Стремясь к познанию всецелому, совершенному, наш дух естественно направлен больше всего к Бытию Перво-Начальному; к Тому, Кто действительно есть. Сему неведомому, интуитивно искомому Началу всяческой жизни наши далекие предки воздавали исполненное страха поклонение. Они шли самыми различными путями, приносили Богу или богам свое почитание в весьма примитивных и наивных, а нередко и диких формах. И это потому, что они не знали «Его как Он есть» (1 Ин. 3, 2). Некоторые, и надо признать, что они были из наиболее глубоких, поставили жертвенник, на котором написано: «НЕВЕДОМОМУ БОГУ» (Деян. 17, 23). Этот рубеж «непознаваемости Бога» является последним достижением классической мудрости Греции. Но и до наших дней никто из философов или жрецов науки не перешагнул сего порога, если оставался в пределах своего естественного ума и верным методам философии и науки. Мы имеем теперь достаточный опыт границ нашего рассудка и потому обращаемся к иным путям в сфере духовного познания о Безначальном Начале всего существующего: к откровению и молитве.

Тема наша о богопознании влечет наш ум в глубь веков: какие моменты мы можем отметить в истории человечества, когда Бог явно давал познать Себя? Нет сомнений, что для нас, для всего христианского мира, одним из таких моментов является Синайское откровение. Там великий Моисей воспринял новое познание о Божественном Существе: «АЗ ЕСМЬ СУЩИЙ» (Исх. 3, 14) — «ЯХВЕ». Это чудное событие положило начало новому периоду в истории нашего мира: перед человечеством раскрылись дивные горизонты. Подпочвою исторических событий является духовное состояние людей. Видимое в них, событиях, не первично: оно есть проявление силы, заключенной в идее, в познании. Свое умное видение человек стремится творчески воплотить в жизнь. Свое временное, а в духовном плане и вечное бытие он строит согласно со своим разумением цели и смысла своего явления в мир (см. Ин. 16, 21). Так созидается История.

Моисей, носитель высшей культуры современного ему Египта, не сомневался, что данное ему необычным образом откровение исходит от Того, Кто сотворил мир, — видимый и осязаемый и невидимый-умопостигаемый. Именем открывшегося ему «ЯХВЕ» он привлек еврейский народ последовать за ним. Новое возвышенное познание дало ему чрезвычайное могущество. Именем «ЯХВЕ» — «АЗ ЕСМЬ» — он совершил многие дивные дела, исполнил исключительно важную миссию. Ему заслуженно принадлежит неумирающая слава возвести человечество на высоту более истинного познания о Вечном. Его вера была еще выше колебаний: своим повелениям он приписывал достоинство исходящих свыше — все делалось во Имя и Именем открывшегося «АЗ ЕСМЬ». Страшно Имя сие по своей силе и власти. Оно — святое, божественное. В нем выражено познание о Том, благоволению Которого обязано все сущее в беспредельном для нас космосе. Как действие, от Бога исходящее, Имя сие заключает в себе нетварную энергию Вседержителя, «АЗ ЕСМЬ СЫЙ»: «Я — персональный Абсолют и Перво-Бытие, бездна щедрот, человеколюбивый Владыка, Царь царствующих. Никого и ничего нет, что было бы прежде Меня или после Меня: Я — Безначальное Начало и Бесконечный Конец». Сие Имя — есть первый прорыв в живую вечность для человека, первый Свет познания ничем и никем не обусловленного Бытия как «АЗ ЕСМЬ», как Персоны.

Моисей, исполин истории нашего мира, извел еврейский народ из «египетского рабства», являющегося образом всех бывших и современных форм неволи. Во время шествия по пустыне обнаружилось, что выведенный им примитивный народ номадов не был готов для восприятия столь великого Света, несмотря на многие чудеса, совершившиеся пред их глазами. Особенно ярко сказалось их маловерие, когда они подступили к границам Обетованной Земли. Последовало решение: все, выросшие в египетском мировоззрении, должны лечь костьми в пустыне. Они не войдут в Новый Мир: «за неверие» (ср. Евр. 3, 16–19). За долгие годы странствий в пустыне Моисей приготовит новое поколение к большему разумению о Невидимом, но Всесодержащем Своею дланью.

Мы чтим необычайный гений Моисея особенно еще и за то, что он постиг данное ему откровение как воистину подлинное, от Бога, но в то же время он понимал, что не воспринял его во всей полноте: нечто осталось сокровенным. Он поет: «Вонми, небо, и возглаголю, слушай, земля, слова уст моих». Параллельно с этим он искал более полного познания, взывая к Богу из глубины: «Открой мне путь Твой, дабы я познал Тебя... Покажи мне славу Твою... Яви мне Тебя Самого... Дай мне разумно увидеть Тебя» (Исх. 33, 13 и далее, по Септуагинте). Моисей был услышан, но получил ответ в пределах силы его: «Я проведу пред тобою всю славу Мою, и провозглашу Имя Мое ЯХВЕ пред тобою... и когда будет проходить слава Моя, Я... покрою тебя рукою Моею... и когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, Лицо же Мое НЕ ЯВИТСЯ ТЕБЕ...» И сказал Господь Моисею: «Я воздвигну им Пророка из среды братьев их, такого, как ты, и вложу слова Мои в уста Его, и Он будет говорить им все, что Я повелю Ему; а кто не послушает слов Моих, которые Пророк тот будет говорить Моим Именем, с того Я взыщу» (Втор. 18, 15–19).

Весь Израиль, согласно сему Завету, жил под знаком ожидания того Пророка, о котором писал Моисей (Ин. 5, 46); Пророка по преимуществу (Ин. 1, 21); Мессию, Который, «когда придет, то возвестит им все» (ср. Ин. 4, 25). И прочие пророки Ветхого Завета жили ожиданием и возвещали грядущего Христа: и мы слышим их вековой стон: прииди, «живи с нами», дабы мы познали Тебя. «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Эммануил, что значит: с нами Бог» (Мф. 1, 23; Ис. 7, 14).

И Долгожданный пришел, но совершенно неожиданным образом: «Мария... родила Сына своего Первенца... и положила Его в ясли; потому что не было места в гостинице» (Лк. 2, 7). «Се, Ангел Господень является во сне Иосифу и говорит: встань, возьми Младенца и Матерь Его, и беги в Египет, и будь там, доколе не скажу тебе: ибо Ирод станет искать Младенца, чтобы погубить Его» (Мф. 2, 13). «Пришел», но в крайней нищете и с первых дней гонимый.

Его явление в нашей плоти есть центральное событие и высший смысл всего мироздания. Он не отверг прообразов Ветхого Завета, но оправдал их, раскрыв в них Божественный план. Всему, что было в Законе Моисеевом и в огненных пророческих словах, Он сообщил новые измерения: универсальные, вечные. Ветхий Завет, заключенный с «избранным народом», был светом предрассветным: самое солнце еще не показалось. Новый же Завет есть солнце в зените, совершенное Откровение об образе Божественного Бытия, отразившееся на судьбах всего мира и каждого из нас; новая эра в истории человечества: все приняло иной характер, иной восход.

Великим воистину было данное Моисею откровение Бога. Он познал, он ощутил всем существом, что видимый и невидимые нами миры, все космическое бытие, как и мы сами, все и всё получили начало свое от Него. Он духом предвидел, что через него излитое на Израильский народ благоволение должно быть сообщено всему человечеству, которое в избытке радости придет поклониться «Богу Израиля».

Он ясно узрел, что безначальный Абсолют не есть некое отвлеченное всеединство, безличное или сверхличное, ни детерминированный космический процесс, а Бог живой, ипостасный. Но не во всей полноте воспринял он его, откровение: «Вошел Моисей во мрак, идеже Бог» (Исх. 20, 21). Возможны целые ряды различных толкований этих слов. Несомненно, ударение поставлено на непознаваемости Бога, но в каком смысле, в каком отношении, сие осталось тайной Моисея. Предстояла ли его уму непознаваемость предвечного Само-Бытия в Его Сущности; или он недоумевал, как возможно для открывшейся ему Персоны вечное метафизическое одиночество? Если Он один, то что составляет содержание жизни Его? Если Он погружен в Само-созерцание, то как может Он сообщать человеку познание о Себе, и возможно ли вообще для людей со-пребывание с Ним? Вот Он, сей Бог, согласился вести народ Израиля, но куда и зачем в конечном смысле? Непостижимыми остались для Моисея пути промысла Его. Неприкосновенен «ЯХВЕ» в Сущности Своей, неизглаголан Он в образе Бытия Своего. Символична кончина Моисея: дошел до границ Обетованной Земли и там, на этом пределе, скончался, смотря с высоты неведомой нам горы на страну, где встретит Израиль свои новые судьбы. Дальше повел избранный для великой исторической роли народ некто Иисус, имя которого предвозвещало пришествие истинного Иисуса — Спасителя мира, имеющего ввести нас в Обетованное Царство (ср. Втор. 34, 4, 9).

«Истинный» явился, но люди не узнавали Его (Ин. 1, 10). Событие безмерно превосходило их разумение. Первым познавшим Его был Иоанн Креститель, почему и назван, и достойно, величайшим «из рожденных женами», концом Закона и Пророков (Мф. 11, 13). Действительно, какого духа был Креститель: в уничиженном виде человека он узрел Предвечного (ср. Ин. 1, 27, 34)!

