Случайных гостей тоже надо обслуживать. По сравнению с завсегдатаями и обладателями «золотых карт» разовые клиенты составляют в среднем треть, а когда дела идут хорошо, то и до половины от общего количества посетителей. Как правило, массажисты принимают таких клиентов с ещё большим энтузиазмом, что выражается в основном в языке. На самом деле это так называемая профессиональная хитрость. Если поладишь со случайным клиентом, то он может стать постоянным, а там, глядишь, купит годовой абонемент и естественным образом перекочует в ряды почётных гостей. Вот эти-то и самые ценные! Много не надо — есть у тебя семь-восемь таких, и стабильный доход обеспечен. Разумеется, для массажистов очень важны VIP-клиенты, но главнее всех именно разовые посетители. Некоторое противоречие имеется, но таково реальное положение дел. В конце концов, все почётные гости когда-то были разовыми клиентами. А уж в общении с разовыми клиентами массажистам опыта не занимать. К примеру, надо чётко понимать, к кому как обращаться, кого называть «господин начальник», кого — «господин директор», а кого — «господин учитель». Массажисты ориентируются на голос. Ну, ещё, конечно, важно, что и как человек говорит. Стоит клиенту открыть рот, как массажисты сразу понимают: ага, это пришёл «начальник» или «директор», ну, или, в крайнем случае, «учитель». Ошибки быть не может.

Темы для разговоров нужны поумнее, но, в основном, всё крутится вокруг здоровья «начальника», «директора» или «учителя». Обычно в хвалебном ключе. Нахваливать здоровье клиента — обязанность массажистов, и они, разумеется, данный принцип строго соблюдают. Но ещё одна обязанность, также ставшая принципом, — указывать на небольшие проблемы со здоровьем, а иначе как работать? «У вас тут проблемка!» Такое почти каждому можно заявить. А вот потом остаётся лишь поделиться кое-какими знаниями. Например, рассказать о плечевом суставе. Плечевой сустав — место, где в теле человека особо сложным образом переплетаются мышечные волокна, одна из важнейших зон, где сухожилиями сходятся бицепс, трицепс и трапециевидная мышца. Если плечевой сустав в течение дня слишком долго остаётся без движения, то волокна сухожилий растягиваются, и при длительном растяжении выделяется жидкость, транссудат. В этом нет ничего страшного, поскольку мышца обычно сама всё впитывает обратно, но долго так продолжаться не может, и в какой-то момент жидкость перестаёт впитываться. Вот тут-то и начинаются проблемы. Из-за скопления жидкости мышечные волокна слипаются, возникает воспаление, так называемый периартрит плеча, и тогда уже болевого синдрома не избежать. Если с воспалением не удастся справиться и вылечить, то, спустя несколько лет, в мышечных волокнах образуется скопление кальция — кальциноз. Это уже неприятно. Сами подумайте, могут ли мышцы оставаться эластичными при избытке кальция? Вы не сможете двигаться, даже друзьям ручкой помахать на прощанье не получится. Приятного мало? Поэтому надо особенно беречь плечевой сустав и женщинам, и мужчинам. Тут без спорта не обойтись. А если реально не хватает времени на спорт, что ж поделать, пусть другие за вас подвигают ваши конечности. Для этого и нужен массаж туйна.[1] Массаж помогает бороться с застоем в мышечной ткани.

Вот все кричат «охрана здоровья», «охрана здоровья». А ключевое слово тут «охрана». Здоровье надо охранять. Как-то так… Серьёзные научные обоснования в понятном изложении, дружеские увещевания и ненавязчивая реклама в одном флаконе. Ничего сверхсложного, да и гости вряд ли воспримут всерьёз слова массажистов. Но случай случаю рознь, в данном вопросе массажисты всегда проявляли недюжинное терпение.

В тот день около полудня в салон зашёл случайный клиент, судя по всему, очень важная шишка, и с порога крикнул, что хочет увидеть хозяина. Хозяин салона Ша Фумин вышел из комнаты отдыха, и посетитель спросил:

— Ты хозяин?

Ша Фумин расплылся в улыбке и учтиво ответил:

— Громко сказано. Зовите меня просто Ша Фумин.

— Мне массаж всего тела! Только сделай сам!

— Почту за честь! Проходите, пожалуйста.

С этими словами Ша Фумин проводил клиента в массажный кабинет. Расторопная помощница Сяо Тан в мгновение ока заправила свежую простынь на кушетке. Клиент взмахнул рукой, и на кушетку приземлилась связка ключей. Ша Фумин ничего не видел, зато отлично ориентировался по звукам и на слух мог прикинуть расстояние до движущегося объекта и его направление. Он ловко схватил ключи, ощупал их, оценив длину и ширину, и понял, что «важный клиент» на самом деле простой водитель-дальнобойщик, а лёгкий запах, исходивший от него, это вовсе не бензин, а солярка. Ша Фумин усмехнулся, передал ключи Сяо Тан, а та повесила их на стену. Ша Фумин откашлялся и начал поглаживать затылок гостя. Затылок на ощупь казался ледяным, градуса двадцать три — двадцать четыре. Без сомнения, посетитель использует кондиционер в машине как холодильник. Ша Фумин промял воротниковую зону, а затем поднял голову и с улыбкой сообщил:

— Господин начальник, у вас шея не в порядке, не стоит переохлаждаться!

«Господин начальник» вздохнул в ответ:

— Мать моя женщина! Ну да, с шейным отделом нелады, обострение, чтоб его, башка кружится и, прям, рубит в сон, а иначе я разве бы пришёл к вам? Мне ещё двести с лишним километров ехать.

По говору Ша Фумин понял, что водила — уроженец Хуайинь. Тамошние жители, как и во всём Китае, любят крыть по матери, но, в отличие от остальных, придерживаются строгих правил: поминать только свою матушку, а чужих ни-ни. Для начала Ша Фумин расслабил хуайиньскому «начальнику» трапециевидные мышцы с обеих сторон, надавливая пальцами на определённые точки, а потом стал боковой стороной ладони растирать воротниковую зону. Кисть двигалась чрезвычайно быстро, словно массажист отпиливал или тупым ножом пытался отрезать клиенту голову. Через некоторое время затылок гостя вновь стал тёплым. Посетитель расслабился, а как расслабился, так через слово начал поминать свою матушку. Ша Фумин сказал:

— На самом деле с шейными позвонками ничего такого уж страшного, просто нельзя переохлаждаться. Дорога дальняя, вы, господин начальник, кондиционер чуть поубавьте, и всё будет нормально.

«Господин начальник» ничего на это не ответил, а через некоторое время и вовсе захрапел. Ша Фумин повернулся к Сяо Тан и шёпотом велел:

— Иди, делом займись да дверь с другой стороны затвори.

Сяо Тан спросила:

— А чего шёпотом-то? Вон как храпит! Наверняка уснул.

Ша Фумин рассмеялся, и правда, чего это он? Больше он не проронил ни слова и, бесшумно двигаясь, целый час делал клиенту массаж, а потом в качестве вспомогательной терапии наложил горячий соляной компресс, отчего «господин начальник» проснулся. Причём проснулся он свежим и бодрым, словно заново родился. Сел на кушетке, хлопая глазами, потом подбородком написал в воздухе иероглиф

— «всегда», приговаривая:

— Мать моя женщина, как мне полегчало-то!

Ша Фумин сказал:

— Полегчало? Хорошо, что полегчало!

«Господин начальник» на этом не успокоился. Он закрыл глаза и вывел подбородком иероглиф

— «приходить», причём последнюю черту, откидную вправо, — особенно изящно, сделав длинный росчерк подбородком, как искусный каллиграф кистью. На этом водитель, наконец, закончил сеанс «каллиграфии», радостно опустил подбородок и сообщил:

— Я тут позавчера в бане был, девчонка там меня и так, и сяк мяла, вроде и неплохо, но, мать мою за ногу, пользы ни хрена, а ещё кабинет отдельный! Всё-таки вы, слепые, лучше мнёте!

Ша Фумин повернул голову чётко в направлении лица «начальника» и проговорил:

— Мы тут никого не мнём. Это древняя массажная техника, называется туйна, она отличается от современного массажа. Приходите ещё, господин начальник!

Первые серьёзные деньги доктор Ван (все слепые в массажных салонах обращаются друг к другу «доктор») заработал в Шэньчжэне. Салон, в котором он трудился, находился неподалёку от вокзала. Это был конец века и золотая пора для слепых, занимавшихся традиционным массажем. Ну, «золотая пора» звучит слишком по-книжному, так сказали бы студенты, а доктор Ван считал, что в тот момент деньги словно обезумели и так и норовили застрять между его пальцев.

Почему в тот момент деньги легко зарабатывались? Ну, самая непосредственная причина — передача Гонконга Китаю. Жители Гонконга проявляли горячий интерес к китайской медицине в целом и к традиционному массажу в частности, ведь это, можно сказать, их обычаи и культурные традиции, но цены на подобные услуги кусались. Массаж — это ручная работа в прямом и переносном смысле, а с учётом стоимости рабочей силы в Гонконге, разве мог простой человек себе позволить такое удовольствие? Однако, когда Гонконг вернулся в состав Китая, ситуация изменилась, и толпы гонконгцев ринулись в приграничный Шэньчжэнь. Из Гонконга до Шэньчжэня доехать — раз плюнуть, так же просто, как мужчине с женщиной обняться, а воссоединение с материковым Китаем разве не сродни объятиям? В итоге гонконгские «золотые», «белые» и «синие воротнички», преисполнившись энтузиазма, хлынули в объятия исторической родины. Жители Шэньчжэня сразу же ухватились за эту возможность делать деньги, и бизнес местных массажных салонов тут же стал развиваться. Если подумать, то в любом виде деятельности, если она завязана на стоимости рабочей силы, материковые китайцы заткнут за пояс всех, тем более если учесть, что Шэньчжэнь — особая экономическая зона. А что это значит? Это значит, что рабочая сила здесь ещё дешевле.

Нельзя не упомянуть ещё об одной причине. Это был конец века. Накануне перехода в двадцать первое столетие люди внезапно испытали приступ паники. У этой паники не было особой причины, да и не паника то была, скорее, горячка, которая выражалась в агрессивном настроении. Глаза у всех горели лихорадочным огнём, и каждый мускул в теле трепетал — нахапать бы деньжищ! Скорее бы! Кто не успел, тот опоздал! В такой обстановке люди обезумели. Люди обезумели, и деньги закрутились ещё более сумасшедшие. И тогда люди обезумели ещё больше. Помешанные быстро устают. А что надо предпринять, когда устал? Ну, например, неплохая идея — сделать традиционный массаж.

На этом фоне дела у слепых, занимавшихся традиционным массажем в Шэньчжэне, резко пошли в гору. Даже не пошли, а скорее стремительно, как никогда раньше, помчались. Бизнес, если использовать метафоры, закипел и забурлил. Эта замечательная и воодушевляющая новость быстро разнеслась среди слепых по всему Китаю. Новость гласила, что в Шэньчжэне для слепых уже началась новейшая эпоха! Улицы там буквально усыпаны монетами, которые, словно живые карпы, бьются о землю. Вскоре взору приезжих в окрестностях шэньчжэньского вокзала открылось потрясающее зрелище — улицы кишели слепцами. Этот город будущего стал не только окошком политики реформ и открытости, но ещё и одной большой приёмной и по совместительству раем для слепых. Слепые оживились. Надев чёрные очки и взяв в руки трости, они шагали, придерживаясь левой стороны улиц и пешеходных мостов, пересекая город во всех направлениях. Они непрерывной чередой входили и выходили друг за дружкой, создавая огромные толпы. И все счастливые, занятые! А с наступлением темноты появлялась ещё одна толпа — на этот раз измученные гонконгцы, уставшие японцы, американцы и европейцы, живущие в Гонконге, ну а больше всего, разумеется, изнурённых материковых китайцев, этой новой прослойки буржуазии, нуворишей, которые никогда в общественных местах не считали деньги пальцами, предварительно послюнявив их кончиком языка. Таких налетал целый рой. Они выбились из сил, их тела с головы до пят наполняла усталость, сопровождавшая смену столетий. Они устали настолько, что готовы были спустить с кого-нибудь шкуру, приходили в массажные салоны и не успевали поговорить с массажистами и пары минут, только ложились — сразу засыпали. Храп иностранцев и храп местных сливался в неслаженный хор. Слепые массажисты помогали гостям расслабиться, и многие клиенты, заскочившие в салон в спешке, так и проводили здесь ночь, просыпаясь только с рассветом. Потом, проснувшись, оставляли чаевые. А расплатившись, бежали снова зарабатывать деньги. Деньги кружились над ними, словно крупные хлопья снега, на расстоянии одного касания шпаги, стоило лишь вытянуть руку, сделать выпад вперёд и кончиком шпаги со свистом ткнуть их в самое нутро. Бескровный и беспроигрышный бой.

Доктор Ван тоже начал зарабатывать. Зарабатывал он то, что другие считали мелочью, но так за свою жизнь привык к бедности, что, приехав в Шэньчжэнь, даже перепугался. Где это видано, чтоб деньги так легко зарабатывались?! Вот ужас-то! Доктор Ван всегда жил своим трудом, а это что значит? Это значит: оделся, обулся, поел — и на том спасибо. Но теперь он не просто себя обеспечивал, а ещё и оставалось — прямо сон какой-то! Да и зарабатывал он не только китайские юани, но и гонконгские доллары, японские иены и американские доллары. Впервые доктор Ван дотронулся до американских долларов одним ранним субботним утром. Он обслуживал японца хрупкого телосложения, с маленькими ручками и ножками, и чаевые тот оставил тоже какие-то маленькие. Маленькие по размеру, купюра была короче и уже. Доктор Ван засомневался, уж не подделка ли. Но гость всё-таки был из-за границы, и неловко было спросить в лоб. Светало. Доктор Ван устал настолько, что близок был к состоянию прострации, но внутри та «мышца», которая отвечает за распознавание фальшивок, натянулась, как струна, и он так и продолжал стоять на месте, мяться в нерешительности и беспрестанно теребить бумажку в руках. Японец, глядя на растерявшегося массажиста, решил, что дал мало, подумал-подумал и добавил ещё одну купюру, всё такую же короткую и узкую, чем ещё больше сбил Вана с толку. Зачем он так сделал? Неужели эта бумажка и впрямь ничего не стоит? Доктор Ван взял деньги, но так и не сдвинулся с места. Японец тоже впал в ступор, а потом вытащил ещё купюру, сунул в руку Вану, а заодно схватил его за большой палец и поднял до уровня лица, сказав при этом:

— Хорошо поработал! Вот молодец!

Услышав похвалу, доктор Ван ещё сильнее смутился, тем более уже не стал ничего говорить и поспешно поблагодарил гостя. Ван считал, что его обманули, очень грустил по этому поводу, но стыдился рассказать о случившемся. Промучившись до вечера, он не выдержал и попросил зрячего взглянуть на «чаевые». Оказалось, это американские доллары. Ровным счётом триста долларов. У Вана от удивления брови полезли на лоб и челюсть выпала так, что он её полдня подобрать не мог! Доктор Ван принялся ходить туда-сюда без остановки. В старой песне пелось о старике, который на берегу Южно-Китайского моря начертил круг,[2] а доктор Ван одним махом начертил целых три.

Деньги — это сумасшествие, никаких разумных доводов, только алчность. Стаи купюр, словно волшебные ковры из арабских сказок, летали и подпрыгивали в воздухе. Взмывали вверх, крутились, переворачивались, пикировали, а потом прицеливались и со свистом приземлялись безошибочно прямо между пальцами доктора Вана. Он уже практически слышал удивительный звук денежного мотора, грохот которого сопровождался резким присвистом. Все были взбудоражены, словно на войне. Так у доктора Вана появились деньги.

Во время «военных действий» доктор Ван переживал свою «весну». Он влюбился. Тогда уже наступил двухтысячный год, вот-вот должен был начаться новый век. В последний вечер старого года и старого века с другого края города проведать доктора Вана на вокзал пришла Сяо Кун, слепая девушка, приехавшая в Шэньчжэнь из Бэнбу. В массажном салоне из-за отсутствия клиентов царила тишина, неподобающая для последнего дня миллениума. Слепые теснились в комнате отдыха, рассевшись кто куда. Они устали и не разговаривали, а в душе затаили обиду и ругали хозяина салона за то, что в такой день не дал выходного. Но хозяин сказал: «Какой ещё выходной? Это другие днём работают, а ночью отдыхают, а мы — наоборот, разве можно равняться на других? Остальные пусть в свой выходной повеселятся до упаду и устанут, тогда у нас появится возможность подзаработать. Как говорится, никогда не знаешь, откуда деньги придут. Ждите! Нельзя упустить ни одного клиента!» Массажисты ждать-то ждали, вот только деньги, видать, поломали себе ноги, и в салон не пришёл ни один клиент. Доктор Ван и Сяо Кун посидели немного без дела в комнате отдыха, а потом Ван тихонько вздохнул и пошёл наверх. Сяо Кун услышала и через несколько минут тоже ощупью поднялась по лестнице в массажный кабинет на втором этаже.

На втором этаже, где располагались кабинеты, было ещё тише. Доктор Ван и Сяо Кун нашли пустую комнату в дальнем углу, открыли дверь, вошли и сели, каждый на свою кушетку. Обычно в массажном салоне яблоку некуда упасть, отродясь не бывало здесь так безлюдно. Неожиданное затишье в новогоднюю ночь вызвало у них беспокойство. Словно кто-то подстроил всё это, намеренно создал такие декорации, ждал чего-то и к чему-то готовился. К чему именно? Сложно сказать. Доктор Ван и Сяо Кун улыбнулись, не рассмеялись, а именно улыбнулись чему-то своему. И хотя они друг друга не видели, но поняли, что оба улыбаются, и потом принялись расспрашивать друг друга: «А ты почему улыбаешься? А ты? А ты чего?» Слово за слово, и, в конце концов, вопросы стали несколько неискренними, воцарилось игривое и легкомысленное настроение, но в то же время серьёзное, поскольку неотвратимо приближалась некая развязка. Им ничего не оставалось, как продолжать улыбаться. В конце концов аж щёки свело! Дальше улыбаться было трудно, но и перестать нелегко. Потихоньку в кабинете повисла неловкая пауза, но при этом ощущалось движение: по воздуху пошла мелкая рябь, которая довольно быстро сгустилась, превратившись в волны. Через некоторое время они начали громоздиться друг на друга, усиливаясь и образуя гигантский вал, который нёсся с огромной силой, словно могучее войско, клокоча и покачиваясь из стороны в сторону. Вскоре появились признаки опасности. Доктор Ван и Сяо Кун, чтобы их не смыло, мёртвой хваткой вцепились в края кушетки, сжимая пальцы сильнее и сильнее, но, чем крепче они держались, тем хуже получалось сохранять равновесие. Так они балансировали довольно долго, и эта борьба была из последних сил. Наконец, доктор Ван не выдержал и перешёл к главной теме их разговора. Он сглотнул и спросил:

— Ты это… надумала?

Сяо Кун чуть наклонила голову в бок. Была у неё такая привычка: если перед тем, как заговорить, Сяо Кун наклоняла голову вбок, это означало, что решение уже принято. Девушка, покрепче ухватившись за кушетку, сказала:

— Да. Надумала. А ты?

Доктор Ван очень долго не отвечал, на его лице то появлялась, то исчезала улыбка, накатывая, словно волна, и после трёх-четырёх таких «приливов» он проговорил:

— Ты же знаешь, неважно, что я думаю, самое главное, что думаешь ты.

На то, чтобы сформулировать эту фразу, у Вана ушла целая вечность. Всё это время Сяо Кун ждала и, пока длилось это бесконечное ожидание, не переставала скрести пальцем искусственную кожу на кушетке, из-за чего раздавался негромкий скрип. Услышав, что сказал доктор Ван, Сяо Кун распробовала вкус его слов, которые значили больше, чем просто «да, я тоже». Девушка задохнулась и почти сразу же ощутила жар во всём теле, а потом внезапно почувствовала, что внутри произошли тонкие, но глубинные изменения, и в этом состоянии она готова сдаться без боя. Сяо Кун спрыгнула с кушетки, сделала шаг вперёд и оказалась перед доктором Ваном. Он тоже встал. Каждый из них обеими руками нащупал лицо другого. Почти одновременно. И глаза. Стоило дотронуться до глаз, как оба вдруг зарыдали. Такого поворота ничто не предвещало, это был порыв. Молодые люди лили слёзы на кончики пальцев друг друга. Слёзы всегда трогают за живое, предвещая следующий шаг. И тут доктор Ван и Сяо Кун решили поцеловаться, но ничего не получилось, лишь столкнулись носами и быстро отпрянули друг от друга. Сяо Кун в конце концов оказалась сообразительнее и догадалась чуть наклонить лицо. Но и доктор Ван не был дураком, он по дыханию девушки впервые нашёл её губы, и в этот раз, наконец, всё удалось. Это был их первый поцелуй, для каждого из них — первый поцелуй в жизни, но вовсе не горячий, а с примесью страха. Испугавшись, они оторвались от губ друг друга, но прильнули телами, словно склеились в единое целое. Если сравнивать с прикосновением губ, то к прикосновению тел молодые люди отнеслись с большим вниманием, и этот «поцелуй» понравился им сильнее. Они нашли опору, и это вызвало очень приятное ощущение — так безопасно, так спокойно, так прочно поддерживать друг друга. Доктор Ван прижал Сяо Кун к груди, с силой, практически сгрёб в объятия. Девушка хотела было поцеловать его во второй раз, но он взволнованно затараторил:

— Поедем в Нанкин! Я хочу отвезти тебя! В Нанкин! Я открою свой салон! Свой, слышишь? А тебя сделаю хозяйкой!

Он говорил сумбурно. Сяо Кун встала на цыпочки и прошептала:

— Поцелуй, поцелуй меня, поцелуй…

Этот поцелуй вышел долгим — начался в одном веке, а закончился уже в следующем. Но Сяо Кун оставалась всё той же Сяо Кун, внимательной к деталям. После бесконечного поцелуя она словно бы что-то вспомнила, вытащила часы со звуковым индикатором, нажала на кнопочку, и часы пропищали:

— Пекинское время ноль часов, двадцать одна минута!

Сяо Кун сунула часы доктору Вану в руки и снова заплакала, громко приговаривая сквозь всхлипывания:

— С Новым годом! С Новым веком!

Наступил Новый год и Новый век, а у Вана настала пора любви. Для него любовь стала своеобразным ориентиром. Всё в жизни разложилось по полочкам: надо хорошенько поработать, скопить денег, вернуться домой и открыть свой салон, чтобы пораньше сделать любимую Сяо Кун хозяйкой. Доктор Ван твёрдо знал: нужно только не лениться, и в один прекрасный день задуманное осуществится. У него были основания не сомневаться в собственном успехе, ведь в душе он твёрдо верил в своё мастерство. Для этого есть все условия — достаточно потрогать его руки, большие, широкие и толстые ладони. Все клиенты доктора Вана в курсе, что он каждый раз начинает не с воротниковой зоны, а с ягодиц. Огромными ручищами он крепко стискивает ягодицы, да так, что у клиента искры из глаз сыплются, и скелет тут же распадается на составные части. Разумеется, не по-настоящему, это только кажется, а если всё получилось, то по телу идёт словно электрический разряд. Доктор Ван прирождённый массажист, даже если бы с глазами всё было в порядке, он обладал отличными данными для занятий китайским массажем. Ну, разумеется, ни размер, ни толщина ладони особого значения не имеют, на самом деле важна сила. Доктор Ван, рослый, крупный, достаточно сильный, делал массаж играючи. В притче Чжуан-цзы именно так говорится про умелого мясника, который так хорошо знал своё ремесло, что на туше не существовало узких мест для его ножа, и нож не тупился на протяжении долгих лет. Вот какое воздействие ценится в туйна: равномерное, мягкое, глубокое. При этом не стоит пытаться проткнуть клиента насквозь. Если у массажиста физической силы от природы недостаточно, он зачастую начинает прикладывать усилия, а это ничем хорошим не закончится — гостю непременно станет больно. Обычно больно коже, но в случае неосторожности можно повредить и мышцу.

Про хороших каллиграфов в древности говорили «тушь пропитала доску на глубину трёх фэней[3]», и от массажистов, образно говоря, требуется то же самое. Воздействие должно быть сильным, глубоким и выразительным, ну и, разумеется, проникающим в самую глубину мышц. Да, поболит, потом ещё поноет и опухнет, но в итоге появится невыразимая лёгкость. Это и есть лечебный эффект. У доктора Вана пальцы толстые, ладони крупные, силы в руках много, нужные точки на теле клиента определяет очень чётко, а как определит, то вроде и усилий особых не прикладывает, чувствуешь, будто тебя пригвоздили к кушетке, а потом уже клиент и сам рад, что его помучили. Именно благодаря мастерству у доктора Вана было полно постоянных гостей и VIP-клиентов — большое количество на часовой сеанс, а многие и на всю ночь, так что одних только чаевых он получал выше среднего. Даже коллеги знали, что среди себе подобных доктора Вана можно назвать состоятельным, а свободные деньги он тратит, чтобы играть на бирже, и в расчёте индексов шанхайской и шэньчжэньской фондовой биржи учитываются и принадлежащие ему пакеты акций.

Доктор Ван попал в затруднительное положение, причём именно из-за акций. Если говорить о деньгах, то кое-какие средства у него имелись, однако он прикинул в уме, что скоплённой суммы впритык хватит на то, чтобы вернуться в Нанкин и открыть свой массажный салон, но довольно убогий, а если задумываться о чём-то более приличном, то наилучший выход — открыть салон с кем-то на паях. Но доктору Вану не нужны были партнёры. Если открывать салон на паях, как тогда Сяо Кун сделать хозяйкой? Сяо Кун не слишком стремилась стать хозяйкой и предпочла бы подождать, но доктор Ван в этом вопросе проявил упрямство. Самого его мало интересовал статус «хозяина», но в отношении Сяо Кун он готов был постараться. Девушка ему всю себя отдала, легко ли? В благодарность доктору Вану необходимо сделать Сяо Кун хозяйкой, чтобы она только и знала, что сидеть в салоне, попивать чай да лузгать тыквенные семечки, и ради этого доктор Ван готов уставать до кровавой рвоты.

Как мог доктор Ван вложить деньги в акции? Виной всему опять же любовь. Любовь — это что такое? Доктор Ван испытал на своей шкуре и понял, что любовь — это когда у тебя болит сердце. У него сердце болело за Сяо Кун, а уж если конкретно, то жалел доктор Ван её руки.

Хоть оба они и работали в Шэньчжэне, но в разных салонах, и на самом деле с трудом выкраивали время для встреч, а если и удавалось встретиться, то лишь на чуть-чуть, и времени хватало только на несколько поцелуев. Сяо Кун больше всего любила целоваться, прямо-таки обожала, и каждый раз ей казалось мало. Потом стало получше: помимо поцелуев появились какие-то нежности, например, пригладить друг другу волосы или изучить друг у друга руки. У Сяо Кун ручки были действительно маленькие, мягонькие, с острыми пальчиками, похожими по форме на перья зелёного лука, но имелся один существенный недостаток: на суставах большого, указательного и среднего пальцев образовались небольшие уплотнения. Ничего не поделаешь, у всех профессиональных массажистов та же проблема. Однако доктор Ван быстро понял на ощупь, что тут что-то не так. У Сяо Кун кость пальца была не прямой, а, начиная со второго сустава, искривлялась в сторону. Доктор Ван слегка потянул за пальцы — они вроде прямые, но стоит разжать руку, снова искривляются. Короче говоря, кисть Сяо Кун уже серьёзно деформирована. Разве ж это рука? А? Сяо Кун, разумеется, и сама знала, что с суставами не всё в порядке, потому смутилась и попыталась отдёрнуть руку, однако доктор Ван держал крепко, куда уж ей справиться. Он держал и не отпускал.

Сяо Кун уродилась маленькой и худенькой, ей вообще-то и не стоило заниматься массажем. Клиенты всякие бывают. Некоторые нормальные, неженки — чуть их тронь, сразу у них всё чешется и болит, но есть и другие — толстокожие и непробиваемые. Если таким массаж делать легонько, то им мало, морду кривят и напоминают: «Посильнее давай, посильнее!» С такими товарищами доктору Вану приходилось сталкиваться. Классический пример — здоровяк из Африки. Этот африканец по-китайски говорил неважно, но одно слово произносил очень чисто: «Сильнее!» Через час работы даже такой крепко сбитый парень, как доктор Ван, выматывался так, что пот стекал ручьями. Понятное дело, пальцы Сяо Кун деформировались из-за постоянных усилий. С её силёнками, с её искривившимися пальчиками разве может Сяо Кун пахать каждый день по четырнадцать-пятнадцать часов?

— Сильнее! Ещё сильнее!

Доктор Ван схватил запястье Сяо Кун, потрогал пальцы девушки, и сердце сжалось, а потом он вдруг размахнулся её рукой и с треском влепил себе пощёчину. Сяо Кун здорово перепугалась, но сначала даже не поняла, в чём дело, а когда поняла, уже было поздно. Доктор Ван, казалось, вошёл во вкус и хотел повторить, но Сяо Кун вцепилась мёртвой хваткой, прижимая его голову к груди и со слезами приговаривая:

— Ты чего это? Тебе-то что за дело?

Вложить деньги в фондовый рынок было своего рода авантюрой, и, по правде говоря, доктор Ван долго не мог решиться. Но стоило вспомнить руки Сяо Кун, как хотелось срочно разбогатеть, и доктор Ван жалел, что нельзя утром вдруг проснуться миллионером. Какие бы бешеные деньги ни крутились бы в начале года, застревая между пальцами, пальцев-то всего десять, так что между ними может застрять лишь восемь купюр. Но когда год уже перевалил за середину, на доктора Вана снизошло озарение, и он вспомнил о существовании рынка акций. Деньги, конечно, сумасшедшие, но всё равно это мелочь, бумажки, а безумные деньги уже и не деньги, а бумаги, ценные бумаги. А уж если ценные бумаги с ума посходят, то тут одними стойками на руках и кувырками через голову не обойдётся, уж взлетят так взлетят — вот где настоящее безумие! Доктор Ван во время сеансов частенько слышал, как клиенты обсуждают рынок ценных бумаг, и у него сложилось очень странное впечатление. Вроде как понятно, но при этом туманно — с одной стороны безумие, но всё реально, хоть и верится с трудом. Короче, можно рынок ценных бумаг охарактеризовать такой рифмой: «Когда деньги сами в руки плывут, только дурни откажутся и не возьмут». Почему бы не попробовать? Почему бы и нет?! Если завтра рынок акций взовьётся до небес, то ведь уже послезавтра с утра доктор Ван полетит в Нанкин вместе с Сяо Кун? Доктор Ван крутил шеей, хмурил брови, задирал башку к небу, а потом взял свою кубышку и с грохотом разбил.

Однако доктор Ван неправильно выбрал время. Рынок пресытился. Стоило доктору Вану оказаться на фондовом рынке, как тот повернулся спиной. Разумеется, доктор Ван мог бы пойти на попятный, в таком случае убытки были бы невелики, но разве такое приемлемо? Он не мог потерять ни копейки, ведь деньги — это не просто деньги. Это уплотнения на суставах пальцев размером с горошину. Это деформация костей. Череда бессонных ночей. Хор голосов, требующих «посильнее». Это когда большие пальцы устают так, что начинаешь работать указательными. Потом устают и указательные — начинаешь работать средними. Потом переходишь на локти, а когда устают локти, то опять работаешь указательными. Это пот и кровь. Доктор Ван просто не мог потерпеть убыток и стал ждать. Разбогатеть он уже не мечтал, но во что бы то ни стало хотел вернуть своё. Жажда вернуть своё засосала доктора Вана в бескрайний омут. Бесплотный, лишённый голоса безумец, какого в жизни не встретишь, крепко схватил его и намертво прижал точку, называемую в традиционной медицине «вратами жизни», важнейший энергетический центр.

Никакого кувырка рынок не сделал, а так и остался лежать на земле. Извивался, бился в конвульсиях, закатывал глаза, пускал изо рта белую пену, вот только подняться не мог. Твою ж мать! Как он мог дойти до такого состояния? Кто его свёл с ума? Доктор Ван, наклонив голову, то и дело слушал радио. Из радиопередач он узнал одно словосочетание — «невидимая рука рынка». Судя по всему, этой «невидимой рукой» кто-то управлял, живенько так указывал, кого конкретно свести с ума. За ней определённо была ещё одна рука, такая же невидимая, только больше, сильнее и безумнее. Доктор Ван не видел своих рук, тоже можно сказать «невидимые руки», только вот если сравнить его руки с теми двумя «невидимыми руками», то его две слишком маленькие и бессильные. Он — муравей. А те две руки — небо и земля, один шлепок, и полетит доктор Ван из Шэньчжэня до Уругвая. Он в ладоши хлопать не мог, мог только щёлкать суставами, просто так, ради забавы. Большой палец — два щелчка, остальные по три, всего двадцать восемь. Щёлк-щёлк-щёлк! Не хуже маленькой петарды.

Деньги сошли с ума. Раз — у доктора Вана появились деньги! Два — и снова их нет.

«Я устал и возвращаюсь, за душою ни гроша», поётся в старой песне, знакомой доктору Вану с детства. Когда в конце две тысячи первого года он вернулся в родной Нанкин, в ушах звучала именно эта песня. Доктор Ван пал духом, но в то же время его переполняла радость, ведь с ним приехала и Сяо Кун. Она не вернулась к себе в Бэнбу, а втайне от всех отправилась с доктором Ваном в Нанкин — понятно, что значил такой поступок. Мать доктора Вана чуть не прыгала от радости! Вот сыночек молодец, вот молодец! Она освободила их с отцом кровать, специально увела сына на кухню и прошептала на ухо: «Переспи с ней! Переспи! Проснётся и никуда уже не денется!» Доктор Ван отворачивался в сердцах. Негодовал. Он терпеть не мог мещанских взглядов матери. За всю жизнь она так и не смогла вытравить из себя мещанку. Доктор Ван хмурился, лицо его вытягивалось. Некоторые вещи можно делать, а вот обсуждать их в такой манере никак нельзя!

Они прожили в доме родителей до Праздника фонарей.[4] Сяо Кун расцветала с каждым днём. Мать доктора Вана без остановки нахваливала девушку, приговаривала, что Сяо Кун отлично выглядит, кожа у неё хорошая, климат в Нанкине «куда лучше, чем в Шэньчжэне», «пошёл ей на пользу», «наша Сяо Кун красавица каких не сыскать»! Чтобы доказать это, мать доктора Вана хватала девушку за руку и заставляла тыльной стороной ладони оглаживать своё же лицо.

— А? Скажи-ка?

Сяо Кун и сама чувствовала, что лицо более увлажнённое и кожа стала намного мягче, но она как-никак женщина и внезапно поняла, с чем связаны подобные перемены, ужасно смутилась и даже запаниковала. Кто-то паникует и дёргается, а она паниковала и не двигалась. Вообще не двигалась. Тело словно бы оцепенело, верхняя его половина натянулась, словно струна, а одна рука сжалась в кулак так, что большой палец оказался внутри, сжалась накрепко, намертво. У слепых с этим проблема. Поскольку они не видят, то боятся, как бы другие не раскрыли их секрет, какой бы он ни был, и в итоге сами себя выдают. Вот и Сяо Кун решила, что потрясающие минуты, которые она переживала, не ускользнули от чужих глаз.

Доктор Ван не упустил свой шанс, воспользовавшись случаем, когда родителей не оказалось дома, он перешёл прямо к делу:

— Слушай, а может, не поедем?

Сяо Кун не ответила ни «да», ни «нет», сказала только:

— Там же вещи кое-какие остались.

Доктор Ван поразмыслил чуток и согласился:

— Ну… можно съездить разок… — и тут же добавил: — Опять надо тратиться на два билета на поезд.

Сяо Кун мысленно подумала, что он прав, но оставлять вещи было жалко, поэтому девушка предложила:

— А что если я одна съезжу?

Доктор Ван нащупал руку Сяо Кун, сжал её и, довольно долго молчал, а потом попросил:

— Не уезжай!

— Так это всего на пару дней.

Доктор Ван ещё немного помолчал и в итоге сказал:

— Я и на день не хочу с тобой расставаться. Если ты уедешь, то я, считай, снова ослепну.

Слова прозвучали очень скорбно. Доктор Ван серьёзный человек, и от него услышать подобное признание особенно горько. Сяо Кун не знала, что и ответить. Она размышляла целую вечность, ощущая безграничное счастье, которое перекатывалось внутри, то поднимаясь к небу, то оседая на землю, и кровь приливала к лицу. Сяо Кун про себя подумала: «Ах, если вся кровь с утра до вечера приливает к лицу, как тут не похорошеть!» Сяо Кун, держа доктора Вана за руку, с гордостью решила, что сейчас, должно быть, очень красива, но на этом гордость закончилась, уступив место сожалению, пронизывавшему до костей, ведь доктор Ван никогда не увидит ни её облика, ни её красоты, никогда в жизни не увидит. Если бы он мог видеть — ещё неизвестно, насколько ему понравилось бы. Досада досадой, но Сяо Кун запретила себе желать лучшего, нет, нельзя, и так уже всё хорошо, нельзя быть слишком жадной. Что ни говори, а она как-никак нашла свою любовь.

Сяо Кун осталась. Стоило утрясти этот вопрос, как доктор Ван погрузился в размышления. Он первоначально планировал перевезти Сяо Кун в Нанкин и сделать хозяйкой, но что с салоном? Где сейчас его салон? В ночной тишине он слушал размеренное дыхание Сяо Кун и по очереди гладил пальчики девушки, вернее, кривые пространства между ними, и не мог уснуть. Его бессонница была кривой, и сны такими же.

Два или три дня он сомневался, а потом позвонил-таки на сотовый Ша Фумина. Вообще-то их связывала длительная история. Сначала вместе учились в школе, а потом и в институте, и специальность выбрали одну — китайский традиционный массаж. С одной лишь разницей: после окончания института доктор Ван поехал в Шэньчжэнь, а Ша Фумин — в Шанхай. Вскоре оба вернулись в родной Нанкин, но в разном качестве. Ша Фумин стал владельцем салона, а доктор Ван так и продолжал работать на других. Почти наверняка Ша Фумин уже не натирал до блеска мозоли на пальцах.

Этот телефонный звонок дался доктору Вану нелегко. В прошлом году или в позапрошлом? В позапрошлом. Ша Фумин только-только открыл собственный салон, в срочном порядке набирал персонал и сам лично позвонил в Шэньчжэнь. Он надеялся, что доктор Ван сможет вернуться. Ша Фумин знал, что у однокашника золотые руки. Заполучить доктора Вана означало заполучить надёжную, как скала, опору, чтобы название стало торговой маркой, дела пошли бы в гору, и салон обрёл известность. Чтобы соблазнить доктора Вана, Ша Фумин сделал небывало щедрое предложение, можно сказать, прогнулся. Он готов был ничего не зарабатывать на докторе Ване и даже предоставить долю. Он чётко выразился, пригласив «старину Вана украсить собой салон». Однако доктор Ван вежливо отказался. В Шэньчжэне деньги отлично зарабатываются, зачем куда-то переезжать? Но сам Ван знал, что настоящая причина в другом — в его ощущениях. Не хотелось работать на старого приятеля. Когда один становится начальником, а другой — подчинённым, то всегда появляется неловкость, которую не выразишь словами.

Правильно говорят; откажешься пить за здравие — будешь пить штрафную. Тебя приглашали — ты не согласился, а теперь наоборот вынужден сам являться и просить. Вроде как в итоге пришёл, а разница громадная. Разумеется, доктор Ван не стал бы просить ради себя. В Нанкине массажных салонов полным-полно, какая разница, в каком работать? Он подумал о Ша Фумине исключительно из-за Сяо Кун.

Сяо Кун странная девушка. Всем хороша, но вот одну её черту никак не похвалишь. Уж больно она скупая, и это ещё мягко сказано. Короче, стоило деньгам попасть ей в руки, так она сунет под мышку — и всё, даже под дулом пулемёта не уговоришь отдать. Если бы речь шла о друзьях, то доктор Ван не мог бы простить такой порок, но, с другой стороны, Сяо Кун ведь рано или поздно станет его женой, так что этот порок и не порок вовсе, это не скупость, а бережливость ради блага семьи. Ещё в Шэньчжэне Сяо Кун из-за своей жадности не могла нормально наладить отношения с администраторами салона. У массажистов и администраторов отношения всегда особые, важные. В определённом смысле от того, сможет ли слепой массажист наладить отношения с администратором, напрямую зависит его жизнь. За стойкой администраторов слепые не работают, на эту должность годятся только зрячие. Глаза у них зоркие. Стоит гостю войти, как они с ходу определят, кто пришёл, богатей или голодранец. Кому какого клиента отправить — решение важное, и тут всё зависит от администратора. Массажисты получают чаевые, все отрабатывают восьмичасовую смену, а на выходе заработок разный — причина кроется именно здесь. Разумеется, в салоне есть внутренние правила, нужно распределять клиентов по очереди. Но в чём польза очереди, если её формируют люди? Приведу пример. Вам в туалет приспичило? А в этот момент пришёл состоятельный клиент. Если администратор к тебе хорошо относится, то сначала пригласит гостя присесть, предложит водички — разве в этом есть что криминальное? Нет. А когда ты все свои дела в туалете сделаешь и с облегчением выйдешь оттуда, богатенький клиент тут же попадёт тебе на кушетку. И наоборот. Только ты заскочил в туалет, а девушка-администратор передала потенциального клиента следующему на очереди массажисту. Выскакиваешь ты, как ошпаренный, из туалета, а денежный мешок уже лежит на кушетке и с другим массажистом перешучивается. И что тут скажешь? Ничего. Так что отношения с администраторами надо во что бы то ни стало налаживать. Администратор-то может тебя увидеть, а в твоём мире вместо глаз сплошные бельма, как выжить? Как наладить отношения? Ответ простой — отблагодарить. Чем отблагодарить? И тут ответ простой — деньгами. Вообще-то в салонах существуют строгие правила, категорически запрещающие давать администраторам деньги. Но разве же массажистам какая-то бумажка указ? Они настаивают, чтобы администраторы приняли «маленькую благодарность». Глаза — это ж не простая вещь, кто не испугается? Замысел массажистов состоит в том, чтобы администраторы, когда надо, глаза открывали пошире, а когда не надо — наоборот, закрывали, и тогда слепые смогут нормально себе жить-поживать.

А Сяо Кун жадная, не хочет платить администраторам. Она нашла своей скупости теоретическое объяснение и с гордостью поведала доктору Вану, что родилась под знаком Тельца, а потому обожает деньги, без денег как без воздуха, даже дышится с трудом. Разумеется, это всё шуточки. Сяо Кун специально обсуждала эту тему с доктором Ваном. На самом деле она вовсе не жадная, просто её бесит. Сяо Кун сказала, что она, слепая, с таким трудом зарабатывает эти жалкие гроши, ещё и администраторам приплачивать за то, что они зрячие — нет уж! Доктор Ван понимал, о чём речь, но в душе не мог удержаться и вздыхал. Вот ведь глупая девочка! Он с улыбкой спрашивал:

— Но ты понимаешь, что ты терпишь кучу скрытых убытков?

— Понимаю, — хихикала в ответ девушка. — Поменьше заработаю, но зато и не отдам ничего, то на то и выйдет, разве нет?

Доктору Вану ничего не оставалось, кроме как запрокинуть голову. Вот она как считает, оказывается.

— Эх ты! — Он прижимал её к груди и со смехом говорил: — Ничегошеньки не смыслишь в политике.

Доктор Ван понимал, что куда бы Сяо Кун не устроилась работать, везде будет терпеть убытки, всюду её станут притеснять. Несмотря на всё упорство, одному богу известно, сколько раз в Шэньчжэне девушка мучилась от горькой обиды. Да, одна из причин — скупость, но в основном всё из-за излишней гордыни. Заносчивым людям не избежать невзгод. Вот почему доктор Ван в итоге твёрдо решил пойти в салон к однокурснику. Всё-таки если работать под началом старого приятеля, то Сяо Кун не обидят. Никто просто не осмелится.

Доктор Ван взял телефон, набрал номер Ша Фумина и крикнул в трубку: «Ша Фумин!» Ша Фумин ужасно обрадовался, услышав голос старого друга. Доктор Ван физически расслышал переполнявшую Ша Фумина радость, однако друг тут же извинился, объяснил, что сейчас с клиентом, и попросил перезвонить через двадцать минут.

Доктор Ван повесил трубку, губы сами расплылись в улыбке. Как же Ша Фумин забыл, что Ван такой же слепой, как и он, категории В-1[5] — классический, настоящий слепец! Они все такие — перед носом у себя ничего не видят, зато могут рассмотреть, что происходит за тридевять земель, особенно на другом конце телефонной линии. Ша Фумин не делал массаж — он сидел в холле. Звуки на заднем фоне были именно такие. Для доктора Вана звуки в массажном кабинете и в холле отличались, как левая ягодица от правой — только с виду одно и то же. Вот ведь, Ша Фумин всё чаще говорит и ведёт себя, как зрячий. Да, из парня выйдет толк.

Доктор Ван очень рассердился, но не позволил злости взять верх и через двадцать минут перезвонил-таки старому приятелю.

— Ша Фумин, дела идут неплохо?

— Нормально. На еду хватает.

— А я как раз хочу начать столоваться у старого друга.

— Вот уж насмешил. Столько лет жил в Шэньчжэне, желудок-то разъел, небось, до непомерных размеров! Буду благодарить небеса, если не сожрёшь с потрохами мой салон! — Ша Фумин и впрямь научился говорить, и чем дальше, тем больше напоминал зрячего.

Доктор Ван не успел на него рассердиться и сказал:

— Я серьёзно. Я в Нанкине. Если удобно, хотел бы у тебя работать. А если неудобно, то поищу другое место.

По голосу Ша Фумин понял, что Ван не шутит. Он зажёг сигарету и начал инструктировать доктора Вана:

— Короче, так. Здешние цены ты уже знаешь. С Шэньчжэнем не сравнить. Сеанс — шестьдесят юаней, постоянным клиентам — сорок пять, из них тебе пятнадцать. После ста сеансов — шестнадцать, после ста пятидесяти — восемнадцать. Чаевых нет. В Нанкине народ не привык оставлять чаевые. Ну, ты всё это знаешь.

Доктор Ван всё это знал, он рассмеялся и смущённо сообщил:

— Я не один.

Ша Фумин смекнул, что к чему, и тоже рассмеялся:

— Вот молодец! Что со зрением?

— Как и я, полностью незрячая.

— Молодчина! — Ша Фумин внезапно повысил голос. — Поженились уже?

— Нет пока.

— Хорошо. Если б поженились, я б вас не смог взять на работу. Понимаешь, я своих работников обеспечиваю едой и жильём. Если бы вы поженились, то надо было вам организовать отдельную комнату, а такое мне не потянуть. А пока не женаты, ты будешь жить в мужском общежитии, а она в женском. Согласен?

Доктор Ван положил трубку, развернулся в сторону Сяо Кун и сказал:

— Завтра сходим, ты посмотришь. Если понравится, то послезавтра приступим к работе.

Сяо Кун согласилась:

— Хорошо.

Изначально доктор Ван не торопился выходить на работу. Они ещё в Шэньчжэне договорились с Сяо Кун побольше отдохнуть на новогодних каникулах — пусть это будет их медовый месяц. Они спланировали так, чтобы после свадьбы ничего уже особо не устраивать. Свадьбы у слепцов празднуют на полную катушку — сам ничего не увидишь, но зачем лишать удовольствия других? Доктор Ван пообещал:

— В этот новый год будешь у меня в меду купаться аж целых тридцать дней.

Сяо Кун послушно согласилась:

— Как скажет жених.

На самом деле медовый месяц доктора Вана и Сяо Кун не продлился и двадцати дней. Доктор Ван передумал, и на то имелась реальная причина. На самом деле он не мог дольше оставаться в родительском доме из-за того, что устраивал младший брат. Вот что интересно — младший брат на самом деле был лишним ребёнком. Когда он родился, в стране уже вовсю действовала политика ограничения рождаемости, так что брат смог появиться исключительно благодаря слепоте доктора Вана.[6] Когда родился младший брат, доктор Ван уже всё понимал и слышал беззаботный смех родителей. В детстве он даже радовался, испытывая облегчение, но вместе с тем ощущал горечь и никак не мог избавиться от ревности. Иногда мальчик даже ненавидел брата, и в голову лезли плохие мысли, но на фоне проходящих вспышек злобы у подрастающего доктора Вана в итоге сформировалась всепоглощающая любовь к брату, ради которого он даже умер бы с готовностью. В прошлом году на первое мая младший брат женился, позвонил в Шэньчжэнь и в шутливой манере сообщил старшему: «Братишка, женюсь, тебя не дожидаюсь». Доктор Ван обрадовался за брата, так обрадовался, что переволновался, аж затрясло, а потом, загибая пальцы на руке, прикинул и расстроился. Где же ему на поезде успеть в Нанкин? Он тут же хотел было купить билет на самолёт, но сердце заныло. Только он собирался сказать брату, что немедленно закажет билет на самолёт, но не успел и рта открыть, как закрались нехорошие подозрения: а что если брат не хочет, чтобы на свадьбе присутствовал слепой? Доктор Ван спросил:

— А чего ж ты пораньше на пару дней не сказал?

— Да это же ерунда… Зачем тащиться в такую даль? Это всего лишь свадьба. Видишь, я же тебе сказал!

Как только он произнёс эти слова, доктор Ван тут же понял, что брату нужно лишь одно — красный конвертик, в котором дарят деньги, а остальное не интересно. Хорошо, что доктор Ван такой мнительный, а то бы припёрся на свадьбу — вот брату было бы неловко! В итоге доктор Ван наговорил целую кучу пожеланий и быстро повесил трубку. Потом возникло ощущение, словно он заболел, как будто все мышцы из тела чем-то вынули. Доктор Ван сходил в банк, потом на почту и отправил брату перевод на сумму в двадцать тысяч юаней. Вообще-то он изначально планировал послать пять тысяч, но слишком сильна оказалась обида, слишком уязвлено чувство собственного достоинства, хотелось самого себя отхлестать по щекам, поэтому, стиснув зубы, отправил в четыре раза больше. Он сделал это назло, желая одним ударом разрубить этот узел — отправить двадцать тысяч, и братским узам конец. Перевод оформляла женщина. Забирая деньги, она спросила:

— Это всё вы заработали?

У доктора Вана и так от обиды кошки на душе скребли, хотелось отрезать: «Ну уж не украл!» Однако он человек воспитанный, кроме того, в этом вопросе слышались нотки восхищения, потому доктор Ван только улыбнулся в ответ:

— Ну да, с моими-то глазами левая рука может украсть только у правой.

Ха-ха, пошутил типа над собой. Служащая рассмеялась, а вместе с ней и все посетители. Почти наверняка все на него сейчас обратили внимание. Женщина привстала и похлопала доктора Вана по предплечью:

— Молодой человек, вы такой молодец! Мама, когда получит эти деньги, безумно обрадуется!

Доктор Ван был благодарен и за этот смех, и за ласку, в его грудь словно хлынул тёплый поток, грубо, резко, неожиданно. Он чуть было не расплакался. Брат, братишка мой любимый, неужто ты хуже толпы совершенно незнакомых людей! Я тебе сохраню лицо,[7] ладно? Ладно?!

Вернувшись в Нанкин, доктор Ван понял, что многие идеи принадлежали не брату. Его испортила эта женщина, Гу Сяонин. Ван по её голосу понял, что это высокомерная баба. Судя по говору, она южанка, и стоит ей открыть рот, сразу ясно — проныра. Короче, та ещё штучка. А братец тоже хорош! Как женился, так стал размазнёй — всё делает по указке жёнушки. Нельзя так! Доктор Ван за секунду простил младшего брата. Ненависть переключилась на другой объект. Как услышал этот говор Гу Сяонин, так в сердце запылал пожар.

Доктор Ван беспокоился за брата. Брат не работал, Гу Сяонин тоже. Как же они живут? Хорошо, что хоть у этой девицы родители военные — у них квартира просторная, а то у молодых не было бы и своего угла. Однако брат с женой жили себе припеваючи. Сегодня в кино идут, завтра в чайной сидят, послезавтра в караоке песни распевают. А от Гу Сяонин ещё и духами пахнет! Как же они не волнуются? Дальше-то как будут жить?

Доктор Ван давно уже уехал из родительского дома. В шестнадцать лет пошёл в школу-интернат, так до окончания института и жил отдельно, а потом перебрался в Шэньчжэнь. Нужно сказать, что доктор Ван как в десять лет покинул отчий дом, так общался с родными лишь время от времени, и что за человек его брат на самом деле и не знал. В детстве младший был довольно своенравным. Доктор Ван не мог взять в толк, почему брат взял в жёны такую, как Гу Сяонин. Вы только послушайте, как она с ним разговаривает: «Ты что делаешь? Ослеп что ли?» Вообще не сдерживается… Доктор Ван, слушая подобные нотации, очень расстраивался. Слепые всегда так. У них слова, связанные со слепотой, вовсе не являются табу, они сами их употребляют и часто друг над дружкой подтрунивают, но не любят, когда зрячие так говорят. Гу Сяонин нельзя сказать, чтобы специально так бесцеремонно себя вела, но вот старшего брата мужа не уважала, а заодно и Сяо Кун. Не уважает старшего брата и ладно, но вот при будущей жене старшего брата так себя вести — это наглость. Когда Гу Сяонин приходила, Сяо Кун всё больше молчала — она определённо что-то чувствовала.

Но это всё мелочи. Где коренится настоящая проблема, доктор Ван понял, сидя за обеденным столом. В канун Нового года младший брат с невесткой пообещали прийти на праздничный ужин, но так и не пришли, даже когда по телевизору уже начался концерт. Зато они заявились на следующий день вечером, довольно мрачно поздравили родителей с праздником, перекинулись с доктором Ваном парой ничего не значащих фраз и убрались восвояси. А спустя неделю начались настоящие проблемы. Каждый день в обед они приходили, ели и уходили. Вечером приходили опять, ужинали и снова уходили. И так день за днём, целую неделю. Доктор Ван понял: родственники решили, что он с Сяо Кун тут задаром столуются. Старшему брату с подругой можно, а они чем хуже? Тоже захотели наведываться в бесплатную столовую.

Один раз, два раза ещё ничего, но день за днём объедать стариков доколе можно? Родители жили бедно. Короче, можно сказать, принуждали они доктора Вана и Сяо Кун уехать. Выживали их. Наверняка это Гу Сяонин придумала, даже не наверняка, а точно! Доктор Ван и уехал бы, но как же медовый месяц, обещанный Сяо Кун? Он ничего не стал говорить, а в душе смешивались обида и негодование. Не мог он сказать Сяо Кун, просто не мог.

Не мог, а придётся. По крайней мере, надо объяснить девушке, что вынужден остаток медового месяца перенести на потом. Вечером они с родителями вместе «посмотрели» новости, а потом пошли с Сяо Кун в свою комнату. Доктор Ван сел на краешек кровати, взял Сяо Кун за руку, словно хотел что-то сообщить, но сдерживался. А Сяо Кун взяла и поцеловала его. Теперь тем более он не мог ничего ей сказать. Сяо Кун целовала и одновременно раздевала его. Когда девушка стягивала с доктора Вана свитер, то на минуту оторвалась от его губ, и он хотел было начать разговор, но Сяо Кун снова заткнула ему рот поцелуем. Доктор Ван понял, что девушка хочет заняться любовью, но у него совершенно не было настроения. Душу переполняли тоска и нерешительность. Сяо Кун тем временем уже полностью разделась, и от её тела волной исходил жар. Девушка потянула его на кровать со словами:

— Любимый, давай же!

Доктор Ван, честно сказать, не испытывал особого желания, но нельзя же отказывать Сяо Кун! В итоге их тела сплелись. Сяо Кун обвила его ногами за талию и вдруг, как на уроке математики, спросила:

— Сколько нас?

Доктор Ван приподнялся на вытянутых руках и ответил:

— Мы с тобой — единое целое, один человек.

Сяо Кун подпёрла его лицо рукой:

— Правильно, любимый! Вот и запомни, навсегда запомни — мы с тобой один человек. Всё, что ты думаешь, всё, что хочешь сказать, я знаю. Ничего не говори. Мы с тобой — один человек, вот как сейчас. Ты внутри меня. Мы — единое целое!

Доктор Ван слышал все её слова и, не успев ей что-нибудь ответить, вдруг испытал сильнейшее возбуждение, по телу вдруг прокатилась обжигающая волна, и он кончил неожиданно для самого себя. Его тело резко дёрнулось вверх, замерло, а потом устремилось вперёд, и одновременно из глаз брызнули слёзы. Слёзы текли по щекам, по подбородку и капля за каплей падали на лицо Сяо Кун. Девушка вдруг открыла рот, словно хотела выпить слёзы любимого мужчины. Сиюминутное желание возымело странный эффект, и Сяо Кун тоже кончила. Этот короткий любовный экспромт вышел удивительным — они ещё толком не начали и ничего не сделали, а получилось так хорошо, почти идеально. Сяо Кун разом опустила ноги, выпрямилась, выгнулась в пояснице, а потом тоже замерла. Но душа плыла куда-то, скользила в невесомости, прочь отсюда. Очень опасно. В этот критический момент Сяо Кун схватила доктора Вана за уши и крепко их сжала. Чувствовалось, что девушка готова в любой момент разжать пальцы. Ах, как опасно! Она притянула к себе доктора Вана, желая ощутить вес его тела, в надежде, что эта тяжесть пригвоздит её на месте.

— Обними меня покрепче! Придави меня! Не дай мне улететь одной… Я боюсь!

В десять утра, когда доктор Ван пришёл к Ша Фумину «не один», чтобы «посмотреть», у Ша Фумина как раз начиналась боль в желудке. Желудок чётко болел по часам: утром — в десять, днём — часа в три-четыре, и ещё раз уже под утро. Но сейчас Ша Фумин уже научился справляться с болью: как только желудок начинал беспокоить, он тут же находил в кармане обезболивающее, совал в рот, разжёвывал, проглатывал, и через несколько минут боль отпускала. Китайская медицина хорошо работает, но она никогда не сможет дать немедленных результатов, в отличие от западной.

Пока Ша Фумин разжёвывал в холле лекарство, доктор Ван стоял перед дверью с вывеской «Массажный салон Ша Цзунци. Работают слепые массажисты» и громко кричал: «Эй, директор Ша!» Доктор Ван в конечном итоге переступил через порог. Он не стал кричать: «Дружище!», зато орал: «Директор Ша!» особо зычно, словно гудок грузовика. Ша Фумин вышел и с порога начал обмениваться с доктором Ваном вежливыми фразами. Доктор Ван представил ему Сяо Кун, причём очень официально, назвав девушку «доктором Кун». Ша Фумин сразу понял, что они и впрямь ещё не женаты.

Обмен любезностями вышел довольно коротким — всего минуты две, потом Ша Фумин отвёл доктора Вана в комнату отдыха. В комнате отдыха повисло гробовое молчание, хотя доктор Ван кожей ощутил, что здесь полно народу и что все присутствующие поднялись с мест. Он сначала застыл на месте, а потом улыбнулся и спросил:

— У вас никак собрание?

Ша Фумин ответил:

— Собрания обычно по понедельникам. Сегодня повышение квалификации.

— Очень кстати, я тоже поучился бы.

Ша Фумин засмеялся в ответ:

— Мой однокурсник шутит. Потом, когда будет время, ты их сам чему-нибудь поучишь. Теперь образование так себе — одно поколение выпускников хуже другого, нечего сказать, с нами не сравниться.

Доктор Ван тоже рассмеялся в голос, но при этом прекрасно понял, что произошло: Ша Фумин перед лицом всего коллектива повысил его, доктора Вана, социальный статус, даже Сяо Кун, стоявшая за спиной, тихонько вздохнула с облегчением. Но доктор Ван не воспользовался случаем вскарабкаться наверх, держась за брошенный однокашником шест, и с улыбкой возразил:

— Господин Ша излишне вежлив. Его теоретическая подготовка и практическое исполнение на высшем уровне.

Ша Фумин не придал значения тому, что кто-то похвалил его мастерство массажиста, зато очень обрадовался, что отметили его «теоретическую подготовку». Он очень гордился тем, что подкован теоретически. Ша Фумин заулыбался, ведь доктор Ван так сказал вовсе не для того, чтобы подлизаться к нему, Ша Фумин действительно умел вести дела. Буквально за пару секунд доктор Ван «увидел», что салоном, неважно большим или маленьким, его друг управляет неплохо: сразу заметны и порядок, и соответствующий антураж. Доктор Ван успокоился. При выборе места работы он ценил две вещи — внутренний порядок и внешний антураж.

Чутьё доктора Вана не подвело. «Массажный салон Ша Цзунци» имел отличительную особенность — здесь не только вели бизнес, но и вплотную занимались повышением квалификации персонала. Это была оригинальная идея Ша Фумина. В действительности повышение квалификации проходило на словах, а на деле только администрирование. Около десяти часов утра, когда жизнь в салоне замирала, а сам Ша Фумин работал с клиентами, массажисты использовали эту возможность, чтобы немного вздремнуть. Что касается сна на рабочем месте, то у слепых имеется преимущество. Если ты обычный человек, то стоит закрыть глаза, и окружающие сразу поймут, что ты спишь. А слепым нужно просто сесть поудобнее, прислониться головой к стене — и никто ничего не заметит! Ну, не то чтобы совсем не заметит — присутствующие всё равно поймут, что ты спал, по твоему голосу. У тех, кого разбудили ото сна, есть одна общая черта — говорят они либо слишком томным голосом, либо, наоборот, начинают тараторить на одном дыхании. В любом случае — реакция будет не такая, как обычно. Ша Фумин ещё в юности понял это и для себя строго-настрого решил, что, когда станет начальником, категорически не разрешит массажистам спать в салоне. Подобное необходимо пресекать. У клиентов-то глаза на месте! И если работники станут клевать носом, то гости не спишут увиденное на нерадивость массажиста, а решат, что бизнес в салоне идёт слишком вяло. Напротив, надо использовать свободное время, чтоб устраивать летучки, проводить дополнительные занятия — тогда в холле будет витать совсем другая атмосфера, возникнет ощущение, что здесь не останавливаются на достигнутом, а стремятся к новым вершинам. Имидж штука важная. Он словно волна: один расскажет десяти, а десять расскажут ста. Ша Фумин и сам начинал простым массажистом, знает все основы внутренней жизни работников, и если бы начинал всё сначала, то использовал бы другие средства. Он знал, где у работников слабые места, а так называемое «управление» — это, попросту говоря, всего лишь означает взять их за эти слабые места.

Ша Фумин провёл доктора Вана и Сяо Кун по всему салону, показал все кабинеты. Доктор Ван уже прикинул примерный масштаб бизнеса Ша Фумина. Человек тринадцать-четырнадцать массажистов, семнадцать-восемнадцать кушеток — не много, но и не мало. Если бы сбережения доктора Вана не застряли на фондовом рынке, то его салон выглядел бы почти так же. От этой мысли на душе стало тяжело, и он снова бешено захрустел костяшками пальцев.

Они заглянули в последний кабинет, после чего Ша Фумин сделал шаг назад и закрыл раздвижную дверь. Доктор Ван понял, что настал ключевой момент и сейчас начнётся разговор о самом важном. Ша Фумин говорил прочувствованно, дескать, он искренне рад, что доктор Ван вольётся в коллектив, «добро пожаловать» и всё такое. Доктор Ван понял, к чему клонит Ша Фумин: хоть они и однокашники, но он такой же, как все остальные, и никаких поблажек для него не будет. Тогда Доктор Ван решил прояснить ситуацию и негромко сказал:

— Да вы не волнуйтесь так, господин начальник, я уже не первый день работаю!

Услышав эти слова, Ша Фумин потёр руки и велел:

— Тогда сходите, прикупите, что вам нужно на первое время, а я сейчас же позвоню в общежитие, распоряжусь подготовить вам два места.

Доктор Ван похлопал Ша Фумина по плечу, Ша Фумин в ответ похлопал по плечу доктора Вана, а потом громким голосом сообщил:

— Добро пожаловать в «Массажный салон Ша Цзунци»!

Доктор Ван склонил голову набок, не понимая, о чём речь. Салон явно принадлежит Ша Фумину, почему же в названии фигурирует какой-то Ша Цзунци?

Ша Фумин объяснил:

— Значит так, этот салон я открыл на паях с Чжан Цзунци. Моих денег половина, а половина его, вот и получилось совместное детище — «Ша Цзунци».

— А кто такой Чжан Цзунци?

— Друг, с которым я познакомился в Шанхае.

— А сейчас он где?

— В комнате отдыха.

— А я ещё не зашёл к нему!

— Не страшно, ещё время будет. У нас тут нет никакого разделения, считай, что мы с ним один человек. А сам он сейчас на собрании.

Доктор Ван поднял голову, сложил губы, словно хотел охнуть, но не издал ни звука, однако на душе вроде как стало спокойнее. Он взял Сяо Кун за руку и сразу отпустил. Оказывается, Ша Фумин открыл салон на паях, и директор он лишь на пятьдесят процентов, а значит можно с уверенностью утверждать, что Ша Фумин не намного выше взлетел в Шанхае, чем доктор Ван в Шэньчжэне.

Проводив доктора Вана и Сяо Кун, Ша Фумин, стоя на зимнем ветру, поднял голову вверх и «рассматривал» фасад салона. Фасадом он остался недоволен. Строго говоря, район, в котором располагался «Массажный салон Ша Цзунци», оставлял желать лучшего — денег с трудом хватило на помещение в спальном районе. Двадцать лет назад здесь простирались крестьянские поля, но за это время город стал другим, напоминая женщину, стремящуюся увеличить грудь и гонящуюся за размерами, упихивая в лифчик даже то, что грудью не является. Каждая «выпуклость» ценна — в итоге заливные поля и плантации хлопчатника тоже превратились в спальные районы. Для начала и так сойдёт, говорил себе Ша Фумин. Вот пойдут дела хорошо, салон разрастётся, арендная плата повысится — и Ша Фумин перенесёт салон ближе к центру, в район Гулоу или даже в деловой квартал Синьцзекоу.

С первого дня работы Ша Фумин стремился не к тому, чтобы просто зарабатывать себе на жизнь, нет — он трудился, чтобы сколотить капитал. «Жить своим трудом»! Какое абсурдное, высокомерное, самонадеянное словосочетание! Но здоровые люди постоянно так говорят инвалидам. Среди инвалидов здоровые люди называются ещё «нормальными». На самом деле эти «нормальные» люди вовсе не нормальные: будучи учителями или чиновниками, они постоянно твердят инвалидам, что надо жить своим трудом. Самомнение зашкаливает! Как будто себе на хлеб надо только инвалидам зарабатывать, а им самим и не надо вовсе! Живут на всём готовеньком, только палочки в руки взять, и еда — вот она! Как будто стоит инвалидам начать «жить своим трудом», так они не погибнут ни от голода, ни от холода. Обалдеть просто! Да идите вы знаете куда вместе с этим словосочетанием! Здоровым людям никогда не понять, сколько неукротимых лошадиных сил скрывается в сердцах слепых…

Процесс накопления первоначального капитала стал для Ша Фумина невыносимым. Маркс говорил, что первоначальное накопление идёт рука об руку с преступлениями. Условия не позволяли Ша Фумину пойти на преступления — это было не в его правилах, поэтому для него первоначальное накопление сопровождалось жертвой. А пожертвовал он собственным здоровьем. Уже в юном возрасте у Ша Фумина обнаружилось серьёзное заболевание шейного позвонка и гастроптоз, то есть опущение желудка. Сколько раз он помогал пациентам с проблемами шейного позвонка? Не перечесть! Но он сам запустил болезнь до такого состояния, что испытывал во время головокружений тошноту. Каждый раз, когда у Ша Фумина начинала кружиться голова, в мозгу вертелось одно — деньги. Зачем нужны деньги? Вовсе не для того, чтобы «жить своим трудом», будь оно неладно, а чтобы сколотить основной капитал. Ша Фумину нужен был основной капитал. Он безумно влюбился в само это понятие. Как-то раз голова закружилась так, что перед глазами сверкнуло, а потом наконец пришло «прозрение». Ша Фумин «увидел» подлинную картину мира с элементарными отношениями: или ты работаешь на кого-то, или другие работают на тебя. Проще некуда.

Если бы не врождённая слепота, он смог бы один противостоять всему миру, верил Ша Фумин. У него прекрасное образование. Это предмет гордости! Он умеет учиться. Например, когда они изучали энергетические каналы и точки для иглоукалывания по канонам китайской медицины, однокурсники, включая доктора Вана, ощупью искали точки, отвечающие за сердце, лёгкие и почки, а также точки «тяньчжун» на груди, «вэйчжун» на тыльной стороне ноги и точку долголетия «цзусаньли» под коленной чашечкой. Тогда Ша Фумин через преподавателей попал в учебный анатомический театр для студентов, изучающих западную медицину. Он ощупывал трупы и, изучая их, скелет, системы, органы и мышцы, получил представление об устройстве всего человеческого тела. Китайская медицина — хорошая вещь, но у неё есть свои недостатки — все её исходные понятия и конечные выводы привязаны к философии; человеческое тело то и дело соотносят с макрокосмосом; процессы, происходящие в нём, объясняют с точки зрения взаимодействия энергий «инь» и «ян» и теории пяти первоэлементов. Всё довольно поверхностно, а если захочешь копнуть глубже, то чем дальше будешь продвигаться, тем запутаннее станут объяснения, чем больше будешь учиться, тем таинственнее будут знания. В западной медицине — наоборот. Здесь, напротив, все мелочи излагаются очень доступно. Здесь тело обретает материальность и реальность, и нет места полёту мысли и глубоким размышлениям. Одним словом, изучение анатомии быстро принесло свои плоды. Массажист, да ещё и слепой, если уж с трупом разобрался, где там что, то с живым человеком и подавно.

Ша Фумин учился очень хорошо, хотя, если сравнить с ещё одним отличником из их группы, доктором Ваном, их привычки отличались. Доктор Ван тоже учился хорошо, ведь он знал, чем ему придётся заниматься в будущем. Попросту говоря, полагаться придётся только на свои силы. Поэтому доктор Ван всегда следил за здоровьем и почти всё свободное от занятий время проводил в спортзале. Чтобы иметь в будущем сильные руки и плечи, он толкал от груди штангу весом в сто двадцать пять килограммов, вызывая всеобщее удивление. Бицепсы у доктора Вана по толщине были как ляжки у однокурсниц, а пальцы развились до такой степени, что сила при нажатии вполне могла «проникать на глубину трёх фэней».

Ша Фумин никогда не оттачивал основы мастерства. Он твёрдо верил, что в конечном итоге всё зависит от мастера, так же как боевые подвиги зависят от воина — Ша Фумин хотел стать генералом. Зачем столько сил тратить в спортзале? Лучше выучить азы английского и японского. Впоследствии факты продемонстрировали, что «взгляд» Ша Фумина оказался перспективным, оригинальным и стратегически верным. Когда он только-только начал работать в Шанхае, стоило в салоне повеять туалетной водой, что свидетельствовало о приходе иностранного гостя, как слепые тушевались и стеснялись рот открыть. Тут-то и проявилось преимущество Ша Фумина. Он на ломаном английском или японском здоровался, после чего клиент, разумеется, шёл к нему. Никто не обижался, что Ша Фумин переманивает клиентов — напротив, коллеги ему завидовали и уважали. Ша Фумин словно бы прозрел. Он говорил на иностранном языке со всё большей уверенностью, устраивал с иностранными гостями настоящие споры из-за чаевых, запинаясь на каждом слове, прямо-таки торговался, а после возвращения в общежитие переводил коллегам то, о чём шла речь. Те даже пугались. Это уже не просто местечковая торговля получается, а международная! Товарищи разевали рты, а Ша Фумин ликовал. Он прославился своими талантами, а в особо горячую пору даже жалел, что нельзя разорваться.

Ша Фумин работал как проклятый днями и ночами. Его техника не была чем-то выдающимся, но лаоваи[8] разве разбираются? Они знают только всякие там бицепсы, трицепсы, большие мышцы груди, широчайшие и трапециевидные мышцы спины, прямые мышцы живота, но не имеют представления, где расположены важнейшие активные точки, а уж тем более не понимают методик воздействия на эти точки. На них производит впечатление то, что у Ша Фумина язык подвешен, он свой парень, находчивый, сообразительный и эрудированный, а ещё им нравится его примитивный, но неожиданно забавный английский. Вот, например, видит лаовай, что Ша Фумин одет очень легко, и спрашивает, не холодно ли ему. Ша Фумин в ответ говорит, дескать, нет, он не из тех людей, кто боится холода, однако по-английски его ответ звучит так: «I am a hot man».[9] А эта фраза по-английски что значит? Я распутник. Иностранцы приходят в восторг! Они и подумать не могли, что этот слепец такой юморист. Появление Ша Фумина изменило отношение многих клиентов к слепым, даже больше — отношение многих иностранцев к китайцам в целом. «Господин Ша» такой словоохотливый, оптимистичный, open и humorous, то бишь открытый и юморной. Поэтому клиенты Ша Фумина записывались к нему за два-три дня — просто так попасть никак было нельзя. Вообще-то записываться настолько заранее не требовалось, просто Ша Фумин и так и сяк пускал пыль в глаза. Ведь чем сложнее к массажисту попасть, тем охотнее клиенты его ждут. Дела у Ша Фумина пошли в гору, впоследствии ему почти не приходилось ломать голову над тем, как найти клиентов среди соотечественников, его бизнес стал в чистом виде внешней торговлей. Многие иностранцы прослышали, что на пересечении улиц Миньфэнлу и Сысянлу есть массажный салон, где работает необыкновенный «доктор Ша», у которого и руки золотые, и язык замечательно подвешен, просто fantastic, фантастика!

Но тут возникла скрытая опасность. Вскоре в делах Ша Фумина наметились признаки застоя. В один прекрасный день лаоваи вдруг сами стали торговаться с Ша Фумином. Он и не знал, что этому учат коллеги. «Вы можете сбивать цену», — говорил один из товарищей Ша Фумина иностранным гостям, можно, как это по-китайски называется, «разрезав пополам, ещё раз взмахнуть ножом». Что это значит? Лаоваи наклоняли голову вбок и задумывались. Языковой барьер существует, но вот стремлению к самовыражению никакая сила не помешает. Тут всё наглядно продемонстрировал другой коллега Ша Фумина. Он нащупал живот лаовая, одну руку вытянул так, чтобы ладонь по форме напоминала нож, и поднял вверх, а потом воображаемый нож со свистом разрубил тело гостя на две половины. Не успел лаовай оправиться от испуга, как нож снова просвистел рядом с коленной чашечкой, и осталась-то от иностранца лишь мохнатая голень. Иностранец, глядя на свою мохнатую голень и волосатые пальцы ног, сохранил подвижность и смекнул, что массажист изображал вовсе не встречу с ихэтуанями.[10] Нет, речь о торговле, причём торговле с сильным китайским привкусом — о том, как одну вторую превратить в одну четвёртую или даже в одну восьмую, а то и в одну шестнадцатую. По-китайски числительные звучат забавно, так же красиво, как ханьские «фу»[11] и танские «ши»[12] — «четырёх долей одна»! Yeah! Ага, понятно! Моя понятно! Осень здорово!

Теперь дела у Ша Фумина резко покатились с горы. Ша Фумин допустил ошибку. Стремление получить всё и сразу и излишняя самоуверенность помешали ему здраво оценить ситуацию, как и доктор Ван в случае с акциями, Ша Фумин не смог вовремя остановиться. Ему хотелось восстановить свои прежние позиции во «внешней торговле», но подходил он к проблеме с чисто китайскими представлениями. Он считал, что раз с лаоваями сложились такие хорошие взаимоотношения, прямо-таки «дружба», то им неудобно будет взять и поменять массажиста. Ша Фумин ошибался. Иностранцам было очень удобно. Неловкость чувствовал только он сам. Впоследствии ситуация стала ещё интереснее. Стоило заслышать английскую или японскую речь, как он испытывал жгучий стыд, словно его отвергли. Ему хотелось спрятаться. Но чего стыдиться? От чего прятаться? Ша Фумин и сам не знал. Но он стыдился, и дела резко пошли на спад. В этот период как назло показал свой звериный оскал и его недуг.

На самом деле здоровье Ша Фумина испортилось ещё в студенчестве. А всё почему? Потому что он слишком много учился. Слепые на самом деле совершенно не приспособлены к роли книжных червей. Зрячие, как бы усердно ни занимались, как бы ни просиживали за книгами «сутками напролёт», всё равно отличают день от ночи. У слепых этой разницы нет — они существуют вне времени. И вот ещё что: у здоровых людей после долгого чтения устают глаза, а у слепых такой усталости быть не может, ведь они читают, водя указательным пальцем по строчкам. Ша Фумин «читал» днями и ночами всё подряд: книги по медицине, по литературе, искусству, науке, экономике — всё, что написано за пять тысяч лет, наматывая километры строчек. Ему нужно было учиться. Ша Фумин верил, что прав поэт Ван Чжихуань: «Хочешь окинуть взглядом бескрайние просторы — поднимись этажом выше». Кто не знает эти строки? Но для Ша Фумина это не стихи, а философия. Воспитание воли. Каждая книга — новый этаж. Поднявшись на определённую высоту, Ша Фумин обрёл способность видеть «на тысячи ли», как в стихах великого Ду Фу, когда тот описывал красоту священных гор Китая: «Вздымается грудь при виде облаков, и птиц возвращающихся стаю я наблюдаю»… Ша Фумин полагал, что может оправдать своё имя, как надеялись его родители.[13] Он твёрдо верил, что у каждого есть ещё одна пара глаз — в душе. И он, читая книгу за книгой, «открывал» глаза души, существуя вне времени и преисполнившись самых высоких устремлений.

Он постоянно читал. Для него не существовало рассвета, хотя нет, скорее наоборот, не существовало заката.

Но в студенческую пору Ша Фумин всё-таки был слишком молод. Обычно слепые довольно поздно начинают учиться. Если сравнить, сколько учились Ша Фумин и его однокурсники и сколько учатся обычные люди, то слепые студенты на самом деле старше. Старше-то старше, но всё равно молодые. А у молодых людей есть одна особенность — они пренебрегают собственным здоровьем. Сегодня перенапрягся — ничего, завтра перенапрягся — тоже ничего, да и послезавтра вроде особых проблем не наблюдается. Хорошо сказал в своё время Лев Толстой: тело нужно заставлять служить душе!

