгие-долгие годы работы на эстраде.

Певица родилась 12 июля 1946 года в городе Армавире, что в Краснодарском крае, но всегда считала себя москвичкой — вскоре после рождения дочери родители переехали в столицу, и выросла девочка в Ховрино. Петь начала с детства, почти десять лет было отдано Московскому детскому хору, где она, по ее словам, прошла настоящую школу вокала у педагога по музыке Татьяны Николаевны Овчинниковой. После школы в 1964 году Толкунова поступает на дирижерско-хоровое отделение Московского государственного института культуры.

Казалось бы — дорога накатана, но вот тут начинаются странности.

Не секрет, что успех певиц во все времена частенько неотделим от усилий и возможностей мужа, но с Толкуновой все получилось абсолютно наоборот. В двадцать с небольшим многообещающая студентка выходит замуж за известного композитора Юрия Саульского. Толкунова временно оставляет учебу, идет работать в биг-бенд «ВИО-66», которым руководил ее муж, и пять лет поет там джаз. К сожалению, брак оказался недолгим и через пять лет распался (второй — с журналистом Юрием Папоровым — стал куда более удачным и продолжался около тридцати лет).

И хотя певица за этот «джазовый период» успела закончить свое дирижерское образование да вдобавок еще обзавестись дипломом «Гнесинки», после развода певческую карьеру ей пришлось начинать сначала. А эстрада — дама капризная при всех режимах и во все времена, и улыбки судьбы на этой стезе дожидаются немногие.

Толкуновой повезло — именно в этот, казалось бы, совсем не благоприятствующий карьере период начинается ее взлет.

Как это часто бывает — в дело вмешался случай. В 1971 году в Советском Союзе был снят первый в истории телесериал «День за днем». Сейчас уже мало кто помнит этот ежевечерний рассказ об обитателях московской коммуналки, снятый Всеволодом Шиловским по сценарию Михаила Анчарова с гениальным Грибовым и молодым, не толстым еще Невинным. Но в судьбе певицы он стал одним из самых главных событий.

В этой теленовелле никому не известная Валентина Толкунова исполнила несколько песен Ильи Катаева на анчаровские стихи, а песня «Стою на полустаночке» вскоре стала ее "визиткой".

Певицу заметили, и по просьбе поэта Льва Ошанина Владимир Шаинский отдает ей свою песню «Ах, Наташа», которая лежала у него в столе несколько лет. После выступления певицы на юбилейном вечере Ошанина маститый композитор в антракте нашел Толкунову и честно признался, что никогда и не предполагал, что из его материала можно сделать столь блестящую песню.

После этого в музыкальных кругах пошел слух, что молодая певица может вытянуть на хит любую песню, и Толкунова начинает выдавать один шлягер за другим.

Сначала композитор Аедоницкий предложил ей исполнить песню «Серебряные свадьбы», от которой накануне отказалась одна именитая певица, и толкуновское выступление на «Песне-73» закончилось овацией. Потом были «Деревянные лошадки», «Носики-курносики», а через год уже специально для Валентины Толкуновой молодой композитор Владимир Мигуля пишет «Поговори со мною, мама».

Толкунова становится одной из самых знаменитых певиц страны — устоять перед этим неповторимым и на раз узнаваемым тембром и предельно искренней интонацией было невозможно.

К сожалению, период громкой славы оказался недолгим — на рубеже 70–80-х произошло событие, подкосившее карьеру многих певцов, работавших на стыке народной традиции и современной эстрады.

Страна сильно изменилась, новые ритмы вытеснили прежние, и на фоне набирающих силу рока и диско Толкунова с ее «цветастыми полушалочками» и «девчоночками фабричными» стала казаться немодным анахронизмом.

Не помогали ни голос, ни профессионализм — никто не виноват, просто времена изменились.

Этот удар выдержали немногие певцы нашей весьма консервативной эстрады — кто-то пытался радикально измениться, но получилось у считанных единиц. Толкунова же решила остаться собой. Записывала новые песни — «Я не могу иначе», «Мой милый, если б не было войны», «Диалог у новогодней елки», работала для детей — пела в мультфильмах «В порту» и «Зима в Простоквашино», записала песню «Спят усталые игрушки» для заставки передачи "Спокойной ночи, малыши". И всегда прорывалась к зрителю.

Окончательно исчезла с телеэкранов Валентина Васильевна только в новые времена, когда все мы, завороженные новой жизнью и новыми возможностями, табуировали прошлое и избавлялись от него с какой-то остервенелостью.

Толкунова эти трудные времена пережила с вызывающим уважение достоинством.

Не суетилась, не пыталась монетизировать прежний успех, не пыталась никуда пролезть, как-то вернуть ушедшее. Честно признавалась в интервью: «Я, наверное, из другого века, очень несовременна. Я дочь той эпохи, а время, в котором мы живём… Я словно песчинка в вихре XXI века, а мне не хочется быть песчинкой». Работала на своего слушателя, очень много ездила по стране, не отказываясь от самых скромных предложений:

«Я стараюсь ездить с концертами в разные точки нашей огромной Родины для того, чтобы успеть отдать людям своё сердце, свои песни. Я никогда не отказываюсь выступать для инвалидов, ветеранов, детей, молодёжи. Если у организаторов таких концертов нет денег, я выступаю бесплатно, для меня это не имеет никакого значения.

Меня упрекают и даже ругают за то, что я соглашаюсь работать бесплатно, ведь сейчас ни один даже совсем безголосый певец и пальцем не шевельнёт, пока ему не заплатят.

Меня часто спрашивают: «Сколько вы стоите?» Я всё время удивляюсь этой фразе и не могу, да и не хочу к ней привыкать. Поэтому неизменно отвечаю: «Нисколько не стою». Тогда люди порой раздражённо говорят: «Хорошо. Сколько стоят ваши песни?» Ну что за дикость? Как могут песни или я сама чего-то стоить? Это же бесценно. И я сама, и мои песни даны Богом для людей. Цену имеет лишь мой труд».

Вообще, достоинство — это, пожалуй, ключевое слово для понимания творчества Валентины Васильевны.

Даже когда начался обратный процесс и пошла обвальная мода на советское ретро, она, в отличие от многих своих коллег, устояла и не бросилась в суетливую погоню за вторым шансом. Не замелькала на всяких концертах типа «солянка сборная», мы так и не увидели ее в телевизионных ретро-конкурсах и прочем любимом отечественной культурой балагане. Жила так же, как всегда. И при этом — никогда не жаловалась и ни о чем не жалела:

«Песня не может быть русской или советской.

Не бывает песни, привязанной к строю. Хорошая песня для всех, и её нельзя называть русской или советской. Я не пела песен-лозунгов. Я никогда никому не служила. Я пела человеческие песни».

Работой она жила всегда. Даже когда врачи поставили ей страшный диагноз, она все равно продолжала выступать. В середине февраля на концерте в белорусском Могилеве певице стала плохо. После срочной госпитализации выяснилось, что болезнь дала рецидив с метастазами.

Ушла Валентина Толкунова так же, как жила — очень достойно. И лучшей эпитафией ей стала одна из ее последних песен — «Уходя, ничего не берите из прошлого».

Когда-то мне на глаза попался один очень любопытный опрос. Японцам задавали весьма правильный, на мой взгляд, вопрос: «Какой фильм, на ваш взгляд, лучше всего поможет иностранцам понять обычных японцев?».

Знаете, кто победил?

Всех просто разорвали фильмы Ёдзи Ямады «Мужчине живется трудно»: они более чем вдвое опередили и Куросаву, и Миядзаки, и прочих титанов японского кино.

Не знаю, как вы, а я об этом фильме услышал впервые. Начал рыть информацию и уже через пять минут понял, что «Мужчине живется трудно» — это не просто фильм, а социальный феномен.

В 1969 году малоизвестная студия «Сетику», которую, казалось, уже ничто не могло спасти от банкротства, приняла в работу фильм малоизвестного же режиссера Ёдзи Ямада по его собственному сценарию. Комедия об изрядном раздолбае по имени Тора-сан, который возвращается в свой родной район после почти 20-летнего отсутствия, имела такой бешеный успех, что студия немедленно озадачивает Ямаду снимать второй фильм.

Режиссер настолько не придавал этому значения, что даже не стал придумывать второму фильму названия, обозвав сиквел «Мужчине живется трудно: Продолжение». Два этих фильма отложили банкротство студии на неопределенный срок и позволили неплохо заработать.

Угадайте, сколько фильмов в итоге снял режиссер? А вот и нет. Сорок восемь. Сорок восемь!!!

Ямада каждый год снимал один-два фильма о Торе-сан, и все они проходили в прокате с каким-то безумным успехом. Это продолжалось тридцать лет (ЫЫЫЫ!) и закончилось все только в 1995 году, когда умер бессменный исполнитель главной роли Киеси Ацуми. Только тогда освободившийся от вечной, казалось, барщины Ямада, которому было уже под семьдесят, смог, наконец, переключиться на другую тематику.

И тут случилось еще одно чудо — отпущенный из рабства режиссер-пенсионер обрел второе дыхание и начал снимать фильмы, которые нашумели уже не на всю Японию, а на весь мир.

Достаточно вспомнить так называемую «самурайскую трилогию»: «Сумеречный самурай», «Скрытый клинок» и «Любовь и честь», потрясшие и фестивальные жюри, и мировой прокат. Практически каждый новый фильм старца отправлялся представлять Японию в Берлин, Канны, Венецию — вот это всё.

Ну а Тори-сану в Японии поставили памятник. Фильмы о нем попали в Книгу рекордов Гиннеса как самый длинный цикл фильмов в истории кино и пребывали там до недавнего времени, пока не были вытеснены с этой позиции китайскими фильмами про Вон Фэй-хуна.

В общем, уже не очень понятно, кто же должен изучать этот феномен, киноведы или социологи.

Кстати, а как бы вы ответили на вопрос «Какой фильм, на ваш взгляд, лучше всего поможет иностранцам понять обычных россиян?».

Бастарды Перовские были если не самым могущественным, то уж точно самым знаменитым незаконнорожденным кланом Российской империи.

Во-первых, бастардов Перовских было много. Их папенька, всесильный граф Алексей Разумовский прожил с их маменькой, мещанкой Марией Соболевской, в гражданском, как бы сегодня сказали, браке более 35 лет. И произвел десять детей, получивших специально для них придуманную фамилию «Перовские».

Во-вторых, все бастарды Перовские оказались ужасно деятельные — не зря их родовым девизом была фраза «Не слыть, а быть».

Пожалуй, нет такой области, где бы не отметились «внезапные графья» или их потомки. Перовские были министрами внутренних дел и цареубийцами, губернаторами Санкт-Петербурга и феодосийскими градоначальниками.

Они вели Большую Игру с Англией из-за Средней Азии и писали книжку «Ребята и зверята», были генеральными консулами в Генуе и поликаторжанами, создавали Российское историческое общество и разводили лес в Казахстане.

Один представитель фамилии придумал сказку «Черная курица», а четверо других — величайшего русского философа, автора афоризма «Единожды солгавши, кто тебе поверит?».

От бастардов Перовских остались цветущий кустарник перовския, фраза «Земля богата наша, порядка только нет», название московского района Перово, обозванного в честь их когда-то подмосковной усадьбы и минерал перовскит, впервые найденный на Урале.

При этом пробились Перовские практически самостоятельно, графу Разумовскому, по большому счету, на потомство было наплевать. Как точно написал кто-то из современников, "растения он любил больше, чем детей".

Просто Перовские были настоящим кланом, они друг за друга натурально горло рвали, и с этой семейкой все предпочитали не связываться. Василия, если не путаю, кто-то из ехидных аристократов отрекомендовал как «человека без предков, но с кучей родственников и необоримыми связями при дворе».

Любопытно, что при этом у всесильного графа Разумовского были и законные дети — от Варвары Петровны Шереметьевой, бывшей до замужества одной из богатейших невест России. И Разумовских было пусть и меньше, чем Перовских, но тоже немало — пятеро.

Но практически никакого следа в истории России они не оставили.

Вот что значит свежая кровь.

Уже почти десять лет как умер Дмитрий Горчев.

Нынешняя молодежь уже и не знает — кто это такой.

Ну и как им теперь объяснить — кто это такой? Писатель, художник и блогер-тысячник, который писал короткие рассказы и матерился? Все так, вот только о книгах его не зависающие на полдня в сети люди практически не слышали, картин осталось до обидного мало, а блогерство вообще по нынешним временам больше похоже на оскорбление, чем на определение.

Все это совершенно неудивительно: Горчев вообще формально был записным лузером.

Жил на каких-то выселках в псковских лесах — ни денег, ни работы, ни громкой славы, ни официального признания. А если и выбирался куда в столицы — во всякие истории постоянно влипал, менты его вечно винтили с его синим казахстанским паспортом, безошибочно выхватывая наметанным взглядом в любой толпе.

Другие чудики хоть пиарить себя умеют: вон, сегодняшние юродивые от современного искусства в какие валютные тыщи свою дурь конвертировали. А у этого? Книжки печатали карликовыми тиражами, картины, кажись, вообще не выставлялись, а пиком известности Горчева стало появление минут на сорок в телевизоре, в давно закрытой программе «Школе злословия».

Всего и счастья было — блог в ЖЖ и двенадцать с половиной тысяч читателей.

Смешная по нынешним инстаграммным временам цифра.

Тем не менее это, пожалуй, одна из самых серьезных потерь, понесенных нашей культурой за последнее время.

Почему? Как бы это объяснить…

Не получается. Писать о Горчеве очень трудно: все время комплексуешь, сколь беспомощны твои попытки сказать что-то важное. Дмитрий Анатольевич вообще был из породы авторов, причиняющих собратьям по перу неисчислимые муки. Вот смотришь на его текст — и рыдать хочется. От бессилия собственного. Если не дурак — понимаешь, что можно годами шлепать по клавишам, прочесть тонны умных книг, да не просто прочесть, а осознать, честно переварить — а так ты все равно не напишешь ни-ког-да. Ну не дано, не только тебе — никому.

Защищено от копирования: имитировать стиль можно, воспроизвести суть — никогда.

Да, Горчев был из вымершего ныне вида умных блогеров. Да, он был не только умным, но и талантливым, и обладал невероятным чувством слова. Казалось, что под его строгим взглядом из-под вечных очков слова — эти своевольные и бестолковые писательские мучители — мгновенно притихают и сами дисциплинированно выстраиваются в идеальную цепочку, и даже матерщина была в его текстах на диво органична. Да, он не только умел хорошо говорить, но и, в отличие от большинства своих коллег, действительно имел за душой что сказать. Но главная ценность Горчева все-таки не в этом.

А в чем? Знаете что — пусть Горчев сам объяснит.

Писатель Житинский иногда любит рассуждать про то, что творчество, извините за это слово Художника (певца, композитора, поэта, не важно) не может рассматриваться в отрыве от его судьбы или, называя вещи своими именами, смерти. Ну, грубо говоря, стихи Пушкина не стали бы хуже, если бы его не убили на дуэли, но вряд ли их кто-нибудь помнил бы до сих пор, так же как мало кто помнит стихи Жуковского, Кукольника или Баратынского.

Я так думаю, что он прав. Читатель (зритель) любит заглянуть на последнюю страницу и узнать, что автор совершенно честно повесился, застрелился или скакал голым по своей клетке.

То есть всё, что он написал, нарисовал, спел, — всё это была чистая правда.

Читателю приятно знать, что Гоголь сошёл с ума, а Лев Толстой умер на безвестном полустанке, что Веня Ерофеев честно помер от рака горла, а Олег Григорьев от цирроза печени. Настоящий артист обязан умереть на сцене, певец должен дать последнего петуха и рухнуть в зал, Цой должен умереть молодым, а Кобейн сдохнуть от передоза, тогда все по-правде, по-настоящему. Потому что так правильно.

Да нет, я не о его смерти в 46 лет сейчас… Давайте попробую сам объяснить. Вот есть, к примеру, и сегодня в России хорошие писатели. Есть, есть, не спорьте.

Но у них есть одна общая проблема — они ПИШУТ свои книги. Они их не ПРОЖИВАЮТ.

А Горчев не писал — Горчев свои тексты выращивал из себя.

Вот он пишет, как живет в деревне с собакой Степаном, — и все знают, что он и впрямь сейчас живет в деревне с этим позором собачьего племени. Пишет, как в бане угорел, — можно не проверять: угорел. Пишет, что все москвичи на самом деле по мобильнику разговаривают с Сотовым Роботом, Которому Всё Интересно — значит разговаривают. Правда, разговаривают. Сам видел.

Вот таких, что книги не пишут, а живут — их на самом деле очень мало. Их на самом деле почитай что и нет.

Я долго думал: почему таких почти нет, и как это у него получалось.

А потом понял: просто Горчев, в отличие от нас с вами, умел уходить. Он мог как зайчик ускакать из заколдованного круга, а мы не можем.

Вот родился себе человек в Казахстане в 1963 году, в бывшем городе Целинограде, в школе учился, отличником был. Потом два года на факультете автоматизации Омского политехнического института, потом в армии служил в стройбате, потом поступил в Алма-Атинский педагогический институт иностранных языков и в 1989 году закончил его по специальности «учитель английского и немецкого языков». Потом в 90-е, как и все, занимался всякой фигней. В школе преподавал языки и рисование, системным администратором работал по всяким конторам, потом, наконец, поднялся. Стал техническим переводчиком в крутой иностранной компании, полторы тысячи баксов в месяц получал — это еще тогда, тех баксов.

А потом вдруг — раз, вырвался и убежал!

Уехал в Питер на триста баксов, рисовал в издательстве «Геликон Плюс» и журнале «Полдень, XXI век». Потом как-то устроился, книжки пошли — «Красота», «Сволочи», «Милицейское танго», «Дикая жизнь Гондваны»… Имя какое-то появилось, на какие-то писательские конференции ездить даже стал, с Гюнтером Грассом даже встречался — тот, по своей инициативе, предлагал похлопотать перед Путиным, чтобы Горчеву наконец дали российское гражданство и правильный паспорт.

И опять жизнь вроде наладилась, а он вдруг — раз!.. и опять убежал.

Уехал в деревню Гостилово Невельского района Псковской области, сына родил и жил там с ним, с женой Катей и собакой Степаном. А мы в своих офисах сидели и читали в рабочее время, как он там сидит вечером на крыльце в сатиновых трусах до колена, курит и смотрит на небо.

В общем, Дмитрий Анатольевич Горчев мог, совершенно не кривя душой, написать вслед за одним украинским старичком: «Мир ловил меня, но так и не поймал».

Вот, собственно, и весь секрет.

А про все остальное он же сам много лет назад написал:

Когда человек уже совсем готов к выходу в этот мир, к нему приходит Господь Бог с огромной меховой шапкой в руках. «Тяни», — говорит Господь Бог, и человек вытягивает из шапки бумажку со своим Предназначением. И вот выходит он в мир, разжимает кулак — а нет бумажки, там осталась. И прочитать не успел. Некоторое время человек ещё надеется, что бумажка с предназначением как-то выпадет из его матушки, и ползает за ней везде по пятам, но нет, ничего такого не выпадает. Надо, значит, человеку самому думать головой своей круглой с ушами, для того и сделан он человеком, а не х*йнёй шестиногой. Х*йне-то шестиногой что? В ней Предназначение зашито насмерть, как программа стирки цветного белья в стиральной машине. А человеку приходится всё самому, всё самому.

Вот и мается он, бедолага. Хорошо, если Предназначение у него простое — родить сына, посадить дерево и всё такое. Или, допустим, заболеть во младенчестве коклюшем и помереть. А если ему предписано зарубить топором старуху на Сенной площади для того, чтобы другой человек написал про это роман? А если не предписано, а он зарубил?

На самом же деле узнать своё Предназначение не очень сложно: если человек делает что-то просто так, не за деньги, и вообще никому это нах*й не нужно, то это значит, что вот это самое и есть его Предназначение. Другое дело, что есть такие люди, которые просто так вообще ничего делать не станут — им, конечно, сложнее.

От других занятий выполнение Предназначения отличается тем, что награда за его исполнение никакая на Земле не положена, потом будет вознаграждение, после Смерти, или вообще не будет — не главное это. Но, чтобы исполнять Предназначение, человеку же надо что-то есть, жить как-то, вот и занимается он разной скучной х*йней, за которую вознаграждение, наоборот, положено прямо сейчас или в крайнем случае в понедельник. Но и это у человека получается плохо, потому что вот занимается человек скучной х*йнёй, занимается — и вдруг чувствует, что пора поисполнять Предназначение. В этом случае он обязан немедленно всё бросить, послать всех н*хуй, отключить телефон и исполнять. Потому что это вообще единственная причина, почему он здесь находится, нет больше никаких других и не будет.

А люди барабанят в дверь, разрывают телефон, кричат, стучат на него по столу кулаком и не дают ему денег. Потому что сами-то они Предназначение своё исполняют плохо, кое-как: семья у них, дети, дела, тёща злая, работа, времени мало. И, если они видят человека, который исполняет Предназначение исправно, их тут же давит Жаба. Потому что они хорошо знают, что бывает с человеком, который не выполнил Предназначение. Ну или догадываются.

Умирают люди только в двух случаях: когда они уже исполнили своё Предназначение, или когда Мироздание поняло, что они его исполнять и не собираются. Мироздание — его не на*бёшь.

И — да, последний раз Горчева переиздавали в прошлом году. И это то немногое, что радует.

Иногда жизнь подкидывает сюжеты, до которых не додумается ни один писатель.

Был такой шведский капитан Георг Богуслав из старинного дворянского рода Сталь-фон-Гольштейнов. Его очень любили женщины. По крайней мере — две.

Уроженец Нарвы, он так и служил в своем родном городе, но вот беда — однажды в последний год семнадцатого века под стены города приперлась русская армия. Это безумный царь московитов Петер начал Северную войну.

Четыре года спустя русские Нарву все-таки взяли и наш капитан Сталь-фон-Гольштейн в 1704 году угодил в русский плен.

В какой-то степени ему повезло — пока основная масса его товарищей осваивала практическое выживание в сибирских снегах, он в Сибири посидел совсем недолго, а потом был переведен в Москву.

В Москве он женился на дочери генерала барона Рудольфа Горна. Того самого — своего бывшего начальника, недавнего коменданта крепости Нарва, прославившегося в веках тем, что при сдаче крепости получил по щам от самого царя-батюшки Петра Первого, после чего и угодил в плен со всем семейством.

Ходили слухи о том, что брак был совершен по расчету, что для генеральской дочери, которую звали Ингеборга-Кристина, это был последний шанс, и вообще — мол, накануне свадьбы молодой было 29 лет, а молодому — 25.

Так или иначе, но своего мужа она любила сильно. Настолько сильно, что заставила папу напрячь все связи, выложить все заначенные деньги, и выкупить новообретенного зятя из русского плена.

На саму дочку денег не хватило, поэтому она осталась в заключении в Москве.

В 1711 году капитан Сталь-фон-Гольштейн был отпущен в Стокгольм, где его тут же отправили с важными депешами к королю Карлу XII в Османскую империю, в молдавский город Бендеры.

Капитана быстро закружила дикая карусель войны, он всюду следовал за своим бешеным королем, никогда не прекращавшим воевать, почти беспрерывно сражался, отличился в атаке на Новый Эльфсборг и в битве на реке Гета. И — делал успешную воинскую карьеру.

Десять лет спустя капитан был уже генерал-майором. И за все эти десять лет он ни разу не получил весточки от оставшейся в стылой России жены, поэтому стал считать себя вдовцом.

А потом влюбился.

В 1722 г., уже будучи губернатором шведской провинции Сконе, втрескался как пацан в юную дочь подполковника Риддершанда Софию-Элизабет.

И вот уже был назначен день свадьбы, но, по странному стечению обстоятельств, в этот самый год в Швецию начали возвращаться из России солдаты и офицеры, освобожденные по условиям заключенного Ништадтского мира. Вернулась после 11-летнего плена и Ингеборга-Кристина, по мужу — Сталь-фон-Гольштейн.

Она появилась в Сконе за день до свадьбы, успела прервать незаконную женитьбу и… прожила с мужем еще около 40 лет.

Только после ее смерти, в возрасте 76 лет, наш герой все-таки женился на 60-летней девице Риддершанд, которая много десятилетий, до самой старости, ждала своего любимого.

Они прожили вместе два счастливых года.

После того, как 78-летний фельдмаршал Сталь-фон-Гольштейн скончался, его вдова плакала неутешно и говорила, что почла бы смерть лучшею наградой своей любви.

Но смерть не спешила к ней, и вдова убивалась и плакала еще 23 года — до самой своей смерти в 1787 году в 90-летнем возрасте.

Алексей Николаевич Куропаткин если чем и запомнился выпускникам советской школы — так только тем, что был бездарным генералом. Как нам рассказывали на уроках истории, это именно он бесславно продул русско-японскую войну и этим поступком остался в истории.

На самом деле, как говорила дочь офицера, все не так однозначно. Жизнь Алексея Николаевича была долгой и вместила множество разных событий. Тезисно основные вехи:

Внук крепостного и потомственный офицер, он закончил лучшие военные заведения империи — 1-й кадетский корпус и Павловское военное училище. Сразу после выпуска недавний "павлон" отправляется в Туркестан, который тогда как раз завоевывался Россией. Активное участие во всех "жарких делах", репутация отчаянного храбреца, начало дружбы с таким же молодым офицером Михаилом Скобелевым, которая продлится до самой смерти "белого генерала".

Академия Генштаба, которую штабс-капитан Куропаткин закончил первым, командировка в Германию, Францию и Алжир, бои в Сахаре в составе французского корпуса, возвращение в Туркестан, опять бои, потом русско-турецкая война.

Именно тогда, во время освобождения Болгарии, Куропаткин, бывший начальником штаба 16-й пехотной дивизии у своего старого друга Скобелева, стал одним из самых знаменитых офицеров Империи. Вообще прославляемые в газетах офицеры тогда выполняли роль сегодняшних икон шоу-бизнеса и многие из них были популярнее Киркорова. После сражения при Плевне, где при штурме турецких редутов он проявил отчаянную храбрость и был тяжело ранен («Московские ведомости» даже дали некролог) Куропаткин сделался поистине народным героем.

Потом опять Туркестан, штурм крепости Геок-Тепе, генеральство, семь лет службы в Главном штабе, опять возвращение в Туркестан, руководство Закаспийской областью (нынешней Туркменией) с перевыполнением KPI, должность военного министра и шесть лет во главе армии Российской империи.

Проигранная русско-японская война, позорная отставка, пенсионная жизнь в Петербурге, Первая мировая война, долгие отчаянные просьбы о возвращении в армию: «Поймите меня! Меня живого уложили в гроб и придавили гробовой крышкой. Я задыхаюсь от жажды дела. Преступников не лишают права умирать за Родину, а мне отказывают в этом праве». Потом ему все-таки дали корпус, потом армию, потом — все армии Северного фронта.

Потом опять Туркестан, должность генерал-губернатора, Февральская революция, отречение императора, потом арест представителями Ташкентского Совета солдатских и рабочих депутатов, отправка под конвоем в Петроград, тихая жизнь в маленькой деревне Шешурино Псковской губернии, незаметная смерть в ночь на 16 января 1925 года — всем уже было не до бывшего героя Империи.

Впрочем, похоронили его раньше — в 1924 году большевики в "Красном архиве" решили издать его дневники времен русско-японской войны и в предисловии главный советский историк Покровский за год до смерти генерала сообщил читателям, что Куропаткин был убит бандитами в своем имении.

Вот, в общем, и вся биография. Тезисно и кратко. Но жизнь всегда больше чем биография, поэтому ниже — пять интересных фактов из жизни Алексея Куропаткина.

Факт первый: Первые два ордена у Куропаткина были традиционные: ордена св. Станислава и св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, заслуженные им в Туркестане за штурм Самаркандских высот и бой на Зербулакских высотах. А вот третьим орденом стал французский Орден Почётного легиона, полученный им за бои в Алжире в составе французского корпуса во время заграничной командировки после окончания академии.

После революции Куропаткина посетили представители французского посольства и предложили ему, как обладателю высшей французской награды, беспрепятственный выезд во Францию. На что генерал ответил: «Людовику XVI народ Франции снял голову, и если я заслужил того же, пусть мой народ поступит так со мною. Но Родину не покину». И слово сдержал.

Факт второй: Алексей Николаевич — один из немногих европейцев, побывавших в Джетышааре (он же Йеттишар или просто Семь городов) — государстве, объединившим земли нынешнего Синьцзяна после того, как будущие уйгуры восстали и свергли китайское владычество. Возникшие на руинах многочисленные карликовые государства собрал в единую страну Магомет Якуб бек Бадаулет, он же Аталык Кашгарский — человек уникальной судьбы.

Свою карьеру он начал проституткой мужского пола (знаменитые среднеазиатские "бачи"), потом стал воином, потом — наемником, потом — властителем второго по величине после Османской империи независимого мусульманского государства на планете. Именно к нему в мае 1876 года было отправлено посольство во главе с капитаном Куропаткиным для установления границ между Джетышааром и Ферганой, ставшей провинцией Российской империи. Посольство было очень непростым, достаточно сказать, что во время этой миссии Куропаткин был серьезно ранен киргизскими бандитами. Результатом поездки стала книга Алексея Куропаткина "Кашгария".

Факт третий: Именно Алексей Куропаткин является прототипом капитана Еремея Перепёлкина в романе Бориса Акунина "Турецкий гамбит" и одноименном фильме.

Как вы уже понимаете, ни лузероватый герой романа, ни тем более персонаж фильма не имеют с реальным прототипом ничего общего.

Факт четвертый: Кстати, о книгах. Главный труд жизни генерала Куропаткина, трехтомник его размышлений о судьбах России выходил под авторским названием только один раз — в первом издании, до революции. Во всех остальных переизданиях (в том числе и совсем недавних) роль названия исполнял подзаголовок — "Задачи русской армии". Дело в том, что изначально работа Алексея Николаевича называлась "Россия для русских. Задачи русской армии".

Генерал Куропаткин, как и его друг генерал Скобелев, был одним из лидеров русских националистов. В своей книге он, в частности, писал:

Мной уже изложено, почему только небольшая часть программы императора Александра III была выполнена в его царствование. Но то, что не выполнено, должно полностью войти в программу действий русского правительства в ХХ столетии: слова «Россия для русских» произнесены в 1881 году государем императором Александром III.

Ныне во всей великой России эти слова раздаются из края в край. Но чтобы постоянно напоминать их русскому народу, необходимо снять с памятника императору Александру III надпись, гласящую о железнодорожных заслугах русского самодержца, и заменить ее тремя словами: «Россия для русских».

Факт пятый. Кстати о надписях на памятниках и могилах. Последние семь лет жизни генерал Куропаткин прожил на своей малой родине, в Псковской губернии, в деревне Шешурино, где работал учителем в сельской школе, им самим и созданной. Он категорически отказался сотрудничать как с красными, так и с белыми, и эмигрировать, как вы помните, тоже не пожелал.

Как ни странно, его не трогали, хотя сына Алексея, выпускника химфака Санкт-Петербургского университета, расстреляли в 1919 году. Единственный эпизод случился в 1918-м, когда Холмская ЧК взяла отставного генерала в заложники после покушения Фанни Каплан на Ленина. При этом провинциальные чекисты не решились сами расстрелять бывшего военного министра и отправили его в Петроград.

Через три недели 70-летний Куропаткин вернулся в деревню живой и невредимый с охранной грамотой за личной подписью председателя Петроградской ЧК Глеба Бокия. Это был уникальный документ: «Бывший царский сановник генерал-адъютант А. Н. Куропаткин возвращается к месту своего жительства в Шешурино как корреспондент Академии Наук, и ему для самоохраны выдан самовзводный наган за № …».

Земляки Куропаткина любили. Настолько, что в самые что ни на есть советские годы, в 1964 году поставили на его могиле мраморный памятник. Поскольку тратить бюджетные деньги на увековечивание памяти царского генерала в те годы было решительно невозможно, местные власти озадачились. Потом кто-то вспомнил, что среди множества добрых дел, сделанных Куропаткиным на малой родине, было и основание Наговской низшей сельскохозяйственной школы первого разряда, открытой генералом на собственные деньги. Поэтому до недавнего времени надпись на памятнике гласила: «Куропаткин Алексей Николаевич. 1848–1925. Основатель сельскохозяйственной Наговской школы. От торопчан. Высокая честь любить землю и научно уметь трудиться на ней». И только в новые времена добавили слова про генерала и патриота.

