"Караул! Помогите! А-а-а…" — подобные крики были нередки в эти времена сокрушающих перемен в городе, набитом дезертирами, выпущенными прежним правительством из тюрем уголовниками и деклассированными элементами. Вот и сейчас такие женские возгласы раздавались в сумерках над стылыми каменными улицами, с которых не убирался часто выпадавший снег. Три фигуры в длинных серых солдатских шинелях и серых папахах, с трехлинейками в руках, решали наиважнейший вопрос "обобчествления" имущества с супружеской парой, как видно, мелких лавочников, застигнутых в проулке. Мужчина в коричневой зимней поддевке, уже не двигаясь, лежал на снегу, заколотый длинным штыком одного из нападавших. Женщина в коротком пальто и толстой зимней юбке еще сопротивлялась второму, сидя отмахиваясь и отбрыкиваясь руками и ногами и голося изо всех сил. Второй дезертир, а по-видимому, он им и являлся, не мог совладать с женщиной одной рукой, придерживая второй съезжавшую с плеча винтовку. Потеряв терпение, он перехватил трехлинейку и попытался огреть жертву прикладом, желая оглушить, но в пылу борьбы попал женщине в висок, после чего та обмякла и растянулась на дороге, окрашивая снег кровью. Третий участник нападения, не видя для себя дела и, возможно, не желая принимать участия в изнасиловании, зашел через подворотню во двор, держа в руках винтовку и солдатский мешок с лямками. Там он, зайдя за угол, прислонил свою трехлинейку к стене, бросил мешок на снег и стал распахивать снизу шинель, готовясь отлить.

— Дурень, ты зачем её к Духонину отправил?! Как её теперь пользовать-то будем? — озлился первый, выворачивая карманы убитому мужчине.

— Я ж только глотку ей заткнуть, орала больно. Хлипкий нынче буржуй пошёл. Тьфу! — раздраженно сплюнул второй.

Внезапно послышался топот множества сапог и тяжелых башмаков, и в проулок вбежала пятерка вооруженных людей, разномастно одетых в солдатские шинели, матросские бушлаты и студенческие форменные тужурки. Общей деталью их одежды были красные повязки на рукавах.

— Ни с места! Комитет революционной охраны! — прокричал один из них с наганом в руке. Дёрнувшиеся было к оружию грабители застыли под нацеленными на них стволами винтовок. Третий участник, выглянувший на шум из-за угла и поправлявший штаны, под дулом револьвера был вынужден подойти к остальным, опасливо оглядываясь – бежать было некуда, двор оказался глухим.

— Картина ясная, товарищи! — произнес главный с наганом. — Это грабители и насильники. По постановлению Комитета для таковых мера революционной справедливости – расстрел на месте!

Раздался залп, и три тела упали у стены. В наступившей темноте никто не заметил, что третий нападавший начал оседать с застывшими глазами на мгновение раньше выстрелов, так что пуля лишь оцарапала ему голову, заливая её кровью. Забрав лежащее рядом оружие грабителей, пятерка вооруженных людей вышла из проулка. И только один снег остался покрывать лежащие на дороге тела…

Красногвардейский патруль

Во сне я почувствовал, что стало холодно. Одеяло, что ли, сползло? У меня, несмотря на мои более чем восемь с половиной десятков лет, руки-ноги еще не мерзли. Лежать было жестко и неудобно. И голову саднило. Вот будет номер, если я во сне грохнулся с кровати. И запах, какой-то неприятный запах… Я открыл глаза. Вокруг было темновато, как и должно быть ночью, но взгляд уперся в какую-то грубую серую ткань. Я поднял руку… ну, как поднял – рука сначала не слушалась, а потом я сумел напрячь мышцы и рука с размаху хлестнула меня по лицу… и "иголочки" по телу. Отлежал, наверное. Повернувшись на живот, попытался встать, но ноги в чем-то запутались, то ли в одеяле, то ли в одежде. Но я же не спал полностью одетым. Опираясь на что-то в этой грубой серой ткани, я, шатаясь, встал и в темноте увидел, что стою у лежащего тела… Мертвого тела, одетого в серую шинель с окровавленной дыркой. Рядом лежало еще одно, такое же. Чуть поодаль за ними еще два, мужское и женское. И везде темные пятна, похожие на кровь, и на снегу тоже кровь. "Откуда здесь снег-то?" — огорошенно подумал я, вот что меня удивило. Затем меня замутило, и я, спотыкаясь, побежал за угол в какую-то подворотню, где встал, отплевываясь и упираясь руками в холодную стену. Потом, отойдя пару шагов в сторону, я присел у этой стены, опираясь на неё спиной и переводя дух.

В голове начало проясняться. Я огляделся, угадал в ночной тьме вокруг стены какого-то дворика. Недалеко от меня стояла прислоненная к стене винтовка Мосина, поблескивая в свете луны металлическими частями, и рядом на снегу лежал мешок с лямками, какой я видел в исторических фильмах, с завязанной горловиной. "Вот ни хрена себе! Реальный такой сон! — удивился я. — Надо меньше исторических книжек читать. Начитался на ночь, понимаешь…" Я перевел взгляд на свои руки. Ха! А руки-то оказались не мои. Грязные, с обгрызенными ногтями. Мозолистые и чуток побольше моих будут. Вот это персонаж у меня. Вспомнил старую геймерскую шутку: "Жизнь – прикольная игра. Сюжет непонятный, зато графика обалденная!". Ущипнул себе руку, почувствовал в этом месте легкую боль. Да тут не 3D, тут все 5D! С запахами и осязанием. Это даже в нынешней второй половине двадцать первого века фантастика! Поморгал глазами, попробовал поводить руками перед собой. Никакого эффекта. М-да, это оказалось никакая не игра, меню не всплыло, и игровой интерфейс не проявился. Ну, пусть будет просто сон, без игры. Хотя, какой, нахрен, сон! Мой затылок опирался на твердую стену и чувствовал её холод, голова начала подмерзать. Поднялся, уже не шатаясь, подошел к лежащим в проулке телам. В нос опять шибануло смесью неприятных запахов. В том месте, где я, по видимому, лежал, когда проснулся, на снегу валялась серая папаха. Похоже, эта папаха моего "сейчасного" тела. Нахлобучив её на голову, ощутил боль над ухом. Ощупал, морщась, голову и понял, что там какая-то здоровенная царапина, даже ухо и лицо сбоку были в запекшейся крови. Странный у меня сегодня сон, никогда таких не видел. И тело у меня в нём оказалось не моё, с историей.

Ощущения у меня были необычные. Сила в мышцах появилась, энергичность, не то, что в старости. Приятные, я скажу, давно забытые ощущения! И не болит ничего, разве что усталость чувствуется. Я прикинул по ощущениям свой новый рост. Ну, примерно похоже на мой, но пониже, чем обычно. Так-то я метр восемьдесят с лишним, даже несмотря на возраст восемьдесят с лишним, ага. А руки, вернее, ладони, как видел, чуть побольше моих. Тело, видимо, моя фантазия сгенерила трудовое. И записала его в какую-то армию солдатом. А, не, дезертиром, погон на шинели нет, и петлицы пустые. Расстегнул шинель на крючках, под ней была потертая и застиранная гимнастерка, и погоны на ней были спороты. На поясе был ремень, на ногах штаны такого же цвета как и гимнастерка, в темноте казавшиеся серо-бежевыми, а обут я был в ботинки с обмотками. Ощупал руками лицо. Лицо было… хм, в бороде и усах, заросшее. А больше не поймешь, ну, два глаза, два уха, нос на месте, внешность на ощупь не разберешь.

А разберу-ка я вещевой мешок, вернее моего нынешнего тела. Что нам инвентарь приготовил в начальной локации… Тьфу, игровые термины в голову лезут, а ведь не геймер. Нервное, наверное, не каждый раз вот такое всё реальное снится. Перешел в место, где падал лунный свет, положил мешок на снег и присел рядом. В мешке сверху был полотняный мешочек с захрустевшими под рукой сухарями и завернутая в тряпицу четверть грубого хлеба с закругленными краями, крупная серая соль, тоже в тряпочке. Под ними лежали, видно, портянки и что-то похожее на рубаху и подштанники. Вот и что-то твердое: оказалась пачка патронов к винтовке. А это, вроде, оружейные принадлежности для чистки. А вот это уже интересно – в мешке оказался завернутый в загрязненную ткань револьвер и россыпь характерных патронов для нагана с полностью утопленной в гильзе пулей. Откинул справа дверцу барабана и покрутил его, патронов в револьвере не было. Вспомнил, что было, вроде, две модификации: "солдатская" и "офицерская". По виду не должны различаться, но всё отличие в самовзводе курка в "офицерской" версии. Понажимал с небольшим усилием на спусковой крючок, механизм щелкал, барабан поворачивался. Это хорошо, а то в случае заварушки в этой игрушке, тьфу, в этом сне, я не голливудский ковбой, чтобы левой ладонью безостановочно взводить курок, а правой палить без промаха в цель. Стрелять-то я стрелял, давно, правда, и в тир с огнестрелом ходил когда-то… Как давно это было, еще когда дети были молодыми, с ними вот и ходил, эх, молодость… Встряхнув головой и прогнав мысли, стал заряжать револьвер патронами по одному, семь штук. Зарядив, сунул в правый карман шинели, так спокойнее. Из короткоствола чаще стрелял, и чувствую себя уверенней, а с "мосинкой" практики нет, да и пока развернешься с ней, с такой длинной.

Еще в мешке нашлись полотенце, нитки, кусочек мыла, металлическая кружка, пустая фляга, обтянутая серым сукном, и деревянная ложка. Вот и всё богатство, ни денег, ни драгоценностей, ни даже часов или портсигара. И никакого печатного текста. Хоть бы газету завалящуюся, прочитал бы, может, что понял бы. Но, видно, личность в этом теле предполагалась неграмотной. И некурящей, так как папирос, махорки, бумаги для самокруток тоже не было. Как и спичек с зажигалкой. Видно, моя фантазия во сне не озаботилась такими подробностями. Буду всё же считать, для собственного успокоения, что это на удивление реалистичный сон. Но проработанность мелких деталей меня уже напрягает, не знаю что и думать, во сне обычно не так должно быть. Да и мертвые тела со следами ранений, на снегу рядом с подворотней очень уж натурально выглядят, до дрожи. Кто-то же их всех шлепнул. И ни одного окна в домах вокруг не светится, как вымерли все. Хоррор, блин.

И что мне сейчас делать, сидеть здесь и ждать в темноте, когда проснусь? Ну, так скучно. Да и замерзнуть можно на одном месте, холод уже пробирает потихоньку. Когда-то давно, в короткий период, когда немного поигрывал в компьютерные игрушки, больше всего нравилось знакомство с новым игровым миром, любопытство толкало узнать, что там за поворотом, и что увидишь, если пройдешь по дороге. Так что сидеть здесь во дворике не интересно. Буду осматриваться в окружающем мире. Какой он, большой ли, если это сон, и есть ли в нём живые люди? Вот еще вопрос: если меня здесь убьют, проснусь ли я у себя дома? Не хотелось бы проверять, однако… Страшновато, и обстановка на нервы давит. А вдруг, всё-таки, не сон? Тьфу, тьфу… Да ладно уж, хватит рассиживаться, пора что-то предпринимать.

Я завязал горловину мешка, встал и закинул его на лямках за спину. Посмотрел на лежащие на снегу мертвые тела, снял шапку, постоял немного. Затем осторожно, чтобы не потревожить глубокую царапину на голове, надел папаху обратно. Повесил винтовку за ремень на плечо, сунул успевшие озябнуть руки в карманы шинели и, скрипя тяжелыми ботинками по снегу, вышел из проулка…

Ночная прогулка по незнакомому городу завораживает. Ощущение чего-то неизведанного, привкус тайны со щекочущей опаской, ночной необычный вид вокруг. Есть в этом какая-то романтика. Однако сейчас я бы предпочел от такой романтики воздержаться. Я шел по этому городу уже долгое время, и к добру ли, к худу ли, но не встретил еще ни души. Улицы были не освещены, фонари не горели. В окнах домов тоже не виднелось ни огонька. Пару раз мне казалось, что в темных окнах на мгновенье что-то засветилось, но, возможно, это были отблески луны. Снег скрипел под ногами, изо рта при дыхании вылетал пар. Город был мне неизвестен, хотя, глядя на винтовку Мосина и револьвер Нагана, можно предположить, что это время на полторы сотни лет отстоит от моего, и я бы ни один город в таком виде не узнал бы, да еще ночью. Но люди в городе, кажется, были. Это можно было понять потому, что я несколько раз слышал отдаленные выстрелы, они звучали и посуше, похожие на револьверные, и помощнее, наверное, винтовочные. Если это, конечно, не сон, и это не моя фантазия мне подсовывает подходящий антураж. В сон верилось всё меньше, но отказываться от этой мысли не хотелось, оня оставляла пути к отступлению и давала возможность не ломать голову над возникающими вопросами.

Я шел по пустынной улице, занесенной снегом. Кое-где из под снега виднелась булыжная мостовая. Улица была не так, чтоб уж очень узкая, автомобиля четыре, на глаз, смогли бы по ней проехать в ряд, между двумя рядами трехэтажных и двухэтажных домов. Дома были разные, и кирпичные, и оштукатуренные, и полностью деревянные, а были и половинные, нижний этаж из камня, второй деревянный. У всех были непривычные на мой взгляд узковатые, вытянутые вверх окна, с перекрестиями деревянных рам, строго и мрачновато смотрящих на меня черными стеклами. Иногда между домами уходили вправо и влево узкие переулки, в которых тоже не было видно людей, никаких стоявших автомобилей, пролеток, телег, на чем тут должны ездить люди. Становилось жутковато, как будто я не историческую книгу на ночь читал, а постапокалипсис. Того и гляди, из каких-нибудь дверей будут выходит зомби, идти ко мне и тянуть вперед руки…

Над домами показался отражавший лунный свет купол небольшой церквушки с возвышавшимся над ним восьмиконечным крестом. Я остановился, посмотрел на купол, на церквушку с заснеженным двориком, по которому к дверям была расчищена неширокая дорожка, на крест, и под завывание морозного ветра, сняв папаху, перекрестился. На всякий случай. Навеянные обстановкой жутковатые мысли об апокалипсисе и зомби мне что-то совсем не понравились. Надев папаху, я продолжил идти по улице, оглядываясь по сторонам, но на душе постепенно становилось спокойней. Мрачные мысли и жуткие страшилки отошли куда-то к краю сознания и почти исчезли под неярким светом появившейся внутренней уверенности.

Вспомнился старый советский фильм с фразой "Теперь не надо бояться человека с ружьем". Стало быть, такого вооруженного человека тогда все-таки боялись. Оно и понятно, когда слабеет власть, многие начинают считать властью только силу оружия. Так что это меня могут тут многие побаиваться, видя идущего в солдатской шинели неизвестного типа с винтовкой. А мне, выходит, надо опасаться уже двух человек с ружьем, так что ли? Такие логические выверты меня даже немного рассмешили. Посмеиваясь, я шел, посматривая на дома и заглядывая в переулки, и в этот момент я услышал другие звуки, отличающиеся от посвистывания ветра и скрипа снега под башмаками. Из ближайшего переулка донеслись женские возмущенные восклицания и мужской громкий голос.

Слов было не разобрать, но было понятно. что это не дружеская беседа романтической гуляющей парочки. Зато хоть какие-то люди! Я пошел на звуки, громкость которых всё увеличивалась, и на всякий случай взялся в кармане за рукоятку нагана, готовясь выхватить его, если будет такая необходимость. Пройдя переулок почти весь, невдалеке в темноте между двумя домами я увидел две высокие темные фигуры, загораживающие проход третьей, пониже.

Подходя к ним, я раздумывал, как к ним обращаться-то. "Господа, товарищи, граждане, судари"? Ну, "судари", наверное, не подойдет. Обращение времен моей молодости "Эй, народ!" не поймут. Пока я приближался, фигуры, увлеченные процессом общения, не обращали на меня внимания. До них оставалось несколько шагов, когда одна из высоких фигур протянула руку к сумке, которую маленькая фигура прижимала к груди. Вторая большая фигура тем временем достала из кармана нож, матово блеснувший лезвием. Мой возглас быстро сократился до простого громкого "Эй!". Тип с ножом сразу развернулся в мою сторону. Мужчина с острыми чертами лица в коротком пальто или бушлате и в непонятной фуражке, надвинутой до покрасневших от мороза ушей, окинул меня взглядом, увидев винтовку, неподвижно висящую у меня на плече, ухмыльнулся, и с возгласом: "А, служивый…" — шагнул ко мне. Я резко остановился и отрывисто бросил: "Стой на месте!" Тот продолжал двигаться, ухмыляясь и отводя руку с ножом. Сердце застучало, шаг назад, достаю руку с наганом из кармана, направляю в центр силуэта – выстрел. Тот падает, заваливаясь на спину. Мое внимание до этого было занято нападавшим, и теперь я бросил взгляд на другого непонятного типа. Мужчина в пальто не по размеру с меховым воротником и в меховой шапке доставал револьвер. Я наклонился влево, падая набок… Раздался выстрел – это успел выстрелить мутный тип в то место, где я только что стоял… Вытянув руку в сторону стрелявшего, я стал посылать пули одну за другой… На третьей или четвертой он согнулся пополам и повалился на снег…

Я отдышался, полулёжа на снегу, сердце колотилось, стало жарко. Мне удивительно повезло, я хоть и был осторожен, но не ожидал таких стремительных событий. Двое нападавших на снегу не двигались. А где же третий? Третья маленькая фигура обнаружилась сидевшей в ближайшем сугробе. Это оказалась девушка или молодая женщина, всё так же прижимавшая к себе сумочку и настороженно смотревшая на меня. Я стал подниматься, подхватывая слетевшую при падении с плеча винтовку и вешая обратно. Оглядевшись по сторонам, я не заметил больше никакого движения вокруг. Адреналин еще потряхивал, и движения у меня выходили резкими, револьвер в руке слегка вздрагивал. Как её там спросить, девушку? "У вас как там, всё ОК?" М-да, в этом времени вряд ли это будет уместно. А как? А, сначала лучше убрать револьвер, а то начинать разговор, резко размахивая наганом, будет не лучшей идеей. Сунув оружие в правый карман, я обратился к девушке, пытаясь подбирать слова из старого книжного лексикона: "Барышня, всё ли у вас в порядке? Позвольте вам помочь". Я шагнул к облюбованному ей сугробу и протянул девушке руку. Настороженность в её взгляде после моих слов несколько снизилась, хотя и не пропала совсем.

— Благодарю вас! Я вам очень признательна, вы меня спасли, — ответила она, принимая помощь и вставая. — Не знаю, как вас величать…

— Да, простите, не представился. Меня зовут Александр Владимирович, — ответил я, называя свое имя-отчество, все равно никаких документов нового тела я не обнаружил, и как его должны были звать в этом сне или не сне, я не имел понятия.

— Очень приятно, — ответила барышня, слегка улыбнувшись и немного отпуская прижатую к груди сумку, — а меня Елизавета Михайловна.

Меня позабавила наша светская беседа после происшедших динамичных событий. Мысленно улыбаясь, я посмотрел на девушку, руку которой я только что отпустил. Ростом пониже меня, она была одета в черное пальто, хорошо идущее ей и подчеркивающее фигуру, но, по всей видимости перешитое из какой-то гражданской шинели, только форменные гербовые пуговицы были заменены на обычные. На голове у Елизаветы Михайловны была женская меховая шапочка из темного меха. Девушка смотрела на меня большими глазами, казавшимися темными из-за расширенных зрачков, то ли по причине темноты, то ли пережитого волнения. У неё было приятное лицо с тонкими чертами, взгляд её казался сейчас строгим от слегка сдвинутых изящных бровей. Спохватившись, я оторвался от разглядывания этой молодой женщины и обратил внимание, что она тоже тем временем изучает меня, скользя взглядом по шинели, винтовке, папахе и бороде.

— Александр Владимирович, простите ради Бога меня за любопытство, — спросила она, чуть отведя глаза в сторону, — но вы офицер? Быть может, прапорщик?

— Не угадали, Елизавета Михайловна, — улыбнулся я. — Вы видите перед собой простого солдата, хотя у меня и имеется высшее образование.

Сам же в это время был готов хлопнуть себя по лбу. Образование мне, видимо, впрок не пошло. Вот же развлекся ночной прогулкой! Я даже легенду для себя не придумал. И кем мне себя сейчас называть? Как в своей жизни, программистом? Ага, на счетах с костяшками. Или на арифмометрах, они, вроде, уже на границе девятнадцатого и двадцатого века в России серийно производились, арифмометры Однера. Более поздний собрат подобных машинок это арифмометр "Феликс", я даже его в своей жизни видел. Но как на нём считать, я вообще не представляю. Да я даже не помню, как логарифмической линейкой пользоваться, хотя когда-то давно интересовался по приколу. В старинной, полуторавековой давности технике я тоже ни бум-бум. Так что инженером мне себя не назвать, спалюсь. "Киса, хочу спросить вас как художник художника… Вы рисовать умеете?" Вот-вот. Всё, что имеет пересечение в моих знаниях с местными реалиями, это физика и математика в рамках средней школы, ну, может, первых курсов университета. Серьезную математику я даже с таким вековым отставанием не потяну. Вот и кто я теперь после этого? Попробовать учителем себя назвать, все-таки уважаемая профессия. Преподавал, мол, физику и математику, а сейчас всё из головы выветрилось, надо учебники полистать, повторить, после фронта. А что на фронте было, тоже забыл? Ага, после контузии. Ретроградная амнезия, все забыл. Лишь бы не было бы встречи с родственниками или сослуживцами нынешнего тела, а то будет "Узнаю брата Колю!" как у тех же Ильфа и Петрова.

Для того, чтобы девушка не стала продолжать расспросы, где и в каком учебном заведении я обучался, я поспешил перевести разговор на другую тему: "Елизавета Михайловна, прошу прощения, но вы не будете против, если я проведу осмотр одежды и вещей нападавших?" — завернул я эвфемизм для обозначения выворачивания их карманов, интересуясь их содержимым, даже не совсем с меркантильным смыслом. В компьютерных игрушках, в которых я бегал и стрелял когда-то в молодости, такое было обычным делом, у убитых можно было найти много полезного для дальнейшей игры. Сейчас же мне было интересны какие-то детали этого странного места и времени, этого сна, где я находился. Девушка в ответ на вопрос молча покачала головой. Я подошел к убитому, напавшему на меня с ножом. Он лежал на спине, глядя вверх неподвижными глазами. В центре груди на пальто виднелось пулевое отверстие. Натурализм мертвого тела и необходимость в буквальном смысле залезть к нему в карманы сильно отличалась от подобных действий действий в любой игре в неприятную сторону. Стараясь не смотреть убитому в лицо, я присел и сунул руку в левый карман его пальто и наткнулся на что-то металлическое. Вытянув предмет, я увидел небольшой пистолет из разряда тех, что называют дамскими. На ствольной коробке было написано "BROWNINGS PATENT". Нажав защелку снизу на рукоятке и вынув магазин, я увидел, что магазин полный. Вернув магазин обратно и продолжив осмотр кармана, я нашел еще несколько мелких патронов к пистолету. Переложил всё найденное к себе в шинель, поискал в другом кармане у убитого и нащупал небольшой бумажный сверток. Вынув его и развернув, увидел обрывок газетного листа с завернутым в него белым порошком. "Больной был, а это лекарство?" — подумал я. "Марафетчик он", — раздался поясняющий девичий голос сзади. Я оглянулся, Елизавета Михайловна стояла в нескольких шагах и смотрела на результат моих поисков. Пару секунд я непонимающе смотрел на неё, потом до меня дошло. Я вытряхнул содержимое свертка в снег, встал и попытался рассмотреть текст газетного обрывка. Это была неровная полоска с газетного краю, на котором в старой орфографии значилось "Новая Петроградская газета: политическая и литературная… февраля 1918 г".

Значит, этот город вокруг – Петроград. И время, в котором я сейчас себя осознавал, начало проясняться, но ситуация еще больше запутывалась. Сон у меня или не сон? Я любительски интересовался историей, чем-то надо было заниматься на пенсии в свободное от внуков время, и совсем недавно читал об этом периоде жизни страны. То есть, еще один аргумент в пользу сна? Мало ли какие возможности существуют у человеческого мозга. Начитавшись книг, посмотрев пару фильмов, нагрузил мозг информацией, и теперь он выдает мне во сне настолько реалистическую картинку. Я попробовал вспомнить, встречал ли я упоминание о "Новой Петроградской газете", и ничего не нашел в своей памяти. С одной стороны, если вся эта реальность вокруг построена моим мозгом и фантазией, то, скорее всего, могла бы представиться газета "Правда" или "Известия", как первые приходящие в голову. С другой стороны, мало ли где я мог прочитать про эту "Новую Петроградскую" и затем просто забыть, а в глубине памяти информация осталась. И вообще, как отличить кажущуюся видимую картинку от "объективной реальности, данной нам в ощущениях"? По качеству этой самой видимой картинки, что она не дрожит и на пиксели не разбивается? А с другой стороны, какая, в сущности, мне разница – все вокруг неотличимо от реальности, имеются самостоятельные действующие лица, значит, надо считать этот мир реальным, пока не доказано обратное, и вести себя соответственно, как человек в человеческим теле, а не иллюзорная матрица.

— Александр Владимирович, не томите, мне до ужаса любопытно, что за тайны в этом газетном обрывке? — раздался с нотками нервного веселья голос девушки. — Вы смотрите на него уже добрых пару минут.

Её слова меня вывели из задумчивости и вернули опять в эту непонятную реальность.

— К сожалению, Елизавета Михайловна, ничем таинственным поделиться не могу, — смутился я и показал ей обрывок. — Всего лишь название газеты и дата. Похоже, я потерял счет дням.

Взгляд девушки из веселого стал немного сочувствующим. Тем временем я выбросил обрывок и подошел ко второму нападавшему. Рядом с ним лежал выпавший из его руки револьвер, который я поднял, вытер от снега о шинель и положил в карман. В пальто у него нашлись горсть револьверных патронов и связка двух каких-то ключей. Патроны я переложил себе, а ключи вернулись в пальто их бывшего владельца. Расстегивать на убитых верхнюю одежду, испачканную в крови, и рыться во поисках внутренних карманов на виду у девушки, мне подумалось, будет неправильным, да и самому, если честно, не совсем хотелось.

Девушка не уходила, заставляя меня гадать: то ли её останавливает простое любопытство, то ли она опасается дальше идти одна.

— Елизавета Михайловна, разрешите проводить вас до дома? — задал я вопрос, желая продолжить знакомство и узнать побольше информации об окружающем от единственного знакомого здесь человека. — И нуждаетесь ли вы еще в какой помощи?

— Да, Александр Владимирович, проводите меня, если вас не затруднит, — смущенно ответила девушка.

— Нет, что вы, нисколько, — откликнулся я и предложил. — И зовите меня просто, Александром, или Сашей, если вам удобно.

— Хорошо, и вы меня, Александр, можете тоже называть по имени, — согласилась девушка.

По дороге к её дому я честно признался Елизавете, что себя на фронте и до войны с германцем я не помню. Она сделала свои выводы про возможную контузию, и я не стал её разубеждать, а обманывать впрямую я не хотел. Девушка в свою очередь рассказала мне, что обучалась на Бестужевских курсах, вышла замуж за инженера, но муж вскоре ушел на германский фронт прапорщиком в пятнадцатом году и погиб в первых же боях. Молодая вдова устроилась на службу в машинописное бюро, чтобы прокормиться, и попутно занималась пошивом и починкой одежды по просьбам различных знакомых. Вот и в этот вечер, почти ночь, Елизавета поздно возвращалась домой после выполненного заказа. Я подумал, что у неё в сумке, которую Елизавета в начале нашей встречи так прижимала к себе, была, вероятно, плата за работу. Транспорт в Петрограде в эти суровые времена почти не ходил, и девушке пришлось добираться пешком. Разговаривая, мы через полчаса подошли к двухэтажному дому, где после замужества Елизавета с мужем снимали у домовладельца трехкомнатную квартиру, а сейчас она жила в одной из комнат, а две остальных сдавала другим жильцам для облегчения расходов по квартплате.

Подходя к дому, девушка с извиняющимся лицом попросила помочь ей принести в квартиру дрова к печи для обогрева комнаты. В доме было печное отопление, и в каждой комнате стояла голландская печь. На мой вопрос, а где дрова, Елизавета показала на необитаемое деревянное строение в двух домах от нас. Оказалось, жители в Петрограде в отсутствие в этом году в столице дров, угля или торфа уже начали разбирать бесхозные деревянные строения на растопку. Поднявшись по черному ходу, так как дверь парадного была уже закрыта, Елизавета дала мне топор для добывания дров из разбираемого строения. Я за три раза принес три больших охапки выломанной древесины и сгрузил их у печи в небольшой комнате, где жила Елизавета.

Комната имела высокий потолок, гораздо выше, чем в моей квартире через столетие с лишним. Зато планировка комнаты была сильно вытянута от непривычно для меня узкого окна с двойным перекрестием деревянных рам к двери напротив. В боковой стене выступала облицованная кафельной плиткой голландка, за ней стояла металлическая кровать, у окна размещались стол, стул и швейная машинка с ножным приводом, а вдоль другой боковой стены стояли вещевой закрытый шкаф и буфет со стеклянными дверцами, у двери была вешалка для одежды.

Девушка тепло меня благодарила, и я, ощущая жажду и чувствуя анекдотичность ситуации – "тетенька, дайте воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде" — попросил у Елизаветы воды, которую та сразу же принесла в металлической кружке, и спросил, нельзя ли остановиться у неё переночевать хоть на кухне или в прихожей, и чем я могу расплатиться за постой, и не нужно ли еще что сделать, воды, например, принести.

— Ну конечно, Александр, вам же, наверное, совершенно некуда идти в столице, — ответила девушка и продолжила с легким румянцем. — Воды носить не нужно, у нас водопровод и даже ватерклозет, и вы можете помыться после фронта. У нас есть ванная, — добавила она, — только воды греть для неё нужно на плите на кухне.

— Елизавета, огромное вам спасибо, в смысле, очень вам благодарен, — поправился я, вспомнив, что слово "спасибо" только в двадцатом веке начало применяться, — и даже не могу сказать, за что больше, за возможность переночевать или помыться, — полушутливо закончил я.

Сняв с плеча и поставив в угол винтовку, я помог девушке растопить печку, раскалывал и подавал щепки и дрова, а Елизавета привычно и умело разожгла в печи огонь. Елизавета сняла меховую шапочку, у девушки оказались под ней темные длинные волосы, заплетённые в косу. Я проявил галантность и поухаживал за девушкой, помогая ей снять пальто, и она осталась в темно-синем длинном платье с высоким застегнутым воротом. Затем я набрал воды в большой бак, поставил на плиту и стал разжигать в ней огонь. Пока вода медленно нагревалась, я зажег свечу на кухне – в очередной раз не подавалось электричество, и в квартире было темно – стал чистить свое и новоприобретенное оружие. Провозившись с непривычки с чисткой довольно долго, я зарядил оба револьвера, а маленький "Браунинг" и патроны к нему отнес Елизавете со словам: "Вот, возьмите, он вам будет по руке, и вам будет безопаснее. Время сейчас, знаете, такое… Если вы не умеете, я вам объясню и научу". Девушка приняла подарок, и почему-то потеряла ту имевшуюся небольшую строгость своего вида, став трогательно беззащитной, несмотря на настоящий пистолетик в ей руках. Она ничего не ответила, лишь кивнула головой и несмело улыбнулась.

Тем временем нагрелась вода на плите. Я отнес бак с почти кипящей водой и вылил в ванну, долил холодной воды и стал смывать с этого тела не знаю с какого времени копившуюся грязь, мылясь куском мыла из своего мешка. Сменив нательное бельё и постирав старое, я повесил его сушиться тут же в ванной. Взяв у доброй хозяйки ножницы, коротко подстриг усы и бороду перед маленьким зеркалом в ванной в деревянной рамке. Возможно у девушки могла и оставаться бритва от погибшего мужа, но я не стал даже спрашивать, тем более, я не умею бриться опасной бритвой, а какие же еще они были в эти времена. Ну вот я и увидел свое нынешнее лицо. Ну что сказать, по мужской красоте это не ко мне, но не урод, на лицо дураком не выгляжу, глаза смотрят из-под бровей с настороженным прищуром.

Елизавета, пока я мылся, сварила несколько картошин, порезала луковицу и плеснула в блюдечко подсолнечного масла. Бумажный пакет с картошкой и бутыль масла и было содержимое её сумки, как я угадал, этим с ней рассчитались за швейную работу. Я вынул из своего мешка хлеб и соль, и, как сказала Елизавета, у нас получился настоящий сытный пир при свечах, единственной, правда, свече, которая горела на столе колышущимся пламенем и отбрасывая от предметов колеблющиеся тени. Я не так много знаю стихов, но тут почему-то вспомнились тревожно-лирические строки:

Мело, мело по всей земле Во все пределы. Свеча горела на столе, Свеча горела. Как летом роем мошкара Летит на пламя, Слетались хлопья со двора К оконной раме. Метель лепила на стекле Кружки и стрелы. Свеча горела на столе, Свеча горела. На озаренный потолок Ложились тени, Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья. И падали два башмачка Со стуком на пол. И воск слезами с ночника На платье капал. И все терялось в снежной мгле Седой и белой. Свеча горела на столе, Свеча горела. На свечку дуло из угла, И жар соблазна Вздымал, как ангел, два крыла Крестообразно. Мело весь месяц в феврале, И то и дело Свеча горела на столе, Свеча горела. https://rustih.ru/boris-pasternak-zimnyaya-noch/

Елизавета встала, чтобы отнести и помыть посуду, я вскочил, чтобы ей помочь, и мы столкнулись. Я инстинктивно обхватил её, не давая ей упасть. Елизавета замерла у меня в руках, я тоже растерялся. Она посмотрела на меня снизу, несильно задрожала и прикрыла глаза, я, желая её успокоить, легонько провел рукой по её волосам, и, слегка касаясь, погладил кончиками пальцев её лицо. Она медленно выдохнула и прижалась ко мне, я обнял её и, продолжая поглаживать её волосы, лицо, спину, почувствовал неясное волнение. Она уткнулась в меня лицом, я коснулся губами её виска, нежного ушка, скулы, щеки, краешка рта. Она повернула свое лицо ко мне, не открывая глаз, и приоткрыла губы, я коснулся их своими, одну, вторую, прихватывая их, чувствуя их мягкость. "Саша…" — еле слышно произнесла она. "Лиза…" — тихо повторил я за ней…

…Я лежал на спине, в кровати. Утомленная Лиза спала, доверчиво прижавшись ко мне и положив голову мне на плечо. Моя рука, обхватив её, лежала на её обнаженной спине. Я смотрел на неё и тихо улыбался, какая она искренняя и нежная, пусть и худенькая, а её не очень большая грудь с аккуратным соском легко умещалась в моей ладони, но она такая красивая. Я повернул голову и легонько, чтобы не разбудить, поцеловал Лизу в волосы. "Это слишком хорошо, чтобы быть в реальности", — подумал я. Если это всё же сон, я буду долго его вспоминать. С этими мыслями я и заснул…

……………..

Я находился в своей комнате. У стены большая голографическая компьютерная панель, подаренная детьми, письменный стол. Рядом шкаф со стеклянными дверцами с некоторыми бумажными книгами за ними. За стеклом обычные бумажные фотографии, вот жена, дети, вот на старых фото они маленькие, а вот и повзрослевшие, вот со внуками. Я смотрел на них, вспоминал какие-то забавные или милые случаи. На душе было светло и немного грустно. Лица моих близких на фотографиях стали расплываться и удаляться, и комната потеряла четкость…

……………..

Проснулся и увидел перед глазами в темноте высокий потолок комнаты. Из узкого окна падал лунный свет. Рядом еле слышно было легкое дыхание, Лиза спала, повернув ко мне лицо, подложив под голову ладонь и чему-то улыбаясь во сне трогательной улыбкой. Я был еще охвачен после сна – или это сон во сне? — чувством легкой печали. Я люблю своих родных, а сейчас мне показалось, что я уже их больше не увижу, во всяком случае, в этом мире, и мне было грустно. Кто там говорил, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой? Вот тебе и правда – я, выходит, по-настоящему в этой реальности. Оторван от своих родных, от своего привычного мира. И, как мне кажется, навсегда. Хотя с одной стороны, это может быть и замечательно – получить после старости еще одну молодую жизнь. Сколько мне сейчас? Навряд ли больше тридцати. И жизнь моя еще раз может быть молодой, здоровой, энергичной… Но, есть риск, что недолгой. Петроград, восемнадцатый год. Что мне помнится об этом времени? В этом году в Петрограде начнет усиливаться голод. Через год станет совсем плохо в городе, живущем только на привозе большого количества продуктов из остальной части России. Даже при введенной еще до революции карточной системе будут снижаться нормы выдачи, в Петрограде будут есть картофельные очистки, овес, воблу, хлеб с опилками и травой. Вместе с голодом продовольственным в столице уже начинается голод топливный. Сейчас разбирают деревянные дома, а затем будут жечь мебель, выламывать и сжигать паркет, у кого он есть, будут топить даже книгами. Ходить будут в обносках, потому что мало-мальски ценные вещи на черном рынке будут вымениваться на еду. Будут выживать за счет общественных столовых. в которых будут давать горячую воду с плавающими в ней кусочками капусты. Будет расцвет преступности и грабежей. В условиях антисанитарии будет накапливаться грязь, увеличение заболеваний. ухудшение медицинской помощи. Только в одном восемнадцатом году в городе одна за другой будут три тяжелейших эпидемии: тифа, холеры и испанки. Мне стало попросту страшно. Что я могу здесь, в непривычном для себя мире, без местной профессии, без своего места в здешней жизни? Кроме всего, меня запросто могут мобилизовать на фронт, Гражданская война до двадцатого года будет. Так что брошен я сюда такой молодой, выплывай и выживай, один, как сможешь. Да нет, не один. Я перевел взгляд на Лизу, которая сейчас спокойно спала и не могла знать, какие испытания предстоят всем здесь живущим.