Шейный позвонок — часть тела Ша Фумина, и желудок тоже — вот Ша Фумин их и порабощал. Каждый день целеустремлённо заставлял себе служить. А когда понял, какой вред нанёс им, они уже перестали быть рабами, превратившись в изнеженных барышень типа Линь Дайюй.[14] Чуть что — сразу капризничают, никого не жалеют.

Про здоровье людям всегда надо напоминать, например, так: «Чжан Сань, почему у тебя цвет лица такой плохой? Где болит?» Слепые лишены возможности задавать друг другу подобные вопросы. Как говорится, малы туфли или велики, знаешь только ты. Когда у Ша Фумина дела резко пошли в гору, шейный позвонок и желудок уже причиняли определённые неудобства. Ша Фумин терпел, не жаловался. У слепцов очень развито чувство собственного достоинства, они до мозга костей ненавидят жаловаться — это унизительно. Всё равно что побираться. У Ша Фумина чувство собственного достоинства и вовсе зашкаливало, он не стал бы никому рассказывать ни о каких своих болячках. Да к тому же что толку рассказывать? Дела шли отлично, занятость огромная, деньги рекой текут. В месяц больше десяти тысяч юаней. Ша Фумин раньше о таком и мечтать не мог. Изначально он наметил долгосрочный план — даёшь к сорока годам самому стать хозяином массажного салона! Но, судя по всему, с сорока годами он загнул, и поставленной цели удастся добиться намного быстрее. Поэтому в том, что касалось болезни, Ша Фумин сделал выбор — терпеть! Потерпи ещё, ещё немного, ещё чуть-чуть… Вот откроешь собственный салон, станешь сам «представителем буржуазии», и тогда другие будут обеспечивать тебе здоровье, комфорт и зарабатывать тебе деньги. А шейный позвонок с желудком не такие уж жизненно важные органы. Ша Фумин наполовину врач, он в курсе. В конце концов, всего-то лёгкое недомогание, не более.

Могло показаться, что Ша Фумин не может ужиться с шейным позвонком и желудком, а на самом деле это шейный позвонок и желудок не уживались с его профессией. Если говорить отдельно о желудке, то Ша Фумин его слишком сильно посадил. Из-за учёбы ночами напролёт Ша Фумин со студенческой поры не завтракал. Как начал работать, ситуация усугубилась. Массажисты работают в основном по ночам, а на следующее утро думают исключительно о сне, чаще всего до завтрака дело не доходит. А когда обедать? Ша Фумин своему времени не хозяин, надо ориентироваться на гостей. Если пришёл клиент, то не уйдёшь же обедать? Или вот ещё часто встречающаяся ситуация: ты ешь, а тут посетитель, что делать? Самый простой вариант — есть быстрее. Если уж говорить о скорости, то нельзя не упомянуть о том, что частенько Ша Фумин не ест, а скорее выпивает свой обед. Для начала он перемешивает рис с овощами, заливает содержимое тарелки кипятком, рис превращается в жижицу, которую не надо жевать, просто втягиваешь с хлюпаньем, потом для проформы пошевелишь губами и всё — еда уже внутри. Умение быстро есть не считается особым талантом. Кто из массажистов ест медленно? Самое важное — и много, и быстро. Мало нельзя — завтрак-то уже пропустил, ужин неизвестно когда намечается, поэтому за весь день у Ша Фумина толком получалось лишь пообедать, так что он старательно и усердно «пил» свой обед. Поскольку обед был слишком сытным и плотным, возникали проблемы. Вообще-то мало кто из клиентов выбирает после обеда массаж тела — чаще ходят на массаж ног. Пока мастер всячески мнёт и растирает ступни, можно хорошенько вздремнуть, но такой массаж надо делать сидя, а стоит Ша Фумину сесть, как желудок сдавливается, начинает мутить. Чтобы побороть отрыжку, приходится выпрямляться и вытягивать шею. Таковы последствия переедания, но от недоедания тоже ничего хорошего. Если повспоминать, то Ша Фумин чаще как раз недоедал, чем переедал. Обычно где-то с часу ночи у Ша Фумина начинался упадок сил. А у молодых есть одна особенность: когда человек испытывает упадок сил, желудок, напротив, чрезмерно оживляется. Стоит проголодаться до определённой степени, желудок начинает нервничать, злится. Откуда ни возьмись появляются пять невидимых пальцев, которые начинают без конца надавливать, тянуть, растирать и мять желудок изнутри, и их массажная техника не хуже, чем у Ша Фумина.

Желудок у Ша Фумина день за днём портился и вскоре начал ныть. Лекарства Ша Фумин не принимал. Хорошо в своё время спел Чжэн Чжихуа:[15]

Доктор Ван поселился в мужском общежитии. Все мужские общежития одинаковые, они переделаны из обычных квартир. Чаще всего в спальне, гостиной и кабинете ставят по три или четыре двухъярусные кровати, и в каждой комнате селят по шесть-восемь человек.

У доктора Вана как у новенького выбора не было — естественно, ему достался верхний этаж. Он немного расстроился. Влюблённые всегда так — инстинктивно стремятся занять нижнюю кровать, считая её более удобной. Разумеется, доктор Ван не обиделся. Он схватился за бортик верхнего яруса и с силой потянул его на себя, но кровать не сдвинулась ни на сантиметр. Стало ясно, что кровать привинчена к стене болтами. Это незначительное обстоятельство доставило доктору Вану неописуемую радость. Судя по всему, Ша Фумин неплохой человек. Иметь слепого начальника хорошо, поскольку слепые куда тщательнее продумывают некоторые мелочи, которые здоровый человек легко выпустил бы из виду. Суть в том, что они умеют, когда надо, войти в положение.

Нижнюю кровать занимал Сяо Ма. Исходя из своего прошлого опыта, доктор Ван держался с Сяо Ма чрезвычайно учтиво. В условиях общежития взаимоотношения обитателей нижнего и верхнего этажей двухъярусной кровати — вопрос деликатный. Соседи по кровати друг к другу относятся очень доброжелательно, но на самом деле неудобства присутствуют. Что-то сделаешь не так, и сразу возникнет проблема. И проблемы-то невелики, но лишний раз рта не откроешь, а не то перессориться легче лёгкого. Доктор Ван ни с кем не хотел ссориться, это же работа, а не раздел сфер влияния. Зачем конфликтовать? Как говорится, дружелюбие — залог богатства. Поэтому доктор Ван очень вежливо вёл себя с Сяо Ма, правда, он быстро понял, что подобная учтивость избыточна. Таких, как этот парень, по-китайски называют «плотно закрытой тыквой-горлянкой», иначе говоря, вещь в себе. Хорошо ты к нему будешь относиться или не очень — результат один. Сяо Ма ко всем относился нейтрально — не хорошо, но и не плохо.

Сяо Ма был ещё молод, чуть за двадцать. Если бы тогда, в девять лет, Сяо Ма не попал в автокатастрофу, чем бы он сейчас занимался? Каким бы он вырос? Это всё догадки. Ненужные, бесполезные, но навязчивые предположения. На досуге Сяо Ма очень увлекался подобными предположениями и с течением времени застрял в тумане собственных грёз. Внешне авария не оставила на теле Сяо Ма особых отпечатков — никаких ампутированных конечностей, никаких ужасающих огромных шрамов. В аварии пострадал зрительный нерв. Сяо Ма полностью ослеп, даже базовое светоощущение и то не сохранилось.

В итоге глаза у Сяо Ма выглядели совершенно нормально — на вид никаких отличий со здоровым зрячим человеком. Если уж непременно необходимо отыскать отличие, то одно имелось. Глазные яблоки стали более подвижны. Когда Сяо Ма погружался в размышления или выходил из себя, глазные яблоки обычно начинали подёргиваться влево-вправо без остановки. Но обычный человек этого и не заметит. Именно потому, что окружающие не замечали этой особенности, Сяо Ма испытывал больше трудностей, чем другие слепые. Возьмём, к примеру, поездку на автобусе. Слепые всегда пользовались правом бесплатного проезда на автобусе, разумеется, и Сяо Ма тоже. Да только никто из водителей не верит, что у него инвалидность. Вот тут и возникает неловкая ситуация. Как-то раз Сяо Ма сел в автобус, и водитель тут же начал без остановки объявлять в маленький громкоговоритель, дескать, уважаемые пассажиры, будьте внимательны, проявляйте сознательность, покупайте билеты. Сяо Ма как услышал про «сознательность», так сразу понял, на кого намекает водитель. На него все уставились. Сяо Ма стоял в проходе, мёртвой хваткой вцепившись в поручень, и ничего не говорил. Какой слепой захочет на всех углах кричать «Я слепой, я слепой»? Хватит уже, надоело! Сяо Ма молчал и не двигался. Водитель попался занятный, как назло, очень упрямый. Он взял чашку, начал неспешно пить чай в ожидании, запустив двигатель вхолостую. Через некоторое время атмосфера в салоне накалилась, повисла неприятная тишина. Молчаливая схватка продлилась несколько десятков секунд, а потом Сяо Ма не выдержал. Билет он не мог купить — нельзя же так потерять лицо, значит, оставалось только выйти из автобуса, что молодой человек в итоге и сделал. Мотор взревел, автобус выпустил тёплое облако выхлопных газов под ноги Сяо Ма, словно невидимое утешение и в то же время невидимую насмешку. Сяо Ма оскорбили при всём честном народе, и он очень сильно возмутился, но при этом улыбнулся. Улыбка, застывшая на лице, напоминала вышивку, стежок за стежком нанесённую на кожу — я слепой, я не могу! Но никто не поверил. Улыбки улыбками, но с тех пор Сяо Ма в автобусы ни ногой. Он научился отказываться и отказался — на самом деле из чувства страха — от всего, что именовалось «общественным». Дома сидеть очень хорошо. Сяо Ма не хотелось торжественно объявлять всему миру: «Дамы и господа, я слепой, самый что ни на есть настоящий!»

А ещё Сяо Ма был красавчиком. Все, кто его видел, приходили к единому мнению: Сяо Ма — идеал мужской красоты. Сначала Сяо Ма не верил и злился, считал, что окружающие над ним издеваются. Но всё больше людей повторяли то же самое, и Сяо Ма успокоился и на сей раз согласился с тем, что его считают красивым. Зрение Сяо Ма потерял в девять лет, какой он тогда был? Уже и не вспомнить, словно во сне. Непостижимый образ. Сяо Ма действительно забыл уже собственное лицо, а жаль, но сейчас стало лучше — он признал свою привлекательность. Кра-сав-чик. Три крепко сбитых чётких слога ласкают слух.

У красавчика Сяо Ма имелся один изъян — огромный шрам на шее, и это уже не напоминание об аварии. Сяо Ма сам себе оставил такую отметину. После аварии он довольно быстро начал вставать — вот только перед глазами всё поблекло. Сяо Ма заволновался, а родители пообещали, что всё скоро пройдёт. Мальчик погрузился в ожидание, но на самом деле это был долгий процесс лечения. Отец безостановочно куда-то его возил. Они мотались между Пекином, Шанхаем, Гуанчжоу, Сиань, Харбином, Чэнду и даже как-то раз скатались в Лхасу. Ездили из города в город, из больницы в больницу, маленький Сяо Ма всё время проводил в дороге, но добирался не до пункта назначения, а до очередного разочарования. Отец же был по-прежнему преисполнен воодушевления, и пыл не угасал. Он раз за разом обещал своему чаду: не волнуйся, всё будет хорошо, папа обязательно сделает так, что ты снова увидишь свет! Сяо Ма по примеру отца надеялся, надеялся, надеялся, но в душе нарастала тревога. Он желал «видеть». Хотел «видеть». А проклятые глаза никак не открывались. На самом деле они открылись. Мальчик начал раздирать их, чтобы вырвать темноту, застилавшую зрение, но, как ни старался, не мог развеять этот мрак. Тогда он схватил отца и в приступе гнева укусил. Укусил за руку и не отпускал. Это произошло в Лхасе. И тут отец внезапно получил радостное известие: в Нанкине, откуда началось их утомительное путешествие, в Первой народной больнице, работает офтальмолог, приехавший из Германии. Сяо Ма знал, что Германия находится очень далеко. Отец сгрёб мальчика в охапку и громко сообщил: «Сынок, мы возвращаемся в Нанкин, в этот раз всё обязательно получится, я тебе обещаю, ты поправишься!»

«Вернувшийся из Германии» врач уже не был чем-то далёким, его рука дотрагивалась до лица Сяо Ма, и у девятилетнего мальчика тут же появились нехорошие предчувствия. Он верил тем, кто далеко, и никогда не верил тем, кто близко — ни людям, ни словам. Если рука врача «из Германии» трогает его лицо, то она близко. То, что произошло потом, подтвердило подозрения Сяо Ма. А произошло в итоге нечто шокирующее. Отец повалил врача на пол и пустил в ход кулаки. Дело было в другом конца коридора, далеко от Сяо Ма. Взрослые говорили тихо, чтобы мальчик не услышал, а он взял и услышал. Уши вдруг стали удивительно чуткими, и он услышал всё. Сначала отец о чём-то тихонько умолял врача, а потом опустился на колени. Вид стоящего на коленях отца врача, «приехавшего из Германии», не тронул, и тогда отец вскочил, повалил доктора на землю и приказал пообещать сыну, что через год его зрение вернётся. Врач отказался. Сяо Ма услышал, как врач чётко сказал: «Это невозможно». И тут отец пустил в ход кулаки.

В этот момент у девятилетнего Сяо Ма сдали нервы, и он взорвался, но этот взрыв кардинально отличался от того, что выделывали другие люди — отличался небывалым хладнокровием. Никто не верил, что девятилетний ребёнок способен на подобный поступок. Мальчик лежал на кровати, сосредоточив слух уже на других звуках. Он услышал, что в соседней комнате кто-то что-то ест: бряцали ложки, позвякивали тарелки. Он услышал, как ложки звонко стучат о тарелки, прерывисто и мелодично.

Сяо Ма пошёл на звук, держась за стену. Он оперся на дверной косяк и с улыбкой сказал:

— Тётенька, а можно мне тоже покушать?

Потом отвернулся и тихонько добавил:

— Только вы не кормите, я сам.

Тётенька дала мальчику в правую руку тарелку, а в левую сунула ложку. Сяо Ма взял тарелку с ложкой, но есть не стал. Он с грохотом разбил тарелку о косяк, зажал в руке осколок, а потом воткнул этот осколок в шею и попытался распороть себе горло. Никто и подумать не мог, что девятилетний ребёнок способен на такой страшный поступок. Женщина безумно перепугалась, разинула рот и хотела закричать, но голос куда-то делся. Кровь из раны хлынула фонтаном. Сяо Ма успешно выплеснул эмоции, на душе стало намного веселее. Обжигающая кровь била ключом. Но всё-таки ему было всего девять лет, и он забыл, что находится не на улице, не в парке, а в больнице. В больнице его тут же спасли, но на шее остался страшный большой шрам. Шрам рос вместе с Сяо Ма, Сяо Ма становился выше, а рубец становился всё шире и длиннее.

Возможно, из-за того, что рубец слишком бросался в глаза и производил сильное впечатление, многие клиенты, пришедшие впервые, сразу же, как ложились на кушетку, обращали внимание на этот шрам, хотели полюбопытствовать, но стеснялись и начинали разговаривать на всякие нейтральные темы. Сяо Ма — человек очень замкнутый, почти всегда молчит, но в такие моменты становился, наоборот, откровенным, а если и не откровенным, то слишком словоохотливым:

— Вы хотели спросить про шрам?

Клиент смущённо кивал:

— Да.

Сяо Ма медленно, растягивая звуки, объяснял:

— Глаза перестали видеть, я расстроился, да так расстроился, что жить не хотел. Это я сам себя порезал.

— Э… — клиент не унимался: — А сейчас?

— Сейчас? А сейчас уже не расстраиваюсь. Сейчас-то что расстраиваться? — отвечал Сяо Ма со смехом, причём говорил он спокойно и умиротворённо, а потом до конца сеанса больше не произносил ни слова.

Поскольку Сяо Ма не слишком любил разговаривать, то доктор Ван в салоне всячески избегал общения с ним, но в общежитии всё-таки соблюдал нормы приличия и обычно перед сном обменивался с Сяо Ма парой фраз — не слишком пространных, коротких предложений, порой состоящих всего из трёх-четырёх слов. Всегда первым заговаривал доктор Ван. Эти короткие фразы нельзя недооценивать — если хочешь наладить добрые отношения с соседом по кровати, без них не обойтись. С точки зрения возраста доктор Ван был намного старше Сяо Ма, и первым заговаривать не стоило, но доктор Ван продолжал это делать. У него имелись свои причины. Доктор Ван слепой, от рождения слепой, Сяо Ма тоже слепой, но его слепота не врождённая, а приобретённая. Оба незрячие, но разница между врождённой слепотой и приобретённой так же велика, как между небом и землёй. Если не уяснить разницу, то ни за что не сможешь влиться в коллектив.

Возьмём, к примеру, молчание. Со стороны может показаться, что слепые в основном молчат, но молчание это бывает разного толка. У слепых с рождения это молчание в крови, они иначе и не умеют. У людей с приобретённой слепотой не так. Им довелось жить в двух мирах, на стыке которых лежит особая зона — можно сказать, чистилище. Не каждому ослепшему человеку дано выбраться из чистилища. На входе в чистилище людям с приобретённой слепотой суждено пережить душевное смятение, крушение надежд. Это шумное жестокое место, измельчающее человека в труху, переворачивающее его душу вверх дном, пока душа не станет руинами. В глубинах воспоминаний человек теряет вовсе не прежний мир, а свою связь с ним. Из-за утраты этой связи окружающий мир внезапно становился глубже, твёрже, дальше, и что самое главное — он становился таинственным и непредсказуемым, а ещё, возможно, чрезвычайно опасным. Чтобы справиться с этим, ослепший человек должен сделать одно дело — убить кое-кого. Он должен убить самого себя, и сделать это он должен не с помощью ножа или пистолета, а с помощью огня. Он должен сжечь себя в ярком пламени, почувствовать запах опалённой плоти. Знаете, как говорят: «словно феникс возродился из пепла», а что это значит? Это значит, что сначала придётся сгореть дотла.

Но просто заживо сгореть недостаточно, надо пройти ещё одну важную проверку — вылепить себя заново. В этом деле потребуется воля такая же крепкая, как стальной резец, и терпение как камень. А ещё потребуется время. Он скульптор, но не великий мастер, процесс работы довольно хаотичен: то там отсечь лишнее, то здесь поработать долотом. В момент перерождения мало кто знает, какой он. Перед ним незнакомая статуя. Зачастую эта статуя отличается от первоначального замысла во сто крат. Человек не любит нового себя, замыкается и замолкает.

Лишь молчание ослепшего человека напоминает тишину. Оно словно не наполнено никаким содержанием, но на самом деле в нём сконцентрированы титанические усилия и отчаяние. В своём молчании человек перегибает палку. И в своей отрешённости он перегибает палку. Ему необходимо бросаться в крайности и поднимать этот процесс на высоту веры. Под сенью этой веры новое «я» становится богом, а прошлому «я» остаётся роль дьявола. Но старое «я» по-прежнему существует в его теле, и человеку остаётся лишь постоянно сохранять повышенную бдительность, быть начеку. Прошлое «я» — первородный грех, тянущийся из глубин веков, улыбающийся, как всё понимающий змей. Этот змей-искуситель очень выразительный, всё его тело излучает силу соблазна, и стоит чуть зазеваться, как пропадёшь безвозвратно под его чарами. Между этими двумя «я» ослепший человек теряет равновесие, легко срывается, но должен обуздывать свой гнев.

В этом смысле у ослепшего человека нет детства, юности, молодости, зрелости и старости. Восстав из пепла, он тут же окунается в житейские бури. Под наивной ребяческой маской таится резкая смена настроений, и это секрет его существования. Ослепший человек проницателен — он догадывается о событиях, которые ещё не произошли. У него нет зрачков, поскольку всё его тело — один чёрный как смоль зрачок, в котором отражаются все люди, кроме него самого. Иногда этот зрачок хищно взирает на мир, иногда ласково и трепетно, он умеет беспристрастно наблюдать за чужими невзгодами, относиться к происходящему отстранено и соблюдать дистанцию. Как говорится, духам сверху виднее.

В молчании Сяо Ма было что-то монументальное. Это не естественное качество, не врождённый инстинкт, а техника, доведённая до совершенства. Если бы не особые обстоятельства, Сяо Ма мог бы хранить это торжественное молчание часами, неделями, месяцами и даже годами. Для него жить означало контролировать ситуацию и изо дня в день повторять одно и то же.

Но в жизни невозможны повторы — это не поточная линия производства. Никому не дано превратить свою жизнь в штамповочный пресс, чтобы штамповать друг за дружкой дни одинаковой длины, одинакового качества и одинакового веса, наподобие того, как производят мыло или домашние тапочки. У жизни своя мерка: сегодня чуть прибудет, завтра убудет, а послезавтра снова прибудет — и в этом сложении и вычитании незначительных величин и заключается подлинная суть жизни, которая делает её интересной, милой, но при этом непредсказуемой.

В жизни Сяо Ма кое-что прибавилось. Всё шло замечательно. Прибавился доктор Ван, а вместе с ним ещё и Сяо Кун.

Сяо Кун впервые пришла в общежитие Сяо Ма уже после часа ночи. Массажисты обычно работают до полуночи, а около пятнадцати минут первого «возвращаются домой». Обычно массажисты не говорят «заканчивать работу», а предпочитают сразу называть окончание смены «возвращением домой». Когда на одном дыхании отработаешь четырнадцать-пятнадцать часов, а потом после тяжёлого физического труда внезапно расслабишься, тело становится как ватное. Куда бы ни приткнулся — везде почувствуешь себя как дома. Вернувшись домой, слепые не бежали мигом в душ и сразу спать, ведь нужно было ещё немного спокойно посидеть — и это настоящее наслаждение! Поскольку жили все скопом, то спокойно получалось не всегда — иногда в общежитии царило и оживление. То вдруг кто-нибудь придёт и все обрадуются, то начнут перекусывать, а когда поедят — настроение поднимается, разгораются споры, пересуды, слышатся болтовня и смех. «Дома» поболтать — одно удовольствие. Слепые никаких важных тем не поднимали — просто судачили о всякой ерунде: о мороженом, о первой линии метро, о Диснее, о банковских процентах, о своих бывших однокурсниках, о машинах, о китайском футболе, о байках, рассказанных клиентами, о недвижимости, о шашлыках из баранины, о кинозвёздах, о ближневосточном вопросе, о мечтах, о выборах в Японии, о кроссовках «Найк», о концерте по случаю Китайского нового года, о Шекспире, о любовницах, об олимпийских играх, о болезни «бери-бери», о разнице между жареными пампушками и булочками, о НБА, о любви, о СПИДе, о благотворительности. Болтали о чём попало, увлекались, спорили, иногда даже ссорились, но ссорились не всерьёз, сразу же мирились. Разумеется, периодически, чтобы сделать такие посиделки ещё интереснее, мужчины и женщины неизбежно наведывались друг к другу в гости. Тогда разговоры поднимались на новый уровень: общежитие гудит, и всё это ещё и под лузганье семечек и звук приёмника — котировки акций, пересказы романов, спортивные новости, песни по заявкам, психологические консультации и реклама. Разумеется, такие походы в гости ограничиваются определёнными правилами. Обычно половину вечера сидят всей компанией в женском общежитии, а потом перебираются в мужское. Женщинам перед сном необходимо проделать сложные процедуры — это неотъемлемая часть подготовки ко сну, зачастую сопряжённая с множеством неудобств. Женщины же не могут как «вонючие мужики» — ещё грязные носки не сняли, а уже храпят.

Сяо Кун наконец добралась до общежития доктора Вана после часа ночи. Стоило ей войти, Сюй Тайлай тут же с порога крикнул ей: «Сестрица!»[16] Это обращение прозвучало несколько странно. Ну, на самом-то деле ничего странного. Доктор Ван только-только приехал, а его некоторые начали звать «старшим братом». Доктор Ван — он такой, с первого взгляда понятно — простой парень: добрый, сильный, трудолюбивый, вот только косноязычный. Он из тех, кто терпит убытки и попадает под горячую руку. Соображает туго, говорит медленно, а в конце каждой фразы беспомощно улыбается. Всё это характерные особенности «старшего брата». А если он «старший брат», то Сяо Кун кто, если не «сестрица»?

Сюй Тайлай вовсе не любил подшучивать. Обычно он вёл себя очень скромно, а тут скромняга вдруг возьми да и ляпни «сестрица» — сразу поднялся шум. Когда незамужнюю девушку называют «сестрицей», как ни крути, это уже интересно. Это что-нибудь да значит — не просто так сказано, а с намёком. Любопытненько! С налётом сальности. Присутствующие тут же загалдели, и началось — «сестрица» то, «сестрица» сё. Сяо Кун не ожидала подобного поворота и растерялась. Она только что приняла душ, специально не стала наводить особый марафет и вдруг — на тебе, с порога превратилась в «сестрицу». Сяо Кун не знала, как и реагировать.

Среди гвалта голосов Сяо Кун услышала, как скрипнули пружины матраса, и поняла, что доктор Ван подвинулся, уступая ей место. Девушка пошла на звук. Разумеется, она не могла забраться на верхнюю койку доктора Вана, так что пришлось плюхнуться на нижнюю, к Сяо Ма, чётко посередине. Слева от неё сидел доктор Ван, а справа, понятное дело, Сяо Ма. Не успела Сяо Кун поздороваться с Сяо Ма, как перед ней возник Чжан Игуан и начал допрос.

Чжан Игуан приехал из региона Цзяван в провинции Цзянсу, известного месторождениями угля, где шестнадцать лет проработал на шахте. Он уже был отцом двоих детей и нарушителем спокойствия в «доме». Чжан Игуан на самом деле не совсем вписывался в коллектив массажного салона. Во-первых, из-за возраста. Большинство слепых, зарабатывавших себе на жизнь массажем, были молоды, в среднем лет по двадцать пять — двадцать шесть, а Чжан Игуану — под сорок, он заметно старше всех. Но возраст не единственная причина, почему Чжан Игуан выглядел в салоне чужеродным элементом, есть и ещё одна: Чжан Игуан не умеет вести себя как слепой. До тридцати пяти лет этот парень был обладателем глаз, взиравших на мир с воодушевлением, а может быть и алчно. Вот только после тридцати пяти эти глаза утратили способность взирать на мир с воодушевлением и алчно. Взрыв газовой смеси навсегда оставил его зрачки под землёй. Зрение испортилось — что теперь делать? Чжан Игуан сменил специальность и занялся традиционным массажем. Если сравнивать с другими массажистами, то Чжан Игуан не был прирождённым массажистом — уж больно грубый. Разве можно такому зарабатывать себе на хлеб массажем? Но у Чжана имелся свой убийственный козырь — недюжинная сила, на которую он не скупился. Клиенты, попадая к нему в руки, кряхтели и охали, Чжан Игуан словно добывал из тела гостя уголь, и некоторой категории посетителей он очень нравился. Ша Фумину приглянулась эта особенность, и он принял Чжана на работу. Дела шли неплохо. Хотя Чжан Игуан был старше, его никто не называл «старшим братом», его не воспринимали как старшего, и сам он вёл себя вовсе не так, как подобает старшему. Главная отличительная особенность Чжана заключалась в том, что он перегибал палку и редко в чём знал меру. Возьмём, к примеру, взаимоотношения с другими: если он кого любил, так по-настоящему — разве что печень не вынимал и не предлагал в качестве закуски, но если злился, то злился люто, стоило поссориться, как распускал руки. На самом деле среди слепых у него и не было настоящих друзей.

Чжан Игуан, ухватившись за поручень, поднялся с места и для начала объявил правила «этого дома»: всех новеньких здесь допрашивали, а иначе «не наш человек», и «сестрица» не исключение. Сяо Кун, разумеется, понимала, что это шутка, но немного напряглась. Этот парень женат, у него двое детей, и в допросах с пристрастием наверняка большой спец. Тревоги Сяо Кун оправдались. Чжан Игуан действительно с самого начала сосредоточился на вопросах касательно отношений «старшего брата» и «сестрицы» и, как назло, задавал вопросы не в лоб, а окольными путями, вкладывая «особое» содержание в самую невинную форму, заставляя думать ассоциативно. Причём все ассоциации исключительно неприличные — на такое не знаешь, что и ответить.

— Ну-ка, для начала пошевелите мозгами! Проведём тест на коэффициент интеллекта. Отгадайте загадку! Вот старший брат с сестрицей обнажённые обнимаются, каким выражением из трёх слов это можно описать?

Каким выражением из трёх слов? Старший брат с сестрицей всю жизнь готовы в объятиях друг друга провести, разве такое вместишь в три слова?

Чжан Игуан сказал правильный ответ:

— Нельзя объять необъятное!

Почему это, если обнажённые старший брат с сестрицей обнимаются — это значит «нельзя объять необъятное»? Но все быстро смекнули, на какую конкретно часть тела Чжан Игуан намекает, и расхохотались. Этот парень — весельчак, местный Пань Чанцзян или Чжао Бэньшань.[17] Вот уж у кого язык подвешен!

После того, как все пошевелили мозгами, Чжан Игуан отстал от Сяо Кун и начал допрашивать доктора Вана:

— Вчера днём один клиент нахваливал фигуру сестрицы, говорил, что всё, что надо, есть, а чего не надо нет. Ну-ка, скажи, что ж у неё всё-таки должно быть, а чего не должно быть?

Все засмеялись. Доктор Ван тоже засмеялся, и хотя смех звучал неестественно, в душе он по-настоящему испытывал счастье. Сестрицу нахваливают, разумеется, старший брат должен радоваться, ещё бы! Сяо Кун не выдержала, но возразить что-то стеснялась — ей оставалось только без конца ёрзать на кровати, словно, отодвинувшись от доктора Вана, этим можно было разорвать связь между ними. А толку? Чжан Игуан продолжал напирать. По мере того как Чжан Игуан приближался к Сяо Кун, она отодвигалась в сторону Сяо Ма и в итоге практически прислонилась к нему.

Доктор Ван косноязычен, и Чжан Игуан в мгновение ока поставил его в безвыходное положение. Сяо Кун в панике вскочила и вдруг стукнула Сяо Ма кулаком, да ещё сильно:

— Сяо Ма, меня обижают, а ты даже не поможешь!

А Сяо Ма и впрямь отвлёкся. Его никогда не волновало, что происходит «дома», зато он любил уноситься мыслями далеко. С того момента, как Сяо Кун вошла в мужское общежитие, Сяо Ма не проронил ни слова. Он не ожидал, что сестрица сразу же подойдёт к его койке. Сяо Ма в первый же миг уловил аромат, исходивший от тела сестрицы. Правильнее сказать, аромат, исходивший от тела сестрицы, Сяо Ма поймал в первый же миг. А именно аромат её волос. Сестрица только что вымыла голову, волосы были мокрые, на них ещё остался шампунь. Но шампунь на волосах перестал быть просто шампунем, да и волосы утратили свой изначальный аромат. Шампунь вступил с волосами в удивительную химическую реакцию, и сестрица тут же начала благоухать. Сяо Ма ни с того, ни с сего напрягся. На самом деле он ощутил возбуждение. Сестрица так приятно пахла. Сяо Ма пропустил мимо ушей весь яростный допрос, учинённый Чжан Игуаном, но кое-что всё-таки понимал: сестрица пододвигалась к нему, раз за разом всё ближе и ближе. Сестрицын аромат окутал Сяо Ма. У этого аромата были пальцы, руки, его вполне можно погладить, подержать или обнять. Сяо Ма отдался этому ощущению целиком, и сестрица вдруг безо всякого повода обняла его. Ноздри Сяо Ма раздувались, он хотел вдыхать полной грудью, но не осмеливался, вынужден был задержать дыхание и чуть не задохнулся.

Но разве у сестрицы было время разгадывать секрет Сяо Ма? Она всего лишь хотела отвлечь внимание. Чтобы выручить доктора Вана из затруднительного положения, Сяо Кун без конца осыпала тело Сяо Ма ударами слабых кулаков, приговаривая:

— Сяо Ма, ах ты, испорченный!

Сяо Ма поднял голову:

— Сестрица, я не испорченный!

Сяо Ма ответил так совершенно искренне и даже с некоторым трепетом, но некстати. В подобной атмосфере оправдание Сяо Ма «Я не испорченный» прозвучало игриво, даже строго говоря, дерзко. На самом деле он попал в струю. Обычно Сяо Ма помалкивал, и никто не ожидал, что стоит парню открыть рот, как он всех позабавит. Язык такая штука, что когда молчун что-то ляпнет, это приравнивается к юмору.

Всеобщий смех придал уверенности Сяо Кун, а Сяо Ма отлично подходил на роль «испорченного». Сяо Кун вскочила с места и воскликнула с преувеличенным возмущением:

— Чёрт побери, Сяо Ма, я-то думала, ты скромный парень, а ты такой испорченный, даже хуже, чем просто испорченный!

Сяо Кун была довольна собой, её хитрый замысел увенчался успехом — всё внимание в итоге переключилось на Сяо Ма. Почему бы не пойти дальше, раз уж начала? На волне самодовольства, а ещё, может быть, легкомысленной радости Сяо Кун обеими руками сдавила горло Сяо Ма, разумеется, в шутку, легонько:

— Сяо Ма, ты испорченный или нет?

Здесь нужно рассказать об одной особенности слепых. Из-за того, что они друг друга не видят, им не хватает взгляда и выражения лиц, и в те редкие моменты, когда слепые шутят или скандалят, мужчинам и женщинам не избежать взаимных прикосновений, и они «распускают» руки. В этом плане запретов не существует. За разговорами и смехом похлопать собеседника по плечу, ударить, щипнуть или почесать — в кругу близких друзей обычное дело. Если два человека отродясь друг друга не касались — это всё равно как если бы зрячие избегали смотреть друг другу в глаза, замыслили что-то нехорошее или просто выказывали неуважение.

Сяо Ма не понимал, что сказал смешного, но руки сестрицы уже сомкнулись на его шее. Он и понять ничего не успел, как вдруг ощутил соприкосновение с кожей сестрицы, которая душила его и озвучивала, что делает, притворяясь, будто сжимает руки сильно, чтобы Сяо Ма задохнулся. Тело сестрицы покачивалось, волосы развевались, и влажные кончики волос несколько раз скользнули по лицу Сяо Ма, словно ощутимый удар хлыста.

— Ты испорченный или нет? — закричала сестрица.

— Испорченный.

Сяо Ма и представить не мог, что утвердительный ответ тоже станет поводом для смеха. Неожиданно Сяо Ма из второстепенного персонажа превратился в главного героя данной сцены. Не успев толком войти во вкус, он окончательно смешался и непонятно почему распустил руки. Руки внезапно натолкнулись на что-то — на две округлые гирьки, мясистые и мягкие, но при этом упругие, крепкие и невыразимо своенравные. Сяо Ма тут же вернулся в свои девять лет. Это ощущение было удивительным. Мимолётным… Полным жизни и энергии юности. Сяо Ма застыл, не осмеливаясь пошевелиться. Руки замерли в его девятилетии. Покойная мама… Торт по случаю дня рождения… Алые восковые свечки, из которых составлена цифра «жевять»… Ослепительная вспышка… Громкий хлопок… Машина переворачивается… Аромат волос застилает всё вокруг… Грудь… Всё, что нужно, всё есть… Сестрица… Сложно усидеть на месте… Ощущение удушья…

Внезапно глаза Сяо Ма наполнились слезами. Он запрокинул голову, схватился за руки сестрицы и прошептал:

— Сестрица…

Все снова разразились смехом. Смех бушевал. Такой смех часто называют «безудержным». Кто бы мог подумать, что молчун Сяо Ма может так убийственно шутить, пожалуй, даже покруче Чжан Игуана?

— Я не сестрица, — нарочито строго воскликнула Сяо Кун. — Я — Сяо Кун!

— Ты не Сяо Кун, — таким же строгим тоном возразил Сяо Ма. — Ты сестрица!

Под взрывы хохота Сяо Кун разозлилась. Разумеется, не по-настоящему. Вот ведь Сяо Ма! На самом деле негодник такой-эдакий! Вот ведь насмешил народ! Что тут может поделать Сяо Кун? А ничего! К счастью, про себя Сяо Кун даже порадовалась, что ей присвоили звание «сестрицы», так что она махнула рукой:

— Ладно, сестрица так сестрица!

Но не всякая незамужняя девушка может сразу спокойно принять тот факт, что к ней обращаются «сестрица», как к замужней — тут приходится преодолевать стадию кокетства и смущения. В момент смущения Сяо Кун схватила Сяо Ма за руку и специально ущипнула его, дескать, смотри у меня, в следующий раз я с тобой разберусь.

Сяо Ма ощутил угрозу, исходившую от сестрицы, и тут же закрыл рот, но вдруг понял, что губы расплылись в улыбке, причём совершенно без повода. Он чётко понимал, что улыбка — это особая щель, через которую в него просочилось нечто, чему он не мог дать определения. Это были смутные воспоминания, связанные с мамой. Чуть прохладные. Чуть тёплые. Время — странная штука, оно никогда не проходит. Оно всегда хранится в глубине выражений наших лиц, и неожиданное переживание может выудить на поверхность утраченные моменты.

Доктор Ван сидел поодаль на другом конце кровати, радостный. Он тоже улыбался. Вытащил сигареты и пустил пачку по кругу, так и не произнеся ни слова. Это тоже немного расстроило Сяо Кун. Доктор Ван всем хорош. Он ради Сяо Кун готов умереть — в это девушка твёрдо верила. Вот только одного доктор Ван сделать не в силах — он никогда ничего не может сказать в защиту Сяо Кун. Всё-таки очень уж косноязычный.

А сама-то Сяо Кун что могла сказать? Ничего. Смех стих, а Сяо Кун так и держала за руку Сяо Ма, отвлёкшись на свои мысли. Разумеется, о докторе Ване. А поскольку Сяо Кун отвлеклась, то движения стали механическими, она уже не отдавала отчёта в своих действиях. Сестрица продолжала держать руку Сяо Ма, а его тело потихоньку начало уплывать вверх, превратившись в воздушный шар, и сестрица тоже стала воздушным шаром. Они вместе полетели. Сяо Ма понял, что небо не безгранично, а имеет форму конуса. Как бы далеко оно ни простиралось, всё равно оканчивается остроконечной верхушкой. Потому в небе поднимающиеся шары столкнулись не по своей воле, а, оказавшись внутри остроконечной башенки, они уже перестали быть шарами, превратившись в двух лошадей, двух прекрасных небесных скакунов. Невесомых. Остался лишь запах свежей травы и гривы. Они неразлучны. Трутся друг о друга до изнеможения.

В первый раз Сяо Кун зашла в мужское общежитие очень неудачно, но, с другой стороны, наоборот — очень удачно. Отношения Сяо Кун и доктора Вана с коллегами сразу наладились. На улучшение отношений указывает один отличительный признак: люди начинают друг над другом подшучивать — это очень важно. Душу, конечно, никто открывать не торопится, но вполне мирно сосуществуют, а отсюда уже один шаг до дружбы.

Именно после первого визита у Сяо Кун вошло в привычку ежедневно приходить перед сном в общежитие доктора Вана посидеть да поболтать. Разумеется, каждый раз после душа. Очень скоро это стало правилом. У слепых вообще легко вырабатываются привычки. Они обращают пристальное внимание на распорядок жизни и строго его придерживаются, редко отступая от заведённых правил. Если первый раз так сделал, то и дальше обязательно сделает именно так. Эти правила для них — основа основ, иначе придётся хлебнуть горя. Вот, например, когда идёте и следите за поворотами, то обязательно надо свернуть там, где сворачивали раньше. Шаг туда, шаг сюда, повернёте не в том месте — и рискуете остаться без передних зубов.

Новые правила появились, зато старый распорядок, заведённый у Сяо Кун и доктора Вана, приказал долго жить. С того самого дня, как молодые люди перебрались в Нанкин, в их жизни появилось новое правило — каждый вечер дважды заниматься любовью. Первый раз — с размахом. Доктор Ван в первый раз был неистовым, необузданным, яростным и диким. Второй раз получался попроще, но трепетный и нежный, полный удивительной привязанности и чрезвычайно интимный. Если первый раз они занимались сексом, то второй раз целиком и полностью любовью. Сяо Кун нравилось и то, и другое. Если бы обязательно нужно было выбрать, то Сяо Кун, наверное, выбрала бы второй раз — такое удовольствие. Однако продлилось так всего пару недель, а потом распорядок нарушился. Когда они снова начали работать, не получалось уже ни с размахом, ни попроще. Сяо Кун, вернувшись с работы «домой», тут же начинала активно «хотеть». Сначала «хотела» головой, а потом начинала «хотеть» телом. Когда хочешь головой, ещё можно справиться, а вот как тело захочет, так уже хлопотно и очень мучительно. Сяо Кун пребывала в смятении и возбуждении, сгорая от желания.

Поэтому, каждый раз, приходя в мужское общежитие, Сяо Кун испытывала сложную гамму чувств. Посторонние и не замечали. Возможно, даже доктор Ван не понимал, что к чему. Сяо Кун испытывала уныние, а вокруг, напротив, царило оживление. Оба ощущения были очень сильными и прямо пропорциональными друг другу, буквально разрывая её. В эти моменты Сяо Кун легко сердилась, легко огорчалась, легко поддавалась эмоциям, что любопытным образом отражалось на её поведении. Ей нравилось ластиться и отчаянно хотелось кокетничать. Она принимала томный вид и частенько подумывала о том, чтобы броситься в объятия доктора Вана, пусть даже ничем «таким» и не занимаясь. Пусть доктор Ван её бы обнял, поцеловал — и на том спасибо. Поприставать друг к другу разик и ладно. Но разве в общей комнате так можно? Нельзя. Сяо Кун, сама того не понимая, резко изменила направление и обрушила всё своё кокетство и женские чары на Сяо Ма. Ей нравилось дурачиться с Сяо Ма, на словах, но и не только — в ход шли и руки тоже.

Счастье Сяо Ма день за днём росло. Запах сестрицы околдовал его. Сяо Ма и не знал, как описать его, поэтому просто назвал для себя всепроникающий аромат «сестрицей». И тогда «сестрица» присутствовала во всём, словно бы держа Сяо Ма под руку: шла по полу, по чемоданам, по стульям, стенам, окнам, по потолку и даже по подушке. Мужское общежитие перестало быть мужским, превратившись в улицу девятилетнего Сяо Ма. Улица эта восхитительна, здесь, помимо больших торговых центров и ресторанчиков, везде висели большие рекламные щиты с изображением тропических фруктов, баскетбольных мячей «Найк», футболок «Адидас» и мороженого. Сестрица вела Сяо Ма, но не просто любезно, а ещё и довольно жёстко. Сестрица строго наставляла Сяо Ма. Мать раньше тоже его держала в ежовых рукавицах, и мальчик в знак протеста постоянно бунтовал. Однако в присутствии сестрицы Сяо Ма не бунтовал, а позволял ей с улыбкой издеваться над ним, сладко задирать его и нежно сводить с ним счёты. Он с готовностью откликался, как будто подчиняясь негласному соглашению. Идеальная комбинация.

В тот вечер вторника сестрица не пришла. Она простыла, и Сяо Ма слышал вдалеке её кашель. Он так и сидел на краешке кровати, не хотел спать и не знал, чем себя занять, а в душе ждал. В конце концов, когда все обитатели мужского и женского общежитий уснули, Сяо Ма понял, что сегодня не дождётся. Не снимая одежды, он прилёг и стал пытаться вызвать в памяти запах сестрицы. Попытка оказалась тщетной. Сяо Ма потерпел поражение. Не было. Ничего не было. Того, что должно было быть, не было. И того, чего быть не должно, тоже не было. Сяо Ма в отчаянии начал обшаривать свою простыню в надежде найти волосы сестрицы, хотя бы один, но и тут ничего не вышло. Однако это суетливое движение вызвало в памяти Сяо Ма один момент — когда его руки волшебным образом прикоснулись к сестрицыной груди через сухую мягкую ткань. В этот прекрасный момент в нижней части его тела произошла серьёзная перемена, и эта перемена становилась чем дальше, тем больше, твёрже и сильнее. И тут доктор Ван перевернулся и кашлянул. Сяо Ма испугался и насторожился. Он воспринял кашель доктора Вана как предупреждение. Он не хотел снова ощутить эту твёрдость, однако не смог найти путь решения проблемы, напротив, кое в чём ситуация даже усугубилась.

Ду Хун появилась в «Массажном салоне Ша Цзунци» чуть пораньше доктора Вана и Сяо Кун, но не намного — всего на пару-тройку месяцев. Её порекомендовала Цзи Тинтин. И на первых порах новенькая Ду Хун не разлучалась с Цзи Тинтин, хотя «не разлучалась» громко сказано, учитывая тот факт, что жизненное пространство массажистов ограничено чаще всего салоном и общежитием. На самом деле десять с лишним человек ежедневно проводят время вместе, но даже в этой тесноте у них складываются отношения «свой-чужой». Эта массажистка дружит с той, а тот массажист больше времени проводит с этим — частое явление. Однако «неразлучность» Ду Хун с Цзи Тинтин продлилась пару месяцев и сошла на нет, и Ду Хун переметнулась к Гао Вэй.

Гао Вэй работала администратором в салоне. Зрячая. Если бы у Ду Хун было нормальное зрение, то она бы обязательно увидела, что у Гао Вэй маленький нос и маленькие глаза. А ещё Гао Вэй хохотушка и как засмеётся, то верхние веки смыкаются с нижними, оставляя две блестящие щёлочки. Как гласит пословица, большие глаза людям нравятся, а маленькие — очаровывают. Прищуренные глаза смеющейся Гао Вэй и правда выглядели очаровательно, но Ду Хун этого не видела и, разумеется, маленькие глаза подруги очаровать её не могли. Однако отношения Ду Хун и Гао Вэй становились теплее день ото дня. До какой степени? Гао Вэй каждый день отвозила Ду Хун на работу и с работы на своём велорикше.[18] Слепым передвигаться тяжело, особенно на дорогах. Бескорыстная помощь Гао Вэй облегчила жизнь Ду Хун, а с Цзи Тинтин они как-то незаметно разошлись. Даже во время перерывов на еду Ду Хун старалась сесть плечом к плечу с Гао Вэй, вместе жевать, хором глотать.

Раньше Гао Вэй не умела водить велорикшу, хотя на обычном велосипеде, разумеется, ездила весьма проворно. В первый же день, как она пришла работать в «Массажный салон Ша Цзунци», Ша Фумин выдвинул требование — срочно освоить велорикшу. Гао Вэй сказала:

— У обычного велосипеда два колеса — я на нём езжу играючи, а у велорикши — три, села да поехала, разве нет?

Ша Фумин велел Гао Вэй выйти на улицу попробовать. Но стоило ей это сделать, как она тут же осрамилась. Внезапно Гао Вэй на велорикше понеслась прямо к стене. Она ехала и орала, и все слепые услышали беспомощные крики девушки, а потом звук удара. Гао Вэй вместе с велорикшей отлетели от стены. Смех, да и только.

Гао Вэй поднялась с земли, прикинула, что к чему, и до неё дошло. Хотя у обычного велосипеда есть руль, повороты совершаются в основном за счёт переноса центра тяжести тела, руль играет лишь второстепенную роль. Из-за того, что у велорикши три колеса, устойчивость на дороге повышается, но когда надо повернуть, человек, управляющий велорикшей, по привычке переносит центр тяжести, но в этот раз без толку, и ве лорикша продолжает ехать в прежнем направлении. Начинаешь тормозить — тоже без толку. У велорикши тормоз не под рулём — надо тянуть специальный рычаг, в критический момент не вспомнишь и не воспользуешься, и тогда велорикша выходит из-под контроля. Гао Вэй ещё повезло — во время пробного заезда на пути оказалась стена. Если бы это была Янцзы, то велорикша нырнул бы в воду, даже если бы Гао Вэй орала ещё громче.

Самая важная работа у администраторов — записывать клиентов. Ещё нужно составлять графики дежурств и подбивать статистику. Но в массажных салонах необходимо делать кое-что ещё, а именно — отвозить наволочки и простыни в прачечную и забирать оттуда. По правилам, установленным Минздравом, в массажных салонах простыни и наволочки нужно менять после каждого клиента. Использованные наволочки и простыни, разумеется, надо отвозить в стирку, а после стирки, утром следующего дня, привозить обратно. Разумеется, возникает вопрос: кто это будет делать? В целях экономии Ша Фумин поручил отвозить и забирать бельё администратору. Ша Фумин не нанял бы девушку, не умеющую водить велорикшу, будь у тебя глаза хоть какие красивые или даже чарующие.

К счастью, велорикша — не самолёт, попробовав несколько раз, Гао Вэй научилась ловко поворачивать налево и направо, а ещё освоила, как элегантным жестом дёргать вверх рычаг тормоза между ног. Если сравнивать с работой массажистов, то должность администратора в массажном салоне считалась завидной. В основном из-за возможности сменного графика. Сменный график означает, что ты один день работаешь, а один отдыхаешь. Однако Гао Вэй никогда не использовала выходной, а каждый день ехала на работу и с работы — ради того, чтобы утром отвезти Ду Хун, а вечером забрать её на своём велорикше. Именно поэтому отношения Ду Хун и Цзи Тинтин на этом этапе потихоньку разладились, и в конце концов Ду Хун сошлась с Гао Вэй. Они даже разговаривали друг с дружкой не громко, а шёпотом. Шу-шу-шу… Если кто-то спрашивал их: «Вы о чём это шушукаетесь?», то Ду Хун обычно отвечала так: «Про тебя гадости говорим».

Цзи Тинтин всё «видела» и в душе очень переживала. К счастью, Ду Хун хватило ума неплохо урегулировать эту проблему — она время от времени дарила Цзи Тинтин что-нибудь вкусненькое. Например, три-четыре дольки мандарина, семь-восемь арахисовых орешков или четыре штуки каштанов. Каждый раз помалу, но от всего сердца, словно специально приберегала для сестрёнки Тинтин. Тогда даже жалкий подарок становился знаком участия — и чем меньше, тем вкуснее. Типично женские штучки. А ещё Ду Хун периодически расчёсывала Цзи Тинтин волосы. Цзи Тинтин была натурой великодушной, к тому же намного старше Ду Хун, так что больше не дулась. Такое отношение Ду Хун её полностью удовлетворяло. Ду Хун оказывала положенные знаки внимания и успокоилась. Все слепые — смогут понять. Наладить отношения с «велорикшей» — какое-никакое, а удобство.

Традиционный массаж нельзя сказать, чтобы был специальностью Ду Хун. Скорее можно говорить о резкой смене деятельности. Когда она жила в Циндао, силы в основном тратила на музыку. Если бы она с самого начала послушалась свою учительницу музыки, возможно, сейчас её жизнь проходила бы на сцене. Преподаватели в один голос говорили, что у Ду Хун талант к музыке и особенно хорошая музыкальная память. Обычно сам человек никогда не знает, что обладает талантом в какой-то области, поскольку, когда проявляет свои незаурядные способности, то понимает лишь одно — ту лёгкость, с которой ему что-то даётся.

Вот и с музыкой у Ду Хун было именно так. Как Ду Хун начала учиться музыке? Начать нужно издалека, аж с того момента, как Ду Хун училась в пятом классе начальной школы. Как-то раз школа организовала для учащихся коллективный поход в кино, «посмотреть» голливудский фильм, рассказывающий о будущем космосе, и весь фильм от начала до конца звучал очень резкий прерывистый звук. А музыка была ещё более хаотичная, нестройная, бессодержательная и пронзительная. Видимо, она символизировала звуки космоса. Через неделю учительница музыки Ду Хун пошла в туалет и услышала, как кто-то в соседней кабинке напевает очень знакомую мелодию… Она подумала и вспомнила: не та ли это космическая музыка из голливудского фильма? Учительница помыла руки и осталась ждать — из кабинки в итоге вышла Ду Хун. Учительница спросила:

— Ты и такую нестройную мелодию можешь запомнить?

Ду Хун не поняла и улыбнулась, ответив вопросом на вопрос:

— Музыка — это же не уроки, её разве надо запоминать?

Эти слова прозвучали бы как бахвальство, если бы их произнёс зрячий. И в них действительно чувствовалась бы излишняя доля самоуверенности, однако слепцы лишены подобной самоуверенности, а если и не лишены, то выражают её иначе, так что «громкое» заявление из уст Ду Хун означало лишь одно — это правда.

Учительница отвела девочку в кабинет и в присутствии всех коллег сыграла для Ду Хун на пианино коротенький отрывок из Брамса. Четыре такта. Закончив, сложила руки на коленях, ожидая, что Ду Хун напоёт ноты. Ду Хун стояла рядом с пианино, вытянув руки по швам, и ни в какую не издавала ни звука. Учительница поняла, что девочка стесняется, и глазами велела всем остальным «выйти». Преподаватели вышли, а Ду Хун так и стояла молча. Преподаватели, спрятавшиеся под окном, в конце концов потеряли терпение и разошлись кто куда. Когда они на самом деле ушли, Ду Хун начала петь. Спела она ноты для правой руки, целиком всю мелодию. Интервалы и тональность правильная. Учительница не успела восхититься, как вдруг произошла удивительная вещь — девочка спела и аккорды для левой руки! Это очень сложно. Очень-очень! Лишь редкие таланты способны на такое. Потрясённая учительница схватила Ду Хун за плечи и стала трясти из стороны в сторону, пристально вглядываясь. Неужели это Ду Хун? Та самая девочка, которая всегда пишет контрольные по математике на колы?

Да, это была Ду Хун. Математика ей не давалась. Язык и литература тоже. И физкультура. А музыку не нужно было учить — стоило послушать, и сразу получалось. Почему же никто до сих пор не обнаружил способности девочки? Но и сейчас не поздно — ребёнок всего-навсего в пятом классе. Учительница приняла мгновенное решение и начала расхваливать прелести игры на фортепиано. Ду Хун не заинтересовалась. Учительница спросила:

— Что ж тебе нравится?

Ду Хун ответила:

— Петь.

Учительница села на вращающийся стульчик и, разволновавшись, начала без конца стучать себя рукой по ляжке в ритме марша…

— Ду Хун, ты ничего не смыслишь, не смыслишь! Ты слепая! Что такого в пении? Ты же не глухая, не немая! Ну споёшь ты, и что? Какое тут особое коррекционное обучение требуется? Понятно? Нет, так тебе и непонятно! Коррекционное обучение означает, что ты лёгких путей не ищешь, заставляешь себя делать то, на что неспособен. Например, когда глухие поют, инвалиды-колясочники танцуют или умственно отсталые что-то изобретают. Только там можно продемонстрировать чудеса обучения и школы! Одним словом, когда инвалид, преодолев бесчисленные трудности, пройдя через огонь и воду, сумеет сделать, и сделать хорошо что-то, что ему не по силам, только тогда он обретёт способность вызывать симпатии людей, становиться героем своего времени, сотрясать общество. Ты слепая, ну, споёшь, что тут такого? Рот-то на месте. А вот играть на пианино сложно! Слепым труднее всего играть на пи-а-ни-но, ты понимаешь? У тебя такие данные, как можно не дорожить?! Ах ты, лентяйка! Надо вызвать в школу твоих родителей!

Ду Хун не стала звать родителей, пошла на уступку. Учительница игры на пианино, как заправский столяр, сделала для девочки стульчик для пианино и поставила перед инструментом. Училась Ду Хун с изумительной скоростью, и всего через три года сдала экзамен за восемь классов. Она сотворила чудо.

Во втором классе средней школы чуду пришёл конец, причём конец ему положила сама Ду Хун. Она наотрез отказалась садиться за инструмент.

Причиной стало одно выступление на благотворительном гала-концерте, устроенном в знак «любви» к инвалидам. На концерт пришли многие знаменитости, все сплошь бывшие звёзды кино и телевидения и популярные певцы. Ду Хун, выступавшая по особому приглашению и наряженная по случаю в длинную юбку в пол в форме колокольчика, тоже приняла участие в этом вечере. Она собиралась сыграть трёхголосную инвенцию Баха. Это полифоническое сочинение, в котором особый акцент делается на слаженной игре обеими руками. Очень сложно. Если честно, то Ду Хун лучше разучила двухголосную инвенцию, но учительница приободрила, сказав, что если уж выступать, то выступать со сложным произведением. Это было первое настоящее выступление, и Ду Хун, оказавшись на сцене, ощутила неловкость и напряжение в руках. Даже безымянные пальцы внезапно утратили былую автономность и подвижность, не демонстрируя той хорошей формы, когда они, казалось, работали сами по себе. Если уж раскладывать по полочкам, то «слабость безымянного пальца» всегда представляла для Ду Хун проблему, с которой она почти справилась, потратив кучу времени. И тут, на таком важном мероприятии, старая проблема снова дала о себе знать.

Единственное, что могла сделать Ду Хун, чтобы хоть как-то компенсировать слабость безымянных пальцев, — напрячь кисти, ударяя безымянными пальцами по клавишам, но пальцы сбились с ритма, да так, что Ду Хун самой противно было слушать. Разве это Бах? Ну где же это Бах?!

Ду Хун была перфекционистом. Ей хотелось одного — остановиться. Остановиться и начать заново. Но это же не репетиция, а концертное выступление. Ничего не оставалось, как продолжить с грехом пополам играть. Настроение резко испортилось. Ду Хун стало так паршиво, словно она проглотила кучу мух, руки то и дело допускали ошибки. Она играла и вполовину не так хорошо, как на репетиции. Ду Хун совсем отчаялась и перестала стараться. Душу наполнило невыразимое уныние.

Много раз хотелось разреветься, но хорошо, что Ду Хун сдержалась. Непонятно как, но она всё-таки доиграла до конца. На последней ноте Ду Хун от переполнявшей её обиды подняла руки и, держа кисти в воздухе, растопырила пальцы, а потом, словно так и задумано, Ду Хун задержала дыхание и ударила сразу всеми пальцами на клавиши и стала ждать. Когда стих последний звук, Ду Хун вдохнула, подняла руки и жестом показала, что закончила. Вот теперь всё. Трёхголосная инвенция обезображена до крайности. Настоящий позор. Настоящий провал. Наконец Ду Хун не выдержала, и на глаза навернулись слёзы. Но тут раздались аплодисменты. Очень-очень громкие и долго не смолкавшие. От нахлынувших чувств Ду Хун вскочила с места. Поклонилась. Потом ещё раз поклонилась. В этот момент ведущая начала расхваливать игру Ду Хун, употребив подряд пять или шесть прилагательных, а потом ещё и кучу витиеватых сравнений. Короче говоря, получалось, что играла Ду Хун прямо-таки идеально. Ду Хун тут же расхотела плакать — вместо этого в душе воцарилось спокойствие. Ледяное спокойствие. Ду Хун осознала, что она в конечном итоге всего лишь слепая девочка, которой была и навеки останется. У таких, как она, в мире единственное предназначение — вызывать у окружающих снисхождение и сочувствие. То, что слепая может вообще хоть что-то сыграть на пианино, — уже достижение.

Ведущая схватила Ду Хун за руку и потащила к краю сцены, а потом сказала:

— Крупный кадр давайте! Крупный план!

Только тут Ду Хун поняла, что её показывают по телевизору, и на неё смотрит вся провинция, а то и вся страна. Она не знала, что и делать. Ведущая велела:

— Представься, как тебя зовут?

— Ду Хун.

— Погромче, пожалуйста!

— Ду! Хун!

— Ты сейчас рада? — снова спросила ведущая.

Ду Хун подумала-подумала и ответила:

— Да, рада.

— Погромче, хорошо?

Ду Хун вытянула шею и прокричала:

— Да! Рада!

— А почему? — не унималась ведущая.

Почему рада? Что это за вопрос? Этот вопрос поставил Ду Хун в тупик, но ведущая пришла на выручку:

— Ладно! Что ты сейчас больше всего хотела бы сказать?

Ду Хун пошевелила губами. Вспомнила какие-то готовые сентенции про то, что надо «постоянно самосовершенствоваться», и про то, что «надо наступить судьбе на горло», но не смогла сразу же связать их воедино. К счастью, тут зазвучала музыка. Скрипка. Сначала тихонько, но постепенно приближалась и становилась громче. Мелодия была лирическая и очень жалостливая. Ведущая не стала дожидаться ответа и под музыку начала рассказывать историю Ду Хун, причём с такими интонациями, словно декламировала стихи. Она рассказала, что «бедняжка Ду Хун» с рождения «ничегошеньки не видит», но «бедняжке Ду Хун» хватило «мужества жить дальше». Ду Хун разозлилась. Она ненавидела, когда её называли «бедняжкой» и говорили, что она «ничегошеньки не видит». Ду Хун стояла с вытянувшимся лицом, но ведущую переполняли эмоции. Настало время подвести жирную черту, и ведущая проникновенным голосом задала важный вопрос:

— Ду Хун, почему ты сегодня захотела сыграть для всех нас?

Да уж, почему? Ду Хун и сама хотела бы послушать. В зрительном зале воцарилась мёртвая тишина. Ведущая сама ответила на свой вопрос, растрогав зрителей до слёз:

— Бедняжка Ду Хун хотела отблагодарить всё общество, каждого из вас, всех дедушек и бабушек, дяденек и тётенек, мам и пап и всех детишек за вашу любовь!

Скрипка только что звучала фоном, а вслед за голосом ведущей вышла на передний план, отдаваясь эхом во всём зрительном зале, во «всем обществе», в каждом уголке земного шара. Эта скорбная мелодия, похожая на погребальные песнопения, проникала в самое сердце. Ведущая внезапно задохнулась — ещё слово, и она сама разрыдалась бы. «Отблагодарить». Вот уж о чём Ду Хун не думала. Она просто сыграла отрывок из Баха. Хотела сыграть хорошо, но не смогла. За что отблагодарить? Кого отблагодарить? Она кому-то задолжала? Когда? Да ещё и «всему обществу». Кровь прилила Ду Хун к лицу. Она что-то сказала, чётко помнила, как что-то сказала, но микрофон уже вырвали из рук, так что слова были равносильны молчанию. Звук скрипки достиг уже кульминации и резко прекратился, как раз поставив точку после слов ведущей. Ведущая обняла Ду Хун за плечи и повела её со сцены. Ду Хун всегда ненавидела, когда ей помогают идти. Ею двигало тщеславие. Она может сама. Пусть она «ничегошеньки и не видит», но вполне в состоянии сама уйти со сцены. На неё же смотрит «всё общество». Ду Хун хотела вырваться из рук ведущей, но сила любви непримирима, и ведущая руки не разжала. Ду Хун так и спустилась со сцены, бережно поддерживаемая ведущей. Она поняла, что пришла сюда не из-за музыки, а ради того, чтобы подчеркнуть чужую любовь, а ещё чтобы вернуть долг. Долг этот Ду Хун пока не исчерпала, но трогающая за живое мелодия для скрипки замолвила за неё словечко. Окружающие плакали, и чужие слёзы покрывали её долг. Сделайте доброе дело, пожалейте меня! Руки у Ду Хун тряслись, ведущая вызывала у неё отвращение. И музыка тоже вызывала отвращение. Ду Хун подняла голову и гордо задрала подбородок. Так вот, оказывается, что за штука эта музыка. Дрянь!

За кулисами стояла учительница музыки. Она заключила Ду Хун в объятия, прижав к груди, испытывая одновременно и горе, и восторг. Ду Хун не могла понять, с чего вдруг столько радости и столько горя, и не знала, как реагировать. Она лишь чувствовала дыхание учительницы, горячее, уже обжигающее.

Ду Хун чуть не получила ожог от дыхания учительницы и больше в класс, где проходили занятия игры на пианино, не заходила. Учительница сама пришла к ней в общежитие спросить, в чём причина. Ду Хун выставила соседей по комнате и заявила:

— Я больше на пианино играть не буду. Научите меня на эрху[19] играть.

Учительница недоумённо спросила:

— Это зачем ещё?

— Когда пойду на улицы зарабатывать пением, эрху брать с собой удобно.

Эти слова прозвучали совершенно неожиданно, и тон был саркастический, что несвойственно её возрасту. Но Ду Хун сказала то, что чувствовала, она уже не ребёнок, надо строить планы на будущее. Не может же она всегда с утра до ночи подниматься на сцену и отдавать долги обществу, сколько такое может продолжаться?

Да пошла бы ты, музыка! С самого начала эта ваша музыка полная херня! Она один разик сыграла Баха, а теперь в неоплатном долгу до конца жизни. Это выступление оставило в душе Ду Хун позорный след навсегда.

Ду Хун опомнилась в последний момент, что называется, «остановила коня на краю пропасти». Девушка была непреклонна и отказалась не только от уроков игры на пианино, но и от любых концертов. Что такое «благотворительные концерты»? Что такое «повеления сердца»? Можно сказать, она поняла. В конечном итоге — это когда вытаскивают инвалидов, чтобы растрогать здоровых людей. Люди очень любят умиляться, «всему обществу» требуется умиление. Умиляйтесь, рыдайте — это так приятно! Но не надо меня больше в это втягивать, у меня всё хорошо. Не стоит из-за меня лить слёзы.

Ду Хун подумала-подумала и в итоге остановила свой выбор на традиционном массаже туйна. Слово «выбор» не совсем правильное, поскольку на самом деле у Ду Хун не было альтернативы. Ду Хун снова вытянула руки, но в этот раз дотронулась не до клавиш, а до тела однокурсницы. Что касается массажа, то тут жизнь сыграла с Ду Хун шутку. Говорят, на пианино сложно играть. А вот Ду Хун начала учиться без усилий, не включая голову. А массаж — такое лёгкое занятие, но Ду Хун эта учёба не давалась. Вот, скажем, активные точки. Ду Хун никак не могла их запомнить. Запомнила — не могла найти. Нашла — не получалось освоить технику. В игре на пианино важны в основном сила и скорость удара по клавишам, и Ду Хун переносила ту же технику в работу с пациентом. Видели бы вы, как над ней смеялись однокурсники! Она надавливала точку на теле, а однокурсница озвучивала: «До!», Ду Хун снова нажимала, а та говорила: «Ре!» Затем, естественно, следовали фа, соль, ля, си. Тут Ду Хун щипала девушку, а та ойкала. Смех смехом, шутки шутками, но Ду Хун не могла избежать сожаления. Столько лет растрачено впустую, как же ей устроится нормально после окончания обучения?

Наконец, сделав огромный круг, Ду Хун добралась до Нанкина. Через одного приятеля друга своих друзей она познакомилась с Цзи Тинтин. Цзи Тинтин жила в далёком Нанкине, но относилась к разряду этаких «заботливых бабушек», готовых взять на себя чужие проблемы — подобная щедрость редко встречается среди слепых. Но, если по существу, то у неё всё-таки имелось преимущество в виде остаточного зрения. Острота зрения с коррекцией соответствовала степени В-3. Несмотря на то, что они были знакомы через десятые руки, Цзи Тинтин, разговаривая с Ду Хун по сотовому, заявила:

— Мы же друзья. Сестрёнка, приезжай! В Нанкине очень хорошо!

Ещё не успели встретиться, а Цзи Тинтин уже назвала Ду Хун «младшей сестрёнкой», так что Ду Хун пришлось следовать ходу мыслей Цзи Тинтин и назвать её «старшей сестрой», хоть на самом деле Ду Хун подобное обращение претило. Так зовут друг друга в деревнях. Кроме того, в нём чувствуется фамильярность, вызывающая неприязнь. Но у фамильярности имелся и свой плюс — расторопность. Как только Ду Хун добралась до Нанкина, Цзи Тинтин отвела её к Ша Фумину и заявила:

— Начальник, вот вам ещё одно денежное деревце.

Ша Фумин захотел устроить новенькой проверку.

Ясное дело. Цзи Тинтин и сама массажистка, так что, разумеется, с уважением относилась к подобному правилу. Цзи Тинтин потянула Ша Фумина за собой, завела его в массажный кабинет и уложила на кушетку. Потом она подвела Ду Хун, взяла её руки и положила на шею. Ду Хун такое поведение очень не понравилось — уж слишком явно Цзи Тинтин демонстрировала своё преимущество в зрении. Стоило пальцам Ду Хун дотронуться до шеи Ша Фумина, как тот чётко понял, что перед ним дилетант.

Ша Фумин улёгся на живот и, пока Ду Хун делала массаж, начал расспрашивать. Где Ду Хун родилась, сколько ей лет и всё такое прочее, и тоном отнюдь не любезным, как и положено начальнику. Ду Хун отвечала по порядку на все вопросы. В конце Ша Фумин поинтересовался, что она закончила, и Ду Хун честно назвала учебное заведение. Ша Фумин помолчал немного, а потом сменил тему и начал обсуждать с Ду Хун вопросы образования. В этот момент Ду Хун как раз расслабляла Ша Фумину мышцы шеи. Он лежал, поместив голову в специальный вырез для лица, и не переставал улыбаться. И в каком месте это традиционный массаж? Почёсывание какое-то! Ша Фумин тяжело вздохнул и выпалил:

— Современное образование только вредит молодёжи!

Ша Фумин иронизировал над «современным образованием», и его реплика не имела никакого отношения к Ду Хун, но Ду Хун была достаточно умной девушкой. Она тут же остановилась, на мгновение опешила, а потом убрала руки с шеи Ша Фумина.

По поводу профпригодности Ду Хун Ша Фумин не сказал Цзи Тинтин ни слова. Он подошёл к двери, вытащил купюру в пятьдесят юаней и сказал:

— Даю тебе отгул на день. Отвези девушку в восточное предместье погулять, раз уж приехала в Нанкин, в такую даль.

Всё предельно ясно. Цзи Тинтин не взяла деньги, а держала Ша Фумина за руку и не двигалась. Это означало настоятельную просьбу. Ша Фумин улыбнулся уголками губ и сказал:

— Ты меня вынуждаешь.

А потом нагнулся и шепнул Цзи Тинтин на ухо:

— Это было не просто плохо, а очень плохо.

Ша Фумин пару раз похлопал Цзи Тинтин по плечу и ушёл. Ша Фумин всегда заботился о Цзи Тинтин и относился с особым уважением. Но сейчас дело касалось принципиального вопроса, и тут он не мог пойти на уступки. Ша Фумин не пошёл в комнату отдыха, понимая, что там сейчас Ду Хун. А вдруг они столкнутся? Лучше всё-таки не стоит.

Цзи Тинтин стояла у дверей массажного салона. Настроение резко упало. Она отчаянно заморгала, потом достала мобильник и хотела позвонить в далёкий город сестрице Чжао. В конце концов, Ду Хун вверила ей именно сестрица Чжао. Но вот как сообщить новость? Проблема ещё та! Когда сестрица Чжао давала поручение по телефону, то сказала: «Во что бы то ни стало надо помочь». Практически упрашивала. Просьбы — такая штука, на определённом этапе они превращаются в категорический приказ. Цзи Тинтин подумала-подумала и спрятала мобильник.

Но он всё же зазвонил. Цзи Тинтин поднесла аппарат к уху и услышала голос Ду Хун:

— Сестрёнка Тинтин, я всё поняла. Ничего страшного.

— Ты где?

— В туалете.

— Почему не вышла со мной поговорить?

Ду Хун помолчала немножко, а потом тихонько ответила:

— Я лучше в туалете побуду чуток…

Цзи Тинтин ещё больше растерялась, не зная, что и сказать, и после долгих раздумий выдала:

— А в Нанкине есть мавзолей Сунь Ятсена, ты в курсе?

Ду Хун не ответила ни «да», ни «нет», лишь повторила:

— Сестрёнка Тинтин, ничего страшного.

У Цзи Тинтин защемило под ложечкой. То, что Ду Хун отвечала невпопад, означало лишь одно: душа у девчонки уже в полном смятении. Цзи Тинтин могла понять, что в эту секунду испытывала Ду Хун, всё-таки она впервые уехала так далеко от дома. Что для слепцов самое трудное на свете? В первый раз отправиться в дальний путь. Особенно одному. Тревога, тоска, робость, чувство неполноценности принимали облик бесконечной надвигающейся тьмы, заставляя бояться. Эти страхи были мнимыми и истинными, ложными и настоящими — всё зависело от того, с чем человеку приходилось столкнуться. Страхи слепых необъятны, так же огромны, как мир, который им не дано увидеть. Чего они боятся? Непонятно. Ду Хун как назло не повезло, сделала первый шаг и тут же провалилась. Провалиться и упасть — не одно и то же, здесь есть принципиальная разница. Когда падаешь, то хоть и больно, но всё равно приземляешься. А провалиться — это другое, когда проваливаешься, то приземляться некуда, остаётся только лететь вниз, всё лететь и лететь, без остановки. И этого ощущения люди боятся сильнее, чем разбиться вдребезги.

Цзи Тинтин крепко сжала трубку. Она вроде человек бывалый, но не знала, что сказать.

Вечером того дня Цзи Тинтин потеснилась на кровати, уложив Ду Хун спать. Кровать была слишком узкой, вдвоём можно поместиться, только если лечь на бок. Сначала они лежали спина к спине, но через некоторое время Цзи Тинтин почувствовала, что так ей неудобно, и перевернулась, уткнувшись лицом в затылок Ду Хун. Раз уж они молчали, то Цзи Тинтин начала гладить плечи Ду Хун, чтоб хоть как-то утешить.

Ду Хун тоже повернулась, подняла руку, хотела обхватить Цзи Тинтин за спину, но немного промазала и попала ей по груди. Ду Хун сложила ладонь чашечкой и, воспользовавшись удобным случаем, накрыла грудь, а потом сказала:

— Ого, какие они у тебя!

Ну, тема для разговора не слишком хорошая, но когда две женщины не знают, о чём поговорить, то и такая сойдёт. Цзи Тинтин тоже пощупала грудь Ду Хун и заявила:

— У тебя лучше! — А потом добавила: — У меня раньше и впрямь классные были, а теперь уже нет. Обвисли.

— Как такое может быть?

— А куда без этого?

Ду Хун подумала, что в один прекрасный день и у неё грудь обвиснет. Цзи Тинтин тихонько прошептала ей в самое ухо:

— А тебя кто-нибудь щупал?

— Да.

Цзи Тинтин распалилась и поспешно спросила:

— Кто?

— Да одна баба, извращенка.

Цзи Тинтин остолбенела, но быстро смекнула, что к чему, а как смекнула, так сразу ухватила Ду Хун за сосок и сильно сжала двумя пальцами. Она не соизмеряла силу и причиняла Ду Хун сильную боль, та аж ойкнула. Да, у Цзи Тинтин и впрямь руки очень грубые.

Они немного побаловались так, и Ду Хун устала, да ещё и расстройство сказалось, так что она быстро уснула, но и во сне продолжала прижиматься к груди Цзи Тинтин, и плечи её подрагивали. Чувство опасности может разъедать слепых изнутри, до какой степени — только им известно. Цзи Тинтин прижимала Ду Хун к себе, да так, что сама не могла уснуть. Ей в первый раз проверку устроили в Пекине — и десяти минут не прошло, как вручили обратный билет. Цзи Тинтин отлично помнила это ощущение, будто бы летишь вниз, летишь и летишь, без остановки. Но ей всё же повезло, в тот момент появилась сестрица Чжао, которая ей помогла. Цзи Тинтин всегда испытывала к сестрице Чжао невыразимую благодарность и хотела что-то сделать в ответ. Но чем отплатить за добро? Нечем. Разве что помочь кому-то, как когда-то сестрица Чжао помогла ей. Один помог второму, а второй помог третьему. Сделала ли так Цзи Тинтин? Нет. Цзи Тинтин никак не спалось.

Она ужасно сожалела, что не смогла всё устроить. А что теперь будет с Ду Хун? Цзи Тинтин могла только обнимать её, а сердце разрывалось от боли.

Во что бы то ни стало завтра нужно Ду Хун оставить. Ехать или не ехать в восточное предместье — посмотрим, пусть-ка в Нанкине денёк отдохнёт. Можно отвести Ду Хун в храм Конфуция, погулять, покушать чего-нибудь, а потом подарить ей какую-нибудь безделицу. Одним словом, обязательно нужно, чтобы Ду Хун поняла, что Нанкин вовсе не гиблое для неё место, и здесь есть люди, которые о ней заботятся и болеют за неё душой. Просто не повезло и всё. Размышляя обо всём этом, Цзи Тинтин не решалась заснуть, по крайней мере, крепко заснуть не могла. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Ду Хун спозаранку подхватила багаж и уехала.

Цзи Тинтин уснула только за полночь и под утро спала крепко, но того, чего опасалась, так и не произошло. Как только они проснулись, Ду Хун сообщила, что ни в какой мавзолей Сунь Ятсена она не поедет, и в храм Конфуция тоже, и стояла на своём твёрдо. Она сказала, что хочет «с сестрёнкой Тинтин» пойти в массажный салон. Цзи Тинтин неправильно растолковала её слова, решив, что Ду Хун хочет потребовать свою зарплату, как бы то ни было, а один день она отработала. Но когда они пришли в салон, Цзи Тинтин обнаружила, что ошиблась. Она недооценила эту девочку.

Ду Хун переоделась в красную куртку и, идя по пятам Цзи Тинтин, добралась до «Массажного салона Ша Цзунци». А потом она прилюдно внезапно крикнула:

— Директор Ша! — и сказала: — Директор Ша, я понимаю, что моё образование не соответствует вашим требованиям. Дайте мне один месяц, хорошо? Я буду прибираться, согласна быть на побегушках. Буду за ваш счёт только питаться три раза в день, а по вечерам делить койку с сестрёнкой Тинтин. Если через месяц я не достигну требуемого уровня, то перед лицом всех присутствующих обещаю, что уеду сама. Я за год заработаю столько, чтобы возместить все расходы на питание. Надеюсь, вы дадите мне такую возможность.

Понятное дело, Ду Хун заранее всё продумала. Всё это она произнесла робким тоном, тяжело дыша и часто останавливаясь, и тираду эту выучила наизусть. Но Ду Хун и сама не понимала, что её выходка ошеломила всех присутствующих. Сама дрожа от страха, Ду Хун продемонстрировала, что внутри неё пульсирует энергия, мощная, как радуга.

Ша Фумин не ожидал, что может произойти такое. Если бы Ду Хун была обычным здоровым человеком, то подобное выступление никого бы не удивило, но Ду Хун — слепая, для слепых это действительно нечто из ряда вон выходящее. У слепых зашкаливает самолюбие, и когда они получают отказ, обычная реакция — сохранить чувство собственного достоинства, дескать, здесь нам не рады, но ничего, в другом месте будут рады. Ду Хун вопреки ожиданиям так не поступила, чем потрясла Ша Фумина. Он тут же спросил себя: в аналогичной ситуации ты смог бы так? Ответ был отрицательным. А вот Ду Хун смогла, и Ша Фумин вовсе не считал, что это плохо, напротив, изумился смелости девушки. Судя по всему, главная помеха для слепых не отсутствие зрение, а недостаток храбрости — слабость, являющаяся следствием излишней самонадеянности. Внезапно Ша Фумина осенило: а с чего, собственно, у слепых по сравнению со зрячими чувство собственного достоинства зашкаливает? Многие вещи слепцы сами себе навязывают. В мире есть только общечеловеческое чувство собственного достоинства, но нет и никогда не было отдельного для слепцов.