Однажды в самом конце XIX века на дальней и дикой окраине Империи служили два лихих офицера.

Оба они носили одно и то же звание — "капитан" и оба сами выбрали службу в Туркестане после окончания Академии Генерального штаба.

И это все, что у них было общего.

Первый был сама интеллигентность: он пришел в армию после математического факультета Санкт-Петербургского университета и факультативного обучения в консерватории, где пел вместе с Собиновым.

Второй был классическим «кухаркиным сыном»: выросший в захолустье казахской степи сын казака и крещеной калмычки едва не завалил поступление в Академию Генштаба из-за незнания иностранных языков — ну мало было в степи носителей европейских языков.

Оба быстро стали активными участниками Большой Игры и считались самыми перспективными среди молодого поколения Игроков.

Первый, явно демонстрировавший уникальные способности к стратегическому мышлению, занимался изучением и военно-географическим описанием Русского Туркестана, Афганистана и Индии, Памира, Гиндукуша и Семиречья, и в 1899 году был отправлен в служебную командировку в Индию.

Второй считался прирожденным тактиком и бесстрашной сорви-головой. Пользуясь азиатской внешностью, доставшейся от мамы, и свободным владением тюркскими языками, самовольно ходил в нелегальные рейды за кордон снимать план афганской крепости Дейдади, выдавая себя за караванщика-туркмена.

Ко всеобщему удивлению, эти очень разные люди крепко сдружились и даже породнились: второй стал крестным отцом родившихся у первого сыновей-близнецов.

Оба отдали Большой игре большую часть жизни. Первого, "штабного", оценив его стратегическое мышление, уже в 1905 году назначили начальником Среднеазиатского отдела Главного Управления Генерального штаба.

Второй, как положено "полевику", создавал агентурную сеть в Восточном Туркестане (Кашгарии), Афганистане и Персии, работал в Бомбее, Дели и Пешаваре, и в том же 1905 году его секретный «Отчет о поездке в Индию» был опубликован Генеральным штабом.

Оба стали генералами и воевали в Первую Мировую, которую прошли геройски. Первый был ранен и дважды контужен во время знаменитого Брусиловского прорыва, собрал целый букет орденов и к октябрю 1917-го был уже генерал-лейтенантом.

Второй же генерал-лейтенанта получил еще в феврале 1915 года, став к тому времени из-за безоглядной храбрости одним из самых популярных генералов русской армии. А после блестящего взятия Зборо, недолгого плена и дерзкого побега его популярность взлетела до небес.

После Февральской революции первый продолжил воевать на Западном фронте. Второй же, еще до революции назначенный Главнокомандующим войсками Петроградского военного округа, все больше увлекался политикой. Это привело к тому, что в июле он был назначен Верховным Главнокомандующим, а в августе устроил неудачный мятеж, так и оставшийся в русской истории под его именем.

После Октябрьской революции пути кумовьев разошлись навсегда: первый пошел к красным, второй — к белым.

В Гражданскую первый воевал под Царицыным вместе с Ворошиловым и Сталиным, вскоре после Гражданской возглавил Академию Генерального штаба Рабоче-Крестьянской Красной армии и стал одним из главных вдохновителей «советского Ренессанса» Большой игры.

Второй же стал соорганизатором Добровольческой армии на Дону и ушел в Первый Кубанский поход.

Второй, он же Лавр Георгиевич Корнилов, был убит при штурме Екатеринодара. «Неприятельская граната, — писал генерал А. И. Деникин, — попала в дом только одна, только в комнату Корнилова, когда он был в ней, и убила только его одного. Мистический покров предвечной тайны покрыл пути и свершения неведомой воли». Корнилова похоронили в местечке под названием Гначбау. На следующий день после похорон красные выбили белых из Гначбау. Тело генерала вытащили из могилы, таскали по улицам, рубили шашками, а потом сожгли.

Первый, он же Андрей Евгеньевич Снесарев, к тому времени — создатель и ректор Московского института востоковедения, был арестован в январе 1930 года и был обвинен в создании контрреволюционной организации «Весна» и планировании заговора. Приговорен к расстрелу. По личному указанию Сталина высшая мера была заменена 10 годами лагерей. 21 ноября 1989 года на аукционе Сотбис была продана записка Сталина, адресованная Ворошилову, с коротким текстом:

«Клим! Думаю, что можно было бы заменить Снесареву высшую меру 10-ю годами.

И. Сталин.»

Похоже, Коба не забыл, как они втроем держали Царицын.

Снесарев отсидел в лагерях 4 года, 27 сентября 1934 года досрочно освобожден как тяжело больной — инсульт, его просто отдали семье.

Умер в больнице в 1937 году.

Вот, собственно, и вся история. От сотен других отличается разве что высотой, на которую взлетели оба однополчанина.

А так — сколько их было на Руси-матушке…

Над толстячком слева — которой стоит рядом с Симоновым и через один от Михалкова — советские писатели постоянно прикалывались.

(фото находится в общественном достоянии)

В основном — из-за его сходства с Хрущевым. Даниил Гранин так и вспоминал в мемуарах о нем — толстячка, кстати, звали Александр Прокофьев:

"На встрече советских писателей с Н. С. Хрущевым поэт С. В. Смирнов сказал: «Вы знаете, Никита Сергеевич, мы были сейчас в Италии, многие принимали Прокофьева Александра Андреевича за Вас». Хрущев посмотрел на Прокофьева, как на свой шарж, на карикатуру; Прокофьев того же роста, с такой же грубой физиономией, толстый, мордатый, нос приплюснут… Посмотрел Хрущев на эту карикатуру, нахмурился и отошел, ничего не сказав".

Вообще поэт Александр Прокофьев внешне напоминал записного бюрократа из советской комедии — очень шумного и очень вредного, но, по большому счету, травоядного и трусоватого, становящегося навытяжку при любом появлении начальства.

Он, собственно, этим бюрократом и был. Прокофьев занимал пост ответственного секретаря Ленинградского отделения Союза Писателей, поэтому постоянно либо нес какую-нибудь правоверно-коммунистическую пургу с трибуны, либо занимался разными аппаратными интригами и по мелочи гнобил неугодных.

Что касается творчества — тоже ничего неожиданного. Прокофьев писал достаточно бессмысленные патриотические стихи, которые из-за большого количества упоминаний березок и Родины, усиленных аппаратным весом автора, печатались везде.

Его стихотворение для детей "Родимая страна" в свое время даже вошло во все школьные хрестоматии. Лучше от этого стихотворение, правда, не стало:

На широком просторе Предрассветной порой Встали алые зори Над родимой страной. С каждым годом все краше Дорогие края… Лучше Родины нашей Нет на свете, друзья!

Казалось бы — клиент понятен и интереса не представляет.

Но — нет.

Он не был травоядным.

* * *

Мы часто забываем, что все забавные пожилые толстячки когда-то были молодыми и без лысины. В те годы наш толстячок выглядел вот так:

Нехорошо смотрит, верно? Такого даже толпой задирать — десять раз подумаешь. Так обычно смотрят люди, которые очень много видели в своей жизни.

Часто — слишком много.

И это действительно так.

Он был северянином — родился и вырос в семье рыбака на берегу Ладожского озера. И на его молодость пришлась Гражданская война.

Я уже как-то говорил — Гражданская война была филиалом ада на земле. Не по масштабу боевых действий — по той ожесточенности, с которой она велась. Это действительно был какой-то прорыв Инферно, вторжение демонов, овладевавших телами и душами людей. Вчерашние аптекари и слесаря резали друг друга не то что с воодушевлением — с наслаждением, счастливо сплевывая кровь. Я недавно писал про двух капитанов — вот как надо людям себе свернуть мозги, чтобы устроить то, что они проделали с телом Корнилова?! Причем от политических воззрений ничего не зависело — буйствовали и красные, и белые, и зеленые, и в крапинку. И пока все — все! — не напились кровью допьяна — не успокоились.

Александр Прокофьев хлебнул ее досыта.

Вместе с вернувшимся с фронта отцом 18-летний несостоявшийся сельский учитель (три класса учительской семинарии) вступает в комитет сочувствующих коммунистам-большевикам. Буквально через пару месяцев уходит в Красную армию. Будущий ответсек-бюрократ служил в караульной роте в Новой Ладоге (3-й запасный полк, 7-я армия), стоял насмерть против отрядов Юденича, дрался отчаянно, попал в плен к белым. Отправить его к Духонину не успели, краснопузый вертким оказался — бежал.

С 1919 года — член РКП(б), после окончания Гражданки в 1922 году переводится из армии в органы ВЧК-ОГПУ, где и служил до 1930 года. В общем, сколько и чего он взял на свою душу за те годы — знал, наверное, только он сам.

Ну и самое главное — этот провинциальный чекист был невероятно, неправдоподобно талантлив. Отчего и ушел из ЧК в профессиональные поэты.

Его ранние стихи читаешь с вытаращенными глазами. Откуда? Откуда вся эта первобытная хтонь, виртуозно переплетенная с пафосом революции — у малограмотного, в общем-то, человека? Почитайте его "Невесту" — это не стихи, это древнерусский северный заговор какой-то. Ведовство, которого он набрался у местных карелов, а они, как знают даже малые дети, все до одного — колдуны.

Или вот — одно из моих любимых. Стихотворение "Товарищ", посвященное Алексею Крайскому.

Я песней, как ветром, наполню страну О том, как товарищ пошел на войну. Не северный ветер ударил в прибой, В сухой подорожник, в траву зверобой, — Прошел он и плакал другой стороной, Когда мой товарищ прощался со мной. А песня взлетела, и голос окреп. Мы старую дружбу ломаем, как хлеб! И ветер — лавиной, и песня — лавиной… Тебе — половина, и мне — половина! Луна словно репа, а звезды — фасоль… Спасибо, мамаша, за хлеб и за соль! Еще тебе, мамка, скажу поновей: Хорошее дело взрастить сыновей, Которые тучей сидят за столом, Которые могут идти напролом. И вот скоро сокол твой будет вдали, Ты круче горбушку ему посоли. Соли астраханскою солью. Она Для крепких кровей и для хлеба годна. Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам, Мы хлеба горбушку — и ту пополам! Коль ветер — лавиной, и песня — лавиной, Тебе — половина, и мне — половина! От синей Онеги, от громких морей Республика встала у наших дверей!

1929

Когда в начале 70-х на эти стихи написали песню, и она стала шлягером, несмотря на великолепное исполнение молодого Лещенко, меня всегда что-то в ней не устраивало.

Всегда что-то мешало, как камешек в сандалии.

И только взрослым я понял — нездешность.

Слова были не отсюда. Не из 70-х. Они были из другого — невегетарианского времени. В них было что-то звериное, какая-то первобытная мощь и первобытная пластика, какое-то дикарское бахвальство человека, пустившего кровь врагу. Эти слова, как фотопластинка, на которую сфотографировали 20-е — и не переснять.

И вовсе не случайно Егор Летов, самый чуткий из всех наших рокеров, блажил их под гитару: "Луна — словно репа, а звезды — фасоль…".

У Гражданской войны в России была одна уникальная особенность. Вскоре после Революции что-то пропитало воздух, воду и почву на территории бывшей Российской империи. Не знаю, что — всё, что угодно. Флогистон какой-то. Может быть, прорвавшиеся демоны какую-то демоническую энергию с собой принесли — не знаю.

Но что-то точно было.

Ничем другим невозможно объяснить невиданный взрыв творческой активности, эпохальные прорывы во всех видах искусств, всех этих Платонова и Олешу, Прокофьева и Шостаковича, Довженко и Эйзенштейна, Грекова, Филонова и Родченко, Багрицкого, Маяковского, Смелякова и легионы других.

Причем работало только в стране, это эфемерное нечто нельзя было унести с собой на подошвах сапог. Ничего и близко похожего не случилось в эмиграции, и только самые прозорливые и талантливые из ушедших давились тоской длинными вечерами оттого, что здесь — тлен, а жизнь — там.

И спивающийся в Харбине Арсений Несмелов — русский фашист, японский прислужник и поэт божьей милостью — рвал пером бумагу.

Практически одновременно с Прокофьевым еще один некрасивый русский поэт, знающий вкус крови не понаслышке, на последних крохах оставшегося внутри Этого писал другое стихотворение о своем товарище. Называлось оно "Вторая встреча":

Василий Васильич Казанцев. И огненно вспомнились мне - Усищев протуберансы, Кожанка и цейс на ремне. Ведь это же — бесповоротно, И образ тот, время, не тронь. Василий Васильевич — ротный: "За мной — перебежка — огонь!" "Василий Васильича? Прямо, Вот, видите, стол у окна… Над счетами (согнут упрямо, И лысина, точно луна). Почтенный бухгалтер". Бессильно Шагнул и мгновенно остыл… Поручик Казанцев?.. Василий?.. Но где же твой цейс и усы? Какая-то шутка, насмешка, С ума посходили вы все!.. Казанцев под пулями мешкал Со мной на ирбитском шоссе. Нас дерзкие дни не скосили - Забуду ли пули ожог! — И вдруг шевиотовый, синий, Наполненный скукой мешок. Грознейшей из всех революций Мы пулей ответили: нет! И вдруг этот куцый, кургузый, Уже располневший субъект. Года революции, где вы? Кому ваш грядущий сигнал? — Вам в счетный, так это налево… Он тоже меня не узнал! Смешно! Постарели и вымрем В безлюдьи осеннем, нагом, Но всё же, конторская мымра, — Сам Ленин был нашим врагом!

1930

И в этом жалком "сам Ленин" поражения и безнадежности больше, чем в томах сочинений штатных обличителей-пропагандистов.

В детстве я, наверное, был антисемитом. И все из-за него.

Он меня всегда раздражал. Я просто обожал великолепный цикл рассказов Паустовского про кота-ворюгу, резиновую лодку и т. д. И только он все портил.

Я долго не мог понять — зачем Паустовский тусил с этим Фраерманом? Какой-то карикатурный еврей, и имя у него дурацкое — Рувим. Нет, я, конечно, знал, что он автор книжки "Дикая собака динго, или Повесть о первой любви", но это только усугубляло ситуацию. Нет, книгу я не читал, и не собирался. Какой уважающий себя мальчишка будет читать книгу с таким сопливым названием, если "Одиссея капитана Блада" в пятый раз не читана?

А Паустовский… Паустовский был крутой. Реально крутой писатель, я почему-то это еще ребенком понимал.

А уж когда вырос и узнал про три номинации на Нобелевскую премию, международную славу и Марлен Дитрих, публично вставшую на колени перед любимым писателем, я зауважал его еще больше.

А уж как я его зауважал, когда, поумнев, перечитал его книги… Паустовский не только многое видел и многое понял в этом мире — он был мудрым. А это очень редкое качество. Даже среди писателей.

Особенно среди писателей.

Примерно тогда же я понял и почему он тусил с Фраерманом.

А после недавнего рассказа о демонах Гражданской войны, решил рассказать и вам.

Меня всегда удивляло — почему про Великую Отечественную снимали пронзительные фильмы, на которых люди плакали, а Гражданская была каким-то развлекательным аттракционом. Про нее снимали большей частью всякие легковесно-развлекательные "истерны" вроде "Белого солнца пустыни" или "Неуловимых мстителей".

И только много позже догадался — это было то, что в психологии именуется "замещение". За этим развлекаловом они прятали нас от правды о том, чем на самом деле была Гражданская война.

Поверьте, бывают такие случаи, когда правду не факт, что нужно знать.

В истории, как и в математике, есть аксиомы. Одна из них гласит: в России нет ничего страшнее Смуты.

Никакие войны, никакие эпидемии и рядом не стояли. Любой человек, погрузившийся в документы, отшатнется в ужасе и повторит вслед потрясенным классиком, вздумавшим поизучать смуту Пугача: "Не дай Бог увидеть русский бунт…".

Гражданская война была не просто страшной — это было что-то запредельное.

Не устаю повторять — это был ад, вторгшийся на землю, прорыв Инферно, нашествие демонов, захватывавших тела и души недавно мирных обывателей.

Больше всего это походило на психическую эпидемию — страна взбесилась и впала в буйство. Пару лет никакой власти не было вообще, страной владели мелкие и крупные группировки обезумевших вооруженных людей, которые бесцельно метались, пожирая друг друга и заливая почву кровью.

Демоны не жалели никого, они инфицировали и красных, и белых, и бедных, и богатых, и уголовников, и мирных обывателей, и русских, и иностранцев. Даже мирных хоббитов-чехов. Их уже везли эшелонами домой, но и они заразились, и полилась кровь от Пензы до Омска.

Я расскажу только про один эпизод той войны, позже названный дипломатами "Николаевским инцидентом". Я не буду пересказывать его подробно, дам только основную канву событий.

Был такой, как сегодня бы сказали, полевой командир "красной" ориентации по имени Яков Тряпицин. Незаурядный, надо сказать, был человек. Бывший прапорщик, выбившийся в офицеры из рядовых на Первой Мировой, еще солдатом получивший два Георгиевских креста. Анархист, на Гражданской воевал против тех самых белочехов в Самаре, потом ушел в Сибирь и добрался до Дальнего Востока.

Однажды он поругался с командованием, и, недовольный решением о приостановлении боевых действий до прихода частей Красной Армии, ушел с верными ему людьми, которых набралось всего 19. Несмотря на это, он объявил, что отправляется восстанавливать Советскую власть на Амуре и ушел в поход — уже с 35 людьми.

По ходу рейда отряд рос, они начали занимать села. Тогда начальник гарнизона Николаевска-на-Амуре, фактической столицы тех мест, белый полковник Медведев отправил навстречу Тряпицину отряд во главе с полковником Вицем. Белые решили ликвидировать красных, пока те силу не набрали.

Встретившись с карателями, Тряпицин, заявив что желает избежать кровопролития, лично явился в расположение белых на переговоры. Сила харизмы этого человека была настолько сильна, что вскоре после этого в отряде Вица вспыхнул бунт, полковник с немногими оставшимися верными бойцами ушел в бухту Де-Кастри, а большинство недавних белых солдат присоединилось к отряду Тряпицина.

Поскольку в Николаевске вооруженных сил почти не осталось — всего около 300 бойцов, белые в Николаевске пригласили для защиты города японцев. Те, конечно, были только "за", и вскоре в Николаевске был размещен японский гарнизон — 350 человек под командованием майора Исикавы. Кроме этого, в городе проживало примерно 450 гражданских японцев. Как во всех дальневосточных городах, было много китайцев и корейцев, кроме того, в Николаевске зимовал отряд китайских канонерок, не успевших до ледостава уйти на китайский берег Амура во главе с коммодором Чэнь Шином.

До весны и ледохода все они оказались заперты в городе, уйти из которого было некуда.

Однако вскоре, совершив беспрецедентный зимний переход, к городу подходит 2-тысячная "партизанская армия" Тряпицина, в колоннах которой шел и Рувим Фраерман — недавний студент Харьковского технологического института, после третьего курса направленный на производственную практику на железную дорогу на Дальнем Востоке. Здесь его и застала Гражданская война, в которой он взял сторону красных и ныне был у Тряпицина одним из агитаторов.

Город взяли в осаду.

И началась долгая и нечеловечески страшная кровавая пляска демонов Гражданской войны.

Началось все с малого — с двух человек, красных парламентеров Орлова-Овчаренко и Щетникова, которых убили белые.

Тогда красные распропагандировали гарнизон крепости Чныррах, контролирующей подступы к Николаевску-на-Амуре, и заняли крепость, получив артиллерию.

Под угрозой обстрела города японцы заявляют о своем нейтралитете.

Красные входят в город и занимают его практически без сопротивления, захватив, помимо прочего, весь архив белой контрразведки.

Обезображенные трупы Овчаренко и Щетникова выставлены в гробах в здании гарнизонного собрания крепости Чныррах. Все требуют мести и по спискам контрразведки начинаются аресты и расстрелы белых.

Японцы держат нейтралитет и активно общаются с новыми хозяевами города. Вскоре условие их нахождения в своем квартале забывается, начинается братание, а вооруженные японские солдаты, нацепив красные и черные (анархистские) банты, слоняются по всему городу, а их командиру даже разрешают держать связь по рации с японским штабом в Хабаровске.

Но идиллия братания быстро кончилась. В ночь с 11 марта на 12 марта японцы обстреливают здание штаба Тряпицина из пулеметов и зажигательных ракет, рассчитывая сразу обезглавить красные войска. Здание было деревянным, в нем начинается пожар. Начальник штаба Т. И. Наумов-Медведь погиб, секретарь штаба Покровский-Черных застрелился, самого Тряпицына с простреленными ногами вынесли на кровавой простыне и под огнем перенесли в соседнее каменное здание, где и организовали оборону.

Стрельба и пожары идут по всему городу, как быстро выяснилось, в вооруженном выступлении приняли участие не только солдаты японского гарнизона, но и все мужчины-японцы, способные держать оружие.

Бои идут насмерть, пленных добивают и те, и другие.

Личный телохранитель Тряпицина, бывший сахалинский каторжник по кличке Лапта с отрядом пробивается к тюрьме и вырезает всех заключенных.

Чтобы не привлечь стрельбой внимания японцев, всех "кончают" холодным оружием. Поскольку кровь пьянит не хуже водки, обезумевшие люди убили не только арестованных белых, но и своих же партизан, сидевших на гаупвахте.

Боевые действия в городе идут несколько дней, исход сражения решает командир партизанского отряда красных шахтеров Будрин, пришедший со своим отрядом из ближайшего крупного населенного пункта — села Кирби, что в 300 км. от Николаевска.

В конечном итоге японцев вырезали полностью, включая консула, его жену и дочь и гейш из местных публичных домов. Спаслось только 12 японок, бывших замужем за китайцами — они вместе с городскими китайцами укрылись на канонерках.

Новым начальником штаба назначается любовница Тряпицина Нина Лебедева — эсерка-максималистка, сосланная на Дальний Восток гимназисткой, в 15 лет, за участие в покушении на пензенского губернатора.

После разгрома японцев в городе объявляется Николаевская коммуна, отменяются деньги и начинается настоящая охота на буржуев.

Раз запустив, кровавый маховик остановить уже практически невозможно.

Я избавлю вас от кровавых подробностей происходящего в Николаевске дальше, скажу лишь, что итогом т. н. "Николаевского инцидента" стала гибель нескольких тысяч человек.

Это всех вместе, разных: красных, белых, русских, японцев, интеллигентов, хунхузов, телеграфистов, каторжников и разных прочих тысяч человеков.

И полное уничтожение города — после эвакуации населения и ухода отряда Тряпицина от старого Николаевска не осталось ничего.

Ни-че-го.

Как потом подсчитали, из 1165 жилых построек разных типов 21 здание (каменные и полукаменные) было взорвано, сожжено 1109 деревянных, таким образом на круг было уничтожено 1130 жилых домов, это почти 97 % всего жилого фонда Николаевска.

Перед уходом обезумевший от крови Тряпицин отправил радиограмму:

Товарищи! В последний раз говорим с вами. Оставляем город и крепость, взрываем радиостанцию и уходим в тайгу. Все население города и района эвакуировано. Деревни по всему побережью моря и в низовье Амура сожжены. Город и крепость разрушены до основания, крупные здания взорваны. Все, что нельзя было эвакуировать и что могло быть использовано японцами, нами уничтожено и сожжено. На месте города и крепости остались одни дымящиеся развалины, и враг наш, придя сюда, найдет только груды пепла. Мы уходим…

Вы спросите — а что Фраерман? Никаких свидетельств о его участии в зверствах нет, скорее наоборот.

Безумный драматург по имени Жизнь решила, что именно в этот момент с бывшим харьковским студентом должна случиться первая любовь. Разумеется, несчастная.

Вот что писал в воспоминаниях партизан Сергей Птицын:

"Слухи о предполагаемом терроре проникли в население, и люди, не получившие пропусков (на эвакуацию — ВН), в ужасе заметались по городу, изыскивая всякие средства и возможности выбраться из города. Некоторые молодые, красивые женщины из буржуазии и вдовы расстрелянных белогвардейцев предлагали себя в жены партизанам, чтобы те помогли им выбраться из города, вступали в связи с более или менее ответственными работниками, чтобы использовать их для своего спасения, кидались в объятия китайских офицеров с канонерок, чтобы спастись с их помощью.

Фраерман с опасностью для собственной жизни спас дочь попа Зинаиду Черных, помог ей укрыться как своей жене, а позднее, явившись к ней в другой обстановке, не был признан за мужа".

Никаких свидетельств о его участии в зверствах нет.

Но он там был и все это видел. От начала — и практически до конца.

Тряпицина, Лебедеву, Лапту и еще двадцать человек, отличившихся при терроре, "кончили" свои же партизаны, неподалеку от того самого села Кирби, ныне — села имени Полины Осипенко.

Успешный заговор возглавил бывший поручик, а ныне член исполкома и начальник областной милиции Андреев.

Их расстреляли по приговору скоротечного суда задолго до получения каких-либо указаний из Хабаровска и Москвы.

Просто потому, что после перехода некой черты людей надо убивать — что по-людским, что по-божьим законам, хотя бы из чувства самосохранения.

Фраерман в расправе над бывшим командиром не участвовал — незадолго до эвакуации он был назначен комиссаром партизанского отряда, сформированного для установления советской власти среди тунгусов.

«С этим партизанским отрядом, — вспоминал в своих мемуарах сам писатель, — я прошел тысячи километров по непроходимой тайге на оленях…». Поход занял четыре месяца и закончился в Якутске, где отряд был распущен, а бывший комиссар стал работать в газете «Ленский коммунар».

Они жили в лесах Мещеры вдвоем — он и Паустовский.

Тот тоже много чего насмотрелся в Гражданскую — и в оккупированном Киеве, и в самостийной армии гетмана Скоропадского, и в красном полку, набранном из бывших махновцев.

Точнее сказать — втроем, потому что к ним постоянно приезжал очень близкий друг — Аркадий Гайдар. Об этом даже в советских диафильмах рассказывали.

Тот самый Гайдар, написавший однажды в дневнике: "Снились люди, убитые мною в детстве".

Там, в незагаженных лесах и озерах Мещеры, они чистили себя.

Переплавляли черную демоническую энергию в чеканные строки редкой чистоты и нежности.

Гайдар написал там "Голубую чашку" — самое хрустальное произведение советской детской литературы.

Фраерман долго молчал, но потом его прорвало, и он за неделю написал "Дикую собаку Динго, или Повесть о первой любви".

Повесть, действие которой происходит в советское время, но город на Амуре, описанный в книге в деталях, очень узнаваем.

Это тот самый дореволюционный, давным-давно не существующий Николаевск-на-Амуре.

Город, который они стерли.

Паустовский тогда написал так: "Выражение «добрый талант» имеет прямое отношение к Фраерману. Это — талант добрый и чистый. Поэтому Фраерману удалось с особой бережностью прикоснуться к таким сторонам жизни, как первая юношеская любовь. Книга Фраермана «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» — это полная света, прозрачная поэма о любви между девочкой и мальчиком".

Они вообще хорошо там жили. Как-то правильно, по-доброму и весело.

«Гайдар всегда приходил с новыми шутливыми стихами. Однажды он написал длинную поэму обо всех юношеских писателях и редакторах Детского издательства. Поэма эта затерялась, забылась, но я помню веселые строки, посвященные Фраерману:

В небесах над всей вселенной

Вечной жалостью томим,

Зрит небритый, вдохновенный,

Всепрощающий Рувим…»

Выпустить своих задавленных демонов они разрешили себе только один раз.

В 1941-м.

Про Гайдара вы наверняка знаете, Паустовский с фронта писал Фраерману: «Полтора месяца я пробыл на Южном фронте, почти все время, не считая четырех дней, на линии огня…».

А Фраерман… Фраерман, которому шел уже шестой десяток, ушел летом 41-го в московское ополчение рядовым бойцом. От передовой не прятался, потому и получил в 1942-м тяжелое ранение, после которого был комиссован.

Бывшему харьковскому студенту и партизанскому агитатору была суждена долгая жизнь — он прожил 80 лет.

И каждый день, как Чехов раба, выдавливал из себя этого черного демона.

По воспоминаниям многих, Рувим Фраерман был одним из самых светлых и добрых людей, которых они встречали в жизни.

И совсем по-другому после этого звучат строки Рувима Исаевича:

«Прожить жизнь свою достойно на земле — это тоже большое искусство, быть может, даже более сложное, нежели любое иное мастерство…".

P.S. А "Кота-ворюгу" вы все-таки почитайте, если еще не.

После главы о последней представительнице семейства Романовых, прожившей жизнь в России, мне задали интересный вопрос:

А остались ли в Советском Союзе другие представители семейства Романовых, кроме брата и сестры Романовских-Искандер?

Ответ простой: людей, официально принадлежавших к императорскому дому, в Советской России не осталось — все либо эмигрировали, либо были убиты.

Но это не относится к носителям романовской крови, родившихся в законных, но неравных браках — так называемых морганатических.

Кроме Искандеров, проживших жизнь обычных советских граждан, была еще одна чрезвычайно интересная история.

О троюродной сестре Николая II, вернувшейся в Советскую Россию, когда все Романовы из нее бежали…

Факт первый: У нашей героини было множество фамилий и титулов. Урожденная графиня Богарне, она успела побывать княгиней Кочубей, баронессой фон Гревениц и советской гражданкой Дорой Евгеньевной Лейхтенберг.

В ней смешалось множество знаменитых фамилий — в основном почему-то монархов и полководцев. Она была праправнучкой императрицы Франции Жозефины Богарне и русского полководца Михаила Илларионовича Кутузова, правнучкой русского императора Николая I и троюродной сестрой Николая II. Ее отец был 5-й герцог Лейхтенбергский, а мать была из славного рода Скобелевых и "белому генералу" приходилась двоюродной сестрой. Причем родная сестра Михаила Скобелева, Зинаида Дмитриевна, была ее мачехой.

Факт второй: Она была представительницей не совсем обычной ветви романовского семейства, над которой, как считали многие, висело проклятие.

Любимая дочь императора Николая I Мария вышла замуж за герцога Максимилиана Лейхтенбергского, причем — редкий случай — вышла по любви. Мария очень любила Россию и не хотела уезжать, Максимилиан не очень любил Баварию, поэтому молодые попросили разрешения остаться в России — таково было изначальное условие императорской дочери.

Император дозволил, но при некоторых условиях: молодая семья должна была жить в России, потомство становилось членами Императорской фамилии с правами и титулами (если быть точным — с титулом «Императорское высочество»), и дети должны были воспитываться в православной вере.

Это был второй и последний случай, когда дочь императора, вышедшая замуж за иностранца, осталась со своей семьей на Родине.

Так в семействе Романовых появилась новая ветвь — князей Романовских, герцогов Лейхтенбергских.

Как я уже говорил, брак был заключен по любви, и в нем родилось семеро детей. Любовь и стала проклятием этого рода, сломав судьбы многих потомков этой семьи.

Они постоянно влюблялись, но всегда не в тех. Но о любовном проклятии "женских Романовых" я подробно расскажу как-нибудь в другой раз.

Факт третий: Это проклятие девочка Даша (или Долли, как ее звали в семье) в полной мере испытала на себе. Она была единственным ребенком светлейшего князя Евгения Максимилиановича Романовского, 5-го герцога Лейхтенбергского.

Он тоже был под проклятием, поэтому на ее маме — Дарье Константиновне Опочининой, правнучке Кутузова и кузине Скобелева — женился неравным, то есть морганатическим браком.

Император Александр II к тому времени настолько смертельно устал от всех брачных и внебрачных кунштюков этого семейства, что, к удивлению многих, даже узаконил этот союз:

Я дал разрешение на брак Евгения, поскольку не вижу никакого реального препятствия. Лейхтенберги не великие князья, и мы можем не беспокоиться об упадке их рода, который ничуть не задевает нашей страны.

Морганатические потомки даже получили титул графинь и графов Богарне — поскольку основатель рода Максимилиан был сыном Евгения Богарне, пасынка Наполеона. Французы, кстати, из-за этого взвились и долго протестовали.

Но счастья все равно не случилось. Мама умерла вскоре после родов, родив Дарью Евгеньевну, графиню Богарне. Папа вскоре женился заново, и опять морганатически — на двоюродной сестре первой жены, Зинаиде Скобелевой, родной сестре "белого генерала".