В этот момент я и понял, что я уже не один. Как сказал один летчик и писатель, "мы в ответе за тех, кого приручили". И я уже не смогу оставить Лизу одну. Наше расставание легко могло произойти сразу после её избавления от грабителей, если бы она дальше не захотела принять помощь. Я мог и уйти, проводив её до дома, и идти своим путем. Но сейчас мы уже далеко прошли вместе по нашей общей дороге. Вот и ответ на древний вопрос "Кто был ближний?" Проявивший милость и оказавший помощь другому. Я избавил её от нападения, она приютила меня, дала возможность вымыться и накормила. Мы доверились друг другу, и Лиза стала более близким человеком. Встретились два одиночества в этом мире и потянулись одно к другому. И каждый из нас теперь не один, у нас есть кто-то ближний, дорогой человек. И есть кому оказать помощь, от кого принять её, кому доверять и с кем легче идти по нашей теперь общей жизни. И как прекрасно, что мы понравились друг другу, какая это огромная радость.

Приняв решение выживать, или все же оптимистично, строить нашу с Лизой жизнь вместе, я подумал о том, что пока не представляю – как. Убежать из разрушенной и охваченной войной страны, взять Лизу в охапку и уезжать? На какие деньги, куда и как? На западе фронт, в Финляндии сейчас разгорелась гражданская война финской красной гвардии с белофиннами, красных с помощью немцев задавят, а потом террор и лагеря. Долгая поездка через всю страну в порт Владивостока, так скоро будет мятеж чехословацкого корпуса, и восток России будет охвачен войной, а во Владивостоке начнется интервенция. Вспомнилось, однако, что и бежать в поисках сытой и безопасной жизни, в общем-то, некуда. Европа тоже разорена войной, в Германии голодные бунты. Будет небольшое улучшение в двадцатых годах, но потом Великая Депрессия ударит по большинству стран. В США будут голодные смерти и затяжной кризис. А потом Вторая мировая война. Да и, с другой стороны, кто мы там будем, в другой стране, чужаки и мигранты? У них свои будут бедствовать, а уж мы тем более. На чужбине и выживать трудней, и страна не родная, и "своих" там вокруг не будет.

А кто нам с Лизой "свои"? Родных у нас и здесь нет, но хотя бы по ощущениям, языку и культуре "свои" здесь имеются. Здесь можно сказать "это моя страна", чего за границей не скажешь. Здесь люди будут понимать нас, считать нас тоже "своими", будут строить сообща с нами страну и выстраивать будущее. Мы с Лизой обычные "трудящиеся", а не "буржуи" и не "бывшие", множество которых так же будут как-то выживать во время и после Гражданской в еще более трудных условиях, и не только выживать, а совершать открытия и прорывы мирового уровня. У нас с Лизой есть образование, что в эти времена несомненный плюс. Так что выкарабкаемся, попаданец! Товарищу К. Сталину, как некоторые попаданцы, советов я, конечно, надавать не смогу, не умею, да и не подпустят и не поверят. И цели пока такой нет. А что касается вообще цели…

Расхожая, известная цитата, вдолбленная еще со школы, вспомнилась сейчас чуть дальше обычного: "Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не была мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества". А ведь мне несказанно повезло! Я смогу еще раз прожить жизнь, пусть в более тяжелых условиях, но еще раз! И у меня уже есть близкий человек, есть кого любить, есть с кем создать семью и воспитывать будущих детей. И потом, почему освобождение человечества понималось всеми только как рабочих от буржуев? Что, освобождать больше не от чего? Страну от внешних врагов и интервентов, трудящихся от грабителей и бандитов, больных от болезней, голодных от нищеты, людей от злобы, эгоизма, глупости, зависти. Для чего жить найдется всем! Солдатам, силовым структурам, врачам, ученым, инженерам, крестьянам, учителям, священникам, писателям, журналистам, деятелям искусства… Жить, работать, любить, воспитывать детей настоящими людьми. И мы с Лизой выживем, будем жить назло всем бурям над нашей страной! Нам уже есть для чего, и будет еще. А как – мы с ней обязательно придумаем!

На этой обнадёживающей мысли я заснул снова, теперь – до утра…

******************************************

Интересные ссылки:

"С. Яров, Е. Балашов, В. Мусаев, А. Рупасов, А. Чистиков. Петроград на переломе эпох".

http://iknigi.net/avtor-sergey-yarov/76769-petrograd-na-perelome-epoh-gorod-i-ego-zhiteli-v-gody-revolyucii-i-grazhdanskoy-voyny-sergey-yarov/read/page-1.html

Д. А. Засосов, В. И. Пызин "Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX–XX веков; записки очевидцев".

http://bookitut.ru/Povsednevnaya-zhiznj-Peterburga-na-rubezhe-XIX–XX-vekov-Zapiski-ochevidczev.html

"Воспоминания о быте старого Петербурга в начале XX века"

http://www.razlib.ru/istorija/milyi_staryi_peterburg_vospominanija_o_byte_starogo_peterburga_v_nachale_xx_veka/index.php

"Одежда горожан (1917–1922 гг.)"

http://dramateshka.ru/index.php/suits/history/5373-odezhda-gorozhan-1917-1922gg

"Петербург 100 лет назад: как сдавали и снимали жилье до революции"

https://paperpaper.ru/spb-100-homes/

"Петербурские дома. Очерки из истории".

https://oborona1.livejournal.com/131814.html

https://oborona1.livejournal.com/131914.html

https://oborona1.livejournal.com/132182.html

https://oborona1.livejournal.com/132487.html

"К. С. Петров-Водкин. "Селедка", 1918 год".

https://regnum.ru/uploads/pictures/news/2016/10/27/regnum_picture_1477567332139152_normal.jpg

"Голод и нищета бродят по Европе. 1911–1935"

https://humus.livejournal.com/2453526.html

"Голодомор, которого не было. США. Фото. Факты. Расчеты".

https://mikle1.livejournal.com/674402.html

http://old.artyushenkooleg.ru/index.php?cID=297

Интересные ощущения, когда спишь и у тебя подмерзает нос. Окно где-то в квартире открыто, наверное, в стеклопакет же не поддувает. "Надо встать закрыть, тем более по утренней надобности всё равно вставать придётся", — подумал я и открыл глаза. Перед глазами был потолок не моей квартиры и странное окно с деревянными рамами, через которое в комнату проходил утренний свет, и я всё вспомнил. Ох, ё! Я в Петрограде, в восемнадцатом году, в комнате у девушки, уже успевшей стать вдовой в Первую мировую. Сама Лиза обнаружилась спящей рядом и закутанной в одеяло так, что наружу высовывалось только личико и макушка с темными волосами. Ладно, переживать и думать будем позже, а сейчас надо быстро сходить в местное чудо техники "ватерклозет".

Натянув подштанники и нательную рубаху, я тихо прошелся, стараясь не шлёпать босыми ногами по холодному полу, до двери в комнату, обул солдатские ботинки и вышел в коридор. В коридоре и на кухне никого не было, то ли все сидели по комнатам, то ли ушли по своим делам. На улице уже светло, на стене тикающие часы-ходики с гирькой на цепочке и качающимся маятником показывали девятый час. Ватерклозет оказался неотапливаемым помещением с привычным унитазом и сливным бачком вверху на высокой трубе. И это хорошо! Это действительно чудо техники, в некоторых домах этого времени до сих пор рядом с чёрным ходом стоит система "дырка в полу", с соответствующими запахами.

Вернувшись в комнату, я стал растапливать печь, вспоминая, как мы это проделывали вчера. Открыв дверцу печи, вложил и составил в конструкцию заготовленные дрова, подсунул щепок и лучин и поджёг. Дерево начало разгораться, вроде, всё правильно. Разулся, подошел к кровати, тихо улегся и уставился в высокий потолок. Что делать-то будем, а?…

Завозилась под одеялом Лиза. Милая девушка, вынужденная в одиночку жить и зарабатывать в это отнюдь не эмансипированное время, когда работали в семье в основном мужчины. Сейчас во сне строгая складка между её бровей разгладилась, и лицо её было трогательно нежным, она чему-то улыбалась во сне. Она опять пошевелилась, значит, сейчас проснется. Я протянул руку и погладил её голову, Лиза открыла глаза и увидев меня, засмущалась, и попыталась спрятаться под одеялом. Я подгрёб девушку прямо в одеяле к себе, обнял и поцеловал её в торчащий наружу носик. Она по-смешному мило выглядела, я улыбнулся и легко поцеловал её еще несколько раз, в лоб, в щеку. Девушка слегка расслабилась и перестала быть напряженной.

— Доброе утро, Лиза! — сказал я, и погладил её волосы.

— Доброго утра! — ответила девушка, всё еще немного смущенно.

— Ты очень, очень красивая, — сделал я комплимент девушке, желая побороть её скованность. — И ты – самое лучшее, что было со мной здесь в моей жизни.

Лиза, зарделась и придвинулась еще поближе.

— Саша, а ты помнишь что-нибудь о своих родных? — осторожно спросила она.

— У меня почему-то есть твёрдая уверенность, что у меня в этом мире нет родных, ни родителей, ни жены, ни детей, — расплывчато ответил я, ей чистую правду, но при этом мне вспомнились мои родные, оставшиеся в том, прежнем мире, в двадцать первом веке, и которых, скорее всего, я больше не увижу, и мой голос дрогнул.

Лиза высвободила из под одеяла руку и положила мне на середину груди и погладила.

— Ты не уйдёшь? — тихо задала она вопрос, а её рука медленно выводила по мне какие-то узоры.

— Нет, не уйду, если не прогонишь, — произнес я с ободряющим тоном и посмотрел ей в глаза.

Лиза прижалась ко мне, мы немного помолчали.

— Мы не проспали? — поинтересовался я, — Сейчас девятый час. Тебе не нужно идти в бюро сегодня? Если ты не против, я могу тебя проводить.

— Сегодня же воскресенье! Ох, прости, ты же потерял счет дням… — её лицо стало виноватым.

— Нет, нет, Лиза, не огорчайся. Мы еще не раз можем столкнуться с тем, что я что-то не знаю, поэтому прошу тебя – ни в коем случае не расстраивай себя, — успокоил я её.

— Хорошо, — серьезно кивнув, согласилась она. — Саша, может быть, давай вставать? — предложила Лиза, — Только отвернись, пожалуйста, ненадолго, я надену платье, — попросила она смущаясь.

Я встал и отвернулся к окну. В нем был виден замкнутый двор с заборами по боковым сторонам и с каким-то крупным сараем с большим деревянными воротами напротив дома. Раньше я бы подумал, что это гараж для грузовиков, сейчас же предположил, что это, скорее всего, бывший каретный сарай. За спиной послышались легкие шаги босыми ножками по полу, скрип дверцы шкафа, и шорох ткани.

— Можно поворачиваться, я оделась, — услышал я звонкий Лизин голос.

Повернувшись, я увидел Лизу в простом, наверное, домашнем темно-коричневом длинном платье, без украшений и изысков, но подчеркивающем её стройную привлекательную фигуру. Слегка спутанные после сна темные волосы девушки рассыпались по плечам.

— Ты очень красивая, я говорил, и скажу тебе еще, — проговорил я, глядя на девушку.

— Благодарю вас, вы очень добры, — Лиза сделал шутливый книксен, попытавшись веселостью скрыть как приятны ей эти слова, и попросила. — Саша, разожги, пожалуйста, плиту, вскипятим чайник. Керосина давно нет, и керосинкой мы не пользуемся, приходится кипятить на дровяной плите, — добавила она извиняющимся тоном.

Я оделся в гимнастерку и солдатские штаны, обул ботинки и вышел на кухню растапливать плиту и кипятить чайник. Пока я проделывал эти действия, Лиза причесала гребешком свои длинные волосы, заплела их в косу, убрала постель, заправила кровать, повесила на спинку большую кружевную салфетку, и вынула из буфета в комнате две чашки, заварочный чайник, пустую сахарницу, банку с чаем и коричневый бумажный пакет. В пакете оказались несколько кусков твердого желтоватого колотого сахара, которые Лиза выложила в сахарницу. Я принёс вскипевший чайник в комнату, Лиза заварила чай, а я взял хлеб, найденный мной вчера в солдатском мешке и так и лежавший на столе с вечера завёрнутый в тряпицу, и нарезал его ломтиками. Через некоторое время мы уже пили напиток, отдалённо напоминавший чай из моего времени, но с каким-то травяным привкусом, и ели этот простой хлеб. Желудок требовал своего, я жевал медленно, видя, что хлеба у нас не так много, и, вспоминая завтраки нашего времени, недоумевал, как же они тут питаются и не чувствуют голода.

— Мы до войны утром пили настоящий китайский чай, — задумчиво сказала Лиза, — с ситным хлебом, и было масло, мы намазывали его на хлеб… Вкусно!.. И сахара было много… Саша, ты кушай сахар, — спохватилась девушка и попыталась подсунуть сахарницу вплотную ко мне.

— Лиза, благодарю, но я пью чай без сахара, уж как привык. Ты бери его сама, ты же его любишь, я вижу, — улыбнувшись, отказался я.

— Ну да, — хихикнула Лиза и положила в рот маленький кусочек, — люблю сладкое. Сейчас сахара мало, и я доставала его из буфета по праздникам, — уже серьезно продолжила она. — А когда нет хлеба, то утром многие пустой чай пьют. В обед в столовых кормимся, сейчас такие открываются, особенно при учреждениях, а вечером уж у кого что есть. Привыкаешь со временем, только кушать постоянно хочется, и разговоры только о еде, — добавила она.

— Лиза, здесь будет только хуже, еще года два точно, — сочувственно глядя на девушку сказал я.

— Ты что-то знаешь, да, Саша? — глаза Лизы округлились. — Пожалуйста, скажи… Германец возьмёт столицу?

— Нет, столицу он не возьмёт, — успокоил я девушку. — Но посуди сама – идёт война, всего не хватает, в том числе и продовольствия. Фронт приближается к Петрограду, железная дорога забита военными перевозками, и её не хватает. А столица всегда жила только на привозном. И раньше-то были перебои с хлебом. Насколько я понял, год назад, когда царя скинули, всё с хлебных бунтов и началось. А сейчас положение еще более ухудшилось. Еды станет ещё меньше.

— Придётся жить совсем впроголодь, — нахмурилась Лиза. — Мне и продать-то уже нечего. Пальто свое с меховым воротником я обменяла на хлеб ровно год назад, в революцию. Царь тогда отрёкся, присутственные места царской власти многие закрылись, и у меня работы не стало. Вот, остатки старого жалованья и пальто помогли. А сейчас из ценного осталась только "зингеровская" швейная машинка. Но очень не хочется её лишиться, я же шью, это большое подспорье, то себе перешьёшь из старого, то знакомым заказ выполнишь, вот как вчера…

— А люди нищенствуют и голодают, дезертиры с фронта с оружием, — тут я усмехнулся, имея в виду таких как я. — Каждую ночь десятки нападений и грабежей. Вот как вчера… И, Лиза, прошу тебя, не ходи вечером по городу, тем более одна.

— Но не все же солдаты – грабители, ты же не грабитель, — бросилась Лиза на мою защиту.

— Нет, далеко не все. Но и гражданских хватает. "Птенцов Керенского" вспомни. Власть ослабла, жандармерию и городовых разогнали, а народная милиция неумела, слаба и не справляется.

— Отчего же не справляется, что-то же получается, не всё сразу, — заспорила почему-то Лиза.

— Кроме продовольствия столица еще многое потребляет, — не стал спорить и продолжал я. — Вот топливо, например. Керосина уже нет, электричество почти не подают. На дрова дома разбираете. А когда они закончатся, чем топить прикажете? Ведь без топлива зимой замерзнуть насмерть можно. Не в эту зиму, так в следующую.

— И правда, у нас в округе бесхозных деревянных домов больше нет, — нахмурилась Лиза.

— И вот ещё – ты же видишь – улицы вовсе не убираются, мусор почти не вывозится, всюду грязь. Лекарств не хватает. Того и гляди, эпидемии начнутся, и не одна – а чем лечить? — убеждал я.

— Да, я слышала, что тиф в столице начался, но знакомых Бог миловал, — покивала Лиза.

— Тифом может не ограничится, — мрачно сказал я.

— Что же делать?.. — брови Лизы встали грустным домиком.

— Из столицы надо уезжать! — твёрдо произнёс я. — Да и столицей Петрограду недолго оставаться. Перенесут её, и новое правительство переедет.

— Да, слухи ходили, — задумчиво согласилась Лиза. — Говорили, в Нижний хотят. Но это же долго, пока решат, пока переезд будут готовить.

— Думаю, это случится совсем скоро, — уверенно произнёс я. Надеюсь, здесь разворачивается знакомый мне вариант истории, а не какой-нибудь параллельный с совсем другими событиями и новыми деятелями. А вот это, кстати, можно отчасти проверить.

— Лиза, а ты о ком из новой власти большевиков слышала, кто тут в Петрограде главные? — поинтересовался я.

— Недавно Председателем Петросовета Троцкий был, а сейчас Зиновьев, — начала перечислять она. — Председатель Всероссийского ЦИК – Свердлов, а председатель Совета народных комиссаров – Ульянов-Ленин. Все большевики.

— Ага, благодарю тебя, я тоже о них слышал, — сказал я. Что же, в этом здешнее время с моим знакомым прошлым совпадает. Буду надеяться, что и в остальном так же. И я продолжил предыдущую мысль. — Вот, о переезде: я уверен, что правительство скоро уедет из Петрограда. И тебе, Лиза, тоже хорошо бы покинуть город. Здесь будет очень тяжело.

— Знаешь, Саш, ты рассказываешь такие ужасные вещи, — Лиза выглядела очень опечаленной. — И не верится всему этому, и, в то же время, я тебе, почему-то верю. И сама я вижу, что становится всё хуже и хуже. Но мне трудно принять мысль, что надо уехать из моего старого Петербурга. Я здесь прожила всю свою жизнь. Саш, дай мне время привыкнуть к этой новости, прошу тебя. Давай вернемся к этому разговору позже? — попросила она.

Я согласился. Лиза, правда, всё равно засомневалась и возразила, что если уезжать, как же мы увезем все нужные вещи. Однако, при более тщательном осмотре своего гардероба, Лиза с огорчением философски заметила, что одно к другому складывается – и вещей-то набирается всего на один узел, и немного посуды. И, конечно, "зингеровская" швейная машинка, как самая большая материальная ценность. Меблировка вся была домовладельца, да и с собой её не увезешь. А вот с продуктами другая беда, их почти и нет. Я предложил сходить на местный рынок, осмотреться.

— Да что мы там обменять-то сможем? — удивилась Лиза. — У нас и нет ничего.

— Сходим, посмотрим, — пожал я плечами, — вдруг что получится.

Ужин, на мой прежний взгляд, был весьма скромный – тарелкой горохового супа без мяса, без лука, с картофелиной в нём на двоих, и пара стаканов непонятного чая с кусочком хлеба. Но при этом показался очень вкусным, хотя и недостаточным. Поговорка "голод – лучшая приправа" подтвердилась экспериментально.

Уже полностью стемнело, в городе не светилось ни огонька. Жители, как видно, экономили свечи или керосин, у кого он есть. Мы с Лизой решили ложиться спать, завтра ей надо на работу, получить расчет перед отъездом из Петрограда. Ну и я пройдусь с ней за компанию, не сидеть же день в четырех стенах комнаты.

Всё-таки приятны давно забытые ощущения, когда лежишь с девушкой, к которой чувствуешь пусть пока еще не любовь, но душевную близость и теплоту, даже уважение, удивляясь как она жила тут в таком некомфортном и опасном мире. Лежишь и ощущаешь её тело через тонкую ткань, обнимаешь, гладишь её волосы, спину, бёдра. Целуешь, ласкаешь её, касаясь изгибов её фигуры. Она подается навстречу, прижимается, подставляет лицо, проводит руками по тебе. Позволяет и помогает стянуть с неё длинную ночную рубашку, быстро сбрасываешь с себя нательную рубаху и подштанники. Девушка раскрывается, запрокидывает голову…

Заснули мы не скоро…

Наутро вставать пришлось в шесть часов. Пока встанешь, затопишь плиту, вскипятишь чай. Долго всё. Электрический чайник, кажется, уже должны были изобрести, но распространения, наверное, пока не получили, да и электричества в Петрограде не часто подают. Приятный момент, у нас осталось немного пшенной каши, её надо подогреть, а то следующий раз поешь только в обед чем в столовой покормят, куда Лиза, говорит, проведёт.

Ну улице морозно и темно. Я иду, хоть и заморивший червячка, но немного невыспавшийся. Тело это должно быть привычно к ранним подъёмам, но наверное, психологически я прежний к ним еще не готов, отвык. А Лиза весела. Идёт, держа меня под руку, улыбается чему-то, посматривает на меня. Глядя на неё невольно расплываюсь в улыбке. Интересуюсь причиной её весёлости, она не скрываясь отвечает: "С тех пор, как ты появился, у меня жизнь сразу переменилась. Всё стало по-другому, и всё хорошо!"

"Чудо ты моё весёлое", — говорю ей. А сам думаю, что приятно, конечно, относить Лизину радость на счет моих мужских способностей, но, скорее всего, она просто поела эти дни лучше, чем обычно, и стала не одна теперь, вот и радуется. Хотя… Это мне, привыкшему к эгоизму… нет, эгоизм в любые эпохи был, к большему цинизму и равнодушию двадцать первого века, яркие чистые открытые чувства в диковинку. А Лиза по году своего рождения еще романтическая барышня девятнадцатого века. Но может я просто старый уже был в том времени, вот и не ощущаю так остро? Кто этих девушек разберёт, не помню уже. "А может, Лиза в меня влюбляться начинает?" — мелькает мысль. Не хотелось бы огорчать своим неуклюжим поведением такое милое трогательное чудо. Уфф…

Шли мы около часа, о чем-то говорили, смотрели друг на друга, улыбались. Я и по сторонам поглядывал. Приблизились, похоже, к центру. Прошли по мосту речку какую-то, канал, опять речку. Впереди замаячил шпиль, смутно напоминавший Адмиралтейство. А на улицах стало гораздо оживлённее, жизнь бурлила и проявлялась в каком-то непонятном, казалось даже сумбурном, движении. Люди ходили и даже бегали, часто, быстро, и, большей частью, вооруженные. Проехало целых два автомобиля. Вспомнились почему-то, похоже по ассоциации, строчки из песни:

Надо же, думаю, придёт же в голову. Бросилась в глаза уцелевшая табличка на доме с названием улицы: Гороховая… Гороховая?! До известного дома два по этой улице мы, впрочем, еще не дошли. Я переваривал удивление адресом, и тут же был ошарашен фразой, брошенной на ходу каким-то студентом или вчерашним гимназистом. Он пробегая мимо, куда-то спеша и поправляя постоянно сползавшую с плеча винтовку, бьющую его прикладом по ногам, выпалил: "Лизавет Михална, вас товарищ Востриков спрашивал", — и умчался дальше по своим несомненно важным делам. "Я поняла, Семагин, — крикнула Лиза ему в спину, — подойду!"

— Лиза, а в каком машинописном бюро ты работаешь? Я что-то запамятовал, — насмешливо прищурившись, посмотрел я на девушку.

— Ой, и правда, я же тебе не сказала тогда, — расширились Лизины глаза.

— Случайно, не на Гороховой, два? — с усмешкой спросил я.

— Нет, не два. Десять. Прости, прости, забыла, из памяти вылетело, — виновато взглянула Лиза. — У нас бюро в Комитете охраны. Со мною так приключилось. Помнишь, я тебе рассказывала, после революции год назад наше присутственное место разогнали, — принялась она мне объяснять. — И кушать совсем нечего было. И тут меня знакомая, которой я заказ шила, помогла с протекцией в машинописное бюро при комиссариатах милиции, от Временного правительства. Они тогда вместо царской полиции создавались. Вот там я и работала. А после октября, когда большевики власть взяли, милиция перестала почти работать. Многие разбежались, пишущие машинки утащили, да что там машинки, перья и чернила забирали. А я осталась, и машинку свою никому не дала забрать. Мне идти некуда было, кормиться нечем. Нас таких очень мало оставалось. Вот я у нового начальства и на хорошем счету. Печатаю я хорошо, исправно, быстро и без ошибок…

— И ты молчала, такую историю не рассказала, — притворно хмурясь протянул я.

— Ну полно, не злись! — Лиза хихикнула и ткнула кулачком меня в бок, — ну запамятовала, а теперь сказала.

— А Востриков это кто? — поинтересовался я.

— Товарищ Востриков это начальник нашей хозчасти. Большевик. Он раньше на заводе работал, а теперь вот над нами главный. Он хороший дядька, не злой. Совсем пожилой, ему уже лет пятьдесят, наверное.

Тем временем мы дошли до дома номер десять. На крыльце никто не стоял, лишь входили и выходили люди, по одному и группами. Мы прошли внутрь, и Лиза, продолжая держаться за меня под руку, повела меня куда-то вглубь коридора к одной из дверей. Навстречу нам шел быстрым шагом невысокий худощавый седоватый человек в небольших круглых очках, одетый в пиджак и косоворотку и в брюки, заправленные в сапоги.

— Здравствуйте, Павел Иванович, — поздоровалась Лиза.

— А-а-а, Лизавета, доброго утречка! — ответил мужчина, — и вам, товарищ, — обратился он ко мне. Я поздоровался в ответ.

— А я тебя, Лизавета, уже спрашивал, — сказал, по-видимому, товарищ Востриков. — Катерина передала, что занемогла и прийти не сможет. Как бы не тиф оказался. А нам работы на сегодня многовато, за вчерашний день и с позавчера еще оставалось… А вы, товарищ, по какому вопросу?

— А я с Лизой, — кратко ответил я, — увезти её хочу.

— Павел Иванович, это мой Саша, мы в Москву собрались уезжать, — наклонив вниз голову, пояснила Лиза.

— Ай, Лизавета, без ножа режешь! Как же мы без тебя да Катерины! — поморщился Павел Иванович. — Ну да, понятно, дело молодое. Я бы сам тебя увёз, будь помоложе годков на двадцать, — и он хитро прищурился. — А вы, товарищ Александр, не хотите ли остаться в столице? Вы, с фронта, вижу, человек бывалый. А нам в комитеты охраны добровольцы нужны.

— Да мы уже надумали переезжать, товарищ Востриков, — отказался я, — да и другим заниматься хочу. Грамотный, читать считать умею.

— Грамотный это хорошо, — покивал Востриков. — А мне вот партия сказала "нынче здесь твоё место", вот я и делаю не то, что нравится, а то что партии нужно. Бабами, вот, командую.

— Понимаю, тяжело с ними, так и мучаемся, — вздохнул я, хитро взглянув на Лизу. Её прищуренный взгляд показал мне, что это мне обязательно припомнят.

— А ты, Лизавета, хоть на сегодня не поможешь ли? А то аврал у нас, — спросил Востриков.

— Саш, да, сможем? — оглянулась на меня Лиза.

— Поможем, чего ж не помочь, — пожал я плечами, всё равно делать было нечего.

— Вот и замечательно! Я тебе сводки и отчеты уже на стол положил, — обрадовался Востриков, — а вечером, Лизавета, приходи в финотдел, я договорюсь, чтобы расчет подготовили. А потом ко мне.

— Хорошо, Павел Иванович, — кивнула Лиза.

Мы прошли далее по коридору в дальний конец, откуда доносился стук и дребезг пишущих машинок.

— А ты сейчас за свои слова зайдешь в наш отдел со мной под руку, и я тебя представлю как своего мужа, — хитро улыбаясь сказала Лиза, — и будешь сидеть рядом со мной.

— Это тяжкое наказание, — пригорюнился я, — но понимаю, виноват.

— То-то, и не говори, что ты со мной мучаешься, — рассмеялась она.

В комнате делопроизводства, как значилось на двери, сидело три девушки, стучащих по клавишам машинок. Когда мы зашли, их головы повернулись к нам и стук прекратился. Лиза, как и говорила, представила меня им, они назвали свои имена, кинули на меня оценивающие взгляды и вернулись к работе. Перед каждой лежала солидная стопка бумаг. Лиза подвела меня к своему столу, мы сняли верхнюю одежду. В комнате было не холодно, похоже работало общедомовое отопление. Лиза вставила лист бумаги в машинку и принялась споро набивать текст. Я уселся рядом, думая, чем себя занять. Рядом стояли свободные столы с пишущими машинками, я присмотрелся, как Лиза выравнивает бумагу, переводит каретку, и решил попробовать ей помочь. Взяв у неё одну сводку по какому-то району и вставив бумагу в соседнюю машинку, начал печатать текст двумя указательными пальцами. Раскладка показалась привычной ЙЦУКЕН, только вместо Ц стояла I. Я освоился, привык к нужной силе удара по клавишам, и, вспомнив свои навыки набора текста на компьютере, и вовлёкал в работу и другие пальцы. Правда, со старой орфографией был не знаком, и поэтому тупо перепечатывал текст оригинала. Увлекшись работой, я лишь изредка краем глаза замечал удивлённые глаза Лизиных соседок, пару раз видел быстро заходившего с бумагами Павла Ивановича. Посматривая время от времени на Лизу, я ловил её весёлые одобрительные взгляды. Мне самому было смешно – в комнате с девушками сидит, ссутулившись, мужик в гимнастерке и в солдатских штанах с обмотками и бойко печатает на пишущей машинке. Мне же самому это ностальгически напомнило прежнюю жизнь, когда я быстро набирал на компьютере текст или переписывался в сети. Эх, где мои семнадцать, двадцать, тридцать, сорок… Хотя, что это я, мне ж, практически, опять двадцать пять, жизнь прекрасна, организм полон сил, ощущение, что мне многое по плечу, и в жизни ожидает только хорошее. Молодость, вот она молодость… Вот только поесть бы еще, когда уже обед?

Выходил в коридор пару раз размяться от долгого сидения за столом. Лиза подошла ко мне в один из таких выходов и посоветовала: "Саш, у тебя спина устала, да? Ты же сидишь неправильно. Посмотри, как мы с девчонками – спину держим ровно, голову прямо. Не сутулься, Саш". Проконтролировала мою осанку, потянув за плечи, выпрямила мне спину и сказала, в шутку погрозив пальчиком: "Вот так и сиди. И не нагибайся, я буду смотреть". Обед наступил скоро, видно, сильно я увлекся новой игрушкой. Мы вошли с Лизой в столовую, где за длинными столами уже сидело несколько человек. Мы подошли к раздаче, взяли по тарелке первого и второго, по куску хлеба и стакану горячего несладкого чая. На первое были водянистые щи с небольшим количеством капусты и картошки, на второе вареная чечевица и кусок селедки. Не то, чтобы вкусно, но есть уже очень хотелось. Я быстро смолотил свою порцию и ожидал, пока Лиза аккуратно съест свою. Пока ждал, оглядывался по сторонам, видел Вострикова, подмигнувшего мне из-за очков, девушек из Лизиной комнаты, усевшихся вместе и хихикая посматривающих на нас, заходили, переговариваясь, какие-то люди с оружием, быстро сминали свои порции и уходили наружу.

После обеда опять продолжились стук машинок, щелчки кареток, шелест бумаги. Начали побаливать с непривычки от напряжения кисти рук и пальцы от ударов по клавишам, спина и шея ныли, хотя советы Лизы по осанке здорово помогали. Наконец, закончился первый мой незапланированный рабочий день в этом мире. Я с наслаждением потянулся, с хрустом расправил плечи и покрутил руками. Бедные девушки, как же они так, день за днём. Лиза тоже выглядела утомлённой. Помог надеть её пальто, накинул на себя шинель, в карманах которой так и лежали оба револьвера, взял в руки папаху. Мы зашли в финотдел, где Лизе выдали пару неровных листов, напечатанных в типографии на обычной бумаге. Я пригляделся, это оказались те самые "керенки" по 20 и 40 рублей, неразрезанные и без перфорации, рви и отрезай, сколько тебе надо. После финансов направились к Вострикову. Он сидел в небольшой комнатке за столом с потертым зелёным сукном и со стоящей на нём тусклой электрической лампой и что-то выписывал на лист бумаги, макая перо в чернильницу. Глядя, на этот процесс, я подумал, что писать-то я чернилами и не умею, всему придётся учиться заново, не только старой орфографии. Он поднял голову, прищурился, весело блеснув стеклышками очков.

— А-а-а, Лизавета, товарищ Александр, проходите, проходите… — Павел Иванович встал из-за стола, подошел ко мне и пожал нам руки, Лизе и мне. — Огромная революционная благодарность! Выручили! Видел вас, товарищ Александр, как вы ловко с машинкой-то обращаетесь. А то оставайтесь, у нас тут такие задачи стоят, архиважные. Столицу в порядок приводить.

— Да мы уж собрались, товарищ Востриков, — ответил я. — Да и думаю учёбой заняться, науками или инженерным образованием.

— Дело нужное, — согласился Востриков, — нашему молодому государству нужны свои рабоче-крестьянские инженеры и специалисты. Это в текущий тяжёлый момент мы вынуждены пользоваться услугами "бывших", кто уже готов работать на народное государство. Но если передумаете, мы вам всегда рады, слышь, Лизавета? Я уж думаю недолго это продлится – с контрреволюцией покончим, бандитов выловим, и установим строй социальной справедливости, — уверенно произнёс он. Востриков взял потрепанную брошюрку в мягкой обложке, пролистал, открыл её на нужной странице и воодушевлённо прочёл: "Мы не утописты и нисколько не отрицаем возможности и неизбежности эксцессов отдельных лиц, а равно необходимости подавлять такие эксцессы. Но, во-первых, для этого не нужна особая машина, особый аппарат подавления, это будет делать сам вооруженный народ с такой же простотой и легкостью, с которой любая толпа цивилизованных людей даже в современном обществе разнимает дерущихся или не допускает насилия над женщиной. А, во-вторых, мы знаем, что коренная социальная причина эксцессов, состоящих в нарушении правил общежития, есть эксплуатация масс, нужда и нищета их. С устранением этой главной причины, эксцессы неизбежно начнут отмирать".

— Вот, товарищ Ленин сказал, в работе "Государство и революция", — он аккуратно закрыл брошюру. — Стало быть, и наша работа станет когда-нибудь ненужной. И я думаю, довольно скоро, товарищи. Мы хотим построить мир без эксплуатации, мир для свободных трудящихся людей. Исчезнет противоположность между умственным и физическим трудом, и сам труд превратится в первую жизненную потребность для каждого. И мы все пойдём кто в инженеры, кто в учителя, кто в строители. Хотелось бы это увидеть, хоть и стар я уже, но, думаю, доживу.

— И ничего вы не старый, — запротестовала Лиза.

— Ну а ваше дело молодое. Защитим республику, и учитесь, детей учите, какие ваши годы, всё успеете, — сказал Востриков.

— Я понял, товарищ Востриков, мы обязательно подумаем, — сказал в ответ я.

— Да, Павел Иванович, — кивнула Лиза.

— Ну вот и замечательно. Погодите, я вам мандат выпишу, в дорогу, — Востриков сел за стол, взял чистый лист бумаги и начал писать. — Мандат. Удостоверяет, что предъявитель сего, Соколова Елизавета Михайловна…

"Вот и фамилию своей женщины в милиции узнал, — подумал я. — Анекдот… Щас ещё смешнее будет, если Востриков у Лизы фамилию "мужа" спросит".

— …есть ценный и исполнительный работник Комитета охраны города Петрограда, направляется с мужем…

— …Кузнецовым Александром Владимировичем, — подсказал я, не дожидаясь вопроса к распахнувшей глаза Лизе.

— Ага… с мужем, Кузнецовым Александром Владимировичем, в Москву по семейной надобности. Подпись. Востриков П. И. — он потянулся к железному шкафу, стоявшему в углу, достал оттуда печать и, подышав на неё, шмякнул по листу. — Вот, держите! — он протянул мандат Лизе. — А вот это от меня, в дорожку, паек вам собрал.

Востриков открыл деревянный шкаф и вынул оттуда бумажный пакет с торчавшими из него тремя солёными рыбинами. — И вот, хлебушка тож, — он прибавил к рыбе половинку серо-коричневого хлеба.

— Павел Иванович, — растроганно произнесла Лиза. — Уж не знаю, как вас и благодарить…

— Ну, полно, Лизавета, — смущаясь, сказал Востриков. — Мы ж трудящиеся, не какие-нибудь баре, помогать друг друг должны. А у вас дело молодое, кушать завсегда горазды. Вот и Никитка с Соней мои такие же были… Никиту потом на фронте убило, а Сонечка от голода и болезни померла… — он отвернулся, снял и стал протирать очки. Лиза подошла к Вострикову и молча взяла его за руку.

— Ну, идите, ребятки, — повернулся к нам Востриков. — Езжайте, учитесь, детишек растите. Пусть они будут жить в счастливой стране, где не будет голода. Чтобы не зря мы гибли и кровь лили.

Лиза обняла Вострикова на прощанье, а я подошел и молча крепко пожал ему руку.

******************************************

Интересные ссылки:

Комитет революционной охраны Петрограда 1917-1919

https://forma-odezhda.ru/encyclopedia/komitet-revolyucionnoj-ohrany-petrograda-1917-1919/

https://lenmilitia.jimdo.com/2014/04/02/commandant/

История вещей: Печатная машинка.

http://storyfiles.blogspot.com/2014/01/blog-post_2768.html

Деньги Гражданской войны.

http://statehistory.ru/2629/Dengi-Grazhdanskoy-voyny-CHast-I/

"Надо бы билеты на поезд до Москвы сходить купить, а то вдруг мест не будет, — подумал я, когда мы вышли из Комитета Охраны на Гороховую. — Как Московский вокзал тогда назывался… сейчас называется?"