— Хорошо, — рассеянно согласился Ша Фумин.

Ша Фумин, с его врождёнными задатками начальника любил учить других. Он действительно начал давать уроки Ду Хун, не жалея сил. Ду Хун же занималась исключительно упорно. В конце концов, для слепого освоить традиционный массаж это не на пианино научиться играть — тут всё легко, никаких великих знаний, да и ума особо большого не требуется. Просто до Ду Хун «не доходило», ей не хватало самых азов. Ша Фумин строго сказал Ду Хун, что даже если она не найдёт сразу активные точки, ничего страшного не произойдёт. Надо быть поумнее. Надо пробовать и смотреть на реакцию гостя! Вот — это точка «тянь-чжун», болезненная. Ша Фумин показывал прямо на ней, вмиг нашёл на теле Ду Хун искомую точку и надавил, стоило приложить силу, как Ду Хун тут же взвизгнула. Ша Фумин сказал:

— Смотри, ты же отреагировала. Вот и гости так же. Они или какой-то звук издадут или ногой дёрнут. О чём говорит такая реакция? О том, что точку ты нашла верно. На такие детали надо почаще обращать внимание. Не надо бояться сделать клиентам больно. Чего беспокоиться? Посмотри на проблему с точки зрения клиента. Клиент как думает: я заплатил, чтоб мне сделали традиционный массаж, а мне ни капельки не больно, не значит ли это, что всё зря? Все люди скупердяи, каждый гонится за выгодой, но каждый по-своему. Для некоторых клиентов если болит, то это и есть настоящий традиционный массаж туйна. А если вообще не больно, то это обычный массаж. Ну так сделай ему больно, не бойся! Такому боль только в радость. Если клиент просит полегче, так и умерь силу. Тогда он не усомнится в твоём мастерстве.

Ду Хун слушала. Она обнаружила, что речь тоже имеет свои активные точки. Ша Фумин незаурядный человек — он умел воздействовать на людей так, что слушающего внезапно озаряло. Ду Хун быстро поняла, что в профессиональном плане она никуда не годится, и проблема кроется в её отношении. Она была очень деликатна с клиентами, излишне осторожничала и проявляла нерешительность. Не осмеливалась взяться как следует. Как можно тело клиента сравнивать с пианино? Нет, человеческое тело — это не пианино, когда требуется применять силу, это нужно делать, клиент не сломается. Сила — это важно, особенно для новичка. Так, как минимум, можно проявить добросовестность и усердие. Если клиент вскрикивал от боли, то Ду Хун говорила так:

— Немного больно, да? В последнее время на работе сильно устаёте?

В этих словах чувствуется и человеческое участие, и профессиональный авторитет. Не стоит волноваться, что постоянных клиентов не будет! В конце концов, массажный салон — не больница, сюда ведь обращаются, чтобы немного расслабиться. Кто сюда придёт лечиться? Если по-настоящему заболеешь, что толку бежать в массажный салон — надо идти в больницу.

Изначальный замысел Ша Фумина заключался в том, чтобы хорошенько тренировать Ду Хун какое-то время, а потом посмотреть, чему она научилась, и тогда решить, что делать. Главное — совесть его будет чиста. Справится — оставит, а если нет, то и сама Ду Хун вряд ли захочет, чтобы Ша Фумин зазря её кормил. Вряд ли. Однако произошло кое-что неожиданное. Как-то раз Ша Фумин отлучился в туалет, и тут Ду Хун отдали клиента. Ша Фумин подозвал администратора Гао Вэй и спросил:

— Тебе кто позволил?

Гао Вэй обиженно ответила:

— Вообще-то клиент сам выбрал, не могу же я никогда не ставить её?

Ша Фумин не проронил ни слова, но пожалел, что поддался ненужному благородному порыву. Ду Хун с её кривыми руками рано или поздно нанесёт урон доброму имени салона. «Массажный салон Ша Цзунци» только-только появился, если пойдёт дурная слава, то как потом отмыться?

Самое любопытное не то, что Ду Хун начала работать с клиентами, а то, что прямо на глазах у Ша Фумина её дела пошли в гору, исключительно потому, что клиенты сами выбирали её. Потихоньку появились и постоянные клиенты. Ша Фумину незачем было препятствовать, раз клиенты сами выбирают Ду Хун да ещё и возвращаются. Не мог же он, будучи директором салона, доказывать, что собственный работник никуда не годится с профессиональной точки зрения. Ша Фумин беспокоился, он даже несколько раз проводил проверку на местах и выяснил, что Ду Хун не просто нарасхват — клиенты её обожают. Как такое возможно?

Ответ нашёлся быстро и ввёл Ша Фумина в ступор. Оказывается, Ду Хун — красавица, ослепительная красавица. Ша Фумин примерно представлял, кто из массажистов как выглядит, поскольку часто слышал. Гостям заняться особо нечем, а просто так лежать скучно, вот они и беседуют. На самом деле даже не беседуют, а точат лясы о том, о сём. Иногда неизбежно всплывает тема внешности массажистов: начинают нахваливать их облик, фигуру и лицо. Говорят одно и то же, как под копирку. Такая-то массажистка «хорошенькая». Такой-то массажист «привлекательный». Ша Фумина и самого часто называли привлекательным, но ни говорящие, ни слушающие не принимали подобные разговоры близко к сердцу. Допустим, клиенты говорят правду, и какая-то из девушек действительно красавица, но Ша Фумин всё равно не увидит, так какого хрена об этом думать? Ему плевать, кто там красивый, кто урод. Делай свою работу хорошо, если клиенты довольны, то можешь считать себя «красивым».

В тот день пришли особые гости — съёмочная группа, человек семь-восемь, столпились в проходе. Возглавлял их мужик лет пятидесяти с хвостиком, с очень сиплым голосом и ярко выраженным пекинским акцентом. Вся компания называла его «режиссёром». Ша Фумин знал, что за люди эти режиссёры, и хотя гости были приезжие, принял решение обслужить режиссёра и съёмочную группу по первому разряду. Он лично спросил, сколько их человек, выделил самых лучших массажистов и хотя сам, разумеется, не стал делать массаж, но попросил поучаствовать второго соучредителя Чжан Цзунци. Площадь «Массажного салона Ша Цзунци» не столь велика, так что семь-восемь человек за раз — уже огромное достижение. Вот уж повезло так повезло! Настроение Ша Фумина улучшилось. Он распределил клиентов и массажистов по парам, а потом, потирая руки, пришёл в комнату отдыха:

— Сериал снимают, «Великая династия Тан». Вы о таком слышали?

Ду Хун слышала. И даже «смотрела» кусочек. Музыка так себе, разве что заглавная песня «Луна светлее солнца» более или менее ничего. Ду Хун сидела с левой стороны стола, лицом к Ша Фумину, сложив руки на коленях, и улыбалась. Говоря «сидела», надо отметить, что сидела она по-особенному, с совершенно прямой спиной. Поскольку раньше она играла на пианино, то стоило ей сесть, как тело тут же вытягивалось в струнку, даже чуть-чуть прогибалось в талии. За счёт этого, разумеется, выпячивалась грудь. Между верхней половиной тела и бёдрами угол в девяносто градусов, колени тоже согнуты под прямым углом. Плечи расслабленные и прямые. Колени сведены. Руки перекрещены так, что одна лежит поверх другой на коленях. Поза напоминала позу пианиста, настраивающегося перед игрой или только что закончившего исполнять вариацию «Одинокой орхидеи».[20] Ду Хун сидела с левой стороны стола с прямой спиной и улыбалась, но на самом деле сердилась. Сердилась и на директора Ша, и на саму себя. Почему он не отправил её к клиентам? Неужто Ду Хун действительно настолько хуже остальных? Плевать она хотела на деньги, её интересовала лишь собственная репутация. Но у Ду Хун вошло в привычку: когда она на что-то сердилась, то приклеивала на лицо улыбку. Но не для окружающих, а чтобы соответствовать требованиям, которые в глубине души предъявляла к себе: даже когда сердишься, надо сохранять изысканные манеры.

Ду Хун улыбалась почти час, то есть почти час она сердилась. Через час вальяжно вышел режиссёр в присутствии своей свиты. Режиссёр, казалось, пребывал в приподнятом состоянии, ему захотелось пройтись по массажному салону, всё осмотреть. Мало ли, пригодится для следующих съёмок. Ша Фумин завёл режиссёра в комнату отдыха. Открыв дверь, Ша Фумин объявил:

— Господин режиссёр пришёл вас проведать, давайте его поприветствуем!

Все, кто находился в комнате отдыха, встали, некоторые даже захлопали. Аплодисменты вышли довольно жидкие, но атмосфера воцарилась довольно тёплая, хоть и с примесью неловкости. Но в целом все испытывали волнение. Как-никак «киношники».

Ду Хун всё так же улыбалась и лишь легонько кивнула головой. Вставать не стала. Режиссёр с порога увидел Ду Хун. Она напоминала пианистку, только что отыгравшую концерт. Режиссёр встал как вкопанный, не говоря ни слова, а потом окликнул какую-то женщину. Ша Фумин услышал, как та женщина тихонько охнула. От восхищения. Ша Фумин, разумеется, не понимал подоплёку этого восхищения. В глазах той женщины Ду Хун перестала быть пианисткой, превратившись в настоящую императрицу. Приветливую, благородную, прекрасную, неподвижную, но исполненную строгости, даже, можно сказать, величественности. Ша Фумин не понимал, в чём дело, и вежливо поинтересовался:

— Господин режиссёр, может быть, попить хотите?

Режиссёр пропустил его слова мимо ушей и обратился к женщине, стоявшей рядом:

— Какая красавица!

— Не то слово! — отозвалась женщина и тут же добавила: — Действительно, потрясающе красива!

Она заявила это авторитетным тоном, словно научный вывод, не требующий доказательств. Ша Фумин не мог взять в толк, что происходит, а потом услышал, как режиссёр прошёл в комнату отдыха и тихо спросил:

— Как тебя зовут?

После долгого молчания Ша Фумин услышал ответ Ду Хун:

— Ду Хун.

— Вообще не видишь?

— Вообще.

Режиссёр вздохнул, и в этом вздохе слышались бесконечная печаль и глубокая досада, а потом велел:

— Люцзы, запиши-ка её мобильный.

Ду Хун с достоинством ответила:

— Простите, у меня нет мобильного.

Потом Ша Фумин услышал, как режиссёр потрепал Ду Хун по плечу, а за дверями ещё раз повторил:

— Очень жаль.

Одновременно Ша Фумин услышал, как та женщина снова восхищённо произнесла:

— Действительно, потрясающая красавица!

Восхищение было настоящим, серьёзным, от души, более того, пронизанным искренней симпатией.

Шумная компания уехала, и в «Массажном салоне Ша Цзунци» снова воцарилось спокойствие. Хотя «спокойствие» — не точное слово. В этот раз спокойствие отличалось от обычного и практически переросло в напряжение. Все слепые в одночасье осознали, что знают теперь важный секрет — среди них есть настоящая красавица. Ослепительная красавица. Нужно понимать, что это не досужая болтовня обычных посетителей. Это сказал режиссёр «Великой династии Тан». Эти слова на чистом китайском серьёзно и важно продекламировал известный режиссёр. Прямо как реплика в кино. Тому есть свидетель, и этот свидетель — дама из съёмочной группы.

В тот вечер массажистки без конца слали смс-сообщения друзьям в родные города, причём формулировки получались нервные, словно от испуга: «Представляете? У нас в салоне есть Ду Хун. Вы и не знаете, насколько она красивая!» Они ничуть не завидовали. Как можно завидовать красавице, которая понравилась режиссёру? Им не хватало способностей описать «красоту» Ду Хун. Ну, ничего. Можно преувеличить. А уж если совсем получаться не будет, удариться в лирику. По сути, «красота» — это не более чем ошеломлённая интонация. Массажистки не говорили — они восхваляли, пели дифирамбы.

Это был важный вечер. Ша Фумин лежал на кровати, и все его мысли занимала Ду Хун. Только образ её никак не складывался. В душе Ша Фумина возник серьёзный вопрос. Очень серьёзный.

Что такое «красота»?

В душе его что-то начало переворачиваться, вызывая сильное беспокойство.

Любовное томление — запутанная дорога. На поверхности кажется, что оно прямолинейно, и под этой прямолинейностью соединяются друг с дружкой бесчисленное количество излучин и разветвлений. С первого дня, как они вернулись на работу, Сяо Кун неотступно преследовало желание. И доктора Вана тоже. Когда они распалились до определённого предела, появлялось новое ответвление, выросли новые листочки. Доктор Ван и Сяо Кун поссорились. Влюблённые всегда так. Губы горят — им бы лучше сейчас целоваться, но если целоваться не получается, остаётся лишь браниться. Таково базовое проявление любви.

Поссорились ли доктор Ван и Сяо Кун в открытую? Нет. Получилось хуже, чем просто ругань. Это холодная война, глухое противостояние, когда обе стороны прекрасно понимают, что они в ссоре.

Сяо Кун каждый вечер приходила к доктору Вану. Тот, разумеется, радовался, но со временем понял, в чём причина визитов. Разве Сяо Кун к нему наведывается? Ясное дело, она ходит к Сяо Ма. И ладно бы просто приходила, это доктор Ван ещё мог бы простить, но постепенно терпение закончилось. Она не просто приходила проведать Сяо Ма, а кокетничала с ним! Хорошо хоть Сяо Ма не проявлял инициативы — сидел себе тихонько в уголочке. Но вы только гляньте, как себя ведёт Сяо Кун? Прёт напролом! Доктор Ван не мог увидеть своё лицо, а меж тем оно приобрело суровое выражение. Губы постоянно двигались, словно бы он пытался отлепить их от передних зубов, то открывались, то закрывались, и доктор Ван постоянно их облизывал. Изнутри разъедало неприятное ощущение. Невыразимая тоска.

Но разве Сяо Кун кокетничала с Сяо Ма? Ей было грустно, причём грусть была пропитана энергией, грусть, когда за спокойным фасадом бушуют страсти, когда человек страдает от неудовлетворённого желания, но не подаёт вида. На работе она держалась, но после работы, стоило Сяо Кун прийти в общежитие к доктору Вану, эта грусть меняла обличье, и девушка, напротив, начинала рисоваться перед окружающими с утроенной силой. Разумеется, её жеманство направлено было на доктора Вана, но, к сожалению, в пути оно выписывало удивительный крюк и обрушивалось на голову Сяо Ма. Такое поведение часто наблюдается у молоденьких влюблённых девушек — во всяком деле они целятся на запад, а попадают на восток. Но откуда всё это мог знать доктор Ван? Доктор Ван понимал лишь, что его девушка ведёт себя неприлично и всё своё любовное томление обращает на совершенно постороннего мужчину. А доктору Вану куда со стыда деваться?

А потом Сяо Кун и Сяо Ма ни с того ни с сего начали драться. Слово «драться» обидно прозвучит для Сяо Ма, потому что вообще-то это Сяо Кун его била. За что? Всё за то же обращение «сестрица», исторически сложившуюся проблему. В этот вечер Сяо Кун разошлась не на шутку, схватила подушку Сяо Ма, подняла и пригрозила, что если он ещё раз так скажет, то она его поколотит. Откуда ж ей было знать, что слабый и безвольный Сяо Ма заупрямится. Сяо Кун действительно стукнула его подушкой, размахнулась и со всей дури дала Сяо Ма по голове, понимая, что это всего лишь подушка — не смертельно и не больно.

И тут кое-что произошло. Сяо Ма не только не рассердился, а в глубине души вдруг пришёл в восторг. Обычно Сяо Ма никогда никому не перечил, а тут как назло взял да и огрызнулся:

— А ты и есть сестрица!

Слова Сяо Ма подлили масла в огонь. Подушка перестала быть просто подушкой, посыпался град ударов. Сяо Кун вошла во вкус, словно, размахивая подушкой, отгоняла прочь тоску. Она размахивалась и хохотала, чем дальше, тем громче, что свидетельствовало о безудержном веселье.

Сяо Кун веселилась, а доктор Ван, сидевший рядом, радости не ощущал. Лицо помрачнело, губы подрагивали, он хотел что-то сказать, но в итоге не стал и молча забрался на верхнюю койку. Сяо Кун вошла в раж — где уж ей было думать про доктора Вана? Она радостно поднимала подушку и что есть мочи колотила Сяо Ма, несколько десятков раз подряд. После нескольких десятков ударов она запыхалась и устала. Обернулась и не нашла доктора Вана — он куда-то делся. Сяо Кун ахнула и спросила:

— Где ты?

Доктор Ван уже улёгся наверху.

Сяо Кун повторила:

— Где ты?

— Сплю, — раздался голос сверху.

Ответ прозвучал невнятно. Ясно, что он отвернулся и уткнулся лицом в подушку.

Влюблённые между собой общаются не словами, а интонациями. Интонации имеют другой, скрытый смысл. Стоило Сяо Кун услышать интонации доктора Вана, как сердце упало, сразу же стало понятно, что он расстроился. В общежитии тут же воцарилась тишина, из-за чего Сяо Кун оказалась в сложной ситуации — вроде как она во всём виновата. Сяо Кун ужасно разозлило то, что доктор Ван разозлился. Ты ещё и недоволен! А ты в курсе, что у меня творится на душе? Ты из-за чего надулся? Сяо Кун опустила плечи, и подушка вывалилась из рук. Что ж, репутация и так подмочена. Сяо Кун вежливо сказала Сяо Ма:

— Сяо Ма, время не раннее, я тоже пойду спать, до завтра.

Впервые доктор Ван так и не сомкнул глаз. После ухода Сяо Кун где уж ему было «спать», он беспрерывно ворочался, а из-за этого не мог заснуть и Сяо Ма на нижней койке и тоже постоянно ворочался. Они слышали друг друга. Ворочаясь с бока на бок, доктор Ван осознал, что Сяо Кун ему только девушка, но пока что не жена. Нельзя из-за того, что у них полмесяца был «медовый месяц», считать её своей собственностью. Проблема приобрела серьёзный оборот. Доктор Ван сел на кровати и позвонил Сяо Кун. Только-только он набрал номер, только услышал гудок, как за стеной раздался звонок мобильного. Звук испугал доктора Вана. Как так, почему он звонит? Это что, прямой эфир? Доктор Ван ещё и подумать-то толком не успел, поэтому быстро нажал кнопку сброса, а потом, заволновавшись, что Сяо Кун перезвонит, просто выключил телефон. Вот уж не думал, что расстояние может быть такой большой проблемой в любви: слишком далеко — плохо, но и слишком близко тоже плохо.

На самом деле выключать телефон доктору Вану не стоило, поскольку Сяо Кун его игнорировала, и не только тогда, но и весь следующий день. Вчера доктор Ван перегнул палку, поставил Сяо Кун в неловкую ситуацию перед целой комнатой людей, как будто она, Сяо Кун — распущенная девка, у которой семь пятниц на неделе. Хватит ему потакать! Только вблизи раздавался звук шагов доктора Вана, как Сяо Кун сразу уходила. В массажном салоне кушеток тьма, иди «поспи»!

Доктор Ван, разумеется, почувствовал это, но подойти не осмеливался. Они как-никак первый раз за всё время поругались, и если сейчас он, засунув гордость куда подальше, побежит мириться, то неизвестно, как встретит его Сяо Кун. Кроме того, ни в коем случае нельзя опозориться в стенах массажного салона — он просто не может себе этого позволить.

Время текло, секунды складывались в минуты, доктор Ван не знал, что делать. Он с трудом дождался вечера, вернулся в общежитие, но Сяо Кун не пришла. Тут доктору Вану действительно стало тоскливо, но в женское общежитие он идти не рискнул. Не спалось, и доктор Ван беспрерывно ворочался. Сяо Ма тоже не мог уснуть, но не осмеливался повернуться на другой бок. Не хотелось сообщать верхней койке новость о собственной бессоннице. Эта ночь прошла для Сяо Ма мучительно. Он мог только притворяться, создавая иллюзию того, что сладко спит. Еле вытерпел до утра.

На следующий день доктор Ван понял, что всё не так просто, как казалось, а очень даже сложно. Не влюбилась ли Сяо Кун в Сяо Ма? Сложно сказать. Доктор Ван ясно ощутил, что Сяо Кун страдает. До того, как они объяснились друг другу в любви, Сяо Кун тоже страдала, причём очень, сил не было ни на что. Сейчас всё повторялось, вдобавок она и говорить стала еле слышно. Состояние Сяо Кун усугубляло мучения самого доктора Вана, и он совсем растерялся. Как назло в этот день дела в салоне шли особенно хорошо, и доктор Ван принимал одного клиента за другим, всё сильнее выматываясь. К усталости примешивались чувство вины и грусть. Но разве мог он знать, что на самом деле всё это — проявления любви? Во второй половине дня доктор Ван не выдержал и запаниковал. Нужно во что бы то ни стало позвонить Сяо Кун. Но как? С трудом дождавшись окончания сеанса, доктор Ван уединился в туалете, запер дверь и набрал номер Сяо Кун. Сяо Кун почти сразу сняла трубку и ответила ледяным тоном:

— Алло, кто это?

Доктор Ван не знал, что сказать. Не знал, с чего начать. А Сяо Кун тем временем снова спросила:

— Кто это?

Доктор Ван выпалил первое, что пришло на ум:

— Я скучаю!

Сяо Кун работала с клиентом и тоже волновалась и паниковала. Слова доктора Вана, произнесённые на одном дыхании, стали неожиданностью, и когда Сяо Кун услышала это «я скучаю», на неё нахлынули разные чувства. Смесь удовлетворения и облегчения — вот оно, спасение! Девушка вздохнула с облегчением. Она не могла первая побежать к доктору Вану мириться, но в глубине души немного боялась — не закончится ли их роман таким плачевным образом? Всё-таки холодная война длится уже третий день. Слишком долго, целую вечность. Сяо Кун на самом деле очень устала, ей хотелось броситься на грудь доктору Вану и хорошенько выплакаться. Можно ли испытывать большее счастье, чем когда любимый человек первым делает шаг к примирению?

Но она работала. Обе руки массировали спину клиента. Трубку пришлось прижимать к уху плечом. Работа — это работа, не время для объяснений в любви. Кроме того, рядом клиенты и коллеги — волю чувствам давать нельзя. Сяо Кун придала голосу особо вежливый тон, словно говорила с другом, живущим в другом городе.

— Понятно… Сейчас работаю. Поговорим через полчаса, — сказала она, ощутив прилив нежности.

Доктор Ван сжимал сотовый в руке. Он услышал гудки, и сердце оборвалось. Судя по тону, Сяо Кун его бросает. Только последний идиот не понял бы это по её голосу. Он довольно долго стоял, как дурак, а потом вспомнил, что находится в туалете. Надо выходить. Потянул за ручку, но проклятая дверь никак не хотела открываться. Доктор Ван почувствовал крайнее раздражение и начал изо всех сил дёргать дверь. Дёргал-дёргал и только потом вспомнил, что сам запер дверь на защёлку.

Сяо Кун закончила сеанс и тут же отправилась в комнату отдыха, сгорая от нетерпения. Зато пошёл работать доктор Ван. Сяо Кун, девушка умная, услышала на заднем фоне звук капающей воды. Раз доктор Ван спрятался в туалете, чтобы позвонить ей, то почему она не может? Сяо Кун пошла в туалет, с улыбкой вытащила телефон, долго крутила аппарат в руках, а потом большим пальцем набрала сначала первые пять цифр номера, а потом остальные. Дозвонилась. Сяо Кун оставила неизменными те два слова, которые посвятил ей любимый мужчина, но прибавила от себя ещё одно — «тоже»:

— Я тоже скучаю!

«Тоже» такое хорошее слово — в нём вся логика развития отношений и те секреты, которые хранят влюблённые. Разлука перестала иметь значение, всё разом снова соединилось. Любовь — это здорово!

Доктор Ван произнёс своё «я скучаю» уже полчаса назад, и за эти полчаса успел уже массу всего передумать. Им овладела настоящая буря чувств, но по сути это было отчаяние. И вдруг неожиданно позвонила Сяо Кун и сказала: «Я тоже скучаю…» Доктору Вану захотелось плакать, но как можно? Рядом клиенты и коллеги. Поэтому он вежливо ответил:

— Понятно… Работаю. Поговорим через полчаса.

Доктор Ван ненавидел такой тон, но зато наконец понял, что жизнь состоит из недопонимания, и многие вещи можно понять, только прочувствовав на собственной шкуре. Хороший урок — в следующий раз надо суметь поставить себя на место другого.

Наконец Сяо Кун и доктор Ван встретились в комнате отдыха. Там всё ещё было полно народу, поэтому им пришлось держать себя в рамках. Доктор Ван подошёл к Сяо Кун, а она в этот раз не стала прятаться, и молодые люди уселись рядышком на сломанную массажную кушетку. Они не разговаривали, но это молчание кардинально отличалось от прежнего. Воскресла былая нежность. Достойная того, чтобы хранить её всю жизнь. Наконец доктор Ван положил руку Сяо Кун на бедро. Сяо Кун откликнулась, взяла его за руку, и они сцепили пальцы. Каждый палец доктора Вана нашёптывал в щели между пальцами её руки: «Я люблю тебя!», и её пальцы вторили: «И я тебя тоже!». Сяо Кун слегка повернула лицо и как будто только сейчас по-настоящему признавалась в любви.

Доктор Ван и Сяо Кун сидели тихо, а пальцы сцеплялись всё плотнее и поглаживали друг дружку. Доктор Ван и Сяо Кун уже занимались любовью — такие поглаживания обычно становились прелюдией, это были волнующие прикосновения. Молодым людям безумно хотелось снова заняться любовью, каждый хотел показать партнёру, насколько тот любим. Но куда пойти? Некуда… Приходится терпеть. Их пальцы уговаривали друг дружку — потерпи. Потерпи, пожалуйста. Но что это за уговоры? Уговоры без слов, от которых ещё сильнее распаляются чувства. После таких уговоров они лишь сильнее возбудились. А что с ним делать, с возбуждением? Только терпеть дальше. «Терпеть» — это не умственная работа, а тяжёлый физический труд. Очень изматывает. В итоге Сяо Кун дотерпелась до того, что силы окончательно покинули её. Тело обмякло, и девушка прислонилась к плечу доктора Вана, рот её приоткрылся. Доктор Ван учуял её дыхание, такое обжигающее, что сердце разлеталось на кусочки. Доктор Ван тихонько вздохнул, всей душой желая как можно раньше стать хозяином салона. Нужно обзавестись собственным салоном, срочно нужно! Работать на кого-то вдали, не имея собственного дома — это не жизнь…

Сяо Кун и представить не могла, что ссора принесёт такие плоды, и осталась довольна. Однако ссора есть ссора, задевает чувства, так что лучше всё-таки не ссориться. Сяо Кун ещё раз хорошенько обдумала случившееся, проанализировала причины возникшей ситуации. Всё-таки она вела себя неподобающим образом — кое-что в своём поведении ей стоит подправить. Как бы то ни было, в присутствии своего молодого человека, пусть даже в шутку, флиртовать с другим парнем — это уже чересчур. Сяо Кун сказала себе, что больше в мужское общежитие ни ногой! Ну, вообще-то она ничего плохого не имела в виду, но тот факт, что доктор Ван её превратно понял, само по себе нехорошо.

Так как Сяо Кун перестала ходить в мужское общежитие, то остался лишь один вариант — пришлось доктору Вану ходить в гости к Сяо Кун. Однако доктор Ван почувствовал, что гости гостям рознь. Доктор Ван относился к разряду степенных молодых людей, и девушки обычно над ним не подшучивали. Им с Сяо Кун неловко было на людях перешёптываться, так что визиты доктора Вана выходили унылые, не то что приход Сяо Кун в мужское общежитие. Они просто сидели. Очень чинно. Сидели и ничего не делали, словно экспонаты в музее.

Только сейчас доктор Ван обратил пристальное внимание на то, что происходит с Сяо Кун. Девушка всегда была грустной. Доктор Ван не мог видеть её лица, зато слышал интонации, и Сяо Кун была совсем не такой, как раньше. На самом деле, не только сейчас, а с тех пор, как они вышли на работу на новом месте, Сяо Кун ходила как в воду опущенная, и доктор Ван принимал это близко к сердцу. Какой Сяо Кун была в Шэньчжэне? Голос её звучал быстро, она тараторила, не особо задумывалась о последствиях, могла иногда и матом выругаться. Она пребывала в радостном настроении, и у окружающих всегда складывалось впечатление, что Сяо Кун весёлая и простая в общении. Причину плохого настроения девушки доктор Ван мог понять. Как ни крути, это из-за него она не стала хозяйкой салона. По сути, доктор Ван обманом привёз её в Нанкин. Он её не обманывал, но по факту получается, что обманул. Настроение у доктора Вана совсем испортилось.

Мрачный доктор Ван вернулся в своё общежитие, залёг на верхнюю койку и стал слушать приёмник. Слепые любят радио: послушаешь про искусство, про спорт — какая-никакая, а радость. Доктор Ван любил слушать и про искусство, и про спорт, но сейчас было не до того. Он уделял внимание исключительно биржевым новостям. Поскольку доктор Ван имел особый долг, то он не хотел посвящать в свою проблему всех остальных, а потому специально приобрёл наушники. Сунул в уши наушники, слушал-слушал, но фондовый рынок так и остался трупом, ледяным трупом. Ни малейших признаков дыхания…

Ну, по радио передавали не только биржевые новости, но и цены на рынке недвижимости Нанкина. Слушая всё это, доктор Ван волей-неволей вспоминал пословицу «беда не приходит одна». Рынок акций сошёл с ума и поймал в ловушку доктора Вана. Тот не успел ещё и погоревать толком, как сошёл с ума и рынок недвижимости! Почему ему, доктору Вану, так везёт на встречи с безумцами? Но рынок нанкинской недвижимости — не просто сумасшедший, а буйный! Этакий бешеный пёс, которого и цепь не удержит, который так и тянется ухватить человека за кончик носа или лоб! Если посудить, то, вернувшись в Нанкин, доктор Ван добровольно сунул голову в петлю. Цены на жилые квартиры диктовали цены на торговые помещения. При нынешних условиях, даже если доктор Ван вытащит свои деньги с фондового рынка, открыть салон тяжело. Если бы он с самого начала не полез на биржу, то, в крайнем случае, если не открывать салон, то на квартиру с двумя спальнями и залом наверняка хватило бы. А теперь, вот те на — сначала рынок акций рехнулся, а потом и рынок недвижимости, а его деньги чем дальше, тем больше превращаются в бумажки. Ещё чуть-чуть и доктор Ван поверит, что тот, кто зарабатывает себе на жизнь, обречён на вечную нищету. Сколько бы ты ни вкалывал до кровавого пота, только придёшь в себя, как сталкиваешься с ежеминутной опасностью потерять всё, что нажил. В будущее доктор Ван смотрел весьма пессимистично, считая, что так и помрёт бедняком, даже на похороны себе не заработает.

Когда уж тут Сяо Кун станет хозяйкой салона?

На самом деле доктор Ван ошибся. Сяо Кун действительно загрустила, но не из-за туманных перспектив стать хозяйкой слона, а совсем по другой причине. До сих пор отъезд Сяо Кун в Нанкин оставался тайной — она тщательно скрывала это от родителей, не решаясь поделиться с ними новостью о том, что влюбилась. Они вряд ли одобрят. Особенно отец.

В том, что касается молодых людей, отец Сяо Кун всегда высказывал очень простую надежду, даже не надежду, а приказ — на остальное наплевать, но вот к зрению необходимо предъявить чёткие требования. Как бы то ни было, нужно, чтобы парень что-то видел. Полностью слепой категорически не подходит! В ночь перед дальней дорогой в Шэньчжэнь родители выказали ей всё без обиняков. Если резюмировать, то звучало это так: в твои любовные дела и в выбор супруга мы не вмешиваемся, но ты должна запомнить, что по жизни надо идти, а не ощупью пробираться — ты и так слепая, поэтому мы не согласимся, чтобы ты вышла за парня, который живёт наощупь.

На самом деле Сяо Кун приложила массу стараний для того, чтобы найти человека, с кем «пошла» бы по жизни. К сожалению, кроме слёз, ничего не получила. Оставшаяся ни с чем Сяо Кун поняла одну истину: как бы ни был умён и рассудителен человек, если однажды он или она становятся родителями слепого ребёнка, то для начала словно бы слепнут и всю жизнь проводят в плену собственных субъективных желаний. Разве же Сяо Кун не хочет найти спутника жизни? А вот сложно. Всё-таки родители слепых всегда остаются родителями слепых. Они упорно стоят на своём, не признавая никаких разумных доводов. Причина проста. Они невероятно много вкладывают в своего ребёнка, невероятно много горюют, невероятно сильно надеются и невероятно сильно любят. Одним словом — основные требования, которые они предъявляют к ребёнку, неизбежно окажутся невероятно высокими. Они изначально вовсе и не хотят вмешиваться в выбор мужа или жены для детей, но не могут не вмешиваться, поскольку очень беспокоятся.

А доктор Ван как раз полностью слепой. Сначала Сяо Кун приняла решение пока что не говорить домашним, посмотреть, что из этого выйдет. Когда ещё так повезёт? Раз в жизни выпал тот шанс, когда надо брать, что дают. Примеривалась она какое-то время, а потом влюбилась. Сяо Кун всегда относилась к собственным чувствам с осторожностью, но когда девушка впервые чувствует любовь, что толку в осторожности? Любовь — маленький муравей, но, как говорится, муравьиный ход может погубить огромную дамбу. Сяо Кун в своей огромной дамбе приоткрыла всего лишь крошечное отверстие, потом хотела заткнуть его, но не успела. Сяо Кун разревелась. Выплакалась и приняла решение — любить. У Сяо Кун имелся свой эгоистичный расчёт: она решила дождаться, когда ситуация дойдёт до определённой точки кипения, когда, как говорится, каша сварена, то есть сделанного не вернёшь. Задним числом всегда можно что-нибудь придумать. Но, разумеется, потребуется невероятное терпение. Если уж на то пошло, то слепым непременно нужно терпение. Терпение для слепых — основа основ, только обладая терпением можно приспособиться к незрячим глазам. По сути, слепым необходимо научиться ждать. С чем бы ни пришлось столкнуться, нельзя суетливо бросаться. Бросишься — споткнёшься, а потом, возможно, придётся ещё и зубы новые вставлять.

Сяо Кун могла подождать, а вот любовь ждать не могла. Сяо Кун и представить не могла, что их роман вдруг начнёт набирать обороты с такой головокружительной скоростью, и она так быстро окажется в Нанкине. Когда речь зашла о Нанкине, то Сяо Кун охватило волнение — это ведь что-то грандиозное! Её воодушевил доктор Ван, который предложил вместе поехать в Нанкин «отпраздновать Новый год». Что подразумевали на самом деле слова «вместе поехать в Нанкин», Сяо Кун прекрасно поняла, чай не девочка уже. Но ничего не ответила, не потому что не хотела, а потому что не осмеливалась. Сяо Кун знала, что голос задрожит и она себя скомпрометирует. Доктор Ван не получил ответа и испугался так, что пошёл на попятную. А Сяо Кун не осмелилась согласиться не только потому, что волновалась, но и потому что ей предстояло принять самое важное решение в жизни. Как только она переступит черту, обратной дороги не будет. «Необратимость» неизбежно влекла за собой ещё одну проблему — предательство собственных родителей. Многие здоровые зачастую не в силах понять, что это значит. Сяо Кун снова плакала. Плакала и плакала… Однако четыре слова «вместе поехать в Нанкин» обрели магическую силу, которой невозможно было противиться — они растлевали душу, издавали обольстительный зов. Они, словно шёлковые нити, связали Сяо Кун, окутали её, обмотались вокруг неё, оплели её плотной вязью. Сяо Кун поняла, что попала в кокон, сама связывала себя по рукам и ногам. Раз за разом, снова и снова, а потом уже и сил барахтаться не осталось, и Сяо Кун перестала трепыхаться.

Ну, не то, чтобы Сяо Кун перестала трепыхаться в прямом смысле слова. Напротив, она развела деятельность, да такую бурную, что кому рассказать — испугается. Она сходила в салон красоты и сделала новую причёску, а потом отправилась за покупками. Купила себе туфли на высоком каблуке. Каблуки для слепых — табу. На самом деле некуда их надевать, но пусть даже разок, пусть даже один день, пусть даже пару часов — денег не жалко. Ещё Сяо Кун приобрела комплект нижнего белья марки «Триумф», тоненького-тоненького, наощупь как изысканная ажурная резьба. А потом собралась с силами, даже можно сказать — проявила мужество, и купила флакончик «Шанель № 5». Зачем? Всё из-за двух молодых посетительниц, которые приходили в салон два года назад — одна из них была постоянной клиенткой Сяо Кун. Девушки наслаждались массажем и болтали обо всём на свете. На самом деле они обсуждали мечты, а мечтали они о роскошной праздной жизни. Разговор тут же зашёл об элитных квартирах с видом на море, об окнах и шторах, а ещё о потрясающих неутомимых в постели мужчинах. Постоянная клиентка Сяо Кун тут же процитировала слова Мэрилин Монро, сказав, что при такой жизни она перед сном «надевала бы лишь несколько капель духов „Шанель № 5“». Вторая посетительница рассмеялась и обозвала подругу нимфоманкой. Тогда Сяо Кун не поняла эту фразу, а осознала её позже, став женщиной. Внезапно её охватило смятение — ей страстно, до потери дыхания захотелось «надеть лишь несколько капелек „Шанель № 5“».

Подготовив всё это, Сяо Кун сама себя испугалась. Уж не замуж ли она собралась? Именно! Сяо Кун действительно хотела втихаря выйти замуж. Всё было готово, близился конец года, а доктор Ван насчёт поездки помалкивал и больше про Нанкин не заговаривал. Но он ведь уже один раз получил от ворот поворот, откуда же было взяться смелости? Неоткуда. В итоге Сяо Кун сама позвонила и спросила, мол, новый год всё ближе, ты в Нанкин-то поедешь или нет? Доктор Ван долго что-то мямлил, а потом уклончиво сказал: «Угу…» Сяо Кун надавила, спросив, что конкретно означает это «Угу…» А доктор Ван, дубина этакая, всё мычал и мычал что-то невразумительное. Сяо Кун разозлилась, в основном от обиды, и как заорала в трубку: «Ты подумай хорошенько, а как надумаешь — звони!» И трубку бросила. Услышав такое, доктору Вану оставалось только недоумённо почесать голову. Почесал-почесал, вроде всё придумал, но всё равно не хватало смелости озвучить. Спустя две минуты он перезвонил и сказал: «Я просто хочу побыть с тобой». Очень абстрактно, никакой конкретики. Доктор Ван тут же похвалил себя за ум — надо же, как красиво сказал, даже ощутил некоторое удовлетворение в том, что смог увильнуть от ответа, и победно поднял брови. Этот дурень такой простодушный, что аж сердце ноет! Но разве не в это качество Сяо Кун влюбилась? Сяо Кун тихонько спросила:

— Ты меня не обидишь?

Тон игривый, ни дать ни взять — невеста. Откуда доктор Ван мог знать, что женщина — это непокорённая вершина, неизведанная глубина? Он услышал в её вопросе надежду и посерьёзнел, не решаясь больше увиливать, и тут же громко выпалил в трубку торжественным голосом:

— Если я тебя обижу, пусть меня машина сразу же собьёт!

В этот момент Сяо Кун ощущала себя новобрачной. На свадьбе нужны клятвы, но нельзя же такие вещи говорить. Она заорала:

— Ты сейчас накаркаешь! Мать твою! Всё, я с тобой больше не разговариваю!

Вот так Сяо Кун оказалась в Нанкине. Родителям она соврала, сказав, что поехала в Гонконг. Ей впервые пришлось обманывать отца с матерью, и девушку мучили ужасные угрызения совести. Но в «таком деле» разве можно не врать? Сяо Кун не верила, что ей хватило смелости, и похоть застила глаза. Когда вспоминала — так и тряслась от страха. Но коли уж на то пошло, то если бы кто-то сказал родителям о случившемся, они бы ни за что не поверили. Их доченька в «этом вопросе» такая порядочная, такая спокойная девочка. А, поди ж ты, порядочная и спокойная девочка взяла да и уступила при первой же подвернувшейся возможности!

Сяо Кун осмелела. Она хотела. Она любила. Если бы можно было вернуться назад, то Сяо Кун снова сделала бы такой же выбор. Когда речь о любви, по идее, родителей всегда обманывают. Она теперь «смотрела» только на своего жениха. Ей нравилась его шея, его грудь, его бесцеремонные руки. Он как печка — такой тёплый. Его тепло неисчерпаемо. Сяо Кун хотела его тело, хотела его тяжесть, в его объятиях так безопасно. Стоило рукам доктора Вана обвиться вокруг неё — и Сяо Кун чувствовала себя словно в сейфе. Но это ещё не всё, самое важное — он её любит. Сяо Кун знает, что доктор Ван её любит. Он никогда не подвергнет её ни малейшему риску. Будь то огонь, гвозди, стекло, телеграфный столб, угол здания, летящий мотоцикл, грубиян на роликах или кипящий суп — доктор Ван всегда заслонит её своим телом. На самом деле ей этого не нужно. Она и сама справляется, но он хочет помогать. Любовь — это здорово. Это даже лучше, чем если бы у неё глаза были по всему телу.

На самом деле Сяо Кун очень нравился характер доктора Вана. Он надёжный, усердный и в любом месте пользуется уважением людей. Разумеется, его «дружок» озорник ещё тот, «хочет» днями и ночами напролёт. Сяо Кун тоже «хотела». Однако если сравнить их желания, то Сяо Кун больше нравилось то, что происходило после. Она уже надела «Шанель № 5» и больше ничего. Они оба успокоились, Сяо Кун прильнула к груди любимого, доктор Ван нежно гладил её, а она в ответ гладила его. Пусть на улице ветер, дождь, снег, лёд, да даже пусть волки с тиграми — им-то какое дело? Им спокойно и тепло. В такие моменты Сяо Кун жалко было спать, и она зачастую притворялась, что спит. Доктор Ван думал, что она и впрямь заснула, тихонько целовал её, нашёптывал: «Девочка моя». Как могла она потратить это время на сон? Она терпела, но потом не выдерживала. Хорошо-то как! Выдыхала носом, плечи её расслаблялись, и девушка засыпала прямо на груди у доктора Вана.

Но даже когда они оба засыпали, рука Сяо Кун продолжала лежать на груди доктора Вана. Она никак не могла успокоиться и не хотела убирать руку. Гладила его всюду и иногда ненароком могла задеть и «дружка», а тот всегда настороже — стоило пальцам Сяо Кун прикоснуться к нему, как он тут же просыпался, начинал увеличиваться в размерах и твердеть. Тут уж просыпалась и Сяо Кун, а за ней и доктор Ван. Стоило доктору Вану проснуться, как он тут же «хотел». В ночной тишине Сяо Кун на самом деле не хотелось «хотеть», она уставала до полусмерти, однако для девушки существовало одно нерушимое правило: она его женщина, стоит доктору Вану захотеть, она должна дать то, что он хочет. Это всё его «дружок». Слишком порочный. Этот маленький враг вовсе не такой порядочный, как его «хозяин».

Сяо Кун была счастлива, но даже в самые счастливые моменты не ослабляла бдительности, когда нужно было использовать мобильный. Речь идёт о «шэньчжэньском телефоне». Сяо Кун давным-давно приобрела себе в Нанкине новый номер, но врать приходилось с другого, шэньчжэньского номера. Враньё обесценивало её счастье, оставляло на нём грязные отпечатки. Стоило подумать о том, сколько в неё вкладывали родители на протяжении бесконечно долгого времени, Сяо Кун каждый раз чувствовала, что обманывает не их, а себя. Однако ложь — это навязчивое движение. Стоит сделать шаг левой ногой, как нужно делать шаг и правой, а потом снова левой, и снова правой. Но в конечном итоге ложь — штука ненадёжная, она не выдерживает многочисленных повторов. Если повторять ложь снова и снова, то она не только не усиливается, а даже ослабевает вплоть до того, что в один прекрасный момент обнаруживает своё истинное лицо.

Как раз в переломный момент холодной войны между Сяо Кун и доктором Ваном мать наконец что-то заподозрила. Она недоверчиво спросила:

— Ты вообще где?

— В Шэньчжэне.

Мать заявила категоричным тоном:

— Ты не в Шэньчжэне.

Сяо Кун возразила ещё более категоричным тоном:

— Если я не в Шэньчжэне, то где?

В Шэньчжэне или в Нанкине — это больная тема. Сяо Кун не могла признаться, что она в Нанкине. Как только она откроется, то за этим непременно последует более серьёзный вопрос — что это ты ни с того, ни с сего поехала в Нанкин?

Обманщики всегда слепы, они всегда недооценивают тех, кто слушает их ложь. На самом деле мать поняла, что дочь не в Шэньчжэне. Когда дочка звонила по мобильному, то на заднем фоне не был слышен прежний гомон и, что самое важное, не было слышно певучего кантонского диалекта. Их девочка определённо не в Шэньчжэне.

Мать заволновалась, отец тоже. Что всё-таки произошло в жизни их дочери? В конце концов, где она находится?

Сяо Кун поставила шэньчжэньский телефон на виброзвонок. Каждый раз, когда телефон начинал вибрировать, сердце Сяо Кун тут же заходилось — снова нужно обманывать. Ей ничего не оставалось, кроме как выйти за пределы массажного салона, словно воришке, и выдержать ещё один раунд родительских допросов на тему, где она находится. В присутствии посторонних, в присутствии доктора Вана у неё не поворачивался язык наврать про Шэньчжэнь. Врать и так-то тяжело, а публично врать и того не легче.

Кроме того, нужно было проявлять осторожность ещё в одном деле. Сяо Кун не могла позволить, чтобы доктор Ван узнал, что родители против. Его это ранит. Поэтому, обманывая родителей, Сяо Кун должна была скрывать свою ложь и от доктора Вана.

В массажном салоне Сяо Кун с доктором Ваном были не единственной парой, кроме них была ещё одна пара — Цзинь Янь и Сюй Тайлай. Они тоже встречались, но если сравнивать с Сяо Кун и доктором Ваном, то Цзинь Янь и Тайлай отличались. Прежде всего, отличался начальный этап взаимоотношений. Доктор Ван и Сяо Кун были парой ещё до появления в салоне, а у Цзинь Янь и Тайлая всё закрутилось уже тут. Кроме того, отличался и характер взаимоотношений. Хотя Сяо Кун и доктор Ван встречались дольше, они сдерживали свои эмоции, ограничивали и контролировали себя, и с виду напоминали обычных друзей. В отличие от них Цзинь Янь и Тайлай постоянно проявляли свои чувства, особенно Цзинь Янь. Эта девушка едва ли не трубила о своей любви на весь белый свет.

Обычно романы начинаются так: мужчине нравится женщина и он находит подходящую возможность потихоньку признаться ей в симпатии. Разумеется, иногда и женщины ухаживают за мужчинами. Женщины обычно действуют куда более прямолинейно, не желая скрытничать, как мужчины. Вот так произошло и у Цзинь Янь с Тайлаем. Однако Цзинь Янь отличалась от других женщин. Они с Тайлаем ещё и пары дней знакомы не были, а Цзинь Янь уже налетела на него как ураган, словно разбойник с большой дороги со взрывпакетом наперевес. Тайлай и ответить не успел, а Цзинь Янь уже явно дала понять всем в массажном салоне: не вмешивайтесь, этот мужчина принадлежит мне. Я, Цзинь Янь, что хочу — то получу!

Активность Цзинь Янь и впрямь зашкаливала. Сюй Тайлай невесть какое сокровище. Да кому ты вообще нужен-то? Сюй Тайлай и впрямь обычный парень, ничего особенного. Возьмём, к примеру, внешность. Её можно описать одним словом — невзрачный. Если нужно уложить на улице десять таких Сюй Тайлаев, то одним ударом можно прибить восемь-десять. Да, слепые друг друга не видят, но живут они как-никак на глазах зрячих и по разговорам зрячих в общих чертах понимают, кто из них как выглядит. Так вот, Тайлай вовсе не пара Цзинь Янь, и совершенно непонятно, почему она бегает за ним, позабыв обо всём на свете. Если непременно надо отыскать причину, то их всего две. Дуракам типа Сюй Тайлая везёт, и законы логики тут бессильны, просто так совпало. Ещё одна возможная причина заключалась в том, что у Цзинь Янь что-то неправильно заклинило в мозгах.

На самом деле взаимоотношения Цзинь Янь и Тайлая были очень запутанные. Со своим истоком, да ещё и очень глубинным — просто об этом посторонние не знают. Да что там посторонние — даже сам Тайлай, и тот не в курсе.

Сюй Тайлай родился на севере провинции Цзянсу и поехал работать в Шанхай. А Цзинь Янь откуда? Из Даляня. Короче говоря, с разных краёв света, совершенно друг с другом не знакомые. Строго говоря, что там по фэншуй ни крути, а этим двоим не суждено было быть вместе.

Тайлаю в Шанхае жилось несладко. Такие, как он, вообще не приспособлены жить вдали от дома. Причины просты: способности ниже среднего, в себе совершенно не уверен, можно даже сказать, замкнутый. Возьмём, к примеру, его речь. В наши дни кто из слепых не получает прекрасного образования? Основной показатель — способность человека говорить на хорошем путунхуа.[21] Образование Тайлай получил такое же, как остальные, но стоило ему открыть рот, как сразу обнаруживалась разница, а именно — сильный акцент, свойственный жителям севера Цзянсу. Не то чтоб Тайлай вообще не умел говорить на путунхуа, нет, — он вполне мог объясниться в случае крайней необходимости, но при мысли о путунхуа он невольно вжимал голову в плечи, а шея покрывалась гусиной кожей. Тайлай предпочитал просто помалкивать. Вообще-то акцент не так уж страшен, у кого его нет? Однако неуверенные в себе люди всегда так: крайне восприимчивы к акценту, и при этом непримиримы к себе.

Откуда взялась эта непримиримость? Всё дело в том, что произношение у него было забавное и любопытное с одной, свойственной его родному краю, особенностью — он не различал звуки «с» и «ш». Даже не то чтоб не различал — он их путал, то есть «с» произносил как «ш», а «ш», напротив, как «с». В итоге, вместо «положи в миску кашку» получалось «положи в мишку каску». Очень смешно! А раз смешно, то его начали передразнивать, даже девушки-администраторы над ним подшучивали: «К тебе клиент с вот такенным срамом!»

Когда его передразнивали, Тайлай жутко сердился. Ведь произношение — это не что иное, как визитная карточка. Тайлай боялся не того, что он слепой — тут все слепые, это его не беспокоило. Его волновало по-настоящему лишь то, что он может прослыть провинциалом. Можно сказать, этот статус — его неизлечимая болезнь. Как не пытайся совершенствоваться, как не бери судьбу за горло, а деревенский парень он и есть деревенский парень, вот и произношение никуда не делось. Когда кто-то передразнивает его, то словно бы тыкает: «Ты, деревенщина!»

Сердиться-то он сердился, но поделать с администраторами ничего не мог. Однако это не значило, что всем всё сходило с рук. С коллегами, то есть со слепыми, Тайлай сводил счёты. Тут уж он осмеливался! Иногда и руки распускал, да и кулаки в ход шли. Но дрался он вовсе не из храбрости, а из слабости. Из-за своей слабости он вынужден был терпеть насмешки, но даже и тогда, когда терпения уже не хватало, всё равно терпел, а потом в один прекрасный день не выдерживал и влезал в драку. Он и сам не понимал, почему из такой мелочи раздувал огромную проблему и так бесцеремонно себя вёл. Однако если уж на то пошло, что ещё остаётся простому человеку, кроме бесцеремонности?

Таким образом, кулаками вопрос удалось уладить, и больше никто его не передразнивал. Сюй Тайлай гордо поднял голову, но, как оказалось, рано обрадовался. Почти все массажисты хором на него обиделись и сообща объявили ему бойкот. Тайлай, разумеется, зазнался и притворился, что ему всё плевать. Ну не общаетесь, и ладно, не очень-то и хотелось! Тайлай напустил на себя надменный вид и попросту замкнулся, но, как ни притворяйся, себя не обманешь. Тайлаю стало ясно одно — если по своей воле взвалил на себя груз надменности, то придётся взвалить ещё и тоску. И он взвалил на себя эту тоску, которая с каждым днём давила всё больше. Тоску отличает наличие процентов. Проценты на проценты помножаются, проценты с процентами складываются, и тоска Тайлая, чем сильнее разрасталась, тем глубже становилась.

Посреди этой тоски Тайлай обратил внимание на Сяо Мэй, деревенскую девушку, приехавшую из провинции Шэньси. Сюй Тайлай обратил на неё внимание не потому, что в ней было что-то особенное. Вовсе нет. Всё потому, что она безо всякого стеснения говорила на шэньсийском диалекте. Девушка говорила спокойно и невозмутимо, у неё даже мысли не было разговаривать на путунхуа. Тайлай быстро расслышал, что шэньсийский диалект звучит красиво. Ровных тонов особенно много, сначала даже речь кажется монотонной, но в каком-нибудь месте в предложении обязательно происходит усиление, и так до самого последнего слова, а потом снова всё ровно, да ещё и слоги растягиваются, мелодично, словно поют. Шэньсийский акцент намного сильнее, чем у жителей северной Цзянсу, но Сяо Мэй не обращала внимания и даже, казалось, не ощущала этого. Она так говорила и всё тут. Послушаешь её, и через какое-то время начинает казаться, что это с путунхуа что-то не так, что все должны говорить, как Сяо Мэй, с таким же сильным шэньсийским акцентом, и никак иначе. Если сравнить, то диалект севера Цзянсу ещё та дрянь, особенно по части финалей.[22] Ни к селу, ни к городу используется куча входящих и нисходящих тонов, фразы короткие и грубые, словно кряканье, мрачное и настойчивое. Тайлай устыдился собственной отсталости. Как он вообще осмелился продемонстрировать родной диалект? Вот если бы он говорил на шэньсийском, то готов был бы даже прослыть деревенщиной, ну и пусть!

И тут произошло кое-что неожиданное. В тот вечер Тайлай и Сяо Мэй вместе пришли в общую умывальную комнату. Сяо Мэй стирала носки. Они стояли бок о бок возле раковины, и вдруг Сяо Мэй заговорила и задала судьбоносный вопрос: «А почему ты всё время молчишь?» Тайлай несколько раз моргнул, не поняв, что она спрашивает. Сяо Мэй решила, что он её не услышал, и повторила вопрос. Тайлай ответил не слишком любезно:

— Ты о чём?

— Ни о цем. Плосто захотела послушать, как ты говолишь.

— Что захотела?

— Нисего. Плосто послушать, как ты говолишь.

— Зачем?

— Класиво.

— Что?

— Твоя ресь осень класивая!

Последняя фраза звучала пугающе. Тайлай долго думал, прежде чем понял, что Сяо Мэй такое говорит. Правильно пословица гласит: «В чужой тарелке еда ароматнее». Тайлай так сильно стеснялся диалекта, считая его своим слабым местом, и вдруг — слабое место в глазах Сяо Мэй превратилось в сильную сторону! Тайлай не поверил. Но верил он или нет, а тон Сяо Мэй говорил сам за себя, он был полон искренности, а ещё зависти и восхищения.

Тайлай в присутствии Сяо Мэй обрёл уверенность и заговорил. Уверенность — чертовски приятная вещь! Иногда, если можешь уверенно говорить в чьём-то присутствии, то постепенно внутри начинает назревать что-то ещё, помимо уверенности, что ослабляет уверенность, обладая способностью связывать по рукам и ногам. Так они сблизились, разговаривая друг с другом на родных диалектах, и чем дальше, тем чаще их разговоры становились всё проникновеннее. В итоге они друг друга полюбили.

Любовь между Тайлаем и Сяо Мэй в общей сложности не продлилась и десяти месяцев. Однажды в воскресенье девятого месяца их романа отец Сяо Мэй внезапно позвонил в Шанхай и «попросил» дочь немедленно вернуться и выйти замуж, причём рассказал всё без утайки: жених умственно отсталый. Отец Сяо Мэй — человек бесцеремонный, он всё чётко изложил, дескать «не осмеливается» обманывать собственную дочку, «не осмеливается» дочку принуждать, а хочет только «обсудить» это с Сяо Мэй. «Попросить». Он даже рассказал суть сделки, короче говоря, «после всего» у семьи Сяо Мэй будет всё «отлично».

— Девочка, возвращайся!

Отъезд Сяо Мэй ничего не предвещало. Она просто сняла в ближайшей гостинице номер и тайком пригласила туда Тайлая. А, проснувшись, Тайлай из письма Сяо Мэй узнал, что она уехала. Он кончиками пальцев водил по письму Сяо Мэй, каждая согласная в нём, каждая гласная были её плотью, расширившимися порами её кожи. В письме Сяо Мэй всё рассказала «старшему брату Тайлаю», а в самом конце написала так: «Тайлай, ты должен запомнить одну вещь: я твоя, а ты мой». Тайлай и сам не знал, сколько раз перечитал письмо Сяо Мэй, а потом положил на колени и принялся гладить его и петь песни. Сначала пел тихонько, а после нескольких куплетов разошёлся и пел уже во всю глотку. На звук сбежались гостиничные охранники, попросили нарушителя спокойствия покинуть номер и прямиком доставили его в массажный салон. Тайлай чересчур увлёкся и продолжил петь уже в салоне, и пел почти полдня. Сначала все за него переживали, а потом к переживаниям добавилось изумление. Ничего себе, сколько Тайлай песен знает! Он начал петь популярные песни и перепел весь репертуар с восьмидесятых годов двадцатого века до начала двадцать первого. Были все стили, все манеры исполнения. Но самое поразительное — никто и подумать не мог, что у Тайлая такой красивый голос. От его обычной робости не осталось и следа, в песне он раскрывался, брал за живое. Было и ещё кое-что непостижимое: Тайлай никогда не умел говорить на путунхуа, но, когда пел, все звуки произносил правильно, не путал «ш» и «с», не путал «н» и «л», более того, даже «ж» и «з» и «ч» и «ц» стояли на своих местах. Тайлай в одиночестве лежал на кровати в общежитии и, как ни уговаривали его коллеги, не ел, не пил, только пел:

Что такое «красота»? Ша Фумина занимал этот вопрос с той самой минуты, как режиссёр покинул массажный салон. Он ломал голову, но только всё сильнее запутывался. Что же всё-таки такое «красота»? Откуда она произрастает?

Строго говоря, Ша Фумин хотел разобраться не с «красотой» как таковой, а с Ду Хун. Но «красота» воплощалась в Ду Хун, а значит, «красота» и Ду Хун — явления одного порядка. Если не разрешить проблему «красоты», то никогда не понять по-настоящему и Ду Хун. Ша Фумин нервничал. Мучился. Но эти мучения ни к чему не приводили, оставляя его в ещё большей рассеянности, разумеется, и темнота вокруг ещё более сгущалась. То был мир, который вовеки не постичь. Ша Фумин подумал: «А что если ощупать Ду Хун с ног до головы?» Эта идея напугала его. В конце концов, что могут нащупать руки? Руками можно оценить размер, длину, мягкость, температуру, влажность, рельеф, но возможность рук ограничена. Эта ограниченность рук привела Ша Фумина в отчаяние, он пал духом.

Он целыми днями торчал в комнате для отдыха и думал. Желудок болел, а лицо приобрело сосредоточенный вид.

В книгах говорится, красота — это возвышенность, но что такое возвышенность?

В книгах говорится, красота — это женственность, но что такое женственность?

В книгах говорится, красота — это гармония, но что такое гармония?

Что такое благородная простота? Что такое спокойное величие? Что значит потрясающая красота? Что значит величественная? Что значит безграничная? Что значит суровая? Что значит блистательная? Что значит свежая? Что значит утончённая? Что значит таинственная? Что значит пышная? Что значит роскошная? Что значит непревзойдённая? Что значит эталонная? Если о женщине говорят, что она соблазнительная, как это? А очаровательная? А прелестная? Что значит «ветреная красавица»? Что такое грациозность? Что такое обворожительная улыбка? Что значит «видный мужчина»? А классный — это какой? А миленький? А шикарный? А незаурядный? А что такое апломб? Почём ум задний, ящик долгий, а год круглый?

Что такое красный? Что такое зелёный? Почему говорят «красный символизирует любовь, а зелёный — тоску»?[25] Почему об уходящей юности говорят: «должно быть, листья ещё зелены, но меньше красных цветов»?[26]

У Ша Фумина была выдающаяся память, он до сих пор помнил очень много стихотворных строф и фразеологизмов. Ещё в младшей школе за необычную память ему дали весьма почётное прозвище «юный доктор наук». Но понимал ли он, о чём эти стихи, что значат эти крылатые выражения? Не понимал. Многие не понимал, а просто повторял бездумно, как попугай. Потихоньку, с возрастом, почти разобрался. Но что значит «разобрался»? Научился использовать к месту. Строго говоря, слепые «используют» этот мир, но не «понимают» его.

Проблема в том, что красотой нельзя пользоваться, её надо понимать.

Ша Фумин разнервничался, он прямо-таки сгорал от нетерпения. В душе он метал гром и молнии, а толку? Оставалось только сдерживаться, сидеть в комнате отдыха. Он хрустел пальцами, словно монах, перебирающий жемчужные чётки, и пытался углубиться в медитацию. Но как можно было медитировать, если сердце тихо перекатывалось в груди?

Связан ли он с этим миром? Определённо, да. Связан. Должен быть связан. Он действительно находится внутри этого мира, а ещё в этом мире есть одна девушка по имени Ду Хун. Прямо рядом с ним. Однако их с Ду Хун разделяет «красота», прямо-таки изолирует. А значит, он с этим миром никак не связан. От этой внезапной мысли у Ша Фумина внутри всё похолодело, и сердце глухо ухнуло вниз. Для этого мира он, Ша Фумин, всего лишь условность, в противном случае мир — это условность.

Проблема в том, что красота обладает силой. Ни с чем несравнимой притягательной силой. С другой стороны, она придаёт тебе движущую силу. Она заставляет тебя, вынуждает тебя, требует как-то реагировать. В этом смысле Ша Фумина привлекла не собственно «красота» Ду Хун, а то, что режиссёр принялся нахваливать «красоту». Что же такое красота делает с людьми? Что за магия кроется в ней?

«Красота» промучила Ша Фумина неделю, а потом он не выдержал. Улучив момент, он тайком вызвал к себе Ду Хун под предлогом того, что хочет взглянуть на её «работу». Ду Хун вошла. Ша Фумин закрыл дверь, нащупал выключатель на стене, щёлкнул и включил свет. Лампа горела тускло, так же тускло, как зрачки Ша Фумина. Зачем вообще было зажигать свет? Ша Фумин подумал-подумал, но ничего не придумал и сказал:

— Хорошо.

А сам вдруг невольно напрягся, не к месту засмеялся, а потом весёлым, можно даже сказать игривым тоном сказал:

— Ду Хун, все говорят, что ты красивая. Не могла бы ты мне рассказать, в чём заключается твоя «красота»?

— Вы шутите, господин директор, — тактично ответила Ду Хун. В такие моменты, что, кроме скромности, поможет сохранить выдержку? — И остальные тоже шутят.

Ша Фумин сдержал усмешку и со всей серьёзностью заявил:

— Это не шутка!

Ду Хун опешила. Серьёзность Ша Фумина её почти напугала.

— Откуда же мне знать… Я, как и вы, ничего не вижу.

Ответ не был неожиданностью, но застал Ша Фумина врасплох, даже не просто врасплох, если быть точным, то Ша Фумин получил неожиданный удар. Верхняя часть тела дёрнулась, словно в него всадили нож или стукнули со спины. Даже непосредственная обладательница «красоты» и та ничего не знала. Это наполнило душу Ша Фумина непередаваемой грустью. Грусть ничем себя не проявляла, хотя могла бы клокотать.

Ша Фумин испытывал беспредельную усталость. Он решил отказаться, отказаться от сбивающей людей с толку, обманчивой «красоты», однако недооценил её возможностей. Красота соблазнительна, она обладает привлекательностью, перед которой невозможно устоять. Это водоворот, нескончаемый, опасный и сводящий с ума. Ша Фумин попал в него и начал тонуть.

«Красота» — это бедствие. Она обрушивается на тебя, мягко и медленно.

А желудок всё болел. Он не должен был так болеть. Теперь боли начинались на два часа раньше обычного.

Снося боль, Ша Фумин ни с того ни с сего вдруг возненавидел того режиссёра, а ещё тут бабу, которая с ним приходила. Если бы обычные клиенты вдруг сказали Ду Хун: «Ах, девушка, вы такая красивая!», разве бы Ша Фумин принял бы их слова близко к сердцу? Да ни за что. А тут как назло деятели искусства, да ещё на таком красивом китайском, как дикторы на радио. Да им вообще не стоило вторгаться на территорию «Массажного салона Ша Цзунци»! Деятели искусства и есть виновники всех бед. Недаром Платон хотел изгнать всех поэтов и художников из своего идеального государства. И правильно! Они только и занимаются, что демагогией. Разумеется, это он в сердцах. В глубине души Ша Фумин был благодарен режиссёру и той женщине. Он благодарил их за открытие. После их открытия в его жизни началась пусть и мрачная, будоражащая сердце, но тёплая весна.

А если началась весна, то далеко ли лето? Ша Фумин дышал Ду Хун, словно ароматами цветка жасмина.

И всё же Ша Фумин страдал. Он быстро осознал, что, даже влюбившись, слепые всё равно зависимы от чужого мнения. Слепые, как и обычные люди, когда речь заходит о любви, в решающий момент особенно трепетно относятся к внешности избранника. Но в одном всё же отличаются: слепцы волей-неволей принимают во внимание оценку других людей; как в арифметике, раз за разом пересчитывают, полученный ответ вроде бы и личный, но на самом деле общий. Слепые всю жизнь существуют в рамках чужих оценочных суждений. Никакого «я» нет, есть только другие, режиссёры и им подобные. И вот внутри этих чужих оценок слепые влюбляются «с первого взгляда», у них ёкает сердце при виде красоты или же они поражаются чьему-то невиданному очарованию.

Вообще-то у Ша Фумина уже ёкало сердце однажды по-настоящему, когда ему было шестнадцать лет. В то время он ещё учился в средней школе. Откуда же шестнадцатилетний школьник мог знать, что вдруг посреди улицы столкнётся с любовью?

Ша Фумин до сих пор помнит тот погожий летний денёк. После полудня солнце ярко светило ему прямо в лоб, с силой расточая своё тепло, лучи подпрыгивали друг за дружкой. Ша Фумин только что вышел из супермаркета. Казалось, кожа на всём теле с головы до пят загорелась от жары. Ша Фумин стал спускаться по лестнице, но когда дошёл до пятой ступеньки, его вдруг кто-то взял за руку и повёл вниз. Ша Фумин тут же смутился, встал как вкопанный и надул губы. Вообще-то слепым на улице часто помогают, но эта рука — другое дело. Это была рука молоденькой девушки, судя по прикосновению к коже. Поломавшись, Ша Фумин пошёл-таки за девушкой. Он и представить не мог, чем всё это закончится. Дойдя до поворота, Ша Фумин отпустил руку и очень вежливо, но сдержанно поблагодарил незнакомку, а она вдруг схватила его за руку и предложила:

— Пойдём, сходим вместе, выпьем чего-нибудь, а?

И правда, совсем юная девушка, лет шестнадцатисемнадцати. Ошибки быть не могло. Ша Фумин не мог решить, радоваться ему или сердиться. Многие люди в своей доброжелательности переступали все границы и после того, как помогли слепому, не могли удержаться и обращались с ним, как с попрошайкой, которому можно время от времени кинуть какую-то подачку. Ша Фумин терпеть не мог таких людей. Ша Фумин терпеть не мог такое отношение. Он вежливо сказал:

— Большое спасибо, но у меня сейчас начнутся уроки.

Девчонка продолжала настаивать:

— А я из четырнадцатой школы, у меня тоже уроки, ну и что, пойдём!

Четырнадцатую школу Ша Фумин знал — она располагалась наискосок от интерната для слепых, а в прошлом семестре две школы даже проводили совместными усилиями смотр художественной самодеятельности. Девчонка сказала:

— Давай дружить, а?

Её рука качнулась, а вместе с ней качнулась и рука Ша Фумина, он испытал то, что описывает фраза «покраснеть до кончиков волос». Ничего не оставалось, как отвернуться и промямлить:

— Всё-таки откажусь. Спасибо, но у меня после обеда ещё уроки.

Новая знакомая прошептала Ша Фумину в самое ухо:

— А давай вместе прогуляем уроки, как тебе такое предложение?

Впоследствии Ша Фумин отыскал, наконец, подходящее крылатое выражение, которое подошло бы, чтобы описать случившееся тогда. Слова девушки прозвучали прямо-таки «как гром среди ясного неба» и потрясли его до глубины души. Ша Фумин всегда был прилежным учеником, какое там «прогуливать» — для него даже опоздать не представлялось возможным. Но сейчас всё иначе, девушка пригласила его, звучит заманчиво. «Прогуляем уроки», как тебе? «Вместе» прогуляем уроки, как тебе? «Мы» вместе прогуляем уроки, как тебе?

Ша Фумин поддался соблазну в мгновение ока. Засомневался. Он чётко понимал, что за этим «громом среди ясного неба» скрывается нечто волнующее, имя чему «мэйнстрим». С каких пор это началось? Слепые упрямились в своей идее, по привычке считая места, куда ходят зрячие, «мэйнстримом», но сейчас за его изумлением скрывалась возможность соприкоснуться не просто с «мэйнстримом», а с самым необычным его проявлением. Ша Фумин загорелся, в сердце вдруг невесть откуда всколыхнулась волна любопытства и смелости.

Они пошли в бар на Чанлэлу. Судя по всему, девушка была постоянной посетительницей данного заведения — она привычным делом заказала колу со льдом. Ша Фумина же, который оказался в баре впервые, переполняли смешанные чувства. Он определённо испытывал душевный подъём, но к этому примешивалась настороженность и ещё капля тайного страха. В основном боялся он осрамиться перед девушкой. К счастью, мозг Ша Фумина работал чётко, без конца оценивал, без конца запоминал. Минут через десять Ша Фумин расслабился и потихоньку оживился. Оживление проявлялось в речи: он постепенно становился всё более словоохотливым. Обычно со словоохотливостью приходит уверенность в себе. Ша Фумин не чувствовал себя уверенно, поэтому притворялся, говоря всё больше и больше, фразы сыпались одна за другой, нанизываясь друг на дружку. Изначально разговор зашёл о музыкальном фоне в бистро «Кей-Эф-Си». Тут Ша Фумин пошёл на маленькую хитрость, специально направив разговор в то русло, где был силён. Потихоньку инициатива перешла к нему, он уже контролировал ход беседы. Как и многие подростки в их возрасте, они опирались не на понимание, а на память, и Ша Фумин цитировал в большом количестве всевозможные афоризмы и строчки из литературных произведений. Ша Фумин, пересыпая речь этими сентенциями, рассуждал о связи музыки и души, и наговорил просто кучу всего. Но вдруг он притормозил перед этой кучей красивых фраз и понял, что девушка уже давным-давно не раскрывала рта. Может, ей и неинтересно вовсе? Пришлось Ша Фумину остановиться, можно сказать, оборвать речь на полуслове. Девушка словно бы поняла, что случилось, и сказала:

— Я слушаю.

Чтобы подтвердить, что она действительно «слушает», девушка взяла его руку и положила на стол, повторив:

— Я слушаю.

До этого момента Ша Фумин сидел, сложив ладони вместе и зажав их между коленями, а тут девушка положила его левую руку на стол, накрыв своей и сцепив с ним пальцы. Эта невидимая сцена превзошла все ожидания Ша Фумина, он представления не имел, что из рук, принадлежащих двум разным людям, можно изобразить такой простой, но вместе с тем такой сложный замок, словно по точному расчёту, когда каждый палец чётко находит своё место. Прочный и крепкий. Но его рука ослабла, чуть задрожала. В душе нещадными волнами поднимались то самоуверенность, то чувство неполноценности. Вверх, вниз, снова вверх, потом опять вниз. Он словно бы был здесь и где-то далеко одновременно. Потом Ша Фумин успокоился, и разговор потихоньку зашёл о поэзии эпохи Тан. Танские стихи были коньком Ша Фумина, здесь он мог проявить свою незаурядную память, цитируя стихи наизусть. Каждые несколько минут он цитировал по паре строк. Хотя они просто болтали, Ша Фумин проявил исключительные способности обосновать и проиллюстрировать свои суждения конкретными примерами, как положено настоящему эрудиту. Как говорится в стихах Су Дунпо,[27] «когда человек прочёл много книг, то натура его расцветает», проявился и талант Ша Фумина. Он говорил, цитировал и объяснял. И всё равно он не был уверен в себе и хотел убедиться, что девушка слушает. А девушка слушала. Она уже положила и вторую свою руку поверх его руки, то есть обе её маленькие ладошки накрывали ладонь Ша Фумина. Ша Фумин снова замолчал. Он боялся открыть рот, поскольку если бы открыл его, то сердце выскочило бы наружу.

— Как тебя зовут? — спросила девушка.

— Ша Фумин, — Ша Фумин вытянул шею, сглотнул и добавил: — Иероглиф «ша», как в «хуаша» («песок»), иероглиф «фу», как в «гуанфу» («возродить»), а иероглиф «мин», как в «минлян» («светлый»). А тебя?

Чтобы понятнее объяснить собственное имя, девушка придумала весьма изобретательный способ. Она выудила из стакана кубик льда и написала три иероглифа на его руке.

Ша Фумин ощутил лёд на своём предплечье. Он почувствовал кожей ледяные черты — вертикальные, горизонтальные, откидные влево и вправо. Ощущение было очень странным и волнующим до глубины души. Из-за холода девушка не просто выписывала эти черты, а буквально вырезала их, запечатлев в его памяти навеки. Ша Фумин постепенно выпрямился в пояснице. Он хотел закрыть глаза, опасаясь, что глаза его выдадут, но в итоге не закрыл, а наоборот открыл пошире, «глядя» перед собой.

А девушка расшалилась и торжественно велела ему вслух назвать её имя:

— Ну-ка, скажи, кто я?

Ша Фумин отдёрнул руку. Он довольно долго молчал, а потом, наконец, признался:

— Я… не знаю иероглифов.

Ша Фумин говорил правду. Да, он говорил по-китайски, но этот китайский не настоящий, а особенный. Если говорить точно, то он учился азбуке для слепых, а иероглифы ни дня не изучал, хоть и мог без запинки наизусть процитировать «Триста танских стихотворений».

Девушка засмеялась, решив, что Ша Фумин шутит:

— Ага, иероглифов он не знает, скажи ещё, что ты неграмотный!

Когда человек всячески пытается продемонстрировать уверенность в себе, ему не до шуток, и Ша Фумин отвернулся и серьёзным тоном сказал:

— Я не неграмотный, но я правда не знаю иероглифов.

Выражение лица Ша Фумина подтверждало серьёзность его слов, девушка долго всматривалась, в итоге поверила и спросила:

— Как такое возможно?

Ша Фумин объяснил:

— Я изучал специальный язык для слепых.

Чтобы прояснить этот вопрос, а ещё для того, чтобы иметь возможность углубиться в тему, он переспросил имя девушки, точно так же нащупал кубик льда и сжал его в ладони. Лёд начал таять и подтекать. Ша Фумин принялся указательным пальцем усердно «выписывать» на столе имя девушки, Сян Тяньцзун. На самом деле это были капельки воды, превращавшиеся в маленькие точки разного размера:

Сян Тяньцзун внимательно смотрела на стол, на котором виднелись хаотичные, но при этом упорядоченные капельки. Это она. Это её имя. Сян Тяньцзун наклонила голову налево — посмотрела. Наклонила голову направо — посмотрела. Что за странный язык! Они всё время разговаривали, но на самом деле писал-то Ша Фумин на «иностранном» языке. Ощущение было странным, любопытным, забавным. Романтичная сцена — нарочно не придумаешь! Сян Тяньцзун обеими руками потрепала Ша Фумина за щёки и крикнула на весь бар:

— Ты реально крутой!

Ша Фумин интонации понимал так же хорошо, как слова. В этой интонации Сян Тяньцзун он почерпнул уверенность в полной мере. Тем более она всё ещё держала его лицо в руках. Ша Фумин выпрямил шею, кашлянул разок и хотел растянуть губы в улыбке, но побоялся, что Сян Тяньцзун, увидит и не стал улыбаться. Сделать это было трудно, но он сумел-таки, пустив в ход недюжинные способности к самоконтролю. Улыбка может сослужить и хорошую службу, и дурную — всё зависит от случая. Иногда из-за улыбки человек может утратить авторитет, а этого Ша Фумин допустить никак не мог. Он сохранил самообладание и снова заговорил, в этот раз слова звучали прямо-таки как научный доклад:

— Это очень молодой язык. Его изобрёл человек по имени Хуан Най. Ты, возможно, про него ничего не слышала, а вот его отца ты точно знаешь, поскольку это личность, известная в новейшей истории, демократ, один из главных руководителей Синьхайской революции — Хуан Син. Хуан Най был младшим сыном Хуан Сина и родился уже после его смерти. В молодости Хуан Най очень любил футбол, из-за этого получил травму и потерял правый глаз, а в тысяча девятьсот сорок девятом году в левом глазу началась отслойка сетчатки, и с тех пор Хуан Най ослеп на оба глаза.

Наш горячо любимый премьер Госсовета Чжоу Эньлай был очень обеспокоен болезнью Хуан Ная, и в тысяча девятьсот пятидесятом году отвёз его в СССР, ну, если быть точным, то в бывший СССР, но болезнь зашла к тому моменту слишком далеко, так что лечение не возымело эффекта. Благодаря мраку Хуан Най ещё лучше понял, в чём смысл света, он осознал, насколько многочисленным слепым необходима азбука, которая позволила бы изучать культуру и делиться своими мыслями. Однако в ту пору в Китае популярны были две азбуки для слепых, и обе они обладали гигантскими недостатками. Тогда Хуан Най принял решение изобрести новый шрифт для слепых.

После бесконечных опытов, провалов и корректировок Хуан Най в тысяча девятьсот пятьдесят втором году создал систему фонетического письма для слепых, взяв за основу пекинское произношение и путунхуа, а на следующий год, после утверждения министерством образования, эту азбуку стали использовать по всему Китаю.