Моисей, как земнородный, нуждался в видимых свидетельствах данной ему свыше власти. Однако не без смущения и ужаса читаем мы Пятикнижие и некоторые места из исторических книг Ветхого Завета: все совершалось во Имя Яхве, включая геноциды (см. Втор. 2, 34; 3, 6; 20, 16) и избиения непокорных (Исх. 32, 7–29). Все, сопротивлявшиеся Моисею, бывали сурово наказаны и нередко даже казнены. Подведенный к подножию Синайской горы, «пылающей огнем, и ко тьме и мраку и буре; к трубному звуку и гласу глаголов», который был нестерпим (ср. Евр. 12, 18–20), народ от страха трепетал.

Обратное мы видим во Христе. Он пришел в крайнем смирении; как последний нищий, Он не имел места, «где приклонить главу Свою» (Мф. 8, 20); Он не имел никакой власти не только в Государстве, но даже и в Церкви Законной, основанной на Синайском откровении, данном Моисею Им же Самим (Ин. 5, 46). Его рождение ни для кого не было пугающим, кроме Ирода. Он не противится тем, кто отвергает Его. И мы познали Его как Вседержителя именно потому, что Он истощил Себя даже до рабьего образа (ср. Флп. 2, 7), до не-противления совершающемуся над Ним насилию и убийству. И естественно: как Создатель, как истинный Владыка всего сущего, Он не мстил никому: Он пришел «спасти мир» (ср. Лк. 9, 56; Ин. 3, 17; Ин. 12, 47), давая нам полноту познания Единого Истинного Бога и Отца нашего. Он открыл нам Имя Отца; Он дал нам слово, которое Сам принял от Отца (Ин. 17, 8); Он явил нам Бога, как «Свет, в котором нет ни единой тьмы» (см. 1 Ин. 1, 5). Через Него нам открыта самая прекрасная тайна: Бог есть существо Персональное, но Он не единая Персона, а Троица Ипостасей. Мы «крещены Духом Святым и огнем» (Мф. 3, 11), «во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф. 28, 19). Во свете сего познания мы теперь знаем путь к вечному совершенству (ср. Мф. 5, 48).

А мир продолжает жить в заколдованном кругу анимальных проблем: экономических, классовых, национальных, расовых и им подобных. Не потому ли, что «люди возлюбили более тьму, нежели свет» (Ин. 3, 19)? Не потому ли, что не возжелали всеми силами уподобиться Ему, последовав за Ним в хранении заповедей Его? Не потому ли, что не поверили, что Бог в Своем предвечном Совете положил дать нам бессмертие с Ним? Так мы осудили самих себя на растление и казнь. По самому существу замысла Творца о нас: сообщить нам обожение в Царстве Небесном, никакому насилию, никакому предопределению в отношении к нам нет и не должно быть места. В свободе нашей, осознав бескрайнее величие стоящего перед нами задания, мы, конечно, вдохновимся на подвиг: «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11, 12). Только ли Небесное Царство берется силою? Сколько и каких мучительных усилий требуется, чтобы достигнуть великого искусства, или серьезной науки, или даже общественной карьеры? И как все перечисленное ничтожно в сравнении с «непоколебимым Царством». Двухтысячелетний опыт Церкви Христа показал убедительно, что как только умалены измерения данного нам Откровения, так явленный нам Свет постепенно перестает влечь нас к себе. Чтобы быть христианином, чтобы сохранить в душе пламенную надежду, необходимо иметь безумное дерзновение: «Дерзайте, Я победил мир», — сказал Господь (Ин. 16, 33). В данном случае «победил» не столько как Бог, сколько как человек; ибо Он неложно воспринял человечество.

Подлинная христианская жизнь протекает «в духе и истине» (Ин. 4, 23). В силу этого она возможна во всякое время, на всяком месте, во всякую историческую эпоху, потому что заповеди Христа носят абсолютный характер; иными словами; нет и не может быть таких условий, когда соблюдение их стало бы совершенно невозможным.

Как Божественный Дух и Истина, эта жизнь, конечно, стоит выше всякой внешней формы. Но по явлении своем в мир как табула раса, [8] человек «возрастает, укрепляется духом, научается премудрости» (Лк. 2, 40), вследствие чего создается необходимость в тех или иных «формах», в известной дисциплине, ради координации совместной жизни людей, еще далеко не совершенных ни морально, ни интеллектуально, ни тем более духовно. Апостолы и отцы наши, благодаря которым и мы научились поклоняться Богу Истинному, прекрасно знали, с одной стороны, что жизнь духа в существе своем превосходит все внешние формы, с другой стороны, знали они и то, что сам сей дух созидает себе некое обиталище, имеющее в пределах Земли те или иные формы, которые явились выражением духа, сосудом для сохранения сего духа. Сие чудное обиталище Духа Святого — есть Церковь. Она пронесла чрез века, полные всяческих тревог и насилия, драгоценнейшие дары Истины, открытые Богом человечеству. (Оставим тех, кто будучи «умудренными», становятся неумеренными приверженцами именно «форм», отвлекаясь благодаря этому от заключенной в них сущности, то есть даров Духа Животворящего.) Бог дал нам быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что «буква убивает, а дух животворит...» (2 Кор. 3, 6), «Господь есть Дух, а где Дух Господень, там свобода. Мы все открытым лицом... взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу» (2 Кор. 3, 17–18). Назначение Церкви — ввести верующих в светоносную сферу Божественного Бытия. Она есть духовный центр нашего мира, глобально объемлющий всю историю человечества. Те, что выросли чрез долгий подвиг пребывания в евангельских заповедях до сознания свободы чад Божиих, внешними традициями уже не связаны; общие обычаи и установления их не стесняют. Имея пред собою пример Христа, Который соблюдал заповеди Отца в условиях «неудобоносимого бремени» (Лк. 11, 46) предписаний Закона Моисеева, они в Церкви стремятся только к тому, чтобы стать сосудами любви Христовой, единственно которой свойственно соединять человека с Богом и людей между собою.

Ограниченность Церкви в ее историческом явлении не приводит нас к тому, чтобы мы ждали или хотя бы мыслили как возможное некое новое Откровение, восполняющее данное нам во Христе и в сошествии Святого Духа. Нет. Мы исповедуем это последнее как совершенное и не требующее какого-либо восполнения в самом себе. Его Бытие для нас теперь Первая Реальность, несравненно более очевидная, чем все преходящие явления мира сего. Его присутствие ощущается и внутри, и вне: в непостижимом великолепии вселенной, в человеческом лике, в молниеносности мысли. Он дал нам очи созерцать красоту Его творения и восхищаться ею. Он исполняет наши души любовью ко всему человечеству. Его несказанно милое прикосновение уязвляет наше сердце. В тот момент, когда нетленный Свет Его просвещает сердце, человек ясно осознает, что он вне смерти. Знание этого порядка недоказуемо логически, оно не требует доказательств, ибо Сам Дух свидетельствует внутри нас.

Перво-Бытие отрылось нам в Имени «АЗ ЕСМЬ СУЩИЙ» (Исх. 3, 13–14). Кому было дано благословение личной встречи с Ним, тому вместе дается разумение богоявлений, описанных в Ветхом и Новом Заветах. Подобно тому как в жизни каждого из нас Бог открывается постепенно, так и в истории человечества, как она представлена в Библии, «многократно и многообразно» (Евр. 1, 1) являлся Он отцам и пророкам с возрастающей силой и глубиной. Эти откровения — составляют суть истории мира, наряду с которыми все иные события теряют свое значение. Весь многообразный ход жизни, все процессы беспредельного космоса, входящие в сознание наше, должны служить приготовлением к несказанному чуду вхождения духа нашего в живую вечность, исполненную любви.

«АЗ ЕСМЬ». Образ сего дивного Бытия, его истинное содержание веками оставалось открытым лишь отчасти. Ни Моисей, ни другие пророки, наследники Синайского откровения, при всей горячности их веры, не восприняли всей глубины излитого на них благословения. Бога они жили преимущественно чрез призму исторических событий. Когда же духом обращались к Его Бытию в Самом Себе, то созерцали Его во мраке непостижимости: «и стоял народ вдали, а Моисей вступил ВО МРАК, где Бог» (Исх. 20, 1). Для сынов Нового Завета, явленного во свете Фаворского озарения, видны при чтении книг Ветхого Завета попытки Бога дать древним понять, что сей «АЗ ЕСМЬ» есть Единый и вместе тройственный. Иногда Он говорит о Себе «МЫ»: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт. 1, 26), «вот, Адам стал как один из Нас» (Быт. 3, 22). Еще замечательнее происходившее с Авраамом: ему явились ТРИ мужа, но он говорил с ними в единственном числе (см. Быт. 18, 2 и далее).

Медлительно развивается человек в сфере познания о Боге. Не сразу усваивается оно в полноте, хотя Бог неделим в Себе: когда Он приходит, то приходит ВЕСЬ, и как Он есть в Своем предвечном Бытии. Христос говорил народу на языке, понятном и самым простым людям, но содержанием Его бесед были реальности, недоступные никому на Земле. «Прежде, нежели был Авраам, АЗ ЕСМЬ» (Ин. 8, 58). «Я и Отец — едино есмы» (Ин. 10, 30). «Отец Мой возлюбит его, и Мы придем и обитель у него сотворим» (Ин. 14, 23). «Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами во век» (Ин. 14, 16). Вот, некто Третий... Как возможно примирить сие с нашим сознанием, что Бог — Один, непременно Один? Опять Господь говорит: «Когда приидет Дух истины, Который от Отца исходит, то наставит вас на всякую истину» (Ин. 15, 26).