— А далеко нам идти до Николаевского вокзала? — спросил я Лизу.

— Не очень далеко, отсюда до Невского рукой подать, а потом по Невскому прямо-прямо и до Знаменской площади, — ответила девушка. — А зачем нам вокзал?

— Как зачем? Билеты купить. Мы же ехать собирались, — объяснил я.

— Мы же не сегодня едем? — забеспокоилась Лиза. — У нас и не собрано ничего, вещи не взяли… Зачем нам билеты?

— А вдруг мест завтра не будет. Лучше заранее купить, чтобы не кончились, — я продолжил логично объяснять девушке.

— Мы же в Москву едем, правда? — уточнила она. — Не на юг, не на воды?

— А при чем тут воды? — пришла моя очередь удивляться.

— Так ведь только на воды билеты заранее продаются, — также логично стала говорить Лиза.

Оказывается, как рассказала Лиза, нет еще никакой предварительной продажи билетов. Вот так сюрприз! А я-то уже в своей жизни привык к такому удобству как покупка билетов на нужное число. А в это время такая услуга существовала… существует только на международное сообщение в спальных вагонах и на Владикавказское направление, на курорты или, как тогда говорили, "на воды" — там желающих бывает много и билетов часто не хватает.

— А как же тогда билеты покупаются? — спросил я объяснявшую мне эти тонкости девушку.

— Ой, бедный ты мой, ты же не помнишь ничего, — огорчилась она и принялась мне рассказывать. — Как обычно покупаются, на вокзале в кассе за час до отхода поезда. И за десять минут до отхода продажа заканчивается, если кто с багажом – ведь им еще до вагона дойти успеть нужно. А прочим, которые без багажа, тем до второго звонка продают.

— А-а-а, надо же! Как интересно, — удивился я, — то есть мы завтра сразу с вещами на вокзал пойдём билеты покупать? А бывает, что их не хватает?

— Обычно хватать должно, — протянула Лиза. — У нас же станция отправления. Да и ехать будем третьим классом, там дешевле и билетов больше продают.

— Хорошо, — кивнул я. — В крайнем случае с проводником попытаемся договориться.

— С проводником? Как ты чудно говоришь, — хихикнула девушка, — с кондуктором?

— Ну да, с кондуктором, — согласился я, досадуя на себя за такие оговорки.

— Ну-у, люди говорят, обер-кондуктор за небольшую мзду может впустить без билета, но их ревизоры проверять должны… — с сомнением протянула Лиза. — Да ну что ты! Хватит билетов, чтобы из столицы да в третий класс не попасть, — оптимистично завершила фразу девушка.

Беседуя, мы дошли до Лизиного дома, где занялись долгим бытом этого времени, к которому я еще не успел привыкнуть, — растопить печь в остывшей за день комнате, разогреть плиту на дровах, вскипятить на ней чайник, согреть воды и сварить немного пшенки на ужин и на завтрашнее утро. Лиза относилась к домашней работе просто и обыденно, как к привычной данности, а я удивлялся, как Лизе все не кажется затянутым, и это несмотря на то, что в бытовых действиях участвовали мы оба, что было несколько быстрее, чем Лиза ранее в одиночку.

Пока грелась вода, кипятился чайник и варилась каша, Лиза складывала в кучку своё небольшое ценное имущество: белье постельное и нательное, немного одежды и обуви. Особую драгоценность, швейную машинку, я снял с подставки, разобрал ножной привод и замотал в тюк из одежды и одеяла. Всего вместе с машинкой получилось два узла вещей и Лизин саквояж, в который она положила несколько фаянсовых тарелок и чашек, которые были аккуратно завернуты в ткань. Лиза сходила к домовладельцу, обговорила с ним свой отъезд и они произвели расчет. К соседкам девушка убежала ненадолго пообсуждать эту же тему. Поужинав, мы вскоре легли спать. И я уже понемногу начал ценить то, что легли мы в натопленной комнате в относительно мягкой постели и не на голодный желудок.

Наутро доев кашу и попив чаю, помыли посуду, и я, впихивая кастрюлю и остатки посуды в глубь узла с одеждой, хотел отправить туда же и чайник, но был остановлен Лизой.

— Саш, кружки далеко не надо прятать, а чайник лучше к узлу снаружи привязать.

— Зачем? Помяться может, да и цеплять чайником за все углы не хочется, — возразил я.

— Ты прав, — покивала девушка, — но нам он в дороге понадобиться, мы в него кипяток набирать будем.

— А где кипяток брать, у э-э-э… кондуктора?

— В третьем классе нет, не знаю, как первом и втором, не доводилось ехать, — помотала головой Лиза. — На станциях кипяток продают. Один из нас вещи посторожит, а второй за кипятком сбегает, — дипломатично сказала девушка. И я про себя посмеялся, я догадался, кто должен быть этим "вторым".

Я взял и взвалил на спину большой узел, внутри которого находилась машинка, девушке достался маленький узел и небольшой саквояж. Выйдя на морозную улицу и пройдя с поклажей около часа пути, мы достигли розоватого двухэтажного здания Николаевского вокзала. Войдя внутрь в кассовый зал, мы разделились. Лиза осталась стоять с вещами, а я, с облегчением свалив на пол тяжёлую ношу, присоединился к толпившемуся у касс народу. Продажа билетов еще не началась, и в толпе обсуждали, будет ли паровоз или нет, причем слухи высказывались прямо противоположные. Потолкавшись и ничего толком не выяснив, я вернулся к девушке. "Продажа по расписанию скоро должна начаться, — рассказал я Лизе. — Но найдется ли готовый паровоз, никто не знает".

Николаевский вокзал

Потянулось ожидание, которое через пару часов прервалось человеком в мундире, наверное, железнодорожника, зашедшего в помещение кассы. Притихшие было за это время люди зашевелились, и я, подойдя к ним, принялся проталкиваться в этой движущейся и неорганизованной толпе поближе к окошку кассы. Вскоре окошко открылось и масса народу попыталась прижаться к нему, надеясь получить ответ на долгожданный вопрос: "Билеты будут?… Паровоз с бригадой нашли?… Когда состав подадут?…" В ответ из раскрытого окошечка донеслось: "Да, да!.. Паровоз есть, уголь в бункер погрузит и подцепим!.. Продажа билетов начинается…!"

Десятки рук протянулись в сторону кассы, многие норовили первым сунуть деньги и назвать станцию назначения. Наконец, раздался какой-то металлический лязг или стук, и первому человеку, стоявшему у самого окошка, выдали какую-то картонку, и он стал прорываться сквозь людей в сторону. Дело понемногу начало двигаться, люди передо мной, под подобные же странные железные стуки осчастливленные билетами, освобождали место, и я приближался к кассиру. Через тридцать-сорок минут толкотни я оказался перед окошком, назвал Москву как конечную станцию, класс вагона и количество билетов, и протянул в окошко требуемую сумму денег, заранее взятых у Лизы. Кассир в форме вынул из разложенных стопками коричневатых картонных прямоугольников два, вставил их в какое-то устройство и с размаху ударил сверху по рукоятке. Раздался тот самый лязгающий стук, и мне быстро дали их в руки. Рассматривать было некогда, к кассе притиснулся уже следующий покупатель. Зажав картонки в руке и протолкавшись из толпы наружу, я повнимательнее рассмотрел эти узкие прямоугольники. На них были номера, надписи в старой орфографии "Николаевская ж.д. III класс" и "Петроградъ – Москва", а на просвет виднелись выбитые дырочками цифры, в которых угадывалась сегодняшняя дата.

Подойдя к Лизе, подхватил наши вещи. Раздался звон колокола, и мы пошли к выходу на перрон. Оказалось, чтобы выйти к поезду, надо было предъявить купленные билеты.

— Провожающие к поезду не пропускаются? Проход только по билетам, — спросил я у девушки, выйдя под навес вокзала к железнодорожным путям.

— Почему не пропускаются? Пропускаются, — ответила она. — Покупают для этого перронные билеты на проход, и подходят к поезду вместе с отъезжающими.

"Порядки в прошлом веке были строже, однако", — подумал я.

В этот момент показались вагоны, толкаемые пыхтящим паровозом. На перроне витала смесь непривычных запахов: пахло едкой гарью и угольным дымом от паровоза, копотью от керосинового сигнального фонаря рядом стоявшего железнодорожника, креозотом от пропитанных шпал под рельсами. Стоял шум переговаривающегося и перекрикивающего народа, редким стуком стучали колеса по стыкам рельс, пыхтел паровоз, издаваемое знакомое с детства "чух, чух, чух", как мы все, играя когда-то давно, изображали поезд. Первый вагон подошел к концу железнодорожного пути, поезд остановился, взвизгнув тормозами и лязгнув сцепками. Разнообразно одетая толпа бросилась к своим вагонам.

— Побежали, займем места получше! — крикнула Лиза.

— А какие у нас места на билете, ты не заметила? — на ходу спросил я.

— На билете не проставляют места, — отвечала Лиза. — Там только класс вагона. У нас третий класс, вон они – зелёного цвета, это наши. Синие будут первого, а желтые – второго. В каких-то поездах могут в билетах номер места давать, за это больше платить нужно, плацкарта называется.

Слегка запыхавшись от быстрого шага с узлами вещей, мы подошли к ряду вагонов третьего класса и присоединились к одной из кучек пассажиров, влезающих в поезд. Яне сразу понял, что мне показалось странным, а потом догадался – у вагонов посередине виднелось снизу еще одно колесо плюс к двум с каждого конца, то есть вагон оказался трехосным и размерами меньше привычных мне из прошлой жизни. Пройдя через закрытый тамбур, мы миновали печку и попали внутрь вагона. Внутренний вид напоминал старый плацкартный вагон с жесткими сиденьями. Некоторые верхние полки были опущены, и попарно смыкались друг с другом, образуя в каждом отсеке сплошную широкую лежанку второго яруса для трех человек. Третьим ярусом располагались багажные полки, на одну из которых я и закинул наши узлы, отцепив чайник, кружки и вынув съестное. Сами мы с Лизой уселись в этом же отсеке на сиденья. Некоторые люди сразу полезли на верхние полки, укладываясь на их твёрдую поверхность прямо в верхней одежде. По просьбе Лизы я сходил к кондуктору и за небольшую денежку взял тюфяки, чтобы не так жестко было спать ночью. Народ рассаживался, толкался, занимал места, распихивал чемоданы, узлы и котомки, предпочитая класть их себе под голову на полках.

Колокол прозвонил три раза, вслед за ним раздалась трель свистка. "Обер-кондуктор свисток даёт. Поезду отправляться", — шепнула мне Лиза. Глаза её были распахнуты и на лице её было какое-то затаённое ожидание или предвкушение путешествия, отсвет романтики дальних странствий, часто свойственных детству или молодости. Её выражение было так заразительно, что я невольно сам проникся этими чувствами и улыбался, глядя на девушку и посматривая в окно. Послышался паровозный гудок, паровоз стал издавать надрывное и редкое "тух… тух…тух", вагон дёрнулся, и перрон за окном стал отъезжать. Поезд медленно и постепенно стал набирать ход, паровоз стал пыхтеть всё менее натужно и гораздо чаще, "чух-чух-чух", а потом, разогнавшись, сменил звук на лёгкое и отрывистое "пых-пых-пых". Колёса всё так же стучали по рельсам, как и в моём далёком детстве, когда я ехал в какое-нибудь путешествие… Хотя нет, не так же. В детстве стыки рельс отзывались колёсам "ту-тук ту-тук", два сдвоенных стука четырёхосного пассажирского вагона. Сейчас же чувствовались три удара "тук-тук-тук" от каждой оси нашего трёхосного. Весь поезд был наполнен звуками, лязгали сцепки, скрипели стенки вагона, непривычно стучали три колеса, пыхтел паровоз, гудело пламя в вагонной печке, шуршали и кратко переговаривались люди. За окном проплывали назад одноэтажные домики с тонкими дымками из печных труб и зимний заснеженный пейзаж.

Романтика великих географических открытий через какое-то время сменилась в ощущениях более приземлёнными чувствами. В желудке начало посасывать, но мы с Лизой решили подождать до станции, где можно набрать кипятка. У нас был хлеб и солёная рыба, и нам несомненно захочется пить, а в вагоне этого века нет привычного мне современного титана с кипятком, да и пластиковых бутылок с газированной водой еще не изобрели. На первой станции быстро выскочившие люди вернулись со словами: "Кипятка нет… До следующей…" Что ж, придется потерпеть до следующей остановки.

На другой станции также не было кипятка из-за нехватки угля и дров. Наконец, на очередной остановке я, в числе прочих пассажиров, соскочил с подножки вагона с чайником в руках, и мы увидели на перроне будку с надписью "Кипяток" над которой поднимался дымок и пар. Народ побежал туда, хотя можно было не торопиться, стоянка была большая, паровоз заправляли водой. У будки уже выстроилась очередь, как тут говорили, "хвост". Когда очередность дошла и до меня, я заплатил стоявшей женщине мелкую сумму, подставил чайник под кран, торчавший из бака, повернул на кране деревянную ручку, и горячая вода стала вытекать из крана, наполняя чайник кипятком и паром. Заполнив доверху, я закрыл чайник крышкой и побежал, торопясь, чтобы вода не остыла на морозе.

Лиза засыпала в чайник имеющейся у нас непонятной "чайной" смеси, мы достали немного хлеба и рыбы, и стали утолять голод. После еды мне даже такой чай показался вкусным и ароматным. За время, пока мы по-походному трапезничали и заваривали чай, паровоз набрал воды, и поезд тронулся в дальнейший путь. Теперь к звукам вагона добавились звон и позвякивание многочисленных чайников и металлических кружек, которые пассажиры повынимали из своего багажа.

После прошедших уже нескольких часов дороги, после насыщения и напившись чаю или простого кипятка, у кого что было, люди помягчели и расслабились, и душа, видно, запросила общения, разговоры шире полились по вагону, охватывая и вовлекая многих окружающих людей.

— Большевики своим варварским захватом власти довели Россию до разрухи, — сказал ни к кому не обращаясь некий господин, иначе не назовёшь, с аккуратной бородкой, в дорогом пальто с меховым воротником. — Паровоз ждали два часа, кипятка не было! Всё катится в пропасть…

— Паровозы, они ремонта требуют. И вагоны тож, — возразил мужчина в возрасте, по виду из рабочих, с седоватыми усами, одетый в простое пальто. — Всё на войну уходит, которую царизм начал, а Временное правительство продолжало. Вот и с топливом нехватка, подвозу-то нету.

— Временное правительство исполняло свои обязательства перед союзниками! В этом наш патриотический долг! Война до победного конца! — возмутился "господин".

— Вот и довоевались. Царя-батюшку прогнали. Землицу пахать некому, мужики на фронте гибнут. Хлебушек у хрестьян забирают, — тихо сказал седой старик, с длиной бородой, в крестьянском зипуне.

— Тиранию царя свергли, и мы задышали воздухом свободы. Исполнились чаяния всех просвещенных людей современности, — вступил в разговор мужчина профессорского вида, в пенсне, с подстриженными усами и бородкой, из под распахнутого пальто которого виднелся костюм-тройка, белая рубашка и тонкий галстук. — Вся власть должна принадлежать Учредительному собранию! Лишь оно является волеизъявлением всего свободного народа.

— Которое хамски разогнали те же большевики, — скривив губы дополнил "господин".

— В вашем Учредительном собрании делегаты из старых списков, а из рабочих и крестьян мало. Сплошная буржуазия, а трудящийся-то народ мало кто представлял, — возразил молодой рабочий в потрепанном пальто, под которым виднелись пиджак и косоворотка, и брюки были заправлены в поношенные сапоги.

— Любезный, а революция у нас в России, извините, буржуазная. Вы, может быть, не совсем образованы, но, поверьте, я-то знаю, о чем говорю. Я сам марксист, — снисходительно уверял "господин". — На смену отсталому феодальному самодержавию должна прийти буржуазная республика, чтобы идти вслед передовым демократиям Европы, как и добивается партия конституционных демократов. Мы не можем по большевистскому, простите, хотению, в своём развитии перескочить капиталистическую формацию, сам Маркс об этом писал.

— Да, не для того передовые люди России свергали царских сатрапов, чтобы жить при большевистском угнетении, — поддакнул "профессор". — Я социалист, и ответственно заявляю, что до социализма нам предстоит еще долгий путь, какой уже давно проделывают все цивилизованные страны. И наша партия социалистов-революционеров стоит на почве Учредительного собрания и парламентской республики, где представлен весь народ и все собственники, в особенности крестьянство.

— А землицу нам, однако, большевики дали, господин хороший, — ехидно заметил бородатый рыжеватый крестьянин, сидящий через проход в боковом отделении.

— Большевики в своём "декрете" нагло украли тезисы эсеров, — вскинулся "профессор", — это была наша программа раздела и нарезки всех земель по крестьянским хозяйствам.

— А чего ж вы раньше-то своей программой не воспользовались на землю-то? — усмехнулся рабочий в возрасте. — Пока у власти были во Временном правительстве. А то землю-то крестьянам давать не спешили.

— Наше Временное правительство решало текущие задачи! И мы участвовали в войне, выполняя союзнические обязательства, нам было не до земли, — воскликнул "профессорского" вида мужчина. — Всё должно было решить Учредительное собрание!

— А зачем нам теперь ваше буржуазное собрание, — сказал молодой рабочий. — У нас теперь Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. И государство теперь наше. Республика Советов, где власть у нас, у трудящихся, а не эксплуататоров. Третий Съезд Советов вместо вашего собрания уже всё решил. И про мир, и про землю. Земля теперь общая.

— Обчая не обчая, но ежели кто у нас её или хлеб наш отобрать вздумает, то у нас тута и ляжет. И город нам не указ, — мрачно высказался угрюмый заросший черноволосый крестьянин, до этой поры молчавший.

Эта тяжёлая фраза резко снизила оживлённость спора, и повисло неловкое молчание. Рыжеватый крестьянин, покопавшись, достал мешочек и газетку, оторвал клок бумаги, отсыпал туда из мешочка, свернул самокрутку и закурил. По нашему отделению заклубился сизый дым, от которого защипало глаза, так что Лиза зажмурилась и заморгала, а у меня запершило в горле.

— Дядя, я б тебя попросил курить свою траву в тамбуре, — обратился я к нему. — Что ты туда насовал, что аж горло дерёт, людям мешает. Мы за местом твоим проследим, не беспокойся, вернёшься, не пропадёт.

— А у нас тяперича свобода! — едко усмехнулся рыжеватый. — Чаво хотим, того и делаем. Что же трудящимся и закурить нельзя, — он глянул на меня и скосил глаза вниз. — Однако, мы и в тамбур можем пойтить, да. Ежели обчеству мешает, то, конечно, оно так, да. Мы ж не супротив обчеству-то, — переменился он во мнении и засобирался в тамбур.

Я не сразу понял причину его резкой перемены, но проследил за направлением его взгляда и заметил, что из кармана моей шинели высовывается рукоятка револьвера. "Поговорка про доброе слово и револьвер, — мысленно рассмеялся я. — Работает, однако", — но поправил наган в кармане, спрятав его поглубже.

Мимо окна мелькали деревья, поля, мы проезжали полустанки и станции. Где-то остановки были короткие, где-то побольше, для заправки водой или для смены паровоза. Я еще пару-тройку раз бегал за кипятком, не на всех станциях его можно было набрать. В одну из таких отлучек возвращаясь с чайником к нашим местам, я увидел троих мужчин, одного худощавого франтовато одетого и двоих покрупнее, но одетых попроще, переговаривающихся с кем-то в нашем отсеке-купе. Переложив чайник из правой в левую руку и подойдя поближе, я услышал напористые слова франта:

— Вы же понимаете, что такой красивой девушке не стоит ехать одной в поезде, наполненном изголодавшимися мужчинами. Но я уверяю вас, со мной вам нечего бояться. Я присоединяюсь к вашему путешествию, мадмазель, и всё будет "тре бьен", — после чего он сделал попытку войти в купейное пространство.

Сразу же след за этим я услышал щелчок раскрываемого Лизиного саквояжа, куда она перед отъездом положила браунинг, и раздался напряженный и твёрдый Лизин голос:

— Рекомендую не приближаться. Я не одна. У меня есть спутник. Гражданин, вам лучше удалиться, нам с вами не по пути.

Я вынул из правого кармана шинели наган и прижал руку к корпусу, направив ствол на этих троих.

— Какие вопросы, господа хорошие? — произнёс я, обратив на себя их внимание. Франт метнул взгляд внутрь купе, по видимому, в сторону Лизы, потом его глаза остановились на направленном в его сторону стволе револьвера.

— Нет, нет, никаких вопросов к товарищам, — криво осклабился он, и, мотнув головой своим спутникам, развернулся и пошел к другому выходу из вагона. "Мы, это, просто уходим, что ли?" — спросил его один из сопровождающих. Я сделал несколько шагов мимо нашего купе вслед за ними и услышал обрывки фразы в ответ: "…эсерка бешеная …ты шпалер в сумке у ней видал?.. и боевик при ей… Им шлепнуть как тебе высморкаться…"

Вернувшись к нашим местам, я увидел нахмуренную Лизу со сжатыми губами, державшую руку внутри своего саквояжа. Проследив взглядом за выходом этих троих из вагона, я убрал наган и ободряюще кивнул девушке: "Всё хорошо. Ты умница и молодец. Я с тобой".

Поставив чайник, я присел рядом и приобнял её, и она, оттаяв, облегченно мне улыбнулась.

За окном вагона уже стемнело. К этому времени крестьяне уже сошли каждый на своих станциях. Часть народа в вагоне уже лежала на разложенных и соединённых парами полках. В нашем купе-отсеке мы тоже, договорившись, разложили верхние полки и соединили нижние сиденья в сплошные лежанки. Я постелил нам с Лизой тюфяки, и под тройной стук колёс потянулась ночная дорога под уже ставший привычным шум поезда совмещенный со скрипом полок, сопением и храпом спящих людей. Я не знал, что это была за троица, проявившая столь навязчивое внимание к Лизе, и, хоть предполагал, что они скорее всего не вернутся опять, чтобы взять реванш, но на всякий случай положил наган рядом с рукой и спал вполглаза с внезапным настораживанием к каждому необычному звуку среди ночи.

К утру я закономерно не выспался, и, когда с появлением солнца народ зашевелился, и Лиза тоже проснулась, я завалился на верхнюю полку и попытался хоть немного отоспаться. Мы ехали еще полдня, уполовинили с Лизой наши запасы рыбы и хлеба, и вот въехали в город, которому скоро предстояло стать столицей страны. Поезд прибыл на Николаевский же вокзал, как и в Петрограде. Выгрузившись из вагона, мы вышли на перрон, ничуть не похожий на внутренний вид Ленинградского вокзала из моей памяти. Выйдя на Каланчевскую площадь, я поразился, какой она казалась просторной. Никаких сталинских высоток, естественно, еще не было, и три вокзала в их более-менее узнаваемом обличье были самыми огромными строениями в округе. Ну вот мы и в Москве восемнадцатого года. Что нас здесь ждёт?

******************************************

Интересные ссылки:

"Быт пассажира"

https://историк. рф/journal/быт-пассажира/

Вульфов А. Б. "Повседневная жизнь российских железных дорог".

https://history.wikireading.ru/164205

Пассажирские вагоны, постройки 1892–1917 г.

http://www.1520mm.ru/pass_and_e3/coach-1892-1917.phtml

Россия, которой не стало, потому что никогда не было… К очередной годовщине разгона Учредительного собрания (19 января 1918 года)

http://www.hrono.info/statii/2002/uchred_sobr.php

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. "Кого разгонял матрос Железняк?"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=27#section_46

Кожинов В. "Россия век XX-й. 1901–1939".

http://iknigi.net/avtor-vadim-kozhinov/36127-rossiya-vek-xx-y-1901-1939-vadim-kozhinov/read/page-14.html

Лысков Д. "Великая русская революция, 1905–1922"

https://history.wikireading.ru/70445

Лысков Д. "Сумерки Российской империи".

https://royallib.com/read/liskov_dmitriy/sumerki_rossiyskoy_imperii.html#0

Каланчевская была залита солнцем. Был морозец, пар вырывался изо рта. На просторной площади множество народу, часть в солдатских шинелях, многие с оружием. Идут груженые ломовые подводы. Вот стоят и "такси".

Ближайший к нам широкий в поясе "таксист" одет в длинный кафтан коричневого цвета и мохнатую шапку, а его "двигатель" мощностью в одну лошадиную силу запряженный в сани понуро стоит рядом.

Мы с Лизой думали, что нам делать в Москве, и решили, что она попытается устроиться на государственную службу, тем более мандат от Петроградского Комитета охраны наличествовал, чтобы иметь какой-то гарантированный доход, паёк и доступ в столовую.

Дотащив наши узлы с вещами до ближнего извозчика, я начал разговор:

— А что, Москву-то хорошо знаешь?

— Знаю, как не знать, — пробасил он. — Кажинный день уж который годок возим. Не сумлевайтеся, куды надо доставим.

— Где здесь в Москве комитет охраны, — спросил я, — или городской милиции, как тут это называется.

— Дык в Совет милиции вам и надоть. К бывшему градоначальству на Тверской бульвар. Мы с моей кобылкой вас довезем, поскучать не успеете.

— Сколько возьмёшь?

— Дык червонец дотудова бы в самый раз.

— Пятёрку дам, керенками, а потом еще столько добавлю, как на квартиру отвезешь.

"Таксист" покивал головой, кобыла его тоже кивнула в такт, и мы с Лизой переложили узлы ему в сани и уместились рядом. Извозчик уселся впереди, качнул вожжами, кобылка с усилием сдвинула сани с места, и они медленно поскрипели полозьями в сторону выезда с площади под мост с железнодорожными путями.

Проехав по короткой улочке, мы выехали на Садовое кольцо. Оно действительно было садовым. Несмотря на широкую полосу движения, до домов по обеим сторонам оставалось еще очень много места, которое было занято скверами и палисадниками, сейчас блестевшими лежавшим на них снегом под лучами солнца. Лошадка не плелась, но шла чуть быстрее пешехода. Лиза вертела головой, стараясь рассмотреть всё вокруг, и почти безостановочно что-то говорила, впрочем, почти не требуя ответа. Я же всё-таки не выспавшийся и голодный только кивал или отвечал коротко, не желая сказать что-нибудь, что окажется резким. Лиза обратила внимание на мои ответы и спросила:

— Я много разговариваю, да? Прости, я немного взволнована… Я так редко выбиралась из своего города, а в Москве никогда не была, а тут всё другое… А я всегда, когда волнуюсь, начинаю говорит без умолку… Я тебя не утомила? — сказала она, вопросительно улыбнувшись.

— Не-а… — я мотнул головой. — Я в такие моменты, наоборот, молчу. Мы дополняем друг друга, — подмигнув ей, добавил я.

Лиза, слегка успокоившись, вернулась рассматриванию зданий. Я тоже стал обращать на них внимание и заметил на некоторых отбитую штукатурку, следы пуль, кое-где, похоже, и взрывов или артиллерийского огня.

— Изрядно тут постреляли, — сказал я в спину извозчику, — артиллерией били?

— Дык, вестимо, ей, и пулемётами, и бонбами, — ответил тот. — Вашего брата-солдата в Кремле много побили. Потом рабочих из ихней красной гвардии. И энтих також, буржуйских сынков. Под тыщу народу, бают, вкупе полегло. И прочим, бывало, прилетало – девицам всяким и ребятишкам шебутным. Пуля, она не разбирает.

Я вспомнил про восстание юнкеров в Москве, случившееся вскоре после октябрьской революции в Петрограде и попытки повторить это большевиками в Москве. Но, в отличие от Петрограда, в Москве оказали сопротивление эсеры и меньшевики, подняв на вооруженное восстание юнкеров, и получилось намного более кроваво. После кровопролитных для мирной Москвы боёв и артиллерийских обстрелов обе стороны заключили перемирие. Получился трагический паритет по одинаково большому числу погибших с каждой стороны, причем молодёжи, что солдат, что рабочих-красногвардейцев, что юнкеров. Власть осталась за большевиками, пленных юнкеров отпустили на свободу, взяв слово не поднимать оружие против новой власти, что было в порядке вещей первое время после революции, до нарастания ожесточения и ненависти обеих сторон. Многие из юнкеров и офицеров вскоре покинули Москву и подались на Дон, в формировавшуюся белую армию.

Мы свернули с Садового на большую улицу.

— Где едем? — поинтересовался я. — Далеко еще?

— Туточки рядом, — отозвался извозчик. — Чичас Тверская, а потом и Тверской бульвар недалече.

Через небольшое время мы действительно свернули на какой-то бульвар и почти сразу остановились у трехэтажного широкого здания с лепным двуглавым орлом на фронтоне. За это здание, похоже, тоже шли ожесточенные бои, оставившие на стенах заметные следы.

Дом градоначальника на Тверском бульваре, 22. Снесен в 1935 году. Сейчас на этом месте Новый МХАТ – прим. автора

Мы с Лизой принялись обговаривать, как нам поступить, кто остается с вещами, кто идёт в здание. Поговорив и не придя к какому-то одному мнению, я решил для начала спросить у местных сотрудников насчет Совета милиции, что подскажут. Вот из здания вышел мужик в очках и с широкой бородой, и я перехватил его на проходе мимо нас:

— Эй, товарищ, не скажешь, к кому обратиться? Тут, говорят, Совет милиции какой-то. Мы из Петрограда, с мандатом из Комитета охраны. На работу бы устроиться…

— Из Петрограда? А мандат ваш позвольте взглянуть… Это хорошо, люди нам нужны. Езжайте в Третий Знаменский, к Маршалку или товарищу Розенталю. Скажите, от Рогова и мандат покажите, — выдал чёткие указания мужик и поспешил к стоящему у тротуара автомобилю. Из дверей здания выбежал человек и бросился за ним с возгласами: "Товарищ Рогов!".

Я проводил его взглядом, а потом обратился к нашему извозчику:

— Третий Знаменский знаешь где?

Извозчик перевёл на меня округлившиеся глаза и пробасил:

— Вестимо знаю, там бывшая сыскная полиция.

— И кто это был-то? — поинтересовался я.

— Дык это они и есть… Новый градоначальник, по ихнему гражданский комиссар, Рогов это…

Мы поехали в Третий Знаменский переулок (ныне третий Колобовский – прим. автора), ехали по бульварному кольцу, мимо деревьев в снегу, мимо двух-трёхэтажных зданий, обгоняя спешащих или бредущих пешеходов. Пешеходы, это было единственное, кого мы смогли обогнать. Пару раз нас обходили слева санки с более резвыми лошадьми, а однажды, бодро звеня, нас обогнал по трамвайным путям маленький похожий на игрушечный трамвай.

Переулок оказался коротким, и, свернув в него, извозчик быстро привёз к невысокому зданию бывшей сыскной полиции и подъехал ко входу во двор. Во дворе тем временем происходило печальное действие – на стульях и табуретках стояли два гроба, вокруг толпились с мрачными, злыми или решительными лицами совершенно по-разному одетые люди: в чиновничьих шинелях со споротыми знаками и в аккуратных ботинках, в накинутых на косоворотки пальто и в сапогах, были и в матросских бушлатах. Рабочий с нахмуренными бровями и выдвинутым вперёд подбородком говорил с небольшим немецким или прибалтийским акцентом речь: "…не дадим контрреволюционным и бандитствующим элементам безнаказанно творить свои злодейства! Их настигнет наша суровая революционная кара. Наши товарищи погибли не напрасно, а за мирную жизнь всего трудящегося народа…"

Я дождался пока он закончит говорить и подошел к стоящему в задних рядах рабочему:

— Товарищ, как мне Маршалка или Розенталя найти?

Тот обернулся, окинул меня взглядом и указал головой:

— Маршалк вон он стоит. А товарищ Розенталь речь говорил.

Я поблагодарил и подошел к старорежимного вида аккуратному мужчине с торчавшими в стороны усами.

— Здравствуйте! Товарищ Маршалк?

— Да, это я. Чем могу быть полезен, молодой человек?

— Нас товарищ Рогов к вам отправил, мы с женой переехали из Петрограда, у неё мандат из Петроградского Комитета охраны.

— Прекрасно. И мандатик, будьте любезны, предъявите… — он взглянул в мандат, который показала подошедшая Лиза. — Замечательно. Прошу минуточку, это несколько не в моей компетенции. Вам к Розенталю, — и Маршалк позвал идущего мимо нас рабочего, который говорил до этого речь. — Карл Гертович, это, скорее, по вашей части. Люди приехали из Петрограда…

— Из Петтрограда? Этто хорошо, — произнёс Розенталь. прочитав мандат. — У нас нехватка грамотного народу. А с делопроизводством и архивами просто завал. Товарищ Соколова, мы вас оформим в отдел. А вы, товарищ Кузнецов, какой опыт имеете?

— Собственно, никакого, — ответил я, — я и не на службу. Я учиться для начала хотел бы…

Увиденное только что прощание с убитыми отбивало у меня и без того небольшое желание устраиваться в органы правопорядка или воевать в действующую армию, хоть в красную, хоть в белую. "Я мирный человек, бывший программист", — говорил я себе, воевать нет ни тяги, ни привычки. Я же хотел попробовать себя в местной науке, математическое моё образование было неплохим, как я думал, а вот инженер из меня вышел бы только после получения здешнего образования, всё же практических навыков этого времени у меня не было совсем, даже ремонт простого автомобиля начала двадцатого века вызвал бы у меня затруднения. Да что там ремонт – я даже не знал, как ездить на таких старинных для меня агрегатах с незнакомыми рычагами.

— Да, товарищ, нам нужны грамотные люди. Выучитесь читать, писать, приходите. Работы непочатый край. Запомните телефон… — по-своему понял меня Розенталь и продиктовал короткий трёхзначный номер. — С жильём у вас как?

— Никак, — ответил я, — только вот с вокзала.

— Жильём обеспечим. У нас есть фонд комнат, как раз две пустуют, выбирайте. Если не понравится, дадим ордер на подселение, уплотним подходящую буржуйскую квартиру. Паёк товарищу Соколовой дадим, питаться можно в столовой.

— Можно мы сначала жильё посмотрим, потом выберем? — уточнил я. Получив утвердительный ответ, Лиза пошла оформляться и брать адреса, а я вернулся к извозчику, чтобы ехать в нашему новому месту жительства, когда вернётся Лиза. Маршалк же увел Розенталя со словами: "Карл Гертович, у меня есть еще одно предположение касательно дела о патриаршей ризнице…"

Дождавшись девушку, мы поехали по данным адресам. Оба они были расположены недалеко, в Каретном ряду и на Малой Дмитровке. Комнаты оказались с мебелью, в хорошем состоянии, в бывших доходных домах, где снимали квартиры состоятельные люди. Двустворчатые входные двери в квартиры были с филенками, из хорошего дерева. Паровое отопление, водопровод, даже горячая вода, нагреваемая котлом. В одном из домов был и лифт, идущий в центре "колодца" лестничной площадки. Такие "колодцы" в подъездах встречались в архитектуре тех лет.

На Малой Дмитровке, проезжая в самом её начале, мы были встревожены внезапно раздавшимися выстрелами. Я пригнул Лизу на дно саней, сам упал рядом, с револьвером в руках, осматриваясь по сторонам и ища непонятную угрозу. Извозчик вжался в облучок, а его лошадь дернулась было в сторону, но была удержана хозяином. Мы как раз проезжали мимо большого особняка с декоративными колоннами или пилястрами по фасаду, из которого высыпал странно выглядевший люд, который и производил этот шум, стреляя в воздух и крича. Среди них были матросы в бушлатах, мужчины в цивильных костюмах и пальто, люди угрожающего вида, с которыми не захочется встречаться ночью, ухарски выглядевшие парни в кожанках, молодые люди в форменных шинелях студентов или гимназистов, солдаты, а также восторженно кричащие девицы, бывшие, похоже, навеселе. Толпа гоготала, палила из револьверов и маузеров, вопила и улюлюкала.

Анархисты в Гражданскую.

Наш извозчик, опасливо оглядываясь, подхлестывал свою кобылку, понукая её проезжать быстрее по улице. Отъехав несколько десятков метров, он осторожно сплюнул и пояснил:

— Энто анархисты гуляют… Говаривали, некоторые и грабить могут. Ежели кого побогаче… Тута вот бывшее купеческое собрание захватили, теперича "Дом анархии". И еще особнячки к рукам прибирают. Распоясались, управы на них нет…

Малая Дмитровка, д.6, здание бывшего купеческого собрания. Ныне в нём находится театр "Ленком" — прим. автора

Обратно мы ехали уже другой дорогой. И Лиза, да и сам водитель кобылы не захотели проезжать мимо "гуляющих" анархистов. В итоге мы решили остановиться в Каретном ряду, оттуда и до третьего Знаменского переулка Лизе идти было ближе. Занеся в комнату наш небольшой скарб и отдав извозчику два червонца за поездки, мы с Лизой сняли верхнюю одежду и плюхнулись на достаточно широкую кровать. Путешествие закончилось, у нас появился новое пристанище, новый дом. И мы не знаем, даже я с моим знанием в общих чертах будущей истории не представляю, каково будет наше дальнейшее житье-бытье. Однако, будущее будущим, а кушать уже давно хочется. И мы с Лизой пошли осваивать местное кухонное хозяйство и готовить горячую пищу. Поужинав и разместив небольшую кучку наших вещей в гардероб, мы вымылись в ванне с горячей водой, текущей из крана, и которую не надо черпать ковшиком из нагретого на плите бака, что навеяло мне ощущение привычного для меня комфорта. После переезда и насыщенного дня заснули мы рано и моментально, едва головы коснулись подушек.

Наутро, позавтракав остатками ужина, Лиза заспешила на новое место работы. А я решил сходить в местные "храмы науки", которые я помнил, должны быть в это время в Москве. Первым на очереди стоял Императорский Московский университет, располагавшийся в это время полностью всеми факультетами на Моховой. От нашего нового дома оказалось полчаса ходу, и вот я уже у Кремля, на Манежной площади, у старых зданий университета. Это для меня старых, а здесь пока еще современных и единственных.