После появления азбуки слепцы разом обрели глаза, многие стали преподавателями, писателями, музыкантами. В Чжэнчжоу одна слепая девушка по имени Ван Хун после долгих стараний в итоге даже стала ведущей радиопередач.

На самом деле всё это Ша Фумин рассказывал не просто так, а наизусть. Сколько раз он слышал этот рассказ, единственное, что он вставил от себя, была ремарка про «бывший СССР», а всё остальное выучил назубок. Но разве мог Ша Фумин ограничиться только цитированием чужих слов по памяти? Поэтому он добавил:

— На самом деле китайский шрифт для слепых — это помесь нашего фонетического письма, пиньиня, и латиницы. После «движения четвёртого мая»[28] многие учёные ратовали за латинизацию китайской письменности, жаль, что впоследствии замысел не воплотили, а вот если бы воплотили, то сэкономили бы минимум половину времени, которую мы тратим при изучении языка. Только азбука для слепых пошла по пути латинизации, так что на самом деле она отвечает требованиям науки.

Вот что больше всего хотел сказать Ша Фумин. Когда самое важное было сказано, Ша Фумин счёл нужным замолчать, чтобы предоставить слово собеседнице.

— Отчего ты такой умный? — прочувствованно спросила Сян Тяньцзун.

Ша Фумин ощутил восхищение девушки. Его тело словно воздушный шарик, надутый насосом, готово было воспарить от удовольствия. Шестнадцатилетний парень ответил:

— Я шёл своей дорогой, а другие пусть говорят, что хотят.

Вот, вроде, как и ответил. Подумал-подумал: нет, так не пойдёт, — и добавил ещё одну фразу, сказав её со всей серьёзностью:

— Пока другие пили кофе, я всё это время тратил на учёбу.

В баре на заднем фоне музыка закручивалась, словно по спирали, виток за витком, создавая ощущение близости, проникающее в самое сердце. И, повинуясь этому чувству, Сян Тяньцзун вдруг сделала кое-что из ряда вон выходящее. Она отпустила Ша Фумина, взяла его руки и прижала к лицу так, что ладони Ша Фумина практически закрывали всё лицо. Он не осмеливался пошевелить руками. Держался изо всех сил, лишь бы не шелохнуться. Зато пошевелилась Сян Тяньцзун. Она покрутила шеей в разные стороны, завершив за Ша Фумина эту волнующую ласку.

В баре чуть поодаль слева в углу сидел очень высокий старшеклассник, центральный нападающий баскетбольной команды четырнадцатой школы, а к его груди прижималась яркая миниатюрная девица. Этого Ша Фумин не мог знать. Ещё четыре дня назад это место на груди центрального нападающего принадлежало Сян Тяньцзун, но теперь оно было захвачено какой-то бесстыдницей. Сердце Сян Тяньцзун обливалось кровью, она не могла просто так проиграть, надо было что-то придумывать. И пока она «что-то придумывала», ей подвернулся Ша Фумин, и Сян Тяньцзун, долго не думая, схватила его за руку. Ей обязательно нужно было появиться перед центральным нападающим в компании какого-нибудь парня.

Пока Сян Тяньцзун «слушала» Ша Фумина, она ни на секунду не сводила глаз с левого угла, постоянно наблюдая за парочкой «бесстыдников». Центральный нападающий тем временем глядел в окно, а глаза Сян Тяньцзун смотрели с вызовом, как и глаза яркой «малявки». Вызов был довольно забавный, девушки отнюдь не метали взорами громы и молнии, напротив, излучали счастье и нежность. Это было соревнование, их личная олимпиада. Они мерялись, чей взгляд более нежный, легкомысленный, кокетливый, одним словом, соревновались, кто из них веселее и счастливее. Победила «малявка», у которой взгляд вышел более очаровательным, а поза более соблазнительной, а от неё самой веяло «туманами над холодной водой».[29] Как могла Сян Тяньцзун проиграть ей? Сян Тяньцзун перестала смотреть на эту кокетку, перевела взгляд и уставилась на Ша Фумина. Взгляд её всё более подёргивался поволокой, практически до стадии помешательства. Она испытывала полное, не знающее преград, удовлетворение. А ну-ка попробуй изобразить такое, мала ещё! Съела? А глаза у тебя так и сверкают из-за контактных линз! Что, думаешь, я не в курсе?

Ша Фумин не видел, но это не значило, что он не осознавал, что чувствуют другие люди. Он очень даже осознавал. Вот только кое-чего он всё-таки не знал, а именно тайну левого угла. Счастье же пришло, застигло врасплох!

— Хорошо прогуливать уроки?

— Хорошо.

— Тебе весело?

Ша Фумин пошевелил губами, сразу даже не найдя подходящих слов. Шестнадцатилетнему подростку трудно было описать свои переживания. В мозгу Ша Фумина всё смешалось, но не окончательно затуманилось. Он всё так же помнил танские стихи и процитировал одну строку:

— О чувствах этих не раз придётся мне вспоминать![30]

Он тяжело вздохнул, и остался чрезвычайно доволен своим ответом.

Сян Тяньцзун прижалась к его груди со словами:

— Я хотела бы так сидеть. Всю жизнь.

Ша Фумин сунул в рот кубик льда. Во рту всё плавилось, а кубик льда пылал.

Ша Фумин так и не узнал, откуда пришла его любовь и куда она потом делась. Эта любовь в баре продлилась не «всю жизнь», нет, его жалкая «коротенькая любовь» продлилась лишь два с лишним часа. А потом исчезла. Совсем исчезла. Два с лишним часа — краткий миг. Два с лишним часа — целая вечность. Почему можно назвать два с лишним часа «вечностью», Ша Фумин впоследствии испытал на себе. Любовь исчезла без следа — о ней пришлось лишь «не раз вспоминать», как в том стихотворении. Ша Фумину остались только воспоминания и сны. Во снах Ша Фумина присутствовали всегда две вещи — рука и лёд. Во снах она обвивалась, ласкала, говорила сладкие слова кристально чистым голоском, а потом внезапно превращалась в лёд. Лёд — штука упрямая, какая бы ни была во сне температура, лёд оставался льдом, он дрейфовал в воспоминаниях Ша Фумина и за все эти годы так и не растаял. Ша Фумина всегда тревожило то, что льдины имели форму руки со сросшимися пальцами. Как Ша Фумин не пытался, но не мог ухватиться. По поверхности воды плавали руки, холодные, твёрдые, гигантские.

«Коротенькая любовь», длившаяся два с лишним часа, оказала на Ша Фумина колоссальное влияние. Его страстно влекли глаза — нормальные зрячие глаза. Насчёт второй половины и супруги у Ша Фумина сформировалось жёсткое требование — обязательно надо жениться на зрячей. Только зрячая поможет ему стать частью общества, частью того самого «мэйнстрима».

В итоге Ша Фумин всё откладывал с женитьбой. «Зрение» и «мэйнстрим» — два ключевых слова, загородивших Ша Фумина. Они стали не просто требованием к потенциальной невесте, а прямо-таки верой. Люди всегда так: обретая в один прекрасный день веру, решительно и энергично начинают тратить время впустую.

Обычно слепые надеются найти себе партнёра со зрением лучше, чем у них самих. Это продиктовано реальной необходимостью, но с примесью тщеславия, особенно у женской половины. Им нужно обойти друг дружку. Если тебе удастся однажды найти нормального зрячего парня, то тебя ждёт слава и дополнительные поздравления.

Ша Фумином двигало не тщеславие, он просто придерживался своей веры. Если не найдётся зрячей девушки, то лучше уж он никогда не влюбится и не женится. Но перед лицом «красоты» его вера пошатнулась. Вера вообще такая фальшивая штука — иногда она может развалиться от одного движения души.

Но одними движениями души дело не ограничилось. За ними последовали и соответствующие действия. Улучив свободную минутку после обеда, Ша Фумин явился к входу комнаты отдыха, постучал в дверь и позвал:

— Ду Хун!

Ду Хун встала. Ша Фумин сказал:

— Зайди-ка ко мне!

Всё официально.

Вот только зачем «зайти», Ша Фумин не пояснил, просто сидел на кушетке, не шевелясь. А Ду Хун что было делать? Она стояла в сторонке и тоже не двигалась. Ду Хун немного волновалась. Директор в последнее время ходит угрюмый, не связано ли это как-то с ней? Она пока так и не являлась официально сотрудником «Массажного салона Ша Цзунци». Ду Хун прокрутила в голове все разговоры и свои поступки за последние несколько дней — вроде ничего неподобающего, на душе стало чуть полегче.

— Господин директор, может, вам массаж? Расслабить какую-нибудь зону?

Господин директор молчал, не сказав Ду Хун, что конкретно ему расслабить. Ду Хун и не догадывалась, что Ша Фумин в этот момент поднял обе руки перед собой. Рукам хотелось дотронуться до лица Ду Хун. Рукам хотелось опытным путём понять, что же это за штука такая, что зовётся «красотой». Но они замешкались. Не осмеливались. В конце концов Ша Фумин схватил-таки Ду Хун за руку. Её ладонь была холодной, но не ледяной. Никакого намёка на твёрдость, наоборот, очень мягкая. Прямо как в воспоминаниях. Ладонь как ладонь. Пять пальцев. Ша Фумин один за другим погладил их и очень быстро сделал вдохновляющее открытие — между пальцами есть зазоры! И не успел он толком подумать, как его пальцы уже сплелись с её пальцами, сомкнувшись в аккуратный замок, словно так и задумано. В этот момент Ша Фумин понял, что это не у Ду Хун руки холодные, а у него самого. Но оттаивают. Это его руки оттаивают: кап-кап-кап! Налицо все признаки капели и ледохода.

Ша Фумин совсем потерял стыд — он внезапно потащил руку Ду Хун. Перед тем, как растаять, он хотел завершить кое-что, чего так долго ждал. Он прижал ладонь Ду Хун к своей щеке. Ду Хун не осмеливалась пошевелиться. Голова Ша Фумина легонько качнулась, и Ду Хун погладила его лицо. Ах, какая она тёплая.

— Господин директор, так нельзя!

Это сон длиной в вечность, пересёкший невыносимые годы. Оказывается, вот он, прямо тут. Ни на шаг не отходил.

— Оставайся, — сказал Ша Фумин, — Ду Хун, оставайся навсегда.

Да Хун отдёрнула руку, всю в поту:

— Господин директор, это что, сделка?

Сестрица внезапно перестала приходить «к молодым людям». Уже какое-то время она не появлялась в мужском общежитии.

Сяо Ма на самом деле почувствовал, что она таким образом избегает его. В общежитии, и в салоне тоже.

С той поры, как сестрица начала избегать его, Сяо Ма затосковал. Но почему так произошло? На печальном лице Сяо Ма иногда ни с того ни сего мелькала улыбка. Лёгкая, мимолётная. Сяо Ма понял, что кроется за подобным поведением. Его тело готово было уже взорваться от восторга.

Сестрицын аромат. Аромат её волос. Влажный запах. «Всё, что нужно» у сестрицы было, а «чего не нужно» не было.

Сяо Ма молчал, так же как молчал и сестрицын аромат, но поскольку он и обычно был не слишком словоохотлив, то окружающие не заметили произошедшей перемены. Только сам Сяо Ма понимал, что ощущает себя иначе, чем раньше. Раньше он просто молчал, а теперь его молчание стало молчанием в квадрате.

Что такое молчание? Что такое молчание в квадрате? Сяо Ма это знал.

Когда Сяо Ма молчал, то чаще всего просто тихонько сидел где-нибудь, и окружающие «видели» ни с чем не сравнимое спокойствие. На самом деле спокойствие было лишь кажущимся, в действительности Сяо Ма развлекался. Он играл в свою игрушку. Но никто не знал, что у него за игрушка. Его игрушка — время.

Сяо Ма не пользовался часами, ни ручными, ни настенными. Когда до него доходила очередь, он тихой поступью двигался в сторону массажного кабинета. Ровно через час, сказав клиенту: «Ну, всё!», он такой же тихой поступью выходил. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Здесь Сяо Ма не было равных, он обладал поразительным даром чувствовать время. Для него время было материальным, конкретным и определённым, имело периметр, площадь и объём, а ещё качественные характеристики и вес. Сяо Ма ещё в девять лет понял, что это за штука — «время», но тогда ещё «время» не стало его игрушкой. Пока не появилась игрушка, кончики бровей Сяо Ма без остановки подёргивались вверх-вниз. Он хотел открыть глаза. Надеялся на счастливый случай, на чудо. Тогдашний Сяо Ма днями и ночами ждал, что в одно прекрасное утро проснётся, а его зрение, словно два гвоздика, пробьётся из центра глазных яблок, пробуравит верхние веки так, что из глаз хлынет кровь. Его надежда сопровождалась яростью, которую здоровый человек и представить не сможет, — на грани со смертью.

Через четыре года тринадцатилетний подросток своей ни с чем несравнимой мудростью спас себя — он перестал впадать в ярость. Его душа успокоилась. Сяо Ма живо сделал время своей игрушкой.

Сяо Ма до сих пор помнил старомодные настольные часы: круглые, с часовой, минутной и секундной стрелкой, кончик которой венчал красный треугольник. Девятилетний Сяо Ма всегда считал, что время — это арестант, заключённый за круглым стеклом. Кроме того, Сяо Ма так же ошибочно полагал, что время — это красная стрелка, которая каждую секунду делает крошечный шажок со щелчком. Больше года Сяо Ма целыми днями обнимал старомодные часы, ни на минуту, ни на секунду не расставаясь с ними. Он прижимал часы к груди, развлекаясь их тиканьем. Тик-так уходит. И снова приходит. Но неважно, уходит или приходит это «тик-так», каким бы запутанным и сложным оно ни было, в нём явно есть ритм, только это и важно. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Не быстрое, не медленное. Стабильное, с равными промежутками, постоянное, терпеливое, бесконечное.

Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Время внутри этого тиканья. Время не просто время — это тиканье. Тиканье не просто таканье — это время. Тиканье ему понравилось, он влюбился во время.

На самом деле Сяо Ма уже через год забросил старомодные часы за ненадобностью. Он сам уже научился тикать. Его тело обрело внутренний ритм и никогда не ошибалось. Время жило у него внутри и тикало. Не нужно задумываться, не нужно беспокоиться, в любой ситуации можно отсчитывать «тик-так». Он сам превратился в новомодные часы, только живые, которые ели, спали, дышали. Ему бывало холодно, бывало больно. Это Сяо Ма в себе нравилось. Когда он ел, то делал это в ритме тиканья, и дышал тоже, вдыхая и выдыхая в ритме тиканья. Если становилось холодно, то он точно знал, сколько «тик-так» длилось это состояние. Если что-то болело, то он тоже знал, сколько «тик-так» продолжалась боль. Разумеется, во сне тикать не получалось. Но стоило проснуться, как тело само по себе начинало отсчитывать время. Он тикал.

Сяо Ма не удовлетворился только тиканьем. Неудовлетворение принесло Сяо Ма новую радость. Он теперь не просто находился внутри времени, а мог со временем играть. Способов играть со временем великое множество, самый простой — сборка.

«Тик-так» — это секунда. У секунды есть длина и ширина, а раз так, то секунду можно представить как плоский квадратик наподобие кусочка мозаики с равными сторонами. Сяо Ма начал собирать эти кусочки мозаики вместе: раз «тик-так», два «тик-так». Кусочки соединялись друг с другом. Тиканье продолжалось непрерывно. Не иссякало, не истощалось. Прошло две недели. Сяо Ма поднял голову и внезапно обнаружил огромную вселенную, бескрайнюю пустыню, устланную кусочками «тик-так» вдоль и поперёк. Ни тебе травинки, ни деревца, ни единого здания, ни единого телеграфного столба. Даже если бы слепой наездник скакал на слепой лошади, то копыта летели бы, словно хлопья снега. Сяо Ма не двигался, а в его ушах вдруг засвистел ветер, и волосы на затылке встали дыбом.

С течением времени Сяо Ма подобная сборка показалась монотонной, можно сказать, наскучило строить. Раз уж всё в этом мире построено людьми, то тогда людьми же должно быть и разрушено. Появилась безумная идея — Сяо Ма захотелось ломать. Ему захотелось демонтировать время. Для начала он предположил, что в одном стандартном отрезке после обеда до вечера пять часов. Отлично. Он разделил пять часов на пять отрезков, взял один длиной в час, разделил его на шестьдесят частей, получил минуту, снова разделил, в итоге получилась ещё более мелкая деталь — секунда. Тик-так. Тик-так, и он отщипывал кусочек, тик-так, и ещё один. После того, как Сяо Ма демонтировал последний «тик-так», от необъятного куска времени после полудня и до вечера волшебным образом ничегошеньки не осталось. Беспричинная улыбка возникла на лице Сяо Ма. Ну, и где хвалёная «вторая половина дня»? Куда делась? Кто её раскурочил? И куда дел кусочки? Это секрет. Загадка.

Выберешь другой угол, сменишь способ, и временем можно играть иначе. Сяо Ма попробовал сам подстроиться и двигаться в такт со временем. Время круглое, и Сяо Ма пришлось двигаться по кругу, из-за этого он всё время возвращался в одну и ту же точку. Примерно месяца два-три он играл в такую игру, а потом задал себе вопрос: а почему время обязательно должно быть круглым? Оно вполне может оказаться треугольным! Час может быть треугольником со стороной в двадцать минут, а каждая минута может быть треугольником со стороной в двадцать секунд. Поиграл в эту игру какое-то время — и тут в мозгу Сяо Ма появилась ещё более сильная, более наглая идея: обязательно ли два конца времени должны замыкаться? Вовсе нет! Нельзя ли раздвинуть время? А кто сказал, что нельзя? Сяо Ма тут же предпринял новую попытку, предположив, что время — это вертикальная линия, и с каждым «тик-так» он делает один шаг, и так далее по аналогии. Сяо Ма начал карабкаться наверх, и факты быстро подтвердили, что ему ничто не в состоянии помешать. Прошло два часа, целых два часа, а Сяо Ма даже и не думал оборачиваться. Но Сяо Ма внезапно осознал, ясно осознал, что уже взобрался на недосягаемую высоту. Он в облаках. Это открытие напугало Сяо Ма так, что его бросило в холодный пот, он испытывал воодушевление и тревогу, но больше всего — боязнь высоты. Но Сяо Ма проявил ум и хладнокровие, он крепко сцепил руки, чтобы наверняка не рухнуть с этой заоблачной высоты вниз. Он висел в пустоте, без малейшей опоры. О, небеса! Небеса! Он на небесах! Это так захватывает дух, так возбуждает. Сейчас даже мимолётной мысли хватило бы, чтобы Сяо Ма разбился вдребезги.

Сяо Ма на выручку пришли хладнокровие и решительность. Он принял единственно верное решение: как сюда взбирался, так и спустится обратно. Сяо Ма сделал вдох и начал спускаться. Опять же один шаг за «тик-так». Сяо Ма собрал волю в кулак и терпеливо отсчитывал «тик-так». Тик-так, тик-так… Прошло семьсот двадцать «тик-так», всего каких-то семьсот двадцать, и тут свершилось чудо. Зад Сяо Ма победоносно приземлился на сиденье. Это был героический риск, а ещё тяжёлый путь спасения самого себя. Сяо Ма, весь в холодном поту, опёрся на стул и с упором на собственный вес поднялся. Ему удалось, удалось! Сяо Ма испытывал ни с чем несравнимое счастье и необычайный душевный подъём. Он на своей шкуре проверил потрясающую по наглости догадку и закричал во весь голос в пустой гостиной:

— Я обнаружил, я обнаружил! Время не круглое! И не треугольное! Оно не замкнутое!

А раз время не замкнутое, то и «тик-так» вовсе не узник и никогда им не был, зато обладает неограниченными возможностями. Путём тяжелейших испытаний Сяо Ма выяснил, что представляет собой в конечном итоге самый простой облик времени. Этот самый простой облик замутнён нашим зрением. Не верь глазам своим. Если бы Сяо Ма от рождения был слепым, то есть, другими словами, если бы он никогда не видел те старомодные настольные часики, с чего он решил бы, что время круглое? Так что «тик-так» с самого начала не был узником.

Слепота ограничивает, но и зрячесть тоже ограничивает. Наконец на лице Сяо Ма застыла гордая улыбка. Время может быть твёрдым, может быть мягким, может быть вне предмета, а может быть и внутри. Может быть, между «тик» и «так» есть сомнительный просвет, а возможно, и нет, может быть, время обладает какой-то формой, а может, оно и бесформенное. Сяо Ма вглядывался в загадочный лик времени, и оно казалось непостижимым. Если непременно нужно выяснить, что собой представляет время, то единственный способ — пройти сквозь него, с одного края времени до другого.

Человечество лгало. Человечество считало, что его все любят. Человечество прятало время в коробки, думая, что сможет контролировать его, что сможет увидеть его. А ещё заставляло время тикать. Перед лицом времени любой человек — слепец. Если хочешь увидеть подлинную картину времени, есть лишь один способ — отныне избавиться от времени.

Сяо Ма так понял смысл времени: если хочешь быть вместе со временем, то надо отказаться от собственного тела, от других и от себя самого. Это подвластно лишь слепцам, поскольку зрячих на самом деле сдерживают их глаза, они никогда не смогут раствориться во времени.

Сливаться со временем, с тиканьем часов — вот чем было молчание Сяо Ма.

А вот молчание в квадрате — совсем другое дело. Молчание в квадрате перестаёт быть молчанием. Сяо Ма больше не растворялся во времени, время полностью отказывалось от него. Он научился концентрировать внимание. Сяо Ма пристально следил за каждым движением сестрицы, вплоть до любого поворота корпуса. Когда она поворачивалась, воздух колебался, и Сяо Ма мог ощутить эту еле заметную, почти не существующую вибрацию. Комната отдыха переставала быть комнатой отдыха. Перед глазами Сяо Ма внезапно разворачивалась картина из детства: горы, вода, трава, деревья, голубое небо, белые облака. А ещё золотой солнечный свет. Сестрица была бабочкой, порхавшей в небе. Много-много бабочек, целая стая, узорчатый ковёр… Но сестрица выделялась из общей массы. Даже если бы бабочек было ещё больше, сестрица отличалась бы от них — она была единственной нефритовой бабочкой. Среди множества бабочек сестрица привлекала внимание красивым рисунком на крылышках, от которых исходило густое сияние. Она танцевала. В её порхании не было никакой суеты: чуть вверх, потом снова вниз, а потом, наконец, она отделялась от стаи бабочек и спокойно усаживалась на длинный листик. Всё её тело представляло собой два огромных крыла цвета нефрита, расправленных в стороны, грациозно и величественно.

— Сяо Ма, ты зачем следишь за мной? — спросила сестрица. — Вот ведь негодник!

Сяо Ма, надув брюшко, тоже присел на тот же листик, где сидела сестрица. Сестрица была невесомой, он тоже, но длинный листик, тем не менее, качнулся. Сестрица, разумеется, ощутила движение листика и снова взлетела. Но в этот раз полёт выглядел иначе: в безбрежном небе ни облачка. Безбрежное небо блестит лазурью, словно его помыли. В безбрежном небе только они двое — сестрица и Сяо Ма. Сяо Ма чувствует безграничную лёгкость, он по пятам следует за сестрицей, и в этом мире осталось лишь четыре свободных крыла.

Сестрица снова присела. В этот раз на водную гладь. Сяо Ма кружил вокруг сестрицы, порхал очень сосредоточено, а потом, наконец, приземлился. Приземление вышло восхитительное — Сяо Ма уселся прямиком на сестрицу. Налетел порыв ветра, и тела сестрицы и Сяо Ма начали двигаться вверх-вниз, как от тряски, как на волнах, волнующе и одновременно успокаивающе. Сяо Ма повернул голову и в воде увидел их с сестрицей отражение, но только там сестрица словно бы сидела на Сяо Ма. Сестрицыно отражение казалось таким прекрасным, а его собственное? Тёмная бабочка простоватого вида, прямо-таки неуклюжий мотыль. Сяо Ма устыдился своего несовершенства, перед глазами всё почернело, тело его соскользнуло с тела сестрицы, он не удержался и свалился в воду.

Тут как назло подплыло множество рыб. Целый косяк. Тьма-тьмущая, бессчётное количество. Все одного цвета, одной длины, одного размера. Сяо Ма внезапно обнаружил, что больше уже не мотылёк, а рыба. Он смешался со стаей рыб, будучи одного с ними цвета и размера. Это открытие привело Сяо Ма в ужас: в конце концов, какая из рыб — он? В этом безбрежном море рыб, рыбном море без берегов, сможет ли сестрица узнать его? Сяо Ма энергично поплыл к поверхности, прилагая все усилия, желая выскочить из воды. Увы, попытка оказалась тщетной, сколько он не выпрыгивал, в конечном итоге снова плюхался в воду. Даже звука не издавал, даже пузырей на воде не оставалось.

Чтобы идентифицировать себя, Сяо Ма хотел вырваться из косяка рыб, но потом не осмелился. Если он покинет свою стаю, то придётся одному встретиться лицом к лицу с безбрежным океаном. Нет, боязно. Если оторвёшься от коллектива, то как останешься один-одинёшенек? Он не осмеливался. Уйти? Или не уходить? Сяо Ма бился, словно в агонии, в итоге эти жалкие трепыхания лишили его последней надежды, он еле-еле дышал, находился буквально на последнем издыхании. Сяо Ма ощутил, как его оставили силы, и тело его перевернулось и всплыло кверху белым брюхом. Судьба его отныне — трупиком плыть по воле волн и течений.

И тут появился дельфин. Его гладкое, глянцевое, чётко очерченное тело легко двигалось. Дельфин подплыл, при движении вперёд его туловище беспрерывно выгибалось, и при этом он кричал в сторону косяка рыб:

— Сяо Ма! Сяо Ма! Это я, сестрица!

Сяо Ма вздрогнул от испуга, а потом воспрянул духом и поплыл следом с громким криком:

— Сестрица! Это я, Сяо Ма!

Сестрица остановилась, с недоверием глядя на Сяо Ма круглыми глазами. Она не верила, что перед ней Сяо Ма. Если это Сяо Ма, то кто в океане? Не Сяо Ма? Сяо Ма забеспокоился. Он выгнул тело со словами:

— Сестрица, взгляни! У меня на шее огромный шрам!

Сестрица увидела его, она увидела! Сяо Ма не удалось добиться, чтобы его признали по лицу, и тут им позволил вновь воссоединиться зловещий шрам. От этого на душе могло стать горько, но они не опечалились, а разволновались, беспредельно разволновались. Хотели обняться, но у них не было ни рук, ни кистей. Всё, что оставалось, — плакать друг напротив друга. Огромные слёзы одна за другой катились из глаз, превращаясь в пузырьки воздуха. Эти пузырьки воздуха с бульканьем поднимались прямиком в недоступное небо.

— Я никогда в жизни так не плакала, — сказала сестрица. — Сяо Ма, ты такой негодник!

Вот так Сяо Ма сидел в комнате отдыха и грезил наяву, без отдыха, без остановки. В этих грёзах наяву сестрица мёртвой хваткой держалась за него. Когда она не двигалась, то была бабочкой, рыбкой, солнечным лучиком, ароматом, капелькой росы на лепестке, облаком над горной вершиной. А ещё чаще она могла быть змеёй, ползти вверх, обвиваясь вокруг ноги Сяо Ма, опутывая его до самой макушки. Сяо Ма молча вставал, а вокруг тела вилась кольцом змея. Он из ничего придумывал целые миры прямо в комнате отдыха.

Но сестрица не могла постоянно просто сидеть сиднем в комнате отдыха, она иногда и ходила. Стоило ей передвинуть ногу, сделать пусть даже крошечный шажок, Сяо Ма сразу же мог уловить его и удивительным образом расслышать все нюансы. У звука сестрицыных шагов имелась одна особенность — одной ногой она ступала громче, чем другой. И тогда она вдруг оборачивалась кобылицей, а когда сестрица принимала облик кобылицы, пространство комнаты отдыха волнующим образом менялось, превращаясь в огромное тучное пастбище. Это всё Сяо Ма приготовил для сестрицы.

Сяо Ма упорно представлял сестрицу гнедой лошадью. Он нечаянно подслушал, как клиенты говорили, что у сестрицы волосы окрашены в настоящую гнедую масть. Сейчас сестрицына грива и хвост были бурого цвета. Когда сестрица вскидывала копыта, её длинная грива колыхалась, словно волны на ветру, и длинный хвост тоже. Сяо Ма в восемь лет видел однажды настоящую лошадь, и ресницы лошади произвели на мальчика необыкновенно глубокое впечатление. Глаза лошади казались прозрачными из-за влажности, а со всех четырёх сторон влажного глаза ресницы образовывали овал неправильной формы. Очаровательно. Лошадь смотрела очень нежно, и в её глазах виднелось отражение далёких гор. Сестрица бросила на Сяо Ма взгляд своих овальных влажных глаз, протяжно заржала и, что было сил, бросилась вскачь. Сяо Ма последовал за ней, неотрывно двигаясь рядом. Так они и скакали бок о бок, да так быстро, что поднимался ветер. Порывы ветра били по зрачкам Сяо Ма, образуя абсолютно невидимые кривые и выскальзывая из уголков глаз. Так прохладно, так долго. Разумеется, сестрица тоже ощущала эти порывы ветра на своих зрачках, и её копыта двигались ещё самодовольнее, взлетая практически до небес.

Сестрица сказала:

— Сяо Ма, а ты и впрямь жеребец, не зря же тебе дали такое имя![31]

Ах, какие приятны слова! За, казалось бы, обычным высказыванием такая свобода. Сяо Ма дал волю своим копытам, и они с сестрицей вместе поскакали наверх, в гору. На вершине горы перед их взором предстало широкое золотистое пастбище. На самом деле это была впадина, кое-где изумрудно-зелёная, кое-где золотисто-жёлтая. Благодаря солнечному свету тени облаков ложились на траву, медленно подрагивая, из-за этого всё пастбище приходило в движение, причём движение это закручивалось по спирали вокруг гнедой лошади в самом центре — это была сестрица. Сестрица об этом и знать не знала, она встала на задние ноги, подняв передние копыта, протяжно заржала, а потом несколько раз фыркнула. Пока она фыркала, хвост взметнулся вверх, рассыпавшись в лучах заходящего солнца множеством шёлковых нитей, которые образовывали красно-коричневые линии. Эти линии светились, и от них исходил яркий свет, словно невообразимым образом горело пламя, не имеющее жара. Сяо Ма приблизил ноздри, и сестрица обдала его морду своим пламенем. Сяо Ма учуял пьянящий аромат пламени. Потом сестрица повернулась спиной к золотистому пастбищу и положила морду на холку Сяо Ма. Шея у сестрицы была особенной: кожа на подбородке тёплая и гладкая, непостижимо мягкая. Сяо Ма не двигался и осторожно переживал это потрясающее ощущение. В конце концов он отстранился и положил свою морду на холку сестрицы. Круп сестрицы был весь в поту, а мышцы время от времени подрагивали. Налетел порыв ветра, приплюснув их тела друг к другу, теперь у них на двоих была общая температура и общее дыхание. Но каждый смотрел на друг на друга своими глазами. Сестрица понятия не имела, что в её хрустальных зрачках отражается пастбище и голова Сяо Ма, только изогнутая, причём ровно настолько же, насколько изогнута была поверхность зрачка сестрицы.

Сестрица моргнула, и когда она моргала, в этом очаровательном процессе приняли участие все её ресницы. Сначала они сомкнулись, а потом со щелчком раскрылись. От этого щелчка у Сяо Ма внутри всё перевернулось, и его шея скользнула вдоль сестрицыной холки. В отместку или же в упрёк, чтобы приласкать его, сестрица тоже потёрлась шеей о Сяо Ма. Сяо Ма хотелось, чтобы его подбородок навсегда утонул в дыхании сестрицы. До смерти. Навеки.

И тут стремительными шагами к ним подошёл пастух, неся на плече седло. Пастух, словно бы не замечая Сяо Ма, двинулся сразу к сестрице и водрузил ей на спину седло. Сяо Ма громко крикнул:

— Отпусти, не трогай её!

Но пастух уже потрепал сестрицу по шее и сказал:

— Но! — Вскочил на спину сестрице и велел: — Но, пошла!

Пастух уехал. Уехал верхом на сестрице. Можно сказать, что это сестрица увезла его прочь. Силуэт пастуха подрагивал между небом и землёй. Сяо Ма засуетился, со всех копыт бросился в погоню, но, сделав несколько шагов, понял, что что-то не так. Он обернулся и с удивлением обнаружил, что его тело рассыпалось по земле, кругом валяются винтики и шестерёнки, а ещё часовая, минутная и секундная стрелки. Оказалось, что Сяо Ма уже не жеребец, а старый разбитый будильник. Метнулся и сам себя рассыпал. Он услышал, как все четыре копыта сестрицы ударяются о землю: тик-так, тик-так, тик-так, тик-так.

— Доктор Ван, Сяо Кун, Сяо Ма, работать!

Сяо Ма всё ещё, закрыв глаза, уносился прочь в своих фантазиях, а в зале внезапно раздался крик Гао Вэй.

Сяо Ма очнулся, но не от молчания, а от молчания в квадрате. Сяо Ма поднялся с места. Сестрица тоже поднялась, протяжно зевнула и потянулась, разминая поясницу, со словами:

— Эх, опять работать. Спать охота…

Гостей оказалось трое. Как назло, подошла очередь доктора Вана, сестрицы и Сяо Ма. Сяо Ма пошёл с не охотой, но выбора не было, когда работаешь на дядю, то не можешь воротить нос от работы.

Эти трое явно были друзьями. Они выбрали кабинет на троих. Сяо Ма у дальней стены, сестрица посередине, а доктор Ма у двери — так они и теснились втроём в одном кабинете. От такого сочетания муторно было не только Сяо Ма, но на самом деле и доктору Вану с Сяо Кун, а потому все трое трудились молча. Дело было в полдень. По сути, полдень ничем не отличается от полуночи: тихо, мирно, самое время поспать. Минуты через три-четыре гости друг за дружкой задремали. Если сравнивать, то клиент доктора Вана заткнул своих друзей за пояс, поскольку уже начал звонко храпеть.

Как только с той стороны раздался храп, клиент Сяо Ма решил не отставать и захрапел следом. Храпели они интересно, отставая друг от друга на полтакта. Храп то усиливался, то замолкал, снова усиливался, снова замолкал. Как-никак друзья, даже храпели согласованно, правда, в общем потоке чётко выделялось два голоса — этакий храп дуэтом. Храпели они на размер в четыре четверти, а благодаря согласованности получился храп в ритме марша. Во всём этом слышалась невесть откуда взявшаяся спешка, будто сон — это хлопотное дело. Забавно! Сяо Кун со смехом сказала:

— Отлично, я буду дирижировать, а вы вдвоём петь, будет здорово!

На самом деле Сяо Кун сказала то, что пришло в голову, безо всякой задней мысли. Но слова всегда произносятся в определённой обстановке. А некоторые слова, попадая в особую обстановку, непременно приобретают особый смысл. Тогда нельзя задумываться. Стоит задуматься, как слова обретают всё больший смысл, и чем дальше думаешь, тем чётче ощущаешь подтекст.

«Я буду дирижировать, а вы вдвоём петь» — что бы это значило? Доктор Ван размышлял. Сяо Ма тоже размышлял. Доктор Ван унёсся мыслями далеко. И Сяо Ма тоже.

Кроме храпа клиентов, покой в массажном кабинете ничто не нарушало, но молчание не продлилось слишком долго, и, в конце концов, доктор Ван и Сяо Кун заговорили. Беседу начал доктор Ван. Обсуждали они то, как в последнее время обстоят дела с питанием, в особенности с основными блюдами. Сяо Кун ясно выразила свою мысль — последнее время кормят их из рук вон плохо. Доктор Ван подобное мнение не принимал и не хотел мусолить этот вопрос, а то вдруг дойдёт до ушей тётушки Цзинь, как не верти — нехорошо. Тётушка Цзинь работала в массажном салоне поваром и была очень остра на язык. Доктор Ван тут же сменил тему и принялся вспоминать Шэньчжэнь, сказав, что всё-таки в Шэньчжэне кормили вкуснее. Сяо Кун согласилась. Они вместе предались воспоминаниям о шэньчжэньских морепродуктах, а ещё о супе.

Поскольку клиенты заснули, доктор Ван и Сяо Кун разговаривали очень тихо, почти неслышно. В словах не чувствовалось никакого любовного привкуса. Они разговаривали обыденно, словно старые супруги в спальне, на кухне. Так, словно рядом и не было никакого Сяо Ма. Но Сяо Ма всё-таки был и слышал всё до последнего словечка. Для Сяо Ма беседа доктора Вана и сестрицы уже перешла из разряда праздных разговоров в категорию флирта. Сяо Ма не ездил в Шэньчжэнь, но даже если бы и ездил, то неловко было бы встревать, оставалось одно — молчание в квадрате. В его душе мало-помалу разгорались страсти. Немного белой зависти, немного тоски, но больше всего ревности.

Но сестрица оставалась верна себе и каждые несколько минут перекидывалась и с Сяо Ма парой ничего не значащих фраз, что значительно успокоило Сяо Ма. Как бы то ни было, а в сердце у сестрицы есть место и для него. Сяо Ма завидовал, тосковал, ревновал, но в какой-то мере испытывал и тёплые чувства.

Как ни крути, этот спокойный час для них троих тянулся очень долго. Все хотели, чтобы он поскорее закончился. К счастью, клиент Сяо Ма проснулся первым и, проснувшись, протяжно зевнул. От этого зевка проснулись остальные два гостя. В массажном кабинете снова воцарилась нормальная атмосфера, он перестал напоминать спальню и кухню пожилой супружеской четы. Клиенты полусонно обсудили свой послеобеденный отдых и единодушно постановили, что день выдался удачный и прийти сделать массаж было великим, славным и правильным выбором.

Тут вошла Гао Вэй и шепнула доктору Вану, что пришёл его постоянный клиент и ждёт в четвёртом кабинете, кушетка уже застелена. Доктор Ван буркнул: «Понятно», потянул клиенту бедро, произнёс пару вежливых фраз и попрощался. Клиенты начали искать на полу обувь. Воспользовавшись паузой, Сяо Кун вытащила шэньчжэньский мобильник. Она планировала задержаться после ухода гостей и позвонить отцу. Сяо Ма уже на слух понял, что сестрица замешкалась, она не собирается уходить. Сяо Кун и знать не знала, что время тикает, и сердце Сяо Ма тоже тикает.

Клиенты, наконец, ушли. Сяо Ма подошёл к двери, прислушался, что происходит в коридоре, но там не было ни души. Сяо Ма закрыл дверь и тихонько позвал:

— Сестрица!

Сяо Кун повернула голову, поняла, что Сяо Ма хочет ей что-то сказать, и сунула мобильный обратно в карман, затем сделала шаг вперёд и встала перед Сяо Ма. Тот не знал, что сказать, лишь вдыхал запах сестрицыных волос. Волосы оказались у него прямо под носом, спокойные и пышные. Сяо Ма наклонил голову и начал жадно вдыхать их аромат.

— Сестрица!

От этих глубоких вдохов он испытал неописуемое блаженство. Куда больше, чем можно получить, просто дыша носом.

— Сестрица!

Сяо Ма заключил Сяо Кун в объятья, прижал к груди, а кончик носа начал двигаться по её макушке во всех направлениях.

Сяо Кун уже успела запаниковать, она хотела закричать, но не рискнула. Несколько раз дёрнувшись, она сказала тихим, но очень строгим голосом:

— Пусти! А не то доктора Вана позову!

Сюй Тайлай заговорил. Стоило Сюй Тайлаю открыть рот — дальше дело за малым: Цзинь Янь тут же начала своё любовное наступление, причём весьма оригинальным способом. Нападение она организовала извне, словно отряд карателей: сначала утихомирила всех окружающих. Что это значило? А значило это, что к моменту, как Сюй Тайлай понял, что нравится Цзинь Янь, все остальные работники массажного салона уже знали это.

Цзинь Янь предприняла два шага. Во-первых, во время еды он стала подсаживаться к Сюй Тайлаю, во-вторых, по дороге с работы держала его за руку. Среди слепых две эти вещи на самом деле обычное дело, чаще всего не имеют никакого особого подтекста, особенно если речь о дороге с работы. Так повелось, что домой слепые возвращаются группами, человека по три-четыре: один зрячий их ведёт, а они «идут домой», взявшись за руки. Но Цзинь Янь оставалась верна себе и не признавала пошлых обычаев.

Нужно сказать, что работники массажного салона не были морально готовы к отношениям между Цзинь Янь и Сюй Тайлаем. Для сравнения: кто из мужчин начнёт ухлёстывать за кем-то из девушек, или, наоборот, какая-то девушка станет оказывать знаки внимания кому-то из мужчин, коллеги в общих чертах представляли заранее. Короче говоря, сразу видно, кто кому пара. «Пара» или «не пара» — это всё эфемерно, никто толком не может объяснить, как понять. Но если в один прекрасный день доходит до дела, до взаимоотношений конкретных людей, то принцип «пара — не пара» становится очень даже конкретным. Как ни крути, а утончённая девица Линь Дайюй[32] не может влюбиться в Лу Чжишэня,[33] разбойника, скрывающегося под личиной буддийского монаха, потому что они «не пара». Цзинь Янь и Тайлай тоже не пара, а раз не пара, то разве мог кто-то подумать о чём-то «этаком»?

Цзинь Янь заявила о своём появлении на сцене громко. В тот день ещё пришла тётушка Цзинь. Её приход служил сигналом к началу обеда. Тётушка Цзинь — зрячая, она работает в массажном салоне поваром. Её отличала особая пунктуальность: не сверяясь с часами, она входила чётко в двенадцать часов по пекинскому времени. Трудилась тётушка Цзинь ревностно, общалась очень вежливо, каждую порцию передавала лично в руки. Все сразу же с волчьим аппетитом накидывались на еду. Молодые всегда так — никак им не наесться досыта! Так что и девушки, и парни ели жадно, если не с волчьим, то с тигриным аппетитом. Но только не Цзинь Янь в тот раз. Она поставила тарелку на стол и принялась пить воду. Тётушка Цзинь сказала:

— Цзинь Янь, ешь быстрее, сегодня неплохой обед.

А Цзинь Янь спокойно так ответила:

— Не волнуйтесь. Я подожду Тайлая. Мы вместе поедим.

Когда она произнесла эту фразу, Тайлай ещё работал. Его постоянный клиент подвернул лодыжку, требовалось лечение, потому сеанс удлинился на полчаса. Когда Цзинь Янь так сказала, все тут же припомнили, что вчера за обедом Цзинь Янь тоже подошла к Тайлаю со словами «Тайлай, я присяду возле тебя, можно?» Слова прозвучали так естественно, что окружающие сочли это обычной шуткой, и никто не принял их всерьёз. Ду Хун поднялась и уступила Цзинь Янь своё место, дескать, садись, Тайлай не Дэвид Бекхэм, сиди сколько влезет.

Но в этот раз Цзинь Янь сказала: «Я подожду Тайлая», а ещё она сказала: «Мы вместе поедим». Вокруг воцарилась тишина. Произнесла она это вскользь, но за такими мимолётными замечаниями зачастую скрывается намёк на что-то очень важное. Но она приехала-то всего несколько дней назад, не быстро ли? Как это ей так быстро приглянулся Тайлай, а?

Не может быть. Тут какая-то ошибка?

Но ошибки не было. Цзинь Янь приглянулся Тайлай. Влюбилась или нет, сейчас сказать трудно, но ситуация предельно ясна: Цзинь Янь относится к Тайлаю не просто хорошо и не просто как к коллеге. Тайлай закончил сеанс, Цзинь Янь велела ему помыть руки, а потом села рядом, и они начали есть. Цзинь Янь ела и заботливо приговаривала, чтобы Тайлай «не торопился», приговаривала да перекладывала из собственной тарелки, выбирая для Тайлая вкусные кусочки, и не замолкала ни на минуту. Разве ж это просто коллеги? В комнате отдыха воцарилась тишина. Тайлай услышал эту тишину, опустил голову и хотел отказаться, но Цзинь Янь поставила тарелку и толкнула Тайлая:

— Мужчине надо больше есть, ты в курсе?

Тайлай не знал уже, куда деваться от стеснения, и принялся торопливо поглощать пищу, забывая даже жевать и набивая рот до отказа. Ты вообще где? Вообще-то это комната отдыха, тут все работники салона! А Цзинь Янь со своей напористостью при зрителях вела себя ещё свободнее.

Цзинь Янь болтала, а порой ещё издавала смешок, а то и два. Тихонько так. Получалось очень интимно, как может быть только между влюблёнными. В итоге всем, кто присутствовал в комнате отдыха, неловко стало разговаривать в полный голос. Стало тихо, раздавалось лишь чавканье Цзинь Янь и Тайлая, и так они складно чавкали, прям как муж с женой. Коллегам оставалось лишь сохранять молчание, а в глубине души их мучили сложные чувства. Ну что такого в этом Тайлае? Что такого? Только приехала красотка — тут же положила глаз на Тайлая, а он ещё и нос воротит, кто бы мог подумать!

Если во время совместных обедов Цзинь Янь демонстрировала смелость и браваду, то ночью, по дороге «домой», она кардинально менялась. Цзинь Янь демонстрировала другую свою сторону — беспомощность и робость. Она испуганно жалась к Тайлаю и обязательно брала его за руку, и никто другой ей категорически не годился.

Глубокой ночью улицы затихали, на дорогах не было шумных прохожих, не скапливался транспорт. После гомона и тесноты наступало спокойствие, правда, возникало и ощущение безлюдности. Улицы сразу становились пустыми, превращаясь для слепых в мир свободы, но в то же время и в мир одиночества. Хоть слепые и ходят группами, но всё равно каждый одинок. Цзинь Янь как раз и нравилось это одиночество. Они шли по левой стороне улицы, всю дорогу перешёптывались и смеялись, и каждый раз у Цзинь Янь появлялась безгранично пьянящая иллюзия, что этот мир принадлежит ей, и в нём только двое — она с Тайлаем. Словно в пустыне.

Доктор Ван пошёл к родителям один. Он не стал брать с собой Сяо Кун, поскольку голос матери по телефону звучал как-то напряжённо. Доктор Ван не стал вдаваться в расспросы, закончил сеанс, предупредил Ша Фумина и отправился домой. На самом деле его всегда мучил страх — хотелось сблизиться с родственниками, но при этом хотелось и держаться от них подальше. Основная проблема заключалась в том, что он просто не знал, о чём говорить с родителями. По логике, после возвращения в Нанкин доктору Вану стоило бы почаще навещать родных, вот только он этого не делал. Он звонил домой каждый день, но чисто для галочки. Более того, с точки зрения обывателя, доктор Ван переживал сейчас бурный роман, а разве плохо для влюблённых почаще захаживать к родным? Ведь по чужим углам многие вещи делать не удобно. Но доктор Ван всё равно не хотел, он предпочитал жить вдали от родителей, что стало навязчивой идеей, он словно уже привык к этому.

Стоило войти, доктор Ван сразу же почувствовал, что дома что-то неладно. Родители молчали, но кроме них в квартире был кто-то ещё. Что случилось? Всё покрыто мраком…

Доктор Ван внезапно запаниковал, пожалел, что по дороге домой не позвонил младшему брату. Как ни крути, брат здоровый человек, опора семьи. Если бы брат был здесь, то дома всё было бы иначе. К счастью, доктор Ван промолчал, поздоровался с матерью, потом с отцом, нащупал одной рукой диван, а второй телефон в кармане и набрал номер младшего брата.

— Это старший сын? — спросил чей-то приятный голос.

Доктор Ван притворился, что удивился, улыбнулся и сказал:

— Так у нас гости, как вас величать?

В этот момент телефон в кармане доктора Вана сообщил:

— Телефон абонента выключен.

— Как меня величать, тебе говорить нет смысла. Лучше спроси у братца, но у него телефон постоянно выключен.

Мобильный ещё раз подтвердил механическим голосом:

— Телефон абонента выключен.

В гостиной было тихо, и звук телефона, напротив, казался очень звонким. Доктор Ван почувствовал неловкость, сжал телефон в кармане, а ужас в душе нарастал без остановки.

— Мам, ты что же гостю чая не налила?

— Не стоит беспокоиться, всё налито.

— Тогда… пейте чай.

— Не волнуйся, мы пьём. Мы пришли за деньгами.

У доктора Вана засосало под ложечкой. Оказывается, у него неприятности — нарвался на каких-то парней. Но если подумать, то это как-то неправильно, вряд ли дошло до того, что вооружённые громилы врываются в дома. Доктор Ван вежливо спросил:

— Не могли бы вы сказать мне, а кто задолжал вам деньги?

— Твой брат.

Доктор Ван сделал глубокий вдох и всё понял, а как только понял, то перестал испытывать ужас.

— Скажите, а вы откуда?

— Мы автоматчики.

— Что это значит?

— Ну, автоматчики, от слова «автоматы». Не оружие — игровые автоматы. А ещё мацзян[36] и всё такое… А сами мы порядочные люди!

Доктор Ван, не проронив ни слова, начал хрустеть пальцами сначала левой руки, потом правой и наоборот, и, похрустев суставами каждого пальца, сказал недрогнувшим голосом:

— Долги надо возвращать — это факт, но мой отец ничего вам не задолжал, и мать тоже ничего не задолжала, да и я ничего не задолжал.

— Не тебе нам рассказывать правила уплаты долгов… У нас есть его расписка, а в расписке указан телефон и адрес. Для нас важен не человек, а расписка. Мы порядочные люди.

Уже второй раз этот приятный голос сообщал, что он принадлежит порядочному человеку. Доктор Ван, услышав это, не смог сдержать страх. Сердце, только-только успокоившееся, снова сжалось. Что означает «порядочные люди»? Судя по разговору, в их порядочности нельзя быть уверенным.

— У нас нет денег, — сказал доктор Ван.

— Это нас не касается, — сообщил приятный голос.

Доктор Ван сделал глубокий вдох, набрался смелости и сказал:

— А если бы и были, то мы бы вам не отдали…

— Не выйдет!

— Что вы предлагаете?

— Мы ничего не предлагаем, — перебил приятный голос. — Нас волнуют только деньги. На самом деле, если от вас ничего не добиться, то разговор окончен. Дальше уже придут другие люди и с другими целями. Мы порядочные люди, и таковы наши порядки.

Очень загадочная фраза. Доктору Вану показалось, что каждое слово звучит, как на заезженной пластинке.

— А сколько он вам должен?

— Двадцать пять тысяч. Прямо-таки Великий поход[37] из Цзянси до Шэньси. Хорошая цифра…

— И что вы намерены делать?

— Мы пришли за деньгами.

— Что ж это у вас за порядки такие? — внезапно громким голосом осведомился доктор Ван, но грозно звучал лишь голос.

— Не порядки, — приятному голосу больше нравилось нейтрализовать противника, не прибегая к силе, — а закон. Мы разбираемся в законах.

Доктор Ван замолчал и начал задыхаться. Он с грохотом поднялся, достал мобильник и со стуком набрал номер, который отозвался привычным: «Телефон абонента выключен». Доктор Ван размахнулся и хотел разбить мобильник об пол, но кто-то его удержал. Доктор Ван со всей своей силой попытался высвободиться, но невидимая рука оказалась ещё сильнее.

— Не надо вымещать злость на телефоне, — сказал приятный голос. Голос принадлежал одному человеку, а рука другому. В квартире был и ещё кто-то.

— Если что, разбирайтесь со мной! — рявкнул доктор Ван. — Не трогайте родителей!

— Мы не можем с тобой разбираться, — возразил приятный голос.

Будучи инвалидом, доктор Ван понял, к чему клонит собеседник, такой ответ оскорблял его, но чувство стыда, напротив, отрезвило доктора Вана, и он спросил:

— Что вы всё-таки предлагаете?

— Верни деньги.

— Мне сейчас неоткуда их взять, правда.

— Мы можем дать тебе время.

— Хорошо. Год.

— Пять дней.

— Полгода.

— Десять дней.

— Три месяца.

— Самое большее полмесяца. И это последний раз, — сообщил приятный голос. — Твой брат — плохой человек, не по той он дорожке пошёл.

В массажный салон доктор Ван вернулся уже в десятом часу вечера. Он ехал в битком набитом автобусе, глядя перед собой. У него была привычка в любом общественном месте всегда смотреть перед собой, вдаль. Но на самом деле впереди маячили только деньги. Он прикидывал и подсчитывал: двадцать пять тысяч ему никак наличкой не собрать. Единственный вариант — обналичить акции на рынке, но доктор Ван в первый же момент отверг эту идею. Он даже ради свадьбы не стал этого делать, а сейчас тем более. Доктор Ван твёрдо решил — да пошли они! Это не он денег должен — и наплевать!

Так называемая решимость — по сути говоря, ложный выпад, с помощью которого доктор Ван утешал себя, финт, о котором говорил Хань Цяошэн, комментируя игру китайских футболистов на чемпионате: «Такой-то игрок в отсутствие защитников сделал превосходный финт». Но вот финт сделан, а душа доктора Вана, утратив былую решимость, стала ватной, как ляжки китайских футболистов. Мягкосердечным людям проще всего ненавидеть. И доктор Ван ненавидел деньги. Ненавидел автоматы и «автоматчиков». Ненавидел младшего брата.

Младший брат — отброс общества. Зловонная падаль, избалованная родителями. Если подумать, то доктор Ван души не чаял в родителях, а они себя не щадили и всю свою любовь сконцентрировали на одном-единственном человеке, и в итоге выкормили вот такую тварь. Младший брат смог появиться на свет лишь как «добавка» к доктору Вану, так что доктор Ван заодно ненавидел и себя, собственные глаза. Если бы не его глаза, то родители не завели бы такого младшего брата, а если бы и завели, то не превратили бы его в баловня, ни в чём не знающего отказа. Как ни крути, а сам виноват.

И долг этот ему возвращать — так судьбой уготовано.

Доктор Ван подумал было обратиться в полицию, но не решился. Он сжимал в руках расписку брата и не мог перебороть себя. Он никогда не сможет узнать, что же всё-таки брат написал в долговой расписке. Доктор Ван уже из разговора понял, что у этих сволочей целая организованная система. Они действуют аккуратно. Знают, как решать дела законным способом. Они ж, видите ли, «порядочные»…

Но деньги? Где взять деньги?

Доктор Ван внезапно вспомнил, что до сих пор так и не поговорил с младшим братом. Он снова набрал его номер, но телефон по-прежнему был выключен. Доктор Ван подумал: а почему бы не поискать жену брата? Он тут же позвонил маме, попросил номер невестки, позвонил ей и, как ни странно, дозвонился. На заднем фоне раздавались оглушительные взрывы и гул пикирующих самолётов, как в кинотеатре. Доктор Ван, понизив голос, спросил:

— Это Сяонин?

— Кто говорит? — раздался голос невестки.

— Это я, доктор Ван. Брат с тобой?

— Мы в кино.

Доктор Ван улыбнулся:

— Я понял, что вы в кино. Попроси брата взять трубку, хорошо?

В итоге на другом конце провода послышался голос брата. Прятался невесть где и тут на тебе — вот он! Доктор Ван сказал:

— Это я, доктор Ван, а ты где?

— В Аньхуэй. На природе.

В Аньхуэй, значит! На природе! Пейзажи там неплохие, вот он там и спрятался. Навеки-то всё равно не спрячешься.

— А что случилось? Мы тут кино смотрим.

— Ты задолжал денег ребятам из игровых автоматов? — доктор Ван подбирал слова очень осторожно, и вёл себя по возможности спокойно, поскольку боялся, что брат рассердится и бросит трубку.

— Ну…

— Они сегодня наведались в гости.

— Ну и что, — хмыкнул брат. — Подумаешь, большое дело.

— Что значит «ну и что»? Ты-то в Аньхуэй спрятался, а папа с мамой где спрячутся?

— В смысле «спрятался»? Мы просто поехали на гору Хуаншань.

— А почему тогда мобильник выключен?

— Деньги кончились, что толку его включённым держать?

Доктор Ван осёкся. Он по голосу понял, что брат и правда не прятался — не похоже по интонации. Брат говорил спокойно и не притворялся. Да, братишка у него и впрямь выдающаяся личность, человек широких взглядов. И как ему удаётся всегда оставаться на высоте? Доктор Ван рассердился и тут же заговорил на повышенных тонах:

— Почему ты ни капли не переживаешь? Столько денег должен!

— А что переживать? Это я им должен, а не они мне.

— А ты не боишься, что они с родителями что-нибудь сделают?

— Пугают только! Не станут они руки марать. Это ж мелочи! Сколько там денег? Кто из-за такой суммы за нож хватается?

— Разве ж можно не отдавать долг?

— А я не говорил, что не буду отдавать!

— Так отдай!

— У меня нет!

— Нет, а отдавать всё равно надо!

— Что ты кипятишься? А? — спросил брат. — Я просто хорошо провожу время, и всё!

Брат ухмыльнулся. Доктор Ван не услышал смеха, но почувствовал, что младший брат в Аньхуэй. Стоило брату усмехнуться, как доктор Ван ощутил себя униженным, хуже некуда. Он внезапно испытал приступ стыда и поспешно повесил трубку.

Доктор Ван стоял на обочине дороги и рассеянно оглядывался по сторонам. Он вспомнил, что в Нанкине таких, как младший брат, называют «живой дух». Доктор Ван никогда не понимал, что это значит, а сейчас понял, что «живые духи» — это удивительные создания. Никто не знает, как они живут в нашем мире — это величайшая тайна, за которой скрываются дьявольские силы. Все вокруг беспокоятся, что они не выдержат, но «живые духи» устраиваются отлично, лучше, чем большинство людей. Даже когда они на обочине жизни, то всё равно оказываются в самом эпицентре, если падают на дно, то всё равно поднимаются на вершину. Они не оптимисты и не пессимисты, а на их губах навсегда стынет беззвучная усмешка. У «живых духов» есть одна известная характерная особенность, можно сказать, визитная карточка, а именно — любовь к избитым фразам, причём в этих избитых фразах заключена вся философия «живых духов»: «не стоит так беспокоиться», «это все мелочи». Какой бы глобальной ни была проблема — это «мелочи». «Не стоит так беспокоиться»…

«Это мелочи», и солнце заходит. «Не стоит так беспокоиться», и солнце снова встаёт. Солнце каждый день встаёт. «Не стоит так беспокоиться». Солнце каждый день садится. «Это мелочи»…

Когда он вернулся в массажный салон, Сяо Кун ещё работала. Доктор Ван обленился, развалился на диване — работать не хотелось, все его мысли занимали деньги. Как бы то ни было, необходимо обеими руками взяться за решение денежного вопроса. Для начала надо собрать всю сумму — это в любом случае правильно. Что поделать, если брат появился на свет в качестве «дополнения»? Доктор Ван решил и самому один раз стать «дополнением» к брату. Доктор Ван мрачно рассмеялся. Разве это жизнь, если она заключается в постоянном «дополнении»? Сносишь восточную стену — латаешь западную. Сносишь западную стену — латаешь восточную. Сносишь южную стену — латаешь северную. Сносишь северную стену — латаешь южную. Сносишь внутреннюю стену — латаешь внешнюю. И наоборот. Сносишь высокую стену — латаешь низкую. И наоборот. Сноси да латай. Когда всё снесёшь и всё подлатаешь, жизнь останется прежней, хоть и засверкает новыми красками.

Теоретически одолжить денег у Сяо Кун вовсе не проблема, но нужно подвести к этой теме. Сяо Кун никогда не любила обсуждать денежные вопросы. Ладно, посмотрим… Ещё нет десяти — Сяо Кун ещё на работе. Доктор Ван вывел Ша Фумина за дверь и тихонько сообщил, что хотел бы «вернуться в общежитие, когда у Сяо Кун кончится первая смена». Речь шла о графике дежурств в массажном салоне. До десяти часов утра клиентов не было, поэтому большинство массажистов обычно выходили на работу в десять. Но нельзя же, чтобы двери салона оставались закрытыми до десяти часов — значит, кто-то должен приходить раньше. Эта небольшая группа работников, которые приходили первыми, и называлась «первой сменой». Тогда было бы справедливо, чтобы те, кто вышел в «первую смену», вечером заканчивали работу на час раньше. Ша Фумин нажал на кнопку часов, чтобы узнать, сколько времени. Оказалось десять вечера по пекинскому времени, до конца «первой смены» ещё час.

Ша Фумин всегда был строгим руководителем и в том, что касалось рабочего графика, никому не делал поблажек. Только он хотел возразить, как вдруг понял — у доктора Вана и Сяо Кун роман. В конце концов, доктор Ван впервые попросил пойти ему навстречу, в кои-то веки. Да, руководителю нужна строгость, но и доля человечности не помешает. Ша Фумин сказал:

— Хорошо. Но сразу предупреждаю, что этот час придётся отработать. Чтоб такого больше не было.

Доктор Ван ответил:

— Разумеется!

Доктор Ван не успел отвернуться, как ладонь Ша Фумина нащупала его плечо. Ша Фумин похлопал его по плечу сначала раз, а потом ещё два раза.

Похлопал не просто так, а с намёком. Доктор Ван внезапно пришёл в себя, тут же ощутил неловкость и поспешно сообщил:

— Не-не…

Что именно «не-не», снова было неудобно объяснять, а Ша Фумин весело добавил:

— Иди уже быстрее!

Эти слова прозвучали ещё более многозначительно. Доктор Ван испытал жгучий стыд, но ничего не стал отвечать и с неохотой поплёлся в комнату отдыха, подошёл к Сяо Кун и тихонько сказал:

— Сяо Кун, я договорился с директором, мы можем сейчас вернуться в общежитие.

Доктор Ван чувствовал, что его голос звучит виновато.

Сяо Кун не сразу поняла, в чём дело, поэтому спросила в прямо лоб громким голосом:

— Ещё рано! Зачем так рано идти домой? Что делать-то?

Как только с её губ сорвались слова, Сяо Кун всё поняла. Виноватый голос, что ещё можно «делать» «дома»? Кровь забурлила и побежала быстрее.

Сяо Ма, сидевший в своём углу, внезапно закашлялся. Кашель Сяо Ма в подобной ситуации прозвучал странно. А может вовсе и не странно, однако Сяо Кун показалось именно так. С того дня, как Сяо Ма попытался приставать к ней, он пребывал в постоянном напряжении, как и Сяо Кун, а отношения с ними стали ещё более натянутыми. Разумеется, втайне ото всех. У Сяо Ма были причины напрягаться: он боялся, что правда выплывет наружу. Сяо Кун боялась, что Сяо Ма снова будет распускать руки. В результате, оба вели себя чрезвычайно осторожно и смертельно боялись случайно прикоснуться друг к другу, и при таком раскладе не переставали думать друг о друге.

Откашлявшись, Сяо Ма поднялся с места и в одиночку ощупью побрёл к двери, по дороге ударившись обо что-то коленкой. Сяо Кун не отвернулась, но из-за спины Сяо Ма увидела бескрайнюю пустоту.

Внезапно она ощутила приступ жалости и даже сама удивилась. Что его жалеть? Нет уж! В этот краткий миг Сяо Кун действительно ощутила себя сестрицей Сяо Ма. Даже наполовину матерью. От этого внезапного статуса повеяло таким теплом, что Сяо Кун поняла, что она, оказывается, женщина, и хотела, чтобы у Сяо Ма всё было хорошо.

Разумеется, эта мысль промелькнула на заднем плане, а ключевым было ощущение неловкости. Люди, когда им неловко, ведут себя глупо, что зачастую проявляется в том, что они напускают на себя умный вид. Сяо Кун спросила доктора Вана:

— Ты мне принёс чего-нибудь вкусненького?

Тут она перестаралась. Доктор Ван думал о деле, о важном деле, поэтому после короткой заминки ответил:

— Не принёс…

Вот дурак! Идиот! Соврал бы! Что от тебя, убыло бы?

Чжан Игуан тут же ухватился за эту фразу:

— Идите, идите, полакомьтесь.

Это прозвучало очень смешно, но, к несчастью, в комнате отдыха никто не рассмеялся. Сяо Кун ужасно смутилась и готова была сквозь землю провалиться — будто её с доктором Ваном личные дела вытащили на белый свет.

Но как бы ни была смущена Сяо Кун, нельзя было позволить доктору Вану осрамиться при таком количестве народа. Щёки Сяо Кун пылали. Ей показалось, что лицо превратилось в огромный шар. Сяо Кун взяла доктора Вана за руку со словами:

— Пойдём!

Предложение прозвучало вызывающе, но в душе смешались разные чувства, всё-таки она сердилась на доктора Вана.

Где уж тут было обсуждать денежные вопросы! Со всеми лишними разговорами ситуация изменилась, но раз уж дошло до такого, то доктору Вану оставалось только нехотя выйти, держа за руку Сяо Кун. Из-за сильного замешательства, стоило ему выйти на улицу, как он тут же споткнулся, и, если бы не Сяо Кун, то воткнулся бы головой в песок.

— Полегче! — сказала Сяо Кун очень странным, дрожащим голосом.

Доктор Ван тут же сконцентрировался, но ничего не получалось. Только если ещё сильнее контролировать себя, выйдет «полегче».

Было десять часов по пекинскому времени. Первая смена заканчивалась в одиннадцать, то есть у доктора Вана и Сяо Кун в общей сложности был час. Минус тринадцать минут на дорогу, значит, остаётся чистого времени сорок семь минут. Через сорок семь минут Чжан Игуан и Цзи Тинтин закончат «первую смену». Напряжено, но делать нечего. Ситуация складывается так, что у доктора Вана и Сяо Кун каждая секунда на счету. Они за всю дорогу не проронили ни слова, а к моменту «возвращения домой» вспотели с ног до головы. Сейчас первый вопрос — куда? В общежитие к Сяо Кун или к доктору Вану? Они замешкались, тяжело дыша, но доктор Ван принял моментальное решение — всё-таки отправиться на его территорию. Он открыл дверь, вошёл, Сяо Кун потопталась на пороге и тоже вошла, и почти в тот же момент доктор Ван закрыл за ней дверь для пущей безопасности. Они поцеловались. Сяо Кун расслабилась, вся обмякла, прильнув к груди доктора Вана.

Они тут же оторвались друг от друга. Нельзя было тратить драгоценное время на поцелуи, поэтому они стали двигаться по комнате, не переставая целоваться. Дошли до кровати Сяо Ма, снова оторвались друг от друга и, стоя на полу, с бешеной скоростью разделись, кинув одежду прямо на пол. Доктор Ван сначала подсадил Сяо Кун, чтобы она забралась на верхнюю койку. И, только Сяо Кун улеглась, как внезапно ей подумалось, что это была крайняя беспечность — нужно было аккуратно раздеться и сложить одежду. У слепых свои проблемы — раздеваясь перед тем, как лечь в постель, обязательно надо аккуратно сложить одежду по порядку: в самый низ носки, потом брюки, потом рубашка, потом свитер, а сверху пальто или куртка. Только тогда будет система — знай, бери по очереди да по очереди надевай. Как они могли поступить так необдуманно? Одежда валяется на полу, вся вперемешку, раздеваться, конечно, радостно, но одеваться-то как? Нельзя, чтобы «первая смена» пришла и обнаружила их шарящими по полу в поисках носков. На самом деле слепцам нельзя вести себя беспечно, ни в коей мере нельзя! Сяо Кун разнервничалась и расстроилась:

— Одежда!

Доктор Ван в этот момент как раз залезал наверх:

— Какая одежда?

— Одежда в беспорядке на полу, а нам ведь ещё одеваться. Быстрее давай!

Наконец доктор Ван оказался наверху. Уже такой же твёрдый, как кость, и без всякой прелюдии сразу же вошёл в Сяо Кун. Он почувствовал, как её тело содрогнулось и напряглось. Раньше никогда так не было, но разве у доктора Вана хватало времени спросить? В его голове тикали часы, и в мозгу Сяо Кун тоже. Им надо было выиграть время, а для этого приходилось сражаться за скорость. Доктор Ван начал двигаться быстрее, движения стали размашистыми, можно даже сказать — стремительными, и, после нескольких резких толчков, он вскрикнул и кончил. По комнате тут же распространился его запах. Оба тяжело дышали, буквально задыхались. Сяо Кун, даже не успев перевести дух, велела:

— Слезай! Быстро одевайся!

Они быстро вытерли все следы, слезли вниз, горько сожалея о произошедшем. Куда лучше было, если бы всё произошло поспокойнее. Но сейчас всё в порядке, надо только найти все предметы своей одежды. Это твоё — это моё. Время не станет ждать. Если сейчас кто-то вернётся — вот уж действительно выйдет неловко! Их руки не останавливались, внутри бушевала паника. Но паниковать нельзя, нужно проявить терпение и хладнокровие. Они потратили больше десяти минут на то, чтобы одеться, но всё равно беспокоились, всё ещё раз мысленно проверили, и, когда снова присели, оба были в поту с головы до ног. Но где уж доктору Вану вытирать пот. Он поспешно открыл дверь, на ходу вытащив часы, объявлявшие время, и нажав на кнопку. Десять часов двадцать четыре минуты. Цифры напугали доктора Вана. У них оставалось ещё тридцать шесть минут. Это означало, что, если не считать времени на дорогу, раздевание и одевание, то непосредственно на занятие любовью они потратили меньше минуты, то есть несколько десятков секунд! Разве же это любовь? Он просто в спешке впрыснул в тело любимой женщины порцию спермы!

Возможно, это единственное, что может предложить наёмный работник своей женщине. Доктор Ван не находил слов… Тридцать шесть минут. Эти свободные две тысячи сто шестьдесят секунд они отвоевали, но доктор Ван не мог посвятить их любимой, а мог лишь впустую потратить на бессмысленное ожидание. Чего они ждали? Возвращения «первой смены». Чтобы доказать, что не занимались ничем «эдаким». Абсурд… Доктор Ван застыл на пороге, не зная, что делать, совершенно растерявшись. Чтобы успокоиться, пришлось задержать дыхание, а потом медленно выдохнуть. Получилось что-то наподобие вздоха. Он обливался потом. Доктор Ван вернулся к Сяо Кун, ощупью нашёл её ладонь и начал старательно наглаживать. Он испытывал трепетную нежность. До сих пор в груди доктора Вана клокотала безбрежная страсть вперемешку с необъятной любовью. Что он только что сделал? Милая, девочка моя… Сердце болит за тебя…

У Сяо Кун тоже болело, но тело. Она согнулась пополам, уткнувшись лицом в колени. Болело сильно. Где-то в глубине тела пульсировала обжигающая боль, даже сильнее, чем в «первый раз». Боль-то такая же, но обстоятельства разные. В тот раз боль была доказательством, доказательством того, что между ними всё произошло. Сяо Кун расплакалась. Она не могла иначе выразить своё счастье, не могла высказать его, только заплакала. Как назло, доктор Ван повёл себя как болван. Стоило ему ощутить её слёзы, как он начал словно заведённый повторять «прости». Только одно прилагательное могло описать счастье Сяо Кун — «безутешное». В тот раз боль была влажной, а сейчас? Сухой-пресухой… Сяо Кун не могла её выплакать. Лишь ещё больше падала духом. Что она наделала? Что?! Как низко она пала! Её никто не насиловал, но она впервые ощутила себя обесчещенной. Это она сама превратила себя в суку, не знающую стыда.

— Давай поженимся, — Сяо Кун вдруг подняла голову и схватила доктора Вана за руку.

— Что ты сказала?

Она повернула лицо в его сторону и повторила:

— Давай поженимся!

Доктор Ван подумал-подумал и ответил:

— Так ничего ж не готово!

— И не надо… Есть ты, есть я, что ещё надо готовить? — Жар её дыхания практически брызгал в лицо доктора Вана.

— Так это… денег же нет…

— А мне не нужны твои деньги. У меня есть. Давай на мои деньги устроим простую свадьбу, а?

— На твои деньги… Как можно?

— Скажи тогда, как можно?

Губы доктора Вана пару раз дёрнулись, он не знал, что и сказать, а потом ляпнул:

— Что ты так торопишься?

Вопрос прозвучал оскорбительно. Сяо Кун всё-таки девушка, она и так отказалась от всех понятий о девичьей чести и первой заговорила о свадьбе. Что значит «торопишься»? Противно слушать! Словно Сяо Кун хлам, который нельзя выкинуть, — озабоченно заявилась на порог и вынуждает жениться на себе. Так, что ли?

— Разумеется, я тороплюсь, — сказала Сяо Кун. — Кто ж меня такую ещё замуж-то возьмёт? Хотя нет, кто торопится? Лично я — нет.

Громкое заявление. Только что вылезли из постели, и тут Сяо Кун говорит про себя «меня такую», и пусть она первоначально имела в виду совсем другое, доктор Ван услышал в этих словах упрёк. Она всё-таки его укоряет. Типа спать-то все горазды, а как жениться, так слабо, не по-человечески как-то. Но доктору Вану нужны были деньги. Он долго собирался с мыслями, а потом покорно пробормотал:

— Ну, давай поженимся…

— Что значит «ну, давай»? — взорвалась Сяо Кун.

Она и сама не осознала, как слёзы вырвались наружу.

Сразу же вспомнилось, как всё это время на неё давили родители, неудобства, которые приходится переживать после того внезапного порыва Сяо Ма — и всё из-за кого? Из-за тебя! Сяо Кун внезапно испытала ужасную обиду. Я за тобой в Нанкин попёрлась, исполнив твоё желание. Разве ты испытал хоть толику тех трудностей, что пережила я, и всё ради твоего удовольствия?! «Ну, давай»… Невыносимо такое слушать! Сердце цепенеет… Сяо Кун, всхлипывая, громко заорала:

— Ты, Ван! Я за тобой в такую даль приехала, а дождалась от тебя вот таких вот слов? «Ну, давай поженимся»? Ты по-человечески разучился говорить? Иди, женись на табуретке! На стуле! Или на стельке! Сам на себе давай женись! Мать твою!

О деньгах доктор Ван заговорить так и не смог. Ему стало очень грустно. Он беспомощно сказал:

— Тут ты не права, зачем трогать маму?

Сяо Кун вытерла глаза и повторила:

— Твою мать…

Коллеги даже и не знали, что между Цзинь Янь и Тайлаем начался роман. Цзинь Янь внезапно перестала агрессивно добиваться внимания Тайлая, резко превратившись в скромницу. Коллеги в массажном салоне редко становились свидетелями громких заявлений и редко слышали её резкие движения. Они, напротив, стали даже беспокоиться за Сюй Тайлая. Что-то тут не чисто…

На самом деле шумная Цзинь Янь в итоге не смогла вырваться за рамки обычного течения романа между слепыми. Так называемый «обычный роман между слепыми» можно описать выражением «тихая гавань». Чаще всего влюблённые вели себя так: выбирали безлюдный уголок, спокойно сидели, тихонько обнимались или украдкой целовались, держались за руку и не разговаривали. Обычные молодые парочки любят активно проводить время, захотели — бац! — пошли в кино, в кафе или отправились на природу, они соревнуются друг с другом, флиртуют с другими, распутничают. Не то чтобы слепым не хотелось активности — хотелось, но трудно. А раз трудно, то что делать? Они заставляют собственное тело успокоиться и становятся максимально внимательными друг к другу. Ты держи меня за руку, а я буду держать тебя… Мы думаем друг о друге — это и называется «ухаживание». Слепые могут бесконечно долго спокойно сидеть, обнимаясь целую вечность, и целоваться, не двигаясь. Если не надо работать, то слепые могут так просидеть весь день. Им ничуть не скучно. Если появляется работа, то влюблённые отрываются друг от друга, и тот, кто уходит, гладит остающегося по лицу, приговаривая тихонько: «Подожди меня». А иногда и вообще ничего не говорят, просто не в силах разомкнуть руки, не в силах оторваться друг от друга, и, даже когда расстояние не позволяет, пытаются сцепиться указательными пальцами.

Внешне казалось, что роман Цзинь Янь не выходил за рамки обычного. Но на самом деле Цзинь Янь отличалась от остальных. Отличилась и тут. Она пребывала в сладкой истоме, и начался новый виток её ожиданий. Чего она ждала на этот раз? Собственной свадьбы. Она ждала и при этом размышляла. Стоило ей присесть рядом с Тайлаем, как Цзинь Янь непременно погружалась в мысли о свадьбе и не могла из них вынырнуть.

Мозг Цзинь Янь представлял собой жёсткий диск, где основной была информация о свадьбах. Если бы не проблемы со зрением, то Цзинь Янь могла бы успешно работать ведущим специалистом в фирме по организации свадеб. В этой области Цзинь Янь была эрудитом. Обширные знания открывали бескрайние просторы для воображения. В этом смысле она сейчас не «встречалась» с Тайлаем, а «думала о свадьбе».

Традиционные китайские свадьбы Цзинь Янь категорически не нравились. Главная особенность (читай: недостаток) китайской свадьбы предельно ясна: самое важное здесь — еда. Поскольку все гости дарят деньги, то, разумеется, они хотят во что бы то ни стало «наесться» на внесённую сумму. Конечно же, банкет предполагает и выпивку, а вот тут и начинаются неприятности. Понятное дело, кое-кто выпивает больше положенного, — в итоге некоторые, особо отличившиеся за свадебным столом товарищи становятся главными героями вечера и борются за всеобщее внимание. Но самый большой недостаток китайской традиционной свадьбы заключается в том, что в ней отсутствует сюжет, трудно выделить один какой-то лейтмотив, вокруг которого вращалась бы вся свадьба, как звёзды вокруг луны. А ещё это вульгарно. Нужно признать, что китайцы хоть и называют себя страной ритуалов, однако на самом деле они ничегошеньки не смыслят в свадебных обрядах. Посмотрите, как выглядит банкетный зал в самом конце: еда сметена подчистую, кругом грязь и беспорядок, все орут! Но справедливости ради надо сказать, что и у традиционного свадебного обряда есть своя прелесть, а именно — специальная комната для новобрачных. Цзинь Янь всегда очень высоко оценивала идею такой комнаты и считала, что это очень чувственно. Даже нет, — сексуально.

Разумеется, отец Тайлая заранее договорится с гостями, что по окончанию банкета гости поковыряют в зубах, выпустят спиртовую отрыжку и небольшими группками разойдутся, а распорядитель свадьбы проводит Цзинь Янь и Тайлая в комнату для новобрачных. Цзинь Янь и Тайлай усядутся на кровать плечом к плечу. Мать Тайлая, пожилая женщина с морщинистым лицом, скажет напоследок сыну несколько напутственных слов, а потом откланяется, выйдет, широко улыбаясь, и обеими руками закроет створки дверей. Через красное покрывало Цзинь Янь увидит, как пламя красных свечей чуть приподнимается, а потом вытягивается в струнку. Языки пламени стоят навытяжку, невиданно красивые, светло-светло-жёлтые. Восковая свеча похожа на башенку, алая, с позолоченным иероглифом «двойная радость»[38] на боку.