Мы замечаем, что Христос не сразу начал говорить об Отце, а о Духе Святом — лишь незадолго до исхода из Своей земной жизни. До пришествия Духа Божия слов Его до конца не понимали даже апостолы, и Господь не слишком пытался разъяснять им Таинство образа Божественного Бытия: «Еще многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить» (Ин. 16, 12). Вместо сего Он указал, каким образом можем мы достигнуть совершенного познания: через жизнь по духу Его заповедей. «Если пребудете в слове Моем, то познаете истину» (Ин. 8, 31–32). «Дух Святый... научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин. 14, 26). «Он, Дух истины, наставит вас на всякую истину» (Ин. 16, 13). И Дух пришел и явил нам полноту любви Божией, но мы не вместили дара. Он доселе не отступает от нас, терпеливо ожидая, чтобы и мы до конца возлюбили Христа — Божию Силу и Божию Премудрость, подобно тому как и Сам Он возлюбил нас (1 Кор. 1, 24).

«Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь» (Ин. 6, 63). И об этой жизни предстоит нам слово — о жизни, порождаемой молитвою по вдохновению свыше чрез нисходящую на нас любовь и разумное познание Перво-Бытия. Как описать состояние духа, которому Бог открылся как «АЗ ЕСМЬ»? Когда Живой Бог приходит в сердце, тогда радость души полна Света. Он тихий и кроткий. Я могу говорить Ему — Ты, лицом к Лицу. И в этом «АЗ», и в моем «ТЫ» — все Бытие. Он безначальный, Он самосущный, самодовлеющий. Он — Персона в абсолютном смысле. Его очам открыто и проницаемо все сущее. «Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано... Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены» (Мф. 10, 26, 29–30). «Нет твари, сокровенной от Него, но все обнажено и открыто пред очами Его» (Евр. 4, 13). Всякий момент нашей жизни, каждое биение сердца нашего — все непрестанно во власти Его. Воистину Он есть «Свет, в котором нет ни единой тьмы» (1 Ин. 1, 5). Никто и ничто не сокрыто от Его всевидящего ока.

«АЗ ЕСМЬ СЫЙ». Да, только Он и есть воистину Сущий. Все, что существует во всем космосе, вызвано из «не-бытия», и не иначе, как по воле Его. Все мое бытие, и временное, и вечное, от Него даруется даже до деталей; Он наполняет Собою душу, привязывая ее к Себе сильным желанием быть с Ним. Разумное прикосновение к Нему не проходит бесследно: познавший Его любовь — уже не отойдет от Него во веки. Ум такового перерождается: прежде он был склонен повсюду видеть детерминированные космические процессы, теперь же все начинает воспринимать во свете персоны. Познание Персонального Бога всегда и непременно должно быть «персональным», не «объективным». Подобное познается подобным. Удаляется бессмысленное круговращение всего, что не-персонально. Земля, все миры, достигаемые нашим умом и убегающие в неисследимые дали, все говорит о Нем: «Да восхвалят Его небеса и земля, моря и все движущееся в них» (Пс. 68, 35). Вот, Он Сам первый ищет быть с нами, чтобы сообщить нам полноту Своей неувядаемой жизни. И мы жаждем получить сей дар.

Явлением Света дается человеку бытийное познание Бога: душа, ум и даже тело участвуют в этом познании. Но мы не вмещаем всей полноты Его; и этот факт вызывает в нас любовную жажду умножать наше общение с Ним, глубже проникать всеми сторонами нашего существа. В этом томлении по Богу есть увлекающая сила, дающая радость и вместе связанная с болезнью. Скорбит дух наш, видя себя еще так неизъяснимо далекими от вожделенного Отца, и молитва принимает характер стремительного потока: опыт в ней весьма многогранен; дни и ночи становятся полными заботы и творческого искания путей к Нему. Эта святая любовь, дыхание которой может посетить нас при этом, внутренно-субъективно представляется нам не подлежащей сомнению о ее Божественном происхождении. Но, несмотря на всеобъемлющий порыв этой чудной любви, явленной во Свете, было бы не только неправильным, но и опасным довериться самому себе. Из Писания мы знаем, что Пречистая Дева Мария спешит к праведной Елизавете, чтобы услышать от нее — истинно ли данное Ей откровение о рождении от Нее Сына, Который «будет велик и наречется Сыном Всевышнего... и Царству Которого не будет конца» (Лк. 1, 32–33). Другой пример — Павел. Он «был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (ср. 2 Кор. 12, 4). «Бог... благоволил открыть в нем Сына Своего» (Гал. 1, 15–16). И все же он дважды был в Иерусалиме, чтобы предложить на суд Петра и других «особо знаменитейших» проповедуемое им благовестие, чтобы получить от них подтверждение, что «не напрасно он подвизается» (ср. Гал. 2, 1–2). И нет конца подобным примерам в истории Церкви нашей. Так, мы научены проверять себя судом других — опытнейших, что пережитое нами является не плодом воображения, но Свыше данной благодатью. Мы, естественно, ищем таких свидетелей, которых можно найти не иначе как в Церкви, вековой опыт которой несравненно превосходит всякий индивидуальный опыт. В далеком прошлом таковыми компетентными наставниками были апостолы, оставившие нам в письменной форме непосредственно от Бога полученное ими познание.

После них — сонмы отцов (учителей и аскетов), которые передали из поколения в поколение прежде всего «дух самой жизни», скрепив его нередко так же своими писаниями. Мы верим, что в каждый данный исторический момент в Церкви наличествуют живые свидетели; что до конца дней мира сего не утеряется человечеством подлинное боговедение.

Лишь по обретении авторитетного подтверждения нашему индивидуальному опыту можем мы довериться своему, и опять-таки не сверх меры. Дух наш не должен остановиться в своем движении к Богу; и на каждом новом шагу нам необходимо помнить, что самоуверенная изоляция нашей личности чревата возможностью погрешить против Истины. Так мы не перестанем прилежно умолять Духа Святого сохранить стопы наши от путей неправды.

Всякое новое творчество наше связано с тем или иным риском. Нечто подобное усматривается и в творении Богом человека по образу Своему и подобию. Для Бога риск не в том, что вносится элемент неустойчивости или потрясения в Его Предвечное Бытие, а в том, что богоподобная свобода исключает всякий детерминизм: человек может определиться по отношению к Богу отрицательно, вступить с Ним в борьбу. Сый любовь беспредельная, Небесный Отец не может покинуть сотворенного для вечности, для сообщения ему Божественной полноты. Он живет нашу людскую трагедию. Мы поняли этот неисповедимо прекрасный и величественный риск, созерцая земную жизнь Христа.

Когда однажды я долгое время смотрел на Сикстинскую фреску Микеланджело «Страшный суд», то усмотрел в ней некую аналогию с тем, что предносилось моему уму при мысли о творении Богом мира свободных существ. Посмотрите на Христа этой фрески, на Его жест. Словно некий сверх-чемпион бросает Он в бездну всех, кто посмел противиться Ему. По огромной площади стены все люди и ангелы в трепетном смятении, повешенные в некоем космическом пространстве, все заняты не столько своим трудным положением, сколько разгневанным видом Христа. Он в центре, и гнев Его страшен. Конечно, это не мое представление о Христе. Велик гений Микеланджело, но не для храма он и не для литургических образов.

Я взял эту картину, имея в виду лишь отдельные элементы ее. Итак, поставим Христа, конечно, в центре, но иного, более близкого к нашему пониманию откровения о Нем. Христос безмерный в Своем могуществе, но могуществе смиренной любви; и жест Его не мстительный. Создавая нас, как персон, то есть как свободные существа, Он прежде созерцал возможную и, быть может, неизбежную трагедию человека. Вызывая нас из тьмы небытия Своим трагическим жестом, Он бросает нас в неисследимые просторы космического Бытия. «Везде сый и вся исполняяй», Он непрестанно близ нас. Он ищет нас, зовет нас, любит, терпит, всегда готовый откликнуться на наш зов, чтобы Своей всемогущей рукой пронести нашу хрупкую жизнь чрез все перипетии предстоящего нам путешествия. Он не насилует нас; Он почитает нас, как равных Ему; во всяком случае обращается с нами, как с равными Себе. Его конечная идея о нас, познание о которой Он же Сам и раскрыл нам, увидеть нас в вечности воистину равными Ему, друзьями и братьями Его, сынами Отца. Он ищет сего; Он жаждет этого. И этот Христос наш, Он и как Человек воссел одесную Отца.

Вначале Бог творит наш дух как чистую потенцию. Все затем последующее уже не совсем зависит только от Него. Человеку дана свобода соглашаться с Ним или не соглашаться и даже противиться Ему. Создается положение, что наша вечность творится нами же самими, конечно, всегда в том или ином отношении к Нему: без Него — нет и человека. И если мы ищем святую вечность, которая изначала принадлежит только Ему Самому, то все наши действия, все наше творчество должны непременно проходить не отдельно от Него, но совместно с Ним и в Нем.

Рождаясь как чистая потенция, дух наш должен достигнуть полной актуализации нашего персонального бытия. Мы имеем нужду возрастать, и это возрастание связано со многими страданиями. Страдание, как это ни странно, необходимо для сохранения жизни, творимой из ничто. Если бы животные никак не страдали от голода, то они не сделали бы никакого усилия, чтобы найти себе пищу, и тихо, безболезненно умирали бы. Человека, стоящего на низшей степени развития, также страдания понуждают искать себе пропитание. Затем, по мере восхождения его к разумному познанию, страдания обнаруживают для его созерцательного ума несовершенство как его самого, так и окружающего его мира. Отсюда является необходимость новой формы творческого труда, с целью усовершенствования жизни во всех ее проявлениях. В дальнейшем он приходит к некоему восприятию Высшего Бытия, Первого Само-Бытия, и в душе его рождается стремление к лучшему познанию о Нем. И так, доколе не познает он, что сие Перво-Бытие, которое он почитал сначала скорее из страха, не лишает нас Своего общения, вселяющего в нас свет надежды, в силу чего является отталкивание от абсурдности смерти и напряженная борьба с самой возможностью ее. И история показала, что многие из тех, что боролись с неупадающей энергией, еще на Земле духом увидели вечное Царство Бога Живого и перешли от смерти в нескончаемую жизнь во Свете Божества.