Вспомнилась песня молодости известных тогда бардов:

Когда выпадет со звоном Мой последний стёртый зуб, Я к пилястрам и колоннам На карачках приползу. http://mirpesen.com/ru/ivasi/alma-mater-ac.html https://www.youtube.com/watch?v=jVV_e8YH11U

Зубы у меня опять крепкие, а вот до нового здания на Воробьевых горах ждать еще долго, тридцать пять лет. Хотя кто знает, может и доживём. "И зубы тогда не должны еще полностью стереться, увижу еще ту, новую альма-матерь", — подумал я и зашел в историческое здание. Имена многих, учившихся и работавших здесь, в Императорском Московском университете, стали позднее широко известны благодаря их достижениям в советское время: Лузин Н. Н., Меньшов Д. Е., Стеклов В. А., Чаплыгин С. А., Вавилов С. И. (физик), Тамм И. Е., Зелинский Н. Д. Вспомнил курьезное высказывание одного из них, Д. Е. Меньшова: "В 1915 году мы занимались функциональными рядами, а в 1916 – ортогональными рядами. А потом наступил 1917 год. Это был очень памятный год в нашей жизни, в тот год произошло важнейшее событие, повлиявшее на всю нашу дальнейшую жизнь: мы стали заниматься тригонометрическими рядами".

По коридорам ходили студенты в студенческих мундирах, профессора в сюртуках. И хотя всё окружающее явно отличалось от памятного мне более позднего времени, но ощущение молодости, студенческой юности, юношеских мечтаний об открывающихся горизонтах хлынули на меня из моей ушедших студенческих годов. А почему ушедших? Я тут опять полно сил и энергии, могу повторить свою молодость, почему нет?

К сожалению, кроме приятных воспоминаний и ощущений университет не смог меня порадовать ничем. Своё математическое образование я давно не использовал в свои пожилые годы, поэтому, естественно, не смог продемонстрировать блестящих знаний. Никаким ассистентом ни на какою научную должность меня не взяли, тем более я не смог предоставить не то что справок об окончании учебных заведений, но и сказать, где и у кого я учился. "Приходите, молодой человек, осенью, ходите вольнослушателем, у вас есть некие способности, — утешающе сказали мне. — Или поищите документы об образовании и поступайте студентом. Мы будем рады вас видеть".

Я знал, что аттестатов и дипломов искать мне не придётся, так как летом 1918 года новая власть отменит предоставление подобных документов для поступления, а также плату за обучение и даже конкурсные экзамены. Но учёба учёбой, а зарабатывать мне где-то нужно. Еще полгода до нового учебного семестра, да и потом, если решусь получать здешнее образование, тоже надо на что-то жить. Не сидеть же у Лизы на шее, надо работать, тем более иначе будет совсем голодная жизнь для обоих. С такими раздумьями, жуя взятый с собой из дома кусок хлеба, я вечером шёл на новую нашу квартиру в Каретном ряду, домой.

Дома мы с Лизой поделились впечатлениями о первом полностью московском дне. У неё было всё хорошо, хоть и непросто – вникать в новые правила и привыкать к новому месту работы тоже было нелегко. Девушка подбодрила меня надеждой, что завтра в училище у меня может быть всё по-другому. На следующее утро она пошла к своему месту работы на Третий Знаменский, а я отправился пешком в Немецкую слободу.

Там, на Технической улице и находилось Императорское московское техническое училище. (Ныне 2-я Бауманская улица, где находится МВТУ им. Баумана – прим. автора)

Известно много имен и открытий, связанных с Императорским, а после революции с Московским высшим техническим училищем. На слуху Туполев А. Н., Королев С. П., Сухой П. О., Лавочкин С. А., Доллежаль Н. А. В авиастроении, космонавтике, атомной энергетике, металлообработке, химии. Во многих достижениях нашей страны приложили свои таланты выпускники.

Шел я до училища около часа, и, придя, принялся мыкаться по разным аудиториям и лабораториям. Однако, в училище повторилась та же картина, что и вчера в университете. Учиться – пожалуйста, в новом учебном году. На работу – не подхожу без дипломов и без достаточных навыков.

Опечаленный и задумчивый я возвращался домой уже к вечеру. Наступили сумерки, когда я шел дворами у Каретного ряда к нашему дому. В соседнем дворе я заметил пожилую женщину, пытающуюся затащить в подъезд привезенную на санках вязанку дров. Вязанка была не то чтобы очень большой, во всяком случае для меня нынешнего, но женщине в возрасте оказалась не под силу. Этот дом, похоже, был на печном отоплении. То ли прежние привычки, то ли сочувствие побудили меня предложить ей помощь, и я донёс дрова и санки до третьего этажа, где она жила одна в хорошей пятикомнатной квартире. Занеся дрова к печи в кабинете, соседнем со спальней, я огляделся – комната была заставлена шкафами, заполненными книгами. Видно, тоска по чтению отразилась в моих глазах, и хозяйка в благодарность предложила мне дать почитать "какую-нибудь книжку", если меня что-то заинтересует. Я посмотрел на полки, и мой взгляд упал на небольшой перевод комедий Шекспира – вот то, что сейчас хочется прочесть для поднятия настроения. Софья Александровна, так назвалась женщина, хоть и удивилась моему выбору книжки без картинок, но не отказала. А я обрадованно поблагодарил и пообещал аккуратно обращаться и вскоре вернуть, как только прочту, сказав, что живу в доме вот тут неподалёку.

Лиза, как и я, огорчилась моей сегодняшней неудачей, но по поговорке, что утро вечера мудренее, я решил завтра опять наведаться в университет и в училище и, умерив свою прыть, попытаться устроиться хоть на какую-нибудь работу, хоть истопником, и тем временем восстанавливать забытое образование. А пока предложил Лизе скоротать вечер с шекспировскими комедиями, чему она явно обрадовалась, она тоже любила читать, но не могла себе позволить покупать книги. Мы вдоволь посмеялись, читая "Много шума из ничего" и "Укрощение строптивой", читали допоздна, благо в доме было электричество, и оно не отключалось. Перевернув последнюю страничку небольшого томика, мы легли спать, а я собрался завтра отнести книгу её хозяйке перед своим походом в университет.

Подходя ко входу во двор Софьи Александровны, я увидел, как в её подъезд зашли пара человек в кожаных куртках, причем лицо одного из них показалось знакомым. Поднявшись на третий этаж, я никого не увидел, позвонил в дверной звонок. Дверь мне открыла сама хозяйка.

— Здравствуйте, Софья Александровна! Вот, возвращаю вам книгу, очень понравилась!

— Доброе утро, молодой человек! Уже прочли? Так быстро, совсем не ожидала…

— Да томик небольшой, мы с женой за вечер проглотили. Очень вам благодарны, читали с огромным удовольствием.

— Ну что ж, я рада…

— Еще раз вас благодарю… — сказал я помявшись. Была тайная мысль, вдруг она расщедрится и даст на время прочесть еще какую-нибудь книгу из её огромной библиотеки, но она не оправдалась.

— Всего доброго, молодой человек, — сказала женщина, завершая разговор.

— Всего доброго, Софья Александровна, — ответил я, и дверь закрылась.

"Да, не вышло, халявы не будет", — усмехнулся я, начиная спуск по лестнице. Проходя второй лестничный пролет, я услышал сверху, наверное, с площадки четвёртого этажа приглушенные толстыми дверями женские крики, потом раздался выстрел, и все стихло. Я замер, вынув из правого кармана револьвер и прислушиваясь. Через минуту послышались звуки открываемой двери, скрип ботинок и шаги вышедших на площадку людей.

— …Еще на третий можно, там полковничиха живёт, — послышался мужской голос.

— Погодь, щас, рыжьё уберу… — прозвучал в ответ другой.

В этот момент я вспомнил, где видел одного из тех, в кожанках, кто заходил в подъезд передо мной. У "Дома Анархии", на Малой Дмитровке, это лицо я видел среди анархистов на улице. "Анархисты грабят, — подумал я. — А может и не они, а примазавшиеся. Кого только в этой анархистской "вольнице" тогда не было".

Шаги стали спускаться по лестнице, по их звукам, человек было двое. Я прижался в угол стены на площадке второго этажа. "Куда они идут? На выход, во двор? Тогда наткнутся на меня, мимо не пройдут. Начни я спускаться вниз – они услышат шаги. Стрелять первым?.. — пронеслось у меня в голове. — Нет, говорили что-то про третий этаж, про полковничиху. Это та Софья Александровна? Пойдут к ней?"

Шаги прекратились на третьем этаже, у меня над головой. Зазвенел звонок, открылась дверь.

— ЧеКа, дворянчики, открывай! Где муж, контра? Золото, камни… — прозвучал второй из голосов, послышалась какая-то возня.

— …Что вы себе позволяете?.. — услышал я приглушенный голос Софьи Александровны.

По звукам, двое зашли вглубь квартиры и утащили с собой хозяйку, стукнула об косяк дверь. "Вошли… Можно уйти, не заметят. Надо куда-то сообщить… Куда? Пока буду сообщать, они убьют и эту женщину, как на четвёртом, и скроются. Помочь ей? Напасть на них… А вдруг эти и впрямь из ЧК? Тогда мне точно конец… Нет, на ЧК не похоже, они бы действовали по-другому, и женщину с четвёртого бы увезли с собой, а не пристрелили… А справлюсь ли я с двумя? Один раз вроде уже справился… Так встревать в это дело или нет?… — промелькнуло у меня в голове. — Да что, бл… сейчас происходит?! В этом времени что белые, что красные, наверняка остановили бы грабёж. А я тут раздумываю, вмешиваться или нет! Тьфу!".. — мысленно сплюнул я, взвел курок револьвера и стал, тихо ступая, подниматься по лестнице.

На третьем этаже из-за закрытой двери еле доносился далёкий громкий разговор. Угрожающе кричал мужской голос и что-то отвечал женский. Я медленно толкнул дверь, она отворилась. "Хорошо, что нет защелки", — подумал я. Второй револьвер из левого кармана я доставать не стал, всё же стрельба по-македонски совсем не мой конёк. Взяв револьвер двумя руками и подняв его на уровень глаз как когда-то давно при практической стрельбе, я, слегка пригнувшись, вошел в квартиру. Прихожая была пуста. Далее путь был знакомый, из кабинета доносились звуки выдвигаемых ящиков и громкие голоса, мужской требовал драгоценности, женский испуганно отвечал. Аккуратно переступая и медленно опуская ботинки на поверхность пола, я двигался к открытой внутренней двери, держа дверной проем на прицеле.

Не доходя до двери пару шагов, начал смещаться в сторону, увеличивая пространство обзора. Первый противник в кожанке, стоявший у письменного стола лицом ко мне и ворошивший на нём вываленное из ящиков содержимое, оказался на мушке нагана. Обладатели голосов еще не были видны за дверным проемом, в том углу кабинета, как я помнил, стоял диванчик. В этот момент стоящий человек поднял голову и наткнулся на меня взглядом. Его глаза удивленно раскрылись, лицо исказилось, и он потянулся к револьверу, лежащему рядом с ним на столе. Бах! Бах! Мои выстрелы оглушительно раздались в помещении. "Кожаную куртку" откинуло на стену. Я быстро пересек линию двери и припал на одно колено, направив револьвер в угол кабинета. Там, наклонившись над вжавшейся в угол диванчика жертвой, был второй "кожаный". Мне было трудно стрелять, чтобы не задеть сидящую женщину, но, к счастью, грабитель выпрямился, а увидев меня, инстинктивно отпрянул назад, увеличивая расстояние между собой и женщиной. Бах! Бах! Бах!.. У меня зазвенело в ушах. От движения противника сбился прицел, одна моя пуля выбила дырку в стене, когда этот второй хватал кобуру у себя на боку. Бросив взгляд на первого, я увидел, что тот сполз по стене и полулежит без движения. Второй так же, получив две пули в корпус, свалился на пол.

Встав с колена, подошёл к "кожаным", держа револьвер наготове. Оба не дышали.

— Простите, Софья Александровна, я тут вам стенку попортил, — нервно усмехнулся я. Та ошеломленно кивнула головой и потом смогла произнести:

— Они говорили, что из большевистской ЧК. Показывали документ.

— А где он, этот документ? — я насторожился.

— Не заметила… Не помню… Наверное, в кармане одного из них, — неуверенно сказала пожилая женщина.

В кармане куртки первого грабителя был сложенный вчетверо листок бумаги с написанным незатейливым текстом: "Предъявители сего являются представителями ЧеКи с правом реквизиций золота и драгоценностей на нужды революции". Даты не было, ниже стояла смазанная неразборчивая печать и непонятная закорючка в виде подписи. Мне стало легче на душе, на официальный документ от Московской ЧК эта бумажка не тянула. Я устало присел на стоящий рядом с письменным столом стул.

— А вы тоже из этих? — спросила Софья Александровна.

— Нет, я не из этих… — рассеянно произнёс я. — Что делать будем? — подумал я вслух.

— Не могу сказать. Вам, видимо, виднее, — ответила хозяйка квартиры.

— Да нет, это я размышляю, — сказал я. — Телефон работает? — спросил я у хозяйки и указал на аппарат, стоявший у стены на бюро.

— Да, — подтвердила она.

Я встал, подошел к телефону, снял трубку:

— Алло! Коммутатор? Барышня, будьте добры… — и назвал продиктованный мне три дня назад Розенталем трехзначный номер…

******************************************

Интересные ссылки:

История транспорта в России – извозчики.

https://www.liveinternet.ru/community/camelot_club/post433387659/

"Эх, залетные!" Издавна труд извозчиков был важной частью жизни города

https://moscowtorgi.ru/news/istoki/65/

Автомобилисты в начале прошлого века.

https://car-day.ru/blog/43061855648/Avtomobilistyi-v-nachale-proshlogo-veka

Лысков Д. Ю. Расстрел гарнизона Кремля в 1917 г… Великая русская революция, 1905-1922

https://history.wikireading.ru/70474

7 ноября 1917 года (101 год назад) в Москве начались октябрьские бои (восстание юнкеров)

http://ptiburdukov.ru/История/в_Москве_начались_октябрьские_бои

Москва в 1917 году глазами участника событий.

http://testan.narod.ru/moscow/article/1917.htm

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. "Московская войнушка"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=29#section_51

О том как московская милиция стала советской

https://mrdou.livejournal.com/62855.html

Имени первого милиционера Москвы

http://petrovka-38.com/arkhiv/item/imeni-pervogo-militsionera-moskvy

Первый начальник Московского УГРО

http://www.bolshoyvopros.ru/questions/2271098-kakaja-dalnejshaja-sudba-pervogo-nachalnika-moskovskogo-ugro-posle-1922-g.html

Горелик В. "Ограбление Патриаршей ризницы"

http://www.proza.ru/2018/03/27/1094

Доходные дома Москвы. История развития

http://progulkipomoskve.ru/publ/doma/dokhodnye_doma_moskvy_istorija_razvitija/39-1-0-2131

Фото и истории московских доходных домов.

https://www.liveinternet.ru/users/falconetta/post374017331

1917 г., Москва, учебные заведения.

http://forum.vgd.ru/1518/73304/

Московский университет в 1917 году

http://letopis.msu.ru/content/moskovskiy-universitet-v-1917-godu

Знаменитые выпускники МГУ

https://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/639870

Прогулки по Москве. Немецкая слобода.

http://moscowwalks.ru/2013/04/24/nemetskaya-sloboda/

Императорское Московское Техническое Училище

http://russiahistory.ru/imperatorskoe-moskovskoe-tehnicheskoe-uchilishhe/

Выпускники Императорского технического училища

https://ru.wikipedia.org/wiki/Категория: Выпускники_Императорского_технического_училища

В трубке вскоре ответили:

— Маршалк у аппарата. С кем имею честь?…

— Здравствуйте, товарищ Маршалк! — произнёс я. — Вас беспокоит Кузнецов, помните, мы с женой приехали из Петрограда?

— Да, да, припоминаю, молодой человек. Добрый день. Слушаю вас, чем вызван ваш звонок?

— Тут такое произошло, товарищ Маршалк… — начал я сбивчиво объяснять. — Я обезвредил двоих грабителей… ну, как обезвредил… насмерть. Они ограбили одну квартиру, кажется, убив женщину, и начали грабить вторую с угрозой жизни её хозяйке. Я вмешался. Вот сейчас нахожусь в этой квартире с хозяйкой и двумя трупами. И еще на другом этаже, похоже, убитая…

— Я вас понял. Сейчас вышлю группу, кто у нас сейчас найдется свободный. Подождите наших сотрудников. Диктуйте адрес…

— Тут еще вот какое дело, товарищ Маршалк, — добавил я. — У одного из этих грабителей бумажка, написанная как будто бы от ЧК.

— Скверное дело, молодой человек, — задумался Маршалк. — Вы уверены, что это ЧК.

— Как раз думаю, что нет, — ответил я. — Написано непохоже на документ, какая-то подделка.

— Вот что, молодой человек, — решил Маршалк. — Я сам выеду по вашему происшествию. И Розенталя предупрежу, чтобы он связался с Чрезвычайной Комиссией на предмет опознания и сличения документа. Ничего не трогайте, самодеятельностью не занимайтесь. Ждите нас.

Я уточнил у Софьи Александровны адрес её квартиры и продиктовал по телефону. Осталось только ждать.

Прибыл Маршалк довольно быстро. Ну тут со Знаменского и пешком за полчаса дойти можно, а он, скорее всего, взял извозчика. Позвонил в квартиру, хозяйка открыла ему дверь. Выглядел Маршалк представительно: строгое черное пальто из хорошей ткани, меховая шапка. Войдя, он поздоровался с нами, снял шапку и представился:

— Маршалк Карл Петрович, уголовно-розыскная милиция.

— Романовская Софья Александровна, — ответила пожилая женщина и пригласила. — Прошу вас, пройдемте в кабинет.

В кабинете Маршалк заинтересовался представшей перед ним картиной с лежащими телами. Он нагнулся, осмотрел убитых, обратил внимание на выбоину в стене, попросил меня предъявить револьвер, посчитал стреляные гильзы в барабане. Изучил оружие грабителей, заметил, что револьвер первого производил один выстрел. Вгляделся в бумажку якобы от ЧК, найденную мной. Затем мы поднялись на четвёртый этаж, открыли незапертую дверь квартиры и увидели лежащую в прихожей убитую выстрелом женщину средних лет. Софья Александровна выглядела бледно, но держалась прямо, хотя было видно, что дается ей это нелегко. Она узнала в убитой свою соседку с верхнего этажа. Вернувшись обратно на третий, Маршалк выслушал мой рассказ о событии и деталях ограбления, задавая уточняющие вопросы. Когда я упомянул, что узнал лицо одного из бандитов, бывшего на Малой Дмитровке среди анархистов, Маршалк поморщился: "Их, к большому сожалению, сложно приструнить. Они бросаются громкими словами о свободе и революции, а сами, на мой скромный взгляд, враги любого порядка и любой власти. Попомните моё слово, молодой человек, и нынешняя власть еще столкнётся с ними".

В это время приехал Розенталь с чекистом, представившимся как товарищ Петерсонс и говорившем с явным акцентом. Он осмотрел трупы грабителей:

— Нет, это не наши.

— Вот их якобы "мандат", — показал ему Розенталь. — Похоже на явную подделку.

— Очень грубую подделку, — подтвердил Петерсон. — Не оформлена должным образом, печать смазана, подпись не различима. Даже не потрудились. Это ваше дело, обычное ограбление.

— Молодой человек видел одного из них среди анархистов около захваченного купеческого собрания на Малой Дмитровке, — добавил Маршалк еще одну подробность. Петерсонс недовольно прищурился:

— Анархисты… Который из них?

— Вот этот, — указал я.

— А вы кто? — задержав на мне колючий взгляд, спросил Петерсонс.

— Это товарищ Кузнецов, они с женой приехали к нам из Петрограда с мандатом Комитета охраны, — вставил Розенталь. Недоверие во взгляде чекиста значительно уменьшилось:

— Из Петрограда… Это отлично. Расскажите, когда и как вы его видели? — спросил Петерсонс, кивнув на грабителя.

Я описал нашу поездку в день приезда, неожиданную пальбу и вышедших из особняка анархистов, Петерсонс задумчиво слушал.

— Мы заберем трупы, предъявим лидерам анархистских групп для опознания. Попробуем надавить, чтобы прижали своих, — произнёс чекист. — Пришлю подводу. Товарищ Кузнецов, возможно, вы нам понадобитесь. На этом всё. До свиданья, товарищи, — попрощался он и ушёл.

"Вот уже и ЧК обо мне знает, засветился, — недовольно подумал я, — радует хоть, что в хорошем ключе".

После ухода чекиста мне пришлось повторить еще раз описание событий и своих действий, теперь и для Розенталя. Он выслушал и задал вопрос:

— А когда вы, товарищ Кузнецов, поняли, что это не из ЧК?

Я рассказал про свои доводы и добавил:

— А когда прочитал этот поддельный мандат, то всё подтвердилось.

— А вы, молодой человек, оказывается, грамотный, — удивился Маршалк, — поскольку смогли прочесть этот "мандат".

— Читаю я хорошо, — стушевался я, недовольный своей болтливостью, — я в другом смысле учиться хотел…

— А ну-ка берите и пишите… — Розенталь пододвинул ко мне письменный прибор и лист бумаги на столе в кабинете. — Готовы?

Я присел на стоящий рядом стул, открыл крышку чернильницы, неловко взял в руки ручку с металлическим пером, примеряясь к ней. Первый раз в жизни беру в руки такую ручку и перьями пишу первый раз. "Как их держать-то, чтобы руки в чернилах не измазать?" — подумал я и ответил:

— Готов…

— Пишите, — сказал Розенталь. — Вся власть Советам!

Я написал эту фразу, макая несколько раз ручку в чернильницу и царапая пером по бумаге. Нажим я регулировать совсем не умел, и линии у меня выходили то жирными, с каплями клякс, то тонкими и бледными. Металлическое перо цеплялось за бумагу, особенно не хотело оно двигаться вбок, оставляя за собой бороздки. Буквы вышли кривыми, как будто писал первоклассник. Розенталь посмотрел на мои мучения и только хмыкнул. Маршалк взглянул на написанный текст и поправил меня:

— Вот здесь, молодой человек, вместо "есть" пишется "ять", а в конце вы забыли "ер". Но, в целом, не дурно, я ожидал худшего. Но учиться вам, несомненно, понадобится, так оставлять нельзя, — добавил он.

Я подумал про себя, что недолго мучиться осталось с этими "ятями" и "ерами" на конце – через полгода пройдёт реформа орфографии.

— Будете пока, если понадобится, писать карандашом и осваивать правописание, — вынес решение Розенталь. — Мы вас принимаем в уголовно-розыскную милицию. Вы показали себя с хорошей стороны. Ваша бдительность, принятое решение и умелое исполнение обезвредило врагов рабоче-крестьянской власти и спасло жизнь гражданки.

"Вляпался, не отвертишься, — мысленно огорчился я. — Доброе дело не останется безнаказанным… С другой стороны, работы у меня нет, а тут паёк, столовая. И от ненужного внимания ЧК меня эта работа хоть как-то прикроет".

— Я согласен, — кивнул я Розенталю.

— Только вот что ещё я хотел вам сказать, молодой человек, — добавил Маршалк. — В ваших условиях цейтнота и их численного превосходства вы предотвратили ограбление на довольно приличном уровне. На вашей стороне была внезапность и то, что грабители не ожидали нападения, вы напали первым. Вы сначала стреляли, а потом, образно говоря, сказали "руки вверх". Но, хочу заметить, мы не налётчики. Мы не стремимся уничтожить преступников, а должны передать их правосудию. Поэтому в дальнейшем постарайтесь вначале предложить сдаться, и стреляйте в случае отказа.

Я подумал, что и правда, стал почему-то легко относиться к стрельбе в людей. Может быть, я еще эмоционально не принял, что живу обычной жизнью, пусть и в прошлом и в другом теле, и для меня окружающее до сих пор имеет привкус виртуальности? Но вокруг не игровые компьютерные персонажи, а живые люди. Или веяние этого времени уже коснулось меня – времени, где ценность человеческой жизни падала с каждым годом, каждым месяцем. Началось еще раньше, с террора народовольцев и эсеров, которому даже сочувствовала часть образованного и "приличного" общества. Продолжилась с разгоном шашками и стрельбой царской власти по демонстрантам, с озлобленными крестьянскими восстаниями и не менее озлобленным их подавлением, вооруженными столкновениями в пятом году. Несколько лет Первой мировой войны приучили многих к смертям, своим и чужим, и научили использовать оружие массы людей. Две революции подряд, буржуазная и социалистическая, сломали прежние устои и привычные порядки в сознании людей. А дальнейшее разделение и ожесточение Гражданской войны сведет человеческую жизнь к совсем малой величине. Потеря авторитета любой власти и утрата веры привела к тому, о чем предупреждал Достоевский в "Братьях Карамазовых" словами одного из персонажей: "Если Бога нет, то все дозволено".

И вот эту жестокую разбушевавшуюся стихию предстоит в скором времени приводить к порядку и мирной жизни, предстоит любой власти, какой она бы ни была, красной, белой. Иначе она не будет властью и не сможет обустраивать в стране мирную жизнь. А менталитет вражды, разделения и поиска врагов еще долго будет аукаться в стране даже после окончания открытых военных столкновений.

— Понял, — сказал я. — Я постараюсь…

— Значит, завтра жду вас утром на Третьем Знаменском, — добавил Розенталь.

Маршалк обыскал убитых и вынул из карманов грабителей золотые украшения, часть из которых Софья Александровна признала принадлежавшими убитой соседке, так как когда-то видела их на ней. Они с Розенталем составили опись обнаруженных ценностей, подписались, и завернули их с описью в бумажный сверток, который взяли с собой. В это время приехали сани, которые прислал Петерсонс. Мы вынесли и погрузили тела грабителей на сани, и они увезли их в ЧК. Розенталь закрыл квартиру убитой на четвёртом этаже и попросил Романовскую передать ключ дворнику. Они распрощались и ушли. Я тоже стал уходить и прощаться с Софьей Александровной.

— Простите, молодой человек, я не могу вспомнить, как вас зовут? — спросила она.

— Александр Владимирович, — ответил я, — можно просто Александр.

— Александр… Я благодарна вам от всей души. Вы поступили благородно… Я не знаю, как смогла пережить такое происшествие… — пожилая женщина обхватила себя за плечи. — Приходите ко мне с визитом, с женой приходите. Наша библиотека в вашем распоряжении.

— Я очень благодарен вам за приглашение, Софья Александровна, и передам его жене. Мы обязательно придём. А сейчас разрешите идти. Всего доброго, Софья Александровна.

— Всего доброго, Александр, — попрощалась женщина и закрыла дверь.

Я спустился по лестнице, вышел из подъезда и пошел домой на Каретный. День перевалил за середину. Уже сильно хотелось есть, что-то там у нас оставалось из вчерашнего. Да и оружие нужно почистить и зарядить. В этом мире оно может стать условием выживания. А тем временем буду дожидаться Лизу, чтобы сообщить ей новости сегодняшнего насыщенного событиями дня.

Лиза пришла, когда стемнело. Я к тому моменту уже сварил картошку, которую Лиза получила вчера на новом месте работы. Надо сказать, в Москве с продуктами было получше, чем в Петрограде, не досыта, но получше, Лиза отметила это в первые же дни. Сказывалась бóльшая близость к сельскохозяйственным районам, лучшая транспортная доступность и расположение внутри страны, в отличие от стоящей на границе и близкой к фронту столице.

Новости об ограблении и дальнейших событиях Лиза выслушала с волнением. Известие же о том, что я буду работать в уголовно-розыскной милиции заставили её встревожиться. Я как мог успокоил девушку, а она взяла с меня обещание не лезть на рожон и быть осмотрительным – Лиза слышала на своем месте работы о сложной криминальной обстановке и частых перестрелках. С ослаблением власти уже после Февральской революции возросло количество желающих поживиться за счет других. А большинство обывателей предпочитало не вмешиваться, живя по принципам каменных джунглей: "кто сильнее, тот и прав" и "своя рубашка ближе к телу". Сильнее в глазах обывателя были сейчас преступники, и поэтому вечером на крики "Караул! Помогите!" помощи было не дождаться, а при дальнейших опросах никто ничего не видел и ничего не знает.

Наутро на работу мы пошли вместе. В здании на Третьем Знаменском Лиза свернула в канцелярию, а я постучался в кабинет Маршалка и Розенталя. Насколько я понял, Маршалк был начальником уголовно-розыскной милиции Москвы еще при царе и Временном правительстве, а рабочий-большевик Розенталь был поставлен Московским советом рабочих и солдатских депутатов к нему комиссаром. Мне выдали выписанное на бумаге удостоверение о том, что я являюсь сотрудником. Оружие у меня было, я получил некоторое количество патронов к нему. Меня пока прикрепили под начало такого же молодого как и я рабочего Павла Никитина, который был чуть более опытен, он проработал уже около двух месяцев. Для меня же был еще плюс, что он знал Москву и не только центральные улицы, но и бедные окраины.

С утра было совещание о свежих происшествиях и распределение задач. За ночь стали известны несколько убийств, ограблений и краж. Меня с непривычки впечатлил размах, с которым действовали преступники. Они могли совершать грабежи большим группами, с десяток и даже более человек, все были вооружены, был даже случай с использованием автомобиля, на котором грабители спокойно уехали с места происшествия. Чтобы обезвреживать такие крупные банды нужно было собрать большинство московской розыскной милиции или просить помощи у Красной гвардии.

Сегодня нам с Никитиным досталась "мелочь" — кража крупной партии ткани у пошивочной артели. Преступники узнали, что в артель привезли под сотню рулонов ткани, ночью взломали замки на нескольких дверях и вывезли украденное. Артель обратилась в милицию и сообщила о краже. Нам предстояло выехать на место, осмотреть всё и опросить людей.

— Ну что, Саш, почапали, — обратился ко мне Никитин. — Это в Замоскворечье, щас на трамвай, потом через мост, и пешочком. За часик, думаю, доберёмся.

— А что, транспорта своего нет? — поинтересовался я.

— А ты думал, — рассмеялся Никитин. — Кто нас возить-то будет? Авто нам не дают, так что трамвай, извозчики и на своих двоих. За день, бывает, находисси, ноги отваливаются. Ну ты не дрейфь, привыкнешь!

Ободренный таким напутствием, я пошел вслед за ним на выход из здания.

Мы вышли на морозную улицу, вскочили на подножку проходившего трамвая, потом перебрались по мосту через Москву-реку и углубились в район мелких улочек и двухэтажных домов и складов. Приблизительно через час по ощущениям мы были на месте. Артель размещалась в двухтажном доме, на первом этаже которого был склад со входом со стороны двора. Ворота во двор были открыты, замок на них был сбит. Замки на двери склада были вырваны, на внутренних дверях тоже. Никитин зашел внутрь и представился. Пожилой счетовод артели обрадовался и показал нам, где располагалась партия товара. Склад был обчищен полностью. Осталась только одна штука ткани, унесённая ранее артельщиками в другую комнату и там оставленная. Мы внимательно осмотрели ткань, пощупали. Я даже попросил клочок для образца, который мне и отрезали большими ножницами.

— Много было ткани-то? — поинтересовался Никитин.

— Порядочно… — повздыхал артельщик. — Привозили на двух подводах.

— А когда привозили?

— Вчера утречком и привозили.

— А кто знал об этом?

— Так все и знали. Да и видели все, кто тут ходит. Две подводы незаметно не провезёшь… — ответил счетовод.

Однако, как оказалось, две подводы очень даже незаметно провезёшь. Мы полдня обходили местных, дворника, жителей соседних домов, спрашивали, кто что видел вчера вечером, ночью или поутру, но никто ничего не видел. И не слышал, даже когда сбивали замок с ворот.

— Вот так-то, брат, — устало сказал мне Никитин. — Несознательный элемент кругом. Мелкобуржуазный. Перевоспитывать их надобно, в духе социалистической сознательности.

Я ничего не ответил. Походил по двору артели, посмотрел. Конечно, и склад, и двор был полностью истоптаны еще с утра. Толпа артельщиков и просто любопытных насмотрелись, поохали, повздыхали над кражей и затоптали все возможные следы. Я походил по краю двора и подозвал Никитина:

— Паш, подойди. Смотри… — и указал на отпечаток у самого забора.

— Ну, след лошадиный, — сказал Никитин, — подкованный. Погодь, ты думаешь, что это преступников лошадь?

— Не знаю, — честно сказал я. — Может и их, а может и тех, кто привозил. Сегодня во двор никто не заезжал. А позавчера и днем раньше снег падал. Так что след вчерашний либо ночной.

— Как только не затоптали… — проговорил Никитин. — Видно, лошадь по краю в обход двора повели.

— Знать бы чей это след, — вслух подумал я.

— А щас, погодь, мы и спросим, — оживился Павел.

— У кого? У следа? Тут же никто ничего не видел, — подначил я.

Никитин ушел в здание артели, вызвал оттуда артельщиков и стал спрашивать, как вчера заезжали подводы. Путем долгих обсуждений, воспоминаний и споров выяснили, что, вроде, привозившие по этому краю не проезжали.

— Ну, здорово ты выяснил! — обрадовался я. — Теперь ясно, что это след лошади похитителей.

— А то! — шутливо подбоченился Никитин. — Знай наших.

Я достал из кармана четвертинки листа бумаги вместо блокнота и остаток карандаша и тщательно зарисовал след с подковой в натуральную величину со всеми различимыми деталями подковы и расположения гвоздей.

— Ну ты прям Пинкертон, — поддел меня Павел. — Так по следу и искать будешь?

— А то! — повторил я его слова. — Поможет, не поможет, но это – улика! — и я важно поднял вверх указательный палец.

— Ну ладно, пойдём, что ли, Пинкертон, — Павел рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

Мы вернулись на Знаменский, доложились начальству, выслушали недовольство, что не нашли свидетелей, тут же получили одобрение, что привезли образец ткани и рисунок следа и были отпущены обедать. "Паш, ты иди в столовую, я потом догоню, дело тут есть", — сказал я.

Забежал в канцелярию, высматривая Лизу. Она, увидев меня оживилась, а я вызвал её и отвел в укромный уголок коридора, обнял, поцеловал, сказал, какая она хорошая, самая лучшая, что у меня всё хорошо, в перестрелках не участвовал, и сейчас идем есть в столовую с боевым товарищем. Она очень обрадовалась, и тут же огорчилась, что они с девушками уже ходили в столовую, и у них много работы, и она не сможет сходить со мной, поцеловала меня, и радостная побежала обратно, помахав мне рукой. Я с улыбкой посмотрел ей вслед, и поспешил вслед за Никитиным утолять уже ощущающийся голод.

После столовой, где нам дали суп с рыбьими головами, на второе жидкую кашу и кусок хлеба со стаканом чая, мы с Никитиным вернулись в здание на Знаменском для новых дел. Во второй половине дня была запланирована облава-не облава, обход некоторых злачных мест, трактиров и гостиниц большим составом сотрудников уголовно-розыскной милиции.

Мы вышли, когда уже наступили сумерки. Таких неопытных сотрудников вроде меня ставили парой или по трое обычно снаружи у черного хода или окон первого этажа перехватывать желающих улизнуть, а остальные входили внутрь и осматривали помещения. Подозрительных лиц задерживали и переправляли в розыскную милицию для опознания и регистрации. Обошли таким образом несколько заведений, закончив уже поздно вечером. Длительность рабочего дня у сотрудников уголовно-розыскной милиции, к моему сожалению, оказалась ненормируемой.

Никитин возвращался со мной по темным московским улицам и, вдохновленный незнакомым с московскими реалиями слушателем, вовсю просвещал меня о жизни бедных районов Москвы. Он рассказывал мне о ночлежках, которые открываются с пяти-шести вечера и закрываются утром, давая возможность подённым рабочим, нищим и беднякам, приехавшим в Москву в поисках заработка и не имеющим своего угла, переждать вечер и ночь, особенно морозной зимой, а утром вышвыривая их на дневные уличные заботы.

О кабаках, трактирах и притонах, где пропивает заработанное, выпрошенное или украденное за день эта беднота, вращаясь по замкнутому кругу, из которого выход чаще всего быть убитым в переулках или смерть в больнице для нищих. Спивались многие, не только крестьянский и рабочий люд, были и бывшие чиновники и дворяне, угодившие на дно социальной жизни и кое-как зарабатывающие своим знанием грамоты. В некоторых притонах и кабаках подавали не только слитую и смешанную из остатков водку, но и опий или кокаин, тем самым укорачивая и без того недолгую жизнь здешних обитателей.

Слушая эти рассказы, я пытался понять, сколько в них правда, а сколько вымысла рассказчика, желающего потрясти слушателя красочными или страшными подробностями, но потом я вспомнил, что даже читал в прошлой жизни, помнится, у Гиляровского. Знакомые по этой книге названия "Хитровка", "Сухаревка" слышались и в рассказах Никитина с добавлением подробностей.

Откуда взялись это "дно", как в пьесе Горького? Насколько мне стало понятно, от бедности и нищеты части населения Российской империи. В надежде на заработок стремились крестьяне или мещане в Москву, а на Хитровской площади находилась биржа труда и место, где нанимали работников, чаще всего подённых. Здесь же выстроены были ночлежки или превращены в таковые уже стоящие здания, где приезжие останавливались, пережидая ночи, набиваясь битком и принося прибыли домовладельцам. Немалые, видно, прибыли, если несмотря на протесты общественности и различные проекты по сносу или хотя бы переносу "Хитровки" на другое место подальше от центра Москвы, таким проектам в царское время ни разу не был дан ход.