Ребенок был особенно никому не нужен. Сперва его воспитывала бабушка, забрав к себе в Мариинский дворец. Потом девочку отдали в лицей в Париже, затем в гимназию в Карлсруэ. Все детство в закрытых учебных заведениях, зато образование хорошее получила.

Фактическая беспризорность усугублялась позорной репутацией семьи — проклятие продолжало работать.

К мачехе, Зинаиде Дмитриевне, активно подбивал клинья великий князь Алексей Александрович. Отец же совершенно смирился с репутацией рогоносца, а то и похуже — некоторые из современников прямо обвиняли его в сутенерстве. Так, государственный секретарь А. А. Половцов называл его в дневнике "лишенным всякого нравственного чувства негодяем, промышлявшим тем, что великий князь Алексей Александрович был без памяти влюблен в его вторую жену герцогиню Богарне, которая вместе с мужем вытягивала из великого князя как можно больше денег".

Они так и жили много лет — везде появляясь втроем и втроем же путешествуя. Их так и прозвали — menage royale trois, то есть "царственное трио", явно подразумевая известное выражение "menage a trois" — "любовь втроем".

Факт четвертый: В общем, психику девушке подорвали надежно и основательно. Думаю, вы не будете сильно удивлены, если я скажу, что когда Долли вернулась в Россию, которую она фактически не знала, и поселилась в доме отца на Английской набережной, она очень быстро приобрела в свете репутацию бунтарки, скандалистки и фрондерки. Чертики в глазах юной светской львицы хорошо видны на хранящемся в Эрмитаже портрете кисти модного французского художника Франсуа Фламенга.

Отца она, похоже, ненавидела — их отношения достаточно характеризует тот факт, что в завещании тот не оставил ей, своему единственному ребенку, ни копейки.

Как это часто бывает, лишенная семьи с детства, она попыталась найти ее в браке. Но проклятие никуда не делось, и с личной жизнью у Долли тоже не заладилось. В 23 года она выскочила за известного сановника и аристократа князя Льва Михайловича Кочубея.

И вроде поначалу все шло нормально, трех детей ему родила, двое выжили, третья умерла во младенчестве. Но в 1905 году скандалистка доигралась.

Княгиню Кочубей из-за нелицеприятных высказываний о царской семье фактически высылают из России, прозрачно намекнув, что из зарубежного вояжа ей лучше не возвращаться.

О том, чем она занималась эти годы за рубежом, и с кем водила компанию, ходили самые дикие слухи. Так или иначе, но брак в разлуке не устоял, и в 1911 году супруги разводятся, причем детей Дарья-Долли оставляет мужу.

А еще через год она вновь выходит замуж, за морского офицера, барона Владимира Евгеньевича фон Гревеница. Обвенчались они в корабельной церкви, никого не поставив в известность.

Все ждали наказания офицера за самовольство, но Николай II, достаточно осведомленный о характере своей троюродной сестры, ограничился репликой: «Офицер, выбрав такую даму в супруги, сам себя наказал».

В Эрмитаже же хранится еще один портрет нашей Долли, сделанный вскоре после второго брака. Ей уже 42 года, но выглядит она гораздо счастливее, чем на первом портрете.

К сожалению, император оказался прав, и счастье было недолгим — через два года, накануне Первой мировой войны супруги развелись, а еще два года спустя фон Гревениц застрелился — не то из-за несчастного романа с оперной певицей, не то из-за растраты корабельных денег.

А Дарья Евгеньевна, которой император отказал вернуть девичью фамилию, окончила курсы сестер милосердия и на свои средства снарядила санитарный поезд для фронта. В 1917 году она находилась в своем поезде на русско-австрийском фронте, где ее и застала революция.

Факт пятый: Февраль баронесса фон Гревениц приветствовала, но в Россию не вернулась, и опять начинаются какие-то таинственные телодвижения. Вместо России баронесса по линии австрийского Красного Креста отбывает в Баварию, где вскоре принимает подданство.

И все уже решили, что это эмиграция, тем более что уж кто-то, а бывшая графиня Богарне точно была "гражданской мира" — пожившая едва ли не во всех странах Европы и свободно говорившая чуть не на всех европейских языках.

Но в 1918 году, когда все Романовы бежали из России сломя голову, когда грабежи и расстрелы, тиф и голод — Дарья Евгеньевна, напротив, возвращается в Россию.

Жить ей было негде, ее бывший дом заселили пролетарии, но замерзающую на улице 47-летнюю баронессу, по ее словам, подобрал "некий господин".

Этот господин станет третьим и последним мужем нашей героини. Он был австрийским поданным, носил итальянскую фамилию Маркезетти и русское имя Виктор Александрович — потому что вырос в России и по-русски говорил как мы с вами. В Россию майор генштаба австро-венгерской армии приехал для участия в переговорах при заключении Брестского мира, и обратно не торопился, работая в Петербурге в комиссии по улучшение жизни австро-венгерских военнопленных.

И это было очередное последствие проклятия — она опять полюбила не того.

Судя по всему, Маркезетти не бедствовал — они с новой женой жили в 6-комнатной квартире на Моховой, держали домработницу. Австрийских военнопленных отправили на родину, но майор опять не уехал — в 1919 году Горький основал издательство «Всемирная литература», и Маркезетти был приглашен туда заведовать легендарной впоследствии «Библиотекой всемирной литературы». Заместителем он взял к себе жену.

После отъезда Горького за границу в 1924 году супруги переходят на работу в Публичную библиотеку, ныне Российскую национальную библиотеку. Пережив в Питере самые страшные годы голода и разрухи, покидать Родину представительница семейства Романовых явно не собирается. Более того — в 1924 году она выезжает за границу и несколько месяцев живет в Финляндии в доме небезызвестного генерала Карла Густава Маннергейма, с которым была хорошо знакома по петербургскому высшему свету.

Но — погостив — снова возвращается в Ленинград.

Вернувшись, она оформляется на работу в Публичку. В память о фамильном титуле называется гражданкой Лейхтенберг Дорой Евгеньевной. В анкете она убавила себе возраст на 11 лет, указав год рождения 1881-й, а место рождения — г. Мюнхен. Национальность — немка, подданство — баварское. В графе "партийная принадлежность" написала: «беспартийная, но из политических партий сочувствует Р.К.П.(б), почему после революции в Германии осталась в России».

При этом на работе она совершенно не скрывала ни настоящего имени, ни своей биографии, из-за чего в библиотеке ее не любили, подозревая в ней провокатора.

В 1927 году Дора Лейхтенберг подала на получение гражданства СССР и вскоре приняла советское подданство.

Скандал разразился в 1929 году, когда в ленинградской газете вышла заметка «Правнучка Николая Палкина», где разоблачалась скрывшая свое происхождение аристократка. Началась проверка, зафиксировавшая следующее:

«Дарья Евгеньевна Лейхтенберг ведет себя высокомерно в отношении с сотрудниками библиотеки, допускает антисемитские высказывания, вместе с гражданским супругом пользуются дровами библиотеки и вообще не изжила полностью характерных черт своего класса».

На первом же допросе следователь поинтересовался, почему она вернулась в РСФСР. "Знакомый посоветовал" — высокомерно ответила бывшая графиня, а на вопрос о фамилии знакомого невозмутимо сообщила: "Ульянов-Ленин".

На заседании комиссии она открыто заявила, что сотрудничает с ОГПУ и предъявила письма от Ленина и Троцкого, с которыми, как выяснилось, познакомилась в Швейцарии и приятельствовала задолго до революции, еще когда разводилась с первым мужем.

В общем, в результате репрессии ограничились тем, что супругов уволили с работы и уплотнили по месту жительства, оставив две комнаты из шести. Но вскоре гражданка Лейхтенберг уже снова работала в библиотеке на должности помощника заведующего отдела спецхранения ГПБ. И ее гражданский супруг трудился в том же учреждении.

Похоже, супруги и впрямь были тесно связаны со спецслужбами — и с советскими, и с немецкими.

И, как это часто бывает у агентов — заигрались.

Как и у тысяч других, веревочка закончила виться в 1937-м.

Их с Маркезетти арестовали 10 сентября. При обыске в квартире были найдены несколько иностранных орденов и портсигар с надписью на русском языке: «За разведывательную работу».

Вскоре она созналась в том, что является агентом монархическо-террористической организации, что завербована была в Финляндии, что причастна к покушению на товарища Жданова, которое готовил ее гражданский супруг.

Все подписала.

Осужденная Лейхтенберг, "красная графиня" и троюродная сестра последнего российского императора была расстреляна 5 ноября 1937 года.

Одним из самых громких скандалов, связанных с личной жизнью представителей семейства Романовых, стало поведение дяди императора Николая II, великого князя Алексея Александровича.

Младший брат императора Александра III никогда не был женат, но всегда пользовался большим успехом у женщин. Он был эдаким светским львом — тщательно следившим за модой и безукоризненно одевавшимся. Его даже называли "русским красавчиком Браммелом" — в честь знаменитого денди, иконы стиля XIX века. Великий князь Александр Михайлович так и аттестовал двоюродного брата: "Светский человек с головы до ног, «le Beau Brummell», которого баловали женщины".

А так как князь был куратором российского флота и занимал должность главного начальника флота и Морского ведомства, придворные остряки язвили, что жизнь его состояла из «вертких дам и неповоротливых кораблей».

Кроме множества мимолетных связей, были у него и два серьезных многолетних романа.

В первом, с фрейлиной двора Александрой Васильевной Жуковской, дочерью поэта,

у него даже родился внебрачный сын Алексей. Скандал был грандиозный, брат фрейлины вызвал великого князя на дуэль, но Александр II запретил сыну стреляться. В итоге императорского отпрыска, уже тогда назначенного курировать российский флот, отправили в кругосветное плавание на два года, а Жуковских — и брата, и сестру — выслали за границу.

Впрочем, все кончилось сравнительно благополучно. Несмотря на незаконность происхождения, мальчик получил баронский титул в Республике Сан-Марино, так как великий князь в 1875 году приобрел там имение в с правом на титул. Кроме того, с разрешения папы-императора выделил из собственных средств неприкосновенный капитал в 100 000 рублей серебром для сына.

Сын потом стал ученым-биологом, после Октябрьской революции остался в России, хотя дети эмигрировали, и был расстрелян в Тбилиси в 1932 году.

Второй роман начался в 1880 году и продлился почти 20 лет. Новой любовью великого князя стала Зинаида Дмитриевна Скобелева, в то время — графиня Богарне.

Очень примечательная, надо сказать, была женщина. Не будучи особой красавицей внешне, она, тем не менее, обладала каким-то невероятным женским магнетизмом, притягивающим мужчин как магнитом. Великий князь Александр Михайлович писал о ней:

Когда я упоминаю её имя, я отдаю себе отчет в полной невозможности описать физические качества этой удивительной женщины. Я никогда не видел подобной ей во время всех моих путешествий по Европе, Азии, Америки и Австралии, что является большим счастьем, так как такие женщины не должны попадаться часто на глаза. Когда она входила, я не мог оставаться с нею в одной комнате. Я знал её манеру подходить в разговоре очень близко к людям, и я сознавал, что в её обществе я становлюсь не ответственным за свои поступки. Все молодые Великие Князья мне в этом отношении вполне сочувствовали, так как каждый страдал при виде её так же, как и я. Находясь в обществе очаровательной Зины, единственное, что оставалось сделать — это её обнять, предоставив церемонимейстеру делать, что угодно, но мы, молодежь, никогда не могли собраться с духом, чтобы решиться на этот единственно логический поступок.

Немудрено, что ее мать Ольга Николаевна, реальная глава клана Скобелевых, чрезвычайно умная, властная и честолюбивая женщина, решила найти младшей дочери самую выгодную партию. «Заниматься продвижением», как сейчас говорят, мама умела великолепно, как шептались в салонах, громкая слава ее старшего сына, генерала Михаила Скобелева, в немалой степени — ее заслуга.

И выгодная партия, конечно же, случилась — 2 июля 1878 года Зинаида стала женой овдовевшего герцога Евгения Лейхтенбергского, сына любимой дочери Николая I Марии. Все потомки Марии — князья Романовские, герцоги Лейхтенбергские — считались одной из ветвей семейства Романовых с титулованием «Императорское высочество».

Брак был неравным, считался морганатическим, но при этом — абсолютно законным. Более того, Зинаиду многие сочли еще и неплохим вариантом для герцога, у которого была неважная репутация. Художник Верещагин так и писал брату:

Скобелева славная баба, не только видная, но, кажется, и с хорошим характером, она, во всяком случае, стоит Евгения Лейхтенбергского.

После свадьбы молодая жена получила титул графини Богарне, а впоследствии, в 1889 году, стала светлейшей герцогиней Лейхтенбергской, получив столь вожделенный для нее титул.

Титул, правда, случился не сам собой, а благодаря усилиям ее высокопоставленного любовника — великого князя Алексея Александровича.

Их связь началась через два года после свадьбы Зинаиды, в 1880 году и продолжалась почти два десятилетия — до ее смерти в 1899 году.

Шокировавшей всех особенностью этого романа было то, что любовники жили практически в открытую, под одной крышей, практически не скрываясь, а муж, герцог Лейхтенбергский, был третьим в этой странной компании.

Как писал великий князь Александр Михайлович,

Дело осложнялось тем, что наш «Beau Brummell» Великий Князь Алексей Александрович был неразлучным спутником четы Лейхтенбергских, и его любовь к герцогине уже давно была предметом скандала. В обществе эту троицу называли «ménage royal à trois» ("царственное трио"), и все усилия Императора Николая II воздействовать на своего темпераментного дядю не имели никакого успеха. Я полагаю, что Великий Князь Алексей пожертвовал бы всем русским флотом, только бы его не разлучали с Зиной.

А госсекретарь Александр Половцев в своем дневнике добавлял подробностей о том, что герцог Лейхтенбергский был

«услужливым мужем и почти постоянно пьяный. Всегда жадный и промотавшийся, он пользовался тем, что великий князь Алексей Александрович был без памяти влюблен в его жену и вместе с ней вытягивал из великого князя как можно больше денег. Поведение Зины Богарнэ было самое скандальное».

Эта троица отжигала так, что даже привыкшему ко всему Парижу становилось жарко, а их загулы стали легендарными. Считается, что именно подобный образ жизни и свел так рано в могилу Зинаиду, которая умерла в 43 года.

Князь, впрочем, горевал недолго, и нашел нашел утешение в объятиях балерины-француженки Элизы Балетта, приглашенной во французскую труппу Михайловского театра.

С тем и продолжить тусить во Франции дальше. Как заметил в своих записках его кузен великий князь Александр Михайлович,

Одна мысль о возможности провести год вдали от Парижа заставила бы его подать в отставку. Но он состоял на государственной службе и занимал должность не более не менее, как адмирала Российского Императорского флота. Трудно было себе представить более скромные познания, которые были по морским делам у этого адмирала могущественной державы. Одно только упоминание о современных преобразованиях в военном флоте вызывало болезненную гримасу на его красивом лице. <…> Это беззаботное существование было омрачено, однако, трагедией: несмотря на все признаки приближающейся войны с Японией, генерал-адмирал продолжал свои празднества и, проснувшись в одно прекрасное утро, узнал, что наш флот потерпел позорное поражение в битве с современными дредноутами Микадо.

После Цусимы, потрясшей всю Россию, великий князь Алексей Александрович подал в отставку и уехал в свой любимый Париж.

Там и прожил безвылазно до своей смерти в 1908 году.

Как известно, все мужчины Российского императорского дома должны были пройти через военную службу. Многие из них были на войне и принимали участие в боевых действиях.

Однако погибли в войнах только двое Романовых.

Об одном из них я и расскажу сегодня.

Первый член Российского императорского дома, павший на поле брани, хоть и обладал титулом «Императорское высочество», по иронии судьбы, даже не носил фамилии "Романов". Его звали светлейший князь Сергей Максимилианович Романовский, герцог Лейхтенбергский.

Дело в том, что линия императорского дома, к которой он принадлежал, была не совсем обычной. Великая княжна Мария, любимая дочь императора Николая I, была очень сильной и властной женщиной. И проявилось это еще в молодости.

В частности, она категорически отказалась после замужества уезжать из России, поэтому жениха ей искали долго — не всякий член венценосной фамилии согласится пойти, как говорили в России, "в примаки" и уедет жить в загадочную страну вечного снега.

На ее счастье, такой человек нашелся. Брак был, конечно, не совсем равным, но герцог Максимилиан Лейхтенбергский, или, точнее, Максимилиан Иосиф Евгений Август Наполеон Богарне по-настоящему полюбил свою избранницу.

И многим ради этой любви пожертвовал. Он согласился продать свои баварские имения, снять все деньги со счетов, переехать в Россию, принять титул императорского высочества и стать родоначальником русского аристократического семейства князей Романовских, герцогов Лейхтенбергских.

Особенно досадным был пункт о том, что все дети от брака воспитываются в православии — мать герцога, Амалия Августа, дочь баварского короля Максимилиана, особенно сильно негодовала именно по этому поводу. Так или иначе, но многие представители монарших домов Европы даже не соизволили принять приглашения на свадебные торжества, чем вызвали изрядный гнев императора Николая.

В общем, как оно не задалось с самого начала, так оно и продолжилось. Максимилиана в России не очень любили, воспринимая лишь "мужем своей жены". Насмешки особенно усилились после того, как разлюбившая мужа Мария едва ли не в открытую стала жить с графом Григорием Александровичем Строгановым (а после смерти мужа обвенчалась с ним морганатическим браком, в котором родила двоих детей).

Масло в огонь подливали постоянные слухи о том, что из семи детей, родившихся в браке, от Максимилиана лишь четверо старших, а остальные — "строгановские". Как писал в мемуарах С. Ю. Витте, «последние сыновья в отношение родства с Лейхтенбергским находились под знаком сомнения», а государственный секретарь Империи А. А. Половцев безапелляционно заявлял: «Всем было известно, что герцог Георгий — сын Григория Строганова».

Сергей — на этом семейном портрете Марии с детьми он слева — был предпоследним ребенком в семье, и потому тоже был "сомнителен".

Возможно, это и наложило отпечаток на его характер. По общему мнению, он подавал большие надежды, но все дело портил его дурной нрав.

Как писал тот же Половцев, светлейший князь Сергей Максимилианович был

… красивой наружности, высокого роста, стройного стана, весьма острого ума, зараженного некоторой пронырливостью, проницательно направленного к чисто практическим или скорее пустым целям. Не получив среднего образования, он сосредотачивал всю свою деятельность на сплетнях, кутежах, чтении поверхностных книг, посещении клуба, обедах, джине и приобретении мелких художественных вещей. При другом воспитании из него мог бы выйди замечательный человек, потому что способности в нем были недюжинные, но какая-то дворцовая суетливость обезобразила начатки щедро дарованные ему природой. Из всех четырех сыновей, он по талантливости наиболее напоминал свою неординарную мать.

Этому мнению вторит и боевой однополчанин князя, граф С.Д. Шереметев:

Сергей Лейхтенбергский был из братьев самый способный, самый одаренный. Он, как и все, был слабо подготовлен в науках, но его истинно артистическая натура выделила его резко из обычной колеи. Он отлично играл на фортепиано, любил окружать себя художниками и артистами, собирал их у себя, давал приятные вечера, был гостеприимен и любезен, и хотя не вполне еще выработался, но многое обещал и в молодом поколении был единственным в своем роде. Характер его был сложный и неоткровенный, его нельзя было считать человеком надежным, и сам он в шутку называл себя «Змием»; его считали даже лукавым, но думаю, что с годами многое бы сгладилось.

Всем братьям Лейхтенбергским выпала несчастливая судьба, многие даже говорили о проклятии, висящим над этим родом.

Старший, Николай, 4-й герцог Лейхтенбергский.

Влюбился в Надежду Сергеевну Анненкову, по мужу — Акинфову, даму неоднозначной, точнее — вполне однозначной репутации, практически в открытую наставлявшую мужу рога с престарелым канцлером Горчаковым. Морганатический брак вызвал дикий скандал, даже мать, несмотря на собственные художества в семейной жизни, так и не простила сыну этого поступка. В итоге Николай, подвергнутый остракизму в высшем свете, был вынужден практически всю жизнь прожить с женой за границей.

Про второго, Евгения, 5-го герцога Лейхтенбергского, я уже писал.

Тоже ничего хорошего. Два морганатических брака и всю вторую половину жизни — позорная роль не то рогоносца, не то сутенера при живущей с другим жене. Писал и про его единственную дочь Дарью, унаследовавшую проклятие рода.

Младший из братьев, Георгий, был единственным, кто женился на ровне, но счастья ему это не принесло.

Первая жена, Терезия Ольденбургская, умерла через три года после свадьбы. Вторым браком был женат на принцессе Анастасии Черногорской, дочери черногорского князя Николы I Негоша. Жену свою никогда не любил, жил практически отдельно, и узнав о том, что жена запросила развод — с радостью согласился. Вскоре после развода Анастасия вышла замуж за его троюродного брата — великого князя Николая Николаевича, с которым у нее к тому времени был многолетний роман.

Каким была бы семейная жизнь третьего из братьев, Сергея, можно только гадать.

Он долго не женился, и в свете считался ветреным молодым человеком не лучшей репутации. К удивлению многих, с началом русско-турецкой войны 27-летний князь добился отправки на фронт и участвовал в боях за освобождение Болгарии. При этом нельзя сказать, что он горел идеалами славянофильства или был идейным бойцом. Как писал вышеупомянутый граф Шереметьев,

Я был очень предубежден относительно его, но во время похода нам часто приходилось быть вместе. Он заходил ко мне в кибитку, и мы долго и много разговаривали. Он, видимо, имел в себе большие задатки, в нем была большая наблюдательность, острый и широкий взгляд. Он участвовал в войне без убеждения и войне не сочувствовал, его вкусы были направлены в другую сторону. Незадолго до смерти он говорил мне, что жаждет окончания войны, чтобы посвятить себя всецело искусству.

Посвятить себя искусству не получилось — 2 октября 1877 года во время дежурной разведки Рущукского отряда в районе села Иваново (при турках — Йован-Чифтлик) произошло нечаянное столкновение с турецким отрядом. Во время этой стычки Его Императорское высочество, светлейший князь Сергей Максимилианович Романовский был убит пулей в голову.

На месте его гибели болгары поставили мемориал.

Князь Романовский стал первым членом Российского императорского дома, погибшим на войне, и оставался таким долгие годы. Второй и последний случай произошел уже в Первую Мировую войну, за несколько лет до падения династии.

Но о нем — в следующий раз.

"4 апреля 2018 г. человечество отметило 200-летний юбилей одного из наиболее популярных писателей в жанре приключенческого романа — Томаса Майна Рида".

В этой фразе не все верно.

Прежде всего, конечно, никакой он не Майн Рид, а юбилей отмечает только лучшая часть человечества. И вообще с этим писателем все очень непросто, все как-то перепуталось, да так, что не сразу и распутаешь.

Проще всего с именем. По всем правилам английской транскрипции его имя на русском пишется как «Мэйн», но в XIX веке транскрипция никого не заботила. Поэтому после того, как в первом российском собрании сочинений, выпущенном известным издательством Маврикия Вольфа, автора назвали «Майном Ридом» — он так Майном навсегда и остался. Ходи и радуйся, что легко отделался. Вон, известный роман Вальтера Скотта вообще довольно долго издавали как «Ивангое» и ничего.

Со всем остальным все несколько сложнее. Его книги в России были востребованы всегда — и до революции, и в советское время Рид был одним из самых издаваемых зарубежных авторов. Но при этом фигура самого писателя, по большому счету, никогда никого не интересовала — ни читателей, ни критиков, ни литературоведов. Больше чем за столетие никто так и не сподобился не только монографию о нем написать, но даже и толковый библиографический обзор составить.

И тому есть несколько причин. Во-первых, целевой аудиторией его книг всегда были подростки, грезящие о доблестях, о подвигах, о славе. При этом вся биография автора свидетельствовала о никчемности этих мечтаний и годилась разве что покаркать: не ходите, мол, дети, в Африку гулять.

Потому как сам Томас Майн Рид, родившийся на Британских островах в семье благонамеренного скучного пресвитерианского пастора и дочери священника, был точно таким же романтичным юношей. Однажды он удрал из отчего дома в Америку, мечтая о схватках с индейцами, поисках сокровищ, подвигах на войне и прочих таинственных Эльдорадо. Закончился этот поход за приключениями точно так же, как заканчиваются практически все подобные вылазки.

Отцовские деньги быстро закончились, сокровища все никак не находились, а нищета и безработица заставляли служить то продавцом в магазине, то домашним учителем, то бродячим актером, а то и надсмотрщиком за рабами. Попытка сходить на американо-мексиканскую войну тоже не сказать чтобы прошла удачно: во время штурма замка Чапультепек в пригороде Мехико Рид был тяжело ранен в бедро и остался лежать на поле боя под трупами убитых. Его сочли погибшим, и семья в Ирландии даже получила извещение о смерти сына. Недоразумение разрешилось довольно быстро, но от последствий ранения он не избавился до конца жизни.

В общем, реальная жизнь, большая любительница постучать чужим лицом о твердый асфальт, рано или поздно сбивает с носа розовые очки. Вот и наш герой, оклемавшись и вернувшись несолоно хлебавши в Англию, наконец сообразил, что писать про приключения и поиски сокровищ гораздо приятнее (и много выгоднее!), нежели заниматься этим в реальности. Рид становится писателем, и первый же роман — «Вольные стрелки», о событиях Мексиканской войны — приносит ему славу и успех. Его книги принимались читателями «на ура!», но и писательство не принесло человеку счастья.

Его жизнь была трудной: кабальные контракты с издателями, непонимание жены, вечные болезни из-за старых ран, депрессии, которые довели его до психиатрической лечебницы. Самое обидное, что слава, в полном соответствии со своей репутацией, оказалась дамой более чем ветреной. Уже к концу жизни Капитана Майна Рида — так он подписывал все свои романы — начали забывать и на родине, и в США. А сегодня в англоязычном книжном мире он известен разве что специалистам. Показательно, что англоязычная Википедия неопределенно замечает: мол, да, был такой писатель, работавший в стиле Фредерика Марриета; Рузвельт, мол, в воспоминаниях отмечал, что в детстве зачитывался его книгами. Но это в прошлом, а вот в России и Польше он почему-то до сих пор популярен!

И Википедия, на удивление, не врет. Риду не повезло на Родине, но повезло на бывшей одной шестой и в ее социалистических окрестностях. Здесь он получил невиданную популярность еще до революции, а в советское время оказался одним из считанных «развлекательных» авторов, допущенных к переизданию. Что и обеспечило ему толпы поклонников вплоть до конца XX века. Почему его разрешали — можно только гадать. Вряд ли из-за лондонского митинга социалистов в феврале 1855 года, куда писатель был приглашен наряду с Карлом Марксом и Александром Герценом, о чем в обязательном порядке уведомляли читателей авторы всех советских предисловий.

Так уж получилось, что он прижился у нас, в бывшем лагере социализма. И единственные существующие экранизации его книг — это советский «Всадник без головы» с Олегом Видовым и ГДР-ский «Оцеола» с Гойко Митичем. И воспоминания великих людей (исключая вышеупомянутого Рузвельта) все сплошь отсюда. То Набоков объявит «Всадника без головы» любимой книгой своего детства, то маршал Константин Рокоссовский детскими книжными переживаниями делится, то поэт Чеслав Милош в эту же дуду трубит.

Тема детства, кстати, возникла вовсе не случайно. В отличие от многих своих коллег, которые писали для взрослых, но потом неожиданно оказались в гетто «подросткового чтения», Майн Рид был одним из первых авторов, который целенаправленно работал в жанре литературы для подростков. Да, да, того, что сейчас именуется young adult и переживает бум по всему миру. Тогда это называлось juvenile tales, и по контракту с издателем Дейвидом Боугом автор обязан был ежегодно к Рождеству предоставлять очередную книгу для детей, подписанную «Капитан Майн Рид». Прямо какой-то Пелевин XIX века.

Первой в декабре 1851 года вышла повесть «Жилище в пустыне», за ней — дилогия «Приключения в поисках белого бизона» и «Мальчики-охотники на Севере», всего же Майном Ридом были написаны 22 повести для детей и подростков. Большинство из них строились по нехитрой схеме: подросток или группа детей оказываются в экстремальной ситуации, а приключения разворачиваются в разных уголках земного шара и перемежаются вставками о географии этих мест и этнографическими зарисовками. Два в одном — и приятно, и полезно.

Вот только именно эта особенность книг Майна Рида и приводит к тому, что сегодня даже в России, где он по-прежнему активно издается, его книги покупаются не детьми, а детям. Детям эти книги не очень-то и нужны, они писались для дикого мира, полного белых пятен, загадок и тайн. Знаменитый исследователь Африки Давид Ливингстон неслучайно написал в своем последнем письме из африканских джунглей: «Читатели книг Майна Рида — это тот материал, из которого получаются путешественники». Сегодняшний мир давно оборудован для комфортной жизни, открывать в нем нечего и незачем, а путешествуем мы — кто в Милан пошопиться, кто в Сочи погреться.

Вот только Майна Рида все равно покупают. Не дети, нет. Мы покупаем, пусть и врем, что детям. Мы эти книги не перечитывали с тех самых 70–80-х, мы уже плохо помним перипетии отношений Мориса Мустангера и Луизы Пойндекстер и, хоть стреляй нас, вряд ли расскажем, чем прославился мексиканец Мигуэль Диас по кличке «Эль Койот». Но все равно покупаем.

Почему?

Антон Павлович Чехов еще в позапрошлом веке, когда плыл на Сахалин, смотрел на мрачные свинцовые волны Охотского моря, и написал в дневнике: «Когда с мальчика, начитавшегося Майна Рида, падает ночью одеяло, он зябнет, и тогда ему снится именно такое море».

Мы просто помним эти сны.

Честно признаюсь — мне нравится читать пресловутых "молодых талантливых авторов". Как ни странно, многие из них действительно талантливы. Но у них очень чувствуется один недостаток, который, правда, скоро пройдет. Многим из тех, кто рано начинает, к сожалению, особо не о чем писать. У них мало материалов для строительства, и при несомненном таланте получается домик кума Тыквы.

Когда Экзюпери в 19 лет, обучаясь в Национальной высшей школе изящных искусств на отделении архитектуры, написал свою первую сказку, мать спросила его: "Ты будешь писателем, Тони?".

Сын ответил: "Прежде чем писать, нужно жить".

Следующую свою сказку, про Маленького Принца, он написал спустя двадцать четыре года, одну войну, несколько авиакатастроф и сотни полетов.

Это я не о том, что не надо писать — тот же Экзюпери писал всю жизнь и первый роман у него вышел в 29 лет. Я о том, что раньше собирать стройматериалы для возведения книжек было много проще. Сама жизнь тому способствовала.

Хотите, расскажу одну историю про молодость двух писателей?

Есть такая детская книжка «Зеленый фургон», которую я просто обожаю. Как, впрочем, и фильм.

Молодой Харатьян, лихая и смешная одесская пурга, песня про XX век и 20-й год, который перечеркивает прошлое крест-накрест. Правда, происходящее в фильме я, как и все, считал смешной комедией. И лишь недавно узнал, что в те времена прокатывали вещи и покруче, а лихие повороты сюжета случались не только на фронтах.

Гражданская война оставила богатое наследство, в том числе — и в памяти народной. К примеру, мысли не одного поколения юных граждан города Одесса смущала умопомрачительная биография Мойше-Якова Винницкого, знаменитого сына незаметного одесского фургонщика Меера-Вольфа Мордковича Винницкого. Правда, в истории он остался не под подлинным именем, а под кличкой — «Мишка-Япончик».

Впервые взяв оружие в 14 лет во время еврейского погрома в еврейском отряде самообороны, Мишка-Япончик больше револьвер из рук не выпускал и оставил этот некоронованный король преступного мира южной России после себя невиданное количество легенд. Иногда этот эпос преломлялся в реальности самым неожиданным образом…

Волею учителя Пуришкевича за одной партой одесской гимназии оказались два юных одессита: Саша Козачинский и Женя Катаев. Мальчики очень сильно сдружились, и дружба эта осталась нерушимой и в наступившие буйные времена Гражданской войны. При этом друзья были очень разными. Женя был тихим книжным мальчиком, а Саша, хоть и тоже любил читать, и, как утверждали учителя, имел несомненный литературный талант, был человеком другого склада.