Трагедия современности в том, что в наше время многие отпали от данного нам истинного познания О ДВУХ ЦАРСТВАХ, временном и вечном, земном и небесном. Люди увлеклись строением царства на земле. Надежда на воскресение, на вечность — отвергнута. И воскресение, и вечность стали «мифом». Утеряно чувство Бога в Его надмирном Бытии и Его же, одновременно, пребывания с нами здесь. Для очень многих «Бог умер». Человек становится существом одного плана, одного измерения. Этот своего рода односторонний «имманентизм» особенно быстро распространяется по всей Земле, независимо от общественного строя в политическом плане.

Верующий человек не занят этой проблемой. Мы живем сей мир как реальность (вовсе не как мираж или «майя»), [10] как область, где могут рождаться новые человеческие ипостаси, где они проходят положенный Богом процесс вырастания и затем самоопределения. В данной нам действительности проявляется свобода людей в ее положительных и отрицательных возможностях.

Одно из весьма трудно воспринимаемых мест священного библейского откровения — повествование о первородном грехе Адама и Евы. Этой проблеме было уделено отцами много внимания. Нельзя сказать, что всегда понимание было одинаковым. Таким образом, я возьму на себя смелость высказать мое понимание. «Бог есть Свет, в котором нет ни единой тьмы» (1 Ин. 1, 5). Апостол Павел во Втором послании к Коринфянам (1, 19) подчеркивает неизменно положительный характер проповеданного им Христа. Христос не есть иногда «да», иногда же «нет». В Нем всегда только «да». Говоря богословским языком, Бог есть Бытие абсолютно «актуализированное». В Нем не усматривается еще не законченного процесса становления, еще не раскрытых потенций; в Боге нет «ни единой тьмы» неведения, колебаний, неведомого будущего; в Боге нет ничего «негативного»; в Нем всегда и все только «ДА». Заповедь, данная первозданному в раю, указывала на этот момент и вместе с тем на то, что хотя Адам и располагает свободой избрать иное нечто, определиться негативно по отношению к Богу, но что подобный акт повлечет за собою разрыв с Богом как единственным Источником жизни. Избирая познание зла, то есть, иными словами, экзистенциально приобщаясь злу, внушая его, Адам неизбежно порывал с Богом, ибо Сей Последний никак не слагается со злом. Порывая с Богом, он «умирает». «Не вкушай от древа познания добра и зла, ибо в тот день, когда ты вкусишь от сего познания зла, ты умрешь смертию (Быт. 2, 17) в силу разрыва со Мною, отвергая Мое слово, Мою заповедь, Мою любовь, Мою волю». Таким образом, независимо от той или иной формы совершенного им действия, то есть что значит, что он «вкусил» от плода древа сего, мы не знаем точно. Различны и толкования Отцов. Так или иначе Адам преступил заповедь и тем порвал с Богом, Источником жизни. Итак, решающим явилось не то, какой грех совершил он, какую конкретную форму принял сей грех; решающим было сомнение в Боге, искание независимости от Него, стремление создать свое бытие, помимо Бога, даже вне Его, подобно тому как совершил и сам диавол. В этом сущность греха Адама. Акт — самообожения. Причем естественное желание обожения, свойственное самой природе Адама, как образа Божия и подобия, получило извращенную форму: вместо искания сего обожения чрез единение с Богом, он устремился к обожению чрез разрыв с Богом. Диавол породил в нем недоверие к Богу, как «завистливому», не желающему дать Адаму того, что так казалось бы было нормально — стать «как боги, знающими добро и зло» (ср. Быт. 3, 5).

В чем сущность христианского созерцания? Как оно начинается и куда ведет? Кто́ или Что́ и каким образом созерцается?

По воспринятым мною от отцов понятиям — подлинное созерцание начинается с момента узрения нами нашего греха. Первичное, примитивное понятие греха было дано в орбите Ветхого Завета. Грех понимался как нарушение нравственных и культовых предписаний Закона Моисеева.

В Новом Завете концепция греха перенесена во внутренний мир человека. Увидеть свой грех в новозаветной перспективе — есть духовный акт, невозможный без того, чтобы прикоснулся к нам Божественный Свет, так как сущность греха связана с нашими отношениями к Богу Вечному: Корни греха идут в план извечной онтологии. Первое следствие воздействия на нас сокровенного Света Божества — видение нами того духовного «места», в котором мы реально пребываем в данный момент. Начальные явления Нетварного Света не дают нам переживать сие как свет. Лишь позднее открывается нам вожделенный Лик Того, Кто сказал о Себе: «Я Свет миру; кто последует за мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ин. 8, 12). Сначала же Свет пребывает как бы вдали, позади нас. Можно уподобить его снопу лучей, в ночной тьме исходящих от невидимого нами прожектора. Мы обращены к нему спиной; нам явлено лишь то, что составляет нашу действительность. В нашем нормальном для падения состоянии — раскрывающееся нам видение далеко не радостно: имя ему АД. Внутрь нас мы ощущаем при этом действие незримого нами огня. И это есть начало истинного созерцания. Оно совсем не подобно интеллектуальному, философскому созерцанию. Страх и даже ужас охватывает нас: мы живо и сильно переживаем наш грех, как отрыв от бытийной, онтологической основы нашего существа. Дух наш — бессмертен по природе своей; но вот, мы — пленники смерти, яд которой пронизал всецело нас. Если есть конечный предел — смерть, то даже тысяча лет жизни покажутся не более чем мимолетным миражом.

Грех не есть нарушение этических норм человеческого общества или предписаний какого-либо законодательства. Сущность греха в утере единства с Тем, Кто является основой всякого бытия, Кто открылся миру как Свет, в Котором нет ни единой тьмы (ср. 1 Ин. 1, 5). Прозревать глубоко нашу внутреннюю действительность есть небесный дар, один из наиболее высоких, так как это значит, что мы начинаем интуитивно до некоторой степени проникать в Божественную сферу, постигать предвечный замысел Бога о нас. «Осязать» бытийно (не философски — отвлеченно), каким человек был и всегда есть в идее Творца о нем «прежде сотворения мира», — существенно для нашего спасения.

Сравнение данного нам умного видения с нашим настоящим жалким состоянием — действует подобно огню пожирающему. Чем напряженнее его очистительное действие, тем отчаяннее духовная боль. И, однако, еще незримый нами Свет необъяснимым образом дает ощущение Божественного присутствия внутри нас, которое возводит нас в состояние глубоких созерцаний, истинность которых ясна из того, что в горящем сердце начинает биться молитва, не престающая ни днем, ни ночью. Опять и опять приходится сказать, что Божественное действие проявляется в нас в двойном движении: одно из них, кажущееся нам первым, — наше погружение во мрак и страдание; другое — неописуемое, наше вхождение в высокие светоносные сферы. Область нашего внутреннего существа расширяется, обогащается. Но когда преобладает движение вниз, то мы готовы кричать: «О, как страшно впасть в руки Бога живого» (Евр. 10, 31). Сей живоносный страх по природе своей иной, чем все другие страхи.

Вначале мы не разумеем, что происходит с нами; не понимаем, где мы духовно. Все для нас ново, все непохоже на обыденную жизнь. Лишь позднее и постепенно усваиваем мы дар Божий. Христос сказал же Петру: «Что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после» (Ин. 13, 7). Пораженная открывающимся ей миром, дотоле не приходившим на ум, душа одновременно влечется и страшится. Бог так неожиданно и таким непредвиденным образом вошел в мою жизнь и обогатил ее. Я знаю, что я не в силах Его удержать. Какой ужас снова возвратиться в мое прежнее прозябание! Так рождается покаяние. Растет желание очиститься от всего, что может воспрепятствовать Духу Святому вселиться в нас вечным вселением. Сей «ужас» так велик, что покаяние становится всецелым, тотальным.

Нелегко оно дается плотскому человеку. И никто из нас не ведает до конца тайну греха, которая раскрывается не иначе как чрез Христа и Духом Святым. Не без страха решаюсь я говорить о событии, важнейшем из всех в нашем бытии: о встрече человека с Богом Святым, Творцом — Вседержителем. С Ним устанавливаются личные отношения. Только при этом условии возможно разумное понятие о грехе и о покаянии, которое вовсе неуместно, когда мы мыслим Абсолютное Первобытие как трансперсональное. Бог открывается нам как «АЗ ЕСМЬ» — Бытие Первичное, безначальное, самодовлеющее, прежде Которого нет и не было ничего и никого; после Которого также нет никого и ничего. Он Первый и Последний. Бытие — это Он. Без Него ничто не возникло и вообще не может существовать. Сей страшный и восторгающий момент Откровения нам Живого Бога — есть для нас новое рождение Свыше. Внутрь нас самих, как некое скрытое дотоле ядро нашего существа, обнаруживается прекрасный цветок, имя которому — ПЕРСОНА. Неуловим для нас процесс ее возникновения. Это свет иного, расширенного бытия, и откуда начать исследование сей тайны? В ходе жизни каждого из нас незримый извне факт вступления нашего духа в сферы Божественной вечности носит свой, особенный характер, неповторимый, как неповторима и сама персона. Если на бесчисленном множестве деревьев одной и той же породы мы не находим двух листов совершенно одинаковых, то тем более нет одинаковых людей. Каждому положен особый путь, дана специальная задача, и всем нам нужно мужественно взять на себя труд осуществить Божий о нас лично план. Сие связано с великим подвигом, который и ставит наш личный крест: «...отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16, 24).