Здесь же, в зданиях, располагались и многочисленные трактиры и кабаки, выкачивающие полученную за день денежку у местных обитателей и обогащая их владельцев. Естественно, в такой среде царила преступность. Царская полиция и не могла, и не хотела справляться с криминальной обстановкой, хотя, возможно, полиция бессильна была что-то сильно изменить. Тут, наверное, как в анекдоте про водопроводчика, "всю систему менять надо было". Полиция могла лишь сдерживать эту среду в каких-то рамках, а сейчас, после революций, когда центральная власть слаба, преступность развернулась вовсю. Она не ограничивалась рамками трущоб и темных подворотен, а заходила в респектабельные прежде заведения, совершала вооруженные ограбления купеческих собраний и ресторанов, грабила среди бела дня на центральных улицах прохожих, убивала милиционеров, превосходя численно милицейские патрули и наряды.

Вот на такой оптимистической ноте мы с Никитиным расстались на бульварном кольце, расходясь каждый по своим домам – я на Каретный, а он к себе за Садовое.

— Ну, бывай, Сашка, — сказал Никитин, когда мы хлопнули друг друга по рукам. — Завтра с утра в розыскную милицию, а потом оттуда с тобой на Сухаревку пойдем.

— На Сухаревку? А что там делать-то? — удивился я.

— Завтра воскресенье, там большое торжище будет. На Сухаревке часто ворованное продают, могут и ткань украденную на продажу привезти, вот и поищем, — просветил меня Павел.

— Поищем, само собой, — согласился я.

На следующее утро мы вышли из здания милиции и потопали на Сухаревский рынок.

— У тебя где оружие? — спросил меня Никитин.

— Вот, в кармане, — я вынул и показал наган, лежащий в правом кармане шинели.

— Убери за пояс, — посоветовал Павел, и показал свой револьвер, засунутый за брючный ремень.

— Да если что, пока шинель расстегнёшь, пока его достанешь… Долго это, — не согласился я.

— На Сухаревке лучше так, — серьёзно сказал Никитин. — Сопрут.

Я послушал совета более знающего человека и заткнул наган на ремень на поясе и застегнул шинель. Второй револьвер я решил всё же оставить в левом кармане шинели, на всякий случай, мало ли. "А чтобы не сперли, буду держать в кармане левую руку, заодно мёрзнуть не будет", — решил я.

Сухаревская площадь была запружена народом. Стояла куча палаток, лотков, многие торгующие расположились прямо на мостовой Садового кольца, мешая проезду не только извозчиков, но даже трамваев. Над всем этим столпотворением возвышалась Сухаревская башня, о которой ходили легенды еще со времен царя Петра Алексеевича.

— В обычные дни больше около башни толкутся, — пояснил Никитин, — а в воскресенье и Садовое занимают.

Я окинул взглядом все это необъятное торговое поле:

— Как же тут всё обойти-то, за день не успеешь, — проговорил я.

— Успеем. Мы к букинистам не пойдем, в обувные и скобяные ряды тоже, — уверенно сказал Никитин. — Вон там наши ряды… — он кивнул в ту сторону головой. — Давай разделяемся, с разных сторон зайдём, ты те бери, а я вон эти, а потом у башни встретимся. Ткань-то помнишь?

— Помню, помню, — ответил я. Мы её с утра еще раз рассмотрели, общупали, чуть ли не обнюхали. — Ну, давай, двигаем.

И я пошел к одному из краев торгового поля.

Ходил я долго, наверное, полдня, присматриваясь, щупая ткани, где-то даже прицениваясь. Ничего похожего на запомненный образец не попадалось. Успел замерзнуть, проголодаться, потопать-попрыгать в сторонке, съесть взятый из дома кусок хлеба. Но вот наконец мне показалось, что в одном из рядов я увидел похожий оттенок. Медленно двигаясь вдоль ряда и смотря на выложенные ткани, я с рассеянным видом поглядывал по сторонам, приближаясь к нужным рулонам. Вот и они. Посмотрев и пощупав ткань, так же как и делал до этого с другими, я мазнул взглядом по лицу торговки – это была закутанная в толстые платки крупная женщина средних лет. Товар её брали, она отмеряла или отдавала целыми штуками. Пройдя дальше, я также стал рассматривать ткани следующих продавцов, пару раз приценившись, в дойдя до конца ряда, спокойным шагом двинулся к Сухаревской башне. Скрывшись за спинами людей и за палатками, я пошел быстрее и вскоре был рядом с ней. Там уже приплясывал Никитин:

— Что так долго-то? Нашел что-нибудь?

— Нашел. Женщина одна, много ткани продаёт, точь-в-точь наша.

— Ну, пошли, берём её, и в милицию, — воодушевился Павел.

— Да погоди ты, — остановил его я. — Давай понаблюдаем за ней немного. Вдруг кто к ней придёт, а мы проследим и на тех воров выйдем.

— Проследит он, Пинкертон, — ворчливо сказал Павел, но согласился.

Мы прошли к тому ряду, я издали, стоя боком, сказал Никитину:

— Вот этот ряд. В середине видишь торговка, в коричневом полушубке и сером платке? Он еще вокруг туловища обмотан.

— Ага, вижу. Вот, она, значит, где, ткань ворованная, — ответил Никитин.

— Отвернись! — сказал я. — Не смотри на неё прямо. Говорят, человек взгляд чувствует. Так что смотри по сторонам, и взглядом просто по ней мимо проводи, и всё.

— Ладно, ладно, понял, — сказал Павел.

Наверное, новичкам и дуракам везёт. Поэтому через некоторое время, когда мы прохаживаясь вокруг, наблюдали за торговкой, к ней подошёл хорошо одетый мужчина, что-то спросил, та что-то ответила и дала ему какой-то свёрток. Он подозвал какого-то мужика, и тот принёс еще несколько штук нужной нам ткани с саней у проезжей части, а затем уехал на них.

— Наверное, деньги за проданный товар отдала, — сказал Никитин.

— Давай, я за ним незаметно пройду, а ты подожди немного и веди её в милицию. И ткань прихватите.

— Идёт, — ответил Никитин. — Извозчика нанять придётся, столько не унесёшь.

Мужчина тем временем шёл в сторону трамвайной остановки. Я на него не смотрел, подмечая его движение краем глаза и идя туда же, но в стороне, сбоку и сзади. На остановке стояло довольно много народу, ожидая подхода трамвая. Через некоторое время подъехал двойной трамвай, и мужчина зашел во второй вагончик, а я в первый. Проехав несколько остановок, предполагаемый продавец краденого вышел на очередной, огляделся и отправился назад по ходу движения. Я не стал выходить, дождался, пока трамвай отъедет, а мужчина спокойно дойдёт до тротуара и пойдёт по нему, и спрыгнул с подножки, благо скорость трамвая была невысокой. Чтобы не топать за спиной этого человека, я перешел на противоположную сторону улицы и шёл, слегка отставая, параллельно ему.

Пройдя по улице мимо пары переулков и дойдя до очередного, человек оглянулся назад и свернул в него. Я медленно шел по другой стороне, видел весь переулок и заметил, как мужчина, повертев по сторонам головой, зашел во двор. Я быстро пересек улицу, быстрым шагом прошелся по переулку, дойдя до двора, и увидел, как хлопнула дверь подъезда, закрываясь за моим "объектом". Дом имел достаточно широкие подъездные окна, и было видно, как человек поднялся по лестнице на второй этаж. Вскоре в окне второго этажа загорелся свет, и тут я обратил внимание, что уже наступают сумерки. Быстро зимний день закончился. Ну что ж, место запомнил, сейчас узнаю адрес и надо вызывать кого-нибудь в помощь.

Табличку с номером дома и названием улицы я нашел быстро, и так же быстро нашлась аптека на углу переулка. Зайдя внутрь, предъявил удостоверение и попросил телефон, который мне и предоставили в маленькой комнатке персонала. Закрыв изнутри дверь, позвонил на Третий Знаменский, представился и доложился об успехах. Узнал, что Никитин уже доставил с рынка торговку с товаром, и может ко мне выехать, а с ней побеседуют другие. Повесив трубку, пришлось поспешить ко двору нашего подозреваемого и наблюдать за окнами подъездом. В окне горел свет, из подъезда никто не выходил.

Примерно через полчаса на извозчике приехал злой Никитин:

— Эта баба упирается, говорит, что не знает, кому заплатила. Сказала, ей предложили, она и купила. Ух, я бы ей пригрозил…

— Чем ты ей пригрозишь? Может такое быть, что так и произошло, — возразил я. — А может и нет. Надо этого типа брать, тогда и узнаем.

— Ну, пошли, что ли. Возьмём его за жабры, — нетерпеливо проговорил Павел.

— Подожди… А как ты к нему зайдёшь? Ключ от двери имеется? Если назваться, то может и не открыть, а то и стрелять начнет.

— Не боись! Щас организуем! — Павел бурлил энергией.

Он поводил взглядом по двору, увидел какую-то дверь в помещение, зашёл туда и вскоре вышел с бородатым мужиком в сером фартуке. Как я понял, это был дворник, который следил за порядком в этом дворе и жил тут же в доме, в дворницкой. На вопрос Никитина о жильце нужной квартиры дворник ничего толкового не сказал. Заселился недавно, живёт тихо, баб не водит, не буянит, чего еще надо. С людьми не встречается, дворник видел, как заходил к нему кто-то разок и всё.

Никитин объяснил дворнику, что от него требуется, и мы пошли на второй этаж. Подойдя к двери квартиры, мы встали с револьверами у стены сбоку от двери со стороны ручки, а дворник позвонил в звонок.

— Кто еще? Чего надо? — раздался мужской голос.

— Дворник это, Семёныч. Тута с водой непорядок, вот смотрим. Дозвольте взгля́нуть…

Пауза… Раздался щелчок открываемого замка, дверь немного открылась. Дворник отодвинулся в сторону. Сзади меня раздался голос Никитина, начавшего выходить в пространство перед дверным проемом: "Уголовно-розыскная ми…". Окончание фразы заглушил громкий выстрел, эхом отдавшийся в подъезде. Пуля ударила в стену напротив. Житель сделал попытку захлопнуть дверь, но я с силой ударил ногой снизу в угол двери, не высовываясь из-за края стены, и для острастки выстрелил в дверь, чтобы напугать. Человек бросился вглубь квартиры, метнулся в комнату и захлопнул комнатную дверь. Мы с Павлом ворвались внутрь. Опять грохнул выстрел, дверь комнаты изнутри прошила пуля.

— Хватай!.. — Павел указал на стоящую в прихожей тяжелую вешалку для верхней одежды.

Мы, вооружившись эдакой штангой, долбанули ей в дверь комнаты. В ответ услышали звон разбитого стекла. Ударили с силой еще раз, дверь открылась, показывая выбитое окно. Мы ворвались в комнату и бросились к нему. "А вдруг не выпрыгнул, а здесь?!" — мелькнула у меня в голове. Но нам повезло, преступник припадая на одну ногу, бежал по двору к выходу в переулок. Никитин встал перед окном, направил револьвер на убегавшего. "Бах! Бах! Бах!" — отдалось у меня в ушах. Бегущий упал и не двигался. Мы, подождав, несколько секунд и убедившись, что он не шевелится, бросились наружу. Сбежав по лестнице, мы выскочили во двор и подбежали к лежавшему мужчине. Он не дышал, у него были пулевые ранения в ноге и спине. Мы постояли рядом, поглядев друг на друга. Никитин сплюнул на снег:

— Вот паскудство! Наповал…

— Что делать будем? — спросил я.

— Что делать, что делать… Звонить, вызывать повозку. И получать нагоняй…

******************************************

Интересные ссылки:

О России, которую стоило потерять. Хитровка.

http://rossiyanavsegda.ru/read/1447/

В омуте жизни: Хитровка.

https://moscowsteps.com/v-omute-zhizni-hitrovka-1

Прогулка по Москве и во времени. Сухаревка.

https://moscow-walks.livejournal.com/360997.html

Муравьев В. Б. Московские легенды. Сухаревка.

http://litresp.ru/chitat/ru/%D0%9C/muravjev-vladimir-bronislavovich/moskovskie-legendi-po-zavetnoj-doroge-rossijskoj-istorii/25

Гиляровский В. А. "Москва и москвичи"

http://www.gilyarovsky.ru/index.php/2010-09-11-15-43-53/2010-09-11-18-05-34

http://www.gilyarovsky.ru/index.php/2010-09-11-15-43-53/2010-09-11-18-07-10

Полубинский В. И. "Знакомьтесь: МУР"

https://document.wikireading.ru/2364

Мы разделились: я пошел в уже знакомую аптеку звонить на Третий Знаменский, а Никитин остался обыскивать и сторожить тело. Вернувшись, я застал Никитина вместе с дворником, стоявшими у тела убитого.

— Позвонил. Пришлют сани, — сказал я.

— Семёныч, — обратился Никитин, — ты постой здесь, скоро из милиции на санях подъедут труп забрать. А мы покамест его квартиру осмотрим.

Павел показал мне найденные вещи убегавшего от нас человека: револьвер, выпавший из его руки, пачка смятых купюр различного достоинства и разных годов выпуска, от царских до "керенок", нож и небольшая тонкая книжечка или блокнотик. Это на самом деле оказалась паспортная книжка, так она и называлась, на имя некоего мещанина, а что меня особенно удивило, в книжке была запись, что она выдана в 1917 году сроком на пять лет. "А я ведь ничего не помню о документах Российской империи, — подумал я. — Почему на пять лет?" Кроме имени, сословия, возраста, вероисповедания и рода занятий были еще приметы владельца паспорта: рост, цвет волос и "особыя приметы", здесь незаполненные.

Мы вошли в подъезд, поднялись по лестнице и зашли в открытую дверь квартиры. Комнатная дверь была нараспашку, из разбитого окна тянул холодным воздухом.

— Давай, я одеялом окно завешу, — предложил я. — И дуть не будет, и не видно снаружи.

— Угу… — промычал Никитин, осматриваясь. — Ну, смотрим, что у него в столе и в шкафу. Здесь класть больше негде.

— Не, надо везде искать. Вдруг у него тайник какой был, — возразил я. — Я от двери по этой стене пойду, а ты в другую сторону, может и найдётся что, нам сейчас любая зацепка пригодится.

Я повесил на окно одеяло, и для начала мы осмотрели наличники двери, но их, видно было, никто не отдирал и щелей не было. Затем мы двинулись вдоль стен, ища какие-нибудь тайные дверцы и осматривая плинтусы. Никитин долго провозился со шкафом, прощупывая висевшую в нём костюмную тройку и простукивая стенки шкафа. Мне достался стол, в котором было только несколько листов писчей бумаги, перьевая ручка и чернильница с засохшими чернилами. Ощупывал и осматривал его я долгое время, даже попросил Никитина помочь наклонить стол набок и посмотреть снизу на ножки. Однако, ни он, ни я ничего не обнаружили. Дальше я осмотрел окно, подоконник, оконные рамы, но, на мой неискушенный взгляд, никаких следов тайника на них не было видно. Никитин перетряхнул постель, подушку, матрас, попробовал скрутить шишечки на железной кровати, которые ему не поддались, но тоже ничего не нашел. Когда Никитин снял с кровати матрас, я обратил внимание, что пол под кроватью по-разному отсвечивает в тусклом свете электрической маломощной лампы. Мы присмотрелись – под большей частью кровати была небольшая пыль, а с одного краю она была чем-то стёрта.

— Ага! Гляди-ка, щели-то между паркетом побольше соседних, — ткнул Никитин.

— А если ножом поддеть, — предложил я.

— Щас поддену, дай-ка… — запыхтел Павел, подлезая к нужному месту.

Дощечки паркета подцепились ножом и свободно приподнялись над полом. Под ними была полость, в которой лежал сверток с деньгами, похожий на полученный мужчиной на Сухаревке, еще толстая пачка денег, завёрнутая в ткань, и в ней же была еще одна паспортная книжка, выданная в 1914 году на имя какого-то другого мещанина. Тут же лежал сложенный вчетверо лист гербовой бумаги, оказавшийся тоже паспортом, выписанным в начале века сроком на один год на то же имя.

— Вот это находка! — присвистнул Никитин. — Деньжищ куча, и еще два паспорта. А это и вовсе старый, плакатный паспорт, — указал он на гербовый листок.

— Поехали на Знаменский, — предложил я. — Отвезем всё это.

— Ага. Деньги по описи сдадим, — сказал Павел.

Мы пересчитали деньги, составили опись по купюрам и поторопились в уголовно-розыскную милицию. Уходя, заперли квартиру и занесли по дороге ключ дворнику, который отрапортовал, что приехала повозка и забрала убитого, о чём Семёныч лично проследил.

Мы вышли на улицу, дождались трамвая, подъехали на нём с десяток остановок, и далее до третьего Знаменского добрались пешком. В здании были еще люди, несмотря на воскресенье. Сдали находки дежурному, тот запер их в сейфе до завтра. Начальства не было, нагоняй также откладывался до завтрашнего дня.

— Ну что, по домам? — сказал я Никитину.

Некоторое время мы шли вместе, поскрипывая снегом. Был морозец, на темном небе виднелись звёзды, гораздо лучше видимые, чем в современных городах, улицы которых залиты ночами электрическим светом. На одном перекрестке мы с Павлом хлопнули друг дуга по рукам и разошлись каждый к своему дому.

Лиза уже давно терпеливо ждала моего прихода. И ведь не позвонишь, не скажешь, что задерживаешься. До мобильных еще целый век почти, даже проводные телефоны были в редкой квартире. Так и ждут люди друг друга – где они, что с ними… Только молча ждать и надеяться, что ничего не случилось…

В сегодняшний воскресный день Лиза не работала, а занималась уборкой комнаты, домашним хозяйством и знакомилась с окрестностями и местными магазинами и лавками. Полного запрета частной торговли еще не произошло, как мне помнилось, торговлю частников будут запрещать и препятствовать ей попозже, к концу восемнадцатого, к девятнадцатому году. А пока в лавочках можно было приобрести кое-какие продукты по большим ценам. Лиза сегодня купила немного сливочного масла, часть использовала, а остаток положила между двумя деревянными оконными рамами.

— Лиз, а как ты в Петрограде продукты хранила? — стало мне интересно, холодильников-то нет. Вернее, а начале двадцатого века их должны были изобрести, но, наверное, распространения еще не получили.

— А я в лавках покупала только чтобы приготовить, на себя одну-то чего разготавливаться. Правда, чаще покупать приходилось. Кто побогаче и у кого кухарка была, так те кухарки с утра на рынок и по лавкам, свежее брали.

— Ну а хранили-то как? — допытывался я.

— В подвалах домов ледники устраивали. В некоторых дворах общий погреб на дом ставили. В ледники, знаешь, даже лёд с Невы зимой заготавливали и развозили, — поделилась сведениями девушка.

А я, удовлетворив любопытство, приступил к удовлетворению более насущного чувства, голода. Лиза приготовила вкуснющий ужин – накормила меня вареной картошечкой с маслицем, и к картошке была селедка. Изголодавшись за день, я ел эту вкуснотищу чуть ли не урча, а она сидела рядом за столом, подперев голову ладошкой, и улыбалась, глядя на мою довольную физиономию. К чаю был ситный белый хлеб, и Лиза взяла себе кусочек сахару – как она сказала, у нас сегодня и воскресенье, и праздник – переезд и новоселье на новом месте, и новая работа. И я, говоря ей слова благодарности, был с ней полностью согласен – даже в такое трудное время должны быть у людей маленькие семейные радости.

После позднего ужина меня начало клонить в сон. Набегавшись и находившись весь день голодным по морозу, после еды уже ничего не хотелось, только положить голову на подушку. Но по Лизе было заметно, что молодая женщина ждёт от меня внимания и продолжения общения. Пришлось сходить в ванную комнату, облиться водой, прогнать сон и обмыться, и лишь потом ложиться с Лизой в постель. Мой молодой организм напомнил мне, что я правильно всё сделал, и что поспать всегда успеется, о чем в скором времени я совершенно не пожалел, раза три.

Пробуждение было трудным. Пришлось хорошенько умыться холодной водой, но спать всё еще хотелось. Никакого, однако, сожаления об упущенных вчера часах сна, конечно, не было. Даже наоборот, очень приятно было видеть радостную Лизу, или, проходя рядом, невзначай коснуться её, или ловить её улыбающийся взгляд. Мы вышли вместе, и Лиза сразу же взяла меня под руку и не отпускала до самых дверей службы. Там, проводя её до канцелярии, я поцеловал девушку, и она упорхнула в отдел, оглянувшись на меня перед дверью сияющими глазами. Створка двери за ней закрылась, а еще несколько секунд стоял, глядя на дверь и глупо улыбаясь, потом опомнился и поспешил на разбор дел и утреннее совещание.

События, к сожалению, не стояли на месте. За прошедшее время были отмечены новые совершенные преступления. На место одного из них были направлены и мы с Никитиным. Бандиты в немалом количестве среди бела дня подъехали на грузовике к богатому дому на Мясницкой и методично обошли все квартиры, грабя жильцов и вынося из квартир ценные вещи. После чего преспокойно уехали на своём загруженном транспортном средстве. По поводу вчерашнего мы, большей частью Павел, получили нахлобучку:

— То, что нашли продавцов и проследили, это вы отлично справились, — сказал Розенталь. — И то, что тайник обнаружили с деньгами и документами, тоже молодцы. А вот за то, что задержать вдвоем одного не сумели, за это вам пролетарское порицание. Учись стрелять, Никитин! Надо, чтобы каждый выстрел точно в цель. Вот как Кузнецов, раз, раз – и точка!.. Хотя нет, на него не смотри, — опомнился Розенталь. — А ты, Кузнецов, запомни – надо живьём брать…

"…демонов", — мысленно закончил я, вспомнив старую комедию.

— Чего ты улыбаешься, Кузнецов? — повернулся ко мне Розенталь. — К порученному делу относиться со всей рабоче-крестьянской сознательностью! Нам нужны только проверенные товарищи, — и закончил уже ни к кому не обращаясь. — Набрали сопляков. Один стрелять не умеет, другой на фронте только и научился, что в расход пускать… Задерживать живыми, понятно говорю?! — это снова к нам.

— Понятно… — вразнобой ответили мы.

Выехали с Никитиным на место "механизированного" ограбления и провозились там почти весь световой день. Обходили все квартиры пострадавших, составляли списки пропавших ценностей, брали описания налётчиков. Особым личным успехом я считал мой опрос дворовых мальчишек об использованном грабителями грузовике. Их наблюдательные и прилипчивые к любой технической диковинке глаза заметили множество деталей, и после наводящих вопросов и выяснения противоречий в их многоголосых рассказах у меня было подробное описание этого чуда передвижения с предположительным регистрационным номером и его водителя. Особенно меня поразила открытая кабина грузовика, и это зимой!

Вернувшись на Знаменский переулок, мы доложились начальству и высказали убеждение, что грузовиков в Москве не так много, а у этого предположительно известен номер, и с таким подробным описанием можно узнать владельца. В свою очередь нас приятно обрадовал Маршалк, сказав, что одни документы убитого продавца краденой ткани новые и "чистые", а вот старая паспортная книжка и плакатный паспорт выписан на имя имеющегося в картотеке бывшей сыскной милиции лица. Им оказался еще при царе судимый мещанин, у которого был брат, тоже фигурировавший в старом деле. И, что замечательно, имеется адрес этого брата, жившего на самой окраине Москвы. Мы с Никитиным взялись съездить и посмотреть на месте этот адрес.

— Сегодня поедем? — спросил я.

— А чего тянуть? — пожал плечами Павел. — Я знаю, где. Это за окружной железкой, в Филях, в той стороне завод "Руссо-Балт" поставили. Часа за три обернёмся, если извозчика возьмем.

Оказалось, что в эти годы границы Москвы очерчивались окружной железной дорогой, и всё, что было вне железнодорожных путей, были уже предместья и отдельные сёла: Фили, Кунцево, Воробьевы горы.

Мы забежали в столовую, и, пообедав жиденьким рыбным супом и кашей из гороха, вышли и потопали по бульварному кольцу в западном направлении и вскоре остановили проезжавшего мимо извозчика на простых деревенских санях. Договорившись, мы уселись в сани и меньше чем через час, проехав через замерзшую Москву-реку по Бородинскому мосту, были уже на месте. Наступили сумерки. Отпустив извозчика и наметив приблизительное расположение дома, мы с Никитиным пошли в ту сторону по улице, застроенной деревенскими одноэтажными домами.

Пройдя мимо дома со сплошным дощатым забором вокруг и закрытыми воротами, мы дошли до поворота, свернули на поперечный переулок, посмотрели на участок с тем домом с обратной стороны. Там были задние дворы, огороды, забор и пустырь. Развернувшись, повернули обратно на улицу.

— Что, зайдём, спросим про братца, — предложил Никитин.

— Ну, давай, — протянул я. — А как спрашивать будем? Вдруг они сообщники, чтобы не спугнуть.

— Ну, как – спросим, когда виделись да говорили. Если увидим, что начал юлить – возьмём за жабры.

— Как-то неправильно это, — сомневаясь, сказал я, но предложить ничего путного не мог.

Мы шли вдоль уличных заборов, а навстречу нам с другого конца улицы показались сани. У нужного нам дома сани остановились, с них слез человек и застучал в ворота.

— Слышь, Паш, а ты этого мужика с саней раньше не видел? — шепотом спросил я.

— Точно! Это ж тот самый, кто ткань на Сухаревку подвозил! — тихо ответил Павел. — Будем брать? — возбужденно прошептал он.

— Ага, щаз! — прошипел я. — Мало нам одного нагоняя! Посмотрим вначале.

Через какое-то время ворота открылись. За ними стоял человек с цигаркой в зубах, в накинутом на плечи полушубке, а из-за поясом видна была рукоятка револьвера. Мужик с саней взял лошадь под уздцы и стал заводить повозку во двор. Мы поравнялись с распахнутыми воротами и бросили быстрые взгляды в сторону дома. Окна дома светились тусклым желтоватым светом, на фоне которого мелькали тени. Во дворе стояли еще одни сани, без лошади, которая, возможно, находилась в строении, видневшемся на задворках. Подвода заехала во двор, ворота закрылись, мы продолжили идти по улице.

— Да, прав ты был, чтоб осмотреться, — проговорил Павел, — их тут многовато. Влипли бы, как пить дать.

— Это ты по теням за окнами понял? — спросил я.

— И по ним тоже. И по окнам – они ж в доме все, понимаешь, светились, в каждой комнате. Если б никого в них не было, не стали бы зазря керосин в лампах жечь.

Дойдя до деревенского перекрестка, мы выбрали приблизительно направление и потопали в сгущающейся темноте в сторону Москвы-реки и моста, по которому недавно сюда проезжали. Прошли мимо недавно построенного здания Брянского вокзала, который скоро станет называться Киевским, мимо огромного дебаркадера над платформами, от которых буквально на днях, в феврале 1918 года, отошли первые поезда.

Обойдя Брянский вокзал, свернули по набережной к Бородинскому мосту. Обратная дорога заняла у нас часа полтора-два. Идя быстрым шагом, не особо замёрзли, хотя к вечеру мороз начал пощипывать. Распрощавшись, разошлись по домам, договорившись завтра посоветоваться с Розенталем, и я поспешил к Лизе.

Сегодняшним вечером меня хватило только чтобы поужинать, поразговаривать немного с Лизой и завалиться спать. Впрочем, девушка тоже хотела выспаться. Заснули мы, наверное, как только головы коснулись подушек.

Этим утром вставать было значительно легче. Мы с Лизой, как и вчера, вместе дошли до Третьего Знаменского переулка, я проводил её до канцелярии, и она, помахав мне ладошкой, исчезла за двустворчатыми дверями отдела. На утреннем совещании мы с Павлом рассказали об адресе в Филях и попросили ещё людей, чтобы "взять сразу всех за жабры", как выразился Никитин. Розенталь назначил задержание всех обитателей того дома на вечер. А нам Маршалк сообщил о телефонограмме, полученной из архива бывшего градоначальства насчет грузовика. Автомобиль принадлежал по записям продовольственному комитету Временного правительства. Адрес гаража прилагался, и мы с Никитиным сразу же выехали на трамвае по данному адресу.

На месте отыскался заведующий гаражом, мужчина лет тридцати с покрасневшими глазами, носом и старательно дышащий в сторону. Я присмотрелся к завгару, пытаясь игнорировать перегар, и нашел, что его описание подходит под вид шофёра грузовика при ограблении жилого дома. Никитин тоже вгляделся в него и кивнул мне, подумав о том же самом. Предъявив мандат, Никитин тут же начал наседать:

— Автомобиль где?

— В гараже стоит, чего ему будет, — опасливо ответил завгар.

— Когда ездили последний раз?

— Давно уже, осенью. Возить нечего, и бензина нет, чего ездить.

— Показывай, — потребовал Никитин.

Мы подошли к сараю, завгар открыл ворота, и мы увидели стоящий грузовик. Как и описывали, он был небольшой, с открытой кабиной, цвета и номер совпадали с описанием. Я обошел грузовик, заглянул в кузов, в кабину.

— С осени стоит, говоришь, — обратился я к заведующему. — Так в гараже и стоял, никуда не выгоняли?

— Нет, куда его выгонять, так и стоит. А чего? — ответил завгар, отводя свой "выхлоп" вместе со взглядом.

— А кто его брать мог без ведома? — подключился Павел.

— Никто не мог, ключи у меня. Да кому он нужен без бензина, а тот стоит дорого.

— А почему снег в кабине, под водительским сиденьем и рядом? — ткнул я рукой. Завгар смешался и не нашел, что ответить.

— И в кузове тоже снег имеется, — отметил Никитин. — Сдается нам, что ты участвовал намедни вместе с автомобилем в ограблении, — добавил он, вынимая револьвер. Завгар побледнел, даже нос его стал менее красным.

— Нет, я не грабил никого, нет! — испуганно заговорил он. — Кузьма-сосед попросил помочь по-соседски, подвезти надо было… Я не грабил, нет!

— Вот ты в уголовно-розыскной милиции это всё и расскажешь, — прервал его Никитин.

— Не надо, я и вам всё расскажу… И к соседу приведу, сами у него всё спросите… — затараторил завгар.

— Ну, веди, — распорядился Никитин.

Добирались мы втроём до места жительства соседа незадачливого завгара недолго. Вскоре мы уже зашли в московский дворик, вошли в подъезд и поднялись по лестнице, остановившись перед квартирной дверью. Достали револьверы, и Никитин позвонил.

— Спросит – ответишь, что ты, мол, пришел, поговорить надо, — повторил ещё раз Никитин. Завгар закивал.

— Кого там принесло? — раздался из-за двери молодой мужской голос.

— Кузьма, это я, поговорить надо… — прокричал завгар. Раздался скрип отодвигаемой задвижки, дверь открылась, за ней стоял этот Кузьма в косоворотке, потертых штанах и франтоватых ботинках. Никитин втолкнул завгара в дверь, мы тут же ввалились вслед за ним.

— Уголовно-розыскная милиция, — сказал Никитин.

— А-а-а, сыскари… — закричал Кузьма. В его руке откуда-то появился нож, он попытался достать им ближе всего к нему стоявшего соседа. Я успел за шиворот отдёрнуть завгара назад, а Никитин своим пролетарским кулаком ударил по вытянутой руке, держащей нож. У Кузьмы в руке что-то хрустнуло, он завыл дурным голосом, а нож со стуком упал на пол. Я поднял упавшее холодное оружие, убрал его в карман и усадил струхнувшего завгара у стены прямо на пол. Никитин ощупал карманы Кузьмы и сунул дуло нагана ему под нос:

— Дом на Мясницкой грабил?

— А-а-а, не скажу!.. Доктора мне!.. — кричал Кузьма.

Я быстро прошелся по квартире, в помещении больше никого не было.

— Повезли их в милицию, — сказал я Павлу. — Там решим, что делать.

Подняли завгара с пола, и, подталкивая Кузьму с накинутым на плечи пальто, вышли из квартиры. Перед выходом во двор Никитин предупредил:

— Кто заорёт или побежит, пулю словит…

Завгар часто закивал, а Кузьма только ругался и стонал, держась за руку, но уже не кричал.

В уголовно-розыскной милиции их развели по разным комнатам, Кузьме вызвали доктора, который вправил тому вывих локтевого сустава и наложил повязку. Розенталь допрашивал Кузьму, а Никитин взял показания с завгара. Мне было интересно посмотреть на Розенталя в деле, и я остался в комнате с ним и Кузьмой.

— Имя, фамилия, кто отец, — спрашивал Розенталь. Кузьма ответил.

— Проживаете по адресу… — Розенталь назвал адрес, откуда мы доставили Кузьму. Тот подтвердил.

— Принимали участие в ограблении жильцов доходного дома на Мясницкой? — задал вопрос Розенталь.

— Не-а! — ухмыльнулся Кузьма. — Не принимал. Ваши вон ворвались, сразу руки ломать… А я ничего не знаю.

— Вы пытались убить ножом вашего соседа во время прихода к вам наших сотрудников, — прищурился Розенталь.

— Испугался, махнул рукой неловко, — усмехнулся Кузьма. — Не хотел я никого убивать. Нож случайно схватил.

— Если вы отпираетесь, то завтра мы пригласим ограбленных вами жителей дома. И когда они вас признают, а они вас признают, мы вас немедленно расстреляем за вооруженный грабеж, — веско сказал комиссар милиции. Кузьма усмехаться перестал.

— А если скажу, то что? — спросил он.

— Мы рассмотрим и учтём, насколько полезны будут ваши показания, — ответил Розенталь.

— Надо было сразу их всех шлепнуть, — ощерился Кузьма. — Ну, слушай, сыскарь…

По рассказу Кузьмы, банда, ограбившая дом на Мясницкой, была собрана частью из "птенцов Керенского", частью из московских люмпенов с Хитровки. Составилась она из завсегдатаев одного хитровского притона, который Кузьма обещался показать. Подал идею дерзкого ограбления дома один из признанных местных вожаков – рецидивист с дореволюционным стажем, Яша Зуб.

Выспросив у Кузьмы подробности про трактир, Розенталь отправил того в камеру, брать с собой не стал. Комиссар розыскной милиции стал собирать людей на поимку Зуба и его банды. Набралось нас полтора десятка человек, в основном матросы и рабочие, направленные в розыск Советами рабочих депутатов. Вышли мы, когда уже наступали сумерки, и группками потопали на своих двоих в сторону Хитровки.

Площадь биржи труда была погружена в темноту, разбавляемую тусклыми огоньками в окнах окружавших её трактиров и ночлежек. Розенталь ещё в здании милиции объяснил нам задачу, и все расходились по своим местам. Часть милиционеров занимала посты снаружи здания, беря под контроль окна и выход из ночлежки, в здании которой и был нужный трактир. Сам Розенталь, мы с Никитиным и еще четверо человек вошли внутрь, толкнув темные деревянные двери с облупившейся краской. Дохнуло спёртым воздухом. Под настороженными взглядами обитателей ночлежки мы прошли в плохо освещенную залу трактира, темноту которой разгоняли свечи, стоявшие на стойке и в простеньких настенных подсвечниках.

У грубо сколоченных столов, на которых стояли стаканы, тарелки и бутылки, сидели кучками усатые и бородатые люди. Тусклое освещение и клубившийся дым добавляли им сумрачности и угрожающего вида. В одиночку я бы не хотел появляться в этом помещении, да и сейчас мне было не очень уютно, несмотря на товарищей рядом. По милицейским сводкам, во многих бандах Москвы и окрестностей численность бандитов превышала состав всей московской уголовно-розыскной милиции с Третьего Знаменского, вместе взятой. Я шел, держа руки в карманах расстёгнутой шинели, и чувствовал охватившее всех напряжение. Провожаемые хмурыми и злыми глазами находившихся в зале людей, мы пересекли её и подошли к тонкой двери в "кабинет", где собирались деловые люди из завсегдатаев этого трактира, и где проводил вечера Зуб. Без стука распахнув дверь "кабинета", Розенталь произнёс:

— Уголовно-розыскная милиция. Всем показать документы. Гражданин Яков по прозвищу Зуб, вы задержаны.

В накуренном помещении на диванчике за столом рядом с окном сидел в окружении нескольких человек предположительно тот самый Яша, блестя металлическим зубом и шальными глазами. Еще несколько человек сидели за вторым столом у другой двери в противоположной стене. Помещение освещала желтым светом керосиновая лампа, стоявшая на столе у Яши. При словах Розенталя все замерли, сверля нас взглядами. Пара-тройка человек, сидящих за вторым столом, потянулись за документами за борты пиджаков. Я находился ближе к ним, отслеживая их движения. Вместо документов в их руках оказались наганы…

Внезапно для всех в комнате грохнули выстрелы. Первым успел я, стрелял сквозь подкладку карманов шинели двумя револьверами в упор, не вынимая рук из карманов. Свет мигнул, послышался стук и звон стекла, и наступила темнота. Чтобы не торчать столбом у входной двери, я отпустил револьверы, наощупь схватил стоявшего рядом Никитина и еще кого-то невидимого и уволок в сторону от двери в угол. Дах! Дах! Дах! От противоположной стены мелькнули вспышки выстрелов. Послышались крики, стон, ругань, тяжелый топот ног. Дах! Дах! И ещё. Бах! Бах! Бах! Раздались выстрелы с нашей стороны. Вытащив револьверы из карманов, я сместился вбок, направил оружие на места вспышек и нажал пару раз на спусковые крючки, выпустив пули в темноту, упал на пол и перекатился. После моих выстрелов в той стороне вспышек больше не было, но выстрелили из другого места, в стену за мной ударили пули. Рядом бабахнуло несколько раз, впереди раздались стоны. Потом кто-то сильным ударом ноги вышиб хлипкую входную "кабинетную" дверь, в помещение проник слабый свет свечей из залы.

Мы огляделись. Я лежал на полу, выставив вперед два револьвера. Рядом со мной настороженно стояли Никитин и Розенталь с наганами в руках, направленными на противоположную стену. У входной двери лежало неподвижно два человека, у стены по другую сторону от двери стоял с наганом матрос из милиции, еще один милиционер из рабочих с бледным лицом сидел у стены, зажимая рукой плечо. В противоположной стене виднелась распахнутая другая дверь, на полу лежала разбитая керосиновая лампа. Три человека уткнулись лицом в столы или навалились на них грудью, еще двое лежали на полу перед второй дверью. Яши Зуба среди них не было. Окно в "кабинете" было распахнуто, повеяло морозным воздухом. Снаружи послышались крики и звуки борьбы.