Высокий и статный красавец, он всегда нравился девушкам, а уж когда увлеченный футболом гимназист стал голкипером знаменитой команды, сборной города Одессы «Черное море»…

Но Козачинский был из бедной семьи, и после седьмого класса ему пришлось бросить гимназию. Он устраивается конторщиком уездной милиции, а через год переходит на работу в уголовный розыск. Вот там-то он и наслушался историй про Мишку-Япончика, который быстро стал его кумиром. И хотя карьера юного «сыскаря» складывалась удачно — шестнадцатилетний сыщик раскрыл дело некого налетчика Бенгальского, Саша все чаще подумывал о вольной жизни.

И однажды — сорвался. Как-то в качестве взятки начальнику милиции привезли зеленый фургон с шестнадцатью пудами зерна. И опер Козачинский "перекинулся" — прихватив с собой бывшего дезертира, немецкого колониста Георгия Феча, угнал фургон в сторону Тирасполя.

Через год бывший гимназист уже руководил большой бандой налетчиков из обрусевших немцев. Позже банда объединилась с отрядом налетчиков бывшего полковника царской армии Геннадия Орлова, командовавшего карательным отрядом у Колчака, и стала знаменитой. Действовала она больше года, а шуму навела изрядно даже по тем буйным временам. Планы всех налетов разрабатывал лично Козачинский, и вскоре авторитет его вырос настолько, что молодость 17-летнего пацана просто перестали замечать. Славы Япончика он, конечно, не достиг, но многие дамы тихонько вздыхали по красавцу-налетчику.

А потом случилось неизбежное — в банду внедрили «крота», во время очередного налета организованную преступную группировку Козачинского повязали, а молодого главаря после долгого преследования настиг молодой сотрудник угрозыска Евгений Катаев.

Старые друзья встретились, и встреча эта вполне могла бы стать для кого-нибудь из них последней.

Но Козачинский не стал стрелять в школьного приятеля, он опустил "манлихер" и сдался бывшему однокласснику. 17-летние друзья расстались надолго.

На суде Козачинскому, Орлову и Фечу дали «высшую меру социальной защиты», а потрясенный Катаев уволился из «угро».

Потом была кассация, и Козачинского не расстреляли. Когда он вышел из тюрьмы по амнистии, его неожиданно позвал к себе на работу лучший друг Женька. Он к тому времени уже переехал в Москву к старшему брату Валентину, ставшему популярным писателем. Поэтому, чтобы не путали с братом, в газете «Гудок», где он работал, Женька подписывался «Евгений Петров». Да, да, тот самый Евгений Петров, в соавторстве с Ильей Ильфом сочинивший "12 стульев" и "Золотой теленок".

А в 38-м, уступив наконец постоянному нытью новоявленного классика советской литературы Евгения Петрова, ведущий журналист «Экономической жизни» Александр Козачинский написал свое первое и практически единственное произведение — повесть «Зеленый фургон». Помните, как она заканчивается? «Каждый из нас считает себя обязанным другому: я — за то, что он не выстрелил в меня когда-то из манлихера, а он — за то, что я его вовремя посадил».

Оба бывших одноклассника уйдут почти одновременно, в 39-летнем возрасте. Военный корреспондент Евгений Петров летом 42-го обманет смерть трижды — во время бомбёжки в осажденном Севастополе, куда он все-таки выбил себе рискованнейшую командировку; во время возвращения на эсминце «Ташкент», который едва не затонул, получив множество повреждений, и Петров помогал спасать раненых; наконец, в машине, попавшей в аварию по дороге от Новороссийска до Краснодара. Безносая достала его в самолете, который уже летел из Краснодара в Москву — "Дуглас", уходя от "мессершмиттов", врезался в курган где-то посреди бескрайней донской степи. Симонов напишет на смерть Петрова пронзительное стихотворение: "Неправда, друг не умирает, лишь рядом быть перестает…".

8 января, едва встретив новый, 1943-й год, в стылом Новосибирске умрет от тяжелой болезни эвакуированный журналист Александр Козачинский.

А еще через год, 31 июля 1944 года" Лайтнинг" их ровесника, 44-летнего Экзюпери уйдет с аэродрома Борго на острове Корсика над лазурным морем в небесную лазурь.

Это был последний разведывательный полёт самого старого летчика ВВС «Сражающейся Франции», которому пришлось воспользовался своей всемирной славой, чтобы, несмотря на возраст, получить назначение в боевую часть.

Художника Мая Петровича Митурича-Хлебникова уже мало кто помнит, и это очень несправедливо.

Дело даже не в титулах, хотя их предостаточно — Народный художник РСФСР, лауреат Государственной премии Российской Федерации, серебряная медаль АХ СССР, медали и дипломы международных выставок, медаль Международной премии им. Г.-Х. Андерсена, кавалер японского Ордена Восходящего солнца, действительный член Российской академии художеств, академик-секретарь отделения графики, член Президиума Российской академии художеств, и прочая, прочая, прочая.

Просто на человеке со странным именем Май как-то совершенно причудливо завязалась изрядная часть нашей культуры. Он племянник знаменитого поэта, «председателя Земного шара» Велимира Хлебникова и вторую фамилию получил просто для того, чтобы не пропала — он был последним из Хлебниковых, пусть и по женской линии. Его родители, Петр Митурич и Вера Хлебникова были известными художниками, полномочными представителями того самого знаменитого русского авангарда начала XX века.

Он дружил с Барто и Чуковским, в книжную иллюстрацию его «затянул» Маршак, Паустовский называл его «проводником по чудесной стране, имя которой — Россия». Безусловный талант Митурича признавали все художники — от реалистов до концептуалистов. Наконец, его наверняка знаете и вы, если родились и выросли в стране с названием СССР — детские книжки с иллюстрациями Митурича, были, наверное, у каждого, Май Петрович оформил их более сотни.

Стезя художника была написана ему на роду, как он сам говорил, «в такой семье я был обречен им стать». Но профессиональная работа началась далеко не сразу. 17-летний Митурич-Хлебников ушёл на войну добровольцем в ноябре 1942 года, закончил ее в Берлине, а демобилизовался только в 1948 году. При этот на вопрос «вы, кажется, воевали?», неизменно поправлял:

«Я не скажу, что воевал. Я не был на передовой. К началу войны я уже рисовал, поэтому меня использовали как художника. Из разных частей собирали людей во фронтовую бригаду художников, и я туда попал. Когда наша армия освобождала какой-нибудь город, мы были уже на подходе к нему с заготовленными плакатами, портретами вождей и маршалов. Город еще горит, а мы устанавливаем на главной площади плакаты. Так довелось повидать и Киев, и Харьков, и Курскую дугу, и Новгород. Работал в Берлине — на Александр-плац мы устанавливали портреты всех маршалов и Сталина».

После демобилизации был Московский полиграфический институт, а потом, как он сам рассказывал, «возникала группа начинающих художников — Виктор Дувидов, Юрий Копейко, Вениамин Лосин, Галина Макавеева, Евгений Монин, Владимир Перцов, Лев Токмаков, Никита Чарушин, Виктор Чижиков. Все младше меня. Так получилось, поскольку я служил в армии. Вместе с ними я начинал. Мы не грызли друг другу горло, жили по-дружески, вместе пробивались».

А пробиваться приходилось тяжело. Отец художника из-за резких высказываний оказался в опале — был объявлен формалистом и изгнан отовсюду. Это отношение распространилось и на сына, и Митуричу после окончания вуза удалось устроиться лишь в издательство, которое выпускало буклеты, листовки и плакаты о сельском хозяйстве и целине. Два года он рисовал кукурузу и подсолнечник, а потом все изменил случай. Май Петрович посещал студию при ЦДРИ (Центральный дом работников искусства), где однажды позировал Маршак. Нарисованный Митуричем портрет очень понравился Самуилу Яковлевичу, и несколько позже книжка чешских и английских песенок в переводе Маршака вышла с подзаголовком «рисунки М. Митурича».

Потом… Потом был успех. За иллюстрации к книге С.Я. Маршака «Стихи для детей» в 1965 году М.П. Митурич-Хлебников получил серебряную медаль и диплом Международной выставки искусства книги в Лейпциге (ИБА-65), а спустя ещё два года за оформление книги К.И. Чуковского «Краденое Солнце» — серебряную медаль и диплом Международного биеннале иллюстраций детской книги в Братиславе (БИБ-67). Он стал одним из самых востребованных иллюстраторов детской книги.

При этом Митурич вовсе не был затворником, не вылезающим из мастерской. Скорее, наоборот — как признавался сам художник, «в молодости путешествия по своей стране были у меня настоящей страстью. Побывал на Белом море, в Туве, на Камчатке, Курильских островах, в Средней Азии, Бурятии, на Памире, Алтае. Посетил и более двадцати зарубежных стран. Только в Японии был шесть раз. Когда рисуешь, пишешь акварель с натуры, то ничего не надо добавлять, придумывать, фантазировать. Работать же в мастерской по слайдам, по этюдам — этого я не делаю. Но сейчас, к сожалению, художники мало пишут с натуры, и это, по-моему, большой недостаток».

Помимо «неугомонности», всех очень удивляла «разноплановость» Митурича. Может быть, именно многообразие впечатлений привело к тому, что художник пробовал себя едва ли не во всех возможных техниках: рисунок, акварель, живопись, литография, станковая и книжная графика, печатная гравюра, монументальная роспись, шелкография. В 1980 — 83 годах Митурич вместе с художником Дувидовым исполнил роспись на двухстах метрах стен в московском Палеонтологическом музее, и был удостоен за эту работу Государственной премии РСФСР и Серебряной медали академии художеств СССР. Кредо свое он сформулировал однозначно: «Я детства был воспитан так, что художник — это Художник, он должен уметь делать все. Леонардо был художником, но делал и вертела, и вертолеты. Я, конечно, не равняю себя с Леонардо, но настоящий мастер должен уметь многое».

А потом настали странные времена. Времена, о которых художник однажды сказал в интервью: «Мое поколение, как мне кажется, не очень вписывается в изменившуюся жизнь… В советские времена давление ощущалось, но я не назвал бы это цензурой. Многое зависело от главного художника издательства. Да, были и худсоветы с проработками. Но ведь худсовет состоял из художников! И те проработки были просто детскими шалостями по сравнению с тем, что сейчас с художниками делает рынок.

По-моему, издательства сейчас стараются находить художников, пусть уж они не обижаются, где-то под забором, с тем, чтобы очень мало платить. Это очень печально, ведь то, что западает в душу в детстве, определяет представления человека на всю жизнь. Теперешний рынок оказался суровее прежних консерваторов и душителей, которые уже вспоминаются с улыбкой. Так что я теперь “бывший детский иллюстратор”».

В 90-е годы Митурич уехал по приглашению в Японию, где его всегда любили не меньше чем в России, и два года проработал там. Потом вернулся, продолжал рисовать, но новые работы были никому не нужны — книги с иллюстрациями Митурича не издавались более 15 лет. Только в 2004 году издательство Фортуна ЭЛ выпустило две давно подготовленные им книги японских сказок и новый вариант его знаменитого «Маугли». Увы, никакого продолжения не последовало до смерти Митурича в 2008 году.

Художник при этом никогда не жаловался: «Я действительный член Российской академии художеств, член ее президиума — и это дает мне какой-то прожиточный минимум. Поэтому считаю свою жизнь вполне благополучной. Многие мои друзья живут не очень хорошо».

Митуричу вообще не везло в последние годы — даже приуроченная к 80-летию персональная выставка в Третьяковке по времени совпала с первой масштабной выставкой Энди Уорхола, и мало кто из прорвавшихся посмотреть на отца поп-арта замечал у туалета еще одну вывеску: «Май Митурич. Рисующий светом».

Последняя прижизненная выставка Мая Митурича прошла в магазинах детской обуви «Весело шагать».

И хуже всего, что все это происходило не потому, что кто-то обижал и не пускал. Проблема в том, что это действительно мало кому надо. Вот и эту главу, предполагаю, дочитает человек 30. Длинные тексты вообще плохо "заходят" в последнее время, а уж на такую тему…

С другой стороны — что же теперь, не писать и не рисовать, что ли?

Был такой режиссер-мультипликатор — Борис Степанцев. В нашей мультипликации не было другого такого экспериментатора. Он не умел останавливаться. Он не умел "продолжать". Он был как акула, которой, чтобы жить, надо двигаться вперед.

Он несколько раз добивался бешеного успеха, его фильмы смотрела вся страна — но он без жалости закрывал "выстреливший" проект, чтобы сделать что-то другое.

Сегодня его, наверное, посчитали бы идиотом.

Он несколько раз делал суперуспешные проекты — уже третья его работа в качестве режиссера произвела фурор — это были «Петя и Красная шапочка». И что же он делает? Продолжает разрабатывать найденную жилу, как это сделал, при всем уважении, Котеночкин? Нет, пускается в эксперименты.

Делает первый советский широкоэкранный мультфильм — "Мурзилка на спутнике". Потом в фильме «Только не сейчас» совмещает живого актера с рисованными персонажами.

Потом опять суперуспешный хит — «Вовка в тридевятом царстве». И немедленно после него Степанцев подвязывает с детской мультипликацией и переходит на взрослую.

Совсем давно, еще до войны, был такой маленький кинотеатрик на Страстном бульваре. Назывался он «Новости дня». И был он в то бестелевизионное время основным культурным центром для окрестной ребятни, так как билеты туда стоили дешевле мороженого, а показывали там только замечательные вещи: хронику, спортивные новости и, главное, — мультипликацию. Вот там-то я и полюбил ее навсегда. За то, что смешнее ее на свете не было. А довоенная мультипликация быть не смешной стеснялась. Да и не умела.

Я долго верил в то, что мультипликация это потеха, а остальное — от лукавого. И делал фильмы, в которые старался втиснуть действительность, увиденную через призму комической деформации. Только вот мало-помалу зубоскальство стало несколько утомлять. Усомнился я в том, что мультипликация обречена быть смешной. И решил попробовать вещь заранее невозможную — сделать мультипликацию про любовь. Оглядываясь назад, отчетливо видишь, какие огромные возможности открывались на этом пути. Но выразилась в фильме лишь половина задуманного и желаемого. Мы не смогли одолеть производственного конвейера в студии, да и в самих себе, в своих навыках и привычках.

Борис Павлович делает «Окно» — фильм о муках любви на музыку Сергея Прокофьева.

Потом еще один «взрослый» фильм — «Песню о соколе», где опять экспериментирует — применяя метод живописи по целлулоиду. Получает кучу призов на международных кинофестивалях.

А потом опять возвращается в детскую мультипликацию, чтобы сделать великого «Карлсона». И опять таки — создав два фильма по этой книге, закрывает франшизу. Нельзя, нельзя эксплуатировать уже найденное, надо искать дальше, открывать что-то новое.

Опять взрослый мультфильм — «Сердце», потом не очень удачная «Скрипка пионера».

А потом Степанцев вдруг ломает очередную стенку.

Опять грандиозный прорыв — детский получасовой мультфильм, в котором нет ни одного слова — только музыка. Делает знаменитого «Щелкунчика», экранизируя не Гофмана даже — Чайковского.

И все время эксперименты, эксперименты — первое применение электрографии в советской анимации в фильме "Малыш и Карлсон", комбинированные съемки оператора Яна Топпера в "Щелкунчике"…

Казалось бы — все, остановись, хватит. Наработано на десять жизней, развивай и осваивай то, что достиг. Даже верный спутник всей творческой жизни, лучший друг, с которым работали с малых лет, гениальный, на мой взгляд, художник Анатолий Савченко не выдерживает постоянных метаний и уходит.

А Степанцев бросается в новый эксперимент — он уходит в кукольную анимацию и экранизирует «Мертвые души» Гоголя. Успевает сделать два фильма: «Похождения Чичикова. Манилов» и «Похождения Чичикова. Ноздрев».

И вновь теряет интерес к проекту. С вернувшимся Савченко делает еще два мультфильма — «Муху-Цокотуху» и «Почему ослик заупрямился» — вполне традиционных. Вроде бы остепенился, успокоился, вернулся к тому, что у него получалось лучше всего — мультфильмам для детей.

И вдруг — опять взрыв, опять прыжок из колеи:

У меня есть один замысел. Очень часто я вижу, что мультипликация стремится стать похожей на игровое кино. Я подумал: а что если подойти с другого конца к этой проблеме? Не совмещать натурального человека с рисованными персонажами, что уже не удивляет, а снять стилистически цельный кадр, где живой актер, трансформированный съемкой и соответствующей обработкой пленки, совмещен с рисованной декорацией.

И, может быть, удастся сделать нечто похожее на оживший рисунок, не потерявший прелести карандашного штриха и мазка сухой кистью, но вместе с тем богатый нюансами тонкой актерской игры.

Степанцев и Савченко делают «Ассоль» — едва ли не самый необычный телевизионный фильм в Советском Союзе, фильм с "нарисованными" актерами в нарисованных декорациях. Фильм, опередивший время лет на двадцать с копейками — американцы сделали свой «Город грехов» четверть века спустя.

Да, спецэффекты 1980 года сегодня смотрятся смешно. Да, мультипликатор, выросший в режиссера из художников, не очень совладал с живыми актерами. Но зрители, когда-то посмотревшие этот фильм, и сегодня, когда он прочно забыт, ищут его, и вспоминают о нем…

По моему личному мнению, лучшая экранизация Грина. Единственная, где я ни к чему не могу придраться, очень гриновская. Ей уступает даже безусловно красивый фильм "Алые паруса" с Вертинской и Лановым. Там всё-таки получилась вполне средне-сказочно-бытовая история о том, как "бэдная, но чэстная" девушка вышла замуж за графа на паруснике (принца на белом коне, оригарха на "Мерсе" — нужное подчеркнуть). А в "Ассоль" совсем другая атмосфера.

На «Ассоли» Степанцев надорвался. Сердце. Умер в пятьдесят с небольшим.

А вы о нем наверняка даже не слышали.

Чем проще вопрос, тем сложнее на него ответить. Почему, например, современные актеры в большинстве своем так плохо играют?

Для ответа на этот вопрос можно написать десять больших статей и три толстых монографии, а можно просто рассказать биографию одного из их предшественников.

Как известно, главные "аристократы и интеллигенты" советского кино обычно были самого что ни на есть простонародного происхождения.

Вячеслав Тихонов, например, родился в семье фабричного механика и воспитательницы детского садика в пролетарском Павловском посаде. Иннокентий Смоктуновский — из семьи сибирских крестьян, второй ребенок из шести детей белоруса Михаила Петровича Смоктуновича и русской Анны Акимовны Махневой.

Дед и отец раскулачены, отец получил год отсидки и три года ссылки. В 1929 году семья от голода бежит из деревни в город, сначала в Томск, потом в Красноярск. Чтобы хоть как-то помочь родне, Кешу с братом Володей берет к себе бездетная тетка, сестра отца Надежда Петровна.

Володю, правда, она не "вытянула" — тот угас с голодухи, но старший Кеша выжил.

С началом войны отца призвали, и он, как и миллионы мужчин в нашей стране, с войны не вернулся — лег в землю в августе 1942-го. Иннокентий, оставшийся после ухода отца на фронт старшим мужчиной в семье, уходит из школы после 8 класса — надо кормить младших. Заканчивает курсы киномехаников и работает в воинской части и госпитале при ней.

В 1943-м призывают и его. Восемь классов по тем временам считались завидным образованием, поэтому красноярского призывника направляют в Ачинск, в офицерское училище. Но носить погоны со звездочками ему было не суждено — за то, что с голодухи втихую копал картошку на колхозном поле, его отчисляют из училища и отправляют рядовым на фронт.

Попал он в самое пекло — на Курскую дугу. Свезло, выжил, но потом их 75-ю гвардейскую дивизию перебросили на форсирование Днепра. Из огня да в полымя, да. Гвардии рядовому Смоктуновичу за Днепр дали медаль "За отвагу".

Но эта медаль найдет его только 49 лет спустя, в феврале 1992 года.

Потому что вскоре после представления, в декабре 1943-го, при контрнаступлении немцев под Житомиром часть Смоктуновского попала в окружение, где и легла практически полностью. Иннокентия Михайловича посчитали погибшим, но на деле он оказался в плену. Начались скитания по лагерям для военнопленных в Житомире, Шепетовке, Бердичеве. Голод был страшный, мерли все как мухи.

Можно, конечно, было и спастись — записавшись во власовскую РОА.

Как вспоминал сам актер, агитаторы постоянно ходили по баракам, «угощали шоколадом. После каждого визита с ними уходило не меньше взвода. Человек 20–30».

Но сын и внук раскулаченного почему-то выбрал другой путь, и через месяц бежал. Едва живого, невесомого от голода, его подобрала семья Шевчуков. За найденного беглого немцы расстреливали всю семью, но эти "природные предатели хохлы", как нынче некоторые их аттестуют, не побоялись ни за себя, ни за детей. Выходили красноармейца, поставили на ноги, а потом переправили в партизанский отряд. За такое не расплатишься никогда, и близкие отношения с членами этой семьи Смоктуновский поддерживал до конца своих дней.

Ну а из списка безвозвратных потерь актера исключили только через много лет после войны.

Воевал в партизанах, а в мае 1944 года партизанский отряд объединился с 318-м гвардейским стрелковым полком 102-й гвардейской стрелковой дивизии. Будущий народный артист получил сержантские лычки и отделение роты автоматчиков под свое начало.

В Польше ему дали вторую медаль "За отвагу". "Командира отделения роты, автоматчика, мл. сержанта Смоктунович Иннокентия Михайловича" наградили за то, что "в боях при прорыве обороны противника 14.01.45 г. в районе д. Лорцен его отделение одним из первых ворвалось в траншеи противника, уничтожив при этом около 20 немцев".

Все остальное было потом.

Потом были медали за Берлин и за Варшаву, потом был конец войны, который он встретил в Гревесмюлене, потом была демобилизация в октябре 1945-го.

Потом было маниакальное, вопреки всему, желание стать актером. Потом — пятилетняя работа на сцене 2-го Заполярного театра драмы в Норильске, где он был едва ли не единственным "вольняшкой" среди расконвоированных з/к Норильлага. Потом — заработанная в Норильске цинга, потом — многолетние скитания по провинциальным театрам: Грозный, Махачкала, Сталинград…

Потом — пробивание головой невидимой стенки в Москве и Питере, массовка в кино, внештатная работа (с оплатой за выход) в случайных театрах. Утекающие годы, репутация несостоявшегося лузера, возраст, пошедший на четвертый десяток…

И — нечаянная, случайная — звездная роль князя Мышкина в "Идиоте" у Товстоногова на 33-м году жизни.

Роль, после которой он проснулся знаменитым.

А мы сейчас удивляемся — ну как так? Откуда такой актерский диапазон? Как он так мог — одинаково достоверно играть и Гамлета, и Деточкина, и ученого-физика, и негодяя, и героя?

Да очень просто.

Это поколение актеров видело кое-что в этой жизни, и они знали жизнь.

Изнутри, а не из окна спа-салона.

Они знали свою страну и людей, живущих в этом не очень ладном государстве.

Свои роли они лепили из бесчисленного множества встреч на дорогах жизни. Из тех, с кем они пили и пели, ждали смерти и побеждали, смеялись и плакали, говорили ночь напролет и молчали в тишине.

Им было из чего создавать образы.

Не было бы этих лет, прожитых со своим народом — не было бы и актера Иннокентия Смоктуновского. И очень правильно сказал другой великий актер, Алексей Баталов:

«Кто знает, не лежит ли начало всех актерских удач этого мастера где-то в тех годах, когда вместе с другими нес на своих плечах тяжесть войны и совсем юный, восемнадцатилетний сержант Иннокентий Смоктуновский?».

Понятие «армянская мультипликация» долгие годы полностью умещалось в три непростых слова: Роберт Аршавирович Саакянц.

— Глаза того тулупа, который из шкуры зайца вышел в городе, где ночь настает, когда над ним птенец пролетает верхом на хромой блохе.

— Чего-о?!

— Чего-чего. На хромой блохе с того берега моря, которое зайцу не перелететь, орлу не перебежать, хоть море — не море, а так, лужа посреди города, где тень от блохи на зайца упала и насмерть убила, а из шкуры зайца тулуп вышел и пошел куда глаза глядят. Тут заяц ка-а-ак прыгнет!

— Какой заяц!???

— Насмерть убитый! Как прыгнет куда глаза глядят, аж на тот берег моря, которое ни перелететь, ни перебежать, из которого тулуп вышел, на который тень от блохи упала и зайца убила, хоть заяц — не заяц, а орел!

Кто хоть раз слышал этот безумный диалог, не забудет его никогда.

По крайней мере, дети, взрослевшие в Советском Союзе, — так точно.

Советский Союз, как и любое другое государство, обладал массой достоинств, которые, как и положено, одновременно являлись и его недостатками. Жизнь там была спокойна и упорядочена, поэтому некоего благородного безумия всегда очень не хватало. Как обычно, дефицит восполняли где угодно, порой в самых неожиданных местах. В том числе в мультипликации.

В советских мультиках, надо сказать, не было ничего страшнее так называемой "национальной республиканской мультипликации".

Смотреть все эти кукольные истории про верблюжат и баев можно было только мазохистам.

И вдруг однажды громом с ясного неба выходят несколько фильмов, сделавших понятие «армянские мультики», как сегодня бы сказали, культовым. «Ух ты, говорящая рыба!», «В синем море в белой пене», «Ишь ты, Масленица», «Три синих-синих озера малинового цвета»… Да что говорить, кто видел — поймет:

— На носу что?

— Бородавка!

— Но-но! На носу Масленица!

Это был культурный нокаут.

Именно тогда не только отечественные, но и западные почитатели анимации выучили слова «киностудия «Арменфильм» им. Амо Бекназаряна» и "Роберт Аршавирович Саакянц".

Роберт Саакянц родился в Баку в 1950 году, а когда ему было 14, семья переехала в Ереван. Здесь он закончил среднюю школу, поступил в Государственный педагогический институт имени Х. Абовяна, с четвертого курса которого его вышибли за непосещаемость — нерадивый студент уже дни и ночи пропадал на «Арменфильме». Заливщик, художник-мультипликатор, с 1972 года — режиссер-мультипликатор, все время что-то мудрил, сочинял, и никто так толком и не мог понять, что же творится в этой буйной голове. Потом… Потом был успех, о котором Роберт Аршавирович вспоминал так:

«Это был мультфильм «Лисья книга», который я снял в 1975 году.

Мне тогда было 25 лет. Члены творческой группы, работающей над созданием этого фильма, были тоже достаточно молоды: режиссер-постановщик Хорен Дилакян, которому было тогда 26 лет, композитор Давид Азарян — 23 года. Мы сняли «Лисью книгу» в жанре рок-оперы, и поэтому, в общем, были готовы к провалу, но, к нашему удивлению, мультфильм стал бомбой и имел огромный успех. Председатель Госкино Армении Геворк Айрян, посмотрев мультфильм, вдруг сказал, что ничего не понял, затем добавил, что в свое время он так же не понял «Цвет граната» Параджанова. А вдруг и наш мультфильм он сейчас не примет, а потом вновь окажется, что это Параджанов, и он опозорится. После этого нам уже никто не пытался мешать, а фильм, который мог оказаться для меня последним, стал стартовым».

Да уж, забег был еще тот… «Пока твой конь четырьмя ногами: ра-а-аз, два-а-а, три-и-и, четы-ы-ыре. Ра-а-аз, два-а-а, три-и-и, четы-ы-ыре. Ты двумя ногами: раз-два, раз-два!» И пес-зольдатен на вышке с пулеметом наяривает на губной гармошке: ту-ру-ру-ру!

А вся страна голосила: «В море ветер, в море буря, в море воют ураганы. В синем море тонут лодки и большие корабли…»

Оставайся мальчик с нами, будешь нашим королем!

Он и оставался. Оставался с нами всю жизнь, всю жизнь он занимался только одним — сидел в своем любимом Ереване и делал мультфильмы.

Оставался там, хотя обладателя целого вороха международных призов с распростертыми объятиями приняли бы куда более благополучные страны. Оставался и даже в маленькой и небогатой Армении умудрялся изыскивать возможности заниматься любимым делом. И возвращался к выросшим и обзаведшимся собственными детьми бывшим советским детям — мультфильмами, клипами, образовательными курсами…

Потом у него случился инфаркт. Операция, семь дней он боролся, должны были делать шунтирование, но сердце не выдержало.

Ушел в пятьдесят восемь.

Он ушел. Остались мультики, студия, дом, жена, дети, внуки, крылатые фразы, ушедшие в народ поговорками. И долгая память.

«Дед мой говорил: делай добро — бросай его в воду, оно не пропадет — добром к тебе вернется».

Все Романовы мужского пола носили военную форму, многие из них участвовали в боевых действиях, но только двое Романовых за триста лет правления династии были убиты на войне.

Про первого из них я уже рассказывал.

Второй был практически полной противоположностью проныре и кутиле Сергею по прозвищу "Змий", павшему в случайной стычке в русско-турецкую войну.

Во-первых, он был Романов, а не Лейхтенбергский. Во-вторых, он был не циником, а романтиком и даже поэтом. Последнее, впрочем, семейное.

Потому что звали его — Его Высочество князь Олег Константинович Романов.

И он был сыном великого князя Константина Константиновича (младшего брата "паршивой овцы дома Романовых", о котором я тоже уже рассказывал), известного всей России как поэт "К.Р.".

Папа действительно был очень популярен — его стихотворение «Умер, бедняга! В больнице военной…» ушло в народ и стало песней, а на стихи "Растворил я окно — стало душно невмочь…" сочинил романс сам великий Чайковский.

Олег тоже сочинял стихи, но отцовского таланта ему не отсыпали. Стихи были неказистые, но очень умилительные:

(1912)

Жил был мальчик. Фамилия у мальчика была немного опереточная — Наливкин. Но при этом все мужчины Наливкины были воинами, поэтому с рождения мальчика готовили к службе в армии.

Звали мальчика Володей.

После окончания знаменитого Павловского училища Володя Наливкин, как один из лучших выпускников, был распределен в гвардию, в Измайловский полк, но от престижного места отказался и попросился в Туркестан.

Там шла война, там Россия прирастала новыми землями, как будто сошедшими со страниц сказок «Тысячи и одной ночи».

Уже на следующий год после прибытия к новому месту службы 21-летний хорунжий участвует в военном походе в Хиву. Воюет лихо, за что досрочно производится в чин сотника. Завоевание Туркестана идет полным ходом, «дела» следуют одно за другим, и после туркменской экспедиции отличившегося сотника Наливкина поощряют внеплановым отпуском.

Он едет к родственникам в Саратов, и там, на берегах Волги, Володя Наливкин понял, что погиб.

Жила-была девочка. Фамилия девочки была итальянской — Сартори, но родилась и выросла девочка, как и несколько поколений ее предков, в России, поэтому звали ее просто Машей.

Маша была не особенной красавицей, но зато большой умницей, и все саратовское дворянство, по которому и числились Сартори, считало ее первой невестой губернии. Маша Сартори получила блестящее по тем временам образование — она закончила Воспитательное общество благородных девиц, более известное как Смольный институт, свободно владела французским и немецким, обожала театр и музыку. Как и большинство провинциальных невест, она мечтала вырваться из скучного Саратова, блистать в столице и ездить по Европам.

Но после встречи с Володей Наливкиным она поняла, что планы меняются радикально.

Маша влюбилась в лихого казачьего сотника, героя Туркестанских войн. Влюбилась до смерти — во всех смыслах этого слова. И в смысле — «сильно», и в смысле — «на всю жизнь».

Чувство было обоюдным: много-много лет спустя невестка однажды шутя спросила у Наливкина, что бы он делал, если Мария Владимировна тогда в Саратове отказалась бы выйти за него замуж? Наливкин, ни секунды не размышляя, очень серьезно ответил: «Я так любил ее, что в этом случае немедленно покончил бы с собой».

Буквально через несколько дней после свадьбы главе новоиспеченной семьи пришел вызов — начиналось завоевание Кокандского ханства, в связи с чем сотник Наливкин отзывался из отпуска. Как было написано в предписании, "вам надлежит без малейшего промедления и со всей возможной скоростью отбыть к месту несения службы". Военной косточке не надо объяснять, что означает подобный приказ, и уже на следующий день молодой супруг был в пути.