В силу того факта, что персона в нас рождается в вышеестественной молитве лицом к Лицу Живого Бога, она, персона, не подвластна природным стихиям: она трансцендирует земные пределы и движется в сфере иных измерений. Единственная и единичная, неповторимая и не сводимая ни на что другое, она не подлежит арифметическому счету.

Абсолютное Перво-Бытие — Ипостасно; и человек, подобие Абсолюта, есть личность-ипостась. Бог есть Дух; и человек-персона — дух. И дух сей не абстрактный, отрешенный, ибо он обладает своей природой. В земном плане он конкретизируется плотью, с которой проходит свой первый опыт бытия. Бог-Слово воспринял на Себя человеческую плоть (Ин. 1, 14) и тем показал, что Он не есть вымысел нашего рассудка, ни порождение нашего воображения, возбужденного мистическим страхом пред неведомыми, враждебными нам силами. Бог есть Первая сущностная Реальность; и человеческая личность также есть сущностная жизнь. Творец мира, Господь, в Своей длани содержит все сущее; и человек-персона есть некий центр, способный вместить в себе не только множественность космических реальностей, но и больше сего: всю полноту богочеловеческого бытия.

Персоне, образу Бога любви, свойственны отношения любви. Она не определяется оппозиционно, чрез противопоставление себя тому, что «не я». Любовь есть самое внутреннее содержание и наилучшее выражение ее сущности. В любви ее подобие Богу, Который есть любовь (1 Ин. 4, 16). Сама в себе персона есть непреходящая ценность, большая чем весь остальной космос. В своей радости обретения свободы бессмертия — она созерцает новый образ бытия.

Научное и философское познание выражается в понятиях и определениях; персона же уходит дальше всяких определений: она непознаваема до конца извне, если не открывается сама другой персоне. Бог есть Бог Сокровенный, и человек внутри имеет утаенные от посторонних глаз глубины. Он не есть ни начало Бытия, ни конец. Бог, а не Человек — «Альфа и Омега». Подобие Богу, о котором говорит Святое Писание, состоит в подобии образу Его бытия.

«Блаженны мы, Израиль, что мы знаем, что благоугодно Богу. Дерзай народ мой...» (Вар. 4, 4–5). А мы, христиане, одаряемся Богом в безмерно большей степени, чем все пророки и праведники до пришествия Иисуса на Землю. Когда осознаем сие, то в благодарности восклицаем: «Блаженны мы. Новый Израиль, освященный род христиан. Ибо Сам Господь благоволит соединяться с нами настолько, что и Он, и мы — становимся „едино“» (ср. Ин. 17, 21–23).

Именно так свидетельствует и Сам Господь: «Блаженны очи ваши, что видят, и уши ваши, что слышат. Истинно говорю вам: многие пророки и праведники вожделели видеть, что вы видите, и не видели, и слышать, что вы слышите, и не слышали» (ср. Мф. 13, 16–17). Апостол Петр писал: «Пророкам было открыто, что не им самим, а нам служило то, что ныне проповедано вам благовествовавшими Духом Святым, посланным с небес, во что желают проникнуть Ангелы» (1 Пет. 1, 12).

Павел же утверждает, что апостолам дано Духом Святым познание тайны Христовой, которая «не была возвещена прежним поколениям сынов человеческих»; что ему была дана благодать возвещать народам «неисследимое богатство Христово», всех просвещать благовествованием Тайны, от вечности сокровенной в Боге. Как и апостол Петр, он указывает на столь великую глубину этой тайны, что даже начальствам и властям небесных бесплотных умов должна была быть возвещена чрез Церковь «многоразличная премудрость Божия, по предвечному определению, которое Он исполнил во Христе Иисусе, Господе нашем, в Котором мы имеем дерзновение и надежный доступ чрез веру в Него» (Еф. 3, 10–12).

Молитва есть бесконечное творчество, высшее всякого иного искусства или науки. Чрез молитву входим мы в общение с Безначальным Бытием. Или иначе: жизнь Самосущего Бога входит в нас по этому каналу. Молитва есть акт наивысшей мудрости, всепревосходящей красоты и достоинства. В молитве — святое упоение нашего духа. Но пути сего творчества сложны. Тысячи раз переживем мы и пламенное устремление к Богу, и повторяющиеся отпадения от Света Его. Часто и многообразно ощутим мы неспособность нашего ума подняться к Нему; иногда будем стоять на грани как бы безумия и с болезнью в сердце высказывать Ему наше бедственное состояние: «Ты дал мне заповедь Твою любить, и я принимаю ее всем моим существом; но вот, во мне самом не обретаю силы этой любви... Ты есть Любовь; прииди же Ты Сам и вселись в меня, и совершай во мне все то, что Ты заповедал нам, ибо заповедь Твоя неизмеримо превышает меня... Изнемогает мой ум постигать Тебя. Не может мой дух проникнуть в тайны жизни Твоей... хочу во всем творить волю Твою, но дни мои истекают в безвыходных противоречиях... Страшусь потерять Тебя за те злые мысли, что в сердце моем; и страх этот распинает меня... Приди же и спаси меня утопающего, как спас Ты Петра, дерзнувшего пойти к Тебе навстречу по морским водам» (ср. Мф. 14, 28–31).

По временам нам кажется, что действие молитвы слишком медлительно; несоразмерно краткости нашего существования; и крик вырывается из груди: «Поторопись!». Он не всегда сразу откликается на наш призыв. Как некий плод на дереве. Он оставляет душу нашу быть опаленною солнцем, вынести удары холодных и жгучих ветров, томиться жаждой или выносить потоки дождей. Но если мы не выпустим из рук наших край Его ризы, то увидим благой результат. Нам необходимо пребывать в молитве возможно большее время, чтобы Его непобедимая сила проникла в нас и сделала бы нас способными противостоять всем разрушительным влияниям.

Молитва непременно восстановит в нас то Божественное дыхание, которое «вдунул Бог в лице Адама» и в силу которого «Адам стал душею живою» (Быт. 2, 7). Молитвою возрожденный дух наш начинает удивляться великой тайне Бытия. И особый восторг могучим потоком заливает наш ум: «Бытие! Какая чудная тайна... Как оно возможно? ...Дивен Бог, и творение Его дивно». Переживем мы смысл слов Христа: «Я пришел для того, чтоб (люди) имели жизнь и имели с избытком» (Ин. 10, 10).

Жизнь сия парадоксальна, как парадоксально все учение Господа: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лк. 12, 49). Всем нам, сынам Адама, необходимо пройти чрез сие небесное пламя, пожигающее корни смертоносных страстей. Иначе не увидим мы сей Огонь преложившимся в Свет новой жизни, потому что в нашем падении горение предваряет просвещение, и не наоборот. Итак, благословим Господа и за опаляющее действие Его любви. Мы многого еще не знаем, и все же хоть и «отчасти» (1 Кор. 13, 9), но ныне и нам ведомо, что для нас нет иного пути для того, чтобы стать «сынами воскресения» (Лк. 20, 36), сынами Божиими, чтобы соцарствовать с Единородным. Как бы ни был болезнен процесс нашего воссоздания, чрез какие бы то ни было терзания и подчас агонии ни проводил нас Бог, — все в конце станет благословенным. Если приобретение научной эрудиции требует долголетнего, напряженного труда, то стяжание молитвы еще и несравненно большего.

Когда Евангелие и Послания становятся нашей повседневной реальностью, тогда мы начинаем ясно видеть, насколько наивными были наши прежние представления о Боге и жизни в Нем. Таинственна Премудрость данного нам Откровения: оно далеко превосходит человеческое воображение. «...Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2, 9). Даже малейшее прикосновение к нам Божественного является славою, не сравнимою с содержанием жизни без Бога.

Путь сей тесен и тернист. Много воздыханий вырвется из груди за время шествия по сему пути. Особый страх, который есть «начало премудрости» (Пс. 110, 10), охватывает сердце наше: временами все существо наше как бы выворачивается наизнанку, и внимание целиком обращается внутрь. Ощущая свое бессилие следовать за Христом, в страхе мы будем замедлять наши шаги: «Иисус шел впереди, а они (апостолы) ужасались и, следуя за Ним, были в страхе» (Мк. 10, 32).

Рождение для новой жизни в Боге и претворение душевного тела в духовное (см. 1 Кор. 15, 44) неизбежно сопряжено со глубокими страданиями. Только сила молитвы способна преодолеть сопротивление материи и вырвать дух человека из косности и инерции мира в светоносную беспредельность.

Все извне падающие на нас испытания в борьбе за молитву ставят наш дух в тягостное недоумение: где причина и как объяснить происходящее? Изнуряющая неуверенность нередко томит нас: мы не можем быть совершенно убежденными в том, что наша мысль, движения нашего сердца, всякое действие наше входят всецело в святой поток предвечной воли Святого святых. Никто не чист от греха, и естественно нам думать, что постигшие нас испытания есть не что иное, как следствие наших грехопадений. Однако, когда отчаяние охватывало первохристиан, Апостол Петр напоминал им, что «дух славы» почивает на них (1 Пет. 4, 14). Бывают блаженные моменты, когда Дух Божий склоняется к нам; тогда неземная сладость наполняет сердце и ум. И эти моменты дают силу на восход, вслед возлюбленному Иисусу: «что тебе до кого бы то ни было? Ты иди за Мною» (Ин. 21, 22). И успокаивается дух в надежде несомненной: придет час, когда все мои болезни, в которых рождается новая жизнь, забудутся от радости окончательного входа нашего в нетленное Царство Отца. Периоды наибольшего напряжения страданий духа нашего, за пределами сего мира, станут внутрь нас основанием неколеблемой жизни.