Розенталь бросился вперед к распахнутой двери, я вскочил, и мы с Никитиным за ним. За дверью тянулся тёмный коридор, в конце которого спускались вниз ступеньки. За ступеньками оказался вход в подвал, тянувшийся через весь доходный дом и имеющий выход с другого торца, через который Зуб с тремя подручными, похоже и убежал, растворившись в темноте Хитровки. Одного, выскочившего через окно, схватили наши милиционеры. Двое наших сотрудников лежали убитыми в этой шальной перестрелке, на полу осталась кровь. Еще один ранен, ему оказали помощь, кто-то побежал за извозчиком. Среди находившихся в "кабинете" трактира людей убитых трое, и двое ранены тяжело, им перевязали раны в ожидании доктора.

Розенталь выдвигал вперед челюсть и сжимал зубы, несколько раз ударив кулаком в стену. Никому не сказав упрёков, он раздавал милиционерам отрывистые указания. Хитровские люди из общей трактирной залы настороженно молчали и не вмешивались в происходящее, но, думаю, если бы нас одолевали, помогать бы нам никто не стал, а может быть, даже наоборот.

Подрагивающими руками я ощупывал продырявленную подкладку карманов шинели и смотрел на подпалины. Ко мне подошел Никитин, с шумом втягивая в себя табачный дым через самокрутку, которой его угостил кто-то из милиционеров:

— Не курил, понимаешь, раньше, только баловался, когда шпанёнком был, — зачем-то объяснил он. — Ты ж, понимаешь, выручил нас… Там бы всех нас и положили… — выговаривался Павел. — Только двоим не повезло… Ты, брат, ловко как!.. Они с наганами, а ты р-раз!.. А потом свет, и ты с револьверами на полу…

— Жить захочешь, и не так раскорячишься, — хмуро ответил я, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Видишь, какая у меня штука. Подкладка совсем прохудилась, чем латать придётся?..

******************************************

Интересные ссылки:

Паспортная система в Царской России.

https://slavynka88.livejournal.com/277491.html

Мировая масленка. Как Россия в прошлом веке стала одним из крупнейших в мире экспортеров сельхозпродукции.

http://www.forbes.ru/forbeslife/336467-mirovaya-maslenka-kak-rossiya-v-proshlom-veke-stala-odnim-iz-krupneyshih-v-mire

http://www.aif.ru/archive/1696487

Юхнёва Екатерина. Петербургские доходные дома. Очерки из истории быта. гл.9. Внеквартирное благоустройство

http://statehistory.ru/books/YUkhnyeva-E-D-_Peterburgskie-dokhodnye-doma-Ocherki-iz-istorii-byta-/11

"Как люди в старину обходились без холодильника, особенно летом?"

http://www.bolshoyvopros.ru/questions/118069-kak-ljudi-v-starinu-obhodilis-bez-holodilnika-osobenno-letom.html

Автомобили в гражданской войне.

http://smolbattle.ru/threads/Автомобили-в-гражданской-войне.41524/

История автомобильного номера в России.

http://carakoom.com/blog/istoriya-avtomobilnogo-nomera-v-rossii-ot-samogo-pervogo-do-nashih-dnej

Как изменялись границы Москвы.

http://www.retromap.ru/forum/viewtopic.php?t=148

В этот вечер никто в Фили не поехал. Мы дожидались подвод для раненых и убитых. В одну из них сел сопровождающий и положили связанным задержанного человека, бежавшего через окно. Кто он такой, почему бежал, участвовал ли в ограблении на Мясницкой, всё выяснять будем уже в здании розыскной милиции. Подводы уехали, а мы молча возвращались пешком на Третий Знаменский.

В кабинете Розенталя с Маршалком по горячим следам устроилось обсуждение прошедшей операции. Розенталь, играя желваками, мрачно сказал:

— Должен признать, товарищи, что в организации задержания Зуба и прочих бандитов были допущены просчеты. Мы потеряли двоих наших товарищей. И еще один легко ранен. Хочу отметить смелые и своевременным действия товарища Кузнецова. Он не растерялся, а без всяческого испуга пресёк бандитскую угрозу и продолжил действия по отпору бандитам и в полной темноте. Благодаря товарищу Кузнецову наши потери оказались не так велики, как могли бы… Берите с него пример, товарищи.

Многие повернулись в мою сторону, смотря уважительно или с удивлением. Я для них новичок, не известный никому из них, кроме Никитина, а тут целый комиссар отметил. Я наклонил голову, опустив взгляд на свои руки. Мне было неловко от похвалы, и даже немного стыдно. Может, мне от прежнего реципиента мимика такая досталось невыразительная, что по морде лица эмоций не прочитаешь. Однако, какое там "без всяческого испуга", мне было тогда страшно, в этом трактире, еще даже до перестрелки было боязно. И, наверное, только многолетняя жизненная привычка действовать, как должен, помогла мне, мирному бывшему программисту и бывшему же пожилому пенсионеру не потерять голову в переносном и буквальном смыслах, несмотря на страх. В детстве дрался редко, но если надо, боялся, но дрался. В молодости от армии не пытался откосить. В девяностые годы тоже были несколько напряженных моментов, когда боязно – не боязно, а работать приходится. Может быть, это и помогло в хитровском трактире сохранить голову более менее рассудительной, а не удариться в панику?

Розенталь тем временем продолжал:

— Кто хочет высказаться, товарищи? У кого есть предложения о недопущении подобных ошибок впредь?

— Рабочих красногвардейцев надо было позвать, — отозвался кто-то из рабочих. — Окружили бы дом, никакая гадина бы не проскочила. А если что – вжарили бы пулемётом!

— Чего с ними цацкаться, — бухнул кулаком один матрос. — Гранату бы туда внутрь… Раз – и нет банды!

— Хочу напомнить, товарищи, что мы имеем дело не с эксплуататорами, а с классово близкими нам рабочими и крестьянами, по ошибке и вследствие невзгод вступившими на преступный путь! — пресёк подобные прожекты Розенталь. — Кроме того, Красная гвардия имеет свои задачи. На обезвреживание крупной банды можно попросить помощь, а дёргать красногвардейцев на каждое задержание нам никто не даст.

— Позволю себе напомнить присутствующим о термине "презумпция невиновности", — подал голос сидящий за столом в углу Маршалк. — Недавно поступившим сотрудникам настоятельно рекомендую ознакомиться.

— Да, и это тоже, — кивнул Розенталь, покосившись на Маршалка. — Какие еще будут предложения, товарищи?

Люди не высказывались, тихо переговариваясь и выясняя у более осведомлённых товарищей значение этих слов, сказанных Маршалком. Никитин, сидящий на соседнем стуле, наклонился ко мне:

— Саш, слышал про такую презумпцию невиновность? Чего это? — тихо спросил Павел.

— Слышал, — так же тихо сказал я. — Это, когда тебе кажется, что перед тобой преступник, ты должен обращаться с ним как с невиновным гражданином, пока вину не докажет суд, вдруг ты ошибся.

— А-а-а, понятно, — протянул Павел, задумавшись.

— Товарищ Кузнецов, а у вас есть какие-либо предложения? — неожиданно обратился ко мне Розенталь.

Я, застигнутый внезапным вопросом врасплох, не знал, что сказать. Я тут самый неопытный по стажу, моё дело молчать, что я могу предложить-то?

— Ну… — кашлянув, начал я, — надо оружие держать наготове, если есть какая опасность, а не надеяться, что мы их рожами своими напугаем.

Ответом мне был гомон голосов, скорее, одобрительных.

— Конечно, к гражданам неправильно с наганом в руках соваться и дулом в нос тыкать, — продолжил я, скосив глаза на Маршалка. — Но если есть подозрение, что перед нами бандиты, то оружие хорошо бы приготовить заранее и успеть открыть огонь, ежели что.

Возражений со стороны Розенталя и Маршалка не последовало.

— Лампы нам нужны или переносные фонари, — выступил бывший с нами в "кабинете" трактира молодой матрос. — Как сегодня в трактире – потушили свет, и мы как слепые кутята. А они-то своё заведение как пять пальцев наощупь знают.

— Дельное предложение, — согласился Розенталь. — Я составлю заявку в городской совет.

— И вот ещё что, — мне кое-что вспомнилось, и я решил высказаться. — Очень может такое случиться, что враги советской власти и бандиты захотят мстить, или уронить авторитет рабоче-крестьянской власти, или просто сеять панику среди мирных граждан. Я к тому, что могут начать нападать на милиционеров на улицах. Поэтому предлагаю наряд рабочей милиции отправлять не меньше, чем по двое. И подходить к людям, к подводам или автомобилям так чтобы того, кто подходит, мог поддержать огнём со стороны другой. Я могу показать как…

Люди зашевелились, всем стало интересно посмотреть на что-то новое. Я вызвал Никитина и того матроса, что был с нами в трактире:

— Вот, — говорю матросу, — пусть ты бандит и хочешь напасть, когда товарищ Никитин у тебя документы проверяет или когда ты у него что-то спрашиваешь. Павел, подходи к нему с одного боку, — сказал я. — А я стою с другого боку и в отдалении, в шагах трёх-четырёх и могу выхватить оружие, ежели что. Вот что ты сможешь сделать?

Я встал, как рассказывал, засунул револьвер за пояс и положил ладонь на рукоятку. Матрос попытался было обозначать удары Никитину, выхватывать из кармана бушлата наган, нападать на меня – неизменно револьвер у меня в руках оказывался раньше, и матрос не успевал уйти с линии огня.

— М-да, не рыпнешься, — признал он, — куда ни кинь, всюду клин. Ловко ты придумал.

— И кучно стоять нельзя, — добавил я. — Вот как в трактире сегодня. Мы стояли кучкой у двери. Если бы они залпом стрельнули в нашу сторону, всех бы накрыли.

Народ помрачнел, вспоминая сегодняшние события.

— Очень занятный прием, товарищ Кузнецов, — резюмировал Розенталь. — Но, думаю, до такого не дойдёт. Милиция у нас своя, рабоче-крестьянская, нападать на неё могут только враги революции и эксплуататоры.

— Хорошо бы, если так, — пожал плечами я. — Но лучше соломки-то постелить, на всякий случай.

Розенталь объявил собрание законченным. Люди встали со своих мест, но расходиться по домам не спешили. Завязались обсуждения на разные темы. Тот матрос из трактира подошёл к нам с Никитиным:

— Гусь, — заявил он, протягивая руку.

— Кто гусь? — не понял я, пожимая автоматически его руку.

— Я Гусь, — разулыбался матрос. — А зовут Иваном.

— Саша, — в свою очередь назвался я. — Кузнецов. А это Павел.

— Никитин, — пожал руку матросу Паша.

— Слыхали, в Брест-Литовске мир с Германией подписали? — начал разговор матрос.

Я помотал головой:

— Что, уже? — удивился я. В переезде и в происходящих вокруг нас с Лизой событиях я совсем упустил из виду газеты и текущую ситуацию в стране.

Начиная с Декрета о мире и продолжая дальнейшими своими обращениями, большевики предложили всем воюющим державам немедленное перемирие и открытые переговоры о мире без аннексий. И, что было впервые в мировой практике, с правом наций на самоопределение.

Назначенный Керенским верховный главнокомандующий Российской армией генерал Духонин не признал власть большевиков и отказался выполнить приказ новой власти обратиться к военным командованиям других стран с предложением перемирия. Совет народных комиссаров сместил Духонина с поста главковерха, чего не стали признавать страны Антанты, обещая генералу "всяческую поддержку" и угрожая ему "самыми тяжелыми последствиям" в случае перемирия. Ставка главнокомандования в Могилёве стояла за продолжение войны, вокруг неё начало складываться новое антибольшевистское правительство. Большевики развернули антивоенную агитацию среди солдат. Уставшие от войны разозлённые солдаты подняли в Могилёве бунт, устроили самосуд, и генерал Духонин был убит в начале декабря семнадцатого года.

Страны Антанты игнорировали мирные обращения большевиков, рассчитывая на свою выгоду – продолжая войну и препятствуя выходу из неё России, они надеялись и дальше оттягивать с Западного фронта германские силы и надеялись достичь самим военного успеха. Самым же страшным для Антанты был бы сепаратный мир между Россией и Германией. И именно в этом они стали пропагандистски обвинять новую российскую власть, несмотря на полученные от неё по дипломатическим каналам предложения о прекращении войны. Советская же делегация на начавшихся в Брест-Литовске 3 декабря 1917 года по новому стилю переговорах отстаивала и перемирие на обоих фронтах, Восточном и Западном, и запрет переброски войск между фронтами.

Германии, в свою очередь, перемирие и сепаратный мир с Россией были бы очень выгодны. У неё и у её союзника Австро-Венгрии кончалось продовольствие и стратегическое сырьё, страны находились в международной блокаде. В них росло недовольство и уже начались продовольственные беспорядки. В результате долгих прений делегации стран Четверного союза (Германии, Австро-Венгрии, Болгарии и Турции) согласились с российской формулой – заключить общий мир без насильственных присоединений и без контрибуций, на основе права народов на самоопределение. Однако принципиальным было расхождение в одном пункте: Германия отказывалась отводить войска из оккупированных Польши, Прибалтики, областей Украины и Белоруссии, мотивируя тем, что эти народы на основе права на самоопределение хотят выйти из состава Российской империи. Советская же сторона считала, что изъявление народа на самоопределение не может происходить при оккупации его Германией. Переговоры застопорились противоречием во взглядах сторон. Советская сторона тогда выбрала тактику затягивания переговоров и предпочла тянуть время.

Большевики считали, что пролетариат промышленно более развитых стран Европы в шаге от социалистической революции. Надежды большевиков были не беспочвенны: в Австро-Венгрии продовольственные бунты преобразовались в политические выступления, в Германии начались массовые забастовки.

— Вот и я думаю – поторопились подписывать, — вздохнул Гусь. — Еще бы чуток подождали, вот-вот революция в Германии начнётся.

— Думаю, что так быстро не начнётся, — возразил я. — Не созрела там полностью еще революционная ситуация.

Знание будущей истории подсказывало мне, что до революций в Австро-Венгрии и Германии, и до свержения их монархий в ноябре 1918 года оставалось еще восемь месяцев. А пока страны Четверного союза смогли временно справиться с кризисом. Центральная Рада Украины, возникшая после февраля семнадцатого, провозгласила в ноябре семнадцатого Украинскую республику, но проигрывала украинским Советам рабочих и крестьянских депутатов и установлению советской власти на Украине. Боясь потерять свою власть, Рада подписала в феврале восемнадцатого года с Германией сепаратное соглашение о поддержке. Германия заявила на переговорах с большевиками о выходе из советской формулы общего мира без аннексий и выдвинула требования об оставлении за ней оккупированных областей и о преобразовании договорённостей общего мира в сепаратные, между Германией и Россией. Российские буржуазные круги в газетах обвинили большевиков в том, что они германские агенты и предают интересы России, в то же самое время мечтая о приходе немецкой армии и предпочитая германскую оккупацию вместо власти большевиков.

— Вот и не надо было с империалистами мир подписывать. Нет у нас с ними ничего общего! — подключился к разговору кто-то из рабочих. — Надо было создать у них революционную ситуацию нашей революционной войной. А так мы, получается, зарубежным буржуям уступили, от мировой революции отказались и Германии наши земли отдали. Воевать надо, за нашу и за всеобщую революцию!

Таких радикальных "левых" коммунистов было достаточно. Окрылённые октябрьским взятием власти, они, не взирая на реальное положение дел, готовы были воевать теперь уже за "мировую революцию", немедленно объявить социализм, отменить деньги, разрушить центральное государственное управление, отказаться от бывших царских специалистов и не иметь никаких дел с "буржуями", что российскими, что зарубежными.

— Воевать надо. А армия-то на что? — спросил еще один рабочий.

Все посмотрели на меня, как на единственного здесь, по их мнению, человека, знающего об армии из собственного опыта.

— Не могла армия больше воевать, навоевались люди, — сказал я, в то же время быстро стараясь вспомнить, что теоретически знал об этом из прошлой жизни. — Разруха, снабжение плохое, смены и резервов нет, лошадей нет. Германец к Петрограду близко, — я еще умолчал, что после двух революций подряд, в условиях смены властей и дезорганизации воевать на внешнем фронте не выйдет. Война требует единства, порядка и субординации, плюс к ресурсам.

— Так если армия не могла воевать, тогда и надо было всех по домам распустить, а этот позорный мир с германцами не подписывать! Так товарищ Троцкий предлагал, — возмутился один из матросов.

— Товарищ Троцкий так хотел, чтобы одновременно и войну прекратить, и такой плохой мир не подписывать. Но он, видно, думал, что Германия тоже выдохлась и не способна наступать. А так не получилось, германец перешёл в наступление по всему фронту. Враг уже и к столице подошёл. — объяснил я.

Разложившаяся бывшая царская и бывшая армия Временного правительства воевать не могла и отходила, не оказывая сопротивления. Препятствовать продвижению германских и австро-венгерских войск пыталась Красная гвардия. Но только что созданные отряды красногвардейцев не могли противостоять превосходящей по численности регулярной германской армии ни на территории Прибалтики, ни России, ни Белоруссии и Украины. Германия выдвинула России ультиматум с ещё более тяжелыми и уничижительными условиями, с отторжением от России многих территорий, полной демобилизацией армии и флота и выплатой контрибуции Германии. Лишь усилиями Ульянова-Ленина и в ЦК РСДРП(б), и ВЦИК Советов депутатов с небольшим преимуществом голосов высказались за вынужденное подписание такого мирного договора. На Украине же страны Четверного союза воспользовались приглашением уже не имевшей власти на украинской земле Центральной Рады и стали занимать украинскую территорию, выбивая советские отряды и после подписания мирного договора с большевиками. Впрочем, Раде это не сильно помогло – менее чем через два месяца германское военное командование разогнало Центральную Раду и заменило её правительством гетмана Скоропадского.

— И пусть бы и дальше пошёл! Нам не нужна армия! — с жаром высказался молодой парень. — Германия оккупирует Россию, и возмущенный народ сам зажжёт пламя партизанской войны! Партия левых социалистов-революционеров поднимет народное восстание против поработителей.

Гусь с осуждением посмотрел на говорившего:

— Когда еще восстание поднимется… И перед этим сколько крови прольётся. А наша власть Советов рабочих и крестьян, что, коту под хвост? Придёт германец, опять над нами буржуев поставит, и бывших наших, и своих? Нет уж! Мы нашу власть всех трудящихся и наше социалистическое отчество врагу не отдадим!

Парень стушевался, но, отходя, проговорил:

— Всё равно это сдача большевиками революционных позиций. Левые эсеры протестуют!

Я решил выйти из этой политической дискуссии и обратиться к более практичным вопросам и спросил у Никитина, есть ли где-то здесь кусок ткани подкладку шинели зашить. Павел наморщил лоб, пытаясь вспомнить, а Иван Гусь предложил поискать в чулане, где ветошь берут. Павел согласно кивнул, и мы пошли в чулан, где и нашлась подходящая тряпка. У кого-то из хозяйственных матросов оказалась с собой нитка с иголкой, и я принялся накладывать заплатки на подкладку карманов. Вскоре все стали расходиться по домам, и мы с Никитиным пошли нашей дорогой. У Гуся жилье оказалось в другой стороне, и мы обменялись размашистым рукопожатием еще на выходе из здания.

Дома, поужинав, я почистил и дозарядил оружие патронами. Ночью, уже лёжа в кровати, Лиза прижалась к моему боку и спросила:

— Наши машинистки из канцелярии рассказывали, что вы сегодня банду обезвреживали. Будто убили и ранили много. Сашенька, ты же не лезешь на рожон, да? — Лиза взволнованно заглянула мне в глаза.

— Ну, конечно, моё солнышко, — я покрепче обнял и погладил встревоженную девушку. — Ты же знаешь, я осторожный. Я вообще от того места далеко был, — правдиво сказал я, поцеловав лизин носик, и подумал, что три метра можно же считать достаточно далеко… А Лиза крепко обхватила меня руками, словно не желая никуда отпускать. Но объятия, поцелуи и поглаживания отвлекли Лизу от тревог и настроили совсем на другой лад, так что через час она уже спала, умиротворенно улыбаясь, и я вслед за ней сам не заметил как провалился в сон.

Утром дойдя с Лизой до Третьего Знаменского и проводив её до канцелярии, я был вызван к Розенталю и Маршалку. Там был уже Никитин, сидевший за боковым столом у стены с листком бумаги и огрызком карандаша в руке. Розенталь обратился ко мне, объясняя задачу:

— Наша советская власть это власть народа. И милиция наша народная. Поэтому нужно рассказывать людям о нашей борьбе за общественный порядок и спокойную жизнь трудящихся. И нужно обратиться к населению с призывом оповещать розыскную милицию об известных совершаемых преступлениях, своевременно звать на помощь и сообщать о подозрительных лицах, ведущих, предположительно, нетрудовую преступную жизнь. Вот товарищ Никитин уже над текстом обращения мучается. Присоединяйся к нему, а как сочините что-то годное, напечатайте и мне на подпись в нескольких экземплярах.

Никитин и я склонились голова к голове над пустым листком бумаги.

— Перво-наперво надо обратиться, — решил Никитин. — Поэтому пишем: "Товарищи!"

— Нет, лучше "Граждане!" — возразил я. — У нас же живут многие бывшие дворяне, купцы, лавочники. Кто-то из них товарищами нас не считает. Но они тоже граждане нашей республики, и мы и за их спокойную жизнь боремся. Так что надо ко всем обращаться, и они тоже пусть помогают.

— Думаешь, будут? — с сомнением сказал Павел. — Хотя тоже верно. Пусть помогают! — решил он и вывел на листке первое слово обращения.

Мы занимались совместным творчеством, споря и зачеркивая написанное, приблизительно час. Потом я взял карандашом написанный текст, отнёс в канцелярию к Лизе и побыл рядом. Мы разговаривали, а моментами я просто молча смотрел на неё и на её взлетающие над кнопками машинки пальчики, а Лиза сдерживала улыбку, пытаясь казаться серьёзной, пока она заправляла листы бумаги с копирками в пишущую машинку и печатала начисто.

Найдя затем с Никитиным Розенталя, мы подписали напечатанные обращения, и комиссар направил нас в редакции нескольких московских газет, чтобы они набрали их в своих выпусках. Пока мы искали в телефонном справочнике или на экземплярах газет номера телефонов, пока дозванивались, узнавая адрес, потом, разделив пополам листки, разъехались по редакциям. Павел мне объяснил, как добираться, но мне, тем не менее, пришлось по несколько раз спрашивать у прохожих дорогу по старой и малознакомой Москве начала двадцатого века. Вернулся я немного позже Никитина и присоединился к нему в столовой. На вторую половину дня собиралась отложенная со вчерашнего вечера группа в Фили, по осмотренному мной с Павлом адресу.

Нас собралось с десяток человек, в том числе и новый знакомый Иван Гусь. Он подошел поздороваться с открытой улыбкой:

— Ну что, мужики, ваше командование – давайте пристрелочные координаты, будем накрывать.

Посерьезневший Никитин собрал всех участников:

— Товарищи, мы выезжаем на задержание группы преступников, подозреваемых в краже крупной партии ткани. Число членов группы предположительно около пяти и более человек, вооружены. Один из членов группы при задержании устроил перестрелку и погиб. Преступники располагаются в отдельном доме в деревне Фили на окраине Москвы. Дом окружен дощатым высоким забором с крепкими воротами из толстых досок, забор почти сплошной, с небольшими щелями. На задах дома пустырь. Какие могут быть наши действия?

— На задах надо пару-тройку человек поставить, — предложил один милиционер.

— А с соседями как? — задал вопрос Гусь

Павел переглянулся со мной. Я воспроизвел в памяти виденную картину:

— Мы через открытые ворота заглянули, с соседями такой же крепкий забор из досок.

— А на задворках еще сарай есть, — вспомнил Павел.

— К соседям могут, конечно, побечь, — сказал Гусь. — Но за сарай и на пустырь скорее.

— Ворота закрыты были. И калитка в них, кажется, тоже, — вспомнил я.

— Постучим, скажем "проверка документов", — высказался еще один участник рейда.

— Да, остаётся так. Ломать ворота мы долго будем, — согласился Павел.

— А если открывать не захотят? — спросил кто-то.

— Можно еще подождать, пока кто-нибудь из них не выйдет или войдет, и ворваться внутрь, — сказал я.

— Ну, это долго ждать придётся. А вдруг они на всю ночь закрылись, — возразили пара человек.

— Тогда остается действовать как предложено, — подытожил Никитин. — Выйдем, на бульвар, возьмём несколько извозчиков, и двинем. А там скажем, чтоб подождали.

Мы вывалились из здания и пошли вдоль бульвара. Шагая по улице, остановили несколько проезжающих простецких саней и, договорившись с извозчиками, разместились по немудрёным транспортным средствам. Иван Гусь подсел к нам с Павлом:

— Не лихач с залётными, но тоже хорошо, — одобрительно сказал он, устраиваясь в санях.

— Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, — вспомнил я пословицу.

— Эт точно. Не приучен я ноги бить. Пока вразвалочку дойду, уже утро будет. А вы ж замёрзнете, ожидаючи, — рассмеялся Иван, и даже сосредоточенный Павел слегка улыбнулся.

За нашими санями потянулись остальные. Мы доехали до замерзшей Москвы-реки, проехали по Бородинскому мосту, мимо Брянского вокзала, и скоро были в Филях. Оставив извозчиков ожидать нас на деревенской площади, в начинающихся сумерках дошли до нужного дома, отправив вперёди трёх человек на задний пустырь. Мы с Никитиным подошли в запертым воротам, остальные остались стоять на противоположной стороне деревенской улицы. Павел забарабанил в ворота. Долгое время никто не открывал. Затем кто-то не выходя из дома крикнул:

— Кто такие? Чего надо?

— Милиция! Проверка документов! — крикнул в ответ Павел. В ответ было молчание. Никитин продолжил барабанить. На очередном ударе из дома раздались выстрелы, одна из пуль прошила доску ворот рядом с нами, остальные либо ушли в молоко, либо попали в воротный столб. Я сразу же спрятался за столбом боком к нему, Павел, увидя мой маневр, повторил его за другим столбом.

— Откройте, милиция! Не оказывайте сопротивления! — прокричал Никитин. В ответ еще пара пуль пробила ворота. Мы переглянулись.

— Что делать теперь? — озадачился Никитин. Я помотал головой:

— Не знаю! Давай отступаем, — кивнул я в сторону остальных.

Мы отбежали к нашим, и все месте перебежали дальше по улице.

— Ну, что делать теперь? — повторил вопрос Никитин.

— Вызвать красногвардейцев, — предложил кто-то. — Они там хорошо укрыты. Ворота и калитку просто не выломать.

— А если самим штурмом взять? — предложил Иван Гусь.

— А давай их этим штурмом на испуг возьмём? — пришла мне в голову мысль. — Пусть они через зады уходить будут, из дома выскочат, там их и схватим.

— Хорошая придумка! — одобрил Иван.

— Надо бревно найти, в ворота долбить, — это у Павла смекалка сработала.

На этой же улице недалеко обнаружились лежащие штабелем брёвна разного размера. Взяв среди верхних потоньше, чтобы не так тяжело было, четверо поднесли его к воротам.

— Остальным надо лечь у забора и сквозь щели по окнам стрелять, чтобы выстрелить по нам не смогли, — сказал я, упав сам у забора рядом с подходящей щелью и направив на дом револьвер. — И разберите окна, кому какое. В каком порядке лежим, так и берём.

Павел и еще один оставшийся милиционер отыскали свои "амбразуры", нацелившись на окошки.

— Долби! — крикнул Никитин, лёжа у забора.

Четверо на таране принялись раскачивать брёвнышко, мерно ударяя им в ворота. На каком-то ударе входная дверь на крыльце сбоку дома приоткрылась и показался ствол. Я пальнул в дверь, человек за дверью отпрянул. Послышался звон стекла в одном из окон, кто-то из милиционеров выстрелил. Из окон дома послышалась стрельба, но били не прицельно, не высовывались. Наши для острастки постреливали по окнам. Я тоже выстрелил пару раз по неясным шевелениям в ближайшем окне. Брёвнышко било в ворота без видимого результата, бить оно так могло долго, ворота выглядели крепкими, и засов с той стороны не ломался. На задах дома была тишина, криков и выстрелов не слышно, от наших в засаде не было никаких вестей. Патовая ситуация.

После очередного удара наши брёвноносцы остановились перевести дух:

— Долбим дальше или что? — спросил самый щуплый. Никитин почесал затылок, не отрывая взгляд от дома:

— Да кто их знает… Там они или уже нет.

Люди посмотрели на меня.

— Ладно, бросайте это бревно, — решился я. — Разберите себе дыры в заборе, стреляйте по окнам и двери, чтобы никто нос не высунул и головы не поднял.

Как все приготовились к стрельбе, я скомандовал:

— Огонь!

По дому в разнобой посыпались выстрелы, а я убрал револьвер в карман, подпрыгнул, подтянувшись, и перевалился за ворота на ту сторону. Присев у калитки в воротах, слегка скрывшись за стоящими во дворе санями и наставив на дом наган, я стал одной рукой дёргать железный засов. Стрельба по дому продолжалась. Наконец засов поддался, сдвинулся с места и освободил створку, через которую сразу же бросились Гусь и Никитин. Вбежав во двор, они остановились, соображая куда дальше бежать. В этот момент из разбитого окна дома вылетел предмет. Гусь быстро среагировал первым, толкая Никитина в сторону. Я тоже узнал эту металлическую бутылку, виденную в фильмах про гражданскую. Рванув с места, я вломился в Павла с Иваном, добавив им скорости, и мы втроём повалились за стоящие сани на снежную грязь двора. Когда мы падали, бахнул взрыв.

Павел поднял измазанное землей со снегом лицо. Я вытер брызги со своего, похоже, только их размазав. Иван, смотревшийся не чище, хохотнул:

— Грязный, но целый!

Я поднял с земли какой-то небольшой деревянный чурбачок и с криком "Бомба! Ложись!" зашвырнул в окно, услышал стук и грохот падения. Я подскочил к окну и увидел в углу человека, прячущегося за поваленной лавкой. Выстрелив в стену поверх его, крикнул: "Лежать! Брось оружие!" Павел с Иваном взлетели на крыльцо и ворвались внутрь дома. Одновременно с задней стороны дома послышались крики и выстрелы. В это время во двор вбежали остальные из нашей группы, кто-то подскочил с оружием к окнам, кто-то вслед за Никитиным и Гусём с топотом ворвались в дом.

В доме обнаружилось трое человек, которых мы обезоружили и связали. Ещё троих задержала наша засадная группа на задах участка, позволив бежавшим выйти через заднюю калитку в заборе и выстрелами и окриками заставив тех бросить оружие и сдаться. Один из шести задержанных был хозяин дома, тот самый брат погибшего продавца украденной ткани. Сама ткань тоже нашлась, сваленная в кучу в углу одной из комнат. Недоставало только отвозившего ткань возчика и саней, на которых тот ездил. Ну, его личность и место жительство будем выяснять позже. Мы отправили одного милиционера за нашими подводами на деревенскую площадь и, когда те подъехали, начали перегрузку ткани в одну из них. Отправив первую подводу с тканью и сопровождением на Третий Знаменский, попросили сопровождающего позвонить в милицию по телефону из ближайшего места и вызывать еще гужевого транспорта для перевозки задержанных. Сами тем временем загрузили тканью и отправили еще одни сани с милиционером в качестве охраны. Через час-два подъехали еще подводы с товарищами из уголовно-розыскной милиции, мы распределили задержанных по саням, назначили сопровождающих, и осталась даже одни лишние сани, на которые оставались мы с Павлом и Иваном. Осмотрев дом и не найдя больше оружия или краденных предметов, мы выехали со двора, прикрыв за собой ворота.

Сани со скрипом скользили по снегу, фыркала лошадь. Мы ехали под ночным небом, вдыхая морозный воздух. Никитина "отпустило" напряжение, и он облегченно улыбался: у него это была первая серьёзная самостоятельная операция по задержанию, завершившаяся успешно, совсем без убитых и раненых, и не упустив сбежавшим ни одного преступника. Павел рассеяно с полуулыбкой смотрел вокруг, а я подтянув на ноги полу шинели, увидел в ней сквозной порез, наверное, осколком от гранаты пробило. Просунув в дырку палец, я сокрушенно вздохнул. Опять зашивать, у меня еще с прошлого раза пальцы исколоты, у шинельки-то сукно толстое, игла туго идёт. Иван со смехом толкнул локтем витавшего где-то Павла:

— Глянь, у Сашки в шинели опять дыра. Этак в привычку войдёт – каждую операцию по дырке!

Павел глянул на меня и рассмеялся. Глядя на гогочущих ребят, я тоже невольно заулыбался. Всё таки дыра в шинели такая мелочь. Хотя надо будет сегодня на Знаменском зашить, а то Лиза заметит и опять будет волноваться. А Иван тем временем продолжал:

— Слышь, Паш! Вот через три года мы весь бандитизм уничтожим и всё воровство искореним и повернём их на трудовую сознательную жизнь…

— Ну ты скажешь! — не согласился Никитин. — Три! Не успеем!

— Ну, пусть пять лет! — не стал спорить Гусь.

— Да, пять, оно похоже, — утвердительно кивнул Павел.

— Так вот, об чём говорю, — продолжил Иван, — через пять лет преступности не будет, и сдашь ты, Сашка, свою шинелку в музей. А на ней напишут: "шинель героя уголовно-розыскной милиции Александра Кузнецова". А шинель сама вся латаная-перелатаная, вся в разноцветных заплаточках…

— Иди ты… — смеясь, ткнул я локтем Ивана. А тот посерьезнел и сказал:

— И пойдешь ты, Сашка, тогда в мирную жизнь, мечту свою исполнять. Вот какая у тебя, брат, есть ещё своя мечта? После устроения социализма на земле и счастья всех трудящихся?

Я задумался. А есть ли у меня мечта? Жить с любимой девушкой? Воспитывать детей? Заниматься любимым делом? Или для мечты надо брать выше – сделать этот мир и жизнь людей в нём хоть на чуточку лучше?

— Не знаю, не думал еще… — честно признался я. — Ну, вообще, я науками хотел заняться… Нравится оно мне…

— А ты, Паш? — спросил Гусь у Никитина. Павел смущенно отвёл глаза:

— Я… это… книжки некоторые читал… Ну, разные… Мне давали… Там и про товарища Немо было, как он боролся за свободу индийского народа от эксплуататоров. Он и на лодке своей плавал под водой. И про разные страны было. А я вот нигде кроме Москвы не бывал, родился здесь в фабричном доме, и работать с детства начал. И хочется мне посмотреть всюду, края разные. У нас страна-то большая, где-то льды, говорят, не тают никогда, а где-то, слышал, всегда жарко и теплое море…

— Да-а… море… — Иван понимающе кивнул. — А я вот, хоть и матрос, но вот не в море меня тянет. Заболел, братцы! Как у видел, так заболел! Давно было, еще на Балтике – смотрю я – аэроплан летает, высоко-высоко… Как птичка снизу казался, вот с такусенькими крылышками. И так мне захотелось с ним полететь, в высоту, в простор… Влюбился я, братцы, в высоту, в небо… И с тех пор мечтаю лететь там свободно везде как птица. И смотреть сверху повсюду, и на жаркое море, и на льды…

— Фамилия твоя водоплавающая! — поддел я Ивана. — Тебе нужен не простой аэроплан, а чтоб на воду садился.

— А на Северный полюс?.. Я читал… — воодушевился Павел. — Представляешь, ты на своём аэроплане откроешь Северный полюс! А вокруг снега, снега…

— А что?! — улыбнулся Иван. — Вон Сашка пойдёт в свою науку и придумает нам такой аэроплан, чтоб и на воду садился, и до полюса долетел. И откроем с тобой! — и Иван весело пихнул меня. — Так что, Сашка, готовься. Пять лет у тебе пока есть, пока мы все задание трудового народа исполняем. Но ты как шинелку в музей сдашь, так сразу и давай, придумывай!

Я, улыбаясь, кивнул. И вправду. А что? Может Иван Гусь сможет стать как Водопьянов, Чкалов, Байдуков или Беляков. Станет летчиком, установит рекорды. Ему столько же лет, сколько тем же Водопьянову и Белякову. До полета через Северный полюс и посадки самолёта на лёд вблизи него остаётся меньше двадцати лет.

— Наши пролетят через полюс и на льдины высадятся. Точно тебе говорю. Вот веришь? — я посмотрел на Ивана.

— Верю, Сашка. Верю… — Иван откинулся на санях спину. — Сейчас же всё возможно. Новая жизнь началась! Нам бы только разруху победить. И везде будет открыта дорога. Придумывай, летай!.. — он широко распахнутыми глазами посмотрел на ночное чёрное небо и раскинул в стороны прямые руки, как будто крылья, или как будто хотел обнять этот бездонный небосвод, на котором яркими точками светили звёзды…

…Улыбчивый романтик, влюблённый в небо Ваня Гусь убит в двадцатом под Перекопом…

******************************************

Интересные ссылки:

Лысков Д. "Великая русская революция, 1905–1922. гл.7. Между миром, войной и миром"

https://history.wikireading.ru/70498

Приехали мы на Третий Знаменский, сдали задержанных и рулоны найденной ткани. Павел засел писать отчет, а я, спросив у Ивана нитки с иголкой и устроившись у соседнего стола, зашивал небольшой разрез на шинели и посматривал, как Паша царапает пером по бумаге, сажая иногда кляксы. Писал чернилами и пером Никитин получше меня, сказывалась практика: и буквы ровнее, и клякс меньше, словом, как заканчивающий начальную школу против первоклассника. Что он там написал, не видел, но Розенталь, взяв отчет в руки и читая его, пару раз даже глянул на меня с непонятным выражением. Похвалив Никитина и всех участников с превосходно проделанной работой, комиссар в виду позднего вечера отпустил всех по домам.