Что же до света от восковых свечей, то он очень ярок, но, рассеявшись по всей комнате, становится приглушённым, озаряя невесту лишь с одного бока. А второй бок Цзинь Янь остаётся в загадочной тени. Этим-то и хороши свечи, в этом их главное преимущество — благодаря им все вещи выглядят как пипа[39] в руках музыканта. Но новобрачная освещена с одной стороны не так, как всё остальное, — она кажется киноварно-красной, светящейся красным цветом. Платье и покрывало на голове новобрачной сшиты из ярко-красного атласа, который оживает, стоит на него упасть свету от свечей, вспыхивает и бурлит. Потому в комнате для новобрачных возникает иллюзия, что свечи не освещают другие предметы, что весь свет сосредотачивается на новобрачной, точнее, на одной её половине. Все остальные предметы остаются в тени, их задача — служить фоном. Половина невесты на виду. Ярко-алая, светлая, как солнце. Она сидит, выпрямившись, на кровати, сгорающая от стыда, соблазнительная, спокойная, молчаливая — прекрасный цветок, отражающийся в воде.

Тайлай приведёт Цзинь Янь в комнату для новобрачных на красном шёлковом шнуре, посередине которого завязан узел в виде цветка, размером с чашу, а другой конец шнура будет обвязан хитроумным образом вокруг тела Тайлая. И, что самое смешное, — у него на груди тоже будет красоваться узел-цветок размером с чашу. Тайлай подведёт Цзинь Янь к брачному ложу. Цзинь Янь не станет нащупывать кровать руками, а сядет, почувствовав бедром её край. И тут все звуки стихнут. Единственным звуком во всём мире останется лишь стук сердца новобрачной. Тук-тук… Тук-тук… Тук-тук… Как же быть? Стук сердца не гармонировал с окружающей тишиной, словно она готова была сгореть от стыда.

Но Цзинь Янь не сгорала от стыда. Она вообще не была скромницей, напротив, в её поведении чувствовалось что-то мужское, смелое, почти грубое. Если бы не потеря зрения, она стала бы героиней, прославившись на весь мир. Но она же вступает в брак, даже нет, выходит замуж, вручает себя мужу. И в этот день Цзинь Янь хочет побыть скромницей, раз надо так надо, потихоньку научится.

Тайлай наконец двигается к ней. Их плечи соприкасаются. Внезапно предплечье Цзинь Янь расслабляется, и браслет соскальзывает вниз, прямо на запястье. Браслет, разумеется, сияющий, влажный, блестящий, словно застывшее сало. Словно отблеск самой невесты. Тайлай сначала осторожно погладит нефритовый браслет, а потом наконец накроет тыльную сторону ладони Цзинь Янь своей рукой. У Цзинь Янь в руке зажат носовой платок. Она только и может, что сжимать платок, и ни за что на свете не готова выпустить его из рук.

И вот наступает развязка. Тайлай снимает с неё красное покрывало, и в тот момент, когда оно соскальзывает, открывая лицо Цзинь Янь, эта отважная девушка наконец смущается. Жених целует её. Но не страстно, а нежно, едва касаясь губ. Их губы и рты горят как в огне.

— Я хороша? — Этот вопрос Цзинь Янь должна задать обязательно.

— Хороша…

— Ты меня очень любишь?

— Очень…

— Тогда будь понежнее…

Всё спрятано, всё скрыто. А ещё странные слова. Сдержанные, но многозначные. Ужасно сексуально. И Цзинь Янь выдыхает струю воздуха, задувая свечи, словно очень сердится на кого-то.

Цзинь Янь не нравились традиционные китайские свадьбы, но комнатой для новобрачных она восхища лась всей душой. Это нечто сокровенное, соблазнительное — прямо-таки наваждение. В ней чувствуется свежесть весеннего ветра и тяжесть стоячей воды, когда видно, что скрывается за ней. Самое важное занятие в комнате для новобрачных — это секс, однако секс отодвигается на второй план, больше всего людей привлекает особое чувство близости. Жених с невестой ощущают себя и мужем и женой, и братом и сестрой. Это западному человеку не понять, как может жених быть братом невесте, а невеста — сестрой жениху. Дикость какая! Кровосмешение. А у китайцев одно другому не мешает, ничуть не мешает. Подобный обычай есть только у китайцев, только они понимают, о чём тут речь. Эта восточная сексуальность, любовь по-восточному ужасно нравится Цзинь Янь. Древние говорили, что в жизни человека важны три вещи: комната новобрачных в свадебных свечах, успех на государственных экзаменах и встреча со старым другом на чужбине. Не зря же комнату новобрачных поставили на первое место. Цзинь Янь не могла противиться искушению и ради «комнаты для новобрачных» отчаянно берегла свою девичью честь. Стоило Тайлаю как-то проявить свой интерес, как Цзинь Янь всегда повторяла: «Нет! Нет, нет и ещё раз нет!» До свадьбы она не может заниматься с Тайлаем ничем «эдаким». Надо дождаться брачной ночи и, как писала Чжан Айлин,[40] вместе с Тайлаем «подняться на небо и там умереть».

Самое обидное в китайской свадьбе даже не банкет, а то, что отсутствует одна вещь, которая заставляет трепетать сердце каждой девушки, — свадебное платье.

Как же может Цзинь Янь обойтись на свадьбе без свадебного платья? Это ведь так красиво! Свадебное платье — не просто одежда, а мечта любой незамужней девушки, вторая кожа. Причём кожа особенная, словно кокон бабочки, благодаря которому девушка преображается. Свадебное платье лаконичное, но при этом пышное, роскошное, шикарное. В нём можно красиво стоять и грациозно двигаться. Без свадебного платья мечта уже не та… Цзинь Янь так помешалась на свадебном платье ещё по одной причине — у неё была красивая фигура. Если бы Цзинь Янь попросили охарактеризовать себя одним словом, то она непременно добавила бы ещё одно, чтобы в итоге получилось «хорошо сложена». Несправедливо такую красивую фигуру не показать разок в свадебном платье. У Цзинь Янь было типичное телосложение жительниц северо-восточной части Китая, главный отличительный признак которого — вытянутость в длину. Особенно хорошо это заметно по длине руки. Про такие руки говорят «изящные, будто вырезаны из яшмы». Что применительно к рукам означало это выражение, непонятно, но Цзинь Янь решила, что её руки именно такие. Нет, вы только представьте, как волнующе будут смотреться её длинные гладкие руки на фоне свадебного платья с низким вырезом и без рукавов! Просто сама природа создала их для свадьбы! Пускай жених ничего не увидит, да и сама Цзинь Янь не сможет рассмотреть деталей, но она обязательно придёт в восторг от собственных рук. По крайней мере, она докажет, что ничем не хуже других девушек и всё у неё на месте.

Вот ещё что: фигура Цзинь Янь потихоньку теряла былую прелесть, в основном из-за того, что появился намёк на лишний вес. Слепые не могу заниматься спортом и довольно много времени проводят сидя, так что хочешь не хочешь, а расплывёшься. Цзинь Янь ощущала, что на плечах уже появились отложения жира. Раньше у неё плечи были красивые, покатые, гладкие и мягкие.

Для того чтобы разок покрасоваться в свадебном платье, Цзинь Янь тайком уже разработала концепцию этого самого платья. Нужно было учесть шесть основных моментов.

1. Базовый цвет платья должен быть белым, красный под запретом. Никаких красных туфель. Красные туфли означают, что ты вступаешь в пучину страданий — плохое предзнаменование. Вообще любой красный цвет под запретом — никаких красных цветов, красных поясов, красных трусов.

2. После того, как платье надето, невесте не надо наклоняться, но если уж без наклона не обойтись, то делать это нужно аккуратно. Не потому, что невеста должна вести себя сдержанно, а для того, чтобы грудь не вывалилась.

3. Никаких кринолинов, нельзя, чтобы подол слишком сильно раскачивался.

4. Надев свадебное платье, невеста должна нести в руках свежие цветы. После каждого шага небольшая остановка.

5. Во время церемонии лицо невесты должна закрывать фата, поднять которую может только один человек — жених.

6. Жених должен стоять справа, а невеста — слева, а не как на традиционных свадьбах, когда жених стоит слева, а невеста — справа.

Будет это ясным весенним днём или погожим осенним — не так важно. Важно, чтобы земля была залита солнечным светом. Солнечный свет — это семь цветов спектра, сплетённые воедино, он кружится в воздухе, словно дождь, словно пёрышки, ярко освещая каждый лепесток цветов, каждую улыбку, да что там — каждый зуб. Солнечный свет раскрывает цвета всех материальных объектов: зелёный становится по-настоящему зелёным, красный — красным, фиолетовый — фиолетовым, жёлтый — жёлтым. Всё кругом яркое и сочное. Растения, как ни странно, красивы в любом цвете, как ни сочетай — никогда не ошибёшься. Ещё ярче, ещё красочнее, и совсем не пошло. Все друзья собрались… Они стоят на ярко-зелёной лужайке, радостные-радостные, все одеты на европейский манер. Благодаря солнечному свету лбы у всех кажутся шире, подбородки — чище, а переносицы — уже. Звучит марш Мендельсона, Тайлай берёт Цзинь Янь за руку и ведёт к входу в зал. Цзинь Янь идёт за ним по лужайке, трава очень густая, они двигаются медленно. Собравшиеся расступаются, родственники и друзья уступают дорогу молодым. Получается, будто Цзинь Янь и Тайлай идут по переулку. Платье Цзинь Янь волочится по траве, и она вся такая женственная, соблазнительная, стыдливая, но при этом надменная. Счастливая до полуобморочного состояния! Жених и невеста выходят на середину лужайки, в центр людской толпы. Все за них радуются, хлопают в ладоши…

На Тайлае надет тёмно-синий костюм западного кроя. На тёмно-синем фоне белоснежное свадебное платье в лучах солнца светится словно лёд, словно снег. В этот момент Цзинь Янь кажется «прозрачной, как лёд, и чистой, как яшма».

В западных костюмах самая красивая часть — это плечи. Не слишком развитые плечи Тайлая в костюме кажутся больше, и его фигура сразу приобретает атлетическое сложение. Цзинь Янь прижимается к груди Тайлая и при этом демонстрирует собственную грудь. Не грудную клетку, а именно декольте. Груди аккуратно приподняты, образуя соблазнительную ложбинку, которая в этот момент купается в лучах солнечного света, приобретая особый оттенок. А ещё — плечи Цзинь Янь… Плечи у неё особенно хороши: где нужно — покатые, где не нужно — худые. Ветер соскальзывает с них и печалится, что не в состоянии задержаться. Но эта печаль не знакома Цзинь Янь. Она горда собой!

Берёшь ли ты в жёны Цзинь Янь? Конечно, беру, говорит Тайлай. Берёшь ли ты в мужья Тайлая? Разумеется, отвечает Цзинь Янь, беру. Раз все согласны, то Тайлай заковывает Цзинь Янь в крошечные кандалы, и Цзинь Янь заковывает его в такие же. Да, у этих крошечных кандалов красивое название — кольца. Кольца парные. Цзинь Янь отдаёт кольцо Тайлаю, а Тайлай — ей. Это самое сердечное предупреждение, которое выражает: теперь ты мой. Сделаны кольца из белого золота — они никогда не потускнеют и даже через десять тысяч лет будут сиять, как новенькие.

Теперь, когда Цзинь Янь «приковала» к себе Тайлая, а Тайлай «приковал» Цзинь Янь, им уже никуда друг от друга не деться. Цзинь Янь превратилась в воздушного змея и, как бы высоко ни было небо, как бы далеко не осталась земля, она — воздушный змей, на всю жизнь прикованный к безымянному пальцу Тайлая. А Тайлай не воздушный змей, нет, он — йо-йо, мячик на резиночке. Даже если Цзинь Янь выкинет его, он тут же прилетит обратно и по инерции прыгнет обратно в руки Цзинь Янь. На лужайке раздаётся заразительный смех…

Жениха и невесту окружают родственники и друзья, требуют, чтобы молодые рассказали историю своего знакомства. Тайлай стесняется и отмалчивается. Цзинь Янь же держится непринуждённо и рассказывает каждому из гостей, как она ухаживала за женихом. Чтобы добиться наилучшего эффекта, Цзинь Янь говорит не «ухаживала», а рассказывает, как «прибрала к рукам» жениха. Вся компания начинает смеяться. Жители северо-востока любят пошутить, и мужчины, и женщины — без этого никак. Шутки в сторону — и Цзинь Янь решает спеть вместе с Тайлаем! Цзинь Янь непременно выберет десять самых красивых песен. Самые характерные песни каждого десятилетия: смысл длиной в десять лет, а символизм — на век. Они рука об руку будут петь до самого заката. А потом последние лучи солнца неохотно погаснут, и тогда станут что есть силы светить фонари.

Свадебное платье, разумеется, придётся снять. Но даже снятое свадебное платье всё равно остаётся свадебным платьем. Оно будет висеть в шкафу как начало преданий: давным-давно, много лет тому назад…

Коли речь идёт о свадебном платье, то в голову Цзинь Янь внезапно пришла ещё более дикая идея. Разу уж надевать свадебное платье, то свадьбу нужно устраивать на западный манер, а раз на западный манер, то в храме. Цзинь Янь не ходила в храм, но видела его в кино. В храме самое привлекательное на самом деле не наружный декор, а то, что внутри. Храм — это царство Божие на земле, многочисленные необъятные купола подпирают небо. Он безграничен, и эта безграничность строгая, величественная, божественная и невинная. Звучит орган, мелодия торжественная и величавая, отражающаяся от камня. Эхо заполняет всё пространство, от земли до небес. Немного подумав, Цзинь Янь уже «входит» в храм под руку с Тайлаем. Спина выпрямляется всё сильнее, а мысли занимает лишь причудливая гамма красок витражей. Цзинь Янь понимает, что у неё над головой небо, под ногами земля, а посередине между небом и землёй — её свадьба и её любовь, похожие на звук органа.

Почему бы не устроить свадьбу в храме? Почему бы и нет? Благодаря рекламе на радио «Эхо Нанкина» Цзинь Янь дозвонилась в одну фирму, занимающуюся организацией свадебных торжеств. Это произошло однажды во вторник, в полдень. Девушка-консультант терпеливо выслушала рассказ Цзинь Янь, а потом задала неожиданный вопрос:

— А вы верующая?

Цзинь Янь сначала даже не поняла вопроса и опешила. Девушка тут же объяснила популярно:

— Вы верите в Бога? Можно даже, чтобы верил кто-то один из врачующихся.

Вопрос серьёзный. Об этом она никогда не думала и не могла сейчас ответить «да», поскольку на самом деле не верила в Бога, но и не могла ответить «нет», иначе это прозвучало бы как дурное предзнаменование. Цзинь Янь тут же повесила трубку, а чтобы девушка-консультант не смогла перезвонить, выключила телефон. Она боялась дальнейших расспросов.

Вопрос консультанта навёл Цзинь Янь на мысль о том, что до свадьбы жениху или невесте лучше бы во что-то верить.

А Цзинь Янь во что верила? Она подумала, но так и не поняла, во что же ей нужно верить. Она верила в свет, но свет отверг её. Она верила в свои глаза, но глаза тоже предали. По мере того, как зрение падало, поле зрение сужалось, и чем больше сужалось, тем сильнее отворачивался от неё мир. Она не нужна была синему небу, не нужна была белым облакам, не нужна была горам, не нужна была воде, даже собственному отражению в зеркале. Во что она могла верить? Она могла лишь предполагать и догадываться. Девушке, которая может полагаться лишь на предположения и догадки, трудно верить. Цзинь Янь крутила в руках телефон, говоря самой себе: не верить — это правильно, но если не веришь, всё равно не нужно отчаиваться. Ведь отныне открывается вид на море, отныне начинается весенняя пора.[41]

Она верит в свадьбы. Этого хватит. После свадьбы ты уже не один, а как минимум с кем-то ещё коротаешь жизнь, что заслуживает доверия. На самом деле свадьбы — это магия, которая превращает мир в семью. Мир обретает целостность.

Цзинь Янь с радостью обнаружила, что благодаря упорной вере в свадьбы стала свадебной маньячкой. Свадьбы преследовали её везде. Цзинь Янь каждую минуту думала о свадьбах. Вот, к примеру, за едой. Для удобства она раньше всегда пользовалась ложкой, вплоть до недавней поры, но теперь отказалась от ложек в пользу палочек. В верхней части одной палочек она сделала желобок так, чтобы в этот паз входила вторая палочка. Палочки поженились. Цзинь Янь устроила палочкам торжественную свадьбу, прямо как в фильме «Сисси» — роскошную свадьбу с императорским размахом. Цзинь Янь потратила весь обеденный перерыв, пока вела эту свадьбу. Замысел был грандиозным и пышным, а жующие челюсти заменяли целый оркестр!

Медицинские банки тоже могли вступать в брак. В качестве вспомогательной терапии банки в массажном салоне были самым популярным средством. В китайской медицине большое внимание уделяется понятию «ци». У некоторых органов «ци» горячее, у других холодное. Если «ци» холодное, что делать? Надо его «вытянуть», для этого и используется вакуумная терапия. Цзинь Янь ставила клиентам банки по-особому, парами. Иногда четыре пары банок, иногда пять, а то шесть. Тогда спина клиента превращалась в огромный актовый зал, как раз чтобы устраивать групповую регистрацию брака. Коллективные свадьбы, конечно, не ахти, но и они интересны, и если всё пройдёт нормально, испытываешь чувство глубокого удовлетворения. Свадьба с китайской спецификой — в таком личном событии дух коллективизма бьёт ключом!

Вкусы тоже могут жениться. Лучше всего друг другу подходят сладкий и кислый, а ещё вяжущий и острый. Сладкий — женский вкус, но с мужскими нотками, а кислый — мужской, но с женскими. В результате их бракосочетания на свет появляются жареные свиные рёбрышки в кисло-сладком соусе, кислые и сладкие одновременно. Свадьба бедная, супруги не богатые, но благородные и довольствуются малым. Такие примеры чаще всего воплощаются в жизнь. Нищий сюцай[42] берёт в жёны красивую девушку из небогатой семьи. Воспитательница детского сада выходит замуж за таксиста. На свадьбе никто деньгами не швыряется, но молодые счастливы и живут душа в душу, а самое напряжённое время становится настоящим деликатесом.

Вяжущий вкус — мужчина, который не считается с чужими доводами, а острый — скандальная баба. Они враги, непримиримые противники уже несколько поколений. По логике им не суждено быть вместе, их особо никто не любит. Но здесь таится удовольствие от жизни и её богатство, а потому вяжущему вкусу судьбой уготован именно острый. С самого первого дня любви они не считаются друг с другом: «Я над тобой издеваюсь, ты меня припираешь к стенке»… Все их боятся! Но чем дальше они ссорятся, тем ближе становятся, чем больше дерутся, тем сильнее друг к другу привязываются и, наконец, однажды женятся. Вплоть до самой церемонии они не верят, что это произошло, и снова ссорятся. Их мирят, но гости уходят со свадьбы с неприятным осадком, морально готовясь к разводу. Как ни странно, брак не распадается! В результате уже и золотая свадьба. Всю жизнь прожили, всю жизнь проссорились. Соседи недовольны, что они вечно докучают, но им-то всё равно! Чем дальше жуёшь, тем ярче вкус. Они и не подозревают, что их в жизни большинство, как лотков с шашлыками вдоль дороги. Они всю жизнь недовольны, но не могут расстаться. У них так и не получается толком отпраздновать свадьбу, но когда наступает пора последнего кусочка и жизнь уже на излёте, приходит горькое сожаление. В ночной тишине твердят друг другу: «Почему я тогда не был(а) с тобой чуть поласковее?», «Дай ещё шашлычка!» На самом деле им хочется начать всё сначала, но снова получится то же самое, и жизнь всегда будет представлять такую милую сцену.

Самая интересная свадьба — свадьба велосипедов. Оба колеса такие глупые! Дурак женится на дурочке или дурочка выходит замуж за дурака. И хотя невеста с женихом ровня, но, по сути, они не равны — кто-то один всегда впереди, а другой позади, или один ближе к центру, а другой дальше. Даже когда дело доходит до свадьбы, один всё равно рвётся вперёд, а второй догоняет. Между ними всегда дистанция. Тот, что сзади, всегда поддерживает темп, всегда догоняет, как ниточка с иголочкой. Если внимательно посмотреть и подумать, то всё не так, как кажется. Крутой именно тот, что сзади. Он постоянно подталкивает вперёд. А первый всего лишь марионетка. Но поскольку он охотно признаёт, что тот, который сзади, хорошо к нему относится, то мирится с этим. Такие свадьбы определяют внешний вид проспектов — кругом одни велосипедные колёса, друг за дружкой, каждому колесу по паре. Иногда такие пары расходятся — чаще всего заднее колесо хочет прорваться вперёд, и тогда проблем не миновать. Ведь если заднее крутится слишком сильно, это приведёт к катастрофе.

Если сравнивать, то Цзинь Янь больше нравилась арахисовая свадьба. В большинстве случаев в каждом стручке два орешка, они соседи, живут совсем близко друг от дружки, но каждый сам по себе и не хочет общаться. Как так можно? Цзинь Янь очищала орешки от скорлупы. Золотой отрок и Яшмовая дева[43]… Почему вы сдерживаете чувства? Цзинь Янь помогала им соединиться. В своей ладони она устраивала маленькую тайную свадебку. Они действительно подходят друг другу — условия у молодых почти одинаковые. Просто смущаются. Цзинь Янь прямиком направляла орешки в комнату для новобрачных, сама снимала с них одежду. Молодые оставались голенькие-голенькие — очень чувственно! Сразу видно, друг от друга без ума. Их любовь — словно весна, воцарившаяся на всей земле.

Цзинь Янь как-то раз привлекла и Тайлая. Она взяла его ладонь и положила туда «молодых», а Тайлай возьми да и скажи:

— Кушай сама!

Идиот. Идиот. И-ди-от!

Конечно, если поразмыслить, то нельзя же заботиться только о чужих свадьбах, надо подумать и о своей. Но разве ж она думала? Она мешкала, сравнивала, взвешивала. Что лучше — свадьба на китайский манер или западный? Никак не решить… Но если не решить, то она-то тут при чём? Цзинь Янь приходила в ярость! Ей хотелось обе. Кто сказал, что молодые могут жениться только раз? Это же не основной государственный принцип. Цзинь Янь решила, что сначала хочет «выдать себя замуж» в свадебном платье, а потом чтоб Тайлай «брал её замуж» при свете множества восковых свечей. Что нужно для двух свадеб? Правильно, деньги! Цзинь Янь не жалко было потратиться. По-китайски в словосочетании «тратить деньги» тот же иероглиф, что и для слова «цветок». Смысл понятен. Деньги — это почки, это набухшие бутоны. Стоит их «потратить», и тогда каждая купюра с треском развернётся. «Стоит ночью весенней ветру подуть, и на множестве грушевых деревьев распускаются цветы».[44]

Ду Хун не смела и поверить, что так быстро смогла закрепиться в массажном салоне. К счастью, Ду Хун знала свои достоинства и недостатки и понимала, что её мастерство пока не могло привлечь большое количество постоянных клиентов. На самом деле, ключевая проблема была давно уже понятна: Ду Хун пользуется своей «внешностью» ради выгоды. Когда Ду Хун впервые «вышла в свет», она ещё не могла в полной мере осознать всю важность внешности для девушки, но сейчас она поняла, что внешность — ещё и производительная сила.

С внешностью напрямую был связан и тот факт, что все постоянные клиенты Ду Хун были исключительно мужского пола. Возрастная категория между тридцатью пятью и сорока пятью годами. Ду Хун своей привлекательностью была довольна, горда, но это ощущение было в новинку. Новое ощущение приносило удовольствие. Если бы не случай, она так всю жизнь и прожила бы в неведении. Ду Хун знала, что она «хорошенькая», но не догадывалась, что она «красавица». «Хорошенькая» и «красавица» — два совершенно разных понятия, за которыми скрыта совершенно разная суть. На самом деле это и являлось поводом для гордости Ду Хун, но тут она обнаружила одно обстоятельство: молодые, неженатые мужчины редко приходили к ней на массаж, из-за чего она чувствовала невыразимое одиночество. Правда, Ду Хун нашла для себя убедительную причину: у молодых мужчин со здоровьем всё отлично, обычно такие и не ходят в массажный салон, ну… почти. В конце концов, ведь это вовсе не потому, что Ду Хун недостаточно привлекательна для них. Просто она вообще лишена шанса общаться с ними. А если бы они пришли? Что было бы тогда? Тоже сложно сказать…

Хорошо знать о собственной красоте, но не всегда. Ду Хун почувствовала, что потихоньку всё больше и больше углубляется в размышления. Девушки всегда так: все проблемы начинаются после осознания собственной привлекательности. На самом деле Ду Хун немного жалела, что в курсе того, как выглядит.

Дела шли хорошо, общаться приходилось со многими людьми, причём разными. Человек — существо странное, каких только людей не бывает. И почему эта разница так велика? Можно сказать, каждый человек неповторим. Ду Хун хоть и не видела этих мужчин, но всё-таки делала им массаж, разговаривала с ними, так что отчётливо ощущала различия. Некоторые толстые — некоторые худые, некоторые накачанные — некоторые хилые, некоторые интеллигентные — некоторые невоспитанные, некоторые смешливые — некоторые молчаливые, от некоторых пахло алкоголем — от некоторых — табаком. Но, несмотря на всю разницу, между ними была одна общая черта — у каждого из них был мобильный телефон, благодаря которому появлялась и ещё одна общая черта — во всех телефонах хранились «байки». Первая «байка», которую услышала Ду Хун, была такая. В одной деревне муж отправился на работу, и к жене тут же прибежал любовник. Они ещё не успели приступить к делу, как муж вернулся, оказалось, что он забыл взять мотыгу. Жена не растерялась, велела любовнику залезть в холщовый мешок и спрятала его за дверью. Муж взвалил на плечо мотыгу и собирался уже было уйти, но, подойдя к двери, заметил набитый чем-то мешок. Он пнул мешок, приговаривая: «Ой, а что в мешке-то?» А любовник из мешка благим матом заорал: «Кукуруза!»

Это была первая услышанная «байка», смешная до жути! Потом она послушала ещё несколько подряд, но «байки» стали посложнее. Не каждая из «баек» была такой же простенькой, как анекдот про кукурузу. Ду Хун по молодости не понимала смысл многих баек. А раз не понимала, то приходилось спрашивать. Она глупо таращилась на гостя и непременно хотела спросить, в чём же соль байки. Но стоило задать вопрос, как до неё доходило без объяснений, а как только доходило, она готова была провалиться сквозь землю, чувствуя, будто соприкоснулась с чем-то гнусным, гадким, низким. Кровь приливала к лицу. Ду Хун ужасно расстраивалась, словно сама вывалялась в грязи. Однако байкам не было конца и края, и в итоге Ду Хун привыкла — нельзя же постоянно затыкать клиентам рот. Ду Хун быстро раскусила такой тип мужчин: они чрезвычайно увлекались рассказыванием анекдотам девушкам, и чем дальше, тем больше распалялись, словно все эти истории сами выдумали. Ду Хун таких не любила, притворялась, что не слышит, а если и слышит, то не понимает. Но как бы то ни было, она понимала, а тогда нестерпимо тянуло рассмеяться. Смеяться Ду Хун не хотелось, но смех тяжело сдержать, так что приходилось смеяться, а потом она чувствовала себя так, словно мух поела.

Поскольку у всех были мобильники, а в каждом из мобильников хранились байки, то Ду Хун узнала, что весь мир — мобильник, а настоящий облик жизни — это байка.

Все байки обладали одной общей чертой — сальностью. Ду Хун, разумеется, знала слово «сальный» — это противоположность постному. Сало скрывает за собой мясо, плоть, и неразрывно с ним связано. «Сального» Ду Хун на самом деле боялась, ощущая страшную неловкость. Слушая сальности долгое время, Ду Хун в общих чертах поняла, что представляет собой этот мир, можно даже сказать, дала ему оценку: мир, в котором она живёт, — сплошная сальность. И то, чем она восхищалась, то, что носило гордое звание «общество», — тоже сальность. Все мужчины сальные, и женщины не лучше. Мужчины и женщины ни минуты не сидят без дела, постоянно заняты. Мир полон случек и совокуплений, помешательства и безумия, без всяких преград. Ду Хун даже немного обрадовалась. Хорошо, что она слепая, а то не знала бы куда глаза девать. Люди постоянно ублажают свою плоть, их плоть «играет».

Ду Хун помнила, как уехала из дома в первый раз. В тот момент она действительно испытывала ужас, беспокоилась, что не сможет закрепиться в этом обществе, но нужно признать, что одновременно с ужасом в её сердце жило и ещё одно чувство — надежда. Она с нетерпением ждала незнакомых людей, незнакомые события, новую жизнь. В то время Ду Хун всё делала с надеждой, что этот мир признает, примет её, чтобы потом слиться с ней воедино. Жизнь имела смысл, и на это были нацелены все мечты Ду Хун. Но сейчас вездесущие мобильники и вездесущие байки показали подлинную картину жизни. Этот мир дрянной и низкий, слишком грязный, слишком никчёмный, слишком вульгарный. Ду Хун не о чем было больше мечтать — все одинаковые, от императора до нищего, от генерального директора до мелкой сошки типа секретаря, от лётчика до бортпроводницы, от деревенского старосты до холуя. Ду Хун чувствовала каждый день, что стоит в куче собачьего дерьма. Ей приходилось стоять в этой куче собачьего дерьма, чтобы обеспечивать себя. Она, рано или поздно, станет куском мяса и, рано или поздно, начнёт «заигрывать».

На самом деле Ша Фумин уже начал «заигрывать» в её присутствии, Ду Хун чувствовала, как руки Ша Фумина «заигрывали» с её лицом. Он мог «заигрывать» и другими, более скрытыми методами. Ша Фумин приблизился к ней вплотную. Думая об этом, Ду Хун сразу немного напрягалась, положение её становилось опасным. Вполне возможно, что она вот-вот превратится в обнажённую «кукурузу», засунутую в холщовый мешок, а затем станет поводом для шуток в телефонных байках.

Ду Хун старалась вести себя осторожно, но не осмеливалась дать отпор — как-никак Ша Фумин её начальник. Скажет: «Пошли» — значит, надо идти. Пойти-то несложно, но куда? В другом месте будет то же самое. Где нет мужчин? Где нет женщин? Где нет баек? Где нет мобильников? Поднебесная полна мешков с кукурузой, а жители Поднебесной притворяются кукурузой, сидя в этих мешках.

Ду Хун решила делать вид, что ничего не понимает, и вести себя предельно вежливо. Она была вежлива с Ша Фумином. Не приближалась. Не уходила. Не поощряла. Не избегала. Подкатывай-подкатывай, ключевой момент — как это использовать. Неведение — отличное оружие, а неведение юной девушки — ядерное оружие, не имеющее себе равных. Как бы Ша Фумин не подкатывал, Ду Хун делала вид, что ничего не понимает. Притворное неведение и есть истинное — это всё равно что притворяться спящим. Человека, который притворяется спящим, никаким криком не разбудишь.

Ша Фумин страдал. Искренне. Ради Ду Хун он отказался от собственной веры и не хотел больше зрячих, не скучал больше по «мэйнстриму», а жаждал быть вместе с незрячей Ду Хун, проводить отведённое ему время в кромешной тьме. Он начал ухаживать за девушкой, но Ду Хун, странное дело, не соглашалась, но и не отвергала. Она словно бы внезапно поглупела. Ничего не понимала. Как бы Ша Фумин не выражал свои чувства, она не понимала. В голосе её всегда звучала простая радость, словно у ребёнка, увлечённо жующего конфетку. Ша Фумин ходил вокруг да около, намекал, уламывал, всё более явно выражая свои намерения, а Ду Хун не понимала, о чём он. Что Ша Фумину оставалось делать? Только сказать как есть, прямо-таки взмолиться:

— Ду Хун, я тебя люблю!

Ду Хун жалобно ответила:

— Я ещё маленькая…

Что ещё мог сказать Ша Фумин? Чем жалобнее Ду Хун выглядела, тем больше нравилась Ша Фумину, тем сильнее росло в нём желание стать ей защитой. Он всем сердцем хотел оберегать её. Ша Фумин был одержим ею, не мог освободиться. Причём он упорствовал в своей одержимости. Ах, ты маленькая? Тогда я подожду. Если не в этом году, так в следующем, если не в следующем, то через два года, если не через два, то через три. Рано или поздно ты вырастешь. Ша Фумин твёрдо верил, что нужно лишь терпение, суть в том, что если он так и будет любить её, то непременно дождётся того дня, когда она вырастет.

Разумеется, ожидание проходило тайно, в высшей степени скрытно, исключительно в душе Ша Фумина. Ша Фумин вёл себя очень осмотрительно, как ни крути, а он всё-таки начальник. Нельзя производить на сотрудников впечатление человека, пользующегося служебным положением в корыстных целях. Ещё одна важная деталь заключалась в том, что он держался за свою репутацию. Если он в открытую начнёт ухаживать за Ду Хун, то не избежать превратного мнения, мол, начальник силой добивается любви. Такая слава не украшает. Лучше, чтоб никто не знал, пока всё тайное само собой не станет явным.

Но Ша Фумин ошибался. Один человек узнал-таки о его чувствах. Кто? Гао Вэй. Будучи администратором салона, Гао Вэй сразу же заметила интерес Ша Фумина. Слепые с лёгкостью упускают из вида одну вещь — собственные глаза. В их глазах нет света, они не могут стать зеркалом души, окошком в неё, зато могут превратиться в двери, ведущие прямиком в душу. Когда они чем-то интересуются, то невольно начинают прикрывать глаза, даже поворачивать шею, а иногда и весь корпус. В последнее время настроение у Ша Фумина пошло на спад, но стоило Ду Хун хоть шелохнуться, как он тут же воодушевлялся. Шея и верхняя часть тела разворачивались. В глазах Гао Вэй Ду Хун была солнцем, а Ша Фумин цветком подсолнуха. Он оживал, начинал прислушиваться. Ша Фумин и не догадывался, что его настроение зависит теперь от поведения Ду Хун, и губы тоже начинали двигаться слегка. Еле заметно подёргиваться. Внезапная мимолётная улыбка, которая так же быстро пропадала. Просто он не мог сдержать чувств. Он любил. И, судя по всему, неизлечимо.

Гао Вэй наблюдала за начальником, ничуть не боясь, что он заметит.

Одно только Гао Вэй не могла взять в толк: стоило Ду Хун шелохнуться — шея Ша Фумина тут же поворачивалась. Но как он определял? Откуда знал, что это именно Ду Хун? Гао Вэй стало интересно. Она пригляделась к ногам Ду Хун, пристально изучила, внимательно осмотрела, и тут же появился ответ. Ду Хун ходила так же, как Сяо Кун, с упором на правую ногу, разумеется, маленькими шажками. Но Сяо Кун ставила ногу на пятку, а Ду Хун на носок. Ду Хун была трусливее Сяо Кун, поэтому, делая каждый шаг, она всегда прощупывала пальцами ноги, что там. Гао Вэй закрыла глаза, прислушалась и действительно чётко услышала, как звучит походка Ду Хун.

В тот же вечер Гао Вэй стала подругой Ду Хун. После работы Гао Вэй за руку проводила Ду Хун прямо до велорикши. Ду Хун замялась, но Гао Вэй её подсадила. Она сняла с Ду Хун туфли, и та комфортно устроилась на груде простыней. Можно себе представить, насколько Ду Хун была тронута добротой Гао Вэй. Вот ведь сердечная девушка! Ду Хун нечего было дать взамен, а Гао Вэй так с ней обращается! Можно сказать, повезло, что ей встретился такой хороший человек.

Так Гао Вэй стала подругой Ду Хун. Сблизилась с ней. Расстояние — постоянная величина, раз Ду Хун сблизилась с Гао Вэй, то неизбежно отдалилась от Цзи Тинтин. Из-за этого Ду Хун мучилась угрызениями совести, ведь, по правде говоря, она действовала по расчёту. Но её расчёт был продиктован не наличием велорикши, а наличием глаз. Как ни крути — Гао Вэй зрячая, а Ду Хун нужно было, чтобы пара ясных глаз стала её добрым другом.

Девушки ладили всё лучше и лучше, и в скором времени уже перешли на ту стадию, когда можно свободно обсуждать всё на свете. Однако Ду Хун так и не открыла Гао Вэй свой самый большой секрет. Про Ша Фумина она и словом не обмолвилась. Ду Хун не могла посвятить Гао Вэй в такую тайну. Не то чтобы она не доверяла Гао Вэй, просто, как говорится, под разными глазами и рты разные. Между слепыми и зрячими в итоге всегда стена. Определённая дистанция — вот основная гарантия сохранения дружбы.

Гао Вэй относилась хорошо не только к Ду Хун. Честно говоря, она ко всем слепым относилась неплохо, вот только со зрячими работниками массажного салона отношения немного не клеились. Всего зрячих сотрудников было пятеро: двое администраторов, Гао Вэй и Ду Ли, обслуживающий персонал в количестве двух человек, которых иногда именовали «ассистентами», Сяо Тан и Сяо Сун, и повариха тётушка Цзинь. Взаимоотношения между двумя девушками-администраторами Гао Вэй и Ду Ли не заладились с самого начала. Если сравнивать, то среди пяти зрячих выделялась по своему происхождению тётушка Цзинь, приходившаяся одному из директоров, Чжан Цзунци, дальней роднёй. А Ду Ли привела в салон именно тётушка Цзинь. Об этом Гао Вэй изначально не догадывалась, знала только, что Ду Ли даже среднюю школу не окончила, тогда как сама Гао Вэй с грехом пополам преодолела выпускные классы и рвение проявляла большее. Когда они с Ду Ли окончательно рассорились, Гао Вэй узнала, что на самом деле винить стоит тётушку Цзинь. А кто такая тётушка Цзинь? В её руках завтраки, обеды и ужины. Кому-то ложку попрямее, а кому-то покривее — и жизнь течёт по-разному. Сяо Тан и Сяо Сун на самом деле перед тётушкой Цзинь лебезили. А вот у Гао Вэй начались проблемы. Тяжела доля интеллигента.

По сути, сотрудников массажного салона можно разбить на два лагеря: слепые и зрячие. Друг с другом они сосуществовали вполне нормально. Если обязательно нужно сказать, какая из сторон имела перевес, то однозначно это слепые. Всё-таки именно слепые хозяева салона, они владеют специальностью, мастерством, приносят большой доход. Соответственно зрячим достаются второстепенные роли — быть лишь на подхвате. Обычно слепые никогда не вмешиваются в дела зрячих, а зрячие не лезут к слепым. Они как речная и колодезная вода, пребывающие в гармонии, одна спокойно ждёт под землёй, другая мчится вприпрыжку на поверхности.

Когда Гао Вэй только пришла в салон, у неё сложились неплохие отношения с несколькими зрячими сотрудниками, но однажды она поругалась с Ду Ли из-за штрафа. В тот день изначально должна была дежурить Ду Ли, но у неё возникли какие-то личные дела, потому она попросила Гао Вэй поменяться. Гао Вэй согласилась. Как назло в тот вечер Гао Вэй допустила промашку. По недосмотру забыла после окончания работы выключить кондиционер в шестом кабинете, и он проработал целую ночь. На следующее утро Ша Фумин и Чжан Цзунци стали выяснять, кто виноват. А что тут выяснять? Понятное дело, ответственность на Гао Вэй. Гао Вэй чувствовала себя несправедливо обиженной: мало того, что пришлось раскошелиться на десять юаней, так ещё и Ду Ли не компенсировала ей этот выходной.

Разве Ду Ли не совершала ошибок? Совершала, и намного больше, чем Гао Вэй. Стойка администратора — место, где легко допустить ошибку. Неизбежно в сумме счёта ошибиться, имя и фамилию гостя написать с ошибкой — клиенту это покажется невежливым, и он жалобу накатает. Или задремлешь на рабочем месте, или забудешь после работы выключить кондиционеры и свет. Ошибки все допускают, без этого никак. В «Массажном салоне Ша Цзунци» должность администратора на самом деле относилась к профессии высокого риска. В других салонах получше: там администраторы, работая с клиентами, проворачивали всякие хитрости и получали «левые» деньги. В салоне «Ша Цзунци» такое не пройдёт, поскольку оба начальника сами работали массажистами. Разве же они не знают всех этих хитростей? Заиграешься и пропадёшь.

Ошибались одинаково, но положения Гао Вэй и Ду Ли отличались. Если Ду Ли допускала промах, с ней разбирались, но собраний не устраивали. Стоило Гао Вэй ошибиться, как за этим непременно следовало совещание. Гао Вэй больше всего боялась совещаний, совещания — такая странная вещь, всё те же люди, всё те же рты, вот только на собраниях всё менялось, и интонации отличались от повседневных. Все пытались изо всех сил говорить на стандартном путунхуа и изо всех сил старались занять одну и ту же позицию. На собраниях всегда так — нужно добиться единой позиции, тогда и результат налицо: все как один утверждали, что Гао Вэй такая-сякая, и её можно расстрелять. Гао Вэй чувствовала, что имя выбрали ей неправильно. Последний иероглиф «вэй» нужно было поменять на такой «вэй», как в слове «опасность», и она превратится из «уникальности» в «неприятность».

Гао Вэй несладко работалось в массажном салоне. Не то чтобы она не думала уйти. Думала, но не могла это «проглотить». Выпускница школы, и не заткнёт за пояс какую-то недоучку — для интеллигентной девушки это потеря лица. Гао Вэй заставляла себя продолжать. Она твёрдо верила в пословицу «тридцать лет на левом берегу, тридцать лет на правом берегу»,[45] короче, всё течёт — всё изменяется. Во всём нужно выждать время и посмотреть, что будет. Подождёшь, и жизнь станет краше. Нельзя торопиться.

Когда директор Ша влюбился в Ду Хун? Раньше не было никаких признаков. Ду Хун — красавица, Гао Вэй это знала. Но директор Ша ничего не видит, что ему с той красоты? Гао Вэй какое-то время размышляла над этим вопросом, но так и не пришла ни к каким выводам. Ну, нет так нет! В любом случае Гао Вэй поняла, что для слепых внешность тоже важна. Это очень хорошо. Что ж, директор Ша, в следующий раз на собрании думайте, что говорите! Гао Вэй верила, что директор Ша — умный мужик, а если умный мужчина хочет добиться какой-то женщины, то не может не считаться с её лучшей подругой. Ваша «внешность» на моём языке.

Гао Вэй всячески обхаживала Ду Хун, бескорыстно, ничего не требуя взамен. Ей двигало одно желание — чтобы все поняли, что они с Ду Хун подруги. В один прекрасный день у директора Ша и Ду Хун завяжутся отношения, тогда она, возможно, станет доверенным лицом директора Ша. А вы проводите, проводите свои собрания! Собрания иногда проводить полезно, а иногда наоборот. Вот так вот!

За бескорыстную заботу Гао Вэй Ду Хун платила ей той же монетой. Она специально всячески выпячивала их с Гао Вэй дружбу. Ду Хун делала это намеренно, главным образом для того, чтобы обезопасить себя от скрытой угрозы. Она не знала, когда и где Ша Фумин вздумает снова подкатить. Палка о двух концах. Начальник хочет к ней подкатить, ситуация с работой стабилизировалась, правда, теперь надо как-то противостоять угрозе заигрываний. А сейчас хорошо: рядом появилась Гао Вэй, и она теперь в безопасности. У Гао Вэй есть глаза. Ша Фумин не может не избегать её глаз. Глаза Гао Вэй стали для Ду Хун солнцем днём и луной ночью. Если Ша Фумин и не откажется от своих замыслов, то Гао Вэй тут же врубит прожектора своих глаз — щёлк! — и заигрываниям конец!

В обеденный перерыв Ду Хун и Цзи Тинтин пошли в супермаркет, а заодно позвали и Гао Вэй, чтобы проводила их. Три девушки, две слепых и одна зрячая, шли, держась за руки, и Гао Вэй вела себя очень пристойно. Пристойность выражалась в неразговорчивости. Обычно слепые, общаясь со зрячими, чувствуют себя неполноценными, а потому мало говорят и практически не вмешиваются в разговор. Но сейчас сложилась обратная ситуация: слепые девушки всю дорогу болтали, а Гао Вэй почти всё время помалкивала. Редкий случай. Даже Цзи Тинтин обратила внимание на это похвальное качество Гао Вэй. В тот же день вечером она сказала Ду Хун:

— А Гао Вэй неплохая девчонка, мало болтает!

Ду Хун задумалась: а вдруг и правда? На следующий день утром она вытащила ключ и открыла свой шкафчик, достала два печенья с шоколадной начинкой, закрыла шкаф и подошла к стойке администратора. Одну печенюшку съела сама, а вторую дала Гао Вэй. Гао Вэй знала, что слепые между собой почти никогда ничем не делятся, и поступок Ду Хун — нечто из ряда вон выходящее. Гао Вэй сунула печенье в рот, обрадовавшись, — впервые у них с Ду Хун получился «контакт». Она схватила Ду Хун за хвостик и легонько потянула. Голова девушки запрокинулась, её лицо смотрело в потолок, а на губах застыла лёгкая улыбка. Эта девчонка красива до безобразия, а как улыбнётся, так всех одурманит! Директор Ша за ней бегает, но что он понимает? Ничего не понимает! Прелесть Ду Хун очевидна, но всё впустую. А жаль…

Наконец Гао Вэй собралась с мужеством и стала при распределении клиентов в первую очередь заботиться об интересах Ду Хун, причём в открытую. Проницательные слепые быстро подметили новую тенденцию. Когда новость дошла до ушей Ду Ли, то эта прямолинейная девица взвилась. Сама Ду Ли избегала вопросов о предвзятом отношении, но улик не было. Она обрисовала проблему, а потом заострила внимание на ситуации с велорикшей, задав в самом начале собрания всем участникам важный вопрос:

— В конце концов, велорикша кому принадлежит? Салону или ей?

И продолжила допытываться:

— Что же, на неё правила салона не распространяются, что ли?

Подтекст и так понятен. В комнате отдыха на какое-то время воцарилось молчание, мёртвая тишина. Все думали, что сейчас ответит Гао Вэй. А Гао Вэй отвечать не стала. Она ждала. Она знала, что слово возьмёт директор Ша. И директор Ша действительно выступил, но речь повёл о вопросе сугубо профессиональном — об анорексии среди новорождённых. Он провёл анализ подхода родителей к этому вопросу. Хотят ли родители давать младенцам лекарства? Ответ отрицательный. Но самым надёжным средством для лечения младенческой анорексии остаётся всё-таки физиотерапия. Нужно растирать животик, чтобы добиться расслабления. Это новый подход, который требует дальнейшего развития.

Начав с анорексии, Ша Фумин на этом не остановился и пошёл дальше. Он заговорил о гуманизме. Самое важное проявление гуманизма — человеческое участие. Он тут же заявил, что «взаимопомощь» — вершина духовной цивилизации. Ша Фумин посерьёзнел, но продолжал говорить сдержанным тоном. Он не стал упоминать чёртову велорикшу, предоставив собравшимся делать выводы самим. Ша Фумин сказал:

— Когда сотрудники одной организации помогают друг другу — это хорошо. Стоит поощрять. — Потом он сам себе задал вопрос: — В таком случае нужно выполнять ли старые правила? — И сам же на него и ответил: — Всё хорошее надо сохранить, а плохое изменить. Реформы, если уж на то пошло, состоят из двух аспектов: сохранения и изменения. Центральный комитет рекомендовал «переходить реку, ощупывая камни», то есть действовать с осторожностью и по обстоятельствам, а мы, слепые, чем хуже?

Ду Ли скривила рот и ничего не сказала, хотя ругалась про себя. Этот Ша несёт какой-то вздор. Что-то сохранять, что-то изменять — это он прямо сейчас придумал? Ду Ли мельком взглянула на Гао Вэй, но та на неё не смотрела. А что на неё смотреть? Гао Вэй никак не ожидала, что её поведение можно привязать к директивам Центрального комитета. Вот уж не думала. Куда ей! Сердце невольно сжалось.

Сяо Кун сидела на диване, и на душе у неё скребли кошки. Кто там ездит на велорикшах, Сяо Кун плевать хотела, но она не могла потерпеть того, что массажист в сговоре с администратором. В Шэньчжэне она постоянно терпела убытки из-за администраторов, поэтому относилась к ним с презрением. Но реально она терпеть не могла массажистов, которые втихаря подлизывались к администраторам. Как можно быть таким ничтожеством? Инвалиду и так уронить своё достоинство? Ну ты крута, Ду Хун, взяла да и спелась с администратором! Неудивительно, что у тебя дела пошли в гору, оказывается, тут Гао Вэй тебе по секрету помогает. Так оно и есть!

У Сяо Кун что на уме, то и на языке. Только она заступила на смену в паре с Цзи Тинтин, как не сдержалась и выпалила:

— Чёрт побери, куда не ткнёшься, везде найдутся подлизы!

Вроде абстрактная фраза, а на самом деле указание на вполне конкретных людей. Разумеется, Сяо Кун знала об отношениях между Цзи Тинтин и Ду Хун и хотела посмотреть на реакцию Цзи Тинтин. Цзи Тинтин не успела и рта открыть, как по коридору прошёл доктор Ван и откашлялся. Цзи Тинтин понимающе улыбнулась и тоже откашлялась, отвечая доктору Вану и Сяо Кун одновременно, а потом пошутила над Сяо Кун:

— Сяо Кун, доктор Ван такой хороший! Мне кажется, ты ему не подходишь, отдай его мне, а?

Сяо Кун не дождалась от Цзи Тинтин ответа на заданный вопрос, поэтому слегка растерялась и сказала:

— Не отдам! Но если хочешь, я буду старшей женой, а ты младшей. Не обидим!

Клиент Цзи Тинтин рассмеялся. Все уже были старыми знакомыми, так что табу не осталось. Он сказал:

— Госпожа Цзи, примите поздравления! Стали содержанкой!

Цзи Тинтин не проронила ни слова, но левая рука её двинулась вдоль ягодицы, нащупала точку на копчике и большим пальцем что было силы нажала. Клиент взвизгнул от сильной боли. Цзи Тинтин сказала:

— Ты знаешь, кто такая «содержанка»? А я честная замужняя женщина!

Тем же вечером Ду Ли сообщила всем новость, вызвавшую эффект разорвавшейся бомбы. Это вовсе не Ду Хун подлизывается к Гао Вэй — какой ей толк в этом? Стоит ли того? Настоящая подхалимка — Гао Вэй, и подлизывается она не просто к Ду Хун, а к будущей жене хозяина!

Ду Ли вовсе не клеветала. Всё больше и больше проявлялись признаки того, что директор Ша влюбился. Директор Ша всегда был человеком, дорожившим репутацией, а тут при Ду Хун показал себя с некрасивой стороны. Это ещё ничего, но ведь он и при Гао Вэй ведёт себя чем дальше, тем безобразнее. Даже разговаривает с улыбочкой! По голосу всё слышно. Эх, любовь — это яд. Кто влюбился, тот и оступился. Конец вам, господин Ша! Крышка!

Посторонним людям или новым сотрудникам зачастую могло показаться, что Ша Фумин — единственный владелец массажного салона. На самом деле это не так. У массажного салона было два владельца, а если непременно нужно, чтобы значился кто-то один, то этим «одним» был бы Чжан Цзунци, а не Ша Фумин.

Если сравнивать с открытым Ша Фумином, с его широкими замашками и даром красноречия, то Чжан Цзунци больше походил на слепого. Его слепота бросалась в глаза. В возрасте одного года Чжан Цзунци потерял зрение из-за халатности медперсонала, так что формально слепота считалась приобретённой. Но если говорить о воспоминаниях, то его вполне можно назвать слепым от рождения. Даже если бы с глазами всё было нормально, Чжан Цзунци вряд ли смог перебороть одну свою врождённую особенность, которую он культивировал, а именно чрезвычайную замкнутость и скрытность. Замкнутость его доходила до крайности, почти до степени аутизма — Чжан Цзунци практически не разговаривал. Можно сказать и так: Чжан Цзунци говорил только по делу. Если уж что сказал, то сразу последует какой-то результат. А если слова ничего не меняют и не решают, то лучше и вовсе промолчать.

Ша Фумин был директором и практически не брал клиентов. В салоне он занимался текущим администрированием: сюда зайти, там проверить. Гости с первого взгляда понимали, что перед ними начальник. В отличие от него, Чжан Цзунци, будучи директором, продолжал работать с клиентами. Таким образом, доходы Чжан Цзунци состояли из двух частей. Первая — ежегодные дивиденды, такие же, как у Ша Фумина. Вторая — ставка пятнадцать юаней за час, почти столько же, сколько у доктора Вана. Он не привык бездельничать. Даже в свободные минуты в комнате отдыха Чжан Цзунци всегда любил что-нибудь поделать, например почитать. Больше всего ему нравился роман «Сон в красном тереме», среди персонажей которого особо ему полюбились двое. Во-первых, Линь Дайюй. Ну и что, что она описана так: «пара вроде изогнутых бровей, словно подёрнутых дымкой» да «пара глаз, таящих в себе чувство, которые словно бы смеялись, но не смеялись». На самом деле эта девушка была слепой. Очень проницательная, а ничего не видела, даже судьбу свою не смогла рассмотреть, бедняжка. Второй персонаж, который нравился Чжан Цзунци, — Цзяо Да. Неотёсанный человек, «ничего никогда не читал», но зато всё знал и видел очень чётко всё, что происходило в домах Жунго и Нинго.[46] Мог разглядеть даже отпечатки ног, которые оставили в спешке на пороге их жёны.

Методы работы Ша Фумина отличались масштабностью. Ему нравился начальственный стиль, он с удовольствием напускал на себя важный вид и был настоящим начальником. Чжан Цзунци уступил ему эту роль со всеми вытекающими. Ша Фумину нравилось так, а Чжан Цзунци нравилось эдак, вот и славно. Втайне оба, как Чжоу Юй и Хуан Гай,[47] они с охотой соглашались на подобное разделение. Но у Чжан Цзунци отсутствовало честолюбие Ша Фумина, он был практичным и ценил только фактическую выгоду. Он ни за что не стал бы ради пустого звания «начальник» забывать про свои руки. Он всего лишь простой «работник», а начальником становился, лишь оставаясь один на один с Ша Фумином. В этом смысле он был начальником у начальника. Чжан Цзунци вовсе не самоуправствовал, но раз уж в «большинстве случаев» всё решал Ша Фумин, мог ведь Чжан Цзунци «в редких случаях» высказать «некоторые свои соображения»? Тем более они всё-таки друзья. Тогда слабый голос Чжан Цзунци, напротив, набирал силу — в важных вопросах он никогда не робел. Кроме того, у Чжан Цзунци было ещё одно преимущество: поскольку он не вмешивался напрямую в управление салоном, то не вызывал ни у кого неудовольствия, и когда дело доходило до коллективного голосования, точка зрения Чжан Цзунци зачастую становилась главенствующей. В итоге его власть отнюдь не ускользала из рук, а зарплату он получал за двоих — замечательно! На большее Чжан Цзунци и не рассчитывал, надеялся только на стабильность салона. Пусть всё дальше так идёт, и ладно…

Внезапно вдруг кое-что произошло. Стабильность массажного салона пошатнулась.

В обеденный перерыв тётушка Цзинь внесла в комнату отдыха кастрюлю супа. Тётушка Цзинь часто организовывала всё именно таким образом: сначала приносила суп, а потом уже горячее.[48] Горячее было упаковано в одинаковые коробки, которые тётушка Цзинь заранее паковала в общежитии: там она раскладывала рис и горячее по коробкам, утрамбовывая содержимое поплотнее, а потом привозила в массажный салон. А в салоне уже всё просто — в одни руки одну коробочку. Тётушка Цзинь раздавала и кричала:

— Обед! Обед! Сегодня у нас баранина!

Чжан Цзунци и так понял, что баранина. Как только тётушка Цзинь вошла в комнату, Чжан Цзунци сразу учуял аромат баранины, весьма специфический на самом деле. Чжан Цзунци любил баранину. Особенно любил этот особенный запах. Когда речь заходит о баранине, то многие начинают хвастаться своими родными местами. Что самое примечательное в родном краю? «У нас баранина не воняет!» Полная чушь! Если баранина не пахнет, разве она может называться мясом? Если баранина не пахнет, то получается как в пословице про обманщиков: «на вывеске баранья голова, а торгует собачатиной». Но как бы ни любил Чжан Цзунци баранину, случай полакомиться выдавался не часто. Причина проста: в массажном салоне действовали свои правила — еду и жильё сотрудников оплачивали хозяева салона. Если директора хотели заработать побольше, то надо было избегать пересудов среди сотрудников. Директора ели из общего котла с работниками, контролируя своих подопечных, но на самом деле директора контролировали ещё и себя, а потому баранину доводилось есть очень редко.

Чжан Цзунци взял из рук тётушки Чжан коробочку с едой, открыл и вдохнул запах. С вкусной едой всегда так — нельзя сразу накидываться, сначала надо понюхать. Только когда нанюхаешься так, что дальше ждать невмоготу, можно потихоньку отправлять её в рот. Что такое «подогревать аппетит»? Вот это оно и есть! Чем вкуснее еда, тем сильнее надо подогреть аппетит, чем сильнее его подогреешь, тем вкуснее тебе покажется еда.

Ничто не предвещало проблем, но вдруг Гао Вэй поднялась с места. Она со стуком поставила коробку с едой на стол. Стук вышел громкий, и Гао Вэй заявила:

— Подождите! Не ешьте пока. Я хочу кое-что сказать.

Её тон не предвещал ничего хорошего.

Чжан Цзунци не понимал, что произошло, и, наклонив голову, замер с палочками в руке, не донеся кусок баранины до рта.

Гао Вэй продолжила:

— У меня в коробке три куска баранины. Ду Ли, посчитай-ка, сколько у тебя?

Всё произошло так внезапно, что Ду Ли сразу не отреагировала. Гао Вэй выхватила у неё коробку из-под носа, открыла и поставила на стол:

— Ду Ли, доктора ничего не видят, но ты-то видишь! Считай, а мы все послушаем.

Ду Ли действительно видела. Она видела две коробки с едой — свою и Гао Вэй. И в её коробке баранины было много до неприличия, так что Ду Ли возразить было нечего.

— Ах, ты не будешь? Ладно! Тогда я посчитаю, — сказала Гао Вэй.

Ду Ли внезапно огрызнулась:

— Еду не я раскладывала! Я-то тут при чём? Я до неё ещё и не дотронулась! С какой стати я буду считать?

Гао Вэй хмыкнула:

— Ну да. Ты не при чём. К тебе это не имеет никакого отношения. Подожди пока!

Гао Вэй поднесла коробку Ду Ли к лицу тётушки Цзинь и продолжила:

— Тётушка Цзинь, Ду Ли говорит, что она тут не при чём. Еду ведь вы раскладывали? Тогда вы и посчитайте!

Тётушка Цзинь проворачивала такое не в первый и не во второй раз и не чувствовала страха. Слепые всё равно ничего не увидят, остаются только зрячие, но кто будет считать? Кто её раскусит? А Гао Вэй взяла да и увидела. Эта девчонка её раскусила. Лоб тётушки Цзинь покрылся испариной.

Гао Вэй сказала:

— Ах, вы тоже не будете считать? Что ж… Вы не будете считать, тогда я посчитаю!

Гао Вэй впрямь начала считать. Она считала медленно, чтобы каждая цифра долетала до ушей каждого слепого. В комнате отдыха стояла мёртвая тишина. Когда Гао Вэй досчитала до двенадцати, по толпе массажистов пошёл ропот. Возмущение от несправедливости. Презрение. А ещё, возможно, гнев. Но это было ещё не всё. Гао Вэй продолжала считать. Дойдя до пятнадцати, она продемонстрировала способность контролировать ситуацию и не стала говорить «итого пятнадцать», а спросила:

— Продолжать не надо?

Она замолчала, оставив каждому из присутствующих простор для воображения.

— Тётушка Цзинь, мясо вы ведь покупаете не на свои деньги, а на деньги салона?

Гао Вэй снова потрясла коробкой перед носом тётушки Цзинь со словами:

— Человек промышляет — небо наблюдает. Ду Ли, подтверди-ка, проверь, что я не вру.

У Ду Ли вина приняла форму гнева. В такие моменты человек не задумывается о последствиях. Ду Ли резко протянула руку и опрокинула коробку с едой. По комнате отдыха пошёл дождь. Дождь из риса. Дождь из баранины. Ду Ли завопила:

— При чём тут я?!!

— Нельзя так говорить, — сказала Гао Вэй. — Если ты всё отрицаешь, то с чего же тётушка Цзинь так себя ведёт? Что же она, собак кормит?

— А разве нет? — внезапно рявкнула тётушка Цзинь. — Собак и кормлю!

— Ну, наконец-то, тётушка Цзинь сказала хоть слово правды! — заметила Гао Вэй. — Хорошо, и так всех задержали. Давайте уже обедать. Кушайте!

Ша Фумин, перебирая куски баранины, молча подсчитал количество мяса в своей тарелке. Он не хотел этого делать, презирал подобное поведение, но не выдержал. Ша Фумин был директором, но статистический анализ содержимого собственной тарелки его не порадовал. Однако сейчас Ша Фумина заботила не Ду Ли, а другой человек, Чжан Цзунци, а если точнее, то коробка с едой перед Чжан Цзунци. Разумеется, он не мог пойти и пересчитать куски баранины у Чжан Цзунци, однако выводы напрашивались неутешительные, очень и очень неутешительные. Он признал, что цифры раздуты и огромны, как и то, что Гао Вэй поступила подло и низко. Но Ша Фумин уже не мог сдержать возмущение. Он взял коробку с едой, вышел из комнаты, и ногой открыл дверь в кабинет для массажа ног. Он выбросил коробку и лёг. Это что такое? Что творится? Несколько кусков мяса — ерунда, но почему всегда находятся люди, которые так поступают? Почему находятся люди, которые позволяют так поступать? Коррупция. Кругом коррупция. Даже в массажном салоне.

Чжан Цзунци не пошевелился. Он ел. Он не мог не есть. В такой момент есть — это, возможно, единственное, что он мог делать. Тётушка Цзинь пришла в салон по его рекомендации, об этом знают все в массажном салоне. А ещё его с тётушкой Цзинь связывали неразрывные узы родства, пусть и очень дальнего, того, что называют «седьмой водой» — об этом тоже все знают. Сейчас у Чжан Цзунци имелись основания думать, что Гао Вэй хотела подгадить Ду Ли, но кто вспомнит о Ду Ли?

Кто стоит за Гао Вэй? Кто её науськал? От этой мысли у Чжан Цзунци шея покрылась гусиной кожей. Он осознал всю серьёзность вопроса. Когда это началось? Почему он ничего не заметил? А ещё бывалый человек называется…

Ситуация зашла так далеко, что придётся как-то разрешать проблему. Однако в этот раз тётушка Цзинь вызвала всеобщее возмущение, очевидно, что проводить голосование не стоит.

Тётушку Цзинь привёл Чжан Цзунци, а Ду Ли привела тётушка Цзинь, по общепринятому мнению, они «его» люди, так что эту проблему только «он» и может решать. По правилам вроде так оно и должно быть. Чжан Цзунци начал бешено работать челюстями. После некоторых размышлений Чжан Цзунци принял твёрдое решение. Необходимо навести порядок. Он решил, что непременно нужно «убрать» Гао Вэй из салона. Нельзя такому человеку остаться. Оставишь такую — и спокойствию в массажном салоне конец.

Тётушка Цзинь не может уйти. Что бы она там ни натворила, а ей обязательно надо остаться. А если оставить тётушку Цзинь, то придётся оставить и Ду Ли, а не то тётушка Цзинь откажется работать. Чжан Цзунци облизнул верхнюю губу, потом нижнюю, сглотнул и осознал, что проблема трудноразрешимая.

Для трудноразрешимых проблем существует единственное «решение» — тянуть время. Можно дотянуть до того момента, когда трудноразрешимая проблема разрешится с лёгкостью.

Чжан Цзунци не проронил ни слова. Он решил тянуть время. Приняв твёрдое решение, он поднялся, молча достал «Сон в красном тереме» и ушёл в массажный кабинет. В трудный момент прикоснуться к национальной культуре, что может быть лучше?

Почему тётушка Цзинь не может уйти? Тут надо начинать издалека.

Чжан Цзунци крайне боялся одного, а именно людей. Какой бы ни был человек, Чжан Цзунци его боялся. Этот страх пустил корни в сердце, когда ему было пять лет. В тот год его отец женился во второй раз. Чжан Цзунци не знал, что конкретно случилось, знал только, что отец, работавший по подряду на стройке, привёл в дом женщину, всё тело которой источало аромат. Неароматная мама куда-то делась, появилась новая, ароматная.

Но пятилетнему Чжан Цзунци она вовсе не казалась ароматной. Про себя он называл её Вонючкой. Вонючка получала по заслугам, по ночам отец частенько колотил её, а первую маму, которая ничем не пахла, никогда не колотил. Вонючку отец колотил так, что она кричала и стонала. Её крики были жалостливыми, скорбными и частыми, раздавались один за другим. Чжан Цзунци всё слышал и радовался. Но вот что странно: отец её так сильно бил, а она, наоборот, вела себя с Чжан Цзунци очень вежливо, и на утро нежно гладила его по голове. Вот ведь противная тётка! Чжан Цзунци не хотел, чтобы противная тётка гладила его по голове. Как только он чувствовал её аромат, то отворачивал голову. Все ароматы в мире воняют до жути.

После рождения младшей сестрёнки ситуация коренным образом изменилась. После рождения сестрёнки тело Вонючки перестало испускать аромат, зато и папа в ночной тишине перестал избивать её. Он вообще стал редко возвращаться домой. Редко возвращавшийся домой отец пригласил ещё одну женщину, чтобы она готовила специально для Вонючки и Чжан Цзунци. Эта женщина Чжан Цзунци также не нравилась, они с Вонючкой постоянно кудахтали. Они кудах-тах-тах-тали. Они кар-кар-кар-кали. А ещё новая женщина сплетничала. Она сообщила Вонючке, мол, Чжан Цзунци говорит про тебя, что ты воняешь.

После этого короткого разговора Вонючка впервые побила «маленького слепого». Она его не колотила, не щипала, а вывернула худенькую руку «маленького слепого» за спину и с силой потянула. Чжан Цзунци было больно. Боль буквально разрывала на части. Но Чжан Цзунци не крикнул. Он понял, в чём заключался коварный план этой женщины. Она хотела, чтобы мальчик так же стонал и кричал. Чжан Цзунци ни за что не мог себе позволить издать такие горестные крики. От её истошных криков он в своё время приходил в восторг, но ни за что не приведёт в восторг Вонючку. Нельзя, чтобы до её ушей долетела череда его скорбных криков. Ему было очень больно, но он не издавал ни звука. Он превратился в одну сплошную болящую кость, в одну сплошную болящую плоть.

В конце концов Вонючка устала. Она отпустила болящую кость, отпустила болящую плоть. Она потерпела поражение. Чжан Цзунци помнит, что в тот момент испытал счастье. Когда человек избавляется от сильной боли, то испытывает такую лёгкость, что её вполне можно назвать счастьем. Он улыбнулся и стал ждать возвращения отца. Когда отец вернётся, он ему обязательно расскажет о случившемся, подбавит масла в огонь, а заодно и уксуса.

Посмотрим, как ты заорёшь вечером!

Вонючка, очевидно, тоже додумалась до этого. Она буквально прочла его мысли. Чжан Цзунци почувствовал на своей щеке жар Вонючкиного дыхания. Она прошептала ему в самое ухо:

— Эй, слепыш, если ты вздумаешь языком молоть, то я тебя отравлю, веришь?

Чжан Цзунци вздрогнул от испуга. Его внутренности осветила вспышка, словно взрыв. Он на всю жизнь запомнил увиденное — собственное нутро. Тело оказалось полым. Из-за «яда» его внутренности внезапно засветились чёрным светом, а потом вернулись в нормальное состояние. После того, как этот свет погас, Чжан Цзунци внезапно вырос. Он стал взрослым. Вонючка может отравить его. Он поверил. И та тётка, которая специально для них готовит еду, тоже может отравить его. В это он тоже поверил.

Больше он не разговаривал с женщиной, готовившей еду. Разговаривать вообще небезопасно. Как бы ты ни маскировался, куда бы ни отправился, а разговаривать нельзя. Стоит фразе вылететь из твоего рта, как она через чужие рты долетит до дальних далей. Когда говоришь, надо быть осторожным, а ещё осторожнее надо быть, когда ешь. Любой яд попадает в организм через твой собственный рот. Чтобы ещё эффективнее принять меры предосторожности, Чжан Цзунци что есть сил слушал. Слух становился всё чудовищнее и чудовищнее, обретал сверхъестественную силу. У Чжан Цзунци были уши как уши, но их возможности намного превосходили возможности обычных ушей. Они превратились в трубки, такие же симметричные, как руки, и словно сумасшедшие расширялись во все стороны. Его уши обрели непостижимую гибкость, они то расширялись, то сужались, то удлинялись, то сжимались, свободно двигались сами по себе, подстраиваясь под ситуацию. Уши пролезали в каждую щёлку. Для них не было ничего невозможного. Они могли чётко расслышать любой шорох на кухне и за обеденным столом. Звук сковородок. Звук чашек. Звук тарелок. Звук палочек. Звук ложек. Звук поварёшки. Стук палочек о пиалу. Звук бутылок. Звук крышек. Звук открывающихся крышек. Звук закрывающихся крышек. Звук штопора. Звук пробки. Звук сырого риса. Звук варёного риса. Звук муки. Звук лапши. Но одного слуха не хватало, и он научился чётко различать. Мог на слух определить, насколько полна кастрюля, мог по наполненности узнать разные чашки. Разумеется, в повседневной жизни надо усилить осмотрительность. О каком бы продукте ни шла речь, он дожидался, когда другие попробуют и проглотят, и только тогда начинал есть. В жизни было лишь одно дело — бдеть. Нельзя, чтобы его взяли да отравили прямо дома. Он всё ещё жив, а это доказывает лишь одно — эти тётки не добились успеха. Но они тоже жили, а значит, у них всегда был шанс осуществить задуманное. Каждый день — это проверка. Он по возможности старался не есть и не пить, но трижды в день есть всё же приходилось. Сначала завтрак, потом обед и в самом конце ужин. После ужина Чжан Цзунци чувствовал себя свободным. Душа и тело, весь день находившиеся в напряжении, в конце концов расслаблялись. Он был целиком и полностью в безопасности!

Для Чжан Цзунци жизнь дома перестала быть просто жизнью, превратившись в постоянную защиту от ядов. В теле Чжан Цзунци появился специальный орган, отвечавший за эту защиту. Мальчик рос, орган рос вместе с ним. Мальчик развивался, орган тоже развивался. По мере роста Чжан Цзунци осознал, что из-за чрезмерного напряжения его сердце начало кое-что выделять — яд. Фактически он сам пропитался ядом, яд появился в костях, мышцах и крови. Отлично! Он должен заранее стать ядовитым, чтобы с помощью своего яда защищаться от посторонних ядов, изгонять их с помощью своего яда.

Когда речь заходила о пище или напитках, одним словом, обо всём, что попадает через рот, Чжан Цзунци мог с уверенностью заявить, что нервы у него стальные. Нервы толщиной с шею. Нервы толщиной с ляжку. Даже нет, толщиной с поясницу. Чжан Цзунци верил, что может умереть как угодно, тысячей способов, но ни за что в жизни не погибнет от отравления.

Когда Чжан Цзунци работал в Шанхае, там он наконец встретил свою любовь. С любовью всё запутанно. Короче говоря, Чжан Цзунци пережил множество трудностей и живо отбил свою девушку у другого парня. Так что это была не просто любовь, но и победа. Можно представить себе его эйфорию. Чжан Цзунци очень любил свою девушку. Их роман развивался стремительно. Так называемое «стремительное развитие» подразумевает совместные прогулки, держание за ручку, объятия, поцелуи, занятия любовью. Любовь в конечном итоге всегда сводится именно к этому.

У Чжан Цзунци после двух встреч роман уже дошёл до стадии поцелуев. Первой Чжан Цзунци поцеловала девушка. Губы молодых людей только-только соприкоснулись, как Чжан Цзунци замер и отстранился. Девушка, держа Чжан Цзунци за руку, долго молчала. Сдерживалась, сдерживалась, а потом разрыдалась. Сказала, что она действительно целовалась с другим парнем, но только разок, всего лишь разок, она может поклясться. Чжан Цзунци закрыл ей рот рукой, сказал, что любит её и ему плевать. Правда? Правда, я тоже могу поклясться. Но подружка не дала ему поклясться, а снова закрыла ему рот поцелуем. Её шаловливый язычок бесцеремонно проник в рот Чжан Цзунци, сначала просочился между губ, а потом и между зубов. Его передние зубы были плотно сомкнуты, но язык возлюбленной всегда знает волшебное заклинание. Сезам, откройся! Сезам, откройся! Сезам, откройся!

Зубы Чжан Цзунци разомкнулись. Язык девушки безо всяких колебаний тут же проник в его рот. Боже, их языки наконец встретились! Какой волнующий момент, незаметный для чужих глаз, — оба вздрогнули от испуга. Язык девушки сплетался с языком Чжан Цзунци. Молодой человек чуть не потерял сознание и внезапно в ужасе выплюнул язык девушки. Чтобы как-то замаскировать свой грубый поступок, Чжан Цзунци ничего не оставалось, как притвориться, что его тошнит. Притворство стало правдой, и его по-настоящему вывернуло. Что оставалось делать девушке? Твердить о любви с удвоенной силой, одной рукой хлопать Чжан Цзунци по спине и при этом быстро поглаживать вверх-вниз.

С того самого первого поцелуя Чжан Цзунци преисполнился ужаса перед поцелуями. По дороге домой его мучили сомнения. На самом деле ему понравилось целоваться. Тело настойчиво твердило, что он хочет целоваться. Ему нужно целоваться. Он изголодался. Но вот только боялся. Его губы и язык боялись любого предмета, который проникал в рот, пусть даже это язык любимой девушки. А разве можно не целоваться? Этот вопрос он задать не осмеливался.

Однако может ли быть любовь без поцелуев? Поцелуи для любви как воздух и вода, белки и витамины. Без поцелуев любовь умрёт.

Целоваться или не целоваться — вот в чём вопрос. Любить или не любить — вот ещё в чём вопрос.

Не может, не может любимая девушка быть отравленной. Не может быть. Определённо нет. Он снова и снова уговаривал себя: надо поверить, обязательно надо поверить… Однако в последний момент, когда доходило до дела, Чжан Цзунци снова трусил. Он не мог этого сделать. Причём не мог не только целоваться, но и есть то, что девушка ему предлагала. Чжан Цзунци тянул время. Пока девушка не начинала есть, он тоже ни за что не начинал. Не верил. Сомневался. Скептики в крайнем их проявлении неисправимы до самой смерти, и на его лице навеки застыло выражение сомнения.

Та девушка в итоге рассталась с Чжан Цзунци. По её инициативе. Девушка оставила Чжан Цзунци клочок бумаги, письмо, в котором говорилось: «Цзунци, не надо ничего объяснять. Я понимаю твои чувства. На самом деле я такая же, как ты. Это любовь придала мне смелость. А у тебя смелости нет. Не потому что ты слабак, просто ты меня не любишь».

Чжан Цзунци водил указательным пальцем по письму, по выпуклым точкам. Он любил. Он потерял свою любовь. Он истолковал любовь с изнанки, совсем как азбуку для слепых: только обратную сторону знаков ты можешь потрогать, можешь прочесть, можешь понять. Словно бы всё предопределено.

Вопреки собственным ожиданиям Чжан Цзунци, державшего в руках письмо, уголки его рта, залитого слезами, потихоньку поползли вверх. Вытерев слёзы, он вдруг почувствовал, что смеётся. В конечном итоге он освободился.

Душевная тайна так и осталась навеки тайной. Став начальником, Чжан Цзунци проявлял настойчивость лишь в одной мелочи — повара должен искать, проверять и одобрять только он. Никаких возражений и точка.

На самом деле, когда они с Ша Фумином на паях открывали салон, то заранее обговорили, что ни в коем случае нельзя брать на работу своих родственников. Но после множества уловок Чжан Цзунци удалось-таки протащить кандидатуру тётушки Цзинь. Хорошо, что Ша Фумин не стал спорить с Чжан Цзунци. Это же всего лишь повариха, а не какая-то там ключевая должность, что плохого? Пусть приходит!

Кто бы мог подумать, что этот человек на такой мелкой должности возьмёт да и наделает такого шуму?

Тётушка Цзинь должна уйти, думал Ша Фумин, лёжа на кресле для массажа ног.

Тётушке Цзинь ни в коем случае нельзя уйти, думал Чжан Цзунци, лёжа на массажной кушетке.

Откуда тётушке Цзинь было знать, что думает Чжан Цзунци? Вернувшись в общежитие, она никак не могла успокоиться, события приняли неприятный оборот. Ей скоро сорок лет, найти в Нанкине такую работу на самом деле нелегко. Тётушка Цзинь жила в деревне. Муж и дочь отправились на заработки в Дунгуань,[49] так что она фактически осталась дома одна. Насколько это тяжело, тому, кто подобное не испытывал, и не представить. На четвёртый год после отъезда мужа и дочери тётушка Цзинь в итоге «сошлась» со вторым дядюшкой, который жил на восточной стороне деревни. Слово «сошлась» не совсем подходит, поскольку фактически дядюшка её принудил. Вообще-то она могла бы и закричать. Но то ли чёрт попутал, то ли мысль какая-то внезапно промелькнула, но кричать она не стала. «Дядюшке» было шестьдесят семь, и стоило ему снять штаны — так просто чудовище! Кожа везде свисала складками, и от него исходил характерный для стариков заскорузлый запах. Тётушку Цзинь прямо-таки затошнило, хотелось забить эту скотину, но она не смогла сопротивляться его чудовищной атаке и в итоге потеряла две свои души «хунь».[50] Её тело всплыло, словно дохлая рыба — подобного тётушка Цзинь никогда не чувствовала. Она испугалась, вошла в раж и начала активно отбиваться, испытывая отвращение, её сердце переполняла гадливость, от которой душа снова готова была вылететь, а ещё была грязь, которая побуждает человека к активным действиям… Женщина едва не обезумела. Со вторым дядюшкой они «сошлись» только раз, а тётушка Цзинь из-за этого выплакала все глаза. Телесная оболочка «второго дядюшки» превратилась в голодного духа и с утра до ночи носилась по деревне. Завидев его силуэт, тётушка Цзинь дрожала от страха.