Вся наша земная жизнь от рождения до последнего вздоха в своем конечном завершении предстанет как некий единый, непротяженный акт. Его содержание и качество возможно увидеть в один миг. Представьте себе сосуд идеально чистого стекла полный воды; с первого взгляда можно сказать — чиста ли вода или нет, и насколько. Так будет с нами по переходе в иной мир. Всякое движение, даже мимолетное, сердца или мысли оставляет некий след в общей сумме нашей жизни. Предположим, что за весь срок моего земного существования лишь раз чрез мое сердце пробежала злая мысль, например — убийства (ср. Мф. 15, 19). И эта единственная мысль останется темным пятном на теле моей жизни, если не будет извергнута чрез покаянное самоосуждение. Ничего невозможно скрыть: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего потаенного, что не вышло бы наружу» (Лк. 12, 2–3). Мы часто успокаиваем себя, думая, что никто нас не видел или никто не знает, что мы мыслим или делаем. Но когда мы полны заботы приготовления к вечности и стремимся освободиться от всякой тьмы внутри нас, тогда все меняется. «Если мы говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды» (1 Ин. 1, 8–9). Чрез искреннее раскаяние с решительным самоосуждением себя пред Богом и людьми внутренний человек очищается, и вода в сосуде, проведенная чрез духовный фильтр покаяния, восстанавливается в своей чистоте. Отсюда, когда я исповедуюсь, то обвиняю себя во всяком зле, потому что не нахожу во всем мире такого греха, которого я не сотворил хотя бы мгновенным прикосновением ума. Самая возможность такого движения моего духа является показателем моего греховного состояния. И кто может быть совершенно уверенным, что он вне власти посещающих его идей? И где гарантия, что момент прикосновения ко мне недоброго помысла не превратится в вечность? Доколе мы живем, есть еще возможность исправления; но что будет с нами по исходе нашем отсюда, мы еще не знаем. В плане материальном: масса, получившая достаточно сильный толчок, теоретически может по выходе из сферы притяжения Земли с большой скоростью вечно лететь в беспредельность космических пространств; не будет ли того же с душой? Увлеченная любовью к Богу, покинув тело, душа пойдет к Богу; или, обратное сему: оттолкнувшись от Бога, она двинется «во тьму внешнюю» к нескончаемым терзаниям противоположного любви состояния? Итак, в меру нашей способности видеть себя, нужно чисто исповедывать наши грехи, чтобы не унести их с собою по смерти.

«Человек родился в мир». Никто, никогда раньше Христа не сказал таких слов восторга от явления человека в сей мир, кроме Того, Кто создал человека. Он, Творец мира, возрадовался появлению его более, чем неописуемо чудному хору небесных тел: «Егда сотворены быша звезды, восхвалиша Мя гласом велиим вси Ангели Мои» (Иов. 38, 7). Человек драгоценнее всего прочего космоса. В завершении своем он станет дивным, подобным Дивному Богу, вечным и сверх-космическим. Он более, чем только микрокосм. Он — малый бог, «микротеос». Если безначальный Логос Отца, Творец мира, воплотившись, «во всем уподобился человеку» (Евр. 2, 17; Флп. 2, 7), то это значит, что и сей последний может стать во всем подобным Богу, даже до тожества, по дару Его любви.

Между Богом и человеком есть и должна быть соизмеримость при всей несоизмеримости. Если бы мы отвергли сие откровение, то стало бы совершенно невозможным какое бы то ни было истинное познание, то есть соответствующее действительности Божественного бытия. Если бы человек по природе своего духа не был «подобен Богу», «вочеловечение» Бога было бы невозможным. В Своем высшем блаженстве всесовершенного бытия Бог, благость беспредельная, возжелал излить сие блаженство вне Себя, в еще не-сущее, и творит мир разумных существ, «персональных», по образу Своему и подобию. Творит же не с тем, чтобы они лишь отчасти приобщались Его блаженству. Подобие «отчасти» — подчеркивает неподобие, следствием которого явилась бы невозможность вечного единства с Богом в высшем плане.

Учение о богоподобии человека, полном, а не частичном, лежит в основании нашей христианской антропологии. Образ и подобие Абсолюта, человек носит в себе сознание, что в духе своем он трансцендирует все формы бытия, свойственные природному миру. Надмирный Бог, надмирен и Человек. И живет он Бога как ОТЦА. В опыте нашей молитвы мы усматриваем в себе образ Божественной беспредельности, хотя еще и не вполне актуализированной, но уже предосознанной. Полнота нашего богоподобия, однако, не устраняет онтологической дистанции между Богом-Творцом и Человеком-тварью.

Трагизм творения разумных существ в том, что Человек — пал. И в силу сего падения пребывает в мучительном состоянии непрестанных колебаний: склонившийся ко злу, он ненавидит его и борется с ним; в своей жажде абсолютного блага Божественного Бытия, он отталкивается от Него при встрече лицом к Лицу и пытается скрыться в темной яме самоопределения вне Бога.

Христос, неразлучно соединивший в Себе и Бога, и Человека, есть единственное разрешение конфликта, кажущегося неразрешимым. Он воистину единственный Спаситель мира (Ин. 4, 42). Христос есть мера всех вещей — Божественных и человеческих. Вне Христа «никто не знает Отца», и помимо Него «никто не приходит к Отцу» (Мф. 11, 27; Ин. 14, 16). Он — духовное солнце, освещающее все мироздание. Во свете Его повелений мы знаем путь.

Естественно нам влечение к Высшему благу, но шествие к нему начинается нашим нисхождением в преисподние глубины. Покаявшийся апостол Павел говорит о Христе: «„Восшел“ что значит, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли? Нисшедший, Он же есть и восшедший превыше всех небес, дабы наполнить все» (Еф. 4, 9–10). И именно сие является нашим путем после падения. В нашем сознании мы нисходим во ад, потому что с того момента, как нам открывается образ предвечного Человека, мы острее переживаем глубину нашего омрачения. Великая скорбь поражает все наше существо. Вневременные страдания духа превосходят всякую физическую болезнь. В молитве последнего напряжения ищется помощь Свыше. Рабы страстей, оторванные от Бога, взываем из глубины: «Прииди и исцели меня от одержащей меня смерти... Прииди и изгони из меня всякую злобу... Прииди и Сам Ты совершай во мне благоугодное Тебе: ибо я бессилен сделать что бы то ни было доброе: я пленник ненавистной мне тьмы».

Гордость есть и злоба, и тьма. В ней корень всех грехов. Господь начал Свою проповедь на Земле призывом к покаянию. Греческое слово «μετάνοια» значит — радикальное изменение нашего умного подхода ко всей жизни, переход от старого мировидения к видению в «обратной» иконографической перспективе: чрез смирение восход к Всевышнему: ибо чрез гордость мы ниспали во тьму кромешную. Так начинается наше покаяние, которому нет конца на Земле: конец — в совершенном уподоблении Христу-Богу, вознесшемуся ко Отцу; в совершенном богоподобном смирении — завершение нашего обожения.

Глубокая молитва дается нескоро. Наш психосоматический состав включается в эту молитву не сразу. Для священника же, совершающего Божественную литургию и хотящего жить это таинство в полноте, особенно важно превратить всю свою жизнь в молитву. Иерей, с трепетом и благоговением приготовляясь и приближаясь к служению литургии, самим содержанием этой службы вводится в Божественную сферу. Он начинает литургию с призывания страшного Имени Святой Троицы; и далее духом все время находится в движении между Богом и жизнью человечества во времени и в пространстве, между Творцом и Его творением. Он вспоминает Тайную Вечерю, Гефсиманскую молитву Христа; обвинения против Него на суде перед Пилатом, «...Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на небеса Восхождение и одесную седение» (седение одесную Отца теперь уже как Сына Человеческого), и, наконец, «Второе и славное паки Пришествие». Литургия с проскомидией — вовлекают дух вглубь всех веков, к началу человечества, к перво-человеку Адаму. Вспоминаются трагические последствия его падения и Воплощение Бога ради спасения мира. Через священника пройдут мощные волны космической жизни. Он будет жить нужды и страдания всего человечества. Приношение сей святой жертвы любви потребует от иерея всецелого самопредания, вынуждая и сердце, и ум расширяться до беспредельности, объемлющей множество жизней и всю длительность временных веков. Так включается он в миро-искупительную жертву Самого Христа: в акте причащения он жаждет не только принять Тело и Кровь Христа, но и войти, насколько возможно, в Его Божественную Жизнь по дару благодати Святого Духа.

Голое интеллектуальное понимание таинства далеко не достаточно: все существо иерея — сердце, ум, тело — должно слиться воедино в скорбной молитве за мир. И чем острее и глубже со-страдание, тем могущественнее целительная сила его молитвы в ее воздействии на мир.