Лизе дома я рассказал о новом знакомом, Иване Гусе, о сегодняшнем задержании и возврате ценного имущества артельщикам, пропустив гранату и дырки в шинелях: всё прошло просто и технично, поставили засаду, напугали штурмом, постреляли в стены и окна, те побежали, их схватили, потерь нет. Пусть лучше Лиза от меня общую картину узнает, а то завтра кто-нибудь из участников начнет рассказывать, и будут военные байки с рассказами охотника в одном флаконе, и по женскому телеграфу Лиза не только про гранату, но про орудия прямой наводкой может услышать. Лиза с большим интересом послушала, поохала в острых местах, порадовалась за нас и за меня в особенности, потом сама рассказала, что у них нового, что слышно. Я тоже с интересом слушал, кивал, посмеивался живому Лизиному рассказу, а сам с грустью представлял себе, что вот будь мы сейчас в моём прежнем двадцать первом веке, может, и не разговаривали бы мы так друг с другом, сидели бы каждый погрузившись в свою компьютерную панель, перебрасываясь словами на бытовые темы, или совсем молча, и привычки день за днём заглушали бы наши чувства и отдаляли бы нас друг от друга. А сейчас мы легли спать пораньше, и я с удовольствием ощущал под руками кожу любимой девушки, формы её тела, и в ночной темноте видел её красивый силуэт и отблеск звезд и лунного света в больших глазах, слышал её шепот, вздохи и стоны. Разве может компьютерная панель, даже голографическая, сравнится с этим…

На утреннем коротком совещании Розенталь отметил Никитина и меня, объяснив вкратце детали вчерашнего захвата. А дальше прошла новая сводка преступлений, раздача заданий, беготня по городу, короче говоря, трудовые будни, к которым уже начинаю привыкать. С помощью Павла узнавал Москву восемнадцатого года, а в отсутствие линий метро и карты с навигатором в мобильном, пришлось запоминать улицы, пешие проходы и действующие трамвайные маршруты, которых из-за разрухи оставалось не так много, и часто трамвайное движение использовалось для перевозки грузов. Наловчился ездить на подножках трамваев, когда удавалось зацепиться, зачастую этот способ был единственной возможностью воспользоваться переполненным трамваем. Поначалу казалось дико и непривычно висеть снаружи, держась за поручни, воспринималось каким-то ребячливым аттракционом, это же опасно и неудобно. А потом привык, и такое передвижение стало восприниматься как обыденность, особенно глядя на людей солидной наружности, висящих на подножках трамвая рядом со мной.

У меня уже стала притупляться новизна ощущений, появилось привыкание и к заматыванию каждое утро нескольких метров солдатских обмоток, и не так остро ощущалось чувство почти постоянного голода. Редко освещенные улицы уже казались обычными, в отличие от бывших в памяти залитых жёлтым электрическим светом улиц прежнего двадцать первого века. Привыкая к этой жизни и к этой работе, постоянно бывая на улицах, я стал обращать внимание и на окружающую обстановку, на местных жителей, на обывателей, как тогда говорили. В то время это слово не несло еще негативного оттенка, так же как и "мещанин", а имело в виду вполне определённую социальную группу людей. А городские обыватели, мещане, дворяне, были растеряны, напуганы и встревожены. Резкая перемена власти, две революции почти подряд сломали привычный общественный уклад. Большинство образованных людей с восторгом встретило февральскую революцию, октябрьская же привела их в смятение. Среди более низких слоёв населения кто-то еще поминал царя и какой был при нём порядок, кто-то же со злорадством готовился припомнить все свои обиды "буржуям", в которые записывались все находящиеся выше по социальной или образовательной лестнице. Рабочие ходили со спокойной, даже торжествующей уверенностью в том, что кончилось время эксплуатации, и теперь вся власть их, трудящихся.

Много раз мне в глаза бросались потерянные взгляды бывших обеспеченных людей, не соответствующие их еще хорошей одежде. Видел даже иногда стоящими на улицах и продающими что-то из своих вещей и престарелого сутулившегося бывшего чиновника, и когда-то солидную даму в пенсне, и молоденькую барышню, и краснеющего от стыда офицера с напряженным лицом, все они потеряли привычный уклад жизни, источники существования и определённость будущего. Впрочем, солдаты, ехавшие с западного фронта и толкущиеся в Москве, бывали не менее растерянными или озлобленными, в особенности при учащении слухов о приближении германских войск – никто не хотел опять на войну.

Не раз на улицах Москвы мы с Павлом натыкались на стихийные митинги, возникающие то тут, то там, на перекрестках и площадях. Митинги возникали по поводу и без. Они были каким-то модным революционным поветрием, которое охватывало большинство населения, и не только революционно настроенную часть. Возможно, люди жаждали высказаться в том, что накипело, и получить какую-нибудь уверенность, почувствовать себя в какой-то общности в это неспокойное время перемен. Ораторы выступали, толкуя каждый о своём: кто агитируя за свободу и революцию, проклинал старый режим, кто ругал "правительство", возмущаясь нормами раздачи хлеба, а кто просто сотрясал воздух, агитируя за всё хорошее против всего плохого. Взбудораженные люди перебивали, перекрикивали выступавших, бывало, переходя от одного митинга к другому. В народе и и шептались, и даже громко говорили о приходе германцев, вот-вот ожидая их появления в Петрограде и Москве. Слухи ходили обо всём самые невероятные: и что немцы восстановят в России монархию, и что Петроград и вся Украина уже взяты Германией, и что большевики продались немцам, и на улицах появятся немецкие солдаты, или что союзники заключили соглашение с немцами или, наоборот, высадят десант для защиты от них России, а большевики не продержаться и двух месяцев, и даже вовсе фантастические и бредовые выдумки. Мы с Павлом и Иваном, слыша эти слухи и разговоры на улицах и трамваях, не верили им совершенно – они по причине твердой уверенности в правоте большевиков и силе власти трудового народа, я по причине знания бывшей и будущей истории.

Москва расслоилась и как будто распалась на несколько параллельных миров. В некоторых кабаре и кабаках, в гостиницах пенилась ночная жизнь, которую прожигали спекулянты, оставшиеся при средствах богачи, культурная богема вперемешку с бандитами и анархистами, кого-то "экспроприировавшими". Среди табачного дыма и хихиканья проституток в воображении людей искусства бурлили идеи и декаданса, и авангардизма, грозящие сломать все старые формы, взорвать и снести старую архитектуру и на опустевшем месте лепить всплески своего воображения.

Образованный и бывший обеспеченный слой был растерян, много говорил, обсуждал, тешил себя иллюзиями про максимум две недели большевизма, надеялся то на немцев, то союзников, считал себя "революционером и социалистом", апеллировал к "народу", но оказывалось, что тот самый "народ" был этому слою ранее неизвестен, а сейчас стал совсем неузнаваем.

Народ, который раньше существовал где-то в абстракции общественных деятелей, или в виде тихо занимающихся своим трудом работников, заявил о себе с неожиданной силой, и, что особенно пугало прежде более высокие слои общества, часто с озлоблением и ненавистью. Нищета и малограмотность низших социальных слоев сыграла теперь против высших. Превратно понятые частью необразованного населения революционные слова позволяли назвать буржуем и эксплуататором просто более образованного человека и даже всего лишь более высокооплачиваемого работника. А озлобление от тяжелой жизни и в меру своего понимания воспринятые революционные идеи позволяли выместить на буржуе всю накопившуюся ненависть и полностью отвергать всё, связанное с прошлым миром.

Свою роль сыграли и серьезные объективные факторы: четыре года войны, упадок экономики, и разруха. Хотя нельзя не признать частичную правоту позднее сказанных слов профессора Преображенского у Михаила Булгакова, что разруха не в клозетах, а в головах. Когда германские войска заняли в начале восемнадцатого года Киев, немцы приказали вымыть городской вокзал – замусоренный, заплёванный, засыпанный шелухой семечек вокзал не убирался целый год, аж с февральской революции и свержения царизма.

"Да разве так можно?" Время показало, что можно. Революционные настроения еще при царизме охватывали всё части населения, от безземельных крестьян до промышленников и крупных землевладельцев, неважно, что революцию все они понимали по-разному. А свержение самодержавия и слом старого порядка дали понять всем, что можно многое, если не всё. И если буржуазия и часть образованного населения, получив от свержения монархии больше политической власти, желали остановиться в революционном процессе и сохранить своё привилегированное положение, хотя и бросались громкими словами о революции и демократии, то рабочие и крестьяне, не получив ничего и оставаясь в прежней, даже ухудшающейся нищете, остановиться после февраля семнадцатого не пожелали.

Понятные и простому народу слова большевиков о немедленном мире, земле крестьянам, фабриках рабочим и власти трудящимся нашли поддержку в большинстве населения, которое, это большинство, и было этими самыми трудящимися. Они получили осознание своего угнетения и несправедливости этого, приобрели решимость это изменить и вдохновились идеями как исправить свою жизнь к лучшему. По всей стране возникали местные Советы рабочих, крестьянских или солдатских депутатов при неспособности Временного, тоже как бы революционного, правительства, этому воспрепятствовать. И когда, по выражению одного из лидеров антибольшевистских сил А. И. Деникина, "власть падала из слабых рук Временного правительства, во всей стране не оказалось, кроме большевиков, ни одной действенной организации, которая могла бы предъявить свои права на тяжкое наследие во всеоружии реальной силы".

Правда, зародыш будущей альтернативной, антибольшевистской силы уже существовал еще до октябрьской революции, но сил пока не имел. Это была так называемая "Алексеевская организация", создаваемая генералом Алексеевым из части офицеров, юнкеров и, в меньшей степени, учащихся, чтобы сформировать из них боевые отряды. После октябрьской революции генерал Алексеев дал приказ своим людям перебазироваться на Дон и обратился с воззванием ко всем офицерам и юнкерам выступить на борьбу с большевистской властью. Из Алексеевской организации и возникла в Новочеркасске белая Добровольческая армия, во главе которой встал генерал Корнилов.

Трудно сказать, что бы сложилось из Алексеевской организации, если бы большевики не послушали бы Ленина и всё же не стали бы брать власть в свои руки. Но можно вполне вероятно предположить, что в этом случае при дальнейшем ослаблении Временного правительства и развале армии данная организация офицеров попыталась бы установить в России свою военную диктатуру, особенно вспоминая попытку генерала Корнилова в августе семнадцатого. Нельзя, однако, утверждать, что офицеры желали заниматься политикой или самим влезать в гражданское управление. При широком спектре политических мнений среди офицеров, от монархистов, которых оставалось совсем мало, до сочувствующих социал-демократам, у довольно значительной части офицерства были общие объединяющие идеи: установление сверху правительственной власти, независимой от созданных снизу различных Советов; боеспособная и дисциплинированная армия без политики и без всяческих солдатских комитетов; война в полном единении с союзниками против Германии; наведение твердого порядка, восстановление экономики и решение продовольственного вопроса; откладывание решения всех принципиальный государственных вопросов (о земле, о власти и прочее) до Учредительного собрания, то есть сохранение существующего положения крестьян и рабочих. Беда этих взглядов была в том, что ничего из этого в тех условиях не было осуществимо. И поэтому можно так же предположить, что подобная вероятная попытка офицерской организации взять власть потерпела бы поражение по причинам, озвученным словами того же А. И. Деникина: "А стихия действительно бушевала. Но стихия всецело враждебная корниловскому движению. В его орбите оставалось только неорганизованное офицерство и значительная масса интеллигенции и обывательщины, распыленная, захлестываемая, могущая дать искреннее сочувствие, но не силы, нужные для борьбы".

В ухудшающихся условиях жизни и в хаосе бушующих идей и страстей обострились старые и появились ранее незамечаемые противоречия и конфликты. Армейцы против гражданских, ориентирующиеся на Антанту против ориентирующихся на Германию, солдаты против офицеров, казаки против иногородних, казацкие старшины против казачьей "молодёжи", местная национальность против окружающих, село против города, периферия против центра. А марксизм внёс еще одно, весомое противоречие: эксплуатируемые против эксплуататоров.

На Дону проявились все эти противоречия. Избранный донским войсковым атаманом генерал Каледин, ранее смещенный Временным правительством с должности в армии и сочувствующий программе Корнилова, обещал дать приют на Дону русскому офицерству, но большую помощь Алексеевской организации предложить не смог и даже в частном порядке попросил не задерживаться надолго в казачьем Новочеркасске и в Донском крае. Атаман Каледин был вынужден так попросить по причине нежелания казаков вмешиваться в чужую вражду иногородних, нежелания их участвовать в новой войне и стремления большинства казаков сохранить нейтралитет. У части казаков, особенно молодых, вернувшихся с фронтов, имелись и симпатии к большевикам и их идеям.

В это смутное время ослабления центральной власти у многих областей бывшей Российской империи появилось движение к обособлению и декларации своей автономии или суверенитета. На Кубани Кубанская Рада была создана еще в первой половине семнадцатого года. На Дону казачий край атаманом Калединым после октябрьской революции был объявлен независимым, с созданием собственного Донского войскового правительства. Однако при всём намерении Каледина бороться с большевиками сил у его правительства на подобное не было – казаки отказывались вести военные действия против большевиков, предпочитая нейтралитет. Даже когда в Ростове и Таганроге к власти пришли военно-революционные комитеты рабочих, атаман Каледин был вынужден в декабре семнадцатого обратиться за помощью в подавлении военной силой этих большевистских выступлений к добровольцам генерала Алексеева. Это было на Дону первое серьёзное противодействие большевикам с пролитием крови, и можно считать, что острая фаза гражданской войны в Донской области началась.

Формирование Добровольческой армии тем временем шло в полуофициальном порядке, почти как частная инициатива генералов Алексеева и Корнилова. На Дон съезжались политически активные офицеры, юнкера и учащаяся молодёжь, не приемлющие октябрьской революции, Советов и большевиков. При всём при этом оставалась большая часть офицеров русской армии не вступавшая в активную борьбу ни за одну из сторон. При нехватке личного состава и идущем наборе добровольцев, на улицах донских городов наблюдалось множество праздных офицеров, живущих здесь или остановившихся временно проездом с фронтов, но не проявляющих желание вступать в Белую армию. Добровольцев набралось несколько тысяч – в основном, офицеров и юнкеров. На границах области начались военные действия Белой армии против наступающих отрядов Красной гвардии. Казаки в боях в это время почти не участвовали. Кольцо окружения превосходящими по численности красными войсками сжималось, и генерал Корнилов дал приказ имеющимся силам в количестве четырех тысяч человек отступить из Ростова за Дон, в зимние степи, под снег и замерзающий в лёд дождь. Начался Кубанский "ледяной" поход, как позднее его стали называть среди белых.

В эти дни, как я понимал из газет и слухов и как вспоминал историю, Добровольческая армия шла с Дона по Кубанскому краю к Екатеринодару, воюя по пути в станицах с небольшими, по сравнению с численностью белой армии, красными отрядами. Пленных красных расстреливали, офицерам русской армии, воюющим за красных, делали предложение вступить в Добровольческую армию. В Екатеринодаре пока еще существовала власть Кубанской Рады с военной силой в виде офицерского отряда штабс-капитана Покровского. Однако вскоре, как я помнил, Раду должны были выбить с Кубани отряды из группы красных войск во главе с Сорокиным, и надежды Корнилова организовать в Екатеринодаре новую базу для белой армии не оправдаются, а сам он погибнет при неудачной попытке штурма города от артиллерийского огня красных.

А в Москве тем временем случилось эпохальное для города событие – Москва стала столицей государства. Произошло всё тихо и незаметно, вечером 11 марта на вокзал прибыли поезда Совнаркома под охраной латышских красных стрелков. Их встретили члены Моссовета и развезли по временным местам пребывания. Были заняты гостиницы "Националь" и "Метрополь", названные первым и вторым Домом Советов. На следующий день, 12 марта, в Петрограде Троцкий сделал заявление, что Совнарком и ВЦИК выехали в Москву на Всероссийский Съезд Советов, и что планируется перенести столицу из Петрограда в Москву.

Несколькими днями позже, 16 марта 1918 года IV Всероссийский съезд Советов постановил, что в силу кризиса и тяжелого положения Петрограда столица временно переносится в Москву. Впору вспомнить шутливую поговорку, что нет ничего более постоянного, чем временное.

На этом же съезде Советов выступали с докладами о Брест-Литовском договоре Чичерин и Ленин. Против принятия соглашения с Германией бурно выступили левые эсеры, и в знак протеста члены их партии вышли из состава Совнаркома, оставшись, впрочем, в ВЧК и других советских органах. И 16 марта, поименным голосованием большинством голосов (около семи сотен делегатов против трёхсот) Брест-Литовское соглашение было ратифицировано.

В Кремле в бывшем Сенатском дворце разместились Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК) — законодательный и контролирующий орган власти, избираемый Всероссийским съездом Советов, и Совет Народных Комиссаров – правительство РСФСР. Здесь же устроили квартиры некоторых государственных деятелей, например, Ленина. Однако, кроме новых жителей от советской власти в Кремле хватало и других квартирантов. Целый квартал был застроен тесно заселёнными домиками. Жили там сотрудники бывших учреждений прежней власти, помещавшихся в Кремле, а также служители зданий, швейцары, полотёры, судомойки, и все со своими семьями. Кроме них находились монахи и монахини, жившие в кельях Чудова и Вознесенского монастырей на территории Кремля. На караулы и посты на въездах в Кремль и по кремлевской стене поставили латышских стрелков, а комендатуре пришлось завести правила выписки пропусков и по государственной надобности, и для кремлевских жителей, из которых в скором времени первыми из Кремля выселили насельников монастырей.

Я стал замечать на улицах Москвы больше автомобилей, на фоне их прежнего небольшого количества прибавление самодвижущегося транспорта привезёнными из Петрограда машинами стало заметным. И заметны стали красные латышские стрелки, которых в Москве и окрестностях появилось сразу два или три полка. Один полк в несколько сотен человек размещался на охране и караульной службе в Кремле. Организованные, с боевым опытом, со своим командованием, не имевшие связей с местным населением, которое было им чужим, стрелки были серьёзной силой по тем временам, когда прежние силовые структуры распадались, а новые только складывались. Латышских стрелков привлекали по распоряжению ВЧК и к участию в больших облавах, проверках людных мест, вроде Сухаревского рынка. Позднее, после одной из таких облав произошёл даже инцидент между ними и московской милицией, охранявшей Второй Дом Советов, бывшую гостиницу "Метрополь". Во время возвращения стрелков после облавы с задержанными на двух грузовиках по Тверской в Кремль и проезда их мимо гостиницы откуда-то раздался винтовочный выстрел. Охрана Второго дома Советов из милиции приняла солдат на грузовиках за злоумышленников, выстреливших по гостинице, и поднялась по боевой тревоге с пулемётами. А латышские стрелки, заметив вооруженных людей, приняли их за сообщников задержанных с Сухаревки. Завязалась перестрелка, в которой несколько человек ранили и один латышский стрелок был убит. Ошибка быстро выяснилась обеими сторонами, но грузовики со стрелками приехали в Кремль в казармы и подняли полк в ружье с намерением громить милицию и отомстить. Командованию полка пришлось пойти на хитрость – объявить перед выступлением митинг, на котором удалось погасить первоначальный порыв и отправить полк в казармы, а разбирательство происшествия проводить без вооруженных столкновений и поехать в Моссовет с выборными делегатами.

У меня же были ставшие уже обычными будни уголовно-розыскной милиции. Участвовал в задержаниях, перестрелках, рейдах по злачным местам, таскался по всей Москве на места преступлений, присутствовал на собраниях и совещаниях, правда, больше молчал, но, бывало, и пытался что-то предлагать. И так, работая и общаясь, я познакомился со многими сослуживцами и запомнил, наконец, их многочисленные имена и даже личные особенности. И с удивлением заметил, что они относятся ко мне с уважением, по моему мнению, не заслуженным. Наверное, пара громких дел в самых первых днях моей новой работы и отзывы Розенталя сыграли в этом роль. На меня же самое большое впечатление произвели начавшиеся со стороны обозленных бандитов нападения на милиционеров, о которых я предупреждал на одном из первых собраний. Преступники подходили или подъезжали к милиционерам, могли задать отвлекающий вопрос, стреляли в упор и скрывались с места преступления. И впечатлили даже не только сами нападения, а то, что бывшие на том собрании сотрудники вспомнили "мои" правила парной подстраховки, которые мы с Павлом и Иваном изображали в лицах, и стали успешно применять их на практике. Розенталь издал приказ по уголовно-розыскной милиции и составил письмо в Моссовет для сведения патрульных милиционеров и красногвардейцев руководствоваться этим правилами. Не достигая больше успеха и потеряв убитыми, ранеными и схваченными большое число своих участников, банды подобные нападения быстро прекратили. Еще вернее, впечатлило меня осознание того факта, что история уже изменилась – эти так называемые "мои" правила уже спасли жизнь многим рабочим, солдатам и матросам, которые бы погибли при ином ходе событий.

Проверка документов.

Я понял, что я, выходит, могу многое поменять в этой истории, сделать что-то важное, а что может быть важнее спасения человеческих жизней? Мне вот почему-то и для чего-то чудесно подарена ещё одна молодая жизнь, сколько бы в ней ни было отмерено. И я догадывался, что среди живущих здесь людей у меня самые большие возможности по сознательному влиянию на историю. Все многочисленные участники всевозможных конфликтов на огромной территории бывшей Российской империи, тянущие каждый в свою сторону, надеялись победить на своих условиях, тешили себя иллюзиями, за кем пойдёт народ, а за кем не пойдёт, и даже победившие в конце концов большевики тыкались наугад, не имея представления о нужных действиях, меняя тактику на ходу и набивая шишки на практике. Но я-то – знаю, что было и что должно быть. И могу это изменить… наверное… Вот и вопрос – что я хочу достичь, и второй вопрос – как?

Идя пешком по вечерней Москве, мы с Павлом видели иногда патрули, несколько раз у нас даже проверяли документы, и пару раз проделали это, грамотно обступив с разных сторон на нужной дистанции держа оружие наготове. Павел даже подшучивал потом по этому поводу: у "самого" Кузнецова, придумавшего этот способ, проверили документы "по-кузнецовски". Я посмеивался вместе с ним над нами и над собой, а у самого в голове вертелись эти вопросы: что? и как?

В пару-тройку воскресений мы с Лизой пользовались приглашением Софьи Александровны и заходили к ней, брав с собой к угощению хлеб и сахар. Наши милицейские пайки были скудны, но всё же немного "побогаче", чем у неработающей пожилой женщины и жены полковника царской армии. Софья Александровна, похоже, измучилась в одиночестве и без поддержки, и тосковала по общению, потому что она с большой приветливостью встречала нас, а с Лизой они быстро нашли общий язык, как две образованные женщины. Я же, поучаствовав каждый раз в начале визитов в общих беседах, потом уходил в кабинет и с разрешения хозяйки погружался в книжное богатство. Раньше не особо любил классику, ни русскую, ни иностранную, но сейчас, истосковавшись по чтению, я был рад любым хорошим книгам.

В один из таких воскресных дней нас встретила посветлевшая Софья Александровна под руку с крепким слегка полноватым мужчиной в штатском, ростом немного ниже меня, с короткими седоватыми волосами с залысинами, и имевшего коротко подстриженные седые усы и бородку. После приветствий и пожеланий здравствовать, хозяйка дома сказала:

— Андрюшенька, хочу познакомить тебя с этими весьма приличными молодыми людьми, Александром Владимировичем и Елизаветой Михайловной, я тебе уже рассказывала о них и об обстоятельствах нашего знакомства, — обратилась оживлённая Софья Александровна к этому мужчине. — Александр, Елизавета, с радостью хочу представить вас моему мужу, Андрею Георгиевичу. Мой муж пятого дня как вернулся с германского фронта, у меня с души свалился огромный камень…

Я видел фотографические карточки, стоящие на высоком комоде в кабинете, на них был, похоже, этот самый мужчина, только в военной форме, однако на его погонах знаки различия были плохо видны. Да и к тому же я не знал в точности чинов русской императорской армии и знаков различия, а спросить, не привлекая к вопросу ненужного внимания, не у кого. Помнил, что на погонах офицеров тоже были пятиконечные звёздочки, как и в советской и, позднее, в российской армиях. Только количество звёзд отличалось, и, кроме того, в императорской армии на погонах были и другие обозначения, цифры в номерах полков, буквы, вензеля и другие знаки, а ещё цвета, обозначающие рода войск. Хорошо, что вопрос после революции потерял актуальность, но опасность попасть впросак для меня была. "Наверное, полковник, — подумал я, — раз Софью Александровну грабители назвали полковничихой".

Андрей Георгиевич на секунду склонил голову:

— Александр, я безмерно вам обязан за спасение моей дорогой супруги. Софья Александровна для меня значит больше жизни. Я в неоплатном долгу перед вами, но всё, что в моих силах, и не пойдёт против чести… — сдержанно произнёс он.

— Я вам буду очень признателен, Андрей Георгиевич, если вы исполните мою одну простую просьбу, — начал я. Мужчина взглянул на меня слегка исподлобья, но не перебивал, и я продолжил:

— Вы наверняка знаете, что на Дону генералами Алексеевым и Корниловым собирается Добровольческая армия? — пожилой офицер, коротко кивнув, настороженно смотрел на меня.

— Вы, Андрей Георгиевич, здесь уже несколько дней, и могу полагать, что вам уже делались предложения либо ехать на Дон, либо вступить здесь в Москве в какой-либо офицерский союз, борющийся с большевиками, — проговорил я, и мужчина вскинулся с возмущенным взглядом и сжал губы, словно я пытался выведать у него секреты.

— Так вот, Андрей Георгиевич, я ни в коей мере не прошу вас рассказывать об этих предложениях, или, упаси Бог, доносить, или делать что-либо иное, противное вашей офицерской чести, — сказал я. — Но вы меня очень обяжете, если категорически отбросите от себя мысль об участии в борьбе с большевиками, никаким образом, ни в рядах Добровольческой армии, ни в тайном обществе. Лучше отказаться под любым благовидным предлогом.

Обе женщины заинтересованно посмотрели на меня, а на лице мужа Софьи Александровны были заметны признаки удивления.

— Позвольте полюбопытствовать, с чем связана ваша просьба? — поинтересовался мужчина.

— Дело в том, что мы с Елизаветой очень тепло относимся к вашей супруге, — попытался я смягчить смысл дальнейшего высказывания, — и нам не хотелось бы допустить, чтобы Софью Александровну настигло горе вашей гибели в бесперспективной борьбе с большевизмом, и её саму коснулись какие-либо тяготы как жены врага новой власти.

— Вы считаете борьбу с узурпаторами власти бесперспективной… Не поделитесь размышлениями, почему? — спросил офицер жестким голосом.

— Да, поделюсь. Это простая арифметика. Сколько всех офицеров было в вашем полку, вспомните? А сколько нижних чинов? Если между ними в настоящих условиях будет столкновение, вы и сами можете ответить на свой вопрос, кто одержит победу, — ответил я. — А нижние чины из крестьян или рабочих. Как вы думаете, захотят ли они воевать против большевиков, дающих одним землю, а другим фабрики и избавляющих от угнетения капиталистов?

Лицо Андрея Георгиевича потемнело:

— Вы привели страшный пример… Я знаю, как озверелая толпа солдат расправлялась со своими офицерами, с которыми до этого ходили в атаку на общего врага. А судьба генерала Духонина известна всей армии…

— "Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!" — процитировал я.

— Да, великий русский писатель оказался в очередной раз прав, — медленно сказал Андрей Георгиевич, взглянув на меня по-другому.

— Бунт толпы беспощаден и жесток, как вы видели сами, и бессмысленен, как разделяющий народ и ослабляющий нашу с вами страну, — продолжил я. — Но не высший ли свет довёл народ до такого состояния бунта, когда большинство уже не видит возможности жить по-прежнему? В феврале год назад, как вы помните, никто не вступился за бывшего самодержца. В октябре семнадцатого никто не вступился за Временное правительство. Большевики взяли власть в то время, когда никто больше не мог властвовать. И их поддержало подавляющее большинство народа, крестьяне и рабочие.

— То есть вы предлагаете смириться и потворствовать мятежу?

— "Мятеж не может кончиться удачей, — в противном случае его зовут иначе", — вспомнил я еще одну цитату, правда, не знал, переведена ли она на русский уже или ещё нет.

— А вы не похожи на озверелого бунтовщика из большевиков… — с удивлением в голосе констатировал Андрей Георгиевич.

— И вы тоже не похожи на кровопийцу и угнетателя народа, — вернул я ему высказывание. — Если вам невыносимо жить здесь при новой власти, то мой совет, лучше мирно уехать за границу, хотя там жизнь тоже не обещает быть лёгкой. Но в борьбе против большинства народа во главе с большевиками проигрыш неизбежен.

Взгляд Андрея Георгиевича стал задумчивым.

— Я тщательно обдумаю вашу просьбу, — пообещал он.

— Будет замечательно, если вы согласитесь с ней и с моими доводами, — вежливо ответил я. — Ещё замечу, что в Добровольческой армии очень мало нижних чинов, одни офицеры, и то лишь небольшая часть офицерского корпуса. А часть офицеров служит в созданной Красной армии большевиков. Вы можете сопоставить соотношение сил. Борьба Добровольческой армии выглядит как война с собственным народом. Генерала Корнилова отряды Красной гвардии уже выбили из Ростова, и могу вам пообещать, что он не войдёт в Екатеринодар, как планирует. Прошу проверить потом мои предположения.

— Я услышал ваши слова, — сделал короткий кивок Андрей Георгиевич.

— А сейчас мы с Елизаветой откланяемся и оставим вас с Софьей Александровной, — завершил я, обменявшись взглядами с Лизой. — Всего доброго!

— Всего вам хорошего! Отдыхайте! — повторила за мной Лиза.

— Александр, Елизавета, буду рада вас видеть, — приветливо произнесла Софья Александровна.

— Был рад знакомству, — нейтрально сказал Андрей Георгиевич. Мы с Лизой вышли из квартиры.

Надо признаться самому себе, в моей просьбе был и ещё один, эгоистический момент. Если муж Софьи Александровны ввяжется в вооруженную борьбу с Советской властью, то рано или поздно это станет известно ВЧК, а затем неизбежно всплывёт и то, что мы с Лизой часто бывали у них в гостях. Нам с моей девушкой такие осложнения вовсе ни к чему, да в моём состоянии без памяти прежнего владельца тела совсем не нужно привлекать излишнее внимание. Буду надеяться, что в Андрее Георгиевиче возобладает благоразумие, и что Софья Александровна, присутствовавшая при нашем разговоре, уговорит его не вступать в гибельную авантюру.

Весна в восемнадцатом году была ранняя, огромные количества неубранного за зиму снега растаяли, и на улицах лежала грязь вокруг больших и малых скоплений талой воды. Одним вечером в начале апреля мы с Никитиным возвращались домой, перепрыгивая через лужи или обходя совсем широкие озёра. Шли мы молча, уставшие после тяжелого дня, набегавшись по разным адресам, опрашивая людей, и поучаствовав в облаве на рынке. Незадолго до привычного места нашего расхождения по разным маршрутам, Павел повернул ко мне голову, потом посмотрел в сторону и сказал:

— Саш, тут меня вчера Розенталь вызывал… поговорить. Всё расспрашивал… тобой интересовался…

******************************************

Интересные ссылки:

История Московского Трамвая.

http://tram.ruz.net/history/

История московского трамвая в фотографиях.

https://moya-moskva.livejournal.com/4343763.html

Бунин И. А. "Окаянные дни"

http://online-knigi.com/page/5260?page=1

Лысков Д. Великая русская революция, 1905–1922. И вновь о Триумфальном шествии Советской власти.

https://history.wikireading.ru/70515

Лысков Д. Великая русская революция, 1905–1922. Казачьи области: испытание свободой; Добровольческая армия: испытание террором.

https://history.wikireading.ru/70517

В. Горелик. По пути на Дон

http://www.proza.ru/2018/03/02/1834

В. Горелик. Падение Каледина

http://www.proza.ru/2018/04/01/1300

В. Горелик. Кубань против Корнилова

http://www.proza.ru/2018/04/08/961

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т.1, гл. XXVI. Офицерские организации

http://militera.lib.ru/memo/russian/denikin_ai2/1_26.html

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т.2, гл. XII–XXVII.

http://militera.lib.ru/memo/russian/denikin_ai2/2_12.html

Волков С. В. Зарождение добровольческой армии

https://history.wikireading.ru/251654

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. "Только пуля казака во степи догонит"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=30#section_53

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. гл.9 "Начало Большой игры"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=35#section_58

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. "Кем были белые?"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=36#section_61

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. "Кем были красные?"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=38#section_62

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. "Господа офицеры"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=40#section_64

100 лет назад Москва снова стала столицей. Как это было.

http://moscowwalks.ru/2018/03/16/100-moscow-capital/

Бонч-Бруевич В. Д. По личным воспоминаниям.

http://www.illuminats.ru/home/29-new/4429-soviet-russia

Мальков П. Д. Записки коменданта Кремля. Комендант Кремля.

http://militera.lib.ru/memo/russian/malkov_pd/06.html

В. Горелик. Между столицами

http://www.proza.ru/2018/04/05/959

Армия России XVIII–XX(начало) век. Погоны.

http://saper.isnet.ru/uniform/pogon-c.html

"Не дай Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный". Серов В. В. Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений.

https://info.wikireading.ru/229227

Харингтон, Джон. Википедия.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Харингтон,_Джон

Весна в восемнадцатом году была ранняя, огромные количества неубранного за зиму снега растаяли, и на улицах лежала грязь вокруг больших и малых скоплений талой воды. Одним вечером в начале апреля мы с Никитиным возвращались домой, перепрыгивая через лужи или обходя совсем широкие озёра. Шли мы молча, уставшие после тяжелого дня, набегавшись по разным адресам, опрашивая людей, и поучаствовав в облаве на рынке. Незадолго до привычного места нашего расхождения по разным маршрутам, Павел повернул ко мне голову, потом посмотрел в сторону и сказал:

— Саш, тут меня вчера Розенталь вызывал… поговорить. Всё расспрашивал… тобой интересовался…

У моего нынешнего тела мимические мышцы лица не очень подвижны, поэтому мне в какой-то мере везёт – воспринимаю все с каменной мордой, держу покер-фейс. Так и сейчас, не дернувшись, поворачиваюсь к Паше и отвечаю:

— Ну, я против нашей власти не умышляю, я ж не контра… — а у самого пульс застучал, и в мыслях: "Вот недавно ЧК вспоминал, неужели что-то заподозрили?! Или это от мужа Софьи Александровны тянется?… Да не…. никого из Романовских не арестовывали, и мной бы не стали интересоваться… Тогда что?! Биографию проверяют?"

— Да и всем ясно что ты свой, — не сомневался во мне Павел. — Я так Розенталю и сказал, свой, мол, в доску, рабоче-крестьянский. Башковитый, смелый, чего ещё?

— Ты, Пашка, настоящий друг, — искренне сказал я ему.

— Ну так, ты, да я, да Ванька, вместе под пулями бывали. Если вам не верить, то кому, — отозвался Павел.

Ночью я не сразу уснул, перебирал в уме, на чём меня могут подловить. Выходило, что ни на чём: предъявить мне нечего, с контрреволюцией не связан, "из крестьян", на руки, лицо и почерк можно глянуть. Разве что биография неясная, но пока, вроде, до подробного анкетирования сотрудников не дошло. Если что, буду кивать на контузию и амнезию. Единственным тонким местом, на мой взгляд, являлось знакомство с Романовскими… Лишь бы этот Андрей Георгиевич не вляпался в какой-нибудь заговор…

Наутро мы с Лизой вышли как и всегда, вместе. Солнце уже взошло, и воздух пах весенней сыростью. Спешили редкие прохожие, прогрохотала по неровной улице проехавшая телега. Пару раз я подхватывал стоящую перед большой лужей Лизу и так, поддерживая её под попой в вертикальном положении, переносил на другую сторону, а она румянилась смущенной улыбкой и шептала: "Люди же смотрят…"

Присутствуют Феликс Дзержинский и его помощник и заместитель Яков Петерс. Оба склонились над лежащим на столе листом бумаги, заполненный текстом вырезанных из газет и наклеенных на бумагу слов, слогов и букв.

— Как обнаружили? — задал вопрос Дзержинский.

— Найден при осмотре убитых после штурма "Дома анархии". Штурмом занималось ЧК Городского района, Петерсонс сразу передал нам.

— Кто был убитый, выяснили?

— Выяснили, — отчитался Петерс. — Убитый имел связи с эсерами, из правого крыла. Подозреваем о его контактах с их боевой группой.

— Значит, эсеры… Наклеенные буквы говорят о том, что автор послания не хотел обнаружения по почерку. Однако некоторые слова выглядят неправильно. Возможно, автор иностранец, — предположил хозяин кабинета.

— Да, мне тоже так показалось, — согласился его помощник. — Вот здесь имеется и прямое указание, во фразе: "Слишком мало достойный сынов вашей Отчизна откликнулись на призыв Борьбы с германский агент-большевиками".

— Из фразы "Следующий сумму денег получите в прежний месте" следует вывод, что это не первый контакт. В дальнейших своих словах автор послания предлагает подготовить восстание в Москве и Ярославле и обещает наступление войск союзников из Архангельска и Мурманска. Это Антанта, скорее всего, англичане или французы, — сделал предположение Дзержинский. — Надо организовать наблюдение за встречами их посольств.

— Организуем, — сказал Петерс. — Контактное лицо погибло, они будут искать выход на новое.

— Автор заявляет, что они работают с чехословацким корпусом. Это серьезная угроза, — обратил внимание председатель ВЧК.