Вот поэтому она и уехала из дома на заработки, фактически просто сбежала из родной деревни. С таким трудом убежала, а теперь возвращаться? Вернуться она не могла ни за что на свете. Дома ждал голодный дух. Хоть убейте, а обратно она поехать не рискнёт!

Всё из-за этой проклятой девчонки, из-за Ду Ли! Двадцати с небольшим лет от роду, она уже вступила в самый голодный возраст. Она вообще-то хорошая, на мужиков не падкая, зато прожорлива вдвойне. Только и думает о еде! Если бы не она, разве тётушка Цзинь пошла бы на такое постыдное дело? До чего ж она докатилась? Видит небо, она честна! Тётушка Цзинь каждый месяц получала тысячу юаней и, хвала небесам, никогда не шла ни на какие хитрости ради себя, ни гроша в карман не положила.

Тётушка Цзинь была таким человеком, который в жизни не изменял природной отзывчивости. Если кто-то ей нравился, то она не могла справиться с собой и подкармливала, а если кто-то приходился не по душе, тому в плане еды придётся несладко. Ду Ли она и привела в салон, та всегда подлизывалась, так неужели тётушка Цзинь не подложит ей пару ложечек? Если у Ду Ли прибыло, то у Гао Вэй, понятное дело, убыло. И, как назло, Ду Ли заполучила эту Гао Вэй в заклятые враги! Она, дрянь, рано или поздно пойдёт по кривой дорожке!

Но, раз уж ситуация зашла так далеко, тётушке Цзинь нужно было взять себя в руки. Нельзя сдаваться без сопротивления! Просто нельзя.

Проплакав полдня, тётушка Цзинь с кислой миной приготовила ужин и отнесла в салон. Снова вернулась в общежитие, застелила постель и тихонько собрала вещи. Затем уселась на край кровати и стала тихонько ждать. За полночь вернулся Ша Фумин, вернулся Чжан Цзунци и все массажисты. Тётушка Цзинь взяла свою котомку и тихонько постучалась в комнату, где жил Чжан Цзунци.

Она поставила вещи на пол и тихим голосом задала Чжан Цзунци в лоб вопрос:

— Директор Чжан, вы начальник или кто? Вы в салоне хоть что-то решаете или нет?

Этот вопрос не имел смысла и задан был некстати, но задел Чжан Цзунци за больное. У него даже мешки под глазами задрожали.

За стеной жил Ша Фумин, поэтому Чжан Цзунци понизил голос и суровым голосом сказал:

— Ты что несёшь?

Чжан Цзунци голос понизил, а тётушка Цзинь не пожелала этого делать. Она внезапно перешла за крик и заорала во всё горло:

— Директор Чжан, я допустила ошибку! Мне совестно тут оставаться! Я виновата перед директором Ша, виновата перед вами, виновата перед всеми! Я ждала, когда вы вернётесь, чтобы перед всеми извиниться! Я вещи собрала, сегодня же ночью поеду домой, прямо сейчас и уйду!

На половине фразы она уже начала плакать и договаривала уже всхлипывая. Рыдала тётушка Цзинь громко, некрасиво, завывала и не заботилась о том, как выглядит со стороны.

На самом деле их общежитие было большой квартирой: четыре спальни и два зала. Залы и спальню хозяев разделили перегородками — получилось несколько комнат разного размера. Тётушка Цзинь так орёт! Разве можно не услышать? Только если притвориться.

Тут из своей комнаты вышел Ша Фумин. Он не хотел выходить. Этот вопрос должен был уладить Чжан Цзунци, выговаривать нехорошо. Но раз поднялась такая шумиха, то не выйти не получилось. Ша Фумин покашлял и встал на пороге комнаты Чжан Цзунци:

— Уже почти час ночи, все устали после рабочего дня, не пора ли спать?

Тётушка Цзинь обратила внимание на то, что Ша Фумин попросил её только не шуметь, но ничего не говорил об отъезде. Реплика прозвучала на самом деле многозначно. Чего же он хочет: чтобы она ушла или чтобы всё-таки осталась? Чжан Цзунци тоже понял, что Ша Фумин спасает ему лицо, но при этом и задаёт трудную задачу. Стало ясно, что Ша Фумин не хочет высказываться по поводу того, уходить тётушке Цзинь или нет, оставляя это на усмотрение Чжан Цзунци.

Вслед за Ша Фумином из комнат вышла и большая часть массажистов. В узком проходе столпились почти все сотрудники, кроме Сяо Ма и Ду Хун. Очень хорошо! Тётушка Цзинь закрыла лицо руками, но сквозь щель между пальцами бросила взгляд в коридор и увидела, что происходящее ей на руку. Если она даже и решит уйти, то непросто будет просочиться сквозь такую толпу.

Тётушка Цзинь продолжала плакать. Она рыдала и продолжала разглагольствовать в основном о том, какая она плохая и как мучается угрызениями совести, по ходу вставляя реплики, дескать, «надо уйти». Время перевалило за полночь, в общежитии стоял ужасный шум, и тут ещё сверху громыхнули перекрытия. Очевидно, разозлился жилец с верхнего этажа. Словно бы беспокоясь, что одним ударом ноги об пол проблему не решить, жилец сверху топнул ещё раз. Глухой звук эхом разлетелся по комнате. Эхо зазвенело в ушах Ша Фумина, и точно так же в ушах Чжан Цзунци.

Чжан Цзунци сделал страшное лицо и заорал:

— Вы слышали или нет? Сколько можно, а? Вы уважаете общественный порядок? Ну-ка быстро, все разошлись по своим комнатам!

Тётушка Цзинь не осмеливалась пошевелиться. Она посмотрела на Чжан Цзунци — у него потемнело лицо, затем посмотрела на Ша Фумина — то же самое. Тётушка Цзинь обернулась и неожиданно встретилась взглядом с Гао Вэй. Глаза Гао Вэй медленно закрылись, а потом снова открылись и уставились на тётушку Цзинь. Среди множества незрячих глаз встретились две пары здоровых. В них читались самоуверенность, вызов, но, разумеется, и сомнение. К счастью, две пары глаз в одном вопросе достигли-таки взаимопонимания, и на пороге своих комнат глаза, отрываясь друг от друга, оставили друг другу тайную весточку: что ж, поживём — увидим…

Подсчёт кусков баранины изменил массажный салон, в нём воцарилась нерадостная и безмолвная атмосфера, в которой улавливалось напряжение. Все ощутили, что в салоне, возможно, скоро что-то произойдёт, но ничего так и не происходило. Это не означало, что опасность миновала, напротив, что-то произойдёт обязательно, просто пока ещё не время. Поэтому каждый из сотрудников ждал, «посматривая» по сторонам незрячими глазами. Обстановка в массажном салоне реально изменилась. Самым ярким признаком стало то, что оба директора внезапно стали очень обходительными со всеми сотрудниками. Питание стало заметно лучше. Если сравнивать, то Чжан Цзунци стал заметно больше говорить, причём помимо пустой болтовни в речи появились фактически и элементы «администрирования». Дурное предзнаменование. Этот признак говорил в пользу скрытого факта — между двумя директорами произошла серьёзная размолвка. Каждый формирует свой фронт и борется за общественные силы.

Борьба за общественные силы всегда страшное дело, поскольку в определённый момент общественность может превратиться в бомбу, и если она «бабахнет», то часть людей устоит, а часть попадает.

В этой ситуации сложнее всего рядовым сотрудникам. Ты должен встать в строй и решить, «с Ша» ты или «с Чжаном», третьего пути не дано. Выбирать, к кому примкнуть, самое трудное, ведь кто знает, какой из отрядов выживет? Разумеется, поражения не стоит так уж бояться — всегда можно уйти. Но какой слепой захочет по собственной воле уйти? Хлопотно. Стоит свернуть свой матрас валиком, похожим на кальмара, как под ногами внезапно появляется несметное количество дорог, которые тебе снова придётся пройти одну за другой.

В такой напряжённой атмосфере совершенно внезапно Чжан Игуан проникся к Сяо Ма. Только появлялась свободная минутка, как Чжан Игуан ощупью добирался до Сяо Ма и по-дружески обнимал его за шею. Сяо Ма понял превратно: раньше Сяо Ма не общался с Чжан Игуаном, а сейчас, когда надо быть начеку, чего это он подкатывает? Сяо Ма решил, что Чжан Игуана подослал кто-то из директоров, либо Ша, либо Чжан. Сяо Ма давно уже принял решение, что не станет присоединяться ни к одному из отрядов. Он не хотел быть ни на чьей стороне. Стоило Чжан Игуану приобнять его за шею, как Сяо Ма решительно вырывался. Ему не нравились руки Чжан Игуана, не нравился запах, исходивший от его подмышки, сильный и состоящий из множества компонентов.

«Куда же ты убегаешь-то? — думал Чжан Игуан. — У меня к тебе важный разговор, для твоего же блага!»

Для человека с приобретённой слепотой Чжан Игуан был не совсем обычным. Люди с приобретённой слепотой по большей части чрезвычайно нервные, а успокаиваются только тогда, когда впали в отчаяние, поэтому у окружающих создаётся впечатление, что они живут на пределе физических и духовных сил. А Чжан Игуан таким не был. Он выжил при взрыве газовой смеси. Тот взрыв унёс жизни ста тринадцати его друзей. Сто тринадцать человек штабелями заполнили целую комнату. А Чжан Игуан выжил. Он сотворил чудо. Разумеется, заплатить пришлось глазами. Однако выжившему Чжан Игуану не слишком-то мешали его «глаза» — чёрными глазами он пристально смотрел в собственную душу, которую переполняли безбрежная радость и, разумеется, такой же безбрежный ужас.

Ужас Чжан Игуана был запоздалым страхом. Запоздалые страхи всегда мучительны, куда мучительнее, чем потерять глаза. В этом смысле утрата зрения отодвинулась на второй план. Поскольку Чжан Игуан не видел теперь света, то ему долгое время казалось, что он под землёй, в шахте. Он крепко сжимал трость, а в минуты, когда ужас подступал, садился на табуретку и начинал тростью тыкать вверх. Этого хватало, чтобы понять, что над головой потолок, и это не шахта.

Ужас — это змея. Эта змея не кусает людей, а лишь обвивается вокруг. Она чуть что ползёт Чжан Игуану на грудь, обвивается вокруг его сердца, а потом сжимается. Больше всего Чжан Игуан боялся, когда змея сжималась — он тут же начинал задыхаться. Но сжиматься-то она сжималась, и ясно одно — сердце Чжан Игуана сокращалось тоже. В этом плане ужас хорош. Ох, как хорош! Раз уж выжить означает испытывать ужас, то и у ужаса непременно есть ощущение того, что ты жив. Парень, ты жив! Поблагодари богов, ты отвоевал себе жизнь, ты всех провёл.

Всегда, когда выгадаешь, есть повод радоваться, особенно если речь идёт о жизни. Он сейчас должен был быть мёртв, и вся его ответственность закончилась бы. Но его жена не стала вдовой, у его родителей по-прежнему есть сын, а у детей — отец. О чём это говорит? О том, что вся его семья очень и очень выгадала. Что значит «выживший»? По сути, ему необыкновенно повезло — этот мир с ним уже не связан, он «мертвец», он живой «труп», еле заметный парящий «призрак», отныне и впредь он может каждый день жить только для себя. Он свободен!

Чжан Игуан провёл дома полгода, а через полгода решил уехать. Дома что за свобода? Ни полноты тебе, ни радости. А ему как-никак всего тридцать пять. Если считать за продолжительность жизни семьдесят лет, то его жизнь только-только перевалила за середину, и впереди ещё тридцать пять прекрасных лет. Нельзя же тридцать пять прекрасных лет растратить дома! Он и так ради своей семьи сделал всё, что мог, даже компенсацию за утрату зрения отдал им. Но теперь, будучи живым «трупом», он не должен больше приносить ничего в жертву ради семьи. Он новорождённый и должен благоденствовать в этом тёмном мире.

Чжан Игуан приехал в Сюйчжоу и выучился китайскому традиционному массажу туйна. Вообще-то массаж делать несложно, главное, чтоб сила была. Но по сравнению с тяжёлым физическим трудом в шахте в течение шестнадцати лет — просто ерунда. Безопасно, надёжно, ещё и поболтать и посмеяться можно. Чжан Игуан не мог нарадоваться своему выбору. Через год Чжан Игуан успешно завершил глобальный переворот в собственной жизни, превратившись из шахтёра-инвалида в полноценного массажиста. Разумеется, если думать о заработках, то нужно было иметь квалификационный сертификат. Но это не сложно. Ста тринадцати друзьям вместе погибнуть сложно? Да. Очень даже сложно, и такое сложное дело шахте сделать удалось. Разве же трудно будет раздобыть один-единственный сертификат? Чжан Игуану понадобилось всего-навсего четыреста юаней, пачка сигарет «Секвойя» — и проблема с сертификатом уладилась. Справивший себе сертификат, Чжан Игуан вышел на проспект, в пачке оставалась последняя сигарета. Он закурил, закашлялся и внезапно подумал, что это хорошие сигареты, «кинг сайз», то есть королевский размер. Наверняка их курили все императоры всех династий на протяжении истории, недаром же они так называются? Он выкурил эту последнюю сигарету, выкурил, чувствуя себя императором, вкус у сигареты оказался, по правде говоря, неважнецкий, но как бы там ни было, Чжан Игуан всё равно стал императором. Стать императором так просто? Да, вот так вот просто!

Чжан Игуан скомкал пустую пачку и выкинул на улице. Он купил билет на поезд и уехал в Нанкин. Это древняя столица, золотое дно. В поезде он потирал руки от нетерпения, все десять пальцев горели огнём. Чжан Игуан почувствовал, что пальцы давно уже грезили о той жизни, к которой он стремился.

В Нанкине Чжан Игуан, получив зарплату за первый месяц, ощупью нашёл «парикмахерскую».[51] Он хотел стать императором. Хотел на заработанные деньги найти «свою» женщину. Какая понравится — ту и выбрать. Чжан Игуан сразу же раз и навсегда полюбил проституток. Но для него девушки не были обычными проститутками — он «перебирал таблички с именами наложниц»:

— Моя фаворитка! Моя фаворитка!

Девушки смеялись. Даже те, что снаружи, смеялись. Девушки никак не ожидали, что этот слепой парень окажется таким забавным. Возомнил себя императором. Ты слышала, что он говорит, оплачивая счёт? Чжан Игуан говорил:

— Жалую!

Чжан Игуан частенько наведывался в «парикмахерскую» и уже после трёх-четырёх походов ощутил, что в его душе произошли довольно сильные изменения: он прекратил «скучать», прекратил «томиться», стал куда оживлённее и веселее, чем когда работал в шахте. Чжан Игуан помнил, как тоскливы были времена, пока он работал на шахте, как всем сердцем стремился «туда». Стремиться-то стремился, а ни разу не сходил, пожалел денег. Это же надо потратиться! А у него дома двое недееспособных родителей и двое детей, которым надо учиться. Оставалось лишь сдерживаться. Если сдерживался долго, то по ночам постоянно «стрелял вхолостую» — наступало непроизвольное семяизвержение. Чжан Игуан стыдился. Друзья, глядя на перепачканные простыни, смеялись над ним и дали ему очень язвительное прозвище «Ракета, „земля-воздух“», сокращённо «Земля-воздух». Сейчас, оглядываясь назад, можно сказать, что это прозвище «Земля-воздух» было совершенно лишено смысла — он был всего лишь свиньёй. Для жены он был кастрированным хряком, боровом, а для начальника шахты — некастрированным. Когда грянул настоящий холостой выстрел, его продали вместе с потрохами, разве так называемая «компенсация» — это не цена за груду мяса?

К счастью, Чжан Игуан ослеп. Пока с глазами всё было в порядке, он ничего не видел, но стоило ослепнуть, как этот простой деревенский парень всё разобрал, как следует. Разве он «Земля-воздух»? Вообще-то он император!

Ещё как стоит радоваться: во время взрыва газовой смеси летящие куски породы лишили его глаз, но не самого дорогого. Если бы он лишился жизни, а не глаз, то разве смог бы стать императором? Не смог.

Чжан Игуан работал с удвоенной силой. Причина проста: больше сделаешь — больше заработаешь, больше заработаешь — чаще сможешь позволить себе наведаться в бордель. В борделе он тоже старался с удвоенной силой. И снова причина проста. В этом вопросе он поставил перед собой чёткую цель — переспать с восьмьюдесятью одной девушкой. В книгах говорится, что у каждого императора была три дворца, где жили «старшие жёны», шесть дворов, где жили «младшие жёны», и семьдесят две наложницы, итого получается восемьдесят одна женщина. Вот как только он переспит с таким количеством женщин, то станет настоящим императором, ну, по крайней мере, императором-любителем.

— Моя фаворитка! О, моя фаворитка!

Строго говоря, в большинстве случаев Чжан Игуан перестал испытывать ужас перед подземельем. Но когда он находился на работе, то из-за темноты ощущение, что находишься под землёй, всё ещё присутствовало. Он так и не мог избавиться от иллюзии, что до сих пор находится в шахте с «друзьями». Поэтому отношения Чжан Игуана с другими массажистами были особенными: он со своей стороны с самого начала считал их «друзьями», очень хотел сойтись с ними, а большинство слепцов вовсе не рассматривали Чжан Игуана как «одного из своих». Здесь играла роль разница в возрасте, но ещё больше — его «происхождение».

Чжан Игуан до тридцати пяти лет был здоровым человеком, а потом, хоть и лишился глаз, натура и привычки у него остались как у здорового. У него не было биографии слепого, не было опыта обучения в специальной школе для слепых, не было нормального наставника, который посвятил бы в ремесло. Как ни крути — он самозванец, внезапно поменявший профессию, как его можно было счесть за «своего»? Можно ещё и так сказать: Чжан Игуан вышел из «того мира», но так по-настоящему и не вписался в «этот». Он влез сюда грубо, нарушил границы, а нарушители обречены на одиночество.

Одинокие люди неизбежно попадают в затруднительные ситуации. У Чжан Игуана нрав неуравновешенный — отсюда и все проблемы. Он от природы горячий, легкомысленный, а настоящие слепцы, наоборот, серьёзные и спокойные. В процессе общения его горячность неизбежно наталкивалась на невозмутимость. С учётом его возраста он упал ниже некуда, и обиды следовали одна за другой, вереницей. А когда Чжан Игуан испытывал обиду, то ему недоставало свойственной настоящим слепым выдержки, и конфликты были неизбежны. Чжан Игуан легко вступал в конфликт, а потом раскаивался, раскаявшись, пытался как-то спасти положение, а ради этого снова неизбежно приходилось унижаться. Так и возникали обиды. Чжан Игуан, работая в шахте, тоже конфликтовал с окружающими, но те конфликты легко разрешались, даже если в ход шли кулаки, можно было вместе выпить, и вопрос исчерпан. Похлопали друг друга по плечу и забыли. Друзья никогда не таили злобу. А вот слепые не такие — слепые злопамятны. Это их отличительная особенность. Все проблемы Чжан Игуана именно от этого. Не прошло и нескольких дней, как он успел обидеть всех в массажном салоне, и у него не осталось ни одного друга, так что Чжан Игуан чувствовал себя очень одиноким.

Одинокие люди не только чувствуют себя неуютно, но и очень любят совать свой нос в чужие дела. Вот и Чжан Игуан любит. У любителей совать нос в чужие дела есть одна заметная особенность — бегающие глаза. Глаз у Чжан Игуана не было, так что особую подвижность обрели уши. Стоило «поводить» ушами, как обнаружилась и проблема — Сяо Ма «втрескался» в сестрицу.

Сяо Ма дни напролёт был погружён в свою безответную любовь, очень сладкую, но на самом деле очень мучительную. Он не в силах был освободиться от этих пут. Чжан Игуан всё это понял и очень волновался за Сяо Ма. Если и дальше так пойдёт, то Сяо Ма в большой опасности — а сам и не знает! Пропадёт он… Этот парень не только вообразил, что сестрица отвечает ему взаимностью, но ещё и считает себя умнее других, думает, остальные ничего не замечают. А ведь он постоянно ушами и носом пристально «смотрит» на сестрицу, каждый раз минут по двадцать-тридцать, аж челюсть отвисает. У слепого есть особые глаза — нос и уши. Если бы на месте слепого был обычный зрячий человек, попробовал бы он пристально посмотреть на какую-нибудь женщину — секрет глаз рано или поздно уловили бы другие глаза. Так и здесь: секрет ушей и носа тоже могут уловить чужие носы и уши. Сяо Ма, разве можно мечтать о сестрице? Нельзя! Если тебя изобличили, как ты можешь дальше оставаться в салоне? Доктор Ван ничего не сказал, но это вовсе не значит, что он ничего не знает. Сяо Ма, ты вредишь и себе, и другим. Такие мысли как газ. Чжан Игуан уже определил, что всё тело Сяо Ма испускает этот газ, не имеющий запаха. Но газ без запаха самый коварный — немножко зазеваешься, как громыхнёт взрыв, и всё вокруг рухнет.

Надо спасать его. Спасать этого заблудшего паренька.

Чжан Игуан пораскинул мозгами, пораскинул, но не смог придумать хорошего способа и решил пресечь проблему в корне, что называется, вытащить дрова из-под котла. Он понимал, что у такого молодого петушка бурлят сперматозоиды. Чжан Игуан раньше был таким же: весь день вкалывал в шахте, уставал так, что даже душ принять сил не было, но стоило лечь в кровать, как тело тут же оживало, и он снова и снова думал о жене. На самом деле сперматозоиды берут числом. Они хоть и малюсенькие, но количество их не поддаётся подсчёту. Это мощная сокрушительная сила, справиться с которой не может даже парень ростом под два метра. В итоге, как гласит пословица, козявка может раскачать большое дерево. Если уж решать проблему основательно, то остаётся только выманить их. Как выманишь, так сразу будет всё спокойно. После того как уляжешься в кровать, стоит вздохнуть, закрыть глаза и тут же уснёшь.

В итоге Чжан Игуан всё-таки заманил Сяо Ма в «парикмахерскую». Тот ничего не понял и вошёл. Чжан Игуан всё тщательно продумал, и когда Сяо Ма осознал, что происходит, было уже поздно. Чжан Игуан заказал для Сяо Ма девушку по имени Сяо Мань.[52] Надо сказать, что Сяо Мань была любимой фавориткой самого Чжан Игуана, и в последнее время он жаловал исключительно её. Уж больно она была хороша в постели. Но чего не сделаешь ради обмана? На самом деле Чжан Игуану даже немного жалко было делиться этой девушкой с Сяо Ма, но он скрепя сердце пошёл на такой шаг. Нужно, чтобы Сяо Ма отведал это лакомство. Чтобы решительно и бесповоротно влюбился в «парикмахерскую». Пока Сяо Ма раз за разом избавлялся в парикмахерской от сперматозоидов, он понял, что «сестрица» уже не так волнует его душу.

Человеческие отношения — очень интересная штука. Пока ситуация в салоне обострялась день ото дня, Сяо Кун потихоньку сошлась с Цзинь Янь, и внезапно они подружились. Доктор Ван своими ушами слышал, как Сяо Кун по секрету говорила, что Цзинь Янь произвела на неё плохое впечатление и в «этой женщине» есть черты, которые ей не по вкусу. Вот, скажем, одежда и всякие висюльки. Вы только взгляните, как она разряжается! На каждом шагу что-то звенит, что-то шуршит, словно бы она постоянно выдаёт себя замуж. Но нельзя же выходить замуж ежедневно? О чём это говорит? О том, что она разыгрывает из себя невесть что. После подобной оценки Сяо Кун с Цзинь Янь не ладила, понятно, что им не по пути. Все массажисты это поняли, поскольку с остальными Сяо Кун говорила просто, но стоило заговорить с Цзинь Янь, как начинались проблемы. Сяо Кун нарочито растягивала слова и на самом деле тоже строила из себя важную птицу. Доктор Ван специально обсуждал с ней этот вопрос, выговаривал, дескать, что ты делаешь, все слепые, все одинаково далеко от дома. На что Сяо Кун, недавно освоившая манеру нанкинцев, ставила доктора Вана на место, отвечая: «А мне-то чё?»

Цзинь Янь знала об отношении к ней Сяо Кун, но не принимала близко к сердцу. Ну, не то чтобы не принимала, это неправда, просто не хотела «опускаться» до уровня Сяо Кун. А как можно это осуществить? Цзинь Янь специально разговаривала с «её мужчиной». Сяо Кун не ревновала — не пытается же Цзинь Янь у неё за спиной отбить её парня! Она всё делает открыто, что же теперь, и пошутить нельзя? Кроме того, у Цзинь Янь есть свой молодой человек. Как Цзинь Янь общалась с доктором Ваном? К примеру, если в разгар сеанса доктор Ван был вынужден сказать клиенту: «Прошу прощения, действительно невтерпёж, мне надо в туалет». Цзинь Янь тут же подхватывала реплику доктора Вана и участливо поддакивала: «Иди, доктор Ван, это же не колье, зачем всегда носить с собой?»

Сяо Кун понимала, если дойдёт до настоящей драки, то Цзинь Янь ей не соперница, поэтому просто показывала ей своё «отношение». Цзинь Янь тоже знала, что Сяо Кун её не любит безо всякой причины, но на серьёзный конфликт не пойдёт, а потому и не провоцировала её. Достаточно того, что доктор Ван поддерживает с ней нормальные отношения и ладно.

И вдруг две такие девушки сошлись. У женщин всегда так — не могут без стычек, но если вдруг стычкам приходит конец, то становятся лучшими подружками. Готовы отрезать себе голову и приставить на плечи товарке. На самом деле это случилось, когда Сяо Кун и Цзинь Янь подружились. Они то и дело всем своим видом показывали, что готовы пожертвовать друг другу свои головы со всем их содержимым: или ты мне, или я тебе, — и за весь день не могли наговориться о сокровенном. Даже своих молодых людей девушки задвинули на второй план — только появлялась свободная минутка, сразу начинали шушукаться, и тогда во всём мире оставались лишь они вдвоём.

Сяо Кун и Цзинь Янь подружились благодаря одному сеансу. Подошла их очередь, и администратор Ду Ли отправила обеих девушек в двухместный кабинет. Пришли двое, начальник и его водитель. Начальник пил, водитель — нет. Ду Ли первой вызвала Сяо Кун, и ей достался начальник, а Цзинь Янь — водитель.

Сяо Кун боялась алкоголя. В основном запаха алкоголя. Просто на дух не переносила. Только клиенты улеглись, Сяо Кун тихонько вздохнула. Ну, вздохнула — это громко сказано, просто выдохнула носом сильнее обычного. Цзинь Янь подошла к Сяо Кун и, ничего не говоря, забрала её клиента себе. Цзинь Янь не ожидала подобного поведения, но в душе была очень благодарна. Откуда Цзинь Янь узнала, что ей не нравится запах алкоголя? Наверняка доктор Ван сказал. Сяо Кун подумала: а эта девушка не так проста! Сяо Кун так обходилась с Цзинь Янь, а та всё это время болтала и шутила с доктором Ваном, могла и с глазу на глаз что-нибудь обсуждать.

Страх Сяо Кун уходил корнями в детство. В её детских воспоминаниях от отца всегда исходил сильный запах алкоголя. После того, как двухлетняя Сяо Кун ослепла, этот учитель из деревеньки на севере Аньхуэй то и дело стал прикладываться к бутылке. А выпив, шатающейся походкой возвращался домой, воняя спиртом с головы до пят, и вот тут для Сяо Кун начинались неприятности. Отец сажал девочку на колени и велел «открыть глазки». На самом деле глаза у неё и так были открыты, вот только ничего не видели. Отец бесился, раз за разом приказывал: «Открывай!» Девочка, как ни старалась, но так и не могла взять в толк, когда глазки будут считаться «открытыми». Отец сжимал пальцами верхние веки малышки, практически вырывая их. Он в сердцах помогал грубыми пальцами бедной девочке «открыть» глаза. А толку? Тогда отец давал волю рукам и начинал колотить Сяо Кун. Что оставалось делать матери девочки, кроме как закрывать её своим телом? Но настоящий ужас вызывали не побои отца, а утро следующего дня. Отец трезвел. Протрезвев, он видел синяки на теле дочки и начинал плакать. Горестно плакать. Он крепко сжимал в объятиях свою доченьку, и, можно сказать, в отчаянии бился головой о землю. Разве ж это дом? Жизнь превратилась в кромешный ад. Мать не хотела оставить дочку без отца, потому терпела. Снова и снова терпела. Дотерпев до дочкиного шестилетия, она наконец заявила, что хочет развода. Отец не согласился. Ну что ж, тогда мать выдвинула жёсткое условие — ради дочери ты до конца жизни не должен притрагиваться к вину. Отец молчал полдня, а потом согласился. Он сказал: «Да». Этим «да» он окончательно завязал с алкоголем и с тех пор не трогал дочь и пальцем. И на этом отец не остановился. Ради дочери он отправился в больницу и, втайне ото всех, сделал операцию по стерилизации.

Подраставшая Сяо Кун в конце концов поняла своего отца. Это была невыносимая отеческая любовь. Сильная, перехлёстывающая через край, ненормальная, патологическая, полная жертвенности и изумительной драматичности. Она знала, насколько отец любит её, он любит её по-настоящему. Ради этой любви Сяо Кун не переставала самосовершенствоваться, вот только ужас перед запахом алкоголя так никуда и не делся, он был как калёное железо. Стоило калёному железу прикоснуться к её воспоминаниям, как раздавался тошнотворный запах гари.

Разумеется, всего этого Цзинь Янь не знала. Да и не спрашивала. Как тут спросишь? У слепых свои табу, а за каждым табу скрывается такой запах гари, о котором страшно вспомнить.

Как бы там ни было, после этого незначительного поступка Цзинь Янь отношение Сяо Кун к ней немного смягчилось. Судя по всему, эта женщина не такая уж плохая. Просто она, по её же словам, та ещё «штучка», но очень милая глубоко внутри.

В тот день лил сильный дождь, клиентов в салоне не было, две девушки не захотели сидеть в комнате отдыха и уединились в одном из массажных кабинетов. Если уж на то пошло, то кому сейчас хотелось находиться в комнате отдыха? Ша Фумин и Чжан Цзунци превратились в два магнита, причём однополярные, между ними ничего не было, но возникало ощущение, что они «отталкиваются». Они так и будут «отталкиваться», пока один из них не перевернётся.

Раз клиентов нет и можно побездельничать, Цзинь Янь и Сяо Кун решили сделать друг дружке массаж. Это не столько массаж, а сколько «я позабочусь о тебе», а потом «ты позаботишься обо мне» — увлекательно и приятно. Они занимались «уменьшением живота». Этот способ подразумевает активное воздействие на область живота различными методами: растирание, надавливание, лимфодренаж, пощипывание — физический метод повышения температуры способствует сгоранию жировых клеток, а значит, достигается великая цель — снижение веса. Нужно отметить, что согнать жир с области живота ужасно тяжело, подумайте сами и поймёте, почему. Здесь нет костей, активные точки особенно многочисленные и чувствительные, более того, у женщин эта область особенно нежная. А уж если за дело брались профессиональные массажисты и начинали разминать, с силой сгонять лишнюю воду, энергично щипать, то боль была почти обжигающая. Больно-то больно, но такой массаж заказывали многие клиентки. О чём это говорит? О том, что женщины чем дальше, тем больше ценят себя. Без красивого живота как надеть красивую одежду? Как бы ни была красива ткань, как бы ни был хорош фасон, но результата не увидишь. Красивый живот придаёт очарования и становится плюсом в интимной жизни: можно без стеснения демонстрировать его в постели. Это ведь часть любовной страсти, даже нет — её основа. Так что если хочешь подтянутый живот, то что значит боль? Женщине вообще часто приходится терпеть боль.

Цзинь Янь и Сяо Кун вовсе не были толстыми. Но ведь у обеих роман в самом разгаре. Какая влюблённая девушка довольна своим животом? Все недовольны. Очень и очень недовольны. Причина проста: они сравнивают с тем, что было в шестнадцать-семнадцать лет. «Раньше я такой не была». Все влюблённые девушки считают, что их прошлое лучше, чем их настоящее, а молодой человек просто не застал те лучшие времена. Только путём титанических усилий можно вернуть себя в прошлое. Они никогда не могут простить, что у них есть живот.

Руки у Сяо Кун были небольшие, но сила в них таилась необычайная. Цзинь Янь вскоре не выдержала. Разумеется, Сяо Кун не специально. Это всё шуточки: вот, ты только что меня так мучила, а теперь твоя очередь, попробуй-ка, что я умею! В конце концов Цзинь Янь не вынесла боли, и с языка сорвалось ругательство: «Ах ты, сучка!»

«Сучка» — особенное ругательство, которое распространено среди подружек, оно очень интимное. Это как укус. Девушки могут так называть друг друга только когда их отношения вышли на определённый уровень, обычным людям категорически нельзя прибегать к подобному обращению. Ах, значит, я «сучка», да? Сяо Кун не произнесла ни слова, она больно ущипнула Цзинь Янь за живот и насмешливо сказала:

— Скажи ещё раз!

Цзинь Янь любит быть в центре внимания, поэтому её так просто не заткнёшь:

— Сучка!

— Скажи ещё раз!

Пальцы сжимались сильнее и сильнее по мере произнесения фразы. Рот Цзинь Янь открылся до предела, дальше некуда, она ахнула и взмолилась о пощаде:

— Подружка, не делай так, и я буду твоей служанкой!

Сяо Кун ослабила хватку, но очень медленно, правда, сделала это Сяо Кун намеренно, ведь если отпустить быстро, то будет очень больно. Сяо Кун сказала:

— Ну, уже почти всё!

Она положила руку на гладкий живот Цзинь Янь и начала легонько растирать. На один шлепок — одно поглаживание. Это необходимо. Живот у Цзинь Янь гладкий, причём не просто гладкий, но ещё и кубиками, словно выложен плитками, куда лучше, чем у самой Сяо Кун. Сяо Кун он понравился.

Она теперь уже не столько массировала, сколько поглаживала. Погладила несколько раз, а потом снова легонько ущипнула Цзинь Янь за живот и заговорщицки шепнула ей на ушко:

— У тебя до ужаса соблазнительный низ живота. Тайлаю нравится, да? Говори! Вы с Тайлаем уже это…

Цзинь Янь словно бы предвидела вопрос Сяо Кун. Она никогда не занималась с Тайлаем «этим». Никогда. Цзинь Янь распрямила ноги и неспешно ответила:

— Нет. Мы-то можем подождать.

Ответ прозвучал очень многозначительно.

Сяо Кун внезапно смутилась, но отступать было некуда, пришлось снова ущипнуть Цзинь Янь и потребовать:

— Говори! Было или нет?

От боли Цзинь Янь подняла обе ноги в воздух, распутно до безобразия. Она выдохнула:

— Это называется вымогать показания!

— Точно нет, только посмотри на свои ножки, почему тогда так высоко задрала их?

Цзинь Янь опешила, а потом прыснула и сказала:

— Откуда я знаю, это рефлекторно!

— Что, правда, нет?

— Правда, нет.

— А почему нет? — Сяо Кун вела себя бесцеремонно, пытаясь замаскировать смущение.

Почему нет? А так что ли непонятно? Цзинь Янь посерьёзнела и сказала:

— Мы хотим отложить до дня свадьбы.

Теперь Сяо Кун поверила. Её ладони рассеянно поглаживали низ живота Цзинь Янь. Для женщин разговоры «об этом» всегда очень важны. Как только две девушки затрагивают в беседе «это», их отношения переходят на качественно новый уровень, сразу же становятся по-настоящему близкими. Дождь всё ещё шёл. Очень сильный. Он стучал по стеклу раздвижного окна. Девушки сразу затихли, и в массажном кабинете внезапно воцарилось молчание. Это молчание было умиротворяющим, как свет светильника на потолке над их головами, вроде и свет, но приглушённый, тусклый, лишь намёк на свет. А на самом деле всё равно темно. Из-за темноты нельзя назвать состояние умиротворяющим, правильнее сказать, что оно наводило тоску. После того, как Сяо Кун и Цзинь Янь выдали свои сердечные тайны, они замолчали. Возможно, всё из-за того, что из уст Цзинь Янь только что прозвучало слово «свадьба», это слово прозвучало несколько внезапно, можно сказать, застигло их врасплох. Напугало обеих. Девушки погрузились в собственные мысли. Ах, свадьба, свадьба! Откуда тем, кто не добирался до этой стадии, знать, каково это? Пока что упоминание о свадьбе повергло их в уныние. Любовь не только сладкая, но и горькая тоже. Кто знает, что будет завтра? В массажном салоне теперь странная обстановка, грядут ли какие-то перемены — сложно сказать. Со всей этой неразберихой, знает ли небо, что будет? Нет, даже небо не знает.

Сяо Кун, услышав слова Цзинь Янь, расстроилась. «Мы хотим отложить до дня свадьбы». Эту фразу Сяо Кун никогда не сможет произнести. Она и так отдала всё до конца, хранить уже нечего. Поэтому в душе ей было грустно. Нет, Сяо Кун ничуть не жалела. Она не жалела, что у них с доктором Ваном всё уже было. Проблема в том, что слова Цзинь Янь о желании отложить «это» до свадьбы, подразумевают, что она наверняка уверена в том, что свадьба будет. У неё есть гарантии. Эта уверенность ударила Сяо Кун по больному месту. На самом деле Сяо Кун не придавала особого значения свадьбе — пусть поспешно и скромно, ей всё равно. Главное, чтобы присутствовали папа с мамой, ну и поесть всем вместе, такая программа-минимум. А потом родители официально передадут её в руки зятю. Но сейчас папа с мамой не согласны, так на что будет похожа её свадьба? Судя по всему, придётся устроить свадьбу наперекор воле родителей, будто воровке тайком выдавать саму себя замуж. А что это значит? Это значит, что она снова окажется в долгу перед родителями. Но было и ещё кое-что очень важное. Сяо Кун всё-таки девушка, и когда дело доходит до свадьбы, настаивать должен именно мужчина, а лучше всего, чтобы он умолял. Любовь — это одно, а переживания девушки — совсем другое. А Сяо Кун хороша! Похоже на то, что она сама умоляет парня, а в результате неожиданно получает в ответ упрёк «Что ты так торопишься?» Сяо Кун чувствовала себя дешёвкой. Если сравнивать, то Цзинь Янь на самом деле очень и очень повезло, судьба к ней благосклонна. Подумав так, Сяо Кун внезапно испытала приступ тоски и ревности. Рука замерла. Захотелось плакать. Она действительно заплакала, и слезинка с глухим звуком упала на живот Цзинь Янь.

Цзинь Янь почувствовала, как на живот что-то капнуло, она подставила открытую ладошку и долго ждала, но оказалось, что это слеза Сяо Кун. Цзинь Янь тут же села, схватила Сяо Кун за руку, но Сяо Кун вырвалась. Она сказала:

— Янь, когда наступит день твоей свадьбы, где бы это ни было, скажи мне, я обязательно хочу присутствовать на церемонии.

Цзинь Янь не ответила, хмыкнула про себя и беззвучно спросила: «Свадьба? Где она, её свадьба?»

Перед Тайлаем Цзинь Янь всегда была сильной. Однако сильные люди зачастую обладают одной общей особенностью: когда они что-то планируют, то учитывают только свои желания. Они считают, что другие разделяют их точку зрения, не принимая во внимание чужое мнение. Цзинь Янь постоянно мечтала молча о собственной свадьбе, но почти не удосуживалась обсуждать это с Тайлаем. Об одном обстоятельстве Цзинь Янь не знала: ещё до отъезда Тайлая на заработки его родители договорились с ним, что когда сын надумает жениться, «дома» ничего устраивать не будут. Причина очень проста: скорее всего, будущая невеста Тайлая тоже будет из слепых, и устраивать в деревне свадьбу слепых неприлично и некрасиво. Не исключено, что деревенские поднимут на смех. Отец Тайлая честно и открыто сказал сыну, что деньгами «его не обидят», «всё отдадут и так», вот только свадьбу пускай не устраивает. Тайлай согласился. На самом деле он и сам так думал. Он подрастал под градом шуток и острот и в душе понимал, что у него в родной деревне нет ни одного друга, да и кому до него есть дело? Даже младшая сестра его не любит. А деньги — это хорошо. В худшем случае тысяч пятьдесят-шестьдесят, а в лучшем все семьдесят-восемьдесят. Получить такую крупную сумму на руки и при этом избежать позора — очень выгодно, можно сказать, прибыльная сделка.

Тайлай так излагал Цзинь Янь свои соображения по поводу их свадьбы: «Для меня наш первый поцелуй — это уже наша свадьба, а все деньги я хочу потратить на тебя, я не хочу пускать на ветер кругленькую сумму, лишь бы покрасоваться перед кем-то».

Подобное заявление звучало очень трогательно, можно сказать, от души. Манера речи тоже понравилась Цзинь Янь: Тайлай говорил искренне, прямо, решительно и бесповоротно, слова были полны безграничной преданности собственной любви. В этом смысле очень романтично, но при этом он выступал против свадьбы. Цзинь Янь была тронута, но в то же время ей хотелось разрыдаться.

Раз уж Сяо Кун изъявила желание прийти на свадьбу к Цзинь Янь, Цзинь Янь взяла её за руку и, перебирая пальцы подруги, грустно сказала:

— Ну, жди тогда… Я и сама не знаю, смогу ли дождаться собственной свадьбы.

— Почему ты так говоришь?

— Тайлай не хочет ничего устраивать.

Сяо Кун помолчала. Будучи слепой, она понимала мотив Тайлая. Она всё понимала.

— А ты?

— А что я? — ответила Цзинь Янь. — Я жду.

— И сколько ждать?

— Не знаю. Я готова подождать, до тридцати, до сорока лет. — Цзинь Янь прижалась лбом ко лбу Сяо Кун и тихонько сказала: — Я же женщина! — А потом ещё тише добавила: — Как же женщина может остаться без свадьбы?

Сяо Кун расслышала, как в слабом голосе Цзинь Янь прозвучало упорство — в последнюю фразу она вложила все силы, превратив в клятву добиться своего во что бы то ни стало.

Будучи женщиной, Сяо Кун понимала и позицию Цзинь Янь. И так же прониклась ею. Обхватив Цзинь Янь за шею, Сяо Кун шепнула:

— Я понимаю…

— Лучше уж, как ты, — сказала Цзинь Янь. — Вы с доктором Ваном так счастливы. Вы обязательно поженитесь вперёд нас. Подружка, когда наступит день свадьбы, ты мне скажи. Я хочу прийти на твою свадьбу и спеть. Я хочу спеть все песни, какие умею, от начала и до конца.

Раз уж беседа приняла такой оборот, то Сяо Кун не хотелось ничего скрывать от Цзинь Янь, иначе какие же они подруги, и она сказала:

— Я тоже не знаю, смогу ли дождаться собственной свадьбы.

Эту фразу только что произносила Цзинь Янь, и вот теперь Сяо Кун словно бы вернула ей её же реплику.

Пришла очередь Цзинь Янь удивляться, она изумлённо спросила:

— Почему?

— Мои мама с папой не согласятся, чтоб я выходила за Вана.

— Почему не согласятся?

— Не разрешают мне выходить за полностью слепого.

Вот оно как… Оказывается, вот оно как. Эх, разве можно кому-то в этой жизни завидовать?

— Они ни в какие мои дела не лезут, вот только не могут позволить мне выйти замуж за слепого, — продолжила Сяо Кун. — Они беспокоятся обо мне. Они же всю жизнь мне посвятили. А я приехала в Нанкин, на самом деле, сбежала с любимым без брачного обряда. — Сяо Кун вытащила шэньчжэньский мобильник со словами: — Я постоянно пользуюсь двумя телефонами и говорю родителям, что я в Шэньчжэне.

Цзинь Янь взяла из её рук сотовый и погладила. Целыми днями с утра до вечера врать — разве же это жизнь? В этот раз пришла очередь Цзинь Янь обнять Сяо Кун за шею и сказать:

— Я понимаю…

На самом деле девушки теперь стояли обнявшись. Вообще-то первоначально они не собирались обниматься, но потом после двух фраз «Я понимаю» неожиданно заключили друг друга в объятия. Левой рукой они не переставали гладить друг дружку по спине и не переставали бояться. Дождь всё так же шёл, превратив раздвижное стекло в барабан.

— Янь, я тебе загадаю загадку. Двое слепцов обнимаются!

— Слепая любовь!

— А вот ещё одна! Двое слепцов друг дружке поверили!

— Слепая вера!

— Ну, тогда ещё одна, посложнее. Какая птица не знает, что несёт?

— Слепая курица!

— Вот ты такая и есть! Сама не знаешь, что несёшь!

— Сама такая! Сама не знаешь, что несёшь!

— Нет, ты сама такая! Не знаешь, что несёшь!

Они без остановки выпалили «Сама не знаешь, что несёшь» десять с лишним раз подряд, словно непременно хотели вбить это громкое обвинение в голову друг другу. Ни одна не хотела уступать, и внезапно обе засмеялись. Сначала смешок был скрытым, мелкой дрожью начали дрожать лишь груди, которыми девушки прижимались друг к дружке. От этой дрожи обеим стало щекотно, и они расцепили объятия, всё ещё соприкасаясь лбами. А потом они не выдержали. Первой засмеялась Сяо Кун, её смех прозвучал заразительно для Цзинь Янь, и та тоже прыснула. У Цзинь Янь голос был громче раза в два, чем у Сяо Кун, смех её мог испугать кого угодно, он зарождался где-то в районе пупка и взмывал вверх, пуская в ход всю энергию области «даньтянь», места сосредоточения жизненной силы. От гогота Цзинь Янь у Сяо Кун затряслись поджилки, и она тоже заржала во всё горло. Девушки забыли, что они в массажном салоне, забыли обо всём на свете, даже кто они такие, и то забыли. Им просто было весело. Смеялись на полную мощность. Радостно и задорно, заражая и воодушевляя друг друга хохотом, словно состязались, и смех раздавался всё сильнее и громче. Они уже не могли остановиться, перейдя практически на рык. Сошли с ума! Помешались! Впали в истерику! Ах, как хорошо! Ужасно хорошо!

В комнате отдыха теснились слепые, чинно сидя на своих местах. Там же находился Ша Фумин. И Чжан Цзунци тоже. В присутствии этих двоих и их магнитных полей разве мог кто-то нарушать тишину? Нет. Даже дождь за дверью шумел осторожно. Внезапно в эту тишину ворвался оглушительный хохот двух девушек. Все присутствующие встрепенулись от страха и повернули головы по направлению к источнику звука. Почему это они так смеются? Что это их так развеселило? Судя по всему, они там от смеха животы надрывают. Забавно. У всех на лицах появились улыбки. Чжан Игуан спросил доктора Вана:

— Они там со смеху не помрут, а, доктор Ван?

Доктор Ван с улыбкой ответил:

— Две сумасшедшие девки!

Но доктору Вану было не до шуток: брату дали на уплату долга в общей сложности пятнадцать дней, и с каждым днём срок приближался и приближался. Доктор Ван достал из-за уха сигаретку и вышел на улицу один.

Над входом нависал загнутый козырёк, и там частенько курили массажисты. Вообще-то доктор Ван не курил, но гости всегда проявляли вежливость и после сеанса массажа многие курящие клиенты любили снабжать массажистов целой обоймой сигарет. В свободную минутку иногда и доктор Ван мог выкурить сигаретку, чисто побаловаться.

Доктор Ван вышел на улицу, но и на улице так же звонко был слышен безумный смех. Доктор Ван проворчал себе под нос: «Совсем с ума сошли» — и вдруг понял, что под козырьком стоит кто-то ещё. Доктор Ван ойкнул, второй парень тоже ойкнул, оказалось, что это Тайлай.

Доктор Ван обычно мало общался с Тайлаем — обычная вежливость, принятая среди коллег, не более, а так друг к другу не лезли, как говорится, колодезная вода не касается речной. А сейчас сложилась интересная ситуация. Учитывая, что их подружки так сблизились, да ещё и так расшумелись, молодые люди испытали некоторую неловкость. При этом они одновременно подумали, что стоило бы им быть подружелюбнее. Доктор Ван отогнал переполнявшие душу мысли, выудил из-за уха ещё одну сигаретку, подаренную клиентом, очень мягкую, марки «Чжунхуа», и сунул в руку Тайлая со словами:

— На, Тайлай, держи.

Тайлай пощупал, понял, что это сигарета, и произнёс:

— Так я же не курю.

— И я не курю. Побалуйся. Редко когда выдаётся такая свободная минутка.

Доктор Ван передал Тайлаю зажигалку, Тайлай зажёг сигарету, тогда доктор Ван забрал зажигалку обратно и закурил сам, заботливо сказав:

— Ты только не затягивайся, а то ещё пристрастишься.

Тайлай впервые курил. Первая затяжка застряла в фильтре. Он несколько раз стряхнул сигарету и тут же обжёгся об фильтр. Тогда он слегка облизнул фильтр и только тогда, наконец, затянулся как следует. Набрав полные лёгкие дыма, Тайлай плотно сжал губы и выпустил дым через нос, но тут же поперхнулся и зашёлся нескончаемым кашлем. Откашлявшись, Тайлай сказал:

— Хорошие сигареты. Судя по вкусу, для тонких ценителей.

— Разумеется. Хорошие сигареты.

Они принялись обсуждать сигареты, но, кроме «хороших сигарет», других тем для беседы не нашлось, а раз не нашлось, то молодые люди замолчали. Вообще-то им очень хотелось поговорить, пусть даже это будет пустая болтовня, но они ощущали какую-то неловкость, так что пришлось курить дальше. Поэтому они курили особенно быстро. Некурящие люди всегда курят очень быстро. Гао Вэй, стоя за стойкой администратора, через панорамное окно смотрела на двух молодых людей на улице. Они курили. Виднелись два тёмно-красных мигающих огонька.

Тайлай ко всему подходил основательно. Хоть он и не курил, но затягивался так, словно выполнял важную работу. Каждую затяжку делал с усилием, обстоятельно и глубоко, в итоге он выкурил сигарету за десять с небольшим затяжек. Тайлай сунул руку в карман и что-то вытащил. Тоже сигареты. Он дал одну доктору Вану и тоном заядлого курильщика предложил:

— Брат, давай ещё по одной.

Безумный женский смех наконец стих. Наверное, девушки снова стали перешёптываться. Доктор Ван сунул в рот новую сигарету, а окурок отшвырнул подальше. Окурок зашипел под дождём и потух. На правах старшего брата доктор Ван нашёл-таки тему для разговора:

— Вы с Цзинь Янь тоже уже встречаетесь какое-то время?

Тайлай отозвался:

— Тоже. Недолго.

Доктор Ван спросил:

— Когда поженитесь?

Тайлай причмокнул губами, словно не знал, что и сказать. Он долго думал и в итоге ответил вопросом на вопрос:

— А вы?

— Мы-то? — переспросил доктор Ван. — А мы не торопимся.

— Вы, наверное, хотите очень пышную свадьбу?

— Да не… Зачем устраивать пышную? Лучше что-нибудь простенькое, — сказал доктор Ван и потом продолжил: — Свадьба это праздник для двоих, а как уж всё обставить, это не так существенно. — Он ещё немного подумал и дополнил: — И Сяо Кун того же мнения.

Тайлай, найдя наконец родственную душу, подошёл вплотную к доктору Вану, словно хотел что-то сказать, но сдерживался. В итоге он протяжно вздохнул и произнёс:

— А у меня проблема.

— Какая проблема?

Тайлай тихо ответил:

— Цзинь Янь непременно хочет пышную свадьбу, а если не пышную, то тогда лучше типа и вообще не жениться.

— Почему?

— Говорит, что для девушки свадьба — это вся её жизнь.

Доктор Ван рассмеялся:

— Не может быть! Как может жизнь сводиться к одной только свадьбе?

— Да вот и мне так кажется.

— А что ещё Цзинь Янь говорила?

— Она говорила, что все девушки в мире так думают.

Доктор Ван только что сделал глубокую затяжку и, слушая слова Тайлая, медленно выпустил дым через рот. «Все девушки в мире так думают». А почему тогда Сяо Кун не такая? Доктор Ван внезапно вспомнил, что он и не обсуждал с ней толком свадьбу, знал только, что ей хочется побыстрее. Но о том, как именно устроить свадьбу, с каким размахом, Сяо Кун ни разу не заикнулась. Сяо Кун во всём его слушалась. При этой мысли доктор Ван внезапно почувствовал, что ситуация приняла серьёзный оборот, надо будет как-нибудь хорошенько расспросить Сяо Кун. Нельзя с радостью пользоваться чужой вежливостью.

— Эх, — обиженно добавил Тайлай. — Ей подавай свадьбу с размахом, ни на какие уговоры не соглашается.

— Быть того не может, — пробормотал доктор Ван себе под нос.

— А ты спроси Сяо Кун и узнаешь, я думаю, Цзинь Янь все секреты поведала Сяо Кун.

Двое молодых людей стояли под загнутым козырьком. У обоих внутри скопилась масса слов. Нужно было хорошенько выговориться. Даже по поводу свадьбы их переполняли мысли, которые необходимо было обсудить друг с другом, посоветоваться. В любом случае вреда не будет. Не успели они ещё докурить вторую сигарету, как внезапно оба почувствовали, что стали друг для друга свояками.

Стоило взять трубку, как доктор Ван сразу понял — дело плохо. В трубке раздался приятный голос. Приятный голос «попросил» его вернуться, «попросил» вернуться домой. Приятный голос на самом деле звучал очень приятно, словно бы это звал к себе кто-то из родных. Но доктор Ван в душе понимал, что зовут его к себе отнюдь не родные.

Прошло полмесяца, а двадцать пят тысяч так и висели тяжким грузом, не переставая давить на сердце доктора Вана. Доктор Ван уговаривал себя не думать о деньгах, мол, будет день — будет пища, когда придёт время расплачиваться, тогда, возможно, найдётся какое-то решение. Решение действительно нашлось. Доктор Ван взял у Ша Фумина авансом десять тысяч в счёт будущей зарплаты. Если к этим десяти тысячам добавить наличные, которые уже имелись у доктора Вана, то ему удалось собрать двадцать пять тысяч. Доктор Ван не стал ничего объяснять, а Ша Фумин, к счастью, ничего не спросил.

Проблема теперь заключалась в том, что доктор Ван взял двадцать пять тысяч в руки и легонько погладил их. Гладил их, гладил, не в силах расстаться. Доктор Ван вспомнил слова одной старшей коллеги, слепой массажистки, которая сказала, что деньги — это дети: пока не твои, не стоит о них особо беспокоиться, но только попали в руки, надо сразу же прижимать их к груди. Доктор Ван души не чаял в этих деньгах, прямо-таки сердце кровью обливалось. Он почувствовал где-то под ложечкой запах крови. Обидно. Если бы брат хотел купить квартиру, жениться, если бы нужно было спасать его жизнь, то доктор Ван отдал бы деньги по первому требованию. А тут деньги непонятно на что. Не на покупку квартиры, не на женитьбу, и уж тем более не на спасение жизни. Проигрыш в азартные игры. Такой долг — бездонная дыра. Сейчас заткнёшь её, но где гарантия, что брат ещё раз не проиграется? А если он снова задолжает двадцать пять штук? Старший брат потянет?

Доктор Ван впервые возненавидел себя. Ну почему ему выпала роль старшего брата? Почему он всегда такой простофиля? Как выберется из сложившейся ситуации? Всё бесполезно. Без него земной шар будет всё так же вращаться. Этот недостаток нужно исправить. В следующий раз. В этот раз не получится. Он пообещал. Вот этим вот языком пообещал. Как бы то ни было, но болтать зря языком нельзя, в противном случае этот мир тоже зря.

Долги надо возвращать. Это закон бытия. Так было всегда.

После окончания разговора доктор Ван закрыл телефон и погладил себя по животу. Он пока что носил двадцать пять тысяч с собой, спрятанными с изнанки пояса брюк. Здесь нет места халатности. Доктор Ван вынул тёмные очки и надел их, а потом вышел один на улицу. Он стоял на обочине, улица была погружена во мрак, в ушах стоял гул машин. Назвать это гулом не совсем точно, поскольку колёса машин словно бы «рассекали» асфальт, и каждая машина, проезжая мимо, будто снимала слой асфальта.

Это в последний раз, абсолютно точно в последний раз! Доктор Ван без конца твердил себе. Отныне и навсегда, неважно, что там произойдёт у младшего брата, он даже не поинтересуется. В этот миг сердце доктора Вана стало таким же твёрдым, как камень, и таким же холодным. Это точно в самый последний раз. Двадцать пять тысяч — это не деньги, а индульгенция доктора Вана. Как только он отдаст эти двадцать пять тысяч, он этому миру ничего не должен. Никому не должен. Ничего не должен. Разумеется, есть и неприятный момент: двадцать пять тысяч пойдут не на благое дело — их придётся отдать шайке недоносков. Ну и забирайте, чтоб вам пусто было!

Внезапно доктор Ван поднял руку с важным видом. Надо поймать такси. Мать твою, он собирается потратить двадцать пять тысяч! Зачем жалеть ещё пару десяток? Трать! Вволю! Самому сегодня тоже надо получить удовольствие. Я же никогда в жизни не ездил на такси.

Такси плавно подъехало к доктору Вану, и тот услышал, что машина притормозила прямо рядом с ним. Но доктор Ван не протянул руку, поскольку не знал, как открываются двери такси. Водитель попался нетерпеливый:

— Садиться будем или как? Что замешкался?

Доктор Ван вдруг внезапно напрягся. Он поступил опрометчиво. Как вообще ему такое в голову взбрело? Ему ни в коем случае нельзя ехать на такси. Он на минуту смутился, но тут же взял себя в руки. Настроение у него было плохое. Очень плохое. Просто ужасное. Доктор Ван рявкнул:

— Что орёшь? Вылезай. Открой мне дверь!

Водитель повернул голову и через стекло смерил доктора Вана взглядом. Доктор Ван носил чёрные очки, а выражение лица было очень суровым. Как и у всех слепцов, у доктора Вана очки отличались огромным размером и очень тёмным цветом стёкол, они практически полностью скрывали глаза. Водитель понял, что перед ним слепец, но уж больно нетипичный. Чем дальше он смотрел, тем меньше пассажир напоминал слепца. Водитель не знал, что за божество встретил сегодня. Он всё-таки вышел и, не переставая коситься на доктора Вана, открыл дверь такси, так и не сумев различить, что же за глаза скрываются за тёмными стёклами очков.

А доктор Ван всецело сосредоточился, внезапно напустил на себя важный вид и не хотел осрамиться в такой момент. Доктор Ван не хотел, чтобы шофёр понял, что он слепец. Стоило двери открыться, доктор Ван тут же отреагировал и, держась за дверной проём автомобиля, медленно забрался внутрь.

Водитель вернулся на своё место и вежливо, даже как-то подобострастно спросил:

— Куда ехать, почтеннейший?

Уголки губ доктора Вана опустились: когда это он успел стать «почтеннейшим»? Но он тут же понял, что сегодня реально забыл о вежливости. В обычное время он никогда себе такого не позволял. Однако награда за грубость оказалась очень богатой — водитель, напротив, стал вежливым. Что это ещё за вздор? По возвращению домой надо будет хорошенько обдумать.

— Овощной рынок на улице Гунъюань.

Доктор Ван доехал до дома. Когда поднялся наверх, сердце глухо заколотилось. В нём смешались нерешительность и трусость, хотя больше было, пожалуй, трусости. Слепцы всегда испытывают страх, общаясь со зрячими, причина проста: слепцы на виду, а зрячие остаются в тени. Это основная причина, по которой слепцы обычно не общаются со зрячими. В сознании слепцов зрячие — это другой подвид животного, высшего животного, животного с глазами, всезнающего животного, с налётом божественности. Они относятся к зрячим так же, как зрячие относятся к божествам: уважай, но не приближайся.

Ему предстояло общаться с «порядочными людьми», то есть приблизиться к божествам.

Стоило доктору Вану войти в двери, как его ждал сюрприз. Брат оказался дома. Этому негодяю ещё совести хватает сидеть дома, словно в гостях, и спокойнёхонько ждать, когда притащится простофиля — старший брат. У доктора Вана тут же вскипела кровь. На диване сидели несколько человек, очевидно, ждали его. Гости вели себя непринуждённо и смотрели телевизор. Телевизор шумел, там что-то грохотало и звенело, словно кто-то дрался какими-то металлическими предметами, точнее сказать, пытался убить соперника. В комнате эхом раздавался лязг ножей, пик, мечей и трезубцев, жестокий и пронзительный, но при этом даже слегка музыкальный и мелодичный. Определённо гости смотрели фильм либо про боевые искусства, либо про гангстеров. Фильмы про кун-фу доктор Ван знал, они несли в себе самую простую идею: кулаком или пулей в итоге можно защитить правду. Внезапно доктор Ван вспомнил, что произошло в такси: он был груб, но ему ответили вежливостью. Он даже стал «почтеннейшим». Доктор Ван подошёл прямиком к дивану. Звук телевизора стал тише. Внезапно на плечо доктора Вана легла чья-то рука, он понял, что это брат. Кровь доктора Вана тут же забурлила ещё сильнее. Появились признаки кипения, с которыми трудно бороться. Доктор Ван увидел собственное тело, оно обрело светочувствительность, стало прозрачным и испускало сияние, которое то усиливалось, то затухало. Доктор Ван рассмеялся и вытянул вперёд правую руку, словно бы собираясь поздороваться с братом. Но стоило правой ладони сжать руку брата, как пришла в движение левая и, промчавшись как ветер, нанесла точный безошибочный удар по лицу брата.

— А ну-ка катись отсюда! — взревел доктор Ван. — Пошёл вон! Ты не достоин здесь находиться!

— Он не может уйти, — возразил приятный голос.

— А я не хочу его видеть, — отрезал доктор Ван. — Я же говорил — это наши с ним дела. — Доктор Ван рассмеялся. — Я не сбегу. Да я и не хочу сбегать!

— Принёс?

— Принёс.

— Отдавай деньги, и мы уйдём.

— Нет. Пусть сначала он уйдёт.

— Он не может уйти, — повторил приятный голос.

— Он уходит — я отдаю деньги. Не уходит — не отдаю. Решайте.

Доктор Ван бросил эту фразу уже на ходу, в одиночку отправившись на кухню.

Войдя на кухню, доктор Ван первым делом открыл холодильник. Он вывернул пояс брюк, вытащил деньги и закинул в холодильник. Заодно он нащупал два кубика льда и сунул в рот. Услышав, как брат вышел из квартиры, доктор Ван начал разгрызать кубики льда, которые громко захрустели на зубах. Доктору Вану показалось, что он уже не совсем человек. Он сбросил пальто, схватил кухонный нож и вернулся в гостиную.

В гостиной стояла необычная тишина. Благодаря тишине доктор Ван почувствовал стены, диван, стаканы на журнальном столике. И, разумеется, кухонный нож. От его лезвия исходило белоснежное эхо.

Приятный голос предупредил:

— Ты хорошо подумал? Ты первый решил помахать ножичком. Мы не собирались, хоть и умеем. Просто мы — порядочные люди.

Доктор Ван перебил:

— А я вам не позволял махать ножичками!

Он поднял нож и направил себе в грудь, а потом резко чиркнул. Кровь словно бы немного смутилась, переждала несколько секунд и только потом показалась. Но стоило крови показаться, как она перестала смущаться, а большими шагами устремилась по груди к животу доктора Вана и целенаправленно потекла в брюки. Кровь была очень горячей. Как ласка возлюбленной.

Доктор Ван сказал:

— Вы знаете, что мы, слепые, любим больше всего?

Доктор Ван сказал:

— Деньги.

Доктор Ван сказал:

— Наши деньги отличаются от ваших.

— Вы называете деньги деньгами, а мы называем их жизнью.

— Не будет денег — и нам крышка. Никто и не узнает, где мы сдохнем.

— Вы видели на улицах слепых, которые просят подаяние? Видели.

— Я тоже умею попрошайничать. Верите или нет?

— Но не могу.

— У меня есть папа с мамой. Я не могу.

— Мы должны сохранить лицо, нашу репутацию.

— Нам нужно наше доброе имя.

— Мы любим наше доброе имя.

— А иначе как жить?

— Надо остаться человеком в своих собственных глазах.

— В собственных глазах, понимаете?

— Не понимаете.

— Я не могу отдать вам двадцать пять тысяч.

— Если я отдам вам двадцать пять тысяч, то придётся идти просить милостыню.

— Откуда берутся мои деньги?

— Я разминаю вам ноги.

— Чтоб заработать двадцать пять тысяч, сколько ног надо размять?

— Пара ног — пятнадцать юаней. Одна нога — семь с половиной.

— Чтобы заработать двадцать пять тысяч, мне надо размять три тысячи триста тридцать три ноги.

— Денег я вам не дам.

— Но от долга я не могу отказываться.

— Я отдам вам кровь.

Теперь кровь текла уже по ступням доктора Вана. Доктору Вану казалось, что кровь недостаточно дерзкая, он-то хотел услышать её рык. Он снова чиркнул по груди — стало лучше. Кровь хлюпала. Какой красивый звук! На вид тоже наверняка красиво.

— Вот моя заначка.

— Отдаю вам.

— А вы не стесняйтесь — забирайте.

— Сколько унесёте, столько и берите.

Доктор Ван приставил нож к шее и спросил:

— Достаточно или нет?

Он повторил:

— Отвечайте. Достаточно или нет?

Кровь в гостиной несколько напугала гостей. Приятный голос лишился способности издавать приятные звуки. У доктора Вана в руках нож, а ножевые раны таращились круглыми глазами. Приятный голос протянул руку и перехватил запястье доктора Вана, но тот рявкнул:

— А ну не трогай меня! Хватит или нет?

Приятный голос ответил:

— Хватит…

— Точно хватит? — спросил доктор Ван.

— То есть теперь всё? — спросил доктор Ван.

— То есть мы в расчёте? — спросил доктор Ван.

— А теперь уходите.

— Пожалуйста.

Доктор Ван опустил нож, но всё ещё держал его в руках. Он сунул нож приятному голосу со словами:

— Если эта скотина ещё раз пойдёт играть, то этим же ножом его и покромсайте. На сколько захотите кусков, на столько и покромсайте.

В комнате на какое-то мгновение стало тихо, приятный голос не ответил доктору Вану, он ушёл. Они ушли все вместе, трое, в общей сложности шесть ног. Звук шести ног не то чтоб сложный, но, судя по всему, несколько сбивчивый. Доктор Ван услышал, как шесть ног в спешке явно покинули пределы квартиры, опустил нож и повернул голову.

Теперь в комнате действительно повисла тишина, тишина и запах крови. Доктор Ван внезапно вспомнил, что родители дома. В этот момент отец с матерью наверняка смотрели на него. Доктор Ван «посмотрел» на отца, потом «посмотрел» на мать. Эти взгляды длились десять с лишним секунд, доктор Ван ощутил жар в глазах, они наполнились. Слезами. Родители видели всё случившееся, они определённо всё видели.

Как могло такое получиться. Ну как?! Доктор Ван изначально собирался выплатить долг брата. Но произошла роковая ошибка, и он не сделал задуманного. Что он устроил? Неужели этот абсурдный поступок совершил он, доктор Ван? Как он мог такое натворить? Чем его сегодняшнее поведение отличается от поведения какой-нибудь шпаны? Ничем. Стыдно. Сегодня он вёл себя как стопроцентный хулиган, как законченный отброс общества. Какая гадость! Он, доктор Ван, перестал быть «приличным» человеком. А с его языка наконец-то неслась чушь.

На самом деле доктор Ван не такой. Не такой. Он с детства был хорошим мальчиком, хорошим учеником. Учителя всегда так говорили. Доктор Ван вовсе не был близок с родными родителями. На пути взросления доктора Вана функция родителей сводилась к минимуму, а по-настоящему важную роль всегда играли учителя из интерната для слепых и слабовидящих. На самом деле говорить так в корне неверно. Только сам доктор Ван знал, кто же сыграл решающую роль, учителя или родители. Причём под «родителями» подразумевались не отец с матерью, а некие абстрактные родители, перед которыми доктор Ван постоянно был виноват. Стоило доктору Вану сделать хоть что-то ненадлежащим образом, допустить малюсенькую ошибку, чуть-чуть оступиться, как учителя в один голос вопрошали:

— Как ты можешь так опозорить своих родителей? Так нельзя!

«Родители» всегда находились рядом с доктором Ваном, нависали над его макушкой.

Но и это ещё не всё. Повзрослев, доктор Ван упорствовал в вопросах «приличий», почти до фанатизма. В глубине души доктор Ван постоянно требовал от себя оставаться «приличным» человеком. Только такой доктор Ван мог отблагодарить «родителей» за то, что они его вырастили. Ему нужно было «не опозорить» «родителей».

А сегодня что он сделал? Из-за денег он повёл себя непристойно. В присутствии «родителей» нёс чушь. Лишился всех своих «приличий». Потерял всё своё достоинство. Прямо перед родителями.

— Пап, мам, — доктор Ван повесил голову и с неизмеримой тоской произнёс: — Сын подвёл вас.

Родители доктора Вана ещё не оправились от испуга. Но радовались. Мать доктора Вана так разволновалась, что глаза наполнились слезами. Она схватила доктора Вана за руку и сказала:

— Если бы младший был вполовину такой, как ты…

— Мам, я подвёл вас…

Мать доктора Вана не понимала, почему сын так говорит. Отец доктора Вана подхватил его реплику:

— Сынок, это я тебя подвёл. Не нужно было просить мать рожать эту скотину.

Доктор Ван внезапно втянул живот при вдохе, а из-за этого расширилась грудная клетка. Кровь снова полилась, не переставая пузыриться. Доктор Ван сказал:

— Пап, твой сын не такой… Ты сходи, спроси — твой сын никогда так не вёл себя.

Родители обменялись взглядами, они не понимали, о чём сейчас говорит сын. Единственное объяснение — сыну слишком больно, так больно, что он помешался.

— Я вас подвёл, — стоял на своём доктор Ван.

— Это папа тебя подвёл…

Рука доктора Вана что-то пыталась нащупать. Отец не знал, что ищет сын, и протянул свою руку. Доктор Ван схватил руку отца и сжал мёртвой хваткой. Ощущение было необычным, настолько странным, что стало боязно. В этот миг доктор Ван даже не мог привыкнуть к новому чувству. Двадцать девять лет прошло. Впервые за двадцать девять лет доктор Ван соприкоснулся кожей с кожей отца. В его воспоминаниях на месте ощущения кожи отца стоял прочерк. Доктор Ван держал отцовскую ладонь, дотрагивался до пальцев, кожи, и внезапно вдруг из глаз хлынули слёзы, фонтаном, как кровь. Доктор Ван дрожал и не мог унять дрожь. Лицо было залито слезами. Он тихонько попросил:

— Пап, дай мне пощёчину! Пап! — внезапно заорал доктор Ван во всё горло, судорожно всхлипывая. — Дай мне пощёчину!

Отец доктора Вана и так ещё не оправился от страха, а тут растерялся ещё сильнее, прямо-таки был в недоумении. Что тут скажешь? Что, в конце концов, с их старшим сыном? Отец доктора Вана тоже рыдал и сквозь слёзы посматривал на супругу, которая стояла с открытым ртом. Отец, не обращая внимания на кровь, прижал к себе доктора Вана:

— Потом вернёмся и поговорим. Потом поговорим. Пойдём в больницу. Сынок, давай в больницу!

Врач в общей сложности наложил доктору Вану сто шестнадцать стежков. Раны оказались неглубокие, но длинные. Кожа на груди доктора Вана напоминала кучу тряпья. Полукруглая игла ныряла в неё с одной стороны и выходила с другой. Ему сделали укол анестетика, но доктор Ван всё равно ощущал боль. Левой рукой он сжимал руку отца, а правой — руку матери. Душа болела. Душа болела за родителей, которые, считай, зря родили двух сыновей. Старший сын — отброс общества, а младший — маленький отброс. Что у них осталось в жизни? Ничего. Вся их жизнь прошла вслепую, впустую.

После наложения ста шестнадцати стежков доктора Вана в кабинете скорой помощи задержал полицейский. Полицейского вызвал врач. У пациента рана явно очень аккуратная, типичное ножевое ранение. Если бы на месте доктора Вана был обычный человек, то врач, возможно, наплевал бы, но пациент — инвалид, врач не мог не вмешаться, раз речь шла о преступлении против инвалида.

— Кто вас так? — спросил полицейский.

— Я сам, — ответил доктор Ван.

— Вам нужно сказать правду.

— А я и говорю правду.

— Вы обязаны описать нам подлинную картину случившегося.

— А это и есть подлинная картина случившегося.

— Повторяю ещё раз, хоть вы и инвалид, но вы обязаны рассказать всё, как было.

Доктор Ван поджал губы и опустил кончики бровей, а потом сказал:

— Хоть вы и не инвалид, но вы обязаны поверить инвалиду.

Полицейский спросил:

— Тогда скажите, что послужило поводом?

— Моей крови захотелось поплакать.

Полицейский прикусил язык, не зная, как поступить с этим инвалидом-скандалистом, а потом сказал:

— В последний раз спрашиваю вас, какова подлинная картина случившегося? Если вы знаете, то расскажите, ради вашего же блага!

— Я сама это сделал, — ответил доктор Ван. — Я вам клянусь страшной клятвой! Если я лгу, то пусть моиглаза снова начнут видеть, как только я окажусь на улице.

Доктор Ван не пошёл в массажный салон, вернувшись сначала домой. В холодильнике лежали его двадцать пять тысяч. Кроме того, надо было переодеться во всё чистое. Когда он вошёл, оказалось, брат дома. Вопреки его ожиданиям явился-таки. Он лежал на диване и грыз яблоко. Яблоко было хорошее, крепкое и сочное, судя по звуку. Доктор Ван внезапно испытал приступ паники. Не открывал ли брат холодильник? Доктор Ван двинулся прямиком на кухню и осторожно потянул дверцу. К счастью, деньги были на месте. Доктор Ван засунул двадцать пять тысяч за ремень брюк и подпоясался. Деньги прижались вплотную к низу живота. Холод пробирал до самого нутра, покалывая кожу. Да, деньги действительно остужают.

Доктор Ван ничего не сказал и молча пошёл вниз. Боль нарастала, кроме того, при нём были деньги, так что шёл доктор Ван очень медленно. В квартире внезапно поднялся шум. Доктор Ван не смог разобрать, что говорили родители, но слова младшего брата услышал. Голос у брата был громкий, так что даже через два пролёта он услышал, как брат жалуется на несправедливую судьбу:

— Почему вы не родили меня слепым, а? Если бы я был слепым, то я жил бы своим трудом!

С точки зрения обывателей, Ша Фумину и Чжан Цзунци давно стоило найти возможность сесть и хорошенько обсудить, что им делать с тётушкой Цзинь. Они этого не делали. Ша Фумин так и не открывал рта, Чжан Цзунци тоже. Так наступила холодная война.

В салоне очень давно не проводили собрание. Ничего хорошего в этом не было. Всё предельно ясно: Ша Фумин хотел уволить тётушку Цзинь, а Чжан Цзунци хотел избавиться от Гао Вэй. Тот факт, что они не хотели устроить собрание, говорил лишь о наличии проблемы: оба шефа на самом деле ничего не придумали, не были ни в чём уверены, каждый намертво стоял на своём. Возможно, нежелание проводить собрание подтверждало наличие и ещё одной проблемы: в глубине души ни директор Ша, ни директор Чжан и не думали идти на уступки.

Ша Фумин всем сердцем жаждал уволить тётушку Цзинь. Однако он понимал: если он хочет выгнать тётушку Цзинь, то единственный способ — обвинить обе стороны и выгнать заодно и Гао Вэй. Но как может Гао Вэй уйти? Она уже стала глазами и ногами Ду Хун. Если Гао Вэй уйдёт, то как быть с Ду Хун? Ей же не объяснишь… Проблема заключалась в том, что Ша Фумин хотел было сделать ход, вот только карты его держал в руках Чжан Цзунци. Чжан Цзунци, в свою очередь, тоже намеревался сделать ход, но его картами владел Ша Фумин. Они мерялись терпением.

Мерялись и так, и сяк, а время шло. Если судить поверхностно, то затягивание конфликта было справедливым для обоих, но в реальности всё обстояло иначе. Проблема-то так и не решилась. Ша Фумин думал-думал, и у него родилась новая идея, появилось новое решение — разделить салон.

После всестороннего анализа Ша Фумин договорился встретиться в час ночи с Чжан Цзунци, и они отправились в чайную под названием «Четыре стороны». Ша Фумин заказал себе чайник красного чая,[53] а Чжан Цзунци — зелёного. В этот раз Ша Фумин не стал ходить вокруг да около, а очень чётко изложил план действий: он возвращает Чжан Цзунци сто тысяч, а потом меняет вывеску, и «Массажный салон Ша Цзунци» превращается в «Массажный салон Ша Фумина». Ша Фумин назвал цифру в сто тысяч не с потолка — когда они объединялись в товарищество, то вложили по восемьдесят тысяч, которые пошли на оформление документов, аренду помещения, отделку и покупку оборудования. После этого раз в квартал они вдвоём распределяли пропорционально доходы. Сейчас же Ша Фумин предлагает Чжан Цзунци не восемьдесят тысяч, а сто, неплохо.

Чжан Цзунци не стал ломаться, он тоже был очень прямолинеен. Да, он был согласен разделить салон, однако с небольшой поправкой в условиях: отступные не сто тысяч, а сто двадцать — это он обозначил очень чётко. Как только Чжан Цзунци получит свои сто двадцать тысяч, так незамедлительно «уйдёт». Подобного Ша Фумин не ожидал — сто двадцать тысяч многовато. Но Ша Фумин не произнёс вслух «многовато», а развернул ситуацию в свою сторону:

— Что ж, можно и сто двадцать. Или же давай поступим так. Ты мне даёшь сто двадцать тысяч, и уйду я.

Если на этом они и порешат, то Ша Фумин сочтёт переговоры успешными. У него на руках есть какие-то деньги, если добавить сто двадцать тысяч, то может хватить и на новый салон. Присмотреть помещение, оформить все бумаги, сделать ремонт, и максимум месяца через три он снова станет начальником. Ша Фумин всё уже придумал — они с Чжан Цзунци, считай, братья, так что новый салон должен располагаться подальше, как минимум в пяти километрах от заведения Чжан Цзунци. Потом он заберёт Ду Хун и Гао Вэй. Если доктор Ван и Сяо Кун захотят прийти, то хорошо. Не пройдёт и двух лет, как он снова сможет развернуться. Он-то развернётся, а вот удержится ли на плаву Чжан Цзунци, сказать сложно. В конце концов, всеми рутинными делами в «Массажном салоне Ша Цзунци» заведовал именно он, Ша Фумин.