По существу, нет иной Литургической Чаши, кроме той единственной, которую принес Сам Господь перед исходом Своим на искупительную жертву. Он один есть воистину Перво-Священник. Его благоволением — литургия, будучи неповторимою, в веках повторяется. В этом повторении вечного по сущности Таинства проявляется его актуальность, неизменное присутствие в рамках истории. Неделимая литургия — дробится и непрестанно распространяется во все концы вселенной. Сионская горница дивным образом расширяется, чтобы стать доступною все новым и новым поколениям «верующих в Него» (ср. Ин. 17, 20). Чрез святое причастие Христос собирает преданных Ему в то единство, которое задано нам Творцом нашим: созданный «по образу и по подобию» — призван к единству по образу Святой Троицы:

«Отче Святый! — молился Господь, — соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы... Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их, да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино... И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино. Я в них, и Ты во Мне; да будут совершены воедино, и да познает мир, что Ты послал Меня и возлюбил их, как возлюбил Меня» (Ин. 17, 11, 20–23).

Согласно многовековому богословскому преданию Православной Церкви, человечество есть единое бытие во множестве ипостасей, как Бог — Единое Бытие в Трех Лицах.

Литургия в своей вечной реальности есть всегда соприсутствующая нам Пасха Господня. До пришествия Христа еврейская Пасха состояла в воспоминании исторического события — перехода чрез Чермное море Израильского народа, избавленного от египетского рабства, прототипа всех прочих рабств. Христианская же Пасха есть избавление от рабства греху и смерти; переход от частных и ограниченных положений к универсальным, божественным; восхождение от земных форм бывания к небесным, к бессмертию. И заповедано нам совершать ее в Его воспоминание (Лк. 22, 19), во Имя Его. Он — истинный центр всего мироздания — является сосредоточием нашего внимания: «Все произошло чрез Него, и без Него не начало быть ничто, что произошло» (Ин. 1, 3). В этом радикальное изменение характера нашего Пасхального торжества. Вся литургия в ее существенном содержании есть не что иное, как воспоминание о Нем, а не о каком-либо историческом факте. «Воспоминание», понимаемое как живое вхождение в сферу Духа Христа, в Его Божественном и земном измерениях.

Литургический акт, при внимательном отношении к его основной идее и к его составным частям, воспитывает нас пребывать в атмосфере Христа. Господь увлекает нас духом обнимать весь мир, где миллионы людей в каждый данный момент или сокрушены ударами жестокой судьбы, или лежат у дверей смерти и стонами своими призывают помощь Свыше. В меру нашего личного опыта всякого рода страданий мы можем погружаться в безбрежное море людских терзаний и чрез молитву разделить с ними их ужасы, а иногда и радости. Возможно, что в какой-то момент мы настолько включимся в неизбывные муки всего человечества, что ни тело, ни психика, ни мысль не будут в состоянии следовать за плененным молитвою духом, предстоящим Богу в невыраженных словами воздыханиях (ср. Рим. 8, 26–27). Такая молитва есть дар Духа Святого, а не человеческих усилий: она доводит до грани смерти и вместе оживотворяет; она ведет нас в Гефсиманию и даже на Голгофу, и в то же время дает предвосхитить воскресение. В этой молитве мы познаем Христа, нисходящего во ад Своей безмерной любви, победительницы смерти.

Эта духовная наука — величайшая из всех ведомых на Земле и Небе. Усваивается она не за несколько коротких лет академической учебы, но всем нашим бытием. Невозможно освоить ее до конца, поскольку никто из нас не достигает полноты любви Христовой. Чрез долгий подвиг мы постепенно входим в вечный смысл и особый характер Его страданий. Мы постигаем, что не только качественно, но и по духовной силе своей они превосходят все, что знает мир. Мы нигде и ни в чем не достигаем Христа. Ему единственно во всех планах принадлежит непреходящее первенство. Однако стремиться к возможно полному познанию Его — все мы, верующие, должны. В меру познания нами Его искупительных страданий почиет на нас и вечная слава Его. Чрез Него мы становимся сынами Отца безначального. Ныне мы знаем, что «никто не приходит ко Отцу, как только чрез Него» (Ин. 14, 6).

Гефсиманская молитва Христа есть, несомненно, наивысшая из всех молитв по своему внутреннему достоинству и по своей мироискупительной силе. В то же время она является одним их бесценнейших откровений о Боге и Человеке. Принесенная Богу-Отцу в Духе Божественной любви, она как Свет, никогда не умаляемый, вечно пребывает действенною в бытии мира. Как исторический факт — она длилась недолго; но как духовный акт любви Божией началась она еще до сотворения мира (ср. 1 Пет. 1, 10) и не прекращается до сего дня. Присутствие ее силы мы ощущаем в час молитвы за весь мир; преимущественно же во время совершения литургии. Ее святость и величие влекут сердца тех, кто сохранил в себе образ Бога Живого. В этой молитве Господь включил все, что произошло с момента явления в жизнь первого Адама до последнего имеющего родиться от жены. Так научены мы мыслить в нашей Церкви (Ин. 1, 29; 1 Ин. 2, 2). Лишенные бытийного опыта подобной любви — бессильны постигнуть ее необоримую энергию, освящающую в веках всякого человека, жаждущего принять сей дар. Любовь Христова, победоносная в вечности, в плане Земли подвержена тягчайшим испытаниям. Никто никогда не страдал так, как Он. Христос сошел во ад. Но Его «АД» есть ад любви, по силе боли превосходящий все страдания неприязни. Каждый из нас разумеет сие таинство лишь в пределах той меры любви, которую было дано ему Свыше жить. Необходимо всем нам хотя бы раз прикоснуться к тому небесному «огню», который Господь бросил на Землю; нужно бытийно пребыть в состоянии, хотя бы в малой мере подобном состоянию Христа:

«Пребывая в борении, Христос прилежно молился; и был пот Его, как капли крови, падающие на землю» (Лк. 22, 44). Пусть все те, которым недоведома эта мера любви и у которых нет влечения познать о ней, воздержатся от всякого суждения о Христе. Никто да не дерзнет в своем диком безумии снижать, банализировать явление Христа — бессмертного Царя: таким образом он избежит впоследствии нестерпимого стыда и не будет «говорить горам и камням: падите на меня и скройте меня от лица Сидящего на престоле» (Откр. 6, 16).

Не физические боли Его, на кресте распятого или бичуемого, занимают первенствующее место, но они делают Его страдания тотальными, во всех планах. Даже и мы знаем, что душа в своей сфере получает раны более страшные, чем тело. И если так в земном явлении души, то что сказать о душе-духе, воспринимающем вечность?

Чтобы хотя немного приблизить наше сознание к уразумению происходившего в те самые трагические за всю историю мира дни, чтобы узреть бытийно хотя бы как «в мутном зеркале» (1 Кор. 13, 12) путь, пройденный Христом, всем нам необходимо пройти через множество испытаний. Когда постигают нас всякого рода удары и ужасы, тогда мы должны переносить наш ум к созерцанию мук всех страждущих на Земле; включить их чрез наши собственные болезни в молитву сердца нашего. Чрез постигающие нас потрясения возрождается наша омертвевшая в грехе натура к молитве, как-то отражающей Гефсиманскую молитву. Чрезвычайно важен этап великой науки Духа — предстоящий всем нам переход в иную жизнь, что мы называем — умиранием. Многие в наше время умирают под наркозами, в полусознании, без молитвы. Однако желательно, чтобы смерть христианина проходила в состоянии молитвы, сознающей себя на Последнем суде. Мы нередко живем частичное умирание: благодаря этому постоянно возрастающему опыту смерти мы становимся все более и более способными переживать трагизм падения Человека и цену искупления его на Голгофе.

Человечество в лице первого Адама претерпело страшную алиенацию, лежащую в основе всех последующих. Падение Праотца — катастрофа космических измерений. К болезням Адама дальнейшие поколения добавили множество других, так что все тело человечества «от подошвы ноги до темени головы покрыто язвами и гноящимися ранами» (Ис. 1, 6). Самый скелет повсюду изломан. Прикасаться к такому организму — значит причинять несносные боли. Когда, однако, сие происходит с физическими болезнями, то люди с доверием отдают себя в руки врачей, терпеливо ожидая помощи. Обратное наблюдается в духовном плане: всякую попытку поставить кости в надлежащем порядке, омыть раны, что неизбежно сопровождается болями, они встречают с неприязнью, как будто врач — виновник болей. Так происходит со Христом: Он, единый истинный целитель, Своим явлением оскорбил всех, показывая всему человечеству его смертельную болезнь. Для падших сынов человеческих нет ничего и никого более страшного, чем Христос-Истина. Весь мир Его боится. Столь многие с необъяснимой ненавистью изливают на Него, и только на Него, всякую хулу. Все же те, кто действительно воспринимает Его как Перво-Истину, по естественному людям влечению к Истине, не могут отказаться последовать за Ним. А сие значит быть носителем Его любви; и как таковому неизбежно быть распинаемому многоразличными образами. Где и как сможем мы найти силы для такого подвига? Нарисовать картину страданий Иисуса Назарянина невозможно: может ли кто понять Христа, Творца космоса? Подобно тому как дети не понимают, что стоило их родителям и учителям вырастить и передать им жизненный опыт, люди не понимают Христа, за редким исключением тех, кому это дано отчасти. Так, Слово Христа, которое зовет нас к радикальному изменению всей нашей жизни, «жестоко» ранит нас. Сотворивший Божественную гармонию мира не мог не скорбеть, встречаясь повсюду с нетерпимым извращением первозданной красоты гнусными и преступными деяниями людей. Вся Его жизнь с нами была не что иное, как непрерывное терзание. Голгофа — лишь заключительный акт, в котором всё, как в кульминационной точке, соединилось: физические боли; душевные вследствие отвержения людьми благовестия о любви Отчей; позорная смерть преступника; злосмрадный смех мстивших за понесенные от Него обличения в неправдах... Все Его осудили: Римское государство с его классическим правом; ветхозаветная Церковь, основанная на Синайском откровении; облагодетельствованный Им народ, и тот кричал: «Распни Его». Ко всему этому покинутость учениками; предательство Иуды, отречение Петра; богооставленность: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты оставил Меня?»; предстоящее схождение во ад, к тем, кто наполняет сие мрачное место.