— Да, это боевые части с остающейся большой частью вооружения, — подтвердил Петерс. — В Пензе и Челябинске скопилось по восемь тысяч штыков, в Новониколаевске пять тысяч. Задержки отправки чехословаков во Владивосток возбуждают у них открытое недовольство.

— Это лицо из посольства говорит о некоем возможном инциденте и попытке спровоцировать нас на остановку движения корпуса и на разоружение чехословаков, — сказал Дзержинский. — Тогда, по его словам, корпус поднимет мятеж. У нас нет пока в тех районах достаточных сил противостоять таким крупным соединениям. Я буду настаивать в Совнаркоме на скорейшей и незамедлительной отправке чехословаков далее по пути следования. Всяческий саботаж и задержки будут беспощадно пресекаться.

— Возможна еще вооруженная провокация или нападение, — высказался Петерс.

— Я возьму ситуацию под своё личное наблюдение, — утвердительно сказал председатель ВЧК. — Кроме того, нужно направить к чехословакам агитаторов, лучше даже сочувствующих нам из самих чехословаков, для предотвращения их мятежа и попытаться склонить их на сторону революции.

— Сделаем, — подтвердил его помощник.

— В случае мятежа корпуса автор письма предлагает адресату направить людей, поднять восстание в Казани и при поддержке чехословаков захватить хранящийся там российский золотой запас. На совещании правительства я категорически выскажусь за перевозку золота в Москву, слишком близко он расположен к местам возможных контрреволюционных выступлений, — добавил Дзержинский.

— Этот предполагаемый человек Антанты говорит и о другой угрозе – с Юга, — продолжил Петерс. — Добровольческая белая армия пока мала, но данное лицо обещает массовое казачье восстание против Советской власти. Однако до сих пор казаки не принимали активного участия в вооруженной борьбе с нами.

— По его словам, "большевики сами толкают казаков на путь борьбы с Советами", и что некоторые наши горячие головы заявляют о полном уничтожении казачества. Не удивлюсь этому, казачество ранее было верной опорой царской власти, — заметил Дзержинский. — Однако в нынешних условиях нам необходимо невмешательство тех казаков, кто до сих пор не вступал с нами в вооруженную борьбу.

— Думается, следует обратить внимание на моменты из письма, провоцирующие враждебность казаков, — высказал предположение Петерс, — и действовать в них с осторожностью. Однако, казаки это вооруженная сила, считающая себя наособицу от иногородних, и терпеть их в таком состоянии у себя в тылу очень рискованно.

— Казачьи восстания могут создать нам вторую Вандею, — мрачно предположил Дзержинский, названный когда-то Робеспьером. — К нам приходят сведения из Ростова и Новочеркасска. На Дону уже восстали несколько станиц.

— Третья сила, которая, по словам автора письма, пока неохотно участвует в политической борьбе, это офицерство, — продолжил Петерс. — Это согласуется с известными нам фактами. У корниловско-алексеевской армии недостаток людей, а в добровольцы пошла только небольшая часть офицеров.

— Что нам пророчит этот враг рабоче-крестьянской власти? — Дзержинский не мигая пристально посмотрел в письмо, лежащее на столе. — "Бессудные расстрелы и аресты, насилие над офицерами и их семья толкнут успокоившийся масса офицеров в наша сторона. Этому способствовать властолюбие и жестокость большевиков и присоединившийся к ним бандиты и авантюрный личности. Надо подтолкнуть красный террор, и количество наших сторонников будет возрастёт". На это мы можем ответить только твёрдым соблюдением революционной законности. Мы должны тщательно расследовать все обстоятельства, и решительно бороться против врагов нашей советской власти, в то же время не допускать наказаний невиновных, сочувствующих нам или колеблющихся. И безжалостно очищать наши ряды от случайных элементов, использующих своё положение и не являющихся сознательными борцами за революцию.

* * *

Первые новости стали вскоре известны, но были они для меня неутешительны. Несмотря на то, что, как я и обещал Андрею Георгиевичу, Добровольческая армия, дошедшая до Кубани в "ледяном" походе, не смогла взять Екатеринодар и отступила, а сам Корнилов был убит на днях, 13 апреля по новому стилю, однако, одновременно с этими событиями на Дону во многих местах произошли казачьи выступления. И как раз в эти дни восставшие казаки взяли Новочеркасск, правда, пока ненадолго, и были вскоре, так же ненадолго, выбиты красными из города. Но восстание среди казаков ширилось. Причины были те, что я описал в подложенном письме – попытки советской власти разоружить казаков, требование от них выдачи казачьих офицеров, изменение прежнего уклада казачьей жизни, наделение иногородних равными с казаками правами в управлении станиц и во владении станичным достоянием, и, самое главное, — постановление областного Ростовского съезда Советов, в котором преобладали иногородние, о национализации казачьих земель. Крестьянство, бывшее пришлым, неказачьим населением, и составлявшее немногим менее половины населения области, не удовлетворилось землёй, отобранной у помещиков, и требовало передела всей земли, в том числе и казачьей. Такое требование вызывало понятное сопротивление казаков, бывших в царской России особым сословием со своим самоуправлением, привилегиями и землями, и вдобавок имевшее вооружение и боевой опыт. Надо признать, не все станицы и не всё казачье население восстало против большевиков, но настроения таких сочувствующих большевикам станиц переламывали карательные экспедиции, высылаемые походным атаманом генералом Поповым.

Аналогичная ситуация была не только на Дону и Кубани, но и в других областях с казачьим населением, например, Терской и Оренбургской. Большевики продолжили курс на отмену сословий, сложившийся у Временного правительства сразу после Февральской революции. У казаков после февраля увеличились элементы самоуправления, но иногороднее население по-прежнему не имело в управлении равных с казаками прав. Экономических потерь в 1917 году казаки также не понесли, все закреплённые за ними земли остались в их пользовании. Такое положение не могло удовлетворить иногородних земледельцев (неказачье крестьянство) и народности Северного Кавказа, у которых на душу населения земли приходилось в несколько раз меньше. Поэтому конфликт был неизбежен по объективным причинам, передел земель был требованием многочисленного иногороднего населения.

Субъективные причины конфликта ещё и подливали масла в огонь. Среди иногороднего населения казачество было олицетворением старых привилегий, подавления восстаний и разгона политических предреволюционных выступлений. К казакам революционно настроенные иногородние испытывали неприязнь и ненависть, схожую с отношением к бывшим царским полицейским, множество из которых было убито в февральскую революцию. Казаков даже считали поголовно сторонниками самодержавия, хотя на самом деле монархистов среди них после февраля семнадцатого года не наблюдалось.

Нарастанию вражды и взаимных счетов способствовало и то, что казаки и иногородние, благодаря разным укладам жизни, чувствовали себя разными, и происходило разделение на уровне ощущений "свой – чужой". Казачье управление с атаманами и Советы, казаки и обычные крестьяне с рабочими, казачьи отряды и отряды красной гвардии из тех же рабочих и крестьян ощущали себя чуждыми друг другу. Таким образом, недолгий нейтралитет казаков в гражданской войне закончился.

Меньшая, бедная часть казачества даже выступала за Советскую власть и поддерживала большевиков. Зажиточные казаки и казачьи старшины были настроены антибольшевистски. Середняков же среди казаков, первоначально склонявшихся к нейтралитету, названные объективные и субъективные причины толкали в лагерь врагов советской власти. Однако, деление на "красных" и "белых" казаков по линии бедные-богатые так же упрощенно. Возникшие по причинам и идейной приверженности, и, бывало, по вине личностных связей или личных амбиций, случавшиеся выборы сторон приводили к тому, что линия раздела проходила через семьи, бывших друзей и соседей. Впрочем, столкновения в выбранном "лагере" или угрозы расправы зачастую заставляли и сменить сторону, и не раз.

Несмотря на преобладавшие среди казаков антипатии к "красным", "белое" движение также не вызывало у казачества полного доверия. Стремление казаков к обособлению или даже к отделению казачьих земель аналогично не находило понимания у белого руководства, стоявшего за единую и неделимую Россию. Ведя военные действия, казаки не уходили далеко от своих земель, поэтому поднять казаков в поход на большевистскую Москву было нереальным делом.

На Дону сильно способствовало восстаниям казаков и наступление австрийских и германских войск. Украинские советские армии были немцами разбиты и оттеснены за Харьков и Донецкий район. Согласно подписанному Брест-Литовскому соглашению Центральные державы прекращали наступление только на Россию, поэтому Германия направила свои войска в бывшую российскую Финляндию, где с их помощью была побеждена "красная" сторона в финской гражданской войне, и оккупировала Крым. Часть флота из Севастополя ушла в Новороссийск, часть была затоплена, чтобы не досталась немцам.

Германские войска к началу мая захватили Таганрог, подошли к Дону и вступили в Ростов-на-Дону. Донская область не считалась относящейся к Украине, но тем не менее, германские войска заняли Ростов-на-Дону и Батайск в своих стратегических интересах, как крупные железнодорожные узлы, используя право силы. Новочеркасск был снова взят у красноармейцев донцами и отрядом полковника Дроздовского, пришедшего из под румынских Ясс параллельно с германскими войсками. И в это же время в Задонье вернулась из-под Екатеринодара Добровольческая армия Деникина. Сложилась странная ситуация: две антибольшевистские стороны, донской атаман Краснов и генерал Добровольческой армии Деникин не могли объединиться, и один не мог подчиниться другому. Краснов сотрудничал с немцами, Деникин продолжал считать Германию врагом и рассчитывал на союзников по Антанте. Деникин даже не стал развивать наступление со своей стороны на отряды большевиков, так как считал, что не полностью разбитые красные войска будут препятствием немцам для их дальнейшего продвижения на Кавказ. Для отступающих же в направлениях на Северный Кавказ и на Царицын советских войск врагами были и казаки Краснова, и добровольцы Деникина, и наступающие германские войска.

Читая газеты и ловя слухи, по ситуации с казаками я так и не смог понять – отреагировало ли большевистское руководство на моё подкинутое письмо, захотело ли изменить свой курс по отношению к казачеству, или сумма объективных и субъективных факторов и инерция мышления не позволили лидерам большевиков поменять свою политику.

Ко мне порой приходили безрадостные мысли и сомнения – да возможно ли вообще сдвинуть историю огромной страны, массивную как длинный состав из везущего паровоза и тянущихся следом тяжелых вагонов, со сложившихся рельс – как ни раскачивай, как ни толкай в сторону, только расшибёшься о стенки вагонов. Потом сам себя успокаивал и подбадривал: пользуясь подобной аналогией, рельсы-то ещё не сложились, а только складываются, и возможно как-то влиять на постройку дальнейших путей. Да и, кроме того, у жесткой железнодорожной колеи есть такие места, как стрелки, где небольшим усилием можно направить несущийся состав на соседний путь. Может быть, я не угадал со стрелкой, и надо пробовать в других местах, в каких-то иных критических поворотных точках? Теоретически можно, конечно, думал я, задаться целью, подготовиться и грохнуть кого-нибудь из лидеров, например, большевиков, Ленина, Троцкого, Свердлова. Или у противоположного лагеря, хотя там масштабные и ключевые цели найти трудно, Деникина с Колчаком или Врангеля, что ли. Может даже, меня и не раскроют, и я выживу, при хорошей подготовке и везении. Хотя вероятность этого небольшая, а погибать как-то совсем не хочется. Вот только что это даст мне, моей стране и нам всем, размышлял я. Подбросить дровишек и плеснуть бензина в разгорающиеся костры вражды, многочисленных внутренних конфликтов и гражданской войны получится, не вопрос, только не вышло бы ещё хуже, чем в предыдущей, в моей бывшей истории. Думал, ломал голову, пытался вспоминать все подробности, что я читал об этом времени, благо я хоть историей увлекался на любительском уровне, много читал и что-то помнил. Только блестящих идей пока в голову не приходило.

В одно из воскресений при визите к Романовским нас с Лизой встретила Софья Александровна:

— У нас радость, с Украины вернулся наш сын, Володенька. Он штабс-капитан, служил во фронтовых частях. Мы с Андреем Георгиевичем очень беспокоились о его судьбе, особенно, когда германцы стали занимать Украину.

Между тем, лицо у хозяйки дома было несколько напряженным. Из хозяйской половины квартиры, где, по всей видимости, были спальни членов семьи, доносились мужские голоса, и разговор, похоже, шёл на повышенных тонах. Софья Александровна проводила меня в кабинет и оставила ожидать, а сама пригласила Лизу в другую комнату, по-видимому, поговорить о своём, женском.

После некоторого времени ожидания, в которое я рассматривал книги на полках, громкость голосов слегка повысилась – наверное, открылась дверь – а затем разговор прекратился, и по коридору раздались удары об пол быстрых шагов. Я оглянулся. В дверях кабинета остановился молодой офицер в форме, но со споротыми погонами. Молодой человек с небольшими усиками был несколько взвинчен и упрямо хмурил брови над сузившимися глазами. Заметив меня, он скривил губы:

— А, господин большевик. Ещё не всю Россию продали немцам?

Я еле удержался от того, чтобы ему ответить: "Ещё нет, а вы с какой целью интересуетесь – хотите войти в долю?" Но подумал, что понятие "троллить" еще не скоро появится в лексиконе, и решил, что не стоит доводить парня:

— Здравствуйте, сударь! Мы с вами ещё не знакомы, но, коль вы спросили, отвечу. В ваших словах содержатся фактические ошибки по двум пунктам: я не состою в партии большевиков, и Россию немцам не продавали.

Сын хозяев квартиры рассчитывал, видимо, сорвать раздражение и нарваться на ссору, но теперь удивлённо вскинул брови и расширил глаза, озадаченный формой и содержанием моего ответа, выбившим его из намеченной колеи. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, потом закрыл, презрительно скривив его, и, развернувшись, выскочил из квартиры. Громко хлопнула входная дверь.

Послышались частые спешащие шажки. В кабинет заглянула взволнованная Софья Александровна. В ответ на очевидный вопрос в её глазах я сказал:

— Ваш сын только что вышел из квартиры, и дверь случайно хлопнула излишне громко.

У женщины поникли плечи, она на короткое время ушла в свои тревожные мысли, но вскоре взяла себя в руки и ответила:

— Благодарю вас, Александр Владимирович. Я схожу и сообщу Андрею Георгиевичу, что вы пришли, — сказала она и удалилась.

Мы с Лизой и не планировали надолго задерживаться у Романовских. Лиза что-то обсудила с Софьей Александровной, я имел краткий разговор с Андреем Георгиевичем, выглядевшим тревожно задумчивым. Он умолчал о размолвках с сыном и их причинах, а я мысленно предположил, что гражданская война влезла своим разделением и в эту семью, и всему виной столкновение принятого было Андреем Георгиевичем решения пойти служить военным специалистом советской власти и резкого непринятия их сыном власти большевиков.

Неожиданно для меня Розенталь созвал общее собрание служащих московской уголовно-розыскной милиции. Я гадал, что же могло быть причиной такого экстренного созыва, вроде никаких из ряда вон выходящих событий не случалось – всё как всегда, десятки убийств, в том числе среди бела дня, множество ограблений, бесчисленные кражи, о большинстве из которых мы даже не знали, зачастую люди не обращались в милицию по таким пустякам или ещё боялись новой власти. К сожалению, такие явления стали привычным не только для милиционеров, сталкивающихся с ними по многу раз на дню, но и для обычных жителей.

Оказалось, я еще мало проникся духом времени – Розенталь с воодушевлением напомнил нам, что весьма скоро наступит великий праздник, 1 мая 1918 года, день международной солидарности трудящихся, который впервые будет праздноваться в свободной стране свободным народом, скинувшим гнет помещиков и капиталистов. На недавнем совещании ВЦИК было принято решение торжественно и широко провести это празднование. Москва оформлялась лозунгами и красными флагами, сносились памятники царям и князьям, и закладывались основания для монументов различным борцам за народное счастье и ставились временные, пока небольшие, памятники выдающимся революционерам. В установке памятника Карлу Марксу участвовал даже Ленин. Должна состояться демонстрация трудящихся, колонны которых пройдут по Красной площади. Розенталь сообщил, что московская уголовно-розыскная милиция тоже удостоилась такой чести, и свободные от дежурств работники пройдут по Красной площади.

Все вокруг оживились и с огромным энтузиазмом восприняли его слова. Я помнил по воспоминаниям детства и юности наши первомайские демонстрации: нам, детям и молодёжи, такое времяпровождение было, скорее, поводом для развлечения и местом встречи знакомых и приятелей, не избалованных досугом в советское время в отсутствие интернета и с небогатой телевизионной программой. И мне даже показалось, что кроме воодушевления идеями пролетарской революции, у многих сейчас было желание праздника, расцветившего суровые и тяжёлые будни. Я тоже поддался всеобщему возбуждению, отчасти из-за вовлеченности эмоциями окружающих людей, отчасти от нежелания выделяться из общей массы.

Первого мая мы рано утром собрались на Третьем Знаменском и вышли слегка организованной толпой на место сбора нашего района. Первомайская демонстрация начиналась в одиннадцать, но наш район шёл попозже, к двенадцати. В первом часу мы ступили на Красную площадь, запруженную народом. По площади в эти годы еще ходил трамвай, и трамвайные мачты и фонарные столбы были увиты красными лентами. Въезды в Кремль были украшены зеленью, стены Кремля и сами башни с разных сторон алели большими кумачовыми полотнами и огромными лозунгами, такими как "Да здравствует всемирная Советская Республика!", "Да здравствует красное знамя свободного труда!" и другими похожими. На Красной площади установили несколько трибун для ораторов, так как микрофонов и громкоговорителей никаких не было, то в разных местах выступающие ораторы громко произносили речи для ближайших окружающих их трибуны людей, кто мог их слышать. До нас тоже доносились обрывки речей. У Кремлевской стены была сооружена большая дощатая трибуна, обитая красной тканью, на которой стояли члены ВЦИК и Совнаркома. С нами рядом шли дети, рабочие и служащие нашего района, после нас готовились пройти другие районы и некоторые части Красной армии и курсанты военных школ, которым смогли выдать к этому событию новые шинели и ботинки. Над нами низко пролетел аэроплан, и было видно как в летающей "этажерке" пилот встал на сиденье и разбрасывал листовки в честь первомайского праздника. Я даже с опаской смотрел на него в этот момент, как бы эта конструкция из реек, парусины и натянутых тросов не рухнула на людей, но всё обошлось. А Ваня Гусь впился в летящий аэроплан глазами и провожал его взглядом до тех пор, пока тот не скрылся из вида за стоящими зданиями, и с Ваниного лица долго не сходила блаженная улыбка.

После демонстрации мы отправились по домам. Лиза была радостная, сияла искрящимся глазами. Для неё это было эпохальное событие, настоящий праздник в кругу наших знакомых и друзей, и выглянувшее солнце прибавило яркого настроения. Дома мы соорудили небольшой праздничный стол из картошки с маслом и рыбой, заваренными остатками настоящего чая и нескольким кусочками сахара. А на Красной площади, как я после узнал, шли и шли колонны, ведь демонстрация продолжалась около пяти часов. Я даже удивился, надо же, столько времени членам ВЦИК и Совнаркома пришлось стоять на своей трибуне, приветствуя трудящихся и выступая с речами.

Позже, часам к пяти вечера, мы с Лизой отправились на Ходынское поле, где должен был состояться военный парад, и куда после демонстрации у Кремля поехал и Ленин с некоторыми другими видными большевиками. Мы с Лизой стояли в толпе, и с нашего места видно было немного, но я поднял ойкнувшую девушку и подсадил себе на плечо, придерживая руками за ноги. Разрумянившаяся Лиза смотрела на меня и вокруг радостными сияющими глазами. Такое красочное событие расцвечивало череду серых голодных будней, а скопление празднующего народа и гремящий бравурными звуками оркестр заряжали её приподнятым настроением. Я, радуясь за неё, честно говоря, и сам был подвержен всеобщему настрою. В один момент прохождения военных частей меня даже рассмешило явление военных самокатчиков – солдатов на велосипедах, очень уж они смотрелись для меня странно и непривычно. А после парада на земле состоялся и воздушный парад. Раскрашенные в разные цвета аэропланы стрекотали над нами моторами и показывали фигуры высшего пилотажа, а Лиза тихонько охала и хваталась за меня, когда очередная тихоходная "этажерка" переворачивалась вверх колёсами или проваливалась чуть ли не до самой земли.

Мы провели на Ходынке всё время парада, до самой темноты, и затем отправились домой. Лиза шла, держась за мою руку, но поминутно выбивалась вперёд, заглядывая мне в лицо и радостно делясь своими впечатлениями. Да и у меня самого, глядя на неё, на лицо наползала беспричинная улыбка. Придя домой, я помог снять Лизе пальто и, быстро повесив пальто на вешалку и сбросив свою шинель, не смог остановиться, стал расстёгивать многочисленные пуговички сзади на её платье. Лиза не успела ещё повернуться и так и стояла спиной ко мне, а я подошёл к ней вплотную, обнял девушку за стройную талию и стал касаться губами её волос, ушек, шеи, потом провёл руками вверх по её телу. Лиза откинула голову мне на плечо, прижавшись ко мне спиной, и прикрыла глаза. Наполовину снятое платье осталось на поясе, и я поглаживал обнаженный живот и грудь девушки. Через закушенную губу у неё вырвался тихий стон… Из постели через пару часов нас выгнало только обострившееся более обычного чувство голода…

Первомайские празднования настроили многих на оптимистический лад. Произошел, по словам Ленина, триумф Советской власти и триумфальное шествие большевизма по всей огромной стране. Советская власть, казалось, прочно установилась, и трудящиеся впервые отметили день труда в государственном масштабе. Даже в вышедшей незадолго перед первомаем в "Правде" статье Ленина сменились акценты и ставились новые задачи. Газеты, особенно "Правду", у нас в милиции читали вслух, группками, обступив чтеца, обсуждали и высказывали свои, часто наивные, мнения. И "Очередные задачи Советской власти", работу самого Ленина, имевшего среди рабочего населения огромный авторитет, само собой, не могли обойти вниманием. Мне тоже было интересно, что же там большевики предполагают, и куда ныне стремятся идти. Название статьи мне было знакомо, в молодости, наверное, слышал, но содержание, конечно же, вылетело из головы.

Время "красногвардейских атак" на капитал закончено, писал Ленин, и закончено победоносно. Пришла пора перейти к социалистическому строительству, в котором главной задачей стала задача управления. Разрушенной войной, измученной разрухой, безработицей и голодом стране крайне необходимо сохранение элементарного порядка, восстановление производства и экономический подъем. Общим лозунгом момента, по словам лидера большевиков, становятся "веди аккуратно и добросовестно счет денег, хозяйничай экономно, не лодырничай, не воруй, соблюдай строжайшую дисциплину в труде". Необходимо переломить стихийный анархизм, усиленный озверением и одичанием в войне, говорилось в газетной статье.

Как я понял, былая попытка дать на предприятиях непосредственную власть рабочим через фабзавкомы не оправдала себя, буквальное понимание лозунга "фабрики рабочим" часто приводило к ухудшению производства. Придётся использовать опыт, знания и труд бывших буржуазных специалистов, даже с повышенной относительно рабочих оплатой их услуг, решил Ленин. Правда, я не понял, почему специалистов называли буржуазными? Только в силу того, что они работали когда-то на буржуазию? — ну так и рабочие на фабриках раньше работали на неё же. Разве что, специалисты имели хорошее образование и более высокий доход, и поэтому их менталитет, независимо от происхождения, уже совсем не соответствовал беднейшим и, зачастую, необразованным, слоям населения.

Необходимо также, чтобы эти беднейшие слои, рядовые представители массы, привыкшие раньше выживать в трудных условиях и нацеленные на то, чтобы взять хоть какие-то ближайшие блага жизни, не поддались мелкособственническим стремлениям "урвать" и "хапнуть", убедились, что так нельзя, этот путь ведёт к усилению разрухи и гибели, писал Ленин. И текущая задача партии большевиков, по его словам, повернуть массу на путь порядка и трудовой дисциплины. Объяснимый при революционном освобождении "митинговый демократизм" должен преобразоваться в сознательную дисциплину труда и подчинение советскому руководителю производства. От стихийной анархии к пролетарской сознательности, от упадка экономики к повышению производительности труда через повышение дисциплины, через развитие крупной промышленности, через образовательный и культурный подъем населения, через использование всего ценного в науке, технике и организации труда, через соревнование. Примерно такие задачи и цели ставил и выносил на газетную полосу известный лидер большевиков.

В статье были заметные тенденции к централизации, чаще всего встречались слова "учет и контроль", всенародный и в общегосударственном масштабе, в смысле производства и распределения продуктов. В то же время были призывы к "пролетарскому демократизму", в отличие от "буржуазного парламентаризма". Были и совсем утопические, на мой взгляд, моменты, такие как "бесплатное выполнение государственных обязанностей каждым трудящимся, по отбытии 8-часового "урока" производительной работы". В итоге мне трудно было сказать, во что бы это потом могло бы вылиться, если бы не начавшаяся вскоре гражданская война…

В мае земля начала подсыхать, и в одно из воскресений, договорившись с Пашей Никитиным и Ваней Гусём, мы с Лизой и с ребятами отправились на глухую окраину Сокольничьей рощи (ныне парк Сокольники). В девятнадцатом веке в роще были проложены просеки, веером расходящиеся от центра, устроены каскады прудов, но после двух недавних революций парк пришёл в запустение. Мы набрали в милиции патронов и в Сокольниках за прудами, используя склоны местности, устроили импровизированное стрельбище. Нарубив Пашиным топориком из сухостоя чурочек, составили из них в ряды мишени и для начала стали соревноваться с ребятами в стрельбе из наганов. Всё же молодость тела даёт о себе знать, и я тоже был слегка захвачен азартом состязания, а парни перед моей Лизой не хотели ударить в грязь лицом. С небольшой и, наверное, всё-таки ненужной гордостью скажу, что выиграл состязания я. За мной шёл Ваня, и Паша следом за ним.

Я посмотрел как Павел держит револьвер, и это вызвало у меня удивление:

— Паш, а зачем ты руку-то в локте так сгибаешь?

— Не знаю, — пожал он плечами. — Вроде как мушку лучше видно.

— Так у тебя рука неустойчива, и ствол ходуном ходит, вот и попадаешь меньше, — сказал я.

— Ну а ты как считаешь лучше? — поинтересовался Павел.

— Ну, вот так, например, — показал я хват револьвера двумя вытянутыми вперёд руками, встав лицом к мишени, чуть отставив назад правую ногу и слегка согнув колени.

— А, так ты двумя руками держишь, так же неудобно, — возразил Паша.

— А ты попробуй, — предложил я. — Ничуть не хуже чем одной рукой, и наган держишь устойчивей, точнее бьёшь.

Никитин попробовал встать в двуручную стойку. Сначала положение тела вызывало у него неудобство, но выхватывая несколько раз наган и направляя его на мишень, он признал, что привыкнуть можно, и целишься быстро. А исстреляв целый барабан револьвера, Паша изумленно заметил, что и вправду держать легче и дуло не дёргается.

— А с одной руки стрелять знаешь как? — спросил Ваня, с интересом слушавший наш с Пашей разговор.

— Ну вот так как-то можно, — показал я, встав почти боком к мишени, выставив правую ногу вперёд и перенеся вес тела на неё, взял наган в правую руку и вытянул её в сторону цели, а согнутую левую руку прижал к корпусу.

— Стоишь как влитой, — одобрительно отозвался Ваня, попробовав выстрелить несколько раз так, как я показывал.

Парни стали обсуждать и опробовать достоинства и различия хватов двумя и одной рукой, а я подошёл к Лизе и предложил ей пострелять из моего браунинга, патроны для которого мы взяли, а вот для Лизиного дамского не нашли. Беспокоившись за свою девушку, давно уже хотел научить Лизу стрельбе, чтобы она могла обращаться с оружием и защитить себя, ведь я не всегда могу оказаться рядом. Дай Бог, ей это не понадобится, но в наше опасное время с убийствами и ограблениями на каждом шагу такое умение может и сберечь жизнь. Для начала я вынул магазин из пистолета и, оттянув назад затвор и отпустив, проверил, что в стволе не осталось патрона. После этого дал Лизе подержать пистолет в руках, привыкнуть к нему и попробовать встать в двуручную стойку. Сделать правильно у неё получилось быстро, и я попросил её несколько раз потренироваться, вставая в стойку из расслабленного положения. Смотрелась она, на мой взгляд, одновременно мило, забавно и грозно – стройная красивая невысокая девушка в пальто и длинном платье, стоит уверенно и широко расставив ноги и вытянув вперед настоящее смертоносное оружие. Затем я предложил ей понажимать на спусковой крючок и пощелкать им без выстрела, патронов в пистолете-то не было. И вот тут возникла проблема – при нажатии ствол пистолета у Лизы дёргался и уходил с линии прицеливания. Я положил Лизин указательный пальчик нужной фалангой на крючок и стал нажимать вместе с ней, а потом попросил проделывать это упражнение – нажимать пальцем на крючок так, чтобы кисть не наклонялась и пистолет не дрожал. После некоторого времени у неё стало получаться.

— Попробуем с патронами? — спросил я её, и Лиза кивнула, выжидающе глядя на меня.

Зарядив магазин и взведя затвор браунинга, аккуратно передал его девушке, и та, сжав губы, и мило сосредоточенно нахмурясь, нацелила пистолет на обтёсанный чурбачок, стоящий на темном пне. Потом стала правильно выжимать спусковой крючок, раздался выстрел, и чурбачок, брызнув светлыми щепками, слетел со старого пенька.

— Я попала! — восторженно закричала Лиза, оборачиваясь ко мне, и я еле успел перехватить её правую руку с пистолетом.

— Лизонька, только оружие в сторону от цели не уводи, а то у тебя пули на радостях во все стороны полетят, и ты тут всех нас перестреляешь, — с напускной строгостью сказал я девушке.

— Ой!.. — Лизина левая ладошка прикрыла рот, а расширившиеся поначалу глаза виновато потупились. — Сашенька, прости, я поняла…

Расстреляв все патроны в магазине, Лиза уверенно научилась попадать в небольшую деревянную плашку в десяти шагах. Я попробовал с ней разучить одноручную стойку, таким же образом – сначала без патронов, нажимая вхолостую, потом со снаряженным магазином. И одной рукой у девушки неплохо получалось на небольших расстояниях, ну да на двадцать пять метров ей и не надо. Радости Лизы не было предела, она бы запрыгала от избытка чувств, если бы не сдерживала себя и не помнила о строгости обращения с оружием.

Когда она закончила стрельбу из второго магазина, я взял у неё браунинг, проверил, что патронов в нём не осталось, и показал Лизе ещё кое-что:

— А ещё вот что, послушай, Лиз. Не всегда тебе могут дать спокойно целиться, и напавший на тебя будет слишком близко, и тогда держать вытянутыми руки с оружием опасно. Смотри, если держать пистолет вот так… — я прижал руку с оружием к правому боку рядом с животом, нацелив его вперёд, а левую руку согнул в локте и прижал к груди, — …то напавший не сможет ударить по руке с пистолетом, а раз он близко, ты мимо него не промахнешься. И пистолет в прижатой руке держится крепко. На, пощелкай, — и я передал Лизе браунинг.

— А целиться как? — спросила она.

— Ствол направляешь вперёд и стреляешь во врага в упор, — сказал я. — А если нужно чуть вбок, то поворачиваешь всё тело с рукой и пистолетом.

Девушка попробовала несколько раз встать в эту позицию и пощелкала спусковым крючком. Зарядил магазин и дал ей выстрелить пару раз из такого положения, для привычки и понимания. Попасть она никуда не попала, но я и не ожидал, в большого грабителя не промахнёшься, лишь бы она не растерялась.

Парни тоже захотели подержать в руках браунинг, очень им было интересно попробовать и почувствовать отличия от нагана. Каждый пострелял по магазину и уважительно покивали головами:

— Хорошая штука, прямо скажу, — вынес вердикт Ваня. — Не маузер, конечно, но вещь!

— А ты из маузера стрелял? — загорелись Пашины глаза.

— Ну нет, не стрелял, — смущенно признался Ваня. — У братцев-балтийцев видел, они рассказывали. Но маузер это ж такой форс!

Я не стал ничего говорить "за маузер", сам не стрелял, врать не буду, ну что-то мне подсказывает, что в стрельбе он не так удобен и хорош, как внушительно выглядит. Пока же, наконец, и я добрался до своего браунинга, снарядил магазины патронами, и стал их отстреливать по мишеням. Пистолет просто лег в руку, держать было гораздо удобнее револьвера. При выстреле смещался меньше, и кучность оказалась выше, может, более низкое расположение ствола сыграло роль, может, эргономика и форма рукоятки. Спуск был с меньшим усилием, что тоже влияло на точность. В общем, мне браунинг понравился. Единственный минус, на мой взгляд, в нём не было самовзвода, в отличие от моей "офицерской" версии нагана, при внезапной угрозе быстро не выстрелишь. Ну, что ж, у каждого свои недостатки, мысленно вздохнул я.

Проведя таким образом день и приятно, и с пользой, мы засобирались домой, уже и темнеть начало. Парни шли, спорили об оружии, Ваня пересказывал байки, какие слышал от собратьев-матросов, Паша недоверчиво внимал. А я шел с Лизой, державшей меня под руку, и получал удовольствие от вечера, весеннего воздуха, любимой девушки рядом со мной, и от полученных новых впечатлений. Потом вспомнив кое-что, наклонился к Лизиному ушку и сказал:

— Солнышко, я уверен, что ты теперь не растеряешься и сможешь при надобности применить свой пистолет, ты у меня теперь опытный стрелок… — на этих словах девушка хихикнула и легонько двинула меня локотком в бок, — но лучше всё же до стрельбы дело не доводить, а куда-нибудь спрятаться или убежать. Но уж если достала оружие, то бей! Понимаешь? — и я внимательно посмотрел на Лизу. Та посерьезнела, задумалась на секунду и кивнула, и какое-то время еще шла обдумывая эти слова. Вскоре, правда, вновь оживилась и принялась стрелять, на этот раз в меня и глазами. И я понял, что вечер сегодня тоже, без сомнения, удастся!..

В следующее воскресенье Лизе понадобилось переговорить с Софьей Александровной по какому-то женскому вопросу касательно деталей дамских нарядов. Мы уже третий месяц в Москве, пообвыклись, моя стройная девушка перестала выглядеть так бледно, как ранее, и Лизу потянуло к шитью, каким она и занималась в её родном Петрограде. Мы направлялись ко входу во двор к Романовским, и заметил, что из прохода на улицу вышел смутно знакомый молодой человек в офицерской шинели. Через секунду я его вспомнил, это был Владимир, сын Андрея Георгиевича и Софьи Александровны. Но не лицо его привлекло моё внимание и показалось странным: вторая сверху пуговица на шинели была больше обычных и другого цвета. Я озадаченно нахмурился – что-то же подобное я когда-то знал и в эти мгновения спешно пытался вспомнить…

******************************************

Интересные ссылки:

И. Ратьковский. Дзержинский. От "Астронома" до "Железного Феликса".

https://www.litmir.me/bd/?b=593037

Симбирцев И. ВЧК в ленинской России. 1917–1922: В зареве революции. Гл.7 Человек в шинели (Ф. Э. Дзержинский).

http://www.plam.ru/hist/vchk_v_leninskoi_rossii_1917_1922_v_zareve_revolyucii/p7.php

Приказы, распоряжения, статьи и выступления Ф. Э. Дзержинского в Гражданскую войну.

http://iknigi.net/avtor-feliks-dzerzhinskiy/107594-stalin-i-gosudarstvennaya-bezopasnost-feliks-dzerzhinskiy/read/page-1.html

http://iknigi.net/avtor-feliks-dzerzhinskiy/107594-stalin-i-gosudarstvennaya-bezopasnost-feliks-dzerzhinskiy/read/page-2.html

Бонч-Бруевич М. Д. "Вся власть Советам!" Чехословацкий корпус.

http://militera.lib.ru/memo/russian/bonch-bruevich_md/22.html

Зайцов А. А. 1918: очерки истории русской гражданской войны. Австро-германская оккупация и 1-й Кубанский поход Добровольческой армии. Восстание на Дону.

http://www.dk1868.ru/history/zaitsov3.htm

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т.2, гл. XXIX–XXXI. Восстания на Дону и на Кубани. Возвращение армии на Дон.

http://militera.lib.ru/memo/russian/denikin_ai2/2_29.html

http://militera.lib.ru/memo/russian/denikin_ai2/2_30.html

http://militera.lib.ru/memo/russian/denikin_ai2/2_31.html

В. Горелик. Восстание на Нижнем Дону

https://www.proza.ru/2018/04/15/1258

В. Горелик. Ростовский узел

https://www.proza.ru/2018/04/17/956

М. Г. Дроздовский. Дневник. (Дневник полковника Дроздовского. Из Ясс до Новочеркасска)

http://www.dk1868.ru/history/drozd_dnevn.htm

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. "Друг кайзера Вильгельма"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=43#section_70

Казачество Российского общества XIX – начала XX вв

http://biofile.ru/his/29790.html

Волгин С. Казаки в Гражданскую войну. Части I и II.

https://topwar.ru/70689-kazaki-v-grazhdanskuyu-voynu-chast-i-1918-god-zarozhdenie-belogo-dvizheniya.html

https://topwar.ru/70867-kazaki-v-grazhdanskuyu-voynu-chast-ii-1918-god-v-ogne-bratoubiystvennoy-smuty.html

Сафонов Д. А. Казачество в революции и гражданской войне 1917–1922 гг. ("МИР ИСТОРИИ", 2001,?6)

http://www.scarb.ru/literatura/istoricheskaja/kazachestvo-v-revoljucii-igrazhdanskoj-vojne/

Лобанов В. Б. Терское антибольшевистское восстание. Современный взгляд.

https://cyberleninka.ru/article/v/terskoe-antibolshevistskoe-vosstanie-iyun-