Фактически Ша Фумин торопился с разделением салона. Размолвка с Чжан Цзунци была лишь одной из причин — основным поводом стали всё-таки его взаимоотношения с Ду Хун. Да, надо срочно открывать салон, но и жить-то тоже срочно надо. Он уже не мальчик, пора подумать и о собственной жизни. Но разве Ду Хун не «маленькая»? Тогда можно открыть салон, забрать туда Ду Хун и потихоньку ждать. Время есть время, вспять потечь не может. После открытия нового салона Ша Фумин должен купить туда пианино. Если Ду Хун захочет, то сможет каждый день сидеть в салоне и играть на пианино, а зарплату ей будет платить он сам. В этом есть два плюса: во-первых, звуки пианино мелодичны — атмосфера в новом салоне будет кардинально отличаться, можно будет Ду Хун одеть в какое-нибудь особое платье. Во-вторых, заполучить в салон Ду Хун — ключевой момент. Если в нём будет Ду Хун, то будут надежда и счастье. Ша Фумин не мог себе больше позволить видеть те страшные сновидения. Он не хотел видеть во сне руки, не хотел видеть два кубика льда. Лёд слишком холоден, а руки слишком твёрды.

Короче, разделить салон необходимо, вопрос только — как? Если бы Ша Фумин с самого начала потребовал у Чжан Цзунци сто двадцать тысяч, хотя у него язык бы не повернулся, то у Чжан Цзунци был бы повод отказаться. А сейчас Чжан Цзунци сам озвучил цифру в сто двадцать тысяч, что очень удобно. Он охотно согласится уйти с этой суммой в кармане, а если не получится, то согласен и на сто. Короче говоря, Ша Фумина беспокоило то, что Чжан Цзунци вообще не захочет разделить салон, но стоило прозвучать сумме, будь то сто тысяч или сто двадцать, для него это стало беспроигрышной сделкой.

Ша Фумин сделал глоток чая, почувствовав, что переговоры приблизились к концу. Ша Фумин никак не ожидал, что удастся всё так благополучно разрешить! Салон поделили, при этом не рассорились, разве мог результат оказаться ещё лучше? Ша Фумин на волне радости вспомнил первые дни после открытия «Массажного салона Ша Цзунци». Тогда ещё и салон-то толком не заработал, а они жили душа в душу, или молчали, а если и заговаривали, то раскрывались друг другу, жаль, что спать нельзя было на одной кровати. Какое хорошее было время! Дружеский медовый месяц, мужской медовый месяц. Кто бы мог подумать, что потом жизнь всё чаще начнёт спотыкаться? Хорошо хоть разошлись по справедливости и остались друзьями.

Однако Ша Фумин ошибался. Его радужным надеждам не суждено было сбыться. Пока Ша Фумина распирало от радости, Чжан Цзунци повёл себя профессионально и заявил:

— Я отдам тебе сто двадцать тысяч, без проблем, но скажу тебе честно, как старому другу, наличных у меня нет. Если хочешь, подожди пару лет. Я тебя деньгами не обижу. Уж в этом можешь мне верить. Как только решишь уйти, там мы сразу и подпишем соглашение.

Такого хода Ша Фумин никак не ожидал. Чжан Цзунци практически наступил ему на горло. Он вспомнил, как неловко чувствовал себя, обдумывая решение, не знал, как сказать такое Чжан Цзунци. А когда набрался смелости и сказал, то понял, что всё это время Чжан Цзунци тоже не прохлаждался. Он тоже всё взвесил, причём более обстоятельно, чем Ша Фумин, и сделал один ход вперёд, выиграл с перевесом в одно очко. Ша Фумин корил себя за опрометчивость, не стоило идти на хитрости. Зато теперь хорошо, ему досталась пассивная роль. Ша Фумин тут же растерялся, не зная, что сказать. Ну, раз не знал, то и разговору конец! Ша Фумин растянул губы в улыбке и нажал кнопку часов, закреплённых на поясе. Время уже не раннее. Лучше всего вернуться домой. Ша Фумин достал кошелёк, хотел расплатиться. Чжан Цзунци тоже достал кошелёк со словами:

— Пополам.

Ша Фумин возразил:

— Это ещё зачем? Выпили-то всего по чашке чая.

Чжан Цзунци повторил:

— Лучше пополам.

Ша Фумин покивал, не стал настаивать и согласился. А на сердце стало очень тяжело, можно даже сказать, тоска накатила. В этот раз «пополам» звучало совсем не так, как в самом начале. Их отношения, считай, подошли к концу.

Когда они объединились в товарищество и обдумывали создание совместного «Массажного салона Ша Цзунци», Ша Фумин первым предложил, чтобы всё было пополам. В то время оба они работали по найму в массажном салоне на центральной набережной Вайтань в Шанхае, которую ещё называют Шанхайским пляжем. Ша Фумин придавал большое значение самой идее деления пополам. «Каждому половину» — не только способ инвестиции капитала в пропорции пятьдесят на пятьдесят, здесь подразумевался ещё и подтекст: мы с тобой оба будем начальниками, но не друг другу. По правде сказать, Ша Фумин сделал так вопреки собственной воле, он очень дорожил званием начальника и не хотел делить его ни с кем. Как ни странно, в вопросе главенства у слепых — людей, которые зарабатывают себе на жизнь, амбиции ещё похлеще, чем у зрячих. Практически не найти слепого, которому не хотелось бы примерить на себя особый статус начальника. Когда выдавалась свободная минута, Ша Фумин болтал с коллегами и вскоре вывел следующий факт: почти все слепые имели одинаковое намерение или, можно сказать, мечту — «как только появятся деньги, вернуться на родину и открыть собственный салон». «Открыть салон» — деловой проект, но внутри него бьётся, словно сердце, желание стать начальником.

То, что Ша Фумин охотно согласился открыть салон пополам с Чжан Цзунци, целиком и полностью связано с его дружеским расположением к Чжан Цзунци. В Шанхае они стали близкими друзьями. Почему так случилось? Есть одна причина.

Как и все массажисты, Ша Фумин и Чжан Цзунци жили в Шанхае жизнью наёмных рабочих. Тот Шанхай, который называют «территорией иностранцев», к ним не имел ни малейшего отношения. Для них Шанхай сводился к двум кроватям: одна кровать стояла в массажном салоне и давала им пропитание, а вторая стояла в общежитии — и здесь проходила вся остальная жизнь. С кроватью в салоне ещё надо было управиться да потрудиться хорошенько. Но по-настоящему Ша Фумин всё-таки боялся кровати в комнате общежития. Его кровать стояла в малюсенькой комнатёнке площадью в тринадцать квадратных метрах. На тринадцати квадратных метрах были вплотную впихнуты восемь кроватей. Если хорошенько подумать, то восемь кроватей в пересчёте даёт восемь мужчин. Восемь мужчин теснились здесь, но, как ни странно, пахло тут вовсе не мужчинами и даже вообще не людьми. Это была смесь низкосортного алкоголя, низкосортного табака, низкосортной зубной пасты, низкосортного мыла, высококачественных потных ног, подмышек и даже высококачественных экскрементов. Все эти составляющие смешивались воедино, создавая запах, от которого кружилась голова, особый запах, запах работы по найму вдали от родных мест.

Ша Фумин и Чжан Цзунци жили в одной комнате. Ша Фумин спал на верхнем ярусе кровати, Чжан Цзунци тоже. Друг напротив друга. Обычно они мало разговаривали. Но потом наступил день, когда они стали чаще общаться: их соседи про кровати, занимавшие нижние ярусы, одновременно завели себе подружек.

У соседей появились подружки — событие радостное, можно и отметить, хотя, разумеется, это их личное дело. Однако оба соседа «снизу» внезапно сделали нечто из ряда вон выходящее — одновременно оставили своих подружек на ночь. Они оторвали несколько кусков ткани и прикрепили их канцелярскими скрепками к каркасу кровати, отгородившись с трёх сторон — в итоге получилось замкнутое личное пространство. Скажем прямо, в этом закутке они вели себя сдержанно и пристойно, и за всю ночь оттуда не раздалось не единого неподобающего звука. За это им большое спасибо. Вот только кое-что соседи «снизу» всё же упустили из виду: как они ни старались, но могли контролировать только звуки, а вот простые движения тел — нет. Они двигались — кровать качалась. В итоге верхний ярус тоже трясся, даже сильнее, чем нижний. Ша Фумин лежал наверху, Чжан Цзунци тоже лежал наверху, и их тела из ничего обрели ритм. Этот ритм был беззвучным, размеренным, безотносительным, хотя и чреватым последствиями, не на жизнь, на смерть. А им оставалось лишь лежать как ни в чём не бывало, испытывая при этом возбуждение.

Вот так Ша Фумин и Чжан Цзунци подружились. Они тайком ругались, матерились и жаловались. Как говорится, те, кто страдает от одной болезни, сочувствуют друг другу. Правда, они не болели, были товарищами не по несчастью, а по эрекции. Это преступление не все могут вынести. Другие люди их не поймут, а они друг друга понимали. У них были общие страдания, общая досада, общее томление, общая тоска, общее стремление уйти от насмешек. Они могли лишь утешать друг друга сообща. Быстро нашлась и общая мечта — ах, как было бы хорошо иметь собственную квартиру! Как можно получить «собственную» квартиру? На этот вопрос есть один-единственный ответ — самому стать начальником.

Можно с уверенностью утверждать, что дружба Ша Фумина и Чжан Цзунци проверена в беде. Они вместе вырвались из огня, рискуя жизнью. Без прикрас. Они возненавидели работу по найму до ужаса, иными словами, всей душой захотели стать начальниками. Обретя общее горячее желание, они решили объединить капиталы и досрочно вступить в ряды начальников. Ша Фумин сказал:

— Твоя половина — моя половина. Имя я тоже придумал, давай назовём «Массажный салон Ша Цзунци». Вот только в Шанхае помещения очень дорогие. Давай знаешь что сделаем? Поедем в Нанкин! Бизнес он везде бизнес.

Ша Фумин отреагировал мгновенно. Он взял Чжан Цзунци в Нанкин. Почему именно «взял»? Причина проста: Нанкин — наполовину родина Ша Фумина, его генеральный штаб. Чжан Цзунци не имел к Нанкину никакого отношения, его родиной был маленький городок на срединной равнине, но нельзя же открывать массажный салон в захолустье.

Учреждение «Массажного салона Ша Цзунци» стало важной вехой. Эта веха обозначала не превращение Ша Фумина и Чжан Цзунци из наёмных работников в начальников, нет. Эта веха обозначала превращение Ша Фумина и Чжан Цзунци из двух совершенно чужих друг другу наёмных работников в братьев, разделивших горе и радость. Была учреждена их дружба, она достигла наивысшего пика. На самом деле, в глубине души Ша Фумин и Чжан Цзунци вовсе не примирились со сложившейся ситуацией. Ша Фумин изначально мечтал открыть «Массажный салон Ша Фумина», а Чжан Цзунци? То же самое — он планировал открыть «Массажный салон Чжан Цзунци». Но хоть между ними и была дружба, проверенная временем, дружба до гробовой доски, разве могли «Ша Фумин» и «Чжан Цзунци» довольствоваться «Ша Цзунци»? Ша Фумин — это Ша Фумин, у него свои родители. Чжан Цзунци — это Чжан Цзунци, у него тоже свои родители. А вот с «Ша Цзунци» всё иначе — у него нет родителей, Ша Фумин — отец «Ша Цзунци», Чжан Цзунци — тоже отец «Ша Цзунци». Они стали не просто начальниками — они стали одним человеком. Они стремились вперёд, прикладывали усилия, но при этом шли на уступки, делая всё возможное, чтобы сберечь дружбу. Их трогала собственная дружба, и так же их трогали собственные чувства. Как говорится, если у тебя в жизни один друг, этого достаточно, и нужно обходиться с ним, как с братом.[54]

Можно сказать, что у Ша Фумина и Чжан Цзунци никогда не возникало никаких противоречий, но, разумеется, это неправда. Стоит стать начальником, как появляются и противоречия. Крошечные, пустяковые. Разве же это противоречия? Ради сохранения дружбы названные братья строго придерживались одного принципа: что бы ни случилось — молчи. Если заговоришь, то ты мелочный. Кто первый заговорил, тот и мелочный. А мы же братья — надо уступать друг другу. Уступишь — и всё пройдёт. А совсем без противоречий разве можно? Они же всё-таки вдвоём, салон один, а работать приходится с целым коллективом. А если появятся противоречия — стоит только обоим промолчать, проявить широту души и не спорить. Вот так будет очень хорошо!

Промолчать-то промолчишь, а в душе, разумеется, расстроишься. Ша Фумина расстраивало то, что Чжан Цзунци не управлял салоном и не делал ничего, что вызвало бы неудовольствие у окружающих, а ещё денег зарабатывал больше Ша Фумина. Ишь какой хитрый! Чжан Цзунци расстраивало совсем противоположное: он как-никак вложил восемьдесят тысяч юаней, он тоже начальник, бегает туда-сюда, а складывается впечатление, что весь салон на Ша Фумине. С утра до вечера можно увидеть, как он один на всех орёт да со всеми ругается. Брат Ша слишком тщеславный.

Ша Фумин был тщеславным. Он высоко ценил звание начальника, но на самом деле тоже любил деньги, а Чжан Цзунци, любя деньги, в глубине души также ценил и звание начальника. Поскольку салон они открыли на паях, то каждый получил ровно половину, но так и не был доволен. Время такая вещь — его не удержишь, на смену одному дню приходит второй, на смену второму — третий, а там четвёртый и пятый. Накапливаются и обиды. Обида сама по себе не страшна — страшна застарелая обида. Застарелая обида — это крыло. Единственное, что можно сделать с крылом, — раскрыть его и полететь навстречу темноте.

Но дружба, в конце концов, на первом месте. Два начальника втихаря обижались друг на друга, но при встрече старательно делали вид, что им всё равно. Ничего страшного. Это было определённое усилие. Долговременное, мучительное усилие, но при этом бесполезное и смешное. Сейчас, оглядываясь назад, понятно, самое плохое в их взаимоотношениях — именно это усилие. Усилие — это яд. Медленнодействующий яд. Каждый день всё нормально, не происходит ничего страшного. Бояться нужно лишь чего-то непредвиденного. Когда случается что-то непредвиденное, медленнодействующий яд определённо получает возможность действовать. Сильная вражда может напугать не только других, но и себя. Если бы они поссорились несколько раз в самом начале, было бы лучше.

Но это всё не смертельно. Важно то, что, будучи начальниками, они всё-таки слепые. Поскольку они хозяева массажного салона, то приходится ежедневно общаться не только со слепыми, но и со зрячими. В налаживании межличностных отношений у слепых свои методы, своеобразные, но действенные. Но стоит вмешаться в дела зрячих — проблем потом не оберёшься. По сути, слепцы всегда слабы, втайне они совсем не верят в свои методики и как только начинают общаться со зрячими, то инстинктивно отказываются от своих методов, интуитивно замещают «свои» методы «чужими». Причина проста: они же ничего не видят, так что «подлинная картина» и «факты» не на их стороне. Им необходима помощь чужих «глаз», чтобы рассудить и решить. В итоге слепые, сами того не замечая, переводят свои отношения друг с другом в категории зрячих. Они не понимают, что их суждения на самом деле принадлежат другим людям. Но при этом они сомневаются. А стоит усомниться, как приходится повернуться лицом к обоим мирам одновременно. Это очень тяжело. Что же делать? У них есть способ. Они очень самонадеянно, очень решительно разрывают свой внутренний мир пополам: одна половина верит, а вторая сомневается.

Ша Фумин и Чжан Цзунци, управляя работой салона, прибегали к такому же научному подходу: половина веры, половина сомнения. Строго говоря, в этом мире не существует самостоятельного мира слепых, отличного от мира зрячих. В мире слепых постоянно искрятся взгляды множества зрячих глаз. Взгляды острые, пристальные, вездесущие, необычные и обладающие дьявольской силой. Когда слепцы скопом рвутся в общество зрячих, под ногами у них всегда два камня: первый — это собственное «внутреннее видение», второй — чужие «глаза». Лишь ощупью находя эти камни, они могут с трудом передвигаться.

В конце концов, Ша Фумину можно верить, и Чжан Цзунци тоже можно верить. Единственное, в ком возникают сомнения, — их общее детище «Ша Цзунци».

Когда Ша Фумин вернулся в общежитие, было уже почти три часа ночи. Он вернулся вторым. Ушли они вмести, а вернулись порознь. Для тех работников, кто ещё к этому времени не успевал заснуть, эти хождения туда-сюда были проблемой, большой проблемой. Чжан Цзунци уже успел зайти в интернет. Он очень громко, с грохотом стучал по клавиатуре. В том, что касается интернета, Чжан Цзунци несколько перебарщивал — порой он зависал в сети до четырёх утра. У слепых компьютеры отличаются: на них установлена специальная система программного обеспечения, попросту говоря, вся информация превращается в звук. Таким образом, компьютер у слепых перестаёт быть просто компьютером, превращаясь в стереосистему. Чжан Цзунци постоянно врубал свою стереосистему и этим беспокоил других массажистов, но в лицо ему никогда не делали замечаний.

Вернувшись в общежитие, Ша Фумин первым делом пошёл в туалет. На унитазе кто-то закашлялся.

Это был доктор Ван. Он закашлялся, а потом замолчал, тихо сопя. Очень странно… Неужели тут рукоблудием занимается? Ша Фумин хотел было выйти, но зайти и выйти тоже как-то некрасиво. Нет, вряд ли… Ша Фумин повернул голову и шёпотом спросил:

— Лао Ван, что с тобой?

Доктор Ван ответил:

— Всё нормально.

Но, судя по тону, нет.

Ша Фумин стоял и ждал. Подождав немного, он снова спросил:

— Да что с тобой, в конце концов, такое?

— Ничего…

— А что тогда ты такое делаешь?

Доктор Ван ответил:

— Я уже почти всё… Я тут разбираюсь. Ничего…

Вот тут уже Ша Фумин не мог не заподозрить неладное. С чем он там возится? Ша Фумин поднял брови и спросил:

— Уже почти всё что?

Доктор Ван засмеялся:

— Ничего…

К сексу, оказывается, тоже можно пристраститься, особенно в молодом возрасте. Вот и Сяо Ма пристрастился с первого раза. Что тогда было? В деталях Сяо Ма не мог припомнить, вроде ничего и не делал. Сяо Ма помнил только то, что страшно суетился. Но в результате этой суеты и спешки Сяо Ма испытал сильнейшее потрясение и, вернувшись в массажный салон, чувствовал себя опорожнённым. Его тело и душа полностью, до конца расслабились, он ощущал блаженство. Сяо Ма успокоился и перестал хотеть чего бы то ни было. Его тело познало небывалое удовольствие. Но прелесть секса не только в самом моменте, но и после. Сяо Ма был теперь неописуемо спокоен с головы до пят. Он выпустил из своего тела вовсе не эгоистичную, жалкую сперму, а все свои тревоги и печали.

Сяо Ма ничего не понимал в сексе. Он счёл эту спешку за успешную однократную хирургическую операцию, исцеляющую все болезни, решив, что отныне будет жить беззаботно. Но уже на следующее утро выяснилась вся серьёзность ситуации. Сяо Ма удручённо обнаружил, что все вчерашние действия прошли зря, все проблемы тут как тут — обострились ещё больше. Внутри тела снова проснулась некая слепая сила, мощная и свирепая, которая не имела отношения ни к скелету, ни к мышцам, но могла вести партизанскую войну и совершать налёты. Она скрытная, бешеная, и от неё невозможно спастись. Сяо Ма сдерживался. Он терпел. Однако, как говорится, пока добро вырастает на фут, зло вырастает на сажень. Некоторые вещи при всём желании нестерпимы. Как только Сяо Ма осознал, что не в состоянии перенести эту муку, остался лишь один подходящий выход — он снова ощупью побрёл в «парикмахерскую».

Тело перестало быть телом, превратившись в будильник. Внутри этого будильника была огромная тугая пружина. Время — это жестокая рука. Как только пружина разжималась, время начинало свой отсчёт, снова закручивая тело в спираль. И только «спешка» делала так, что время расслаблялось, одно «тик-так» за другим.

Возможно, эта пружина вовсе и не пружина, возможно, она живая. Это гигантский удав, змея, сворачивающаяся клубком. Когда она сворачивается и застывает, то высовывает свой раздвоенный язык и лижет им Сяо Ма внутри, то тут, то там. Это смертельное совращение. Змея может придать бодрости, может генерировать необыкновенную силу. Тело Сяо Ма обрело сверхъестественные способности, тело Сяо Ма могло вызывать ветер, а ещё оно могло испускать волны.

Сяо Ма раз за разом в замешательстве шёл в «парикмахерскую». Он больше не торопился, а действовал спокойно. Благодаря спокойствию внимание Сяо Ма переключилось с его собственного тела, он научился обращать внимание и на тело Сяо Мань. С помощью ладони и пальцев Сяо Ма на теле девушки обнаружил поразительный секрет и понял, что значит «всё, что надо, есть, а чего не надо, нет». Оказывается, это похвала женщине, и сестрица как раз попадала под данное определение. Руки Сяо Ма сосредоточенно изучали женское тело. Он «раскрыл» пальцы и сосредоточенно «рассматривал» сестрицыны плечи, а ещё руки, волосы, шею, талию, грудь, бёдра, ягодицы, ноги. Сяо Ма даже «увидел» сестрицын аромат, обволакивающий, укрывающий. А ещё он «увидел» сестрицыно дыхание. Сестрицыно дыхание было особенным: иногда еле заметное, а порой, наоборот, обрушивающееся со всей силой. Она — сестрица.

Сестрица доставляла Сяо Ма удовольствие. Он больше не торопился. Он не хотел никого другого, кроме сестрицы.

Девушки, работавшие в «парикмахерской», вскоре обратили внимание на одно интересное обстоятельство: этот красивый слепой парень влюбился в их Сяо Мань! И они подшучивали над Сяо Ма. Стоило ему войти, как девушки начинали говорить, дескать «она» занята, «на сеансе», «давай подберём тебе другую, все одинаковые»! Лицо Сяо Ма становилось суровым, он садился и серьёзно отвечал:

— Я подожду её.

Сяо Мань отметила упрямство Сяо Ма и в душе очень порадовалась. Внешность у неё самая заурядная, строго говоря, далеко не красавица, а для девушки это роковой изъян. Сяо Мань, как назло, была очень честолюбивой. Только начала заниматься проституцией — сразу же пошла в большой салон. Условия тут хорошие, тарифы высокие, кто бы не захотел пойти? Ну вот и Сяо Мань пошла, только не пользовалась такой популярностью, как другие, а для девушки нет ничего хуже. То, что денег мало, — мелочи, загвоздка в том, что на душе муторно. Сяо Мань не могла вынести это ощущение и как-то в сердцах взяла да и перешла в «парикмахерскую». Но здесь было действительно скучно. Если сравнивать с большим салоном, то сюда приходили в основном работяги, живущие на одну зарплату, никаких тебе темпераментов, никаких эмоций, никаких историй, только красивые фигуры. Но Сяо Мань всё-таки любила истории, выдуманные истории, невыдуманные, и те, что нарочно не придумаешь, — всякие любила. Короче говоря, неважно, выдуманные истории или нет — какой женщине не понравится? Притягательная сила торговли телом, которая многих привлекает, именно в том, что можно, будучи героиней историй, заодно зарабатывать деньги.

Но в «парикмахерской» никаких историй не происходило. А работать было нужно всё равно. Заниматься женским физическим трудом. Давай, работай! Работай!

Сяо Мань и не рассчитывала на историю, но Сяо Ма создал ей репутацию, самую настоящую репутацию. Сяо Ма каждый раз требовал «только её», и все подружки в «парикмахерской» обратили на это внимание. Тут началась и история. Сяо Мань прочла историю во «взгляде» Сяо Ма. Надо сказать, мужские взгляды Сяо Мань очень хорошо изучила. До того, как мужчины залезали на неё, их взгляды горели воодушевлением, излучали победоносный свет, в них буквально плескались три сокровища — цзин, ци, шэнь,[55] но потом открывались рты, и зрелище становилось неприятным. Разумеется, это «до». Но Сяо Мань больше всего боялась взглядов «после». Когда наступала развязка, мужчины часто закрывали глаза. Когда она в следующий раз открывала глаза, то недавнего мужчины уже не было, вместо него появлялся кто-то другой. Взгляд становился мутным, обескураженным, потухшим и даже каким-то удручённым, словно использованный сморщенный презерватив, от которого исходит запах беспечности и уныния. Сяо Мань «после» никогда не смотрела мужчинам в глаза, от всех этих сдувшихся мужчин начинало тошнить. Сдувшиеся мужчины жалкие и такие же безнадёжные, как яйцо без желтка.

А вот Сяо Ма не такой. Сяо Ма, наоборот, «до» осторожничал, зато «после» очень старался. Его незрячие глаза постоянно смотрели на Сяо Мань. Он смотрел. Смотрел пристально, внимательно, не отрываясь, сверху вниз. А пальцы постоянно дотрагивались до неё, и туда, куда прикасались пальцы, смотрели и глаза, лишённые взгляда, смотрели пристально, внимательно, не отрываясь, сверху вниз. Когда он ощупывал глазные впадины Сяо Мань, случилось нечто поразительное — они с Сяо Мань по-настоящему посмотрели друг на друга! Несуществующий взгляд Сяо Ма оказался таким проницательным, влажным, светлым, таким беззлобным, как у новорождённого. Взгляд был открытым и чистосердечным, без видимых усилий. Сяо Ма долго-долго смотрел так на неё. Зрачки легонько подрагивали, но он старался. Старался зафиксировать зрачки.

Впервые встретившись глазами с Сяо Ма, девушка испугалась, ощутила невыразимый ужас. Проницательный и чистый, но не существующий — это, в конце концов, взгляд или нет? Она и сама не понимала толком. Если это был взгляд, то ей бы этого не хотелось. А если нет, то, наоборот, хотелось, чтобы это всё же был взгляд. Они смотрят друг на друга! Но как? И что за этим кроется? Сяо Мань беспричинно напрягалась. Она в замешательстве пыталась избежать «взгляда» Сяо Ма. Но когда она вновь смотрела на молодого человека, его «взгляд» никуда не девался. Взгляд окутывал её, проникновенный и искренний.

Взгляд Сяо Ма заставил Сяо Мань растеряться. Будучи девушкой, Сяо Мань любила истории, потому что все истории выдуманные. Выдумки интересны и занимательны. Как детские игры в семью. Но как только в истории начинала сквозить проникновенность и искренность, Сяо Мань пугалась. Во всём мире людям известно высказывание «у проституток нет чувств» — изначально так и должно быть. Как у проституток могут быть чувства? У тебя, значит, чувства есть, а у других нет. Поэтому профессиональные проститутки должны оставаться бесчувственными, только так и никак иначе.

Проституция — это торговля. Нанкинцы часто употребляют выражение «вымучить деньги», но никогда не говорят «заработать деньги». Поскольку деньги достаются тяжёлым трудом, то процесс зарабатывания называется «вымучить деньги». Но девушки так обычно не говорят. Они добавляют образности и называют свою работу «насосать денег». Сяо Мань не знала, какая из подруг по цеху придумала такое выражение, но стоило вспомнить, как её разбирал смех. А ведь и правда, разве же они не «насасывают» деньги? А раз насасывают, то к глазам это не имеет никакого отношения. Тут особо прицеливаться не надо, даже с закрытыми глазами всё получится.

Но Сяо Ма нравилось использовать глаза. Сяо Ма обратила внимание, что глаза у парня на самом деле красивые, словно обведены по контуру. «Взгляд» у Сяо Ма тоже хорош. Как у мужчины может быть такой чистый, такой прозрачный взгляд? Никогда ничего подобного не встречала. Вот только что он в итоге «видит»?

Сяо Ма не только «смотрел», он ещё и нюхал. Он наконец пустил в ход кончик своего носа и исследовал тело Сяо Мань со всех сторон. Нюхал он забавно, словно глубоко дышал, но при этом хотел вдохнуть внутрь все секреты тела девушки. Какие могут быть секреты? Вообще-то никаких. Сяо Ма из сосредоточенного стал жадным, он принялся за дело изо всех сил, беззаветно. В этот момент он особенно напоминал ребёнка, оставшегося сиротой. Чуть озорного, чуть обиженного и ни в чём не виноватого. В конце концов Сяо Мань протянула руку и потрепала парня за щёку. Сяо Мань даже не поняла, что в этот раз глаз не сводит она сама, а не Сяо Ма. Её взгляд уже проник внутрь его зрачков. Сяо Мань не стоило так пристально смотреть на Сяо Ма, но женщина — это женщина, а у женщин есть недостаток — у них есть слабое место. Женскому взгляду трудно долго задерживаться на чём-то одном. Если долго пристально смотреть на что-то, то взгляд «открывается», а как только он открывается, то сердце внезапно смягчается. В груди Сяо Ма что-то немножко шевельнулось. Плохо… Как такое получилось?

— Уходи! — велела Сяо Мань.

Сяо Ма послушно ушёл. После ухода Сяо Ма другие девушки, разумеется, принялись подшучивать над Сяо Мань, а она чуть устало отмахнулась:

— Глупости!

Но на следующий день Сяо Ма пришёл снова. В этот раз он, лёжа на Сяо Мань, разбушевался, обеими руками прижал её плечи и угрожающе прорычал:

— Ты больше не должна любить других!

Сяо Мань не расслышала и переспросила:

— Что ты сказал?

Сяо Ма внезапно ослабил хватку, скользнул вдоль рук девушки и, найдя её ладони, схватил и тихонько сказал:

— Ты можешь любить только меня.

Сяо Мань встревожилась. У неё в прошлом случился роман, продлившийся два года. Из-за этого романа у неё сердце буквально разрывалось, а после того, как разорвалось окончательно, она пошла на панель. Тот роман закончился словами Сяо Мань, она тоже потребовала тогда:

— Ты можешь любить только меня.

Мужчина ответил:

— Конечно же!

При этих словах уголки его губ взлетели наверх и больше не опускались. Она поняла, что находилась в очень зыбком положении: разве сможет этот хитрец любить только её одну? Сяо Мань никак не ожидала, что впоследствии вдруг снова услышит эту фразу из уст клиента, что клиент скажет подобное ей.

— Хорошо, — задыхаясь, проговорила Сяо Мань, — но ты меня будешь содержать.

С этими словами она подала бёдра вперёд. Это ненужное движение вызвало ответную резкость, и тут случилось нечто удивительное. Их тела словно получили единую директиву и подстроились друг под друга. Появился ритм. Общий ритм. Чудесный ритм высвободил внутреннюю энергию, таившуюся внутри тел, можно сказать, всесокрушающую. Сяо Мань ощутила удовольствие, пробирающее до центра её существа. Она словно обезумела от счастья! Это были признаки наступления оргазма. Немыслимое предзнаменование, восхитительное и при этом ужасное. Работа Сяо Мань заключалась в том, чтобы добиваться мужского оргазма, не заботясь собственном. Она уже давным-давно его не испытывала. Но сегодня захотела испытать. Именно! Да! Да! Её поясница и живот начали раскачиваться в такт диким толчкам Сяо Ма. Да! Да! Она наращивала темп, двигаясь вверх, и лишь на последних сантиметрах стало ясно, что она вот-вот врежется с размаху в проклятую стену. Сяо Мань знала, что произойдёт потом — она непременно разобьётся вдребезги.

«Чтоб ты сдохла, — со злостью сказала она себе. — Чтоб ты сдохла…»

А потом резко врезалась. Тело дождалось этого момента и рассыпалось на мелкие кусочки. Изначально её тело было крепким кристаллом, а теперь повсюду поблёскивали осколки. Даже нет, не осколки, а тончайшие нити. Тысячи, десятки тысяч, мириады нитей. Они разбегались внутри тела девушки. Внезапно пальцы рук и ног превратились в двадцать загадочных троп. Она вытянула все двадцать пальцев, шёлковые нити собрались в мотки и были извлечены наружу. Это было путешествие в один конец. Мимолётное. Недопустимое. Сяо Мань крепко обнимала клиента, прижимая к себе. О, небеса, небеса, небеса! Похотливая сучка, что это с тобой? Ты же, мать твою, занимаешься любовью!

Сяо Мань услышала своё тяжёлое дыхание и в тот же время услышала тяжёлое дыхание Сяо Ма. Их сбивчивые дыхания были так прекрасны, словно скачущая во весь опор кобылица и бегущий во весь опор жеребец преодолели массу трудностей и опасностей, а теперь отдыхают, тяжело выпуская из ноздрей струи воздуха. Эти струи были горячими, они обжигали лица, принося запах трав и чрева. Сяо Мань сказала:

— Тебе подходит твоё имя. Ты и впрямь жеребец!

Сяо Ма растерялся, а потом схватил девушку за волосы, прошептав:

— Сестрица!

На самом деле это слово так и крутилось у Сяо Ма на языке, но он его не выкрикнул. Из-за этой мысли, подобной вспышке, Сяо Ма ощутил опустошение. Она не сестрица. А он? Кто тогда он? Он просто реликвия, оставшаяся после эякуляции. Сяо Ма даже не понял, что слёзы уже наполнили его глаза, взгляд его незрячих глаз сквозь слёзы окутал женщину, лежавшую в его объятиях, а Сяо Ма всё смотрел, не отрываясь.

Сяо Мань увидела слёзы Сяо Ма. Увидела и кончиком пальцев смахнула их. Слёзы остались на подушечках пальцев. Сяо Мань протянула руку к свету, слёзы, словно кристаллики, поблёскивали под разными углами, и под определённым углом особенно ярко. Впервые девушка видела подобное на лице клиента. Слёзы блестели ослепительно, освещая её постель. Сяо Мань поджала губы и улыбнулась. Она не могла сейчас видеть выражение своего лица, но улыбка была нежной и при этом язвительной.

И тут случилось несчастье. Слеза Сяо Ма упала девушке прямо на сосок. Если быть точным, то рядом с соском, на ареолу. Сяо Мань и подумать не могла, что женский сосок обладает такой сверхъестественной способностью. Она услышала, как сосок со свистом, напоминающим шум песка, сразу же всосал слезу Сяо Ма прямо в душу.

Не может быть! Сяо Мань сказала себе: не может быть!

Но Сяо Мань уже приглянулся рот Сяо Ма. Она подалась всем телом, и её губы безошибочно припали к губам Сяо Ма. Она поцеловала его с языком. Язык девушки вторгся в рот Сяо Ма, а его язык оцепенел, не смея пошевелиться. Сяо Ма растерялся, не понимая, как себя вести, а потом пробормотал:

— Мне надо идти…

Как только он вернулся в массажный салон, то ощутил холод, словно на теле не было одежды, кроме тоненького презерватива. Сяо Ма почувствовал, что ему холодно.

Ду Хун зазевалась и на входе в комнату отдыха столкнулась с Сяо Ма чуть ли не нос к носу. Ду Хун, воспользовавшись случаем, схватила Сяо Ма за руку, смеялась и ничего не говорила. Сяо Ма стоял так, напрягая уши и прислушиваясь к тому, что происходит во всех кабинетах. Он искал свою сестрицу. Сестрица работала и в этот самый момент о чём-то вежливо разговаривала с клиентом. Конкретное содержание разговора Сяо Ма расслышать не мог. До него долетел необъяснимый аромат, сопровождавшийся теплом тела сестрицы. Сяо Ма рассеянно озирался, а на душе было пусто-пусто. Из-за этой пустоты у Сяо Ма возникла прекрасная иллюзия, что даже при наличии пустоты можно чувствовать очень глубоко.

Ду Хун показалось, что Сяо Ма что-то сказал, но он молчал, просто стоял с растерянным видом. Ду Хун спросила:

— Я тебя толкнула, Сяо Ма, да?

Сяо Ма не ответил. Ду Хун отпустила его руку и смущённо вошла в комнату отдыха.

Сяо Ма услышал, что сестрица закончила сеанс, её клиент собирался уходить. Он ощупью двинулся в кабинет и совсем немного разминулся с клиентом сестрицы. Сяо Ма дошёл до двери и встал перед сестрицей. Не переступая через порог, он тихонько позвал:

— Сестрица!

Сяо Ма сказал:

— Прости меня…

Голос его звучал печально.

Сяо Кун поднялась, не понимая, в чём дело, она испытывала замешательство. Подумала-подумала и решила, что почти наверняка речь о «том случае». Ох, столько времени уже прошло, да и не было ничего такого! Сяо Ма, ты слишком серьёзно всё воспринимаешь! Но Сяо Кун быстро поняла, что Сяо Ма испытывает запоздалый страх. Он всегда беспокоился, что она проговорится, постоянно тревожился. А что могла Сяо Кун рассказать доктору Вану? Ведь Сяо Ма на самом деле ей ничего не сделал, ну, поддался разок порыву, так ведь это потому, что Сяо Кун ему нравится. Она действительно не испытывала к Сяо Ма ни капли ненависти.

Сяо Кун подошла к Сяо Ма, положила левую руку ему на плечо и тихо проговорила:

— Успокойся, Сяо Ма. Всё в прошлом. Давно уже в прошлом.

Она пару раз похлопала Сяо Ма по плечу и продолжила:

— Я никому не сказала.

Сяо Кун подумала-подумала и добавила ещё три слова:

— И ему тоже.

Сяо Кун не ожидала от Сяо Ма эксцентричного поведения. Он, не проронив ни слова, взял со своего плеча руку Сяо Кун и сбросил её, а потом снова вдруг схватил и сестрицыной рукой впечатал себе сильную оплеуху и ушёл. Причём Сяо Ма ударил себя достаточно сильно. Звук был даже звонче, чем удары во время массажа ступнёй.

Сяо Кун осталась в массажном кабинете в одиночестве, она действительно была напугана и сбита с толку. Сяо Ма, ты чего это? Сяо Ма, ты что творишь? Сяо Кун немного даже рассердилась, и не просто рассердилась. Ей было грустно, тоскливо, мучили сомнения, она чуть не плакала. Однако Сяо Кун некогда было досконально разбираться в собственных переживаниях. Оплеуха вышла такая звонкая, наверняка все услышали, а если спросят, что сказать? Как объяснить? Но посокрушаться Сяо Кун не успела, внезапно она вытянула обе руки и с силой хлопнула в ладоши, весело приговаривая:

— Раз прихлоп, два прихлоп, сели дети в самолёт! — Она ещё дважды ударила в ладоши и с восторгом воскликнула: — Полетели, полетели, не боимся мы метели!

Сяо Кун в замечательном расположении духа вернулась в комнату отдыха. Доктор Ван удивлённо обернулся и со смехом спросил:

— Что это ты такое съела, что так радуешься?

Уши Сяо Кун зорко отслеживали Сяо Ма, однако она не слышала ни малейшего его движения. Он здесь? Должен быть. Сяо Кун очень хотелось вытащить Сяо Ма в какое-нибудь укромное местечко и ещё раз чётко объяснить ему: «Сяо Ма, всё в порядке, я никому ничего не сказала, всё в порядке. Я тебя вовсе не ненавижу, просто у меня другой мужчина, понимаешь?»

И тогда он всё поймёт.

Сяо Кун громко продекламировала в ответ доктору Вану окончание считалки:

— Раз, два, три, четыре, пять, будем по небу летать!

В следующий раз Сяо Ма отправился в «парикмахерскую» только через неделю. Сяо Мань только что закончила «сеанс», вид у девушки был очень уставший, удручённый и слегка разомлевший, но ещё сильнее в нём сквозило равнодушие. Равнодушная Сяо Мань завела Сяо Ма в дальнюю комнату. Они присели на краешек кровати, но никто не осмеливался заговорить первым. Сяо Мань несколько раз провела рукой по волосам и наконец нарушила молчание, спросив:

— Ты в другое место ходил?

Этот вопрос Сяо Ма на самом деле не понял. Девушка продолжила:

— Я не ревную. Не стоит того.

Второе предложение Сяо Ма понял, и тогда до него дошёл смысл и первого вопроса. Он честно ответил:

— Я не ходил.

— Меня это не касается.

— Я не ходил.

Снова воцарилось молчание. В этот раз молчание затянулось слишком надолго. Сяо Мань явно начала терять терпение:

— Ну, так давай, приступай!

Сяо Ма не пошевелился, не было никаких признаков того, что он намерен приступить к чему бы то ни было. Он поднял голову и, глядя на девушку, сказал:

— Прости меня, я тебя обманул.

Интересное заявление. Забавное. Сяо Мань сложила руки под грудью. Ничего себе сказанул! Кто с кем вообще разговаривает? Ты пореже бывай здесь! Кто в этом деле у кого может просить прощения? Кто в этом месте может кого обмануть? Тут же всё за деньги. Сяо Мань не слыхивала подобного бреда ни от кого из клиентов. Как говорится, ослиные губы лошадиной морде не подходят. Абсурд и нелепость.

Сяо Ма повторил:

— Я, правда, виноват перед тобой…

— О чём ты, братец?

— Ты не понимаешь, о чём я.

Сяо Мань не успела ответить, а Сяо Ма уже вошёл в раж. Он вцепился в край кровати обеими руками так, что на ладони вздулись кровеносные сосуды, и повторил:

— Ты не понимаешь, о чём я.

— Да наплевать, — хмыкнула Сяо Мань. — Понимаю — хорошо, не понимаю — тоже нормально. Ты мне, главное, денег дай.

Сяо Ма схватил правой рукой левую и начал по очереди тянуть себя за пальцы. Один раз, потом второй. На третий раз Сяо Ма сказал на полном серьёзе:

— Я тебе больше не дам денег.

Ну, раз он так заговорил, то чего непонятного? Слова Сяо Ма стали для девушки полной неожиданностью, ей показалось, что он несколько перегнул палку. Она привыкла к более легкомысленным бесцельным разговорам, шуткам, максимум к полуправде. А к такому серьёзному тону Сяо Мань даже сразу не смогла приспособиться. Сяо Ма несколько дней не приходил, если честно, то она немного скучала. Постоянно думала о нём. Разумеется, мелькали и всякие мысли. Ну а что? Пришёл — ушёл, опять пришёл — опять ушёл, и в итоге сгинул с концами. Разве не в этом вся жизнь Сяо Мань? Наплевать. Это всего лишь маленькая сделка. В этом мире чего угодно может не хватать, но в мужиках недостатка нет.

Но Сяо Мань начала прислушиваться к себе, она осознала, что ведёт себя не совсем нормально. Она поняла, что ей грозит опасность. Она немножко сожалела. Мать его, он трахнул её в самое сердце! Сяо Мань вздохнула. На самом деле, это Господь ошибся. Господь не должен позволять женщинам заниматься такими делами. Только мужчины на это годятся. Они лучше подходят. А женщинам нельзя. Никак нельзя.

Закончив хрустеть пальцами, Сяо Ма принялся шарить по постели, ища девушку. Сяо Мань бесшумно уклонилась. Она не заигрывала с ним, не пыталась флиртовать, она действительно не хотела, чтобы Сяо Ма её поймал. Она просто поняла саму себя. Если сейчас он её схватит, всё, ей крышка. А потом непременно начнутся неиссякаемые проблемы.

Сяо Мань уворачивалась от рук Сяо Ма, снова и снова выскальзывая. Сяо Ма не сдавался. Он старался. Он встал. Неловкость и осторожность вызывали смех. Сяо Мань хотела рассмеяться, но не стала. Он был непоколебим в своей неловкости и осторожности, но к чему эта непоколебимость? Глаза-то у Сяо Мань, а ему оставалось лишь кропотливо обыскивать пустоту. Он махал руками перед лицом девушки, и она приметила, что у Сяо Ма лоб уже покрыт испариной. Наконец Сяо Ма устал, руки нащупали стену. Он упёрся обеими руками в стену, словно гигантский слепой геккон. Но Сяо Ма и не думал смириться, когда он повернул голову, на его лице застыло недоумённое выражение, а бессмысленный взгляд продолжал обшаривать комнату. В какой-то момент их взгляды встретились. Совершенно точно встретились, хоть он и не понял. Взгляд Сяо Ма скользнул по поверхности её зрачков. Девушка медленно прикрыла глаза. Закрытым глазам стало жарко. Она подошла к Сяо Ма сзади, протянула руки и обняла его.

— Мучитель, — Сяо Мань сжала руки, прижавшись вплотную к спине Сяо Ма, и беззвучно повторила: — Мучитель!

Сяо Ма слегка повернул голову. На его лице показалась трогательная улыбка. Он, задыхаясь, с улыбкой сказал:

— Я знал, что ты тут!

И тут они поцеловались. Этот проклятый мучитель так неуклюже целовался. Но он старался, вкладывал душу, целовался с животной страстью, словно бы отдавая все силы. Сяо Мань не хотела здесь заниматься с ним любовью. Она-то не хотела. Но её тело в объятиях Сяо Ма проявляло немыслимый голод. Оказывается, она изголодалась. Она постоянно испытывала голод. Сяо Мань резко сдёрнула простыню и матрац, улеглась на голые доски и, схватив Сяо Ма за запястье, велела:

— Скорее, войди в меня!

В этот раз она была эгоисткой, думала только о себе, сконцентрировавшись на собственных ощущениях. Она и не думала позаботиться о партнёре, даже не стала стонать. Ни единого стона. Девушка плотно сжала губы, сдерживая вздохи. В душе она капризничала и сама же возбуждалась от собственных капризов: ну ты, сукин сын, доставь мне удовольствие!

Сяо Мань и Сяо Ма определённо слишком увлеклись, предались наслаждению, да так, что упустили из вида суету в соседней комнате. Они не заметили, что у кровати уже стоят двое полицейских:

— Ты глянь, ещё и дрыгаются! А ну прекратили!

Тихони, если в один прекрасный день становятся крутыми, то дальше только хуже. Вот и с Сяо Ма так получилось. Он даже вещи свои не собрал, сказал, что уезжает, и уехал. Он не только крут, но и свободен. Между собой массажисты судачили о том, что Сяо Ма совершенно разочаровался в массажном салоне, иначе не ушёл бы, не прощаясь. Ша Фумин несколько раз пытался позвонить ему, но Сяо Ма не отвечал, выключил телефон. В этот раз Сяо Ма хватило крутости уехать домой.

Когда в каком-то учреждении возникает чрезвычайная ситуация, то все события обычно происходят чередой. Стоило уйти Сяо Ма, как Цзи Тинтин тоже сообщила, что собирается уйти. Несколько внезапно, хотя если подумать, то ничего внезапного. Слепые, работающие в массажных салонах, вольные птицы, сегодня здесь, а завтра там, при этом они проныры, думающие о себе, а с учётом ситуации, сложившейся в массажном салоне, кто знает, что произойдёт в будущем. Если в такой период кто-то изъявляет желание уйти, то это совершенно нормально. Вот только никто не ожидал, что первой высоко поднимет знамя именно Цзи Тинтин.

Цзи Тинтин была ветераном «Массажного салона Ша Цзунци». Когда салон только-только открылся, среди первых нанятых на работу сотрудников пришла и Цзи Тинтин, она постоянно была в составе костяка салона. Если хочешь понять, входит человек в костяк или нет, есть один способ: надо взглянуть в ведомость с зарплатами, и станет ясно. Высокая зарплата означает, что клиентов много, а большое количество клиентов означает высокую прибыль. На сотрудников, получающих высокие зарплаты, смотрят по-особому по двум причинам: во-первых, чем выше зарплата у сотрудника, тем больше получит и хозяин, а если такой сотрудник уйдёт, то больше других в накладе останется именно хозяин, во-вторых, клиенты — существа неразумные, считают, что если знакомый массажист ушёл, то им тоже в этом салоне больше делать нечего.

Первоклассной квалификацией Цзи Тинтин похвастаться не могла, хотя среди женщин, разумеется, прослыла мастером. Но бизнес — странная штука, клиенты иногда ценят квалификацию, а иногда нет, иногда они ценят личность. Сестрица Цзи была грубоватой, некрасивой, с сиплым голосом, однако всем клиентам, кому довелось общаться с Цзи Тинтин, она нравилась. Пока в салоне не появился доктор Ван, она удерживала в салоне первенство по числу постоянных клиентов. Надо думать, клиентам нравилась натура сестрицы Цзи: щедрая, грубоватая, она порой вела себя совсем не как девушка. Именно эта непохожая на девушку девушка и завоевала любовь клиентов, многие клиенты приходили в «Массажный салон Ша Цзунци» специально ради неё.

Сестрица Цзи объявила новость после обеда. Покушав, она положила ложку в коробку из-под еды и, отодвинув её от себя, прочистила горло и громко сообщила:

— Товарищи! Друзья! Дамы и господа! Собрание объявляется открытым. Поприветствуем товарища Цзи Тинтин, которая хочет сделать важное заявление. — Изначально обед проходил в безрадостной обстановке, поэтому поведение Цзи Тинтин стало неожиданностью, она то ли шутила, то ли действительно собиралась сказать что-то важное. Все разом перестали жевать, хором повернули головы и уставились на Цзи Тинтин. Та, наконец, заговорила: — Товарищи! Друзья! В пословице правильно говорится: когда мужчина повзрослеет — ему пора жениться, когда женщина повзрослеет — ей пора замуж. Я уже не юная девушка. Мне надо вернуться домой и выйти замуж. Жизнь прекрасна. Почему? Нашёлся человек, который захотел взять такую девушку, как я, в жёны, что, согласитесь, непросто. Юноша весьма достойный. Это замечательно! Мы уже больше месяца общаемся по телефону. В ходе откровенных бесед мы решили, что готовы полюбить друг друга, чтобы построить долгосрочные дружеские партнёрские отношения. Мы решили вместе есть, а ещё решили вместе спать. Послезавтра у нас день зарплаты, я заберу зарплату и уеду. Надеюсь, вы и дальше продолжите здесь работать, чтобы и впредь прилагать усилия на поприще строительства общества средней зажиточности. Аплодисменты, товарищи! После аплодисментов будет объявлен роспуск собрания.

Но никто не аплодировал, все замерли в изумлении. Цзи Тинтин думала, что все примутся хлопать, желать ей счастья, но в комнате отдыха воцарилась необыкновенная тишина. Стало так тихо, что даже немного страшно. Все поняли, что Цзи Тинтин пошла по стопам Сяо Ма и тоже собралась уволиться.

— Ну, хлопайте давайте, слышали или нет?

Все захлопали. Аплодисменты получились вялые. Поскольку им не хватало слаженного ритма, а ещё больше не доставало энтузиазма, то они вышли редкими, словно кунжутные семечки, оставшиеся во рту после того, как доели лепёшки.

Такие вялые овации свидетельствовали и ещё об одном: в то, что Цзи Тинтин собралась уйти, все поверили, вот только свадьба — всего лишь предлог, чтобы заткнуть рот начальству. Если девушка собралась замуж, то как директора станут её удерживать?

Разве в массажном салоне атмосфера стала гнетущей? Вовсе нет. Просто настроение у людей неровное, неустойчивое. Ещё какое неустойчивое! Умные все ушли. Надо найти для себя пути отступления. Разве может Цзи Тинтин выйти замуж? Месяц по телефону болтала и сразу домой ехать да замуж выходить, где такое видано?

На самом деле Цзи Тинтин говорила правду. Она действительно в скором времени собиралась выйти замуж. Со смелыми женщинами всегда так, все считают, что они смыслят в любви, а они не смыслят. Они не умеют любить. У таких всегда что романы, что свадьбы случаются неожиданно. Тем более Цзи Тинтин ещё и слепая. Не стоит волноваться, что не умеешь любить. Просто не будь слишком разборчивой, оставь всё на произвол судьбы и жди, пока о тебе не позаботится кто-то другой. Кто позаботится, тот и есть твоя пара. Такие женщины к любви и браку относятся в высшей степени просто, почти пренебрежительно, почти скоропалительно. Но, как ни странно, при всей их пренебрежительности и скоропалительности, семейная жизнь у них складывается благополучно, куда счастливее, чем у тех, кто подходит к делу обстоятельно, всё взвешивая и обдумывая. Где логика? Непонятно…

Цзи Тинтин хоть и не смыслила в любви, но в общении с коллегами ценила привязанность, охотно и с готовностью её демонстрировала. При мысли о грядущем отъезде жаль было расставаться. Она выбрала такой необычный способ сообщить об увольнении, чтобы превратить всё в шутку, в представление, но в глубине души страдала. Она думала, что коллеги начнут аплодировать, но не дождалась. Хотя это, напротив, свидетельствовало, что коллеги не хотят от пускать Цзи Тинтин. Уже так давно вместе, привязались. Цзи Тинтин несколько раз похлопала глазами, растрогавшись даже сильнее, чем если бы услышала не стихающие овации.

Чжан Цзунци не двигался. В глубине души он, наверное, реагировал очень остро. Он — директор, лишиться такого денежного дерева, как Цзи Тинтин, как ни крути, большая утрата для массажного салона. Жаль… Разумеется, это не страшно. Страшно то, что Цзи Тинтин решила уйти в такой критический момент, трудно предугадать, какой эффект последует за её уходом. У слепых есть одна особенность — они следуют за большинством. Где ушёл один, там и двое, где двое, там и трое. А вот если вдруг начнутся массовые увольнения, то проблем не избежать. Это незамедлительно скажется на бизнесе.

Как бы то ни было, то, что ситуация приняла подобный оборот, напрямую связано с тётушкой Цзинь, значит, корень проблемы надо искать в себе. Он ответственен. Чжан Цзунци не верил, что Цзи Тинтин надумала уходить из-за свадьбы — всего-то месяц с кем-то общается и сразу замуж? Надо её уговорить остаться. Даже если она сможет остаться на пару-тройку месяцев, ситуация может измениться. А если она всё-таки потом надумает уйти, то это будет выглядеть совсем не так, как сегодня.

— Поздравляю! — сказал Чжан Цзунци. Будучи начальником, он первым нарушил молчание, первым поздравив Цзи Тинтин «от лица коллектива». Чжан Цзунци повернулся в сторону Ша Фумина и продолжил: — Фумин, мы ведь должны что-нибудь подготовить в подарок невесте, да?

— Разумеется, — откликнулся Ша Фумин.

— Пусть этим займётся Гао Вэй, — велел Чжан Цзунци, а потом резко сменил тему, обратившись к Цзи Тинтин убедительно и прочувствованно: — Свадьба свадьбой — работа работой. Давай, съезди, подготовься к радостному событию, а остальное потом обсудим.

Ша Фумин сидел в углу комнаты. Он точно так же, как Чжан Цзунци, не верил, что Цзи Тинтин уезжает из-за предстоящей свадьбы. Но его недоверие отличалось от недоверия Чжан Цзунци. Обычно Чжан Цзунци всё больше помалкивал, а сегодня вон как быстро откликнулся — ненормально! Ненормально — вот в чём проблема. Они, два начальника, только что обсуждали, как им разойтись, Чжан Цзунци пока что не ушёл, зато ушли Сяо Ма и Цзи Тинтин. Если из массажного салона один за другим начнут уходить основные сотрудники, то судьба у салона одна — он обесценится. Если в этот момент ещё и Чжан Цзунци уйдёт и прихватит с собой сто тысяч, то разгребать бардак придётся не кому-то, а ему, Ша Фумину. Бизнес такая штука: наладить его непросто, зато если всё начнёт рушиться, то быстро, быстрее, чем взмах ножа. А восстановится ли? Кто знает… Те, кто занимается бизнесом, невольно начинают верить в фэншуй — благоприятную обстановку в помещении, стоит фэншую нарушиться, то, как ни старайся, а будешь лишь пальцами вытирать пот, до денег не дотронешься.

Перед тем, как Цзи Тинтин «сделала важное заявление», Ду Хун и Гао Вэй пытались из вежливости уступить друг другу кусочек доуфу, соевого сыра. В результате уступок доуфу оказался на полу. Жаль. Они и правда спелись, даже слишком. Даже сама Гао Вэй заявила, что они «товарищи», а такими темпами она скоро начнёт волочиться за женщинами! Разумеется, в шутку, но в то же время с подобающей ноткой подхалимства. Ду Хун, услышав, обрадовалась, Ша Фумин тоже обрадовался. Он стоял чуть поодаль, приподняв брови, и чуть было не начал благодарить Гао Вэй. В последнее время Ша Фумин очень заботился о Гао Вэй, Гао Вэй и сама это почувствовала. Ей подумалось, что отношения между людьми интересно складываются: вроде как это её дела с Ша Фумином, но их отношения, сделав круг, воплотились в дружбу между ней и Ду Хун.

«Важное заявление» Цзи Тинтин больше всего потрясло Ду Хун. Как это она уходит? Но больше всего в «важном заявлении» Цзи Тинтин Ду Хун поразило вовсе не то, что Цзи Тинтин увольняется, а то, что она выходит замуж. Сестрёнка Тинтин вопреки ожиданиям даже полусловом не обмолвилась о таком значительном событии. О чём это говорит? О том, что сестрёнка Тинтин давно уже перестала считать Ду Хун своей подругой. Неудивительно, разве она, Ду Хун, дала Цзи Тинтин шанс? Нет, ни малейшего! Ду Хун решила, что уход Цзи Тинтин как-то связан с ней. По крайней мере отчасти. Это она вела себя недостойно. Она ничем не лучше тех ничтожеств, кто использует других себе в угоду, а потом платит чёрной неблагодарностью. Ду Хун держала тарелку с едой, а в душе испытывала невыразимый стыд. Как бы то ни было, надо быть с Цзи Тинтин поласковее. Хоть на день, хоть на час. Чтобы Цзи Тинтин обязательно поняла, что Ду Хун просто погналась за собственной выгодой, но не переставала думать о сестрёнке, и её признательность и любовь к Цзи Тинтин совершенно искренние.

Весь день после обеда Ду Хун ждала. Она ждала окончания рабочего дня. Сегодня она ни за что не поедет на велорикше с Гао Вэй, она возьмёт сестрёнку Тинтин за руку, и они пойдут вместе, будут всю дорогу болтать и смеяться. Сердечно и нежно. Она хотела дать понять сестрёнке Тинтин: куда бы та ни уехала, в Нанкине всегда есть её названая младшая сестра, которая будет по ней скучать. Цзи Тинтин хорошая. Очень хорошая. Думая о том, сколько хорошего сделала для неё Цзи Тинтин, Ду Хун грустила. Ду Хун очень повезло встретить её. Она решила сегодня вечером тоже поведать сестрёнке Тинтин один секрет, раз уж та всё равно уедет. Она хотела рассказать, как Ша Фумин ухаживал за ней, ухаживал неуклюже и глупо. Жалкий и противный тип. Смешно, да и только! Она ни за что не пойдёт замуж за Ша Фумина. Ей не по вкусу такие бабники. Постоянно пялится и уточняет: «А насколько ты красивая?» Откуда только такие берутся? Стоит вспомнить, смех разбирает! Сегодня вечером она обязательно уляжется с сестрёнкой Цзи Тинтин на одну кровать и будет гладить её «кисонек».[56] Она ещё и пошутит над сестрёнкой Тинтин, дескать, что это они так далеко, словно и не парные вовсе.

Разумеется, Ду Хун нужно рассказать сестрёнке Тинтин и ещё об одном важном деле, обсудить его с ней, послушать её мнение. Касательно Сяо Ма. Давно уже скитаясь по свету, Ду Хун потихоньку начала в глубине души интересоваться мужчинами. По её мнению самым лучшим мужчиной в салоне был доктор Ван, хоть он для неё уже немного староват. Правда, разве то, что он постарше, это недостаток? Самый большой его недостаток — наличие подружки. Если бы Ду Хун решила побороться и отбить доктора Вана, то она непременно увела бы его у Сяо Кун и привязала бы к себе. В этом Ду Хун была уверена. Но, разумеется, незачем. Это так, шуточки. На самом деле ей нравился Сяо Ма. Сяо Ма — красавчик. Клиенты все так говорили. Если поставить Ду Хун рядом с Сяо Ма, то они будут как Золотой отрок и Яшмовая дева.

Строго говоря, Ду Хун уже один раз заигрывала с Сяо Ма, намекая на свою симпатию. Разумеется, напрямую не говорила, а прибегла к особому приёму. В тот день Ду Хун и Сяо Ма вместе работали. Клиентами оказались два доцента из Нанкинской академии искусств: один рисовал картины маслом, а второй искусствовед. Оба очень известные. Доценты расслабились и принялись нахваливать красоту Ду Хун, причём очень профессионально, словно творили её портрет, разобрав её лицо и фигуру буквально по частям, нахваливали одну черту за другой. Ду Хун повела себя любопытным образом: стоило доцентам похвалить её, как она нажимала кнопку на электронных часах и недвусмысленно замечала:

— Сяо Ма, слышал или нет? Послушай, что говорят господа доценты!

Когда Ду Хун делала это, повинуясь какому-то внезапному порыву, капризу, она чувствовала себя даже немного ветреной. Ду Хун понимала, что на самом деле хочет привлечь и соблазнить Сяо Ма. Это был электрический разряд. Вот только Сяо Ма не поддавался, в итоге он произнёс всего одну фразу:

— Ду Хун, у тебя совершенно нет чувства времени!

Ду Хун махнула рукой. Нет, Сяо Ма в этой жизни не стать доцентом Нанкинской академии искусств.

Нельзя сказать, чтобы Ду Хун прямо-таки сильно нравился Сяо Ма, нет, но она о нём думала. Если бы Сяо Ма, жеребчик, расставил свои копыта да понёсся за ней ухаживать, то Ду Хун призадумалась бы. Такое тоже возможно. А вот сама она за ним бегать не намерена, до такого не дойдёт. Сяо Ма, конечно, красавчик, но у него есть и свои недостатки: он слишком скучный, слишком пресный, не весёлый, за весь день и парой фраз не обмолвится. Сможет ли она приспособиться жить с таким человеком? Именно эта особенность Сяо Ма вызывала у Ду Хун беспокойство, именно это требовалось обсудить с сестрицей Тинтин. Разумеется, Гао Вэй она рассказать не могла. Они, конечно, хорошо общаются, но и за всю жизнь не подружатся настолько, чтоб обсуждать подобное.

В этот вечер Гао Вэй как назло не хватило такта. Она не уловила настроений Ду Хун и не отставала от неё. С трудом дождавшись конца рабочего дня, Гао Вэй начала собираться. Она сложила использованные пододеяльники и наволочки и приготовилась завязать их в тюк. Ду Хун хотела попросить Гао Вэй ехать без неё, но в лицо сказать постеснялась, просто встала на выходе из комнаты отдыха, взяв за руку Цзи Тинтин и даже прижавшись к ней. Гао Вэй ничего не поняла, а Цзи Тинтин сразу смекнула, чего хочет Ду Хун. Она понимающе потрепала Ду Хун по макушке и велела подождать, пока она сходит в комнату отдыха и соберёт сумку. Ду Хун осталась стоять у двери в комнату отдыха, прислонившись к стене. Руки у Цзи Тинтин были грубые, движения размашистые и порывистые, даже сумку она собирала не как все, тихонько, а с грохотом, который слышала Ду Хун. Ду Хун сказала:

— Сестрёнка Тинтин, ты не суетись, я подожду.

Цзи Тинтин откликнулась:

— Сейчас-сейчас, я уже почти закончила.

В каждом её слове слышалась радость, можно даже сказать — восторг. Оживление Цзи Тинтин передалась и Ду Хун, и она тоже обрадовалась, но состояние это продлилось недолго, Ду Хун даже толком насладиться им не успела.

Ду Хун ждала и при этом вспоминала первые денёчки, проведённые с сестрёнкой Тинтин. Она положила руку на дверной косяк, предавалась воспоминаниям и оглаживала дверной косяк так, словно это была сестрёнка Тинтин, по-настоящему нежно.

Гао Вэй запаковала бельё в тюк и пронесла его мимо Ду Хун, чтобы выйти на улицу и сложить в велорикшу. Ду Хун хотела честно сказать Гао Вэй, что сестрёнка Тинтин уезжает, а потому она хочет провести с ней побольше времени напоследок. Наверняка Гао Вэй всё поймёт.

Гао Вэй толкнула дверь, и в комнату влетел сквозняк, прямо-таки настоящий ветерок, который обдал Ду Хун приятной прохладой. Ду Хун сделала глубокий вдох, грудная клетка сама собой расширилась. Внезапно Ду Хун услышала, как Сяо Тан вдалеке выкрикнул её имя. Этот крик напугал её. Инстинктивно Ду Хун тут же дёрнулась назад, но рука оказалась крепко зажата. Ду Хун тут же поняла, что случилось, хотела высвободить руку, но не успела. Дверь в комнату отдыха с грохотом захлопнулась, с силой ударив по дверной коробке.

Пронзительный визг Ду Хун свидетельствовал о том, что уже слишком поздно. Только услышав громкий вопль Сяо Тан, Цзи Тинтин сразу поняла, что произошло. Она отшвырнула сумку, тут же бросилась к двери и нащупала плечо Ду Хун, которая скрючилась от боли. Ду Хун прижалась к Цзи Тинтин и вдруг обмякла, устремилась куда-то вниз, видимо, теряя сознание. Цзи Тинтин подхватила её под мышки, а потом протянула руку и начала ощупывать правую кисть Ду Хун: мизинец в порядке, безымянный палец тоже, средний тоже, указательный тоже, вот только в средней фаланге большого пальца огромная вмятина, суставы вывернуты. Цзи Тинтин топнула ногой и беззвучно зарыдала, повторяя:

— О, небеса! О, небеса!

Такси неслось вперёд. Ду Хун привалилась к Ша Фумину, и тот прижал её к своей груди. Сколько раз Ша Фумин мечтал о том, чтобы хоть раз по-настоящему обнять Ду Хун. Можно без преувеличения сказать, что сбылась его заветная мечта. Наконец-то ему выпал подобный шанс. Но что это были за объятия… Ша Фумин предпочёл бы тогда и вовсе не обниматься. В итоге Ша Фумин обнимал Ду Хун и обеими руками держал её травмированную правую кисть. От этого прикосновения сердце раскололось и потихоньку превратилось в лёд, опять-таки в форме руки. Ша Фумин не мог понять: в его судьбе рука и лёд, лёд и рука всегда вместе, почему они ходят парой, как тень за предметом? Ша Фумин верил, что прототипом руки была вода — она так же плавно стекала вниз, так же разветвлялась. Только она слабая. Стоит судьбе приподнять голову, как рука обращается в лёд. От таких мыслей Ша Фумин замёрз наполовину, и Ду Хун в его руках тоже стало холодно.

Ду Хун уже очнулась. Ей было больно. Она с трудом превозмогала боль, и тело её беспокойно извивалось в объятиях Ша Фумина. Ша Фумин хорошо знал, что такое боль, он хотел бы страдать вместо Ду Хун. Он хотел бы вытянуть боль из тела Ду Хун, положить её себе в рот, разжевать и проглотить. Он не боялся боли. Ему плевать! Ради того, чтобы Ду Хун перестала мучиться, он готов был любую боль засунуть себе в желудок.

Ша Фумин держал руку Ду Хун в своей ладони, но до этого не осмеливался посмотреть, что с ней, а сейчас осторожно погладил, и волосы на его макушке встали дыбом. Боже! Неудивительно, что Цзи Тинтин без остановки взывала к небесам. Оказывается, Ду Хун сломала большой палец.

Что такое большой палец правой руки для массажиста? Понятно без слов. У человека всего две руки, и если ты не левша, то левая рука выполняет вспомогательную функцию. А где точка приложения силы у правой руки? Правильно, в большом пальце. Все основные массажные техники требуют силу большого пальца. Если большой палец сломан, даже если врачи поставят спицу и срастят его, всё равно, считай, для массажиста правая рука потеряна. Слепые и так инвалиды, а Ду Хун теперь инвалид в квадрате. Рука — это не только лёд, это ещё сталь и железо.

У Ша Фумина в мозгу тотчас всплыло одно слово — «калека». Несколько лет назад в Китае не было слова «инвалид», и люди тогда называли инвалидов калеками, в итоге это слово стало для них самым табуированным, самым неприятным. Впоследствии общество сделало им огромную уступку, начав, наконец, называть калек инвалидами. Вот такой вот подарок от общества недееспособным людям. Языковой подарок в виде одного слова. Слепцы в восторге! Но, Ду Хун, любимая моя Ду Хун, ты больше не инвалид, ты калека. Ша Фумин поднял голову и, сидя в такси, «посмотрел» на небо. Он увидел звёздное небо. Звёздным небом был непроницаемый стальной лист, издававший неприятный запах.

Ду Хун ещё очень молода, она «маленькая». Как ей жить в будущем? Обеспечивать себя она уже не сможет. Всё, что у неё останется, — это время. В будущем у неё будет много-много времени, просто завались. Время — такая штука, в определённый момент у него лютая наружность, как у нечистой силы. Нечисть с торчащими клыками обступит эту юную красавицу со всех сторон. Кроме как быть изрешечённой множеством ран, другого выбора у неё не останется.

Но ведь время надо «проводить», Ду Хун, а как ты будешь его «проводить»?

Ша Фумин почувствовал жар под ложечкой, он опустил голову и сказал:

— Ду Хун, выходи за меня!

Ду Хун вытянулась всем телом и медленно высвободилась из объятий Ша Фумина. Она спросила:

— Господин начальник, как вы можете в такой момент произносить подобные слова?

Настал черёд Ша Фумина. Его тело тоже выпрямилось. И правда, как ты можешь в «такой момент» произносить «подобные слова»?

Ша Фумин снова заключил девушку в свои объятия и крепко прижал к себе:

— Ду Хун, клянусь тебе, я больше не заикнусь об этом.

Всё тело Ша Фумина умерло, лишь желудок продолжал жить бурной жизнью. Жить и болеть.

Сяо Ма ушёл, Цзи Тинтин ушла, Ду Хун в больнице. В массажном салоне разом стало меньше на трёх сотрудников, он заметно опустел. Оказывается, «пустота» — это нечто вполне конкретное, каждый может безошибочно почувствовать её, одно слово — пустота.

Потихоньку все успокоились. Ша Фумин пригласил мастера, чтобы установить в комнате отдыха у двери ограничитель хода на магните. Сейчас стоило кому-то открыть дверь до упора, то ограничитель хода сразу издавал громкий звук. Этот щелчок означал, что дверь упёрлась в стену, то есть можно быть спокойным.

Звук, призывавший к спокойствию, оказался коварным. Он постоянно намекал на кое-что, а именно на большой палец Ду Хун. Намекал каждый раз, и в итоге, наоборот, все тревожились.

Мысли всех были заняты большим пальцем. Большим пальцем Ду Хун. Раздвоившимся вследствие удара. Раздвоившийся палец заслонил собой всё остальное, прочно обосновавшись в умах каждого из сотрудников салона. Теперь все были исключительно осторожны, боялись любых резких движений. В итоге атмосфера в салоне царила безрадостная.

Ша Фумин стал вести себя иначе, чем раньше, то и дело подходил ко входу в комнату отдыха и стоял там. Он потратил очень много времени, развлекаясь с дверью. Он опирался на дверь, снова и снова тянул дверь на себя, чтобы оторвать её от магнитного ограничителя хода, потом толкал, чтобы она закрылась, снова тянул, снова толкал. В безрадостном салоне постоянно слышны были щелчки магнитного ограничителя. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Ша Фумин со своим щёлканьем всех достал, но никто не осмеливался ему это сказать, в основном все его жалели. Ша Фумин тайно влюблён в Ду Хун — это перестало быть секретом. Он наверняка очень сожалел о случившемся, поскольку ему давно говорили, что надо установить на двери в комнату отдыха ограничитель хода, он всегда обещал, но в итоге забывал. В каком-то смысле он непосредственный виновник происшествия. Его никто не призывал к ответственности, но это не значит, что он сам не считал себя виноватым. Он мог лишь раз за разом открывать дверь, снимая её с магнитного ограничителя, и снова закрывать. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Ша Фумин так сожалел, что болело даже нутро, что называется, «печень и внутренности разрывались от горя». Он сожалел не только о том, что не установил ограничитель хода на дверь, нет, тут речь о большем. Как ни крути, а ему надо было подписать с сотрудниками трудовые договоры. А он не подписал. Ни одного.

Строго говоря, даже если слепые вливаются в общество, даже если они сами себя обеспечивают, то они всё равно не являются полноценными членами общества. У них нет никаких организаций. Нет профсоюзов. Нет страховки. Нет трудового договора. Одним словом, слепцов с этим обществом не связывают никакие действенные общественные отношения. Даже если они вступают в брак, то создают семьи, женятся или выходят замуж за себе подобных. Это количественное накопление, а не качественное изменение. Неужели слепцов ничто не связывает с обществом? Связывает. А именно дотация в размере ста юаней, которую ежемесячно начисляет отдел социальной защиты. Сто юаней — символическая сумма, которую общество выплачивает для собственного психологического успокоения. Смысл её вовсе не в помощи, а в том, чтобы с чистой совестью забыть. Слепцами, инвалидами вполне можно пренебречь. Вот только жизнь-то не символическая, а настоящая, она складывается из лет, месяцев и дней, из часов, минут и секунд. Ни одной секундой пренебречь нельзя. Каждую секунду мы живём в коллективе. Не может человек заработать себе на жизнь, надеясь только на себя.

Слепые живут и работают без регистрации. Они нелегалы. Все, без исключения, даже сам Ша Фумин. Жизнь слепцов чем-то напоминает жизнь в сети Интернет: когда они нужны здоровым людям, то по клику мышки материализуются, а стоит здоровым людям выключить компьютер, то и слепцы возвращаются в виртуальное пространство. Одним словом, слепцы существуют, но при этом не существуют. Их жизнь обладает лишь неким правдоподобием. А для слепых всё общество напоминает собой слепца, и они, слепые, с самого начала попадают в «слепую зону». Так предопределено, что жизнь слепца — игра, только так и никак иначе. Стоит произойти пусть даже маленькой неожиданности — ты можешь подчистую проиграть жизнь.

Ша Фумин отстал от двери в комнату отдыха и в одиночестве подошёл ко входу в массажный салон, что было сил хлопая глазами. Он смотрел наверх, на небо, смотрел вниз, на землю, но ничего не увидел. Для слепцов нет ни неба, ни земли, так что и небо, и земля остаются глухими к мольбам.

Будучи директором, Ша Фумин мог бы превратить свой массажный салон в маленькое подобие общества. У него была такая возможность. Была такая обязанность. Он мог бы, принимая сотрудников на работу, подписывать с ними трудовые договоры. При наличии договоров он имел бы право требовать от сотрудников оформления страховки, тогда сотрудники обрели бы связь с обществом, перестали бы быть «нелегалами», превратились бы в «людей».

Не то чтобы Ша Фумин не думал о трудовых договорах, он задумывался об этом ещё в Шанхае, жаждал подписать трудовой договор со своим тогдашним работодателем. Все работники салона тайком в общежитии обсуждали этот вопрос, перебивая друг дружку, но никто не хотел высовываться, в итоге дело заглохло. У китайцев есть одна особенность: они не особо любят выступать от имени коллектива. У слепцов же данный недостаток приобретает гипертрофированные черты, превращаясь в золотое правило: а почему я должен? Есть у китайцев и ещё одна особенность: они всегда надеются на авось. И снова среди слепцов этот недостаток приобретает гипертрофированные черты, опять же превращаясь в золотое правило: беда не может свалиться мне на голову. Не может и всё тут, почему я?

Важность трудового договора Ша Фумин понимал. Без договора он не может быть в безопасности. Грубо говоря, без договора он бродячий пёс, жить ему или сдохнуть — решать судьбе. Что такое судьба, Ша Фумин не знал, он знал лишь, что судьба безжалостна, а от её сверхъестественной силы у людей волосы дыбом встают. В итоге Ша Фумин рассердился из-за трудовых договоров, рассердился на коллег. Они хором хвалили его, что он «умный», что он «способный», а на самом деле хотели выставить его идиотом. А Ша Фумин не желал быть идиотом. Вы все не хотите высовываться, а почему я должен идти к начальнику и выставлять себя простофилей? В итоге вопрос с подписанием договоров затянулся. В конце концов, Ша Фумин тоже слепой, он точно так же надеется на авось, как и остальные. У вас же нет трудовых договоров и всё нормально, так почему у меня не может быть всё нормально? Потом Ша Фумин потихоньку разузнал, что в остальных массажных салонах тоже нет трудовых договоров. Не подписывать договоры стало неписаным правилом всех массажных салонов, где работали слепые.

В процессе подготовки к открытию «Массажного салона Ша Цзунци» Ша Фумин принял твёрдое решение нарушить это отвратное неписаное правило. Как бы то ни было, необходимо с каждым сотрудником оформить трудовой договор по всем нормам. Пусть у него маленький салон, но и его надо превратить в современное предприятие, подать личный пример делового гуманизма. В управлении он будет строг, но при этом необходимо в полной мере обеспечить защиту интересов сотрудников.

После того, как Ша Фумин стал начальником, произошло нечто странное. Произошло не внезапно, в один день, а естественно, как бы само собой. Никто из пришедших по найму сотрудников не заикнулся о процедуре подписания трудового договора. Они молчали, сам Ша Фумин тоже не заговаривал. Логика простая. Владелец салона дал работу — это уже величайшее благодеяние, какие ещё договоры? Ша Фумин размышлял над этим вопросом, мысли в голову приходили всякие: то ли слепцы трусливы, то ли им неловко потерять лицо, то ли они слишком восприимчивы к добру в свой адрес. Слава небу и земле, владелец салона дал работу, как можно просить его подписывать договор? Слепцов чрезвычайно легко тронуть. Они мало видят добра в своей жизни, но после того, как слепнут их глаза, они спешно учатся быть благодарными. Глаза не видят, но слёз от этого меньше не становится.

Раз уж начал, то доводи до конца. Поскольку никто из новых сотрудников не заговаривал о трудовом договоре, то и не будем подписывать. Напротив, Ша Фумин разработал целый свод правил, регламентирующих работу массажного салона. Так что всё просто: единственная связь между всеми сотрудниками и салоном — это правила. По правилам салона у работников были обязанности, ответственность, что абсолютно закономерно. А вот прав у них не было, но права их особо и не заботили. Слепые — «особенный» народ, как бы ни менялась эпоха, а сознание у них древнее, первобытное, допотопное, испокон веков не менявшееся. Раз уж общество не может предоставить им никаких гарантий и никакой вспомогательной структуры и организации, то они вынуждены твёрдо придерживаться одной вещи и при этом непреклонно верить в неё — судьбы. Судьбу нельзя увидеть. Но эта невидимая сила существует, гигантская, накрывающая всех и вся колпаком, всех и вся контролирующая, решающая, определяющая всё на свете вплоть до мелочей. Она так же опасна, как любовь, — стоит только зазеваться, как с размаху впечатаешься в неё передними зубами. Как надо реагировать, если речь о судьбе? Есть только один эффективный и действенный способ, который можно описать единственном словом — мириться. Смирись, смирись и всё.