Двадцатилетней мужней жене, не успевшей даже осознать свой новый статус, пришлось добираться к месту службы мужа самостоятельно и в одиночку. Никакого железнодорожного сообщения с завоевываемым Туркестаном, естественно, не было, и Маша два месяца одна едет из Саратова в Ташкент на лошадях и верблюдах, через степи и пустыни, через неспокойную страну, где еще идут военные действия. Едет в Ташкент, даже не зная — застанет ли она там мужа живым.

Муж оказался жив, но по прибытии Маша узнала, что вся их жизнь рухнула. В Кокандском походе Скобелев бросил сотню Наливкина добивать убегающую толпу узбеков, где, как выяснилось, наряду с мужчинами были женщины и дети. Сотник Наливкин в горячке боя рубанул с оттягом бегущую перед ним фигуру, тот упал лицом вверх, и это оказался 10-12-летний подросток. Как писал сам Наливкин, глаза этого мальчика он помнил до самой смерти, «я понимал, что мне трудно, почти невозможно больше быть участником подобного рода оргий».

Наливкин подает рапорт об отчислении из действующей армии. Приехавшая Маша оказывается вдвоем с безработным мужем без средств к существованию за тысячи верст от близких и родных, в Туркестане, где еще идут боевые действия.

Володя устраивается в военно-народное управление Туркестана, которое занималось делами местного населения, но быстро чувствует, что ему не хватает знаний. А самое главное — он не может работать из-за сильнейшего эмоционального шока и последовавшей глубокой депрессии. Армия была для него всем, ничего другого он не умел и не знал, и вот весь его мир рухнул. Он оказался в положении рыбы, которую выдернули из воды на воздух — точнее, которая сама выпрыгнула туда.

Единственное, что заставляло его жить дальше — молодая жена.

И именно Мария предложила мужу очень неожиданный, даже шокировавший всех выход.

Она продает все драгоценности, полученные ею от родителей в приданное. Володя увольняется со службы в управлении и окончательно выходит в отставку «по болезни» в чине штабс-капитана «с мундиром».

На полученные за серьги и кольца деньги супруги Наливкины покупают небольшой земельный участок в кишлаке Нанай близ города Намангана и начинают вести жизнь простых дехкан. В завоевываемой еще, по сути, стране, среди народа, о котором никто ничего не знал. В те годы, не считая военных, в огромном Наманганском уезде жило ровным счетом три русские семьи, считая Наливкиных.

И как жили! Они вели жизнь среднеазиатских крестьян.

Как писал первый биограф Наливкина Якубовский, «он надел сартовский халат, она накрылась чимбетом и паранджой и так они прожили не одну-две недели, а шесть лет, с головой погрузившись в гущу жизни. Жизнь была далеко не легкая. В такой обстановке, в сырой холодной сакле… росли и воспитывались их старшие дети, до семи-восьми лет не знавшие русской речи».

Шесть лет. Шесть лет!

Вот тебе, Маша, и жизнь в столицах, вот тебе и поездки по Европам. Печь хлеб, готовить обед, доить коров и верблюдиц, стирать и обшивать мужа и детей, делать из навоза кизяки, чтобы иметь топливо на зиму, летом вместе с односельчанами кочевать в горах — иначе скот падет от бескормицы.

Привычка к тяжелому физическому труду осталась у супругов на всю жизнь. Как вспоминал внук, даже в старости Владимир Наливкин "вставал в пять часов утра и работал с кетменем на участке того или другого сына до восьми часов, после чего завтракал и снова махал тяжелым кетменем до полудня, а иногда и часов до двух".

Но следует понимать — Наливкины не просто крестьянствовали. Они целенаправленно изучали местное население, предвосхитив метод «включенного наблюдения», который станет популярным в мировой антропологии только через несколько десятилетий.

Как следствие — по окончании этих шести лет у них были такие знания, которых не было больше ни у кого. Вновь устроившийся на гражданскую службу Наливкин всю жизнь считался лучшим в России знатоком туземного Туркестана. Он пользовался огромным авторитетом у всех туркестанцев, как русских, так и местных, которые всегда почтительно именовали его «домулла», то есть «учитель».

Супруги в совершенстве освоили тюркские и персидский языки, именно Наливкины написали первые русско-узбекские словари, а позже выпустили свою самую знаменитую книгу «Очерк быта женщины оседлого туземного населения Ферганы».

Этак книга стала шоком для востоковедов всего мира. Впервые мировая наука получила достоверные сведения о самом закрытой для исследователей теме — бытовой жизни женщины мусульманского Востока. Самый известный востоковед мира, венгерский ориенталист Арминий Вамбери восторженно писал авторам: «Ваш очерк о жизни женщины в Коканде меня тем более поразил, что нет подобного сочинения о женщинах-мусульманках… и без всякой лести нарисованная Вами картина должна удовлетворить всякого этнографа». А много десятилетий спустя советский академик В. В. Бартольд несколько смущенно признавался, что «в изучении жизни оседлых узбеков… до сих пор одиноко стоит труд Наливкиных, которые непосредственно изучали жизнь узбеков, живя в кишлаке и по образу жизни ничем не отличаясь от них».

Эта книга была удостоена самой почетной научной награды России того времени — Большой золотой медали Русского географического общества. Она перевернула представление мировой науки о пресловутой «рабской и забитой женщине Востока». Наливкины убедительно показали — жизнь — она всюду жизнь, люди — они всюду люди. Чтобы было понятно, вот вам буквально один абзац, для примера:

Поводов к ссорам и препирательствам всегда более чем достаточно, особенно если муж не живет дома, а жена получает от него содержание на руки. Ссоры эти, продолжаясь иногда по нескольку недель, сопровождаются громогласнейшей руганью, обещаниями сбежать, поступить в публичный дом, перебить посуду и т. п. Со своей стороны муж тоже предупреждает о его намерении избить до полусмерти, выгнать из дому и испортить некоторые части тела настолько, что поступление в публичный дом сделается совершенно невозможным. Однако же обещания эти обыкновенно так обещаниями только и остаются: и котлы, и посуда, и части тела пребывают в целости; жена не сбегает, ибо убежать ей положительно некуда, не с кем и не с чем, а не изгоняется она потому, что у мужа нет денег на уплату ей мэхра.

И, конечно же, получение этого уникального материала о женской жизни — прежде всего заслуга Марии Владимировны Наливкиной.

Именно она стала первой в мире женщиной-антропологом. Исследовательницей, сумевшей стать "своей" среди узбечек, собрать, а затем осмыслить уникальный этнографический материал. Вот только на Западе работы знаменитых женщин-антропологов вроде Маргарет Мид или Рут Бенедикт изучают студенты всех университетов, а нашу Марию Наливкину помнят только специалисты.

В их с мужем жизни было еще много чего — про этот «ориентальный роман» действительно можно не один роман написать. Володя служил по чиновничьему ведомству, из-за тяжелого характера часто ругался с начальством, но высочайшая компетентность и огромная трудоспособность обеспечивали ему быстрое продвижение по службе.

Дослужился до вице-губернатора Ферганской области, в отставку вышел в чине, соответствующему генеральскому в армии.

На пенсии неожиданно увлекся политикой, блестяще выиграл выборы во вторую Государственную Думу, став депутатом от «нетуземного населения Туркестана».

В Думе примкнул к социал-демократам, из-за чего в Туркестане приобрел репутацию «красного» и усилившуюся нелюбовь власть имущих. Февральскую революцию встретил восторженно, быстро занял руководящие должности в новых органах управления.

А с июля 1917 г. Владимир Петрович Наливкин стал председателем Туркестанского комитета Временного правительства, то есть, по сути, оказался во главе огромной территории, на которой сегодня располагаются пять государств.

Пока муж делал карьеру и боролся за справедливость, она всю жизнь была рядом. Воспитывала детей, потом внуков. Вела дом, разбирала записи, переводила с чагатайского и персидского, писала статьи и книги. Как справедливо замечали биографы, «наряду со славным именем В.П. Наливкина надо поставить прекрасный облик его супруги, полный идейного самопожертвования и готовности во имя любви на тяжелый труд». Или, как свидетельствовал их внук, «тяжелая жизнь не сделала ее ни нытиком, ни истеричкой, отравляющей существование окружающим. У нее никогда не вырвалось требования к мужу оставить избранный им путь и выбрать более легкий и спокойный. До последних дней она сохранила мужество и вела себя с большой выдержкой».

К несчастью, как и все хорошие ученые, Наливкин оказался плохим политиком. Рассорившись как со Временным правительством, так и с рвавшимися к власти большевиками, он проиграл и вынужден был скрываться, спасаясь от ареста…

Именно тогда, на излете рубежного для миллионов 1917 года, и закончился этот ориентальный роман.

В ноябре 1917 года Мария Владимировна Наливкина тихо скончалась в их маленьком домике в городе Ташкенте и была погребена на Ташкентском православном кладбище. Муж, который был в бегах, на похоронах не присутствовал.

Однако несколько недель спустя скрывавшийся Владимир Петрович Наливкин был найден.

Обнаружили его на Ташкентском православном кладбище.

Он застрелился на могиле жены, оставив в фуражке записку с просьбой никого не винить в его смерти.

В горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас…

Первый был полукровкой — русская мама и папа-еврей. Внешне он был типичным евреем — брюнет, с большим носом и грустными еврейскими глазами.

Он был очень неправильным евреем.

Когда подавляющее большинство его соплеменников делало Революцию, он, прапорщик военного времени, вступил в создаваемую Добровольческую армию и ушел с белыми в знаменитый «Ледяной поход» в составе екатеринодарских частей "мгновенного генерала" Покровского.

Когда он прорывал оборону Екатеринодара в марте 1918 года, был сильно контужен, и эта контузия до конца жизни напоминала ему о белогвардейском прошлом тремором рук.

Больше он никогда не воевал.

После Гражданской он немного актерствовал, а потом ушел в журналистику.

Его звали Евгений Львович Шварц.

Второй был чистопородным казаком — родился в станице Каменской, где его богатый отец был одним из самых уважаемых и авторитетных станичников. Николай Чуковский описывал его так: "Он был казак, и притом типичнейший — белокурый, румяный, кудрявый, похожий лицом на Кузьму Пруткова, с чубом, созданным богом для того, чтобы торчать из-под фуражки с околышком".

Он был очень неправильным казаком.

В то время как подавляющая часть его станичников искренне презирала "голоштанных пролетариев", он всем сердцем поверил в Революцию, и, как в песне — "хату покинул, пошел воевать". В отличие от Шварца, которого сразу выбили, этот Гражданскую хлебнул полной ложкой.

«В декабре 1917 г. и в январе 1918 г. с оружием в руках выступая против генерала Каледина, принимая активное участие в восстании против Донского контрреволюционного правительства. В рядах Красной гвардии дрался против немцев, наступавших на Дон, участвовал в разгроме Деникина на Дону и на Кубани» — писал он в автобиографии.

Но дело даже не в боевом опыте. Демоны Гражданской Войны покуражились над ним всласть.

Лидия Гинзбург в воспоминаниях добавляет подробностей: "В дни наступления белых он, скрываясь, добрался до отчего дома. Но отец собственноручно выдал его белым как отступника. Его избили шомполами до полусмерти и бросили в сарай с тем, чтобы утром расстрелять с партией пленных. Но он как-то уполз и на этот раз пробрался в другую станицу к деду. Дед оказался помягче и спрятал его". Ей вторит и Николай Чуковский: "Однажды он снял рубаху и показал мне свою крепкую очень белую спину, покрытую жутким переплетением заживших рубцов".

Людоедский девиз Гражданской войны "сын на отца, а брат на брата" он знал как никто другой. И членам комиссии по проверке нерабочего состава РКП(б) ячейки № 9 при редакции газеты «Молот» лаконично сообщил: «Во время Гражданской войны, на почве политических разногласий, убил отца».

Его звали Николай Макарович Олейников.

После Гражданской войны он увлекся математикой и журналистикой, работал в газете "Красный казак". А в 1921 году его перевели выпускать газету Донецкого губисполкома и губпарткома с шикарным названием "Всероссийская кочегарка".

Там они и встретились — Олейников и Шварц, выпуская литературное приложение к газете "Кочегарка", которое главный редактор мечтал назвать "Красный Ильич", но молодежь убедила его согласиться на "Забой".

Они очень подружились — бывший идейный "белый" и бывший истовый "красный".

Я не знаю, почему.

Может быть, потому, что ни тот, ни другой впоследствии о Гражданской войне не написали ни буквы.

Так или иначе, в Петроград с Донбасса они уехали вместе. Вместе же устроились на работу в петроградское отделение Детгиза, к Маршаку.

И Самуил Яковлевич, оценив потенциал этого дуэта, вскоре поручил им издавать детские журналы — знаменитые "Чиж" и "Еж".

И потом произошло чудо. Именно там, в "Еже" и "Чиже" собралась компания, которая придумала и сотворила формат советских детских журналов — с комиксами, с продолжениями, с ведущими постоянных рубрик — порождениями безумного креатива и т. п. Тот самый великий формат, который потом тиражировали в свои лучшие годы и "Веселые картинки", и "Мурзилка", и "Пионер", и ленинградский "Костер".

Пишущие в журнал были молоды — большинству двадцать с небольшим, они собирались жить вечно и между выпусками журнала написать новую великую русскую литературу.

Знаете, как оно бывает? Однажды Провидение — не то намеренно, не то случайно — сводит людей, которым в кайф что-то делать вместе. Не из-за денег, упаси боже, и не из-за карьеры дурацкой — а вот просто их прет. Прет и все. И даже водки не надо — своей дури хватает.

Такое редко, но бывает. И если вам повезет — впитывайте происходящее всем организмом, потому что потом вы будете вспоминать это время всю свою жизнь. Иногда вы даже будете собираться вместе и бухать, чередуя тосты громовым хохотом, млеющей сладостью воспоминаний и смертной тоской понимания, что больше в эту речку не войти.

Вот как описывал будни редакции все тот же Николай Чуковский:

То была эпоха детства детской литературы, и детство у нее было веселое. Детский отдел помещался на пятом этаже Госиздата, и весь этот пятый этаж ежедневно в течение всех служебных часов сотрясался от хохота. Некоторые посетители Детского отдела до того ослабели от смеха, что, кончив свои дела, выходили на лестничную площадку, держась руками за стены, как пьяные. Шутникам нужна подходящая аудитория, а у Шварца и Олейникова аудитория была превосходнейщая. В Детский отдел прислали практикантом молоденького тоненького студентика по имени Ираклий Андроников. Стихов практикант не писал никаких, даже шуточных, но способностью шутить и воспринимать шутки не уступал Шварцу и Олейникову. Ежедневно приходили в Детский отдел поэты — Введенский, Хармс, Заболоцкий — люди молодые, смешливые, мечтавшие о гротескном преображении мира, огорчавшего их своей скучной обыденностью.

А вот как о своем знакомстве с Детской редакцией вспоминает известный детский писатель Леонид Пантелеев:

И вот в назначенный день мы с Гришей Белых, молодые, авторы только что законченной повести «Республика Шкид», робко поднимаемся на шестой этаж бывшего дома Зингер и вдруг видим: навстречу нам бодро топают — на четвереньках! — два взрослых дяди. Один пышноволосый, кучерявый, другой — тонколицый, красивый, с гладко причесанными на косой пробор волосами.

Несколько ошарашенные, мы прижимаемся к стенке, чтобы пропустить эту странную пару, но четвероногие тоже останавливаются.

— Вам что угодно, юноши? — обращается к нам кучерявый.

— Маршака… Олейникова… Шварца, — лепечем мы.

— Очень приятно… Олейников! — рекомендуется пышноволосый, поднимая для рукопожатия правую переднюю лапу.

— Шварц! — протягивает руку его товарищ.

Вся эта сказка закончилась так, как заканчиваются обычно подобные сказки.

Чудо единения с какого-то момента вдруг стало съеживаться, а взаимное раздражение, напротив, нарастать. Начались какие-то глупые придирки, взаимные претензии, и — пока еще маленькие — камни за пазухой.

Потом старый мудрый Маршак, раньше всех учуявший, что на смену безбашенным братающимся двадцатым приходят строгие партикулярные тридцатые, потихоньку, по-одному, всех уволил.

И после этого переругались все. Даже Шварц с Олейниковым, хотя "много лет в наших литературных кругах «Шварц и Олейников» звучало как «Орест и Пилад», «Ромул и Рем» или «Ильф и Петров»".

Чуйка не подвела старого редактора, переводчика и сиониста — почти никто из этой компании 30-е не проскочил.

В декабре 1931 года — первый арест Хармса и Введенского (вместе с ними закроют и Андронникова, но через несколько месяцев выпустят), второй раз — и уже навсегда — их заберут в 1941-м. В марте 1938 года будет арестован Заболоцкий, скучный бухгалтер снаружи и великий русский поэт внутри.

А в июле 1937 года заберут и в ноябре расстреляют Николая Олейникова. Приехавший ранним московским поездом Ираклий Андронников встретит его у подъезда, и, не обратив внимания на конвой, растерянно спросит: "Коля, ты куда так рано?".

"Николай Макарович оглянулся. Ухмыльнулся. И все!".

Шварц, единственный уцелевший, напишет в воспоминаниях лучший им некролог:

Однажды приехали к нам Хармс, Олейников и Заболоцкий. Пошли бродить. Легли под каким-то дубом. Все мы были огорчены полным безденежьем. Хорошо было бы выпить, но денег не было начисто. Потом Хармс, лежа на траве, прочел по моей просьбе стихотворение: «Бог проснулся, Отпер глаз, Взял песчинку, Бросил в нас». На некоторое время стало полегче, в беспорядок не плохой, не хорошей погоды, лысых окрестностей вошло подобие правильности. И без водки. Но скоро рассеялось.

Вяло поговорили о литературе. И стали обсуждать (когда окончательно исчезло подобие правильности), где добыть денег. Я у Каверина был кругом в долгу. А никто из гостей не хотел просить. Стеснялись.

Скоро за стеклами террасы показался Каверин. Он обрадовался гостям. Он уважал их (в особенности Заболоцкого, которого стихи знал лучше других) как интересных писателей, ищущих новую форму, как и сам Каверин. А они не искали новой формы. Они не могли писать иначе, чем пишут. У них было отвращение ко всему, что стало литературой. Они были гении, как сами говорили, шутя. И не очень шутя.

Во всяком случае, именно возле них я понял, что гениальность — не степень одаренности, или не только степень одаренности, а особый склад всего существа. Для них, моих злейших друзей тех лет, просто-напросто не существовало тех законов, в которые свято верил Каверин. Они знали эти законы, понимали их много органичнее, чем он, — и именно поэтому, по крайней правдивости своей, не могли принять. Судьба их в большинстве случаев трагична. И возле прямой-прямой асфальтированной Вениной дорожки смотреть на них было странно. Не помню, дали нам водки или нет".

А Заболоцкий, единственный вернувшийся оттуда годы спустя, в 1952-м уронит на бумагу "Прощание с друзьями".

И по-хорошему на этих гениальных строках надо заканчивать текст — он и так длинный получился.

Но нет.

Как написал тот же Шварц в "Обыкновенном чуде", "и в трагических концах есть свое величие — они заставляют задуматься оставшихся в живых".

Мне много лет не давала покоя загадка Олейникова. От каждого в этой компании осталось бесценное литературное наследство. Даже Шварц, который очень поздно нашел себя, во второй половине жизни сделал невозможное — написал с десяток гениальных пьес и несколько великих сказок.

А от Олейникова не осталось практически ничего. Так, пригоршня стихотворений, из которых половина — стеб про букашек типа "жук-буржуй и жук-рабочий гибнут в классовой борьбе", а вторая половина — глумливые признания в любви различным барышням, часто на грани скабрезности. Ну да, наверное, он был прекрасным редактором — ведь именно Олейников с 10 номера был главным редактором "Ежа" и "Чижа". Но, вы уж простите, когда у нас помнили даже гениальных редакторов, и бывают ли такие?

При этом все — все! — мемуаристы, знавшие его лично, говорят о невероятном масштабе личности и подавляющей силе творческого дарования.

Тот же Леонид Пантелеев писал: "Тот, кто знал Олейникова только как очень своеобразного поэта, отличного журнального редактора, каламбуриста и острослова, тот вряд ли поймет, что кроется за этим … В Олейникове было нечто демоническое. Употребляю это немодное слово потому, что другого подыскать не мог".

Осторожный Шварц, крайне сдержанный в своих оценках и очень плохо относившийся к Олейникову в 30-е годы, называя его "мой друг и злейший враг и хулитель", написал о нем следующее:

"Он был умен, силен, а главное — страстен. Со страстью любил он дело, друзей, женщин и — по роковой сущности страсти — так же сильно трезвел и ненавидел, как только что любил. И обвинял в своей трезвости дело, друга, женщину. Мало сказать — обвинял: безжалостно и непристойно глумился над ними. И в состоянии трезвости находился он много дольше, чем в состоянии любви или восторга. И был поэтому могучим разрушителем. И в страсти и трезвости своей был он заразителен. И ничего не прощал. … Был он необыкновенно одарен. Гениален, если говорить смело".

И я все никак не мог понять — да где же, где эта гениальность? Почему ее нигде не видно?

А потом, когда я перечитывал Николая Чуковского — "Олейников по-прежнему писал только домашние шуточные стихи и не делал ни малейших попыток стать профессиональным литератором. Как бы для того чтобы подчеркнуть шуточность и незначительность своих произведений, он их героями делал обычно не людей, а насекомых" — до меня дошло.

Да прятал он ее! Тупо не желал реализовывать. Не хотел. Он решительно пресекал все попытки упросить его написать что-то серьезное, сделать нечто большее, чем подписи к комиксам или сочинение загадок для дошкольников.

У Хармса есть задуманный, но так и не написанный «рассказ о чудотворце, который живет в наше время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец и может сотворить любое чудо, но он этого не делает».

Когда я узнал, что, по мнению многих литературоведов, Хармс имел в виду Олейникова, я уже не сильно удивился.

Когда Олейникова арестовали, по обычаю тех времен на первом же заседании правления устроили разбор персонального дела Шварца. Как писал сам драматург: "Я должен был ответить за свои связи с врагом народа. Единственное, что я сказал: «Олейников был человеком скрытным. То, что он оказался врагом народа, для меня полная неожиданность». После этого спрашивали меня, как я с ним подружился. Где. И так далее. <…> Я стоял у тощеньких колонн гостиной рококо, испытывая отвращение и ужас, но чувствуя, что не могу выступить против Олейникова, хоть умри".

Рассказать об Олейникове у него получилось только через двадцать лет, в лучшей своей пьесе. Той самой, где Волшебник, если вдуматься, вовсе не из тех, что прилетают в голубом вертолете.

Он вовсе не добрый. Это ведь он все устроил, и исключительно по своей прихоти. Для него мы, люди — не более чем забава. Колода карт, которую он перетасовал и оживил, "и все они стали жить так, чтобы ты смеялась и плакала".

Все так, если волшебники существуют, то они почти наверняка именно такие. Да, сила пьес Шварца именно в том, что он не прятал читателей от правды, но все-таки… Все-таки…

Помните финал этого знаменитого монолога?

Спи, родная моя, и пусть себе. Я, на свою беду, бессмертен. Мне предстоит пережить тебя и затосковать навеки.

Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец. Слава безумцам, которые живут себе, как будто они бессмертны, — смерть иной раз отступает от них.

Исаак Магитон — так звали человека, открывшего для страны Юрия Никулина, Федора Черенкова, песню Пугачевой «До свиданья, лето» и сделавшего несколько хороших фильмов.

Вы о нем слышали?

Я тоже не слышал, хотя это именно он круто изменил мою судьбу.

Его фильм "Свистать всех наверх!" я в детстве смотрел, наверное, раз десять, и песня "Море, ты слышишь, море? Твоим матросом хочу я стать" проковыряла мою душу до каких-то самых глубинных слоев. Не будь его — я бы, наверное, не поехал после школы во Владик поступать в мореходку, и вся моя жизнь пошла бы по-другому.

Он не знаменитый режиссер, не выдающийся.

Снял всего шесть фильмов, пять из них — детские. Сделал много сюжетов для «Фитиля» и «Ералаша», но кто тамошних режиссеров помнит… Написал две книги — «Кинопроба» и «Снился мне сад», да получил два невыдающихся звания — "заслуженный деятель искусств России" и "заслуженный работник культуры автономной республики Крым".

Вот, пожалуй, и все регалии за 87 лет жизни. Негусто.

Исаак Семенович Магитон родился в 1923 году в Симферополе, вырос в Москве. В 1937-м арестовали и расстреляли отца, через полгода забрали мать, 14-летний подросток остался с двумя младшими сестрёнками и 80-летней бабкой.

Подрабатывал где мог, кормил семью, потом, когда все немного выправилось, поступил на географический факультет МГУ.

В 1943 ушел оттуда на фронт.

Служил в танковой разведке, о войне никогда и никому не рассказывал.

Демобилизовался в 1947-м и как был — в военной форме — отправился поступать во ВГИК. Завалился на экзамене, год проработал, попробовал второй раз — опять провалился, но знаменитый Сергей Герасимов почему-то взял его к себе на режиссерский курс. Как вспоминал сам Исаак Семенович, их актерско-режиссерская группа была очень сильной: из режиссеров — Лев Кулиджанов, Василий Ордынский, актеры — Алла Ларионова, Николай Рыбников, Нина Гребешкова…

Однако, проучившись с ними два с половиной года, Магитон переводится на заочный: надо было кормить семью. Но страсть к кино по-прежнему грызла его, поэтому устроился он на киностудию имени Горького вторым режиссёром. Работал на множестве фильмов — «Мать», «Фома Гордеев», «Леон Гаррос ищет друга», «Когда деревья были большими», «Синяя тетрадь»…

В качестве второго режиссера прославился своим феноменальным «нюхом» на хороших актеров.

Именно он привел на фильм «Мать» к Марку Донскому актера киевского театра Русской драмы Олега Борисова — это была его первая роль. А в фильме «Когда деревья были большие» на главную роль был уже утвержден Василий Меркурьев, когда Магитон вдруг принялся убеждать Льва Кулиджанова посмотреть на молодого клоуна из цирка на Цветном. Так Юрий Никулин получил свою первую главную роль в кино. А с Магитоном они потом дружили всю жизнь.

Свой феноменальный нюх на таланты Исаак Семенович, кстати, подтвердил и снимая самостоятельно. Как вспоминал в интервью один именитый спортсмен, в фильме «Ни слова о футболе» был эпизод, где в матче двух детских команд забивается победный красавец-гол, сложнейшим ударом — «ножницами», в падении, через себя… Возник вопрос: где найти паренька, способного это сделать?

Из приведенных ему юных футбольных талантов режиссер Магитон выбрал… школьника Федю Черенкова.

Впрочем, до этого было еще далеко. После института Магитон долго работал в «Фитиле», снял там более пятидесяти сюжетов и всегда ставил эту работу очень высоко: «Короткий жанр — трудный жанр. Носом о стенку я ударялся не раз: ведь в маленьком фильме надо было сказать что-то серьезное, но не назидательно и интересно». А когда в 1975 году появился «Ералаш», режиссер переключился на него — и там нашел себя. По отзывам коллег, с детьми он работал виртуозно, хотя всегда признавался, что это, пожалуй, самое трудное в профессии.

Но и результат того стоил: снятые им сюжеты, вроде «Серега, выходи!» или «Пахтакор — чемпион!» помнят до сих пор.

Полнометражных фильмов он сделал всего шесть: «Фантазеры», «Свистать всех наверх!», «Ни слова о футболе», «Центровой из поднебесья», «Весенняя олимпиада, или начальник хора» и «Пять похищенных монахов».

Они не пользовались бешеным успехом, но почему-то западали в душу, как у меня с той песней про море. О музыке в его фильмах, кстати, отдельный разговор: песни Зацепина из «Центрового из поднебесья» в исполнении Аллы Пугачевой, Олега Анофриева, Роберта Мушкамбаряна, Александра Барыкина стали классикой. Помните «До свидания, лето» или «Любовь одна виновата»?

Он был одним из последних настоящих детских режиссеров.

Умеющих снимать детские фильмы без натужности и сюсюканья, имевших талант и понимавших, где грань. В очень непростые в материальном плане 90-е годы он ушел из «Ералаша», открыто заявив, что "«Ералаш» превратился в помойку, где неталантливо пересказывают старые пошлые анекдоты".

Эта резкость дорого ему стоила: его последний фильм «Пять похищенных монахов», снятый в объединении «Ералаш», просто исчез. Он не выходил в широкий прокат, никогда не показывался по телевидению, даже на видеокассетах и DVD не выпускался. Все считали его пропавшим, но несколько лет назад его не менее таинственным образом кто-то выложил на торренты. Кстати, свой "нюх на таланты" режиссер не утратил и в последнем фильме. На роль Васи Куролесова он взял никому не известного студента ГИТИСа Александра Демидова (сегодня — известного актёра и участника «Квартета И»), для которого эта роль стала первой в кинокарьере.

После 1991 года Магитон, как и многие его коллеги, фильмов уже не снимал, не сумев вписаться в новые времена.

Но каждый год летом ездил на фестиваль детского кино в «Артек», а осенью — на международный фестиваль анимации «Крок». Вернее, ездил, пока в августе 2009 года ему не поставили кардиостимулятор и не запретили нагрузки.

В декабре он умер.

И знавшие его режиссеры и аниматоры, выросшие мальчишки-девчонки, для которых он когда-то снимал, писали в соцсетях что-нибудь вроде:

Его любили все и любя подтрунивали. Он был талисманом фестиваля КРОК. Он был талантливым, весёлым и добрым человеком с грустными глазами….

Он умел веселиться. Как-то мы сидели на палубе, душевно разговаривали, выпивали и горланили песни до шести утра. Нам было хорошо. А в восемь утра он постучался в мою каюту и приказал идти на завтрак. Он был вдвое старше меня и вдвое выносливей. Он был железный старик. Бывший офицер, фронтовик, разведчик…

Большой человек маленького роста… Ему было 86 лет, но он всё время работал, куда-то торопился. А как моторчик забарахлил, как силы оставили, так и не смог он жить. Положение лёжа не его стиль… Он злился на себя из-за этого. У меня нет слов выразить это горе…

Трогательный, добрый, талантливый пират, с нашлёпкой на глазу из ремешка с часами. Неутомимый кавалерист, кинематографист, футболист. Истовый человек. Его выпуски в «Ералаше» распознаются по почерку. Царствие Небесное, Исаак Семенович…

Наверное, это и называется — светлая память…

Детская писательница Зоя Воскресенская была одной из самых издаваемых в Советском Союзе — тиражи ее книг были заоблачными, а общий их тираж составил 21 миллион экземпляров.

Что, впрочем, неудивительно — ведь писательница, старая и убежденная коммунистка, член ВКП(б) с 1929 года, по большей части рассказывала "детям о Ленине". Ее книги "Сердце матери", "Секрет", "Пароль — "Надежда" и другие были известны каждому.

Писательница даже получила за свои книги сначала Государственную премию в области литературы, а позже — премию Ленинского комсомола. Ее книги многократно экранизировались — в 60–70 годах вышли фильмы "Сердце матери", "Верность матери" и "Надежда".

Тем большим был шок, когда уже на излете Советского Союза председатель КГБ СССР Владимир Крючков лично рассекретил прошлое знаменитой писательницы.

Как выяснилось, до того, как обрести известность в качестве литератора, Зоя Ивановна четверть века проработала во внешней разведке, была одним из лучших агентов легендарного Павла Судоплатова, курировавшего ее работу много лет.

Работать "в органах" Воскресенская начала в 14 лет, устроившись библиотекарем в Смоленскую ВЧК. Ее карьера разведчицы была стремительной — уже в 22 года она переезжает в Москву, начинает работать в Иностранном отделе ОГПУ и становится агентом "Баронесса".

Принимала участие в операциях внешней разведки в Харбине, в Латвии, Германии и Австрии. С 1935 года почти пять лет была заместителем резидента разведки НКВД в Финляндии. Резидентом же был матерый разведчик "Кин", он же — Борис Аркадьевич Рыбкин. Поначалу отношения резидента и нового зама не заладились и пошли вразнос. Воскресенская даже просила Центр отозвать ее в Москву. Центр в просьбе отказал, и правильно сделал:

Уже через полгода руководство финской резидентуры НКВД шифровкой запросило разрешения… пожениться.

Перед войной Воскресенскую отозвали в Союз и перевели на работу в аналитический отдел, вскоре она стала одним из ведущих аналитиков советской разведки. В частности, именно она работала со знаменитой «Красной капеллой». А в начале войны Воскресенская, как практически все "птенцы Судоплатова", занималась подбором, организацией. обучением и переброской за линию фронта разведывательных и диверсионных групп. Как писала сама Зоя Ивановна:

Каждый из работников Особой группы, на основе которой была создана Отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН), тоже готовился к тому, чтобы в любой момент направиться в тыл врага. Готовилась к этому и я. Разучивала свою роль сторожихи на переезде у маленькой железнодорожной станции.

До диверсионной работы дело, по счастью, не дошло — микроскопом гвозди забивать не стали. С конца 1941 года и почти всю войну Вознесенская находилась в Швеции вместе с мужем, который был назначен резидентом разведки в этой стране. Выход из войны Финляндии в 1944 году в немалой степени — заслуга четы Рыбкиных.

В 1947 году муж неожиданно погибает в автомобильной катастрофе. Воскресенскую "с поля" отзывают в Москву и она вновь возвращается к аналитической работе. Работает успешно, дослужилась до начальника немецкого отдела.

После смерти Сталина и ареста Судоплатова как "пособника Берии" выступает в защиту своего учителя. Как результат — увольнение из разведки. Воскресенская просит дать ей доработать в органах госбезопасности на любой должности. В качестве мелкой мести ее отправляют в Воркуту, в лагеря, где она два года прослужила начальником спецчасти.

В 1956 году полковник Рыбкина была отправлена на пенсию по выслуге лет.

Но люди этого поколения просто не умели отдыхать. Вот что пишет о дальнейшем сама писательница:

В 1956 году я ушла в запас в звании полковника и, сидя у кровати моей обожаемой умирающей мамы, услышала ее шепот: «Дочка, без дела ты не сможешь, возьмись за перо, это твое призвание. Пиши…» Я и выполнила ее просьбу.

Берясь за свою первую книгу, я по привычке в правом верхнем углу страницы напечатала: «Сов. секретно» и смутилась — пишу ведь не докладную записку, не рапорт!!!

"Рассекречивание" в начале 90-х стало для известной писательницы шоком — она не могла понять, зачем было открывать подробности ее нелегальной работы, ведь "раскрывают" обычно только засветившихся разведчиков. Однако уже очень пожилая писательница быстро пришла в себя, и "стальная бабушка" села за свою последнюю книгу.

Книгу, которую она так и не увидела.

Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина скончалась 8 января 1992 года, а книга воспоминаний «Теперь я могу сказать правду» вышла из типографии только в декабре этого года.

Но она все-таки успела дописать рукопись и отдать ее в издательство, посвятив главную свою книгу всем своим «однополчанам». Как она написала в предисловии, — "первому поколению разведчиков".

Девушку устроили в аптеку по знакомству.

Фамилия девушки была Миллер.

После смерти отца у семьи Миллеров начались большие проблемы с деньгами. Поэтому идея отправить младшую дочь на работу пришлась по душе матери, уже отчаявшейся свести концы с концами.

Девушка не возражала. Почему бы и нет? Фармацевт — неплохая профессия, а овладеть какой-нибудь профессией ей все равно придется. Ведь обеспечивать себя материально ей, судя по всему, придется самостоятельно.

Вовремя выйти замуж не получились — ей уже 25, и перспективы незавидные. 1915 год, в мире идет большая война, и мужчин в городе практически не осталось, а тех, что есть — осаждают организованные армии алчущих замужества девиц.

Толкаться с ними плечами ей совсем не хотелось, да и толку от этого было бы немного — она вовсе не красавица. Она…

Она обычная.

Обычная девушка с обычной фамилией Миллер.

Поэтому, пока она еще не стала старой девой с фамилий Миллер — самое время освоить профессию фармацевта.

В аптеке она проработал два года, и на эти два года аптека стала ей вторым домом. Она пропала там с утра и до вечера — работая, и готовясь к сдаче экзамена по фармакологии.

И все бы хорошо, но…

ЯДЫ!

Яды преследовали девицу Миллер.

Доктор Р., опытнейший фармацевт, читавший им лекции по воскресеньям, постоянно носил в кармане яд кураре и показывал его студентам. "Интересная штука, — говорил он при этом, — очень интересная. Если он попадает в рот, то не приносит никакого вреда. Но стоит ему проникнуть в кровь — мгновенный паралич и смерть. А вы знаете, почему я ношу его в кармане? Наверное, дело в том, что это дает мне ощущение силы".

Произнося эти слова, он просто лучился чувством детского восторга, и девица Миллер ежилась — доктор Р. казался ей очень, очень опасным человеком.

Вообще скучнейшая на первый взгляд профессия аптекаря оказалась жутко опасным делом, и девица Миллер теперь больше всего на свете боялась кого-нибудь нечаянно отравить.

Однажды до этого едва не дошло.

Они изучали изготовление свечей, которые вставляют… Ну вы поняли… Благовоспитанные девицы об этом не говорят. Так вот, когда мистер Р. показывал ей, как делать свечи из масла какао, Миллер заметила, что он ошибся с переносом запятой — и положил лекарства не одну сотую грамма, а одну десятую.

"Я пересчитала дозу еще раз — писала позже она, — да, он сделал вычисления неправильно. Но что же должен делать в таком случае новичок? Я только начинала, а он был опытнейшим фармацевтом города. Я не могла сказать ему: «Мистер Р., вы ошиблись». Мистер Р. принадлежал к тому типу людей, которые вообще не могут ошибиться, в особенности на глазах учеников. Я как раз размышляла об этом, когда, проходя мимо, он бросил мне: — Когда свечи застынут, упакуйте их и положите в шкаф. Они могут пригодиться. Положение усугублялось. Я не могла положить эти свечи в шкаф. Они представляли собой большую опасность".

И тут ей пришла в голову гениальная идея.

"Прямо перед тем, как свечи уже застыли, я «поскользнулась», «потеряла равновесие», уронила свечи на пол и что есть силы наступила на них ногой. — Мистер Р., — сказала я, — извините меня, я страшно виновата, но я уронила свечи и наступила на них ногой. — О, какая досада, какая досада, — рассердился он. — Эта, кажется, еще годится. — Он подобрал одну, которая уцелела под моими каблуками. Она грязная, — твердо сказала я, без лишних слов выбросила все в мусорную корзину и повторила: — Извините меня, пожалуйста".

Экзамен она сдала блестяще, но яды не прекратили ее преследовать.

Новый случай не заставил себя ждать:

"В тот день я готовила мази, и для одной из них налила немного фенола в крышечку от баночки, потом с величайшей предосторожностью добавила его пипеткой, считая капли, в мазь и смешала все вместе на мраморном столике. Как только мазь была приготовлена, я положила ее в баночку, наклеила этикетку и начала готовить другую мазь. Посреди ночи я проснулась в холодном поту — я не помнила, что сделала с крышечкой, в которую налила фенол. Чем больше я думала, тем меньше могла вспомнить, что я с ней сделала: вымыла или нет. А не закрыла ли я этой крышечкой другую мазь? И чем больше я размышляла, тем тверже считала, что сделала именно так. Ясное дело, я поставила каждую баночку на свою полку, и наутро разносчик отнесет их по назначению. А в одной из них на крышке будет яд! Ее получит кто-то из пациентов. Испугавшись до полусмерти, не в состоянии больше выносить этого ужаса, я встала, оделась и пошла в госпиталь".

Там она на всякий случай заменила крышки на всех приготовленных вчера баночках и, чтобы окончательно успокоиться, аккуратно сняла в каждой верхний слой мази.

Боязнь стать нечаянной отравительницей явно становилась навязчивой идеей.

И тогда она решила лечить подобное подобным — действительно отравить кого-нибудь.

Только не на самом деле, а на страницах книги — написать детективный роман. Благо, все условия для этого были — в аптеке она работала посменно, и полный аврал периодически сменялся столь же полным затишьем. Иногда она бездельничала в одиночестве всю вторую половину дня.

Работа над книгой шла полным ходом, но потом неожиданно притормозилась — фармацевта по фамилии Миллер отвлекли более приятные дела.

Вскоре мисс Миллер вышла замуж и сменила фамилию, став миссис Кристи.

Миссис Агата Кристи — так она звалась теперь.

Что было дальше, вы, думаю, в курсе — всемирная слава и бронзовая ступень на пьедестале самых издаваемых книг мира — совокупный тираж ее детективов более чем на ста языках мира уступает только "Библии" и сочинениям Шекспира.

Но подлым ядам она ничего не забыла и не простила.

Именно ядами она пользовалась чаще всего — 83 преступления в ее книгах были совершены посредством отравления.

Когда-нибудь о 60–80-х годах XX века будущие преподаватели художественных академий будут рассказывать как о золотом веке отечественной иллюстрации — слишком много было блестящих мастеров, нереально высоко стояла планка.

И меня долго занимал вопрос — откуда взялось это блистающее поколение? Почему они однажды пришли — все сразу, причем не один, не два, не десять даже — а целая плеяда нешутейных мастеров.

Вот один из них — Лев Токмаков. Родился в Свердловске, после школы, в победном 45-м, поехал поступать в Москву.

Закончил Московский высший художественно-промышленный институт (как он сам неизменно добавлял: «имени графа Строганова») с экзотической специализацией — художник по металлу. После окончания вернулся домой на Урал и начал работать в книжной иллюстрации — в свердловском книжном издательстве сделал книжечку Елены Харинской, местной поэтессы.

Понял, что именно этим он и хотел бы заниматься всю жизнь, а значит, надо ехать в Москву.

Все-таки львиная доля книг и тогда шла из этого города, и художнику-иллюстратору миновать его было практически невозможно, пример Спартака Калачева, всю жизнь рисовавшего для региональных издательств и оставшегося в истории русской графики, все-таки уникален.

В столице Токмаков год ходил и обивал пороги издательств. Однажды не выдержал и сказал в дверях: «Поздравьте меня, у меня сегодня юбилей».

Тут, как он сам рассказывал, «все сразу поставили уши торчком, потому что юбилей это очень серьезно, юбилей — значит выпьем. А я говорю им: «Сегодня ровно год, как я хожу к вам». Посмеялись и тут же дали мне сделать обложку книжки Сабита Нуканова «Расцветай, родная степь» — про целину. Обложку я сделал, и мне дали уже не обложку, а книжку. Книжку про пионеров — «Пётр и весь его отряд». Я ее прочитал и на следующий день принёс отдавать обратно. Пока я шёл по коридору, мои коллеги спрашивали, как дела, и когда узнавали, что я иду возвращать рукопись, смотрели на меня, как на самоубийцу, который прыгает с Эйфелевой башни. Ход мой, конечно, был необдуманный — просто от души, больно жуткая была книжка.

Но меня не выгнали, а дали мне взамен Джанни Родари «Джельсомино в стране лжецов».

Тут-то все и произошло. С этой книжки (тоже из детства, с незабытыми до сих пор кудрявыми мальчуганами с глазами-сливами, носастыми карабинерами и полосатыми оранжевыми котами) и началась слава Токмакова-иллюстратора.

Долгая жизнь в книгах, где были и совместные работы с женой, известным поэтом и переводчиком Ириной Токмаковой, которую он сам когда-то и привел, едва не за руку, в журнал «Мурзилка» и, как оказалось, в литературу. И дружба с Джанни Родари, с прогулками по ночной Москве и ночному Риму. С поездками в Африку — Судан, Эфиопия, Сенегал, Гвинея, Алжир… Поездками, после которых осталась масса рисунков, за сорок прошедших лет так и не изданных — сперва не было квоты, а потом не нашлось спонсора. С иллюстрированием всего цвета нашей детской литературы: Алексина, Барто, Бианки, Гайдара, Драгунского, Заходера, Маршака, Михалкова, Сахарнова…

Множество почетных дипломов и золотых медалей на выставках, номинация на премию имени Ганса Христиана Андерсена — «нобелевку» для детских писателей и иллюстраторов. Причем номинировал его не СССР даже, а Чехословакия — иллюстрации Токмакова к книге О. Пройслера «Крабат» так понравились братьям-славянам, что не только увезли золотую медаль на БИБ в Братиславе, но и попали на тамошние почтовые марки.

Но и слава не поменяла ничего, и конец пути ничем не отличался от начала. Дело даже не в том, что и на девятом десятке лет это поколение продолжало работать. Дело в том, как они это делали. Вскоре после известия о смерти Токмакова, один из издателей написал в ЖЖ: «Помню, как Лев Алексеевич готовил к печати иллюстрации к сказкам Киплинга. Одна из них была в 53 вариантах. Все — замечательные. Но его не устроила ни одна из них. Так и не сдал в редакцию, все продолжал работать».

53 варианта… Иллюстраций на книгу часто требуется меньше. Я же говорю — они иные, это какой-то другой вид. К сожалению — уже почти исчезнувший.

Кто остался? Елисеев, Чижиков, да и все, пожалуй.

К счастью — до конца они не исчезнут еще очень и очень долго. Книги не дадут. В последнем поэтическом сборнике Льва Алексеевича Токмакова «Глаза бессонниц» заглавное стихотворение начинается такими строчками:

Память о Льве Токмакове для очень многих так и останется практически вся — в бумаге.

И, честное слово, это не худший способ ее сохранения.

Детский поэт и переводчик Самуил Яковлевич Маршак прожил очень долгую жизнь. Достаточно сказать, что первые шаги в литературе ему помог сделать великий русский критик Владимир Стасов (автор термина "Могучая кучка" и создатель движения художников-передвижников), а последним литературным секретарем Маршака был известный тележурналист Владимир Познер. Но эта жизнь была не только длинной, но и очень насыщенной.

Вот вам пять интересных фактов из жизни прославленного детского поэта.

Факт первый. Фамилия "Маршак" — это не слово, а аббревиатура. Что-то вроде КПСС или ЗАГС. На иврите это сокращение от фразы «Наш учитель рабби Аарон Шмуэль Кайдановер». Все Маршаки, живущие на Земле — потомки учеников этого известного раввина и талмудиста.

Факт второй. В молодости Самуил Яковлевич Маршак был убежденным сионистом. Его дебют в литературе — вышедший в 1907 году сборник стихов с характерным названием "Сиониды", целиком посвященный воспеванию проекта возвращения евреев на гору Сион. Одно из стихотворений («Над открытой могилой») было написано на смерть «отца сионизма» Теодора Герцля. Четыре года спустя вместе с группой еврейской молодежи совершил большое турне по Ближнему Востоку, результатом которого стал цикл стихотворений, объединенных общим названием «Палестина». По воспоминаниям, в 1952 году Маршак как ребенок радовался тому, что друг его юности и соратник по сионистской организации «Поалей Цион» Ицхак Бен-Цви (он же — Ицхок Шимшелевич) стал вторым президентом Израиля.

Факт третий. В 1918 году во время Гражданской войны Маршак бежал на юг, к белым, на Кубань. В Екатеринодаре (нынешний Краснодар) работал в газете «Утро Юга», где под фриковским псевдонимом «Доктор Фрикен» публиковал клеймящие большевиков стихи и фельетоны. Такие, например:

ДВА КОМИССАРА

В детстве картинки в книгах воспринимаются как должное, и если писателя мы иногда все-таки запоминали, то художник обычно навсегда оставался безымянным и неславным. И уходят они так же: незаметно, без информационной шумихи. Нет, повзрослев, мы обычно понимаем, что детство сделало нам царский подарок — целое созвездие талантливейших книжных иллюстраторов. Но обычно только любители помнят их пофамильно: Чижиков, Семенов, Диодоров, Мигунов, Трагоуты, Владимирский, Токмаков, Вальк, Калиновский, Иткин, Елисеев, Монин, Скобелев, Алфеевский, Митурич — всех все равно не перечислить.

Ника Георгиевна Гольц была едва ли не единственной дамой, полноправно утвердившей за собой место примы в этом блистательном поколении иллюстраторов. Причем если «мальчики», как она их называла, практически сплошь были «птенцами гнезда Дехтерева»: оканчивали возглавляемое им отделение книжной графики в Суриковском институте, то Гольц оказалась в иллюстрации по большому счету случайно. Начинала она как художник-монументалист и училась на отделении у знаменитого Чернышева. Но расписывать фрески и делать сграффито ей не довелось — единственной монументальной работой Ники Гольц осталась роспись фойе Музыкального театра для детей имени Сац.

Отец художницы академик архитектуры Георгий Гольц погиб в автокатастрофе, когда она училась на третьем курсе. Надо было как-то кормить семью, и Ника Георгиевна стала подрабатывать, рисуя открытки и иллюстрируя сборники в «Детгизе». В 1956 году она делает свою первую книжку — тоненького «Стойкого оловянного солдатика» Андерсена, после чего, как она сама признавалась, поняла, наконец, что иллюстрация уже не приработок, а дело всей жизни, которая, на наше счастье, оказалась долгой.

Первая книжка оказалась символичной: Андерсен стал ее главным автором, его книги она рисовала долгие годы, проиллюстрировала все переведенные у нас сказки, и в Дании, где прошло несколько ее выставок, даже создали частный музей Ники Гольц. Именно за Андерсена в 2005 году она получила серебряную медаль Академии художеств, а год спустя за иллюстрации к сборнику «Большая книга лучших сказок Андерсена» была награждена дипломом Г.-Х. Андерсена Международного совета по детской книге.

Впрочем, великим датчанином творчество Ники Гольц отнюдь не исчерпывается. Был Гофман — тоже практически весь. Был Погорельский — переиздание его «Черной курицы», последний раз выходившей едва ли не до революции, именно Гольц в свое время продавила в «Детгизе» и этим «возвращением» всю жизнь гордилась больше, чем званием заслуженного художника России. Были едва ли не все западноевропейские сказочники: от братьев Гримм до Пройслера, иллюстрации к "Маленькой ведьме" которого и украшают эту заметку. Были сказки народов мира: от Мезоамерики до Африки; были многочисленные иллюстрации к советским авторам, работавшим в полузабытом ныне жанре повести-сказки. Были работы в станковой живописи, выставки в Канаде, Индии, Дании, Югославии, Италии и Германии.

Была, наконец, искренняя любовь детей, ни разу не испытавшая охлаждений. На наше счастье, творчество Ники Георгиевны оказалось не только разнообразным, но и очень долгим. Она рисовала всегда, ежедневно и весь световой день — все интервью давала только в сумерках, чтобы не терять времени. Даже в те пять лет на сломе эпох, когда издательства, шалея от фарта, сбивали книжный голод населения тоннами переводных «Анжелик», «Майков Хаммеров» и «Драконов Перна», а отечественные иллюстраторы оказались никому не нужны, все равно рисовала, ни на йоту не утратив ни техники, ни таланта. И уже через несколько лет после недолгого забвения издательства стояли к ней в очереди, и даже в 86 лет ее время было распланировано на год вперед. А дальше она просто не загадывала.

Она умерла в 2012 году на 88-м году жизни. Новая книга с иллюстрациями Ники Гольц — сборник немецких народных баллад «Всему свое время» — вышла за несколько месяцев до этого. Картинки в этой книге рассматривали уже внуки первых поклонников художницы.

В жизни книг, как и в жизни людей, всегда есть место мистике.

Есть книги проклятые, есть благословенные, судьба некоторых романов складывается так, как будто их сглазили, другие, напротив, — редкостные везунчики.

Книга, о которой пойдет речь — артефакт.

Она приносит удачу.

Но не всем, а только киношникам.

И только один раз.

Откуда в ней появилось это волшебное свойство — это загадка, о которой можно только гадать. Возможно, все дело в том, когда и при каких обстоятельствах была написана эта книга.

Подозреваю, что она просто впитала в себя бешеную энергетику Гражданской войны, тех страшных и романтичных лет, перенасыщенных ненавистью и мечтами.

Да и автор ее был кем угодно, только не кабинетным писателем. Он был истинным сыном своего времени, с типичной тогда, но невозможной сегодня биографией.

Павел, как и восемьдесят процентов населения Империи, родился в деревне. Когда ему было четыре года, мать умерла от очередного голода, когда лебеду ели целыми губерниями. Вскоре стало понятно, что в одиночку отец не сможет прокормить всех детей, и младшего Пашу отдали "в батрачонки за харчи" бездетному дяде.

От этого "справного хозяина", запрещавшего ему читать, он удрал сразу, как только вырос — в 15 лет ушел пешком в город, где, помыкавшись, устроился учеником наборщика в типографию.

Любить режим, как вы понимаете, ему было особо не за что, и вряд ли стоит удивляться тому, что довольно быстро паренек связался с идущими против царя "сицилистами". Вступил в подпольный рабочий кружок РСДРП, печатал и распространял листовки. Перебрался из Астрахани в Баку, где принял активнейшее участие во всеобщей стачке нефтяников, за что и получил "тюремное крещение": был арестован и заключен в Карсскую крепость.

После этого и до самой революции — профессиональный революционер. В 1905 году амнистирован. Бежит в Москву, где полыхала первая русская революция. Вступил в рабочую дружину, участвовал в Декабрьском вооруженном восстании, был боевиком, бился на баррикадах. Осенью 1907 года проверенный в деле товарищ Павел был введен в состав Московского комитета РСДРП, но почти сразу был арестован и осужден на три года с последующей ссылкой. В ноябре 1913 года бежал из ссылки и перешел на нелегальное положение. По поддельным документам жил до самой революции.

После революции избран председателем губернского Костромского совета, позже — председатель Костромского горисполкома и губисполкома. На наши деньги — губернатор Костромской области. Но…

Полыхает Гражданская война, и нашего героя перебрасывают на юг, где горячее.

С мая 1920 года — председатель губернского ревкома Одессы, с 3 сентября 1920 — Екатеринославского, где насмерть бился с махновцами. После ухода батьки из Гуляйполя возвращается в Кострому, откуда его вскоре переводят в Баку.

Там, в дороге, Павел Андреевич Бляхин, неожиданно для самого себя, и пишет свою главную книгу:

"Повесть «Красные дьяволята» была написана мною в 1921 году в вагоне-теплушке по дороге из Костромы в Баку. Вместо трех дней я ехал ровно месяц. На самодельном столике наготове лежал маузер…

Гражданская война подходила к концу, но грабежи и налеты бандитских шаек на поезда и продбазы продолжались. Нам не раз приходилось по тревоге хвататься за оружие и выскакивать из вагона…".

Книга "Красные дьяволята" (она же "Охота за голубой лисицей"), как пишут сегодня, мгновенно стала хитом. Рассказ о приключениях 14-летних близнецов Миши и Дуняши и их китайского ровесника Ю-Ю, ставших бойцами Первой Конной, был странноватым, но очень органичным сплавом бульварной приключенческой литературы в стиле Луи Буссенара и неподдельной романтики революции.

Органичность книги объясняется просто — автор действительно искренне верил в Великую Мечту, которой отдал свою жизнь, и был человеком с идеалами.

Достаточно сказать, что в страшном 1941 году член Общества старых большевиков, известный государственный и партийный деятель Павел Бляхин не эвакуировался из столицы, хотя имел для этого все возможности, а ушел в московское ополчение и дрался под Москвой рядовым красноармейцем 22-го полка 8-й Краснопресненской дивизии народного ополчения. Хотя и был, по меркам того времени, глубоко пожилым человеком — ему тем треклятым летом было уже 54 года.

Вот эту свою искренность и убежденность он и влил в свою первую и лучшую книгу по-максимуму, от души.

И тем, возможно, заколдовал ее для самого массового для искусств.

Первая экранизация случилась почти сразу же после выхода книги, в 1923 году. Фильм снял известный грузинский актер и режиссер немого кино Иван Перестиани. Фильм снимался в Тифлисе и на главные роли режиссер взял артистов местного цирка — акробата и клоуна Павла Есиковского и эквилибристку Софию Липкину, выступавшую под псевдонимом Жозеффи. Сынов Поднебесной в тбилисском цирке не было, поэтому китайца Ю-Ю заменили негром Томом Джексоном — под этим цирковым псевдонимом выступал чернокожий боксер Кадор Бен-Салим.

Двухсерийный фильм "Красные дьяволята" вышел на экраны и стал бомбой: рекорды сборов кинотеатров рушились вместе с входными дверьми. Это был даже не лом — люди реально штурмовали кинотеатры. Даже газета "Правда" назвала "Красных дьяволят" "лучшей советской картиной", другие издания также захлебывались от восторга. К примеру, «Киногазета» в номере от 27 ноября писала: "Этот фильм — чудо советской кинематографии. Чудо, которого не ждал никто. Ибо картина совершенна не только с точки зрения кинематографического искусства, но и вполне созвучна пролетарской революции".

Естественно, успех захотели повторить, и Перестиани снял еще четыре продолжения: «Савур-могила», «Преступление княжны Ширванской», «Наказание княжны Ширванской» и «Иллан Дилли», правда, они прошли уже с меньшим успехом. Но поскольку, как я уже говорил, этот артефакт одноразовый и выстреливает всю отпущенную тебе популярность одномоментно, больше ничего хоть сколько-нибудь сопоставимого с "Дьяволятами" Перистиани так и не снял.

Мелькали годы, прошли десятилетия, старый немой фильм давно забылся, да и породившая его повесть, казалось, навсегда отошла в историю литературы. Ушел в лучший мир и ее автор, старый большевик Бляхин.

Но вдруг возникла проблема.

История нашей страны знает два случая массовой контузии советских подростков иностранными фильмами. Первый случился после войны, когда в кинотеатрах крутили предоставленного союзниками "Тарзана" и пионеры и школьники советской страны вдруг целыми школами начали прыгать по деревьям со знаменитым "кличем Тарзана".

Второй произошел в 1961 году, когда на экраны вышел фильм "Великолепная семерка". Популярность картины зашкалила — именно "Великолепная семерка" занимает вторую позицию в списке самых кассовых зарубежных картин в отечественном прокате и останется там навечно — еще раз собрать 67 млн людей в кинотеатры нереально.

И вновь советские подростки целыми классами брились наголо, чтобы походить на экранного героя Криса в исполнении Юла Бринера. Масштаб культурного шока был таков, что о нем — небывалое дело — сообщала советская пресса, а о подростковой зацикленности на фильме известный детский писатель Михаил Коршунов даже написал повесть "Обратного адреса не было".

Популярность фильма была таковой, что выбесила даже тогдашнего советского лидера Никиту Хрущева, который и выступил с резкой критикой "Великолепной семерки". Он заявил, что переполненный насилием фильм, где «бьют друг друга в лицо», плохо воздействует на молодежь. Разгневанный "персек" потребовал немедленно снять достойный отечественный ответ в приключенческом жанре. С блэкджеком, извините, со стрельбой и погонями.

Легенда гласит, что именно Хрущев и предложил экранизировать культовую книгу времен его молодости и о его молодости. Ведь "кукурузник" несмотря на всю его декларируемую нелюбовь к насилию, в молодости был типичным "донецким четким пацанчиком". И в Гражданскую юный Микита честно дрался насмерть и с белыми, и с махновцами, и с чубатыми петлюровцами. Причем именно там, где и происходит действие повести Бляхина.

Так или иначе, в 1966 году молодой режиссер Эдмонд Кеосаян начал работу над второй экранизацией "Красных дьяволят", и в 1967 году фильм "Неуловимые мстители" вышел на экраны.

Отличительной особенностью этой экранизации было то, что подростков-буденновцев играли настоящие подростки 14–16 лет. Витя Косых, исполнивший роль Даньки, был к тому времени настоящей кинозвездой с десятком фильмов в анамнезе — достаточно вспомнить его Костю Инночкина из "Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен". Именно он привел на площадку исполнителя роли Валерки Мишу Метелкина, с которым они вместе играли в фильмах "Звонят, откройте дверь" и "Мимо окон идут поезда".

Китайцу Ю-Ю опять не повезло — отношения с Китаем были отвратительными — поэтому в фильме появился Яшка-цыган. Которого сыграл настоящий цыган Вася Васильев, 14-й ребенок в семье, родившийся и выросший в кочевом цыганском таборе, осевшем только после знаменитого указа 1956 года об оседлой жизни цыган.

Валю Курдюкову, исполнившую роль сестры Даньки Ксанки, нашли в секции спортивной гимнастики, где она уже выполнила норматив кандидата в мастера спорта. Вообще, на спортивную подготовку исполнителей главных ролей обращали особое внимание. Витя Косых, несмотря на успехи в кино, собиравшийся поступать в пограничное училище, к тому времени уже был мастером спорта по самбо и конкуру. Любопытно, что и Васильев, который, как любой цыган, "родился в седле", за время съемок выполнил норматив КМС по конному спорту. Возможно поэтому большинство трюков в фильме подростки выполняли сами.

Я правда не понимаю, как это все получилось. Кто додумался пригласить великого поэта Роберта Рождественского положить слова на музыку, и это стало его первым опытом в качестве поэта-песенника?

Кто придумал этот гениальный инопланетный кадр с солнцем на полнеба и четырьмя всадниками? Впрочем, что я распинаюсь… А то вы сами не помните магию этого фильма, все эти "Мертвые с косами стоять", "Бурнаши на крыше!" и "Я Буба Касторский, оригинальный куплетист".

Как и в первом случае, последовали продолжения: "Новые приключения неуловимых" и "Корона Российской империи, или Снова неуловимые". Что же касается успеха, то достаточно сказать, что все три ленты — в ТОП-30 самых кассовых советских лент, с показателями от 54,5 до 66,2 миллионов зрителей. В общем, если и были в Союзе культовые у подростков фильмы, то это — трилогия о неуловимых.

И, к сожалению, артефакт опять разрядился, и режиссер Эдмонд Кеосаян больше не смог сделать ничего сопоставимого по зрительскому успеху.

Со дня премьеры "Неуловимых" прошло более полувека.

Но "Красные дьяволята" по-прежнему скачут по мрамору памятника на могиле большевика-романтика Павла Бляхина.

Артефакт уже наверняка заново зарядился, может, кто и рискнет сделать новый ремейк? С столетнему юбилею книги, например? Пользуясь редким случаем — с Ю-Ю и в копродукции с китайцами.

Ведь сказано же:

По свидетельствам мемуаристов, Алексей Толстой в 30-е годы рассказывал о своем новом проекте так: "Отличная книжка Пиноккио! Надо срочно перевести, пока Маршак не украл". Перевода, как известно, не получилось, получилась новая книга "Приключения Буратино". Интересно, что граф, несмотря на происхождение, плохо владел иностранными языками, и своего "Буратину" писал, пользуясь русским переводом Пиноккио, выполненным Ниной Петровской. Перевод Петровской, кстати, вышел в Берлине в 1924 году, причем сам будущий "красный граф", пребывавший тогда в эмиграции, и был редактором книги.

И это было последнее издание на русском языке перед советской "реабилитацией" Пиноккио в 1959 году.

К удивлению всех, книга о приключениях деревянного человека вышла в переводе знаменитого мастера военной прозы, автора "Звезды" и "Весны на Одере" Эммануила Казакевича.

"Приключения Буратино", как известно, стали единственной удачной попыткой написать что-то для детей классика русской литературы Алексея Толстого. Ситуация с Казакевичем абсолютно аналогичная, "Приключения Пиноккио" — единственная детская книга в творческом наследии прекрасного "взрослого" писателя с весьма интересной судьбой.

Пять фактов из его жизни мы вам по традиции и поведаем.

Факт первый. Свою национальность Эммануил Генехович не то что не скрывал, — всячески декларировал. В 1932 году 18-летний мальчик из приличной еврейской семьи, сын известного публициста и литературного критика Генеха Казакевича, уехал из Харькова в Биробиджан, где пообещали создать национальную еврейскую республику (и через два года действительно была образована Еврейская автономная область).

В том же году юный переселенец был назначен председателем еврейского колхоза «Валдгейм» (идиш ‏װאלדהײם‏: Лесной дом). Позже был строителем и первым директором Биробиджанского еврейского государственного театра.

Факт второй. Родным языком Казакевича был идиш, и именно на этом языке были написаны все его ранние произведения. Первую книгу на русском он написал только после войны — ею стала знаменитая повесть "Звезда", написанная по впечатлениям от службы в дивизионной разведке и открывшая новую страницу советской военной прозы. Так о недавно закончившейся войне еще никто не писал.

Факт третий. В армию Казакевича не взяли — у него был белый билет по зрению. Однако в 1941 году он уходит в московское ополчение, где известного к тому времени переводчика и публициста зачислили в знаменитую "писательскую роту", в которой воевало множество писателей, в частности, автор "Красных дьяволят" Павел Бляхин.

Оттуда он позже переводится в войсковую разведку. Помогло свободное владение немецким языком и то, что он взял у приятеля очки с гораздо менее толстыми линзами — зрение на медкомиссии в полевых условиях определяли по стеклам очков. В разведке он и служил всю войну, пройдя путь от рядового разведчика до начальника разведотдела дивизии и помощника начальника разведотдела 47-й армии. Был награжден медалью "За отвагу", орденом Отечественной войны II степени (1944 г.) и двумя орденами Красной Звезды (1944 и 1945 гг.).

Казакевич чрезвычайно болезненно переживал разговоры про евреев и "Ташкентский фронт", поэтому упрямо отказывался работать по специальности. Доходило до того, что когда после очередного ранения и госпиталя его определили на работу в военную газету во Владимире, он списался со своим командиром — Захаром Петровичем Выдриганом — и тот, подделав документы, вытащил его обратно в дивизию по фальшивому предписанию.

Факт четвертый. Когда в марте 1946 года капитану Казакевичу велели писать рапорт на демобилизацию, он положил на стол начальника штаба документ со следующим текстом:

Ввиду того, что я слеп, как сова,

Факт пятый: Корней Чуковский в конце 50-х записал в своем дневнике:

Казакевич переводит Пиноккио. С немецкого; перед ним итальянский текст, итальянский словарь.

— Работа эта слишком уж легкая! Переводчики-паразиты выбрали себе легчайшую литературную профессию. Но я вставлю перо Алексею Толстому!! Буратино умрет во цвете лет. Испортил Алексей такую сказку.

Поверить классику детской литературы мешает то обстоятельство, что с ремеслом переводчика Казакевич еще до войны был знаком не понаслышке — он, собственно, и начинал переводчиком, переводил на идиш с немецкого и русского, в частности, стихотворения А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, В. В. Маяковского, для Биробиджанского театра перевел более десятка пьес советских драматургов.

С 1937 года Эммануил Казакевич работал внештатным переводчиком в государственном еврейском издательстве «Дер Эмэс» (Правда), причем его трудовая деятельность там началась с перевода на идиш брошюры С. Уранова «О некоторых коварных приемах вербовочной работы иностранных разведок».

Но на русский язык он перевел только один текст, который начинался словами:

…Жил-был…

"Король!", — немедленно воскликнут мои маленькие читатели.

Нет, дети, вы не угадали. Жил-был кусок дерева.

То было не какое-нибудь благородное дерево, а самое обыкновенное полено, из тех, которыми в зимнюю пору топят печи, чтобы обогреть комнату…

Этот перевод стал классическим и переиздается до сих пор.

В советском журнале «Техника — молодежи» очень любили науку и фантастику. Поэтому частенько совмещали, публикуя в журнале научную фантастику.

Много-много лет, с 1949 по 1984 год журналом руководил легендарный редактор Василий Дмитриевич Захарченко, который, собственно, и сделал из него ту «Технику — молодежи», которая гремела на всю страну, стал легендой советской журналистики и был много куда вхож. Благодаря последнему обстоятельству периодически «Технике — молодежи» удавалось то, что мало кому удавалось — публиковать современных англо-американских фантастов.

Нет, современных англо-американских фантастов в СССР и переводили, и издавали. Но в периодике — довольно редко.

Почему? Потому что это огромнейшая аудитория. Это несусветные даже по советским меркам тиражи. «Техника — молодежи», к примеру, выходила тиражом в 1,7 млн экземпляров.

Но, как я уже говорил, иногда удавалось. Так, чуть ли не весь 1980 год счастливые любители фантастики читали в журнале роман Артура Кларка «Фонтаны рая».

Артур Кларк считался другом советской страны, бывал у нас, посетил Звездный городок, встречался и переписывался с космонавтом Алексеем Леоновым. Что касается романа «Фонтаны рая», то Кларк никогда не скрывал, что в романе он использовал идею «космического лифта», впервые выдвинутую конструктором из Ленинграда Юрием Арцутановым.

После публикации «Фонтанов…» Артур Кларк в 1982 году побывал в СССР, где, в частности, встретился и с Леоновым, и с Захарченко, и с Арцутановым.

И вот по итогам этого визита в 1984 году Захарченко удалось продавить публикацию в «Технике — молодежи» еще одного романа всемирно известного фантаста под названием «2010: Одиссея Два». Это было продолжение его знаменитой книги «2001: Космическая одиссея», написанной на основе сценария культового фильма Стэнли Кубрика.

В немалой степени этому помогло то, что во второй книге было очень много советского. Сюжет строился на том, что космический корабль «Алексей Леонов» с советско-американским экипажем на борту отправляется на Юпитер, чтобы разгадать тайну оставленного в первой книге на орбите Юпитера корабля «Дискавери».

Правда, у Кларка на первой странице стояло посвящение:

Двум великим русским: генералу А. А. Леонову — космонавту, Герою Советского Союза, художнику и академику А. Д. Сахарову — ученому, лауреату Нобелевской премии, гуманисту.

Но посвящение, сами понимаете, в журнале выкинули. Даже безо всякой недолгой борьбы.

Первый номер вышел благополучно, за ним — второй, и читатели уже предвкушали долгое неторопливое чтение — как и в 1980 году.

Но в третьем номере никакого продолжения не было. Народ разволновался, но потом решил — мало ли. В четвертом наверняка все будет нормально.

Но в четвертом номере было нечто невероятное — жалкий, скомканный в три абзаца пересказ дальнейшего содержания романа.

«Доктор, что это было?!» — вытаращили глаза читатели «Техники — молодежи». Но ответ стал известен только после перестройки.

Как выяснилось, вскоре после начала публикации в «Технике — молодежи» в газете «Интернэшнл геральд трибюн» вышла статья под названием «КОСМОНАВТЫ — ДИССИДЕНТЫ» БЛАГОДАРЯ ЦЕНЗОРАМ СОВЕРШАЮТ ПОЛЕТ НА СТРАНИЦАХ СОВЕТСКОГО ЖУРНАЛА.

С. Соболев в своем расследовании приводит полный текст этой заметки. Там, в частности, говорится:

Советские диссиденты, которым редко удается посмеяться в этой торжественно-формальной стране, сегодня могут похихикать над шуткой, которую сыграл с правительственными цензорами известный английский писатель-фантаст Артур Кларк. Эта кажущаяся шутка — «маленький, но элегантный троянский конь», как ее окрестил один из диссидентов, заключена в романе А. Кларка «2010: Вторая Одиссея».<…>

Фамилии всех вымышленных космонавтов в романе в действительности соответствуют фамилиям известных диссидентов. <…> В книге нет политических расхождений между персонажами — русскими. Тем не менее космонавты являются однофамильцами:

— Виктора Браиловского — специалиста по компьютерам, одного из ведущих еврейских активистов, который должен выйти на свободу в этом месяце после трех лет ссылки в Средней Азии;

— Ивана Ковалева — инженера и основателя распущенной в настоящее время «Хельсинкской группы по наблюдению за правами человека». Он отбывает семилетнее заключение в трудовом лагере;

— Анатолия Марченко — сорокашестилетнего рабочего, который провел 18 лет в лагерях за политические выступления, а в настоящее время отбывающего срок, который заканчивается в 1996 году;

— Юрия Орлова — еврейского активиста и одного из основателей «Хельсинкской группы». Известный физик Орлов завершил в прошлом месяце семилетний срок в трудовом лагере и отсиживает дополнительный пятилетний срок в сибирской ссылке,

— Леонида Терновского — физика, основавшего в 1976 году «Хельсинкскую группу» в Москве. Он отбыл трехлетний срок заключения в лагере;

— Миколы Руденко — одного из основателей «Хельсинкской группы» на Украине, который, после семилетнего заключения в лагере должен быть освобожден в этом месяце и выслан на поселение;

— Глеба Якунина — священника Русской православной церкви, осужденного в 1980 году на пять лет лагерных работ и еще пять лет поселения по обвинению в антисоветской пропаганде и агитации.

Зачем Кларк так подставил Захарченко, с которым много лет если не дружил, то находился в прекрасных отношениях — мне не очень понятно. Поклонники писателя даже придумали остроумное объяснение, что Кларк не виноват, сработал тот же принцип, что породил генерала Гоголя и генерала Пушкина в «бондиане». Фантаст, дескать, без задней мысли использовал русские фамилии, которые были на слуху в западной прессе — мы, мол, тоже из американцев лучше всех знали Анжелу Дэвис и Леонарда Пелтиера. Верится, правда, с трудом — больно уж однородная подборка получилась.

Ну а в «Технике — молодежи», сами понимаете, что началось. Как вспоминал тогдашний ответсек, а позже — главный редактор журнала Александр Перевозчиков:

До этого эпизода наш редактор Василий Дмитриевич Захарченко был вхож в самые высокие кабинеты. Но после Кларка отношение к нему резко изменилось. Его, только что получившего очередную премию Ленинского комсомола, буквально съели, размазали по стенке. И наш журнал оказался практически на грани уничтожения. Тем не менее это был не наш прокол, а Главлита. Это они должны были уследить и подсказать. Таким образом, мы смогли опубликовать только две главы из пятнадцати. Остальные тринадцать глав пошли в изложении. На страничке печатного текста я пересказал то, что случится у Кларка потом. Но озверевший Главлит заставил меня сократить пересказ еще в три раза. Полностью мы напечатали «Одиссею» уже гораздо позже.

Действительно, Захарченко написал объяснительную записку в ЦК ВЛКСМ, где «разоружился перед партией». По словам главреда, «двуличный» Кларк «гнусным образом» дал экипажу советских космонавтов «фамилии группы антисоветски настроенных элементов, привлеченных к уголовной ответственности за враждебные действия». Главный редактор признавался, что потерял бдительность, и обещал исправить ошибку.

Не помогло. Журнал не закрыли, но «перетряхнули» основательно. Через две недели после разоблачительной западной статьи Захарченко был уволен, ряд ответственных сотрудников журнала получили взыскания различной степени тяжести. Захарченко, кроме того, стал «прокаженным» — ему аннулировали выездную визу, исключили из редакционных советов «Детской литературы» и «Молодой гвардии», перестали приглашать на радио и телевидение — даже на созданную им программу об автолюбителях-самородках «Это вы можете».

В предисловии к «Одиссее-3» Артур Кларк извинился перед Леоновым и Захарченко, хотя последнее выглядит несколько издевательски:

«Наконец, я надеюсь, что космонавт Алексей Леонов уже простил меня за то, что поставил его рядом с доктором Андреем Сахаровым (который на момент посвящения еще находился в ссылке в г. Горьком). И я выражаю искренние сожаления моему добродушному московскому хозяину и редактору Василию Жарченко (так в тексте — Zharchenko — ВН) за то, что втянул его в большие неприятности, употребив фамилии различных диссидентов — большинство из которых, я рад заметить, больше не находятся в заключении. Однажды, я надеюсь, подписчики «Техники Молодежи» смогут прочитать те главы романа, которое так загадочно исчезли».

Комментариев не будет, замечу лишь, что после этого уже как-то странно говорить о случайности.

Вот, собственно, и вся история. Обращаю ваше внимание, что все это происходило уже в черненковские времена, и до перестройки, ускорения и гласности оставалось буквально несколько месяцев. Да и роман Кларка все-таки напечатали в «Технике — молодежи», причем еще в советское время — в 1989–1990 годах.

Признаюсь честно — история эта у меня оставляет двойственное, даже тройственное впечатление.

Сейчас уже удивительно, как много тогда значило идеологическое противостояние, если из-за такого пустяка ломали человеческие судьбы.

Но в то же время — как много тогда значила на планете наша страна. Сегодня мне сложно представить ситуацию, когда западный фантаст первого ряда посвятит книгу двум россиянам.

И, самое главное — как же велико тогда было значение знаний в нашей стране. Ведь даже в разоблачительной заметке «Интернэшнл геральд трибюн» мимоходом отмечалось, что «русские являются одними из самых преданных почитателей научной фантастики в мире», да и полуторамиллионный тираж научно-популярного журнала — лучшее тому доказательство.

Теперь, конечно, все изменилось. В чем-то к лучшему, в чем-то — к худшему.

Изменилось настолько, что от мира, в котором произошла эта история, не осталось практически ничего. А в дивном новом мире никому уже не интересны ни сделавшие свое дело диссиденты, ни журнал «Техника — молодежи», выходящий ныне ничтожным тиражом на государственную дотацию, ни — чего жальче всего — космический лифт.

Юрий Арцутанов скончался совсем недавно, 1 января 2019 года, но никто этого не заметил. Единственный некролог вышел в газете «Троицкий вариант» месяц спустя.

После разговора об авторе "Буратино" и переводчике "Пиноккио" предлагаю продолжить разговор о взрослых писателях, заглянувших в детскую литературу с одной-единственной книгой.

Сегодня мы вспоминаем Сельму Лагерлеф и ее книгу с названием, которое в оригинале звучит как "Удивительное путешествие Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции". Тема эта тем уместнее, что отечественная версия "Нильса" отличается от оригинальной, пожалуй, даже больше, чем "Буратино" от "Пиноккио".

Ниже — наши традиционные пять фактов о Сельме Лагерлеф и ее книге:

Факт первый: Для шведов Сельма Лагерлеф прежде всего — серьезная взрослая писательница, классик шведской литературы, первая женщина, получившая Нобелевскую премию по литературе (и третья женщина, получившая эту премию после физика Марии Кюри и борца за мир Берты фон Зуттнер). Они даже на банкноте в 20 крон, посвященной писательнице, разместили первые строчки ее романа «Сага о Йосте Берлинге».

Справедливости ради — на обороте все-таки Нильс верхом на ушедшем в побег домашнем гусе Мартине/Мортене.

Но весь мир, конечно же, даже не подозревает о всяких сагах о Йосте Берлинге и трилогиях о Левеншельдах. Для нас Сельма Лагерлеф — первая из Большой Тройки великих шведских сказочниц: Лагерлеф — Линдгрен — Янссон.

Факт второй: Но, почитая Сельму Лагерлеф как великую сказочницу, следует все-таки иметь в виду, что реальная история о мальчике Нильсе, и версия, известная нам по русскому переводу и советскому мультфильму очень сильно разнятся.

Как, наверное, уже всем известно, история книги "Путешествие Нильса с дикими гусями" началась с того, что условный шведский Минобр, в лице руководителя Всеобщего союза учителей народных школ Альфреда Далина, заказал известной писательнице написать учебник — хрестоматию по географии Швеции для первоклассников.

Креативность великих сказочниц не знает границ, и обозреть провинции Швеции Лагерлеф решила столь необычным способом — с высоты гусиного полета.

Получился нормальный такой учебник для первоклашек — 600-страничный двухтомник.

Факт третий: Писательница очень удивлялась, что, несмотря на перенасыщенность шведской историей и географией, именно "Нильс" был самой переводимой шведской книгой — более 60 языков (и оставался таковым до появления "Пеппи Длинныйчулок").

Но именно переводы лучше всего объясняют ситуацию с с этой книгой. Ситуация, на мой взгляд, довольно проста — "Путешествие Нильса с дикими гусями" это великолепная сказка, в которую зачем-то сверх всякой меры натолкали энциклопедических сведений о Швеции и религиозной нравоучительности. И тем самым едва не погребли все волшебство.

Именно поэтому практически во всех иностранных переводах книгу сокращали, часто — весьма радикально.

Факт четвертый: В первом советском издании 1940 года переводчицы под девизом "резать, не дожидаясь перитонита" вырезали из огромного романа Сельмы Лагерлеф новую детскую книгу. Из 600 страниц в издании 1940 года осталось всего 128.

Объем книги ужали в 6 раз, и вместо 55 глав осталось 17. Под нож пошли этнографические и географические лекции, а также многочисленные побочные линии, до которых нобелевская лауреатка была большая охотница. По причине советского времени не повезло религиозным мотивам, которые в книге очень сильны, пострадала также традиционная скандинавская мрачность и депрессивность. Щадя юных читателей, переводчицы убрали из советского издания многочисленные смерти — в оригинале герои книги мрут с интенсивностью "Игры престолов".

От всей этой "художественной резьбы" книга, на мой взгляд, чрезвычайно выиграла. Настолько, что в 1955 году вышел знаменитый мультфильм "Заколдованный мальчик", влюбивший в книгу миллионы, а фраза "Ты еще крепкий старик, Розенбом!" стала одной из поговорок русского языка.

Факт пятый: На излете Советской власти, в 80-х годах, как известно, в обществе господствовал тезис: "А власти скрывают!". Мы были убеждены, что от нас все прятали, причем прятали — самое лучшее.

Понадобились 90-е, чтобы понять, что все самое лучшее в Союзе было уже переведено, причем — переведено великолепно.

В общем, возобладало мнение, что с "Нильсом" нас тоже "обнесли", и поэтому пошли разговоры о необходимости полного перевода. Сначала вышел перевод Фаины Золотаревской, но и он не обошелся без сокращений, поэтому год спустя в издательстве "Карелия" вышел действительно полный перевод, сделанный известной переводчицей Людмилой Брауде.

Вот только желающих долго читать про достопримечательности провинции Сконе и острова Готланд нашлось немного. Поэтому и по сей день "резной" перевод вне конкуренции, а количество его переизданий перевалило за пятый десяток.

Впрочем, создательницы советского "Нильса", переводчицы Зоя Задунайская и Александра Любарская — личности настолько интересные, что они, как и вся "маршаковская" ленинградская редакция "Детгиза", заслуживают отдельного разговора.

В заключение хочу заметить, что вопрос — имеет ли переводчик право выполнять функции редактора и улучшать роман — относится к числу проклятых.

В советское время переводчиков освободили вместе с другими угнетенными сословиями, и в результате в нашей детской литературе появились "Волшебник Изумрудного города" и "Приключения Буратино". Сегодня переводчик — вновь раб текста, но проблема эта, боюсь, не имеет окончательного решения, поэтому копий на этом ристалище будет сломано еще немало

Этот человек остался в истории "братом Раисы Горбачевой, спрятанным в психушке". Именно об этом были все статьи в прессе, где упоминалось его имя.

И это, на мой взгляд, очень несправедливо.

Спору нет — Евгений Максимович Титаренко действительно был родным братом Раисы Максимовны Горбачевой, в девичестве Титаренко.

И — да, она действительно писала о нем в своей книге "Я надеюсь": "Брат пьет и по многу месяцев проводит в больнице. Его судьба — это драма матери и отца. Это моя постоянная боль, которую я ношу в сердце уже больше тридцати лет. Я горько переживаю его трагедию, тем более, что в детстве мы были очень близки, между нами всегда была особая душевная связь и привязанность… Тяжело и больно".

Да, он действительно много пил, и скончался в психиатрической лечебнице, где провел более десяти лет. Водка в нашей стране сожрала не одну судьбу.

Но главное, на мой взгляд, вовсе не это, а о главном почему-то не говорят. Ну тогда попробую сказать я.

Главное в том, что Титаренко был не "братом Раисы Максимовны". Он был детским писателем божьей милостью. В первую очередь писателем, прежде всего — писателем, причем писателем настоящим.

Как и все хорошие писатели, он следовал принципу, сформулированному еще Экзюпери: "Прежде чем писать, надо жить".

После семилетки Евгений отучился в школе юнг, затем поступил в Ленинградское высшее военное училище инженеров оружия, но морского офицера из него не получилось. Отчислился после четвертого курса, для прохождения срочной воинской службы был отправлен на север, в Заполярье, где служил матросом. После демобилизации уехал в тепло, на Донбасс, где работал в шахте.

Потом, в конце пятидесятых, поступил в Литературный институт имени Горького в Москве. По распределению в 1965 году приехал в Воронеж, где и прожил всю оставшуюся жизнь.

Как писатель, начинал с серьезной "производственной" прозы, но дебютный роман о шахтерах раскритиковали, отказались печатать и тем самым, возможно, подарили миру хорошего детского писателя.

Потому что уже вторая работа автора, детская повесть с длинным названием "Открытия, войны, странствия адмирал-генералиссимуса и его начальника штаба на воде, на земле и под землёй", наоборот, снискала множество похвал. И не только у критиков.

Один из повзрослевших читателей в своем отзыве назвал ее "главной приключенческой книгой моего детства — потрясающей Книгой, которая формирует мировоззрение". И рассказал, что много лет собирался написать отзыв, но все руки не доходили, а потом узнал о смерти писателя и вот написал… Отзыв — не отзыв, эссе — не эссе… Скорее — признание в любви одной из главных книг детства.

Такое бывает — когда малоизвестная, незнаменитая книга ставится в твоей жизни очень важной. У меня такая тоже была.

И детских писателей таких тоже было много — не очень известных, провинциальных, так и не снискавших всенародной славы Крапивина или Драгунского. Раскиданных по всей стране и известных большей частью у себя на родине, где они в основном и издавались. Коржиков из Владивостока, Нестайко из Киева, Тухтабаев из Ташкента, Воробьев из Перми, Михасенко из Братска…

Объединяло их только одно — талант. Они умели говорить с детьми так, что дети их слушали.

Титаренко — из этой же когорты. Он так и не стал знаменитым, и родство с сильными мира сего ему не помогло, а, скорее, помешало. Его не пиарили, его — прятали.

Но писателем он был не поддельным. Он писал для самой сложной, колючей и недоверчивой аудитории — для подростков. С этими ежиками почти невозможно говорить, но он говорил — не подлизываясь, не сюсюкая, не обманывая и не поучая.

Он написал не так много книг — по уже известной вам причине закончил с писательством еще в середине 80-х. Все его литературное наследство — несколько сборников рассказов, да полдесятка повестей: "Изобрети нежность", "Критическая температура", На маленьком кусочке Вселенной", "Четверо с базарной площади"…

Но то, что написано…

Как бы это сказать…

Есть очень четкий критерий таланта. Талантливый текст живет долго и умирает медленно.

Я не про популярность.

Я про восприятие.

Если ты читаешь про людей давно ушедших времен и у тебя щемит сердце — это хорошая книга.

Я не буду нахваливать эти книги сам. Я просто процитирую отзывы наших современников, которым случайно попались в руки книги Титаренко, написанные почти полвека назад:

______________

Повесть очень небольшая, но вот какая-то эмоциональна насыщенная. Не знаю, печатали ли её раньше в "Юности", но это точно тот формат. Такие вещи не читаешь — пропускаешь через себя. Они имеют свой запах, цвет, настроение. И, хотя зачастую похожи друг на друга, они — особенные. Грустные, горьковатые, какие-то осенние (хотя время года может быть различным). Я очень люблю такие школьные повести. И очень рада, что познакомилась ещё с одной, незнакомой мне.

Грустная взрослая, детско-недетская повесть вышла у автора. Но этим она не только прельщает, а и ценна — как важно, чтобы с детства в личности развивались чувство долга, "изобретение нежности", совестливость и верность. Как значимо, чтобы личность по кирпичикам складывалась с малых лет, пусть не все еще понимая, но пользуясь тем даром, что ребенок чувствует больше, чем способны многие взрослые…

Я не знаю, как передать то, что почувствовала во время чтения. Какой-то эмоциональный подъём, тихую грусть, лёгкую ностальгию. Да, наверное, так.

Почему-то старшеклассница Милка мне очень близка, хотя жила я в полноценной семье и меня не предавал друг.

Просто я словно вернулась в 90-ые, снова прочувствовала атмосферу советской школы, душевных метаний, радужных надежд и ожидания.

Это было так волнующе.

Я выросла. Милка тоже. Кем ты стала, Милка? Что принесло тебе будущее?

Надеюсь, следующая твоя любовь была счастливой. Как и жизнь.

Как же ценны моменты, когда совершенно случайно наталкиваешься на книгу, о которой не знал и никогда не думал читать, а она оказывается удивительной!

Финал повести неожиданный. Буквально последние пять-шесть страничек переворачивают душу наизнанку, температура становится критической. И закрывая книгу, уже знаешь, что непременно прочтешь и другие произведения автора: настолько он сумел затронуть сердце!

Необычайно эмоциональная книга, мучительно-откровенная, пронзительная. Несмотря на наличие требующей разгадки интриги (даже двух — кража и чужие письма), не ждите классического детективного расследования — нет, здесь только внезапное понимание других людей, ощущение резонанса с чужой жизнью, раздумья о чувствах… Очень напряженное повествование, всем сердцем переживаешь метания главной героини, которая ни догадок, ни сомнений своих толком не формулирует, просто ощущает какую-то неправильность, которая гонит её и гонит куда-то. Совершенно особая атмосфера юности, неопределённости, поиска себя. На мой взгляд, одна из лучших книг о первой любви.

______________

Счастливые люди — хорошие писатели. Еще Пушкин хвастался: "Нет, весь я не умру…".

Когда я выложил в блоге первые советские иллюстрации к "Мэри Поппинс", найденные в старых номерах журнала "Пионер", один из читателей (ну ладно, сдаюсь, это была дочь) мрачно спросил меня: "А про книжку-то где почитать?".

Пришлось писать про книжку.

Ниже — пять интересных фактов про Хелен Линдон Гофф, известной всему миру под псевдонимом Памела Линдон Трэверс, и ее самой знаменитой (а по сути — единственной) книге про няню по имени Мэри Поппинс.

Факт первый: Как и многие девочки, родившиеся в многодетной семье спившегося алкоголика и матери, смертельно уставшей тянуть этот воз, потому однажды попытавшейся покончить жизнь самоубийством, девочка по имени Хелен очень хотела стать актрисой — чтобы жить в красивом мире, а не в этом. Как почти все такие девочки, она ушла из дома при первой же возможности — в 17 лет. Как и многие такие девочки, она придумала себе имя покрасивее убогого Хелен — и назвалась Памела Линдон Трэверс. Как и большинство таких девочек, актрисой она не стала.

Ну, вернее, почти стала, но успех был настолько средним, что приходилось подрабатывать написанием заметок в газетах. В итоге писанина победила лицедейство и стала профессией.

Из неполучившихся актрис, кстати, часто выходят прекрасные сказочницы — Марина Дяченко не даст соврать.

Факт второй: "Мэри Поппинс" была первой художественной книгой Памелы, но второй изданной. Дебютом начинающего автора стал нон-фикшен — вышедшая в 1934 году книга "Московская экскурсия" (Moscow Excursion), начинающая словами "Я купила билет в Россию". По сути, это было то, что сейчас именуется "тревел-блогом" — серия очерков о ее поездке в Советский Союз в 1932 году. В России ей не очень понравилось, но, тем не менее, книга была переведена на русский и издана в 2016 году.

Я ее почитал. Знаете, что любопытно? Автор "Московской экскурсии": и впрямь — типичный блогер-путешественник. Ну или просто типичный блогер. Человек с раздутым чувством собственной важности, которого по этой причине все вокруг неимоверно раздражает, который по этой причине просто фонтанирует сарказмом и иронией, от которых смертельно устаешь уже через пару страниц. Ну и просто человек невеликого ума, что уж там.

И в том же 1934 году выходит "Мэри Поппинс", написанная мудрейшим человеком, знающем об этом мире все.

Вот как так?

Факт третий: В первом издании "Мэри Поппинс", чтобы вы знали, мужские издательские шовинистические свиньи фамилию автора на обложке написали вот так: "П. Л. Трэверс".

Это чтобы мужские читательские шовинистические свиньи не догадались, что автор — женщина, которая по определению ничего путного написать не может, и купили книжку. Позже такой же нехитрый трюк они провернут и с Дж. К. Ролинг.

Эти две сказочницы похожи еще и в том, что не одну Ролинг обвиняли в антихристианском искушении невинных детей. Трэверс в свое время долбали еще сильнее, причем практически до конца жизни. К примеру, в сентябре 1995 года в туринской газете «Ла Стампа» вышла огромная статья (позже перепечатанная многими итальянскими газетами) под названием «Правда, что Мэри Поппинс — это Сатана?». Автор статьи на примерах доказывал, что под маской няни в семейство Бэнксов проникло весьма опасное существо, хорошо знакомое с ритуалами черной магии.

Надо сказать, что автор "Мэри Попинс" оказалась в более уязвимом положении, чем автор "Гарри Поттера", поскольку Памела Трэверс действительно всю свою жизнь активно увлекалась оккультизмом, астрологией, эзотерикой и т. п. Она дружила с Альфредом Орэджем, издателем эзотерического журнала New Age, который в 1938 году познакомил ее с Георгием Гурджиевым. Российский эмигрант и знаменитый мистик произвел на нее столь сильное впечатление, что она до конца жизни считала себя его ученицей.

Факт четвертый: России вообще в жизни Памелы Трэверс было много. Боюсь, что больше, чем ей хотелось бы — нашу страну она явно недолюбливала. В основном из-за того, что русские, исповедующие принцип "искусство принадлежит народу", что хотели, то и делали. Наш перевод "Мэри Попинс", вышедший в 1967 году, нарушал все нормы авторского права. Не только потому, что автору, как обычно, ничего не заплатили — "они никогда не платят" (с). Проблема была в том, что Борис Заходер, по своему обыкновению, сделал не перевод, а вольный пересказ, причем весьма выборочный, надергав понравившихся ему эпизодов из всей трилогии.

По сути — слепил из трех новую книжку, а полный перевод вышел только в постсоветские времена.

Стоит ли удивляться, что о советском издании автор отзывалась с нескрываемым раздражением: «Понятия не имею, что на этом языке скажет Мэри. Меня уверили, что, по крайней мере, она не будет толкать пропагандистских речей».

Не понравились ей и ставшие классическими в нашей стране иллюстрации Геннадия Калиновского: «В книге у русских Мэри тощая и прямая, как спичка. И не совсем реальная».

Но это ладно, в этом ничего удивительного, ей и иллюстрации собственной художницы Мэри Шепард не нравились. Кстати, забавный случай в мировой иллюстрации — отец, Эрнест Говард Шепард, остался в истории своими иллюстрациями к «Винни-Пуху», а дочь Мэри считается классическим иллюстратором другой культовой серии сказок, оформив все книги о Мэри Поппинс.

Занятно, что сам Калиновский тоже был недоволен своей работой.

«То, что сделано, что уже вышло, всегда слабее того, что возникало в воображении, что я видел, что хотел бы сделать. Ну, например, совершенно промахнулся с «Мэри Поппинс». Вяло сработал».

А что эти русские учинили в сфере кино?

Великий Уолт Дисней самолично, как ксенз Козлевича, охмурял автора на предмет продажи прав на экранизацию. И не год, не два… 14 лет! 14 лет он засыпал писательницу письмами, лопающимися от лести и выгоднейших коммерческих предложений! Дочь, которой он пообещал снять этот фильм, давно выросла, а он все еще унижался и раболепствовал. В конце концов сторговались на немыслимых условиях — 100 тысяч долларов сразу, а в дальнейшем ещё и 5 % от прибыли с фильма!

Об этой истории Голливуд даже фильм снял — «Спасти мистера Бэнкса».

А русские?

А русские захотели фильм — и сняли фильм.

Никого ни о чем не спрашивая.

И теперь в мировой "поппинсиниане" ровным счетом три фильма — два голливудских и один производства СССР.

Факт пятый. Я очень долго выбирал, что поставить пятым фактом. Печальную историю с разлученным близнецом? Таинственную историю о связях с британской разведкой? Невеселую историю со слезами на премьере диснеевского фильма? Отрывочно известную историю личной жизни? Непонятную историю о первых словах русского перевода и реальном количестве книг о Мэри Поппинс? Ставящую в тупик историю о связи книги и песен — почему в кино из "Мэри Поппинс" всегда делали мюзикл, хотя книга к этому ни одной буквой не располагает?

А потом решил просто напомнить свой любимый эпизод из этой великой сказки.

Про скворца, про близнецов…

И про детство.

— Когда-то они всё понимали, — сказала Мэри Поппинс, складывая ночную рубашку Джейн.

— Как? — хором откликнулись Джон и Барби, ужасно удивлённые. — Правда? Вы хотите сказать — они понимали Скворца, и ветер, и…

— И деревья, и язык солнечных лучей и звёзд — да, да, именно так. Когда-то, — сказала Мэри Поппинс.

— Но почему же они тогда всё это позабыли?..

— Потому что они стали старше, — объяснила Мэри Поппинс.

Вы думаете, что самые известные русские поэты — это те, что выступают по телеканалу "Культура"?

Нет.

И даже не те поэты, чьи стихи проходят в школе.

Самые известные русские поэты — это те, чьи стихи без запинки оттарабанит каждый житель страны. Я подчеркиваю — каждый! В диапазоне от пионеров до пенсионеров.

А теперь вопрос — кто из вас не сумеет закончить стихотворение:

Итак, с вами вновь наша традиционная рубрика "Пять фактов из жизни детских классиков" и сегодня — пять не самых известных фактов из жизни Агнии Львовны Барто.

Факт первый. Месть балерины

По своей первой профессии Агния Львовна — балерина.

Вот что рассказывала в интервью ее дочь, Татьяна Андреевна Щегляева:

"После гимназии мама поступила в хореографическое училище. На выпускные зачеты туда приехал нарком просвещения Луначарский. После зачетов учащиеся показывали концерт. Агния под музыку Шопена читала длинное стихотворение «Похоронный марш» собственного сочинения. Луначарский с трудом прятал улыбку. <…> В 1924 году мама окончила хореографическое училище и была принята в балетную труппу. Но труппа эмигрировала. Отец Агнии был против ее отъезда, и она осталась в Москве. В 1925 году она принесла в Госиздат свои первые стихи".

Балет в ее жизни после этого возник только один раз, в 1938 году, в стихотворении "В театре":

Хорошее стихотворение. Но не является ли оно своеобразной местью несостоявшейся балерины балеринам состоявшимся?

Факт второй: Токарь второго разряда

В 1941-42 годах Барто с семьей была в эвакуации в Свердловске. На нее огромное впечатление произвела работа уральских оборонных заводов, громадных как города, где работали тысячи людей, часто — женщины и дети. Она очень хотела про это написать, но не знала, как подступиться к теме. И тогда Павел Бажов, вместе с которым она выступала перед ремесленниками, предложил поэтессе: «А Вы пройдите с этими мальчишками весь их путь в училище и на заводе до того момента, когда они получат разряд. Не со стороны наблюдайте, а учитесь вместе с ними их делу, и тогда поймете их психологию».

Поэтессе понравилось это предложение, она действительно прошла весь курс обучения, получила разряд токаря и написала книжку «Идет ученик».

Факт третий: Спасение утопающих — дело рук Агнии Львовны.

Это не факт, а скорее курьез. У Агнии Барто было довольно много правительственных наград — как орденов и медалей, так и разнообразных премий. В частности, у нее был полный "Трудовой бант" (все небоевые ордена страны) — орден Ленина, орден Октябрьской революции, орден Трудового Красного знамени и орден Знак Почета.

Очевидно именно из-за этого изобилия кто-то пошутил и приписал ей в Википедии медаль "За спасение утопающих". А поскольку именно Википедия стала в наши дни основным источником знаний об окружающем нас мире, информация о подвиге на воде теперь растиражирована на огромном количестве сайтов, и периодически в интернете вспыхивают срачи на тему "спасала — не спасала".

Факт четвертый. Континентальный поэт

Барто была одним из самых издаваемых советских писателей. Ее книги переведены более чем на сто языков мира, некоторые из них имеют невообразимое количество переизданий. Так, знаменитые "Игрушки" только в советское время выходили более 400 раз, и невообразимое количество раз переиздавались в постсоветский период.

Общий тираж ее книг еще в советское время превысил 20 миллионов экземпляров, что позволило Расулу Гамзатову пошутить в предисловии к сборнику "Агния Барто. Стихи детям": "Тираж ее книг больше, чем все население некоторых континентов".

Факт пятый. Источник вдохновения

В связи со всенародной известностью творчества Агния Барто давно стала неиссякаемым источником вдохновения самых разных творческих людей. И я сейчас не про группу "Барто" с ее ненормативным творчеством, не про "резиновую Зину", ставшую мемом, не про не то найденные, не то сочиненные "пророческие стишки" "Дядя Вова и медведь" и даже не про песню "Кто не знает Любочку" группы "Маша и медведи".

Мой личный топ, например, возглавляют детские стихи-хайку Ллео Каганова вроде:

Но в общем, свидетельств всенародной любви и сегодня более чем достаточно. Поэтому закончу знаменитой эпиграммой, которая, как мне кажется, Агнии Львовне с ее неповторимым чувством юмора, очень бы понравилась:

Когда-то о них писали не то что книги — серии книг вроде "Пламенные революционеры". А сегодня их уже мало кто помнит — профессиональных борцов с самодержавием, большевиков-искровцев.

Впрочем, моему герою книжки в "Пламенных революционерах" не досталось. Нет, так-то и книги о нем писали, и статьи в журналах выходили, вроде этой, в "Уральском следопыте",

Вот только издавались они в региональных издательствах. А на федеральный уровень он так и не вышел. И не потому, что заслуг перед партией было мало. Заслуг перед партией было более чем достаточно, люди с гораздо меньшим бэкраундом становились звездами и легендами.

Просто…

Просто биография его оказалась с одной стороны — совсем неправильной, а с другой — глубоко символичной.

Его звали Иваном. Иваном Дмитриевичем Чугуриным, если полностью. А партийная кличка у него была "Петр".

Иван по кличке "Петр" был самого что ни на есть правильного с точки зрения большевиков происхождения — он был потомственным пролетарием, родился в 1883 году в знаменитом пролетарском селе Сормово Нижегородской губернии в семье рабочего-кровельщика. Трудовую деятельность начал в 12 лет, устроившись на завод по семейной профессии — жестянщиком.

Правда, парнем он оказался шебутным, рано познакомился с "сицилистами", проникся идеалами марксизма, и с головой окунулся в партийную работу. Член партии с 1902 года, с 19 лет, то бишь. Почти сразу пошел по ссылкам да тюрьмам — в 1903–1904 году сидел в Нижегородском остроге по подозрению в убийстве. Вышел накануне революции 1905 года и в стороне, конечно же, не остался — был одним из вожаков боевых дружин сормовских рабочих. Причем на первых ролях — входил в «пятерку» руководителей вооруженного восстания, участвовал в баррикадных боях. После поражения восстания был схвачен, сел, три с половиной года провел в тюрьме. Сидел вместе со знаменитым впоследствии Яковом Свердловым, ставшим ему хорошим другом.

После выхода из тюрьмы по совету товарищей сменил место жительства, вел революционную деятельность в Киеве и Екатеринославе, ставшим позже Днепропетровском, а ныне просто Днепром. Когда все немного успокоилось, вернулся в Сормово. Оттуда его в 1911 году и отправили на учебу в партийную школу, организованную Лениным в местечке Лонжюмо под Парижем.

Ту самую школу, о которой поэт Вознесенский целую поэму сочинил:

Вот об этом, конечно, писали много.

Об этом писал он сам: «Встретила нас Надежда Константиновна. Ильич только что встал и умывался. Ленин, выйдя с полотенцем на шее, пожал мне руку. Я убедился, что Ильич умеет расположить к себе простотой, сердечным тоном. Пригласив к столу и подвигая ко мне чай, хлеб и сахар, он расспрашивал меня, когда я вступил в партию, сколько просидел в тюрьмах. Завязался оживленный, дружеский разговор…».

Об этом писала Крупская: «… Чугурин считал себя плехановцем. Это был сормовский рабочий, сидевший долго в тюрьме, очень развитой рабочий, большой нервняга. Скоро стал он большевиком».

Ну и, конечно же, об этом писала масса авторов "ленинианы". В основном, конечно, писали про "звездных" студентов школы, вроде Серго Орджоникидзе, но и Чугурину сколько-то славы перепало.

Одна из самых известных "писателей-ленинцев", Мария Прилежаева, так вообще сделала его одним из главных героев своей книги "На Гран-Рю":

Сегодня товарищ Петр, то есть Чугурин, помимо заданных всем вопросов, должен описать демонстрацию сормовских рабочих в 1902 году. Эта демонстрация стала особенно широко известна, когда Максим Горький изобразил ее в романе «Мать». Чугурин буквально трепетал от волнения, читая роман. Все верно, все так и было, как Максим Горький рассказывает. Только главному организатору стачки и первомайской демонстрации Петру Заломову писатель дал другое имя, назвал Павлом Власовым…

После учебы в Лонжюмо Чугурин возвращается в Россию, новый арест, новый приговор и ссылка в Нарымский край, где он снова сидел со Свердловым и помогал ему бежать из ссылки.

Отсидев, в 1916 году Чугурин приехал в Петроград, где снова устроился на завод «Промет» и снова жестянщиком. Оттуда его вскоре уволили за организацию забастовки, но товарищи помогли ему устроиться на завод «Айваз», от которого и был введен в Выборгский РК РСДРП(б).

Был активнейшим участником Февральской революции, вместе с Калининым поднимал на борьбу завод "Айваз".

После Февральской Революции Чугурин был избран айвазовцами в Выборгский районный Совет рабочих депутатов.

А когда в Россию вернулся Ленин, настал звездный час моего героя — именно ему, верному ученику вождя, доверили встречать Ильича на Финляндском Вокзале и вручить ему партийный билет за номером 600. Правда, это был не последний партбилет Ленина — позже был № 527, выданный в 1920 г., № 224332, выданный в 1920 г., № 114482 образца того же года, и чисто символический № 0000001 от 16 марта 1927 года — то есть выписанный через три года после смерти.

Вот об этом вручении, конечно, и книжки писали, и стихи сочиняли, и картины рисовали, одну из которых я привожу ниже:

Сами понимаете, когда большевики пришли к власти, "товарищ Петр" взлетел высоко.

В октябре 1917 г. — член Президиума Совета рабочих и солдатских депутатов Выборгского района Петрограда. Затем по личному поручению В. И. Ленина организовал первый продотряд рабочих Выборгской стороны. Во время Гражданской войны на фронте — начальник политотдела 5-й армии. После создания Чрезвычайной комиссии — член президиума и секретарь Президиума ВЧК. Причем когда по предложению Феликса Эдмундовича Дзержинского был создан постоянный Президиум ВЧК, в него вошли всего три человека: председатель — И. К. Ксенофонтов (заместитель председателя ВЧК) и два члена — Г. С. Мороз и И. Д. Чугурин.

Когда Республика начала задыхаться от недостатка топлива, проверенного "товарища Петра" перебрасывают на уголь. В Томске организовывается Правление Угольных копей Западной Сибири ("Сибуголь"), а его председателем назначается Иван Чугурин.

Позже правление было переведено в Ново-Николаевск, будущий Новосибирск, и Чугурин последовал туда.

Но вскоре его из Сибири перебрасывают обеспечить добычу угля в главной "кочегарке" страны — на Донбассе. Там и случилось происшествие, сломавшее карьеру моего героя. Погорел "товарищ Петр" на обычном пьяном загуле, для которого он выбрал крайне неудачное время — самый пик разрухи и голода на Донбассе.

Вот как описывает этот эпизод известный донецкий краевед Олег Измайлов в очерке "Принципиальный Завенягин":

"И вот представьте себе картину: в один прекрасный день по замершему в предсмертных судорогах городу с грохотом проносится мотор, в котором сидят судя по внешнему виду вполне партийные товарищи в кожаных фуражках с алыми звездами, орут дурными голосами пьяные песни (отнюдь не революционного содержания), размахивают револьверами и чуть ли не палят из них в белый свет как в копеечку… Фантасмагория, призрак проклятого прошлого, недавнего причем, с участием деникинских офицеров и махновских атаманов. Представить невозможно!

Одинокие, опухшие с голоду милиционеры, обалдело взирают на это немыслимое непотребство и внезапно узнают — о, ужас! — в предводителе разгульной компании не зажравшегося недобитого купчика, не потерявшего страх «спеца» из бывших, не обнаглевшего «в корень» заводилу бандючков с поселка, а самого товарища Чугурина! Того самого «начальника Донецкого каменноугольного бассейна”.

Юзовкой, будущим Донецком, по которому и катался на автомобиле Чугурин, в то время руководил никому не известный пацан — 20-летний Аврамий Завенягин, впоследствии — директор Магнитки, создатель Норильского никеля и один из отцов советского Атомного проекта.

Пацан оказался принципиальным, и партийное бюро Юзовки приняло постановление о снятии Чугурина с должности и исключении его из партии.

Тут правда, за Чугурина вступились высокопоставленные друзья, и начался громкий аппаратный конфликт, о котором я подробно писал здесь.

Конфликт завершился вничью, точнее — обоюдным проигрышем. С Донбасса убрали и Завенягина (отправили на учебу в Московскую горную академию) и Чугурина. В партии-то его восстановили, но "осадок остался" и карьера Ивана Чугурина с тех пор шла только по хозяйственной линии.

Заместитель директора завода «Красное Сормово», директор Северной судостроительной верфи, первый директор строящегося завода «Электроприбор»… Короткое время был начальником Главного управления мест заключения (Гумза), затем заместителем начальника Электроимпорта, ездил в загранкомандировки в Англию и Францию для закупки оборудования. Потом его вновь бросили на "реальный сектор экономики" — директор завода «Двигатель революции» в Нижнем Новгороде, директор завода «Красный двигатель» в Новороссийске, с 1936 г. — директор судостроительного завода в Рыбинске, где комсоргом в те годы работал Юрий Андропов.

Здесь его в октябре 1937 года и "приняли" наследники того самого ЧК, которое он с Феликсом организовывал.

Вытащила его Надежда Константиновна Крупская, с которой они переписывались всю жизнь, и это был едва ли не единственный случай, когда вдове вождя удалось кого-то спасти от репрессий.

Иван Дмитриевич Чугурин вышел из заключения в 1938 году, больным и сломленным 55-летним стариком с судимостью. Случайные заработки, война, эвакуация, возвращение в Москву…

Бывший "товарищ Петр" умер в 1947 году в Раменском под Москвой, там и похоронен. Всей памяти о друге Свердлова, однокашнике Орджоникидзе и ученике Ленина — несколько краеведческих брошюр да улица в Сормовском районе Нижнего Новгорода.

Да, чуть не забыл. В последние годы жизни Иван Дмитриевич Чугурин работал жестянщиком в кустарной артели.

Он был предтечей Бари Алибасова, Александра Роднянского и писателя-порнографа Вилли Кона. Его истово ненавидели классики русской литературы. А он… Он мстил им изощренным способом.

Ипполит Павлович Рапгоф ничем не напоминал Ипполита Матвеевича Воробьянинова. Разве что легким презрением к Уголовному кодексу. А вот на Остапа Бендера был похож донельзя. Не внешне, конечно.

Просто есть такой особый тип людей, которым невмоготу жить спокойно. Им просто по медицинским показателям необходимо "мутить схемы", "реализовывать проекты" и прохиндейничать прочими способами — без этого они чахнут, слабеют и теряют вкус к жизни.

Обычно такие люди довольно быстро "присаживаются" и получают массу свободного времени для обдумывания новых способов быстро разбогатеть. Но иногда в смутные времена их выносит наверх, и почтенные обыватели отвешивают челюсти, лицезрея в телевизоре какого-нибудь "племянника Горбачева" Андрея Разина или "генерала Диму" Якубовского.

"А что — так можно было?" (с)

Так вот, возвращаясь к Ипполиту Павловичу Рапгофу. Он был из известной дворянской семьи остзейских немцев, родился в Питере. Родители почему-то решили сделать из сыновей хороших пианистов, вследствие чего учителя долго мучили их гаммами и сольфеджио.

Учили братьев на совесть и выучили хорошо, вот только Ипполит не хотел никакого сольфеджио, всю свою жизнь он хотел только одного — зарабатывать много денег. Ну раз уж выучился — фортепьяно так фортепьяно, для начала сойдет.

Сначала он преподавал музыку в Пажеском корпусе, но его оттуда быстро выгнали со скандалом — не то после растления малолетней, не то за склонение кадетов к содомии.

Другого подобное могло и сломать, но не Ипполита. Он лишь отряхнулся и вместе с братом Евгением (закончившим к тому времени консерваторию) открыл в столице «Высшие курсы фортепианной игры». К бизнесу у юноши оказался настоящий талант, но на почве дележа денег братья быстро разругались. Тогда Ипполит Павлович открыл собственную музыкальную школу, которую быстро привел к процветанию. На волне успеха выпустил два пособия по игре на фортепьяно: «Введение к «Школе техники»» (1886) и «Пианофилы и пианофобы» (1894), после чего приобрел известность как музыкальный критик и педагог.

И все было хорошо, но Ипполит Павлович был проклят.

Как только он добивался успеха, ему становилось скучно, и ему прямо физиологически требовалось "замутить новую тему".

Так и здесь — школа ему прискучила, зато издательская деятельность вызвала изрядный интерес. Надо сказать, читательский спрос тогда не сильно отличался от нынешнего. В частности, всех очень заботил половой вопрос. И стяжатели-издатели, чтобы обмануть цензуру, выпускали псевдо-медицинские книги, скрывавшие откровенную порнографию. Их-то и принялся переводить (благо языки в него тоже в детстве вбили) Ипполит Павлович — «Гигиена любви», «Гигиена слабонервных» и т. п.

Не гнушался он, впрочем, и обычной издательской "полезной пшенкой". В частности, переводил книги "Полный деловой, коммерческий и семейный письмовник и домашний адвокат: Необходимый справочник для каждого", "Как дожить до 100 лет? (По соч. проф. Клотара, Нуаро и Шевреля)" и прочие сонники, пасьянсы и карты Таро. А название одной из переведенных им книг хоть сейчас на рекламный баннер: "Ясновидящая: Книга гаданий предсказаний прошедшего, настоящего и будущего по запискам знаменитой Селины Ленорман, предсказавшей Наполеону I имп. корону в бытность его бедным корсиканским офицером".

Но и переводческая деятельность ему быстро наскучила. Новым увлечением Ипполита стала новейшая техническая новинка — граммофон. Это была едва ли не самая страстная его любовь, о ней он писал исключительно в превосходных тонах: "В области воспроизведения звуков, со времени изобретения фонографа, лишь профессором Эмилем Берлинером сделано громадное открытие, способное произвести целый переворот, и его аппарат — граммофон, бесспорно, следует причислить к тем величайшим достижениям, коим мы обязаны гению XIX века".

Начал он с видеосалонов, извините, с их тогдашнего аналога — с организации платных концертов-прослушиваний грампластинок. И довольно быстро раскрутился. Именно Ипполит Павлович Рапгоф стал первым российским музыкальным продюсером, и, по совести, именно его портрет должен висеть в кабинете у Алибасова, Крутого, Матвиенко и прочих заслуженных карабасов отечественной эстрады.

Именно он первым принялся делать записи отечественных оперных звезд на пластинки с последующей продажей. Вскоре он стал настолько крут, что в апреле 1900 года даже вел переговоры через статс-секретаря и главноуправляющего ЕИВ Канцелярией А.С. Танеева — композитора-любителя и отца знаменитой фрейлины, подруги Распутина Анны Вырубовой.

Предметом переговоров было эксклюзивное право записи голоса императора Николая II и членов царской семьи.

Не получилось. И вообще — монополия длилась недолго. Открытую Рапгофом хлебную делянку быстро кинулись окучивать другие упыри, и вскоре музыкальный бизнес обрел привычные черты курятника — "толкай ближнего, гадь на нижнего".

Рапгоф был типичным продюсером — и он кидал, и его кидали. Так, грандиозный скандал случился, когда он с подельником Августом Бурхардом собрал на запись оперных звезд Мариинки. Звезды, которые записывались первый раз в жизни, волновались, оттого лажали и не всегда попадали в ноты. И хотя наш герой заверил всех, что неудачные записи в продажу не попадут, в итоге в оборот ушло все, что было записано. Случился мега-скандал и газеты наперебой вопили: "Лучшие артисты Императорской русской оперы, к вящему своему отчаянию, наряду с удавшимися номерами, услышали себя в такой карикатуре, что перенести этого были не в силах, невольно став лицом к лицу перед коммерцией в дурном смысле этого слова". Ипполиту Павловичу пришлось даже выступить в прессе с официальными публичными объяснениями.

"Ну их, этих оперных див с их высокопоставленными поклонниками", — решил, похоже, наш герой, и собрался вывести на рынок кого-нибудь попроще, но при этом не менее популярного. Выбор пал на цыганские романсы. Вот только вести дела с цыганами и тогда надо было очень осторожно. Известная исполнительница цыганских романсов Анастасия Вяльцева спеть согласилась охотно и спела на записи прекрасно.

Вот только пока Ипполит Павлович спокойно ждал тираж из-за границы, подсуетившиеся конкуренты выбросили на рынок сделанные ими записи певицы — и подписанный перед записью договор об эксклюзиве не помог. Рапгоф подал иск на 11 тысяч рублей, но суд, в силу отсутствия какого-либо законодательства по этому поводу, тянулся несколько лет, да так и кончился ничем.

Подозреваю, что в результате всех этих скандалов наш герой высказался о шоу-бизнесе примерно как Сергей Шнуров в одноименной песне.

Так или иначе, он вновь резко меняет сферу деятельности — навсегда бросает скандальных певцов и возвращается в книжный бизнес.

Но если раньше он был переводчиком, то теперь принялся писать сам — правда, под именем "Граф Амори", позаимствовав псевдоним у Александра Дюма.

Начал он с привычной и любимой порнографии, одну за другой штампуя книжки с говорящими названиями: "История дамских панталон", "Безумные ночи Парижа", "Власть тела" и т. п.

Впрочем, порнографией он не ограничился — граф Амори стриг деньги на всем, что приносило деньги, а скорость, с которой он писал книги — поражала. Ипполит Павлович вскоре становится кумиром любителей остросюжетной литературы, дебютировав в комаровском журнале "Свет" с романом "Тайны японского двора" и продолжив циклом романов про Соньку — Золотую Ручку.

А вскоре "окучил" и армию политически озабоченных читателей, выпустив роман-хронику «1905 — кровавый год».

Невероятная плодовитость и огромные доходы (Рапгоф сам издавал и продавал свои книги, в одно лицо зарабатывая несусветные для писателя деньги) вызвали закономерную реакцию у коллег. Думаю, не стоит удивляться тому, что тогдашние властители дум читающей публики в интервью прессе… скажем так — достаточно негативно отзывались о сочинениях графа Амори.

Ох, зря они это делали — после подстав коллег по шоу-бизнесу эти инженеришки человеческих душ были ему на один укус.

Граф Амори разгневался и объявил войну великой русской литературе.

Вот только гадить соперникам он решил, совмещая приятное с полезным и зарабатывая при этом на них же — война войной, а доходы должны поступать регулярно.

Первой под удар угодила одна из обидчиц — невероятно популярная тогда писательница Анастасия Вербицкая, главная феминистка русской литературы и королева "чувственных женских романов", отстаивающая право женщины на сексуальную свободу.

Мстительный "граф" пишет и издает порнографический роман "Любовные похождения мадам Вербицкой". Сами понимаете, книга продавалась как горячие пирожки.

Пока коллеги малость офигевали от столь изощренной мести, неуловимый мститель великой русской литературы жахнул из главного калибра.

Он пустил в ход изобретенное им ноу-хау — принялся писать и издавать продолжения самых популярных романов своих обидчиков. В 1912 году выходят "Побежденные" — сиквел мегапопулярных "Ключей счастья" Вербицкой.

Через год с небольшим свое получил другой обидчик — писатель Михаил Арцыбашев, прогремевший на всю Россию с романом "Санин".

Ехидно улыбнувшись, граф Амори выпускает роман "Возвращение Санина". И почти сразу — продолжение нашумевшего уголовного романа Н. Животова под названием "Новый цыган Яшка".

Но это было лишь разминкой. Умами читающей России тогда владела "Яма" Куприна. Невиданный по откровенности рассказ о буднях публичного дома был невероятно популярен. Публика хором требовала продолжения, и классик даже начал работу над сиквелом, но тут…

Да, вы правильно догадались.

В свет выходит продолжение "Ямы", написанное Графом Амори, но выдаваемое им за сочинение Куприна. Естественно, долгожданное продолжение снимает все сливки.

Куприн мгновенно подает в суд, но аферист ловко вывернулся. Его спасла точка, заблаговременно поставленная в нужном месте. Дело в том, что на обложке книги, выпущенной Ипполитом Павловичем, красовалась следующая надпись: «Вторая часть «Ямы» А. Куприна с предисловием. Графа Амори». Несколько экспертов-лингвистов, приведенных прохиндеем в суд, подтвердили, что формально, согласно правилам русского языка, точка после слова "предисловие" позволяет считать, что указано авторство именно Графа Амори. Счастливый Рапгоф мгновенно выпускает "Окончание "Ключей счастья" А. Вербицкой, с предисловием. Графа Амори".

Впрочем, в России испокон веков не все решается судом. Великий русский писатель Александр Иванович Куприн был, как известно, кем угодно, только не ботаником-интеллигентом. Бывший офицер, который и на гражданке постоянно тусил со всякими цирковыми борцами, был мужчиной весьма резким — и в словах, и в поступках.

К чести классика — случайно встретив Ипполита Павловича в ресторане "Вена", что на Большой Морской улице — он не колебался ни секунды. Непрошенный соавтор мгновенно получил в табло и рухнул на пол.

Этот нокаут и стал точкой в писательской карьере Графа Амори. С писательством он завязал — но вовсе не из-за тяжести купринских кулаков. Испугать прохиндеев, подобных моему герою, весьма непросто — их и дустом не выведешь.

Просто опять сработало проклятие — Ипполиту Павловичу надоела эта война и надоела эта литература.

Он загорелся новым увлечением — с началом Первой мировой войны мой герой переезжает в Москву и с головой отдается новой перспективной отрасти индустрии развлечений — синематографу!

Да, дорогой читатель, мой неутомимый герой финансирует производство фильмов по своим книгам и таким образом становится одним из первых российских кинопродюсеров.

Он выпустил два десятка фильмов, большей частью на актуальные тогда политические темы — о зверствах немцев в оккупированной Польше, о «кровавом воскресенье», о провокаторе Азефе, о событиях 1905 года. Впрочем, Рапгоф не был бы Рапгофом, если бы обошелся без порнографии — речь идет о двухсерийной ленте режиссера П. И. Чардынина «Любовные похождения госпожи В.».

По определению В. Е. Вишневского, это был «едва ли не самый невероятный по своему цинизму фильм на сюжет одноименного порнографического романа Графа Амори».

Ну а главная заслуга моего героя в истории отечественного кинематографа — это снятый по его роману в 1914–1915 гг. шестисерийный фильм «Сонька — золотая ручка», ставший первым русским сериалом.

А потом…

Потом случилась революция и многолетняя кровавая круговерть, в которой граф Амори просто потерялся.

А его кончине существует множество легенд. В эмигрантских мемуарах, опубликованных в Италии, утверждается, что в Гражданскую он уехал на юг страны. Как рассказывает едва ли не единственный биограф Ипполита Рапгофа, музыкальный критик Александр Тихонов, "именно там происходят самые загадочные и удивительные события в его жизни. В последний раз Ипполит Рапгоф — он же Граф Амори блеснул своими талантами в 1918 году. По некоторым свидетельствам он во главе небольшого отряда захватил городское управление Ростова-на-Дону и провозгласил там анархическую республику. Новая власть продержалась недолго.

Уже на следующий день анархия была свергнута, а сам главный 58-летний анархист был расстрелян большевиками".

Было бы очень красиво закончить статью этим эпизодом, но это все-таки не более чем легенда. Как доказательно указывается в статье "О Пьере Луисе и бульварной литературе в царской России", в реальности после революции наш герой просто в очередной раз сменил профиль и стал ресторатором: в начале 20-е годов напротив Храма Спасителя на доме № 2 красовалась вывеска: "Дешевые вкусные обеды в столовой от Графа Амори". Последним, кто вспоминает Графа Амори, был В. Лидин — в своей книге «Люди и встречи» он упоминает, что видел его здравствующим где-то в середине 20-х.

И такой финал — много правильнее.

Люди, подсевшие на "кайф от хайпа" почти всегда заканчивают не геройской смертью предводителя анархистской республики, а дешевыми обедами в столовой.

Просто одна старая история про вундервафлю и расчленёнку в древнерусских комиксах.

Все картинки нарисовал безвестный иллюстратор Лицевого летописного свода Ивана IV Грозного. Картинки авторским правом не охраняются, народное достояние.

Лицевой свод, составленный по приказу царя, за жестокость прозванного "Васильевичем" — это реально первый русский комикс. Его страницы выглядят примерно вот так:

Все понятно — наверху картинка, под ней подпись. Можете даже попробовать прочесть. Первые три слова — "Того же лета" — точно все прочтут. Дальше — сложнее, не у всех есть навык читать слова без пробелов, но с тильдами, которые на самом деле титло. В общем, ладно, заканчиваю понтоваться, я вам просто все подписи переведу.

Вольным переводом.

Картинка первая:

Эта история случилась в 6936 году (1427/1428 г. по нашему летоисчислению). Самый верхний, в круглой шапке типа короны — литовский правитель Витовт. Он едет наказывать Господин Великий Новгород. Кроме бойцов, везет с собой еще разную артиллерию — "бяху же с ним и пушки и тюфяки и пищали"(на рисунке — палки в санях). Самое толстое бревно внизу — это и есть вундервафля великого Витовта: "едина же бе пушка с ним велика велми, Галка именем".

Пушка по имени Галка действительно была супероружием. Если верить подписям под рисункам, "везяху ее на сороце конех до полудне, а другую половину дни на иных сороцех же конех". Да вы правильно поняли — 40 коней тащат эту дуру до обеда, другие сорок — после. По большому счету — ничего удивительно, судя по описанию — это была пушка-бомбарда, подобная описаным в западноевропейских хрониках того времени. Это орудия большого калибра, бросавшие ядра в 200 фунтов (90 кг.) и стрелявшие зарядом в 14 фунтов пороха (больше 6 кг.).

Картинка вторая:

Приехали, остановились у города Порхова — это мелкий городок на границе Новгородской республики. Порховцы неожиданно для всех показали свой гонор и ворота открывать отказались. Витовт, которому не терпелось испытать свою вундервафлю, этому даже обрадовался.

Мужик в красной рубашке внизу рядом с Витовтом — это пушечный "литец Николай-немчин", то есть иностранец, отливший "Галку", которого летописец, чтобы не ломать язык варварским именем, переименовал в "Николая". Особенно трогательно выглядит попытка художника изобразить латинскую одежду с модными рукавами с разрезами и бусурманскими штанами.

Немчура по сохранившемуся у них по сей день обыкновению, активно занимался продвижением своей продукции и хвастался Витовту: "Не токмо, княже, сею пушкою пигрос (башню) разобью, но и церковь иже Николу в граде раздражу".

Момент похвальбы и запечатлел худохник на картине.

Витовт, разумеется, тут же закричал: "Давай, братан! Жахни!!!".

И немец жахнул.

Картинка 3:

Не соврал колбасник — если верить летописцу, снаряд из вундервафли действительно развалил башню крепостной стены, прострелил церковь насквозь, а потом, сбив зубцы с противоположной городской стены, рухнул в гущу литовских войск, осаждавших город с другой стороны, где

"уби воеводу Полотского и люди многы изби, и конеи многое множество".

Сами понимаете, ничего хорошего немчуру за такие выстрелы не ожидало, но наказания не последовало.

По самой простой причине — пушку при выстреле разорвало, и хвастливого Коляна, околачивающегося рядом, также разметало на клочки и тряпочки: "Немчина, мастера пушечнаго… расторгну и размета невидимо где, яко ничто же обретесь его нигде же никогда же, ни тела, ни кости, точию пол-кабата (только пол-кафтана) его остася".

Именно этот момент расчлененки и изобразил художник на картине, вполне заслуживающей названия "Кровь, кишки, расп*сило".

Кстати, про упоминавшееся выше титло. Титло это волнистая линия (~), которую наши предки ставили над сокращенными словами. Как в примере выше — все же знают, какие буквы в этом слове в середине, так зачем дорогие чернила тратить? Вот и писали вместо «богъ» — «бг҃ъ», вместо «глаголетъ» — «гл҃етъ».

Картинка 4:

Несмотря на фиаско Николая, новгородцев вундервафля изрядно напугала. Поэтому прибыли к Витовту новгородский посадник Григорий Кириллович Посахно и известный бизнесмен и политик Исаак Борецкий (муж знаменитой Марфы-посадницы) и на круг выкатили ему новгородцы гигантский по тем временам выкуп в 10 тысяч новгородских рублей. А всех пленных выкупил у Витовта архиепископ Новгородский Евфимий за отдельную тысячу — ("и порховици кончаша за себе 5000 серебра. И тогда прииха владыка Еуфимеи к Порховы с послы новгородскыми, и доконца Витовту другую 5000 серебра, а шестую тысяцю на полон").

И сказал им Витовт: «Это вам за то, что вы меня обзывали изменником и алкашом». И так со всеми своими войсками возвратился восвояси.

Тем и кончилась эта история.