Христос есть чудо, превосходящее всякий ум. Он все-совершенное откровение Бога триипостасной любви; Он же явил нам Человека в его беспредельных возможностях.

В известный единому Богу момент — мы будем приведены на тот невидимый рубеж, который лежит между временем и вечностью. На сей духовной грани мы должны будем окончательно определить себя для предстоящей нам вечности или со Христом, в подобии Ему, или в удалении от Него. После сего решающего свободного выбора — и подобие, и расхождение — примут вневременный характер.

Готовясь к сему бесконечно важному для каждого событию, в нашей повседневности мы не раз будем колебаться: исполнить заповедь? ...или поступить по страсти нашей? Постепенно в этом всежизненном подвиге нам будет открываться тайна Христа, если мы по любви к Нему слово Его сделаем единственным законом всего нашего бытия. Придет такое время, когда видение святости смиренного Бога-Христа переплавит, как огонь, наше существо, превратив его в целостный порыв любви. Полные отвращения к самим себе, к гнездящемуся в нас злу, мы возжелаем уподобиться Ему в смирении, и желание это будет подобно смертельной жажде. Умножившаяся любовь к Господу естественно сроднит нас с Ним в глубоких движениях сердца и прозрениях ума. Картина, превосходящая наше воображение, раскроется пред нами. Великая печаль о страданиях людей, как болезненная спазма, стиснет сердце наше. Забудем мы тело, и только дух в доступной ему мере войдет в поток Гефсиманской молитвы Христа. Таким путем рождается в нас познание Господа Иисуса Христа (Ин. 17, 3), которое само в себе есть вечная жизнь. Ради приобретения этого познания апостол Павел все то, «что было для него преимуществом» (правда законная), он «почел тщетою... от всего отказался... чтобы приобрести Христа... и силу воскресения Его, и участие в страданиях Его, сообразуясь смерти Его, чтобы достигнуть воскресения». Говорил же Павел так не потому, «чтобы уже достиг... но, забывая прошлое, простирался вперед... к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе» (ср. Фил. 3, 7–14).

Великий Павел сказал, что он «не достиг»; позволим ли мы себе претендовать на равенство со Христом? Но некая параллель все же должна существовать. Хотя бы бледное уподобление Господу совершенно необходимо, чтобы разумно носить имя христианина. И опять Павел стремился к более совершенному подобию и призывал же коринфян подражать ему (ср. 1 Кор. 4, 16). Что мы и делаем ныне, чтобы и нам стать сонаследниками Иисусу в неувядаемой славе (ср. Рим. 8, 17). Потому надлежит нам отбросить всякий страх и малодушие и духом следовать Христу, чтобы и нам стать наследниками жизни вечной в истинном познании Отца Небесного и Христа, Которого Он, Отец, послал в мир (ср. Ин. 17, 3).

Не без основания можно сказать, что заключенная в заповедях Христа реальность остается в историческом христианстве не вполне осуществленною. В своем бытийном достоинстве христианство настолько превосходит привычное разумение, что сердце молитвенника не решается проповедовать Слово Евангелия. Люди ищут Истину; весьма многие любят Христа, но слишком часто они пытаются сузить Его до доступных им измерений, свести Евангелие на уровень моралистической доктрины. Господь, однако, сказал: «Небо и земля прейдут, а слова Мои не прейдут» (Мк. 13, 31; Лк. 21, 33).

Чтобы воистину проникнуться боготворящею силою евангельского благовестия, нужно трудиться значительно больше, чем для приобретения житейских-практических или научных познаний. Ни чтение огромного количества книг, ни знакомство с историей христианства и других религий, ни изучение различных богословских систем и подобное не приводит к искомой цели: спасению чрез познание «единого истинного Бога и посланного Им Иисуса Христа» (ср. Ин. 17, 3).

Среди многих образов молитвенной жизни в наше время молитва Именем Иисуса вызывает особый интерес, и многое, написанное о ней, заслуживает серьезного внимания; но параллельно сему было высказано немало нелепых идей. Ввиду этого я решил написать краткий трактат о ней. Теория сей молитвы может быть изложена на нескольких страницах, но практическое применение ее в христианской аскетике связано с такими трудностями, что с давних времен отцы и учители Церкви всячески убеждали искателей этого образа соединения с Богом приступать к ней со страхом, искать руководителя, прошедшего сей подвиг. Я вовсе не надеюсь исчерпать этот исключительно важный вопрос, но поставил себе ограниченную задачу: представить здесь нечто из того, чему я был научен во время моей жизни на Святой Горе, в монастыре и в «пустыне».

В данной главе я попытаюсь возможно кратко изложить наиболее существенные моменты великой культуры сердца и самые здравые советы для этого подвига, с которыми я встретился на Святой Горе.

Многие годы монахи произносят молитву устно, не ища искусственных способов соединения ума с сердцем. Внимание их обращено на то, чтобы согласовать свою повседневную жизнь с заповедями Христа. Вековой опыт сей аскезы показал, что ум соединится с сердцем по действию Божию, когда монах пройдет солидный опыт послушания и воздержания, когда его ум, сердце и самое тело «ветхого человека» в достаточной мере освободятся от власти греха. Однако и в прошлом, и в настоящее время отцы иногда разрешают прибегать к искусственному методу сведения ума в сердце. Для этого монах, дав телу удобное положение и наклонив голову к груди, мысленно произносит молитву, тихо вдыхая воздух со словами: «Господи Иисусе Христе (Сыне Божий)» и затем, выдыхая, кончает молитву: «помилуй мя (грешного)». Во время вдыхания внимание ума сначала следует движению воздуха и останавливается на верхней части сердца. При таком делании чрез некоторое время внимание может быть сохранено нерассеянным, и ум установится рядом с сердцем или даже и войдет вовнутрь. Опыт показывает, что этот способ даст уму возможность видеть не самое физическое сердце, но то, что в нем происходит: какие чувства возникают в нем; какие мысленные образы приближаются извне. Такая практика приведет к тому, что монах будет чувствовать свое сердце и пребывать вниманием ума в нем (сердце), уже не прибегая к «психосоматической технике».

Искусственный прием может помочь начинающему найти место, где должно стоять вниманием ума при молитве и вообще во всякое время. Однако чрез такой способ настоящая молитва не достигается. Она приходит не иначе как чрез веру и покаяние, являющиеся единственным основанием для подлинной молитвы. Опасность психотехники, как показал долгий опыт, в том, что есть немало людей, слишком большое значение придающих самому методу. Во избежание вредной деформации духовной жизни молящегося — начинающим подвижникам с древних времен рекомендуется иной образ, значительно более медлительный, но несравненно более правильный, полезный, а именно: сосредоточивать внимание на Имени Иисуса Христа и на словах молитвы. Когда сокрушение о грехах достигает известной степени, тогда ум естественно идет на соединение с сердцем.

Пройдет немало времени, прежде чем мы начнем понимать смысл и усвоим основные понятия Откровения. В Имени «Иисус» заключена весть о спасении мира. Чтобы полнее впитать в себя познание о Боге, мы истинктивно обращаемся сознанием к падению Адама, пытаясь постичь причину этого доисторического бедствия. Перед нами встает грандиозная картина сотворения ЧЕЛОВЕКА и последующих сему событий. Как это ясно видно из Писания, падению Адама предшествовала некая катастрофа в небесных сферах. Нас одолевает нужда понять, что же произошло? В чем сущность падения и его фатальных последствий для каждого из нас? Мы жаждем познать истину о спасении. И когда понимание озаряет сердце и ум, тогда все, что нам открылось, сливается в единое Имя: ИИСУС. Молиться сознательно этим Именем — значит призывать Его, включать в слово «Иисус» акт творения мира и последующего Божественного спасения. Он наш Создатель. Он же и наш Спаситель. Он наш единственный Учитель (ср. Мф. 23, 10). Только через Него лежит наш путь к Отцу. В Нем открылась людям Абсолютная Истина. Через Него мы познаем Отца и получаем дары Духа Святого. Только в Нем мы удостаиваемся «получить усыновление» (Гал. 4, 5).

Бывают моменты, когда мы лишены «досуга» для долгой молитвы, и тогда мы сокращаем ее до одного призывания Имени. Обычно же, останавливаясь умом и сердцем на каждом слове молитвы, мы придерживаемся полной общепринятой формы, которая включает в себя исповедание нашей греховности.

Когда богословское содержание этой молитвы глубоко запечатлеется в сердце и уме, она может заменить все другие молитвы. О самих себе мы молимся: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня, грешного». Думая же о близких и дорогих нам людях, мы взываем: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». (Молясь о других людях, мы не говорим «помилуй нас, грешных», поскольку исповедать грешником я могу лишь себя, судить других — может только Бог.) Когда в силу каких-либо событий мы переживаем за своих соотечественников, за страну или за мир в целом, мы умоляем: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас и мир Твой».

Словесная формула может меняться. Некоторые предпочитают говорить: «Сыне Бога Живого», другие не произносят «Сыне Божий» вообще и сокращают прошение до слов: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня (грешного)». Иные молятся: «Сыне Божий, помилуй меня».