Но «смирение» это гипотетическое, а так нужно обладать смелой и непреклонной верой в счастливый случай. Нужно научиться относиться ко всему, уповая на авось, чтобы вера эта растаяла и пропитала тебя до костей. Бум-бум-бум. То звонят колокола судьбы. Когда не видишь туч над головой, не стоит заботиться, из какой из них хлынет дождь. Будет дождь — хорошо, не будет — тоже хорошо. Я смирился. Смирился.

Впоследствии ситуация развивалась вполне логично. В период самой тесной дружбы между Ша Фумином и Чжан Цзунци они сидели, поджав ноги, на постели и разговаривали обо всём на свете, не имея друг от друга секретов. Два молодых директора словно бы купались в весеннем ветре. Но разговоры их никогда не касались трудовых договоров для сотрудников. Пару раз эти слова вертелись у Ша Фумина на языке, но он ни с того, ни с сего проглатывал их. Чжан Цзунци такой умный человек, он не может не понимать всю важность этого вопроса, просто он тоже проглатывал. Проглатывать слова вместо того, чтобы сказать их, — природная способность слепцов. Будучи начальником, можно многое проглатывать, но и рядовые сотрудники тоже многое проглатывают. Слепцы обладают первоклассным умением проглатывать, поскольку вдобавок обладают и уникальной способностью переваривать.

А потом стало и вовсе интересно, даже странно. Вопрос о трудовых договорах никто так и не поднял. Трудовые договоры стали для Ша Фумина, Чжан Цзунци и всех сотрудников салона своего рода колодцем, который все вполне осознанно, не сговариваясь, обходили. Хоть Ша Фумина это и не радовало, но он и не отчаивался. В конце концов, кому из директоров хочется подписывать с сотрудниками договоры? Без договоров хорошо — как директор сказал, так и будет. Сказал директор «yes» — значит «да», сказал директор «по» — значит «нет». Когда у тебя только права, а остальное тебя не касается, быть директором намного легче. Это полностью попадает под модное ныне определение «кайфово».

Но тут за дело взялась судьба, показав свой колючий силуэт. Стоило ей появиться, как у людей волосы встали дыбом. Она своей рукой, не оставляющей отпечатков, дотронулась до каждого из сотрудников массажного салона, а потом, скривившись, выбрала Ду Хун и обеими руками упёрлась ей в спину, с грохотом столкнув Ду Хун в тот самый колодец.

Ду Хун упала в колодец. В колодце как раз хватило места. Теперь она внутри него. Ша Фумин даже не слышит шорохов там, внизу. Не слышит никаких попыток выбраться. На самом деле, людям, выбранным судьбой, бороться бесполезно. Ша Фумин почти задыхался. Тишина душила его даже сильнее, чем звук падающего в колодец тела. Колодезная вода надёжно всё скрывает, а глубина придаёт колодцу мрачную темноту. Бедняжка Ду Хун… Девочка моя… Сестрёнка моя… Если бы можно было спасти её, то Ша Фумин зарыл бы колодец. Но как это сделать? Как?!

Неразделённая любовь, горькая, назойливая, острая. В реальности иногда это не так. До того, как Ду Хун получила травму, Ша Фумин каждый раз, думая о ней, не страдал, хотя мысли эти и преследовали его. Он чувствовал себя мягким, а ещё ощущал нежность, застигшую его врасплох, но мягкость и нежность были приятны. Кто сказал, что это не любовь? Его сердце словно нежилось на солнышке, грелось и млело. Однажды Ша Фумин проанализировал имя Ду Хун, что означал каждый слог в отдельности. «Ду» имеет значение «весь, целиком», а «Хун» — это цвет, цвет солнца, красный. То есть имя Ду Хун обозначает, что всё вокруг залито красным цветом. Она солнце. Далёкое, но при этом близкое. Ша Фумин никогда не видел солнца, но по ощущениям хорошо знал, что это. Зимой Ша Фумин больше всего любил понежиться на солнышке, подставив лучам половину тела, чтобы оно погрелось и разомлело.

Но солнце зашло за гору. Оно провалилось в колодец. Ша Фумин не знал, взойдёт ли когда-нибудь ещё его солнышко. Знал только, что стоит во мраке, в «трубе» между высокими домами, где дует сильный ветер. Ветер треплет его волосы, делая их похожими в глазах зрячих людей на волокна спутанной конопли.

Если бы не «дело о баранине», если бы не перспектива раздела салона, то Ша Фумин, наверное, смог бы обсудить с Чжан Цзунци, вынести вопрос Ду Хун на повестку дня, организовать ей задним числом договор, выплатить компенсацию. Может, и получилось бы.

Если бы при всех имеющихся проблемах и перспективе раздела салона Ша Фумин не был бы безответно влюблён в Ду Хун, то ему нужно было бы только вынести вопрос на обсуждение и добиться выплаты компенсации — тоже всё бы получилось.

А теперь не получится. Даже отбросив в сторону отношения Ша Фумина с Чжан Цзунци, учитывая его тайную страсть к Ду Хун, любая попытка вынести предложение на повестку дня будет воспринята как злоупотребление личным положением ради собственной выгоды. Он не сможет попросить, а если и попросит, то бестолку.

Ша Фумин спрашивал себя: как тебя угораздило влюбиться, да ещё безответно? Почему нужно было увлечься проклятой «красотой»? Почему ты не можешь выпустить ту «руку»? Любовь аморальна, особенно в такое время.

Он виноват перед Ду Хун. Как мужчина виноват и как начальник также виноват. Даже в самый последний раз помочь он бессилен. Ша Фумин всем сердцем хотел стать начальником — вот, стал. Но в чём смысл быть начальником? Ша Фумин погряз в пучине страданий.

А что, если бы травму получила не Ду Хун? Если бы травмированный сотрудник не был так «красив»? Если бы у травмированного сотрудника не было таких прекрасных рук? Ша Фумин страдал бы так же? При этой мысли Ша Фумин ощутил, как из макушки тянется тонкая паутинка — это его душа чуть было не вылетела из тела.

Чтобы пресечь дальнейшие размышления, Ша Фумин закурил. Он курил одну сигарету за другой. Втягивал дым и выдыхал. Однако Ша Фумин ощутил, что дым, который он вдыхает, не выходит наружу. Он не может выдохнуть дым. Дым скапливается в груди и в желудке, закручивается в теле по спирали, превращаясь в итоге в камень, который давит изнутри. Желудок болит. Вся эта боль засела внутри крепко-накрепко. Впервые Ша Фумин не выдержал и присел. Надо сходить в больницу провериться. Сейчас вся эта суета уляжется, и тогда Ша Фумину во что бы то ни стало надо сходить к врачу.

Походы к врачу тоже были для Ша Фумина больным вопросом. Почему он так боялся больниц? А кто, скажите, не боится? Больницы слишком дороги. Раз чихнёшь, сходишь в больницу — и трёхсот-четырёхсот юаней как ни бывало. На самом деле деньги не самое важное. Ша Фумина по-настоящему пугал сам процесс. Особенно в больших больницах. Если не брать в расчёт осмотры по предварительной записи, то сначала будь добр отстоять очередь за номерком, потом очередь к врачу, потом очередь в кассу, потом очередь на обследование, потом снова очередь к врачу, потом снова очередь в кассу и в конце ещё одна очередь, за лекарствами — освободишься только через долгое время. Ша Фумин, каждый раз, посещая больницу, вспоминал притчу о слепцах, ощупывающих слона. Больница — такой же слон, внутреннее её устройство — настоящий лабиринт, ещё и со множеством измерений. Ша Фумин так и не разобрался в точках, линиях, плоскостях и углах этих геометрических фигур, сложных, запутанных, не подходящих для медицинских целей, а разве что для научных экспедиций.

Через несколько дней обязательно надо сходить. Ша Фумин поклялся. Уголки губ поползли наверх, получилась почти улыбка. В том, что касается походов к врачу, он специалист по клятвам. Сколько раз он уже клялся? Но так ни разу и не сходил. Он клялся не потому, что твёрдо решил идти, а потому что болело. Как только заболит, так он сразу же беззвучно клянётся. А если не болит? А если не болит, то все эти клятвы — брехня. А какие к брехне требования? Отбрехался — и ладно.

Доктор Ван кашлянул, толкнул дверь и вышел. Он словно бы знал, что Ша Фумин стоит там, и встал рядом. Доктор Ван ничего не говорил, только безостановочно хрустел пальцами. Ша Фумину звук показался многозначительным, словно передающим ему информацию: доктор Ван хочет что-то сказать, но не осмеливается.

Ша Фумин тоже кашлянул. Что означал этот кашель, он и сам не придумал. Ша Фумин просто хотел издать хоть какой-то звук, положив тем самым начало или, наоборот, конец, как угодно.

Доктор Ван вскоре обратил внимание, что от тела Ша Фумина исходит неприятный запах. Запах означал, что Ша Фумин не мылся уже несколько дней. Ша Фумин действительно несколько дней не принимал душ, а всё из-за того, что в общежитии санитарные условия были так себе: на всех имелся только один бойлер с горячей водой, так что десяти с лишним сотрудникам приходилось стоять в очередь, чтобы помыться. Боль в желудке изматывала, Ша Фумин очень сильно утомлялся, целыми днями чувствовал усталость, и, как только возвращался в общежитие, сразу ложился, а потом уже не было сил снова встать с постели. Он и сам уже унюхал неприятный запах немытого тела, но действительно, не было сил идти принимать горячий душ.

— Фумин, — внезапно сказал доктор Ван, — ты в порядке?

Ничего не значащая, пустая фраза, будто и не сказал ничего, но Ша Фумин обратил внимание, что доктор Ван впервые обратился к нему не как «господин директор», а назвал своего однокашника по имени.

— Всё в порядке, — отозвался Ша Фумин. — В порядке.

Ответ был таким же пустым — эхо пустоты.

Ша Фумин пробормотал: «Ну, ладно» — и замолчал. Сунул руку за пазуху и пощупал. Рана зажила, только сильно свербила, доктор Ван не осмеливался почесать её ногтями, только легонько поглаживал кончиками пальцев. Ша Фумин тоже не издавал ни звука, но его не оставляло чувство, что доктор Ван хочет сказать что-то важное, и слова буквально крутятся на языке.

— Фумин, — наконец, доктор Ван собрался с силами и заговорил: — послушай совет старого друга: ты брось это, выкинь из головы, бесполезно.

Фраза снова вышла пустая. Бросить что? Что выкинуть из головы? Что бесполезно? Но через секунду Ша Фумин понял. Доктор Ван говорил о Ду Хун. Ша Фумин никак не ожидал от доктора Вана подобной прямолинейности. Ша Фумин и сам, разумеется, понимал, что бесполезно, но когда сам понимаешь — это одно, и совсем другое услышать это из чужих уст. Ша Фумин сразу ничего не ответил, хотя и разозлился в душе. Его сердце разорвалось, раскололось разом на две половинки. Ша Фумин молчал довольно долго, успокаивался. Ему не хотелось прослыть дураком в глазах своего однокашника, он спросил:

— Все знают?

— Ну, мы же все слепые, — протянул доктор Ван. — Как можно не увидеть?

— И что ты думаешь?

Доктор Ван помялся немного, а потом сказал:

— Она тебя не любит.

Доктор Ван отвернулся и добавил:

— Послушай, что я тебе скажу, вырви с корнем эту любовь. Я же чётко вижу, что у тебя все мысли только о ней, а в её сердце тебе нет места, и она в этом не виновата, не правда ли?

Раз уже дошло до такого, то тяжело было продолжать. Безжалостно, что ли… Доктор Ван изо всех сил подбирал самые правильные формулировки, но всё равно получилось жестоко. У него засосало под ложечкой. Картина и впрямь неприглядная, другу приходилось говорить жестокую правду.

— Ты лучше подумай, как ей помочь, — сказал доктор Ван.

— Я всё время думаю…

— Нет, не думаешь.

— Как это не думаю?

— Ты только страдаешь и всё.

— Что ж, мне и пострадать нельзя?

— Можно. Но предаваться страданиям на самом деле равносильно эгоизму.

— Ван, что ты себе позволяешь?

Доктор Ван не отвечал. Он опустил голову и принялся водить по земле носком правой ноги, сначала очень быстро, постепенно замедляя темп. Доктор Ван сменил ногу и продолжил. Потом он наконец остановился, повернулся и хотел было уйти, но Ша Фумин схватил его за штанину. Даже через ткань брюк доктор Ван почувствовал, что рука Ша Фумина дрожит, и плечи его сотрясаются от рыданий. Ша Фумин, превозмогая боль в желудке, попросил:

— Брат, пойдём, выпьем, а?

Доктор Ван присел на корточки:

— А как же работа?

Ша Фумин выпустил из рук штанину доктора Вана, встал и повторил:

— Пойдём, выпьем.

В итоге Ша Фумину удалось-таки вытащить доктора Вана. Только он ушёл, как Сяо Кун нашла пустой кабинет и тихонько прошла туда. Она всё время хотела позвонить Сяо Ма, но не было возможности, а сейчас наконец такая возможность появилась. Сяо Ма ушёл, не прощаясь, почему, никто не знал, только Сяо Кун всё было совершенно ясно — это из-за неё. Как ни крути, а она на правах сестрицы должна позвонить. Попрощаться-то надо.

Сяо Ма её любит, Сяо Кун не могла притвориться, что ничего не знает. Она много раз хотела относиться к Сяо Ма с большей теплотой, но не получалось. Сяо Кун вела себя с Сяо Ма подчёркнуто холодно и делала это умышленно, не только ради доктора Вана, но и на самом деле ради самого Сяо Ма. Она виновата перед Сяо Ма. Строго говоря, на ней лежит ответственность за то, что их с Сяо Ма отношения стали такими натянутыми. Она была эгоисткой, думала только о себе и не считалась с его чувствами. Она сама влюбила в себя Сяо Ма. Если бы она снова и снова не кокетничала с ним, то до такого бы не дошло. Ни в коем случае не дошло бы. Это она вела себя неподобающе и неприлично. Эх, почему в жизни так много глухих тупиков? Стоит зазеваться, непонятно, с какой ноги шагнёшь, и ты уже там.

Сяо Кун в этой жизни не суждено было дозвониться на мобильник Сяо Ма. Номер уже не обслуживался. Судя по всему, Сяо Ма принял твёрдое решение порвать все взаимоотношения с «Массажным салоном Ша Цзунци». Но на самом деле он хотел порвать с ней. Сяо Ма, сестрица тебя обидела. Что ж, Сяо Ма, тогда счастливого тебе пути! Сестрица желает тебе счастья. Не надо было тебе так уходить, как бы то ни было, стоило проститься с сестрицей, сестрице будет не хватать твоих объятий. Расставание бывает разным, расставание после объятий ощущается совсем иначе. Всё это по-настоящему, и в будущем всё тоже будет по-настоящему. Сяо Ма, ты должен беречь себя. Береги себя, слышишь? Смотри, не натвори ничего такого. Ты любил сестрицу, сестрица тебе за это благодарна.

Сяо Кун убрала сотовый и достала шэньчжэньский мобильник. Столько всего случилось, Сяо Кун уже давно не созванивалась с родителями. Как ни крути, а позвонить надо. Только достав шэньчжэньский мобильник, Сяо Кун внезапно подумала, что родители тоже давно не звонили. Не случилось ли чего дома? При этой мысли она заволновалась и поспешно набрала домашний номер, прислушалась, но не услышала в мобильнике никаких звуков. Ох, чем дальше, тем хуже — кончилась зарядка. К счастью, Сяо Кун хватило ума найти решение проблемы, она сняла заднюю крышку, чтоб достать симку. Надо вытащить шэньчжэньскую симку и вставить её в нанкинский мобильник, родители, разумеется, подмены не заметят.

Только вот шэньчжэньская сим-карта куда-то запропастилась. Сяо Кун несколько раз пощупала, так и есть — шэньчжэньская симка исчезла. Это открытие, можно сказать, стало для Сяо Кун смертельным ударом. Симки нет, номера тоже нет, а значит, она близка к разоблачению. Всё тело тут же покрылось холодным потом. Как врать дальше? Никак.

Как могла пропасть симка?

Она не могла потеряться. Мобильник-то тут, а почему нет симки? Определённо, кто-то втихомолку брал её мобильник. И тут Сяо Кун всё поняла. Это Цзинь Янь. Определённо она, больше некому. Доктор Ван никогда в жизни не притрагивался к её мобильнику. Сяо Кун тут же разгневалась: Цзинь Янь, да, у нас с тобой бывали конфликты, но после того, как мы подружились, я искренне считала тебя своей сестрой. Как ты могла совершить такой подлый поступок? А?! Сяо Кун с силой швырнула телефон на массажную кушетку и повернулась. Надо найти Цзинь Янь. Надо спросить её в лоб: ты что, в конце концов, делаешь? Что ты замыслила?

Дойдя до двери, Сяо Кун остановилась и встала, как вкопанная, словно получила какой-то таинственный знак. Она повернулась, снова подошла к кушетке и подняла телефон. Это нанкинский телефон — стоит с него позвонить, и секрет раскроется. Шэньчжэньская симка пропала и вряд ли отыщется. Другими словами, рано или поздно разоблачение неизбежно. Может быть, есть смысл сделать это самой? Она может и дальше врать, может жить за счёт вранья, но всю жизнь обманывать невозможно, это никому не по силам.

Сяо Кун взяла мобильник, хмыкнула и набрала номер. Дозвонилась до стационарного телефона. Сяо Кун только успела сказать «алло», как из трубки донёсся пронзительный плач матери. Видимо, они уже какое-то время дежурили у телефона. Мать запричитала:

— Дрянная девчонка, ты ещё жива? Почему столько дней телефон выключен? Дрянь ты эдакая, мы с отцом чуть с ума не сошли! Ну-ка, быстро говори, где ты? Всё нормально?

— Я в Нанкине, всё хорошо.

— А почему ты в Нанкине?

— Мам, я влюбилась.

«Влюбилась» — особенное, диковинное слово, оно настолько распространённое, настолько обыденное, в момент его произнесения живо наполняет человека силой, трогающей до глубины души. Сяо Кун говорила без утайки, слова сами сорвались с её языка, но она не ожидала, что простая фраза «я влюбилась» может быть такой душещипательной. Сяо Кун тотчас уронила две горячие слезинки, а потом очень спокойно повторила:

— Мам, я влюбилась.

Мать опешила, а потом брякнула:

— Мальчик или девочка?

Дочка так надолго запропастилась, мать действительно перепугалась до потери рассудка, да ещё и разволновалась, вот и задала такой идиотский вопрос. Видимо, они предполагали, что у дочери роман, беспокоились, что дочка уже родила. Бедные родители всей Поднебесной! Сяо Кун фыркнула и рассмеялась, а потом сказала с непомерной гордостью, таким тоном, словно роженица из родильной палаты:

— Мальчик, полностью слепой.

На другом конце провода повисла тишина. Через довольно долгое время в трубке снова раздался голос, но не матери, а на этот раз отца:

— Дочка! — Отец сразу начал задыхаться от ярости и орал как резаный: — Ты почему такая не послушная?

— Пап, моя любовь к нему — вот один глаз, его любовь ко мне — вот второй глаз. Оба глаза на месте. Папа, твоя дочь не принцесса какая-нибудь, на что ты надеялся? — Сяо Кун и подумать не могла, что сможет произнести такое. Она постоянно врала, перед каждым телефонным звонком долго готовилась, и, чем дальше, тем больше завиралась. Сегодня Сяо Кун вообще не готовилась, говорила всё, что на сердце, и не представляла, что слова получатся такие ясные, яркие, ослепительные — всё вокруг было залито светом.

Сяо Кун закрыла телефон, не осмеливаясь поверить, как это было просто. С того момента, как она влюбилась, и до сих пор Сяо Кун постоянно мучилась, не зная, как быть с родителями. Наконец, она сказала правду и вот оно, оказывается, как — одно слово правды, и мёртвый узел сам собой развязался, вот ведь неожиданность!

В этот момент в комнату ощупью вошла Цзинь Янь. Она только что получила важное известие — Ду Хун буянит в больнице, рыдает и кричит, чтобы её отпустили домой. Она вошла и ничего ещё не успела сказать, как Сяо Кун схватила её. Цзинь Янь была выше Сяо Кун, и потому Сяо Кун уткнулась ей лицом в шею. Цзинь Янь ощутила на шее слёзы Сяо Кун, а та всё ещё сжимала мобильник и, не переставая, била им по спине Цзинь Янь. Цзинь Янь всё поняла и вздохнула с облегчением. Она протянула руку, положила её на талию Сяо Кун и принялась без остановки гладить.

— Ты воровка, — прошептала Сяо Кун в самое ухо Цзинь Янь. — Я теперь буду остерегаться тебя до конца жизни.

— Ты о чём?

— Ты воровка, — тихо повторила Сяо Кун. — Ты берёшь чужое.

Цзинь Янь оттолкнула от себя Сяо Кун.

— Не скандаль, — обессиленно сказала Цзинь Янь. — Ду Хун разбушевалась, требует, чтобы её выписали. Как с ней быть?

Ду Хун в итоге досрочно выписалась из больницы. Она вышла оттуда, поддерживаемая Ша Фумином, которого, в свою очередь, поддерживала Гао Вэй, — так и вернулись. Вернулись они в полдень. Ша Фумин специально выбрал такое время: в полдень сотрудники сидят без дела и можно устроить маленькую торжественную церемонию в честь возвращения Ду Хун. Церемония необходима. Церемония — это не способ признания чего-то, а степень признания. Иногда церемонии более красноречивы, чем сами события. Ду Хун, «Массажный салон Ша Цзунци» приветствует тебя!

Когда Ду Хун вошла в двери, Гао Вэй громким криком известила:

— Мы вернулись!

Все столпились вокруг Ду Хун, стало очень оживлённо. Сотрудники салона теснились в комнате отдыха и громко аплодировали Ду Хун. Овации вышли пламенные, довольно сумбурные, они смешивались с гомоном голосов. Ша Фумин обрадовался, Чжан Цзунци обрадовался, а сотрудники обрадовались ещё сильнее. После «дела о расхищении баранины» в массажном салоне произошла целая череда неприятностей, в комнате отдыха больше не царила непринуждённая атмосфера, все ощущали подавленность, перестали чувствовать себя в безопасности. Сейчас всё налаживается, Ду Хун спокойно вернулась. Радость коллег была не просто радостью — это был повод дать волю чувствам. Преувеличенное радушие. Долго копившуюся пасмурную атмосферу как рукой сняло, и в каждом сердце воцарилась новая, ясная погода.

Радость Ша Фумина была неподдельной. За это нужно было благодарить доктора Вана. Хотя доктор Ван и не начальник, но он давно был для многих старшим братом и всегда умел расставлять всё по своим местам. Ша Фумин размышлял, что делать, пока Ду Хун беспомощна, а доктор Ван вмешался. Он выдвинул два условия: во-первых, если Ша Фумин действительно хочет помочь Ду Хун, то надо сохранить всё в тайне, нельзя рассказывать о переломе пальца направо и налево. Если информация просочится, то клиенты перестанут к ней записываться. А если сохранить всё в тайне, то, даже если Ду Хун уйдёт с этого места, она сможет найти такую же работу в другом салоне. Доктор Ван успокоил Ша Фумина, что он никому не проговорится. Во-вторых, доктор Ван внимательно изучил травму Ду Хун — несмотря на перелом большого пальца, все остальные пальцы не пострадали. Что это значит? Это значит, что она вполне может делать массаж ступнёй. Разумеется, в массаже ступнёй тоже не обойтись без большого пальца, но основной упор здесь всё-таки на средний и указательный. Если сможешь хорошенько упереться средними фалангами двух этих пальцев, то рядовой клиент и не заметит никакой разницы, если только он сам не массажист, специализирующийся на туйна, но разве массажист пойдёт делать себе массаж ступнёй? Сейчас решение проблемы очень простое — надо отдать Ду Хун всех клиентов, которые приходят в салон на массаж ступнёй. Главное, чтобы остальные массажисты не забирали себе таких клиентов, и ладно. Тогда у Ду Хун в день будет пять-шесть сеансов, так же как раньше, словно ничего и не случилось.

Да, всё как раньше, словно ничего и не случилось. Большой палец Ду Хун не ломался. Ду Хун всё та же Ду Хун. Что может быть лучше? Ничего. На волне радости Ша Фумин хлопнул в ладоши и громким голосом объявил:

— Сегодня приглашаю всех перекусить перед сном!

Присутствующие встретили новость громкими криками одобрения. Они окружили Ду Хун, говорили наперебой, массажный салон тут же превратился в маленький океан радости. Ша Фумин стоял за дверью, в душе он был очень тронут. Всё-таки оживление — это здорово. Снова чувствуется «человеческий дух». Что это, в конце концов, такое, «человеческий дух»? Ша Фумину показалось, что комната отдыха полна рук, которые внезапно вырвались из-под земли, а теперь легонько раскачиваются на ветру. Вне всякого сомнения, самой трогательной, самой радостной рукой была Ду Хун, стоявшая и улыбающаяся среди леса других рук. Ша Фумин видел, что она улыбается. Улыбки трепетали и цеплялись одна за другую. Раз, два, три, четыре. Да, всего четыре. Они расползались во всех направлениях, украшая каждый уголок. Ша Фумин тихонько вздохнул с облегчением, всем телом ощущая невыразимую лёгкость. Словно пёрышко на ветру. Он ощутил лёгкость даже в костях. Словно вешние воды, текущие на восток.[57]

Давно такого не было. Очень давно. Ша Фумин по-прежнему хлопал глазами, что было сил изображая, будто его это всё не касается. Замечательное чувство — он радуется, а вроде как и не при делах, чествуют-то другие! Как ни крути, а он был благодарен Ду Хун. Благодаря несчастному случаю, который с ней произошёл, массажный салон ожил и стал, как раньше. Вот только цену Ду Хун пришлось заплатить слишком высокую. Лучше бы он был на её месте.

Если бы он сломал большой палец… Если бы он сломал большой палец, то из больницы бы его встречал Чжан Цзунци? Возможно. Очень даже может быть. На его месте Ша Фумин так бы и поступил. Он понимал, что их связывает, — неизвестно, смогли бы они пройти испытание богатством и почестями, но совершенно точно разделили бы невзгоды. Вероятно, им просто надо поговорить. Да, поговорить. Ша Фумин пошевелил губами и вдруг понял одну вещь. Для слепых рот — это не просто рот. Это не верхняя и нижняя губа, а верхнее и нижнее веко. Здесь же расположен и зрачок. На кончике языка. Внезапно Ша Фумин увидел свет, исходивший из кончика языка, слабый, мерцающий, блуждающий, но всё-таки свет. Этот свет мог озарять. Ша Фумин поднял голову, открыл рот и вдруг вздохнул. Вздох превратился в луч света, похожий на гвоздь, мощный, обладающий непоколебимой пробивной способностью.

Ша Фумин тайком вывел доктора Вана и вытащил его на крыльцо. Каждый зажёг себе сигарету, и они бесцельно слонялись перед входом в массажный салон. Доктор Ван ничего не говорил. На самом деле Ша Фумин и не надеялся, что доктор Ван что-то скажет, а раз тот молчал, то и Ша Фумин молчал. Ша Фумин в итоге не выдержал и заговорил первым:

— Лао Ван, я тут беспокоюсь. Я кое-чего не сказал им. Если я попрошу отдавать Ду Хун клиентов на массаж ног, а они не согласятся, что тогда делать? Приказать я не смогу, не посмею.

Доктор Ван усмехнулся — на ум пришла старая пословица о том, что все влюблённые глупцы. Ша Фумин не был полноценным влюблённым — он любил безответно, а безответная любовь делает людей не просто глупыми, а идиотами.

— Эх, ты, — голос его моментально обрёл серьёзность. — Ты чем дальше, тем чаще ведёшь себя, как зрячий. Мне не нравится. Ничего не надо говорить, всем и так всё ясно, в итоге всё будет именно так, как я сказал.

Пока Ша Фумин и доктор Ван слонялись возле салона, радостная атмосфера в комнате отдыха достигла своего апогея благодаря Цзинь Янь и Сяо Кун. Цзинь Янь подошла вплотную к Ду Хун, подняла обе руки и внезапно сказала громким голосом:

— Тишина! Прошу минуту внимания!

Все знали, что произойдёт дальше, и сразу затихли. В комнате отдыха тут же повисло приятное нетерпение.

Вжик! Стремительно расстегнулась молния. Звук был мелодичным, нежным, вкрадчивым, быстрым, словно песня о настоящей любви. Это Цзинь Янь открыла сумочку, сумочка всегда висела у неё на груди, и теперь Цзинь Янь открыла молнию. Она достала из сумочки толстую пачку банкнот разного размера[58] и, держа её в одной руке, второй нащупала руку Ду Хун и сунула ей деньги со словами:

— Это небольшой подарок от всех нас, ну, ты понимаешь, от чистого сердца!

Говоря эти слова, Цзинь Янь на самом деле уже растрогалась. Голос её дрожал. Все это ощутили. Каждый мог расслышать взволнованное сбивчивое дыхание. Ду Хун, сжимая толстую пачку, снова и снова ощупывала её травмированной рукой со словами:

— Спасибо всем!

Цзинь Янь ждала. Сяо Кун тоже ждала. Все присутствующие ждали. Они ждали самого волнующего момента. Нет, им не нужна была признательность Ду Хун. Не нужна. Но ведь это такая нежная и трогательная сцена, не должна была обойтись без бурного выражения чувств и объятий, без горячих слёз, брызгающих во все стороны. Так всегда происходит в книгах и фильмах, и в телевизоре тоже, в реальной жизни не может быть иначе.

Поблагодарив всех присутствующих, Ду Хун ещё раз повторила то же «спасибо всем», а напоследок сказала:

— Я действительно всем вам очень благодарна!

Голос её звучал спокойно — никакой патетики, только вежливость. Так называемого «апогея» не произошло и всё закончилось таким вот равнодушным образом. Равнодушие стало сюрпризом для всех. Действительность отличается от книг, от фильмов, телепередач и новостей в газетах. Собравшиеся не знали, как дальше должна развиваться ситуация. В этот момент равнодушие в комнате отдыха уже не было просто равнодушием, а превратилось в беспомощность.

К счастью, пришли клиенты. Всего трое. Ду Ли начала распределять массажистов. Она громким голосом выкрикивала имя массажистов, радостно сообщая, что им надо идти к клиентам. Разве мог у такой сцены мог быть финал лучше, чем тот, где всё запутывается ещё сильнее? Доктор Ван стоял на улице и, разумеется, не слышал. Ду Ли специально вышла на крыльцо и во всё горло заорала:

— Доктор Ван! Работать!

К одному клиенту пошёл доктор Ван. Ко второму — Чжан Игуан. К третьему — Цзинь Янь. В первый момент атмосфера в салоне снова вернулась в обычное русло. Ду Хун подошла к двери в комнату отдыха, оперлась на дверь и стала дёргать её туда-сюда. Ограничитель хода звучал мелодично: щёлк! И ещё раз — щёлк!

Ещё находясь в больнице, Ду Хун узнала, что на двери в комнату отдыха установили ограничитель хода на магните. У неё была горячая линия с Гао Вэй. Забавно, что Ду Хун, лёжа в больнице, знала о том, что творится в массажном салоне, лучше и подробнее, чем раньше. Гао Вэй рассказывала ей обо всём, что происходило в салоне — это всё равно, что «увидеть собственными глазами», разницы никакой. Рот Гао Вэй постоянно передавал «последние известия». «Последние известия» в исполнении Гао Вэй были всеобъемлющими, углублёнными и касались самых разных аспектов. Помимо отчётов, «последние известия» Гао Вэй включали в себя «передовицы» и «обзоры со стойки администратора». Потихоньку Ду Хун поняла мотивы Гао Вэй — все «последние известия» пронизывала центральная мысль, можно даже сказать, идеологическая линия. Идеологическая линия сводилась к одному — Гао Вэй всячески давала понять, насколько хорошо Ша Фумин относится к Ду Хун. Тогда все «передовицы» и «обзоры» становились ясны, обретали цель. Цель проста: Гао Вэй надеялась, что Ду Хун сможет отплатить добром за добро и будет «поласковее» с Ша Фумином.

Ду Хун не нужны были такие «последние известия». В душе всё смешалось, она испытывала раздражение. Но Ду Хун не могла закрыть глаза Гао Вэй, а уж тем более рот. Ду Хун готова была признать, что Ша Фумин вовсе не такой, как она думала раньше, он хороший и вовсе не похабный. Он относится к Ду Хун со всей серьёзностью, но Ду Хун его не любит. Не любит, и всё тут. Что бы Ша Фумин не делал для неё, она готова испытывать признательность, но не любовь, а это совершенно разные вещи.

В «последние известия» Гао Вэй попала какая-то суматоха, и Гао Вэй внезапно начала вещать для Ду Хун в прямом эфире. Получился масштабный и пространный репортаж в прямом эфире. Ду Хун слышала, как Гао Вэй тихо передаёт с места событий:

— Директор Ша и доктор Ван ушли. Цзинь Янь ведёт Сяо Кун в комнату отдыха. Цзинь Янь только что громко крикнула в коридоре: «Все на собрание!». Не знаю, что они там такое затеяли.

Благодаря мобильнику Гао Вэй Ду Хун слышала, как Цзинь Янь внезапно сказала:

— Мы считаем себя неравнодушными, но на самом деле мы равнодушные, и так дальше продолжаться не может!

Говорила практически одна Цзинь Янь. Говорила целых пять минут, а то и шесть. Ду Хун поняла, что так называемое «собрание» на самом деле — сбор пожертвований. Цзинь Янь агитирует собравшихся сделать для неё, Ду Хун, «хоть что-то». Непонятно, сердилась ли Цзинь Янь на себя или на других, но голос её дрожал. Она взволнованно лила слёзы. В итоге, из-за этих рыданий, её выступление звучало и благозвучно, и неприятно, попросту говоря, превратилось почти в угрозы. Каждый должен был выразить согласие. Цзинь Янь не просто произносила речь, она увещевала, она приказывала. «Бедняжка Ду Хун» теперь «такая», «что она сможет?» Она «ничего теперь не сможет»! Мы не можем «бесстрастно смотреть на это», мы не можем «оставаться в стороне». Ду Хун и не представляла, что Цзинь Янь может быть такой пылкой, была поражена её ораторскими способностями. В конце Цзинь Янь сказала: «У нас одинаковые глаза, одинаковые зрачки, что мы в итоге увидим? Нужно поступать по обстоятельствам!» Цзинь Янь не только разглагольствовала, но она и делала. Самая первая сделала. Можно сказать, преисполнившись гордости. Цзинь Янь, не обсудив с Тайлаем, внесла деньги за себя и за него. Сяо Кун прославилась своей скупостью — каждая копейка была для неё такой же круглой и чёрной, как её зрачки. Но перед лицом такого кипучего энтузиазма Сяо Кун не подкачала, доктор Ван куда-то ушёл, и она внесла деньги также «от имени доктора Вана» — за себя и за него. В комнате отдыха поднялась волна возбуждения, все растрогались до слёз.

Ду Хун сжимала трубку в руке и всё это слышала. Она дрожала. Она зажмурила глаза и крепко сжала губы, не издав ни звука, не желая, чтобы какой-то из её звуков долетел до того конца провода. Какие хорошие братья, какие хорошие сёстры! У Ду Хун сердце кровью обливалось, а внутри перекатывалась тёплая волна. «Прямой эфир» не закончился. Цзинь Янь и Сяо Кун пересчитывали наличные и параллельно обсуждали: нельзя, чтобы пошёл слушок. Не надо говорить доктору Вану, раз уж «ты уже за него внесла», тем более «не надо говорить Ша Фумину». «Их с Ду Хун дела нас не касаются».

Ду Хун закрыла телефон, сунула его под подушку и прилегла. Она разволновалась, она была тронута, но при этом нарастали тоска и отчаяние. Беспощадный факт — её жизнь кончилась. Ду Хун это понимала. Остаток своей жизни она сможет лишь полагаться на кого-то и жить в постоянной признательности. Она теперь ниже всех людей на головы, ниже как здоровых, так и слепых. Что у неё есть? А ничего нет, осталась лишь «красота». Что такое «красота»? Это как выход через ноздрю — вроде он и твой, а на самом деле тебе не принадлежит. Как вошёл, так и вышел. Неуловимый.

Ду Хун натянула одеяло, укрывшись им с головой. Приготовилась разрыдаться, но не заплакала. Она не выплакалась вволю, слёзы тихо текли по лицу. В этот раз слёзы были странные: раньше слезинки падали одна за другой, а теперь отдельных слезинок не было, слёзы текли потоком, быстрым ручьём, стремительно и без передышки. Подушка промокла. Ду Хун перевернулась. Подушка снова промокла.

Переживая воспоминания о пережитых страданиях, Ду Хун убивалась. Она утратила самоуважение, утратила достоинство. Всё её достоинство было размазано о дверной косяк. Налетел сквозняк, одно неловкое движение — и её достоинство всмятку. Она потеряла своё достоинство в комнате отдыха массажного салона.

Нельзя так, говорила себе Ду Хун. Нельзя. Категорически нельзя. Ни за что на свете!

Ду Хун отбросила одеяло. Села. Нащупала полотенце и тихонько ощупью побрела в туалет, чтобы умыть лицо. По дороге ей встретилась медсестра, хотела помочь. Ду Хун повернулась к сестре, улыбнулась, мягко и решительно высвободилась из её рук, сказав спасибо.

Нельзя, нельзя, повторяла Ду Хун себе. До последнего вздоха Ду Хун не может позволить себе стать жалкой козявкой, вызывающей у всех сочувствие. Она хочет жить. Она не хочет быть признательной.

Нельзя быть в долгу перед другими. Ни перед кем. Даже перед добрыми братьями и сёстрами. Как только задолжаешь, придётся возвращать. Если не можешь вернуть, тогда тем более нечего влезать в долги. За долги всегда приходится расплачиваться. Ду Хун не хотела расплачиваться. Необходимость расплаты вселяла в Ду Хун сильнейший ужас, она надеялась как голая пришла, так голой и уйти.

Умывшись, Ду Хун приняла твёрдое решение уехать. Покинуть «Массажный салон Ша Цзунци». Сначала вернуться домой. То, что заплатил Ша Фумин за лечение, пусть вернут родители. Но эту сумму Ду Хун потом родителям должна отдать. Как отдать? Этого она пока что не могла придумать. Ду Хун снова захотелось плакать, но она решительно взяла на себя эту ношу. В её мозгу выпрыгнули четыре слова: не бывает безвыходных положений. Не-бывает-безвыходных-положений.

Приняв решение, Ду Хун позвала медсестру и попросила заказать билет на поезд. Разумеется, пришлось звать и Гао Вэй, ей нужен был специальный планшет для слепых, чтобы написать кое-что. Ей надо многое сказать братьям и сёстрам. Ей нужно поблагодарить их. Во что бы то ни стало нужно поблагодарить. Попрощаться с друзьями. Не бывает безвыходных положений!

Вот и ей нужен выход. У неё есть гордость, доброе имя, достоинство. Она никому ничего не должна.

Все, кто должен был работать, работали, а остальные отдыхали. В массажном салоне царила обычная атмосфера. Ду Хун положила толстую пачку разных по размеру купюр в свой шкафчик, закрыла дверь и заперла на замок. Привесила ключик на замок. Потом она подошла к Гао Вэй и сунула ей листок бумаги. Сделав всё это, Ду Хун двинулась в сторону выхода. Гао Вэй хотела пойти с ней, но Ду Хун преградила путь. Гао Вэй спросила:

— Ты куда это собралась?

Ду Хун ответила:

— Глупая, куда я могу пойти? Просто хочу побыть немного одна.

Ша Фумин стоял на крыльце. Ду Хун нужно было пройти мимо него. Гао Вэй, сжимая лист бумаги, который ей дала Ду Хун, выглянула в окно и увидела, что Ду Хун обнимается с Ша Фумином возле входа. Ша Фумин стоял спиной к Гао Вэй, но даже со спины Гао Вэй рассмотрела его восторг. Он со щелчком расправил плечи, словно собирался взлететь на небо. Гао Вэй засмеялась, глянула одним глазком на Ду Ли и, улыбаясь до ушей, отошла от окна. Ей хотелось крикнуть остальных, чтобы тоже посмотрели, но с большим трудом Гао Вэй всё же сдержалась.

Первым человеком, понявшим, что что-то не так, оказалась всё та же Гао Вэй. Гао Вэй, сжимая бумажку Ду Хун, сидела в комнате отдыха. Ей не хотелось выходить на улицу и по коридору слоняться туда-сюда тоже не хотелось, поэтому Гао Вэй теребила клочок бумаги. Бумажка была вся испещрена маленькими, даже нет, крошечными, дырочками. Гао Вэй не понимала систему, а потому и не присматривалась. Минут через двадцать-тридцать Гао Вэй поднялась с места. У входа в салон никого не было. Гао Вэй открыла стеклянную дверь и обнаружила, что Ша Фумин наворачивает неподалёку от выхода круги диаметром метров в пять. Ходит и ходит по кругу, беспрестанно потирая руки. Гао Вэй не увидела Ду Хун, закрыла дверь и вернулась. Она прошла по всем массажным кабинетам, но Ду Хун нигде не было. Дрянная девчонка, куда запропастилась? Спряталась куда-то и льёт слёзы?

Прошло два с лишним часа, Гао Вэй несколько запаниковала. Наконец она ойкнула и, словно бы разговаривая сама с собой, спросила:

— Куда делась Ду Хун?

Цзинь Янь откликнулась:

— А разве она не с тобой всё это время была?

— Что ты, вовсе нет!

Двухчасовое отсутствие вовсе не так много, но для слепого это слишком. Тут уже все поняли, что что-то не так, и, столпившись в комнате отдыха, стояли неподвижно, обмениваясь рассеянными взглядами. Внезапно Ша Фумин спросил:

— Она тебе что-нибудь сказала?

— Нет, сунула какую-то бумажку, сказала, что хочет немного побыть одна.

— А на бумажке что-нибудь написано? — допытывалась Цзинь Янь.

Гао Вэй подняла бумажку и невинным голосом сказала:

— Нет, ничего нет.

Ша Фумин уточнил:

— А дырочек случайно нет, маленьких таких?

Гао Вэй ответила:

— Есть.

Доктор Ван стоял ближе всех к Гао Вэй, он протянул руку, и Гао Вэй отдала ему бумажку. Доктор Ван задрал согнутую ногу, положил бумажку на колено и начал водить по ней кончиком указательного пальца. Провёл два раза и поднял голову. Гао Вэй увидела, что у доктора Вана лицо стало серым, а кончики бровей полезли на лоб. Доктор Ван ничего не сказал и молча передал бумажку Сяо Кун.

В комнате отдыха снова воцарилась тишина, но на этот раз уже не такая, как раньше. Все слепые по очереди передавали друг другу листок, оставленный Ду Хун, пока, наконец, бумажка не оказалась в руках Ша Фумина. Гао Вэй своими глазами видела весь процесс передачи листка, и в сердце закрались очень нехорошие предчувствия. Но она пока что ничего не понимала. Гао Вэй повернула голову и, как назло, встретилась взглядом с Ду Ли, стоявшей у двери. Ду Ли тоже всем своим видом выражала рассеянность. Девушки быстро отвели глаза. Тайна уже раскрыта, определённо раскрыта, но они так ничего и не понимали. Две пары их глаз блестели, но перед ними была кромешная тьма. Их глаза ничего не видели. Они были слепы с открытыми глазами. Девушки и подумать не могли, что в мире такое случается, что-то определённо есть, но даже ясными глазами не увидеть. Тишина в комнате отдыха отдавала ужасом.

Указательный палец Ша Фумина нервно задёргался, рот открылся и подбородок отвис. Гао Вэй обратила внимание, что указательный палец Ша Фумина снова и снова гладит поверхность листка, последний ряд точек. Наконец он сделал глубокий вдох и выдох, а потом обронил бумажку Ду Хун на диван, а сам поднялся. Он подошёл к шкафчику, нащупал замок, а на нём ключик. С лёгкостью открыв дверцу, сунул внутрь пустую руку и вытащил тоже пустую. Судя по выражению лица, он поверил. Судя по выражению лица, он удостоверился. А ещё огорчился и отчаялся. Ша Фумин молча ушёл в массажный кабинет напротив.

Кроме Гао Вэй и Ду Ли, все слепые поняли. Последние слова Ду Хун оставила Ша Фумину, назвав его в записке «старшим братом». Она написала: «Фумин, я не знаю, как отблагодарить тебя, желаю тебе счастья».

Сегодня в комнате отдыха чему-то суждено было случиться, но в этот раз не с Ду Хун, а с доктором Ваном. Внезапно доктор Ван спросил:

— Сяо Кун, это была твоя идея?

— Да, — ответила Сяо Кун.

Доктор Ван тут же пришёл в ярость и начал громко распекать Сяо Кун:

— Кто тебя надоумил так сделать?

Одного раза было мало, чтобы прояснить вопрос, потому доктор Ван спросил ещё раз:

— Кто тебя надоумил так сделать?! — доктор Ван орал страшным голосом, брызгая слюной. — Как тебе не стыдно, слепая и так себя ведёшь?

Такого поведения от доктора Вана никто не ожидал: обычно такой мягкий человек и тут вдруг так кричит на Сяо Кун, как Сяо Кун смотреть в глаза коллегам?

— Лао Ван, не ори, — Цзинь Янь сделала шаг вперёд и подошла к доктору Вану. Она ответила на вопрос: — Идею предложила я. Сяо Кун тут не при чём, если есть, что сказать, то говори мне.

У доктора Вана глаза налились кровью:

— Ты что себе позволяешь? — он наклонил голову. — Ты думаешь, что достойна быть слепой?

Цзинь Янь явно переоценила себя. Она никак не ожидала, что доктор Ван так на неё накинется. Доктор Ван орал во всю глотку, и Цзинь Янь сначала даже не нашлась, что ответить, и остолбенела.

А ещё Цзинь Янь не думала, что за неё вступится тихоня Тайлай. Тайлай протянул руку, отодвинул в сторону Цзинь Янь, заслонил её своим телом, и хотя он не мог похвастаться таким же громким голосом, как доктор Ван, тоже заорал:

— Ты чего вопишь? Ты чего развопился на мою невесту? Ты один у нас достоин быть слепым? В остальном мне с тобой не тягаться, но кто слепее, это мы ещё посмотрим!

Разве мог Доктор Ван знать, что на него набросится Тайлай? Он не был готов, и слова застряли в горле. Тайлай живо утихомирил его задор. Доктор Ван пристально «смотрел» на Тайлая. Он понимал, что Тайлай в ответ тоже «смотрит», не отрываясь. Двое незрячих впились друг в друга «взглядами», и дыхание каждого обжигало лицо соперника. Никто не хотел уступать, оба тяжело дышали, как быки.

Чжан Цзунци положил одну руку на плечо доктора Вана, а вторую — на плечо Тайлая со словами:

— Братцы, перестаньте.

Только Тайлай хотел поднять руку, как Чжан Цзунци сдержал его, строгим голосом повторив:

— Перестаньте!

На улице Цзянцзюнь Дадао, дом 109-4, располагался ресторан, хотя «ресторан» — это слишком официально, на самом деле придорожная забегаловка. Такие забегаловки никогда не отличались масштабами бизнеса, но у них есть свои отличительные черты, основная и самая привлекательная из которых для клиентов — грязь. На полу никаких ковров, никакой плитки — просто голый бетон. У бетона своя прелесть — гостям можно вести себя свободно и бросать куда ни попадя большие и мелкие рыбьи кости, окурки и пробки от винных бутылок. Хоть тут и грязно, но еда в таких забегаловках вкусная, основной секрет — ярко выраженный вкус с дымком. Это и есть так называемая «домашняя еда», самая настоящая. Сюда приходят в основном работяги и «синие воротнички». Им всё равно, что обстановка не слишком красивая, воздух не свежий, а на полу грязь. На это наплевать. Важно только, чтобы блюда были «привычными», порции приличными и цены сходными. Если хочешь, можно оголиться по пояс, закинуть одну ногу на колено другой, есть, пить и болтать. Здесь другие радости.

Забегаловка забегаловке рознь. Некоторые в основном работают днём, другие же, наоборот, больше ценят ночь и напоминают скорее старинные ночные рынки, торговля тут активизируется только за полночь. Основные посетители ночных забегаловок те, кому приходится «полуночничать»: таксисты, работники банных комплексов и караоке, запоздалые посетители баров и чайных, игроки в мацзян, наркоманы, всякие асоциальные бездельники, девушки по вызову и жиголо, или, как их называют на сленге, «курочки» и «селезни», ну и, разумеется, люди искусства. Людям искусства надоедает ходить в места классом повыше, им хочется новых эмоций, и они приходят сюда время от времени за новыми ощущениями.

Обыватели и не знают, какое оживление царит здесь глубокой ночью. Сотрудники муниципальных служб частенько по ночам отлынивают от работы, а полицейские, которым выпадают ночные дежурства, не хотят соваться в чужие дела, так что хозяева придорожных забегаловок совершенно распоясываются, занимая тротуар и разворачивая уличную торговлю. Закидывают на ветки платанов электрические провода, монтируют лампы, выставляют несколько лёгких столиков — вот и готово. Жаровня стоит тут же на улице, часто здесь же жарят, парят, варят, тушат. В итоге на улице гам, чад, смрад. Так пахнут все крупные города, так пахнет бедность и разруха, иными словами, те места, куда всем сердцем стремятся попасть горожане, не отличающиеся особой законопослушностью.

Ещё до полуночи в ресторан на улице Цзянцзюнь Дадао, дом 109-4, пришли Ша Фумин, Чжан Цзунци, доктор Ван, Сяо Кун, Цзинь Янь, Сюй Тайлай, Гао Вэй, Ду Ли, Сяо Тан и другие сотрудники салона, даже тётушка Цзинь специально подоспела. Глухой ночью, когда город опустел, они чёрной толпой сгрудились у входа в забегаловку. Хозяин забегаловки и официанты уже видели всех их, раньше они приходили сюда по двое-трое, так что почти все успели примелькаться, но в таком количестве пришли впервые. Хозяин забегаловки радушно подошёл и, обращаясь ко всей толпе, сказал:

— Все собрались? Что у вас за праздник?

Никто не ответил. Ша Фумин улыбнулся и сказал:

— Да никакого праздника, просто все хорошо потрудились, вот и решили собраться.

— Я сейчас вам всё организую.

Улыбка у Ша Фумина вышла вымученная, он устал до ужаса. В тот момент, когда Ша Фумин дочитал последнюю строку письма Ду Хун, силы оставили его. Внезапно мистическая сила вытянула из него все силы разом, а заодно и душу. Хорошо хоть боль в желудке на своём месте. Если бы не боль в желудке, Ша Фумин чувствовал бы себя пустым и с каждым шагом слышал бы, как в пустоте внутри тела раздаётся эхо.

Изначально Ша Фумин пригласил всех на ужин по случаю того, что Ду Хун выписалась из больницы. Через несколько часов ситуация изменилась кардинально. Жизнь действительно непредсказуема — в совершенно обычные дни внезапно, как по волшебству, происходят совершенно незаурядные события. А вообще, жизнь штука ломкая, фальшивая, легко поддающаяся чужому влиянию, как трава, которая стелется туда, куда дует ветер. Вот, говорят, у слепцов жизнь монотонная, а это ведь как посмотреть. Зависит от того, хотят ли слепцы обнажить свою душу. Нет — отлично, все дни будут ровными, как под копирку, одинаковой длины, одинаковой ширины, одинаковой высоты. Но стоит обнажить душу, как случается нечто страшное, и жизнь слепцов приобретает чрезвычайно редкую форму. Разумеется, доктор Ван понимал, в каком состоянии сейчас Ша Фумин: он предложил отменить ужин или перенести — всё равно.

— А с какой стати? — Ша Фумин не согласился, сказав: — Ду Хун выписалась из больницы, надо отметить.

Ну да, Ду Хун выписалась из больницы, надо отметить. Но какой привкус будет у этого праздника, один только Ша Фумин испробует. Доктор Ван предложил отменить банкет от чистого сердца, хотя и не без примеси эгоизма. Днём он сначала поссорился с Сяо Кун, потом — с Цзинь Янь, а потом ещё и с Сюй Тайлаем повздорил. В такой момент банкет не к месту. Остальным неловко было что-то сказать Ша Фумину, но все думали так же и надеялись втайне, что Ша Фумин всё-таки отменит мероприятие. А Ша Фумин взял да и не отменил, как назло, что ты будешь делать? Все жалели Ша Фумина. Упрямый ты осёл, ну почему же ты такой упрямый? По дороге никто не разговаривал и при этом никто не чувствовал, что за холодные ветра на душе у Ша Фумина, что за проливные дожди там идут. Он действительно страдал.

По сравнению с Ша Фумином, Чжан Цзунци испытывал более сложную гамму чувств. Ему было жалко и Ду Хун, и Ша Фумина, но, помимо сочувствия, душу наполняла странная радость. Радость беспричинная, безосновательная, импульсивная. Когда Чжан Цзунци дочитал письмо Ду Хун, сердце ёкнуло. Внимательно прислушавшись к себе, Чжан Цзунци с изумлением обнаружил, что ощущает в большей степени радость, чем сожаление. Открытие испугало Чжан Цзунци, он даже испытал к самому себе некоторое презрение. Как могло такое получиться? Но радость была неподдельной, она циркулировала по кровеносным сосудам Чжан Цзунци по кругу, не останавливаясь. Чжан Цзунци подумал-подумал и понял, что он вообще-то всегда надеялся на уход Ду Хун. Но, разумеется, он надеялся, что Ду Хун уйдёт тихо-мирно, но тихо-мирно не получилось, и в этом крылась причина сожаления.

Чжан Цзунци не хотел участвовать в банкете, но и не пойти не мог, потому последовал за большинством. Куда все — туда и он.

На крыльце дома 109-4 собралась огромная толпа, но всё равно люди стояли, разбившись на группы по двое-трое, и не разговаривали между собой. Атмосфера царила странная, в воздухе витали уныние и неприязнь.

В мгновение ока официанты подготовили столы и стулья. Всего получилось два стола. Хозяин забегаловки посчитал количество гостей и решил, что двух хватит. Хозяин подошёл к Ша Фумину и пригласил за стол. Ша Фумин замялся: с учётом сложившейся ситуации он должен был сесть за один стол, а Чжан Цзунци за другой. Он опёрся на спинку стула, уголки его губ внезапно поползли вверх, лицо приняло странное выражение. Это они с Чжан Цзунци докатились до такого, и нельзя сказать, что из-за Ду Хун. Ду Хун тут вовсе не при чём, однако если докопаться до сути, то Ду Хун всё-таки очень даже при чём. Но где теперь Ду Хун? Она растворилась без следа.

Ша Фумин собрался с духом и велел хозяину забегаловки:

— Будьте добры, сдвиньте столы, мы будем есть вместе.

Официанты снова расставили стулья и столы. Получился один длинный стол, составленный из трёх квадратных, в форме прямоугольника. На столе быстро разложили бокалы, тарелки, палочки для еды, расставили пиво и прохладительные напитки. Редкое зрелище для придорожной забегаловки. Над головой у собравшихся на банкет — небо, под ногами — асфальт, а слева широкая и пустынная улица под названием Цзянцзюнь Дадао, то есть шоссе Генералов. Разве похоже на скромный ужин слепых? Скорее уж на пышное торжество!

— Присаживайтесь, — сказал Ша Фумин.

Чжан Цзунци стоял неподалёку от Ша Фумина и не мог притвориться, что не слышал. Но Ша Фумин ни к кому конкретно и не обращался. Пришлось Чжан Цзунци подержать слово «присаживайтесь» во рту, и через некоторое время он повторил:

— Присаживайтесь.

Два раза повторённые слова не имели никакой логической связи, хотя определённо обладали своеобразным подтекстом. Ша Фумин и Чжан Цзунци уселись во главе стола и тут же пожалели, поскольку это было неестественно, и сиделось им теперь, как на иголках. Они не двигали руками, чтобы ненароком не задеть друг друга.

Остальные замешкались. Больше всех растерялся доктор Ван. Куда садиться? Доктор Ван мучительно размышлял. Сяо Кун на него сердится. Цзинь Янь на него сердится. Сюй Тайлай тоже злится. Где не сядешь, везде плохо. Ну, то, что Сяо Кун сердится, доктора Вана не особо волновало — всё-таки родные люди, легко исправить. А вот насчёт Цзинь Янь и Сюй Тайлая трудно сказать. Подумав немного, доктор Ван решил позвать Сяо Кун. Он несколько раз повёл кончиком носа и в итоге подошёл прямиком к Сяо Кун и схватил её за рукав. Сяо Кун не хотела с ним разговаривать и тут же вырвалась. Быстро. Жёстко. Она не хотела, чтобы доктор Ван прикасался к ней. Ты меня так опозорил — до конца жизни видеть тебя не желаю! Доктор Ван «посмотрел» ей прямо в глаза и в этот раз сам схватил Сяо Кун за запястье, крепко схватил, чтобы девушка не могла пошевелить рукой. Сяо Кун заупрямилась, начала вырываться, стало сразу понятно, что положение никак не исправить. Доктор Ван тихонько сказал ей на ухо:

— Сколько нас?

Вопрос был задан без повода и не привлёк внимания окружающих. Те, кто стоял рядом, ошибочно подумали, что доктор Ван пересчитывает собравшихся, но Сяо Кун всё поняла. Она помнила эту фразу. Она как-то раз задала такой же вопрос доктору Вану в постели, и тогда он ответил: «Мы — единое целое». После этого у доктора Вана наступил оргазм, а за его оргазмом последовал и оргазм Сяо Кун. Самое необычное их занятие любовью Сяо Кун никогда не забудет. Рука девушки внезапно обмякла, даже ноги немного обмякли. Любовь — странная штука. Похожа на рубильник. Дело одной секунды: секунду назад Сяо Кун злилась на доктора Вана так, что зубами скрежетала, а через секунду губы открылись сами, и зубы уже не сталкивались с силой. Вместо этого она крепко сжала руку доктора Вана и потихоньку впилась в его ладонь ногтями. У массажистов ногти короткие, да Сяо Кун и не прикладывала особых усилий, просто впилась ногтями между его пальцев. Доктор Ван, взяв Сяо Кун за руку, ещё раз осторожно огляделся, и в итоге они выбрали места чётко напротив Цзинь Янь и Сюй Тайлая. Подобное взаимоположение в пространстве обладало безграничным скрытым смыслом.

Все уселись, но никто не разговаривал. За столом повисло гробовое молчание. Чжан Игуан, сидевший с краю, уже поднял бокал и, словно сторонний наблюдатель, выпил в одиночку. Обычно он так себя не вёл — язык у него развязывался сразу, стоило только унюхать запах алкоголя. Все в массажном салоне знали, что Чжан Игуан сам как пиво: стоит открыть бутылку, и сразу пойдёт пена — вот Чжан Игуан и есть пивная пена.

Доктор Ван не переставал размышлять, в надежде найти какую-то тему для разговора с Цзинь Янь и Сюй Тайлаем. Но атмосфера за столом с самого начала царила странная, кроме сдержанного чавканья и звона посуды, никаких других звуков не было. Тут доктор Ван вспомнил о Чжан Игуане, понадеявшись, что Чжан Игуан побыстрее проявит активность и о чём-нибудь заговорит. Стоит ему открыть рот, как и все остальные подключатся. Как только завяжется беседа, то и у доктора Вана появится возможность что-нибудь сказать Цзинь Янь и Сюй Тайлаю. Разумеется, нужен нормальный повод, чтобы всё выглядело естественно, в противном случае отношения ухудшатся ещё больше.

Вот только Чжан Игуан помалкивал. Он был маргиналом и не мог привлечь к себе внимание коллег, так что помалкивал уже какое-то время, а в сердце носил огромную тайну — секрет Сяо Ма. Чжан Игуан ходил в «парикмахерскую», и теперь из всего массажного салона только он один знал о том, почему ушёл Сяо Ма и что с ним теперь. Душу наполнила невыразимая досада: если бы не он, то Сяо Ма ни в коем случае не уехал бы. Это он погубил бедного парня. Не надо было водить его в «парикмахерскую». Некоторым людям от природы нельзя ходить в такие места. Сяо Ма, старший брат сводил тебя к проститутке, во что ты там влюбился? Неужто ты сам себя не знаешь? Доля твоя такая. Влюбишься и всё — ты в беде.

На одном конце стола никто не проявлял активности, на другом — тоже. Ша Фумин и Чжан Цзунци вели себя необычайно спокойно. В этом спокойствии чувствовался привкус сдержанности, они явно лелеяли самые прекрасные желания, однако упорно сдерживали себя. В душе у обоих смешались самые разные чувства, души были бездонными, и в них накопилось сравнительно большое количество энергии. Эта энергия сразу не могла найти чёткого пути, и если бы ей проложили широкий тракт, то она сразу направилась бы к чему-то хорошему, но одно неверное слово, и есть возможность всё испортить. Оба проявляли чрезмерную осторожность, прилагая все усилия, чтобы уловить сигналы, которые посылает каждый из них, и при этом изо всех сил скрывали собственные намерения. Хорошо, что у обоих хватало терпения, к чему торопиться? Поживём — увидим. А пока оба будем строги и почтительны.

Ша Фумин поднял бокал с пивом и сделал маленький глоток. Чжан Цзунци тоже понял бокал и тоже сделал маленький глоток. Чжан Цзунци решил, что Ша Фумин что-нибудь скажет, но этого не произошло. Ша Фумин внезапно встал. Он встал быстро, решительно, извинился и куда-то ушёл. Чжан Цзунци не повернул головы, но его уши проследили направление звука шагов, похоже, Ша Фумин пошёл в туалет.

Ша Фумина тошнило. Рвотный позыв застиг его врасплох, он боялся, что не успеет добежать, но, к счастью, сдержался, с трудом ощупью нашёл туалет, тут же согнулся пополам, и его вывернуло наизнанку. Стало намного легче. Он широко открыл рот и сделал глубокий вдох. «Что это ещё такое? — подумал он про себя, — Я ведь ещё и не пил толком».

Ша Фумин и не предполагал, что это только начало. Не успел он вытереть навернувшиеся на глаза слёзы, как снова ощутил приступы тошноты, приступ за приступом. Ему пришлось согнуться, и началась безудержная рвота. Ша Фумин даже сам удивился. По дороге в больницу он съел два пирожка с мясом, а больше толком ничего и не ел, откуда же в нём столько? Его не просто тошнило, а действительно выворачивало.

В этот момент в туалет зашёл кто-то из посетителей забегаловки. В их компании держали пари, кто больше выпьет и дольше при этом продержится без туалета. Посетитель выиграл, и запас прочности его мочевого пузыря достиг своего предела. Подбежав к двери в туалет, он не успел расстегнуть штаны и вынуть своего «дружка», поскольку увиденное его ошеломило. В туалете кто-то уже был. Какой-то парень согнулся пополам, и его рвало. Весь пол был в крови. Огромная багряно-красная лужа. Даже на стене была кровь.

— Приятель, что с тобой?

Ша Фумин повернул голову, расплылся в улыбке и сказал:

— Со мной? Ничего.

Посетитель забегаловки тут же схватил Ша Фумина, повернулся и громко заорал в сторону зала:

— Эй, вашему тут плохо! Эй!

Ша Фумин недовольно сказал:

— Со мной всё в порядке!

— Эй, вашему тут плохо! Эй!

Первым ощупью до туалета добрался доктор Ван. Посетитель сунул ему руку Ша Фумина и тут же убежал — не мог уже терпеть, срочно надо было найти чистое место и отлить.

Ша Фумин сказал:

— Я не пьян, я вообще ещё не пил.

Доктор Ван не знал, что произошло в туалете, но, когда прикоснулся к руке и ладони Ша Фумина, появились очень нехорошие предчувствия. Рука и ладонь были холодны, словно лёд. Доктор Ван не успел ничего спросить, а тело Ша Фумина медленно начало оседать вниз.

— Фумин! Фумин! — позвал доктор Ван, но тот не ответил, он уже не слышал.

Банкет закончился, не успев толком начаться. Сотрудники массажного салона вместе собрались и ушли, они вызвали четыре такси, и машины на всех парах понеслись в сторону Первой народной больницы Цзянсу. Доктор Ван, Чжан Цзунци и Ша Фумин сели в первое такси, остальные распределились по трём машинам. Стояла глубокая ночь, дороги опустели, поэтому через десять минут доктор Ван, взвалив на спину Ша Фумина, вошёл в отделение скорой помощи. В этот момент Ша Фумин уже находился в состоянии глубокого обморока. Доктор Ван, запыхавшись, проговорил:

— Доктора! Быстрее! Быстрее!

Слепые сотрудники массажного салона непрерывной чередой подходили к больнице, тоже запыхавшись. Они столпились на входе в отделение скорой помощи в надежде, что врачи скорой что-то им сообщат. Медсестра просто вытерла уголки рта Ша Фумина, хотя вся его одежда была заляпана кровью. Какой-то врач подошёл к доктору Вану и спросил:

— Что спровоцировало? Были какие-то признаки?

Доктор Ван переспросил:

— Что спровоцировало что?

Врач понял, что собеседник не видит, и пояснил:

— У вашего друга обширное кровотечение, были ли какие-то признаки?

Доктор Ван ответил:

— Нет.

— А что у него в анамнезе, то бишь в истории болезни?

Что у него в анамнезе? Доктор Ван, стоя перед врачом, внезапно вспомнил, как полицейский увещевал его, дескать, вы обязаны рассказать мне всё, как было.

Доктор Ван был обязан. Он хотел бы рассказать врачу «скорой» всё, как есть. Но доктор Ван ничего не знал. Хоть Ша Фумин его однокурсник, старый друг и начальник, доктор Ван не знал. Что у Ша Фумина за «история болезни»? Доктору Вану оставалось только напряжённо «смотреть» на врача, смущённо с ними переглядываясь.

— Быстрее говорите, время не терпит, это очень важно!

Доктор Ван понимал, что это важно, он очень волновался, невольно крутил башкой. За дверью собрались коллеги, но никто не подал голос. Никто не знал. Внезапно доктор Ван ощутил холод в сердце, холод, похожий на колодезную воду. Он и Фумин, он и другие коллеги, другие коллеги и Фумин, каждый день вместе, но так далеки друг от друга. По сути никто никого не знает.

Им оставалось только обмениваться рассеянными взглядами, что они и делали. Правда, вместо глаз были уши, и они слышали тяжёлое дыхание друг друга.

В отделении скорой помощи началась суета, постоянно сновали туда-сюда медицинские работники. Доктор Ван вышел из кабинета, коллеги расступились перед ним: часть встала вдоль правой стены коридора, часть — вдоль левой. Повисло гробовое молчание, никто не осмеливался заговорить. Они стояли, не шевелясь, никто не издавал ни малейшего звука. Топот медиков становился более напряжённым, раз за разом. Они все входили в отделение скорой помощи через главный вход, входили и выходили, снова входили, снова выходили. Доктору Вану с коллегами оставалось лишь в панике сглатывать. Торопливый звук шагов наглядно свидетельствовал, насколько серьёзна проблема.

Из всего процесса доктор Ван уловил лишь одну фразу, сказанную врачом:

— Быстро перевозите в операционную. Лапаротомия.[59]

Двери в отделение скорой помощи открылись, и две медсестры выкатили каталку, на которой лежал Ша Фумин. Им нужно было перевезти Ша Фумина в операционную. Вереница слепых потянулась за каталкой вплоть до лифта. Ша Фумина загрузили в лифт, но больше медсёстры никому не позволили войти. Гао Вэй набросилась на кого-то из врачей и стала спрашивать местоположение операционной, держа за руку доктора Вана. Сам доктор Ван держал за руку Чжан Цзунци. Чжан Цзунци держал за руку Цзинь Янь. Цзинь Янь держала за руку Сяо Кун. Сяо Кун держала за руку Сюй Тайлая. Сюй Тайлай держал за руку Чжан Игуана. Чжан Игуан держал за руку Ду Ли. Ду Ли держала за руку Сяо Тан. Сяо Тан держала за руку тётушку Цзинь. Так, гуськом, они добрались до входа в операционную, остановились, расцепили руки и построились в две шеренги, оставив проход между ними.

Одна из сестёр вышла на середину между рядами и спросила:

— Кто главный? Нужна подпись.

Доктор Ван сделал шаг вперёд, но путь ему загородил Чжан Цзунци, и сестра сунула ему ручку. Чжан Цзунци взял ручку в рот, отгрыз колпачок, вынул стержень зубами, подул в него, и оттуда полились чернила. Чжан Цзунци обмакнул большой палец правой руки в чернила, потом вытянул его, потёр его об указательный, чтобы распределить краску, и сунул под нос медсестре, чтобы поставить отпечаток в качестве подписи.

В коридоре перед операционной стало по-настоящему тихо. Доктор Ван дожил до таких лет, но в жизни не слышал подобной тишины. Словно на них навалился тяжёлый вес и размазал в пустое место. Под этим гнётом доктор Ван, Чжан Цзунци и другие провели один час и пятьдесят три минуты, их глаза чуть не вылезли из орбит. Никто не пошёл задавать вопросы. Спрашивать самим плохо. Слепцы всегда твёрдо верили, что только другие могут принести добрые вести. Зачастую новости, озвученные другими людьми, становились приятным сюрпризом.

Через один час и пятьдесят три минуты из операционной вышел врач. Его тут же окружили сотрудники салона. Врач сказал:

— Операция прошла нормально.

А потом добавил:

— Мы сделали всё, что смогли.

А ещё он добавил:

— Но мы пока не знаем результат.

В конце врач сообщил:

— Надо ещё понаблюдать семьдесят два часа.

«Надо ещё понаблюдать семьдесят два часа». Не самая хорошая новость, но без сомнения неплохая, как минимум. Ша Фумин до сих пор всё ещё Ша Фумин. Но всё же доктор Ван засомневался. А кто всё-таки этот человек, лежащий в операционной, который каждый день жил с ними бок о бок? Вряд ли болезнь развилась за один день. Определённо, болел он давно. Но никто об этом и слыхом не слыхивал. Никто ничего не знал о Ша Фумине. Ша Фумин был ямой, которая существовала рядом с ними, говорящей, дышащей ямой, выкопавшей саму себя, ямой, в которой хватало места только ей самой. Возможно, каждый человек — такая яма. Все они с рёвом несутся в бездонную мрачную глубину, как сумасшедшие. При этой мысли доктору Вану показалось, что он проваливается куда-то, внезапно ему стало физически плохо, а ещё он испытал приступ смертельной тревоги. Он в испуге шарахнулся, и всё тело качнулось. Доктор Ван чуть не плакал. Он сказал себе: нельзя, нельзя позволить себе превратиться в яму. И тут он пяткой натолкнулся на Сяо Кун, стоявшую рядом. Он схватился за Сяо Кун, как за соломинку. В этот момент доктор Ван был очень слабым. Он снова и снова прижимал Сяо Кун к своей груди и, уткнувшись подбородком ей в плечо, рыдал, перепачкав её всю соплями. Доктор Ван сумбурно повторял:

— Выходи за меня! Выходи… Выходи… — А потом, всхлипывая, жалобно попросил: — Обязательно надо устроить свадьбу, всё как положено.

Но прижимал к груди доктор Ван вовсе не Сяо Кун, а Цзинь Янь. Цзинь Янь, разумеется, понимала, но не в силах была оторваться от груди доктора Вана, она тоже разрыдалась со словами:

— Тайлай, тебя все слышали, так что придётся держать слово.

Операционная сестра, вышедшая вслед за доктором, стала очевидцем этой трогательной сцены. Глядя на толпу слепых, операционная сестра расчувствовалась. Рядом с ней стояла Гао Вэй — их взгляды встретились. У Гао Вэй глаза были необычные, очень маленькие, непохожие на глаза слепцов. Сестра некоторое время смотрела в глаза Гао Вэй, а потом ей стало как-то не по себе. Она протянула руку и начала водить выпрямленным указательным пальцем перед глазами Гао Вэй влево и вправо. Гао Вэй пристально смотрела на медсестру, не понимая, что она делает, а потом наклонила голову, тоже вытянула руку, схватила медсестру за палец и отодвинула от своего лица, после подмигнула медсестре раз, а затем и второй.

Медсестра внезапно поняла — она кое-что увидела. Это был взгляд. Самый обычный, самый распространённый, самый банальный взгляд. Как только медсестра поняла, то тело её остолбенело, а душа испугалась — будто что-то увидело её насквозь — и чуть было не покинула тело.

Апрель 2007 — июнь 2008, Нанкин, Лунцзян

Би Фэйюй

Китайский массаж роман

Перевод с китайского Н. Н. Власовой

ГИПЕРИОН

Санкт-Петербург

2016

Данное издание осуществлено в рамках двусторонней ПРОГРАММЫ ПЕРЕВОДА И ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ РОССИЙСКОЙ И КИТАЙСКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ И СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, утверждённой Главным государственным управлением по делам прессы, издательств, радиовещания, кинематографии и телевидения КНР и Федеральным агентством по печати и массовым коммуникациям Российской Федерации.

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России (2012–2018 годы)».

Издательство выражает благодарность Китайскому обществу по коллективному управлению правами на литературные произведения и Институту перевода (Россия) за содействие в издании данной книги.

ББК 84(5 Кит)

ISBN 978-5-89332-266-8

Для читателей старше 16 лет.

© Би Фэйюй, 2011

© Н. Н. Власова, перевод, 2016

© Издательский Дом «Гиперион», 2016

Древнейшая китайская массажная техника. (Здесь и далее прим. пер.).

Имеется в виду песня «Весенняя история», в которой речь идёт о весне 1979 года, когда Дэн Сяопин решил создать свободную экономическую зону на юге Китая.

Китайская мера длины, чуть более 3 мм.

Пятнадцатое число первого лунного месяца.

Данная категория означает полную потерю зрения.

Семьям, где рождались дети-инвалиды, разрешалось завести второго ребёнка.

Для китайской культуры очень важны такие понятия, как «потерять лицо» и «сохранить лицо», поэтому китайцы стараются не ставить другого в неловкое положение.

Название иностранцев в Китае.

«Я горячий парень» (англ.).

С 1898 по 1901 год Китай охватило восстание «ихэтуаней» («отрядов гармонии и справедливости»), которые убивали иностранцев, выступая за возврат к традиционной культуре.

Рифмованная проза, распространённая в период Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.)

Жанр китайской классической поэзии, доминирующий в эпоху Тан (618–907 гг.)

Имя «Фумин» в переводе означает «прозреть».

Героиня романа «Сон в красном тереме».

Тайваньский певец (г. р. 1961), с двух лет парализован ниже пояса после полиомиелита. Его песня «Моряк» пользовалась огромной популярностью в 90-х годах как на Тайване, так в материковом Китае.

Форма вежливого обращения к замужней женщине.

Два прославленных китайских комика.

Трёхколёсный велосипед, предназначенный для перевозки людей и грузов.

Китайский смычковый двухструнный музыкальный инструмент.

Китайская пьеса для циня (китайской цитры), первое дошедшее до нас произведение в нотной записи, приписываемое композитору Цю Мину, датируется VI веком.

Китайский общенациональный литературный язык.

Рифмующая часть чтения китайского слога.

Согласно притче о крестьянине, который подобрал зайца, разбившегося о пень, и после этого, забросив работу в поле, караулил пень в надежде дождаться ещё одного зайца.

Согласно поверью, кукушка кричит так, что из горла у неё идёт кровь.

Цитата из романа «Сон в красном тереме».

Строчка из стихотворения сунской поэтессы Ли Цинчжао (1084–1151).

Су Дунпо (1037–1101) — знаменитый китайский поэт, художник, каллиграф и государственный деятель эпохи Сун.

Массовое антиимпериалистическое движение, развернувшееся в мае-июне 1919 года и ставшее поворотным пунктом во взглядах китайской интеллигенции.

Начало стихотворения танского поэта Ду Му, в котором он описывает упадок правящего дома, на который наплевать певичкам.

Строка из стихотворения «Драгоценная цитра» танского поэта Ли Шанъиня.

«Сяо Ма» в переводе означает «жеребец».

Героиня романа «Сон в красном тереме», хрупкая и поэтичная девушка.

Один из персонажей «Речных заводей», Татуированный монах, преступник Лу Да, притворившийся монахом и получивший новое имя Чжишэнь («Познавший глубину»).

«Любовь навеки» (англ.).

Так в Китае говорят о неравном браке.

Мацзян (маджонг) — китайская азартная игра в фишки с использованием игральных костей.

Великий поход — предпринятая в 1934–1936 годах. Красной армией стратегическая операция по передислокации руководящих органов из района реки Янцзы в район революционной базы Шэньси, протяжённость маршрута составила двадцать пять тысяч ли.

Иероглиф «двойное счастье», который по сути является двумя иероглифами, слившимися в один, является обязательным атрибутом китайской свадьбы.

Традиционный щипковый инструмент типа лютни.

Чжан Айлин (1920–1995) — одна из самых известных и неоднозначных китайских писательниц XX века.

Аллюзия на стихотворение поэта Хайцзы (1964–1989).

Учёная степень или звание при различных системах государственной аттестации учёных или чиновников.

Прислужники даосских богов и небожителей.

Строки из стихотворения Цэнь Шэня (715–770).

Происхождение пословицы связано с неустойчивостью русла реки Хуанхэ.

В «Сне в красном тереме» описываются эти две ветви богатого аристократического семейства Цзя — Дом Жунго и Дом Нинго, обитающие в просторных имениях в Пекине.

Два знаменитых генерала эпохи Троецарствия, которые притворились, что не могут достичь согласия с тем, чтобы в их разлад поверил враг Цао Цао, а сами меж тем выступили в бою союзниками.

Китайцы обычно начинают трапезу с горячего, а суп едят на второе.

Город в провинции Гуандун.

По китайским представлениям, у каждого человека несколько душ «хунь» и несколько душ «по», души «хунь» управляют духом человека, а «по» — телом.

Под вывеской парикмахерских в Китае зачастую скрываются бордели.

Так же звали знаменитую танцовщицу и наложницу танского поэта Бо Цзюйи, по сути имя стало нарицательным.

По европейской классификации чёрного.

Аллюзия на слова знаменитого китайского писателя Лу Синя о его близком друге Цюй Цюбо.

По китайской традиции человек рассматривается как сгусток трёх видов энергии: цзин (энергия зарождения всего сущего, «семя» живого организма), ци (материально-духовная энергия, которая служит своеобразным строительным материалом) и шэнь (неистребимая духовная энергия, которая делает человека личностью и не исчезает после его смерти).

На китайском сленге так называют женскую грудь.

Аллюзия на строку из стихотворения Ли Юя, последнего императора династии Южная Тан, признанного мастера лирических стихотворений в жанре «цы».

В Китае банкноты разного номинала отличаются по размеру.

Вскрытие брюшной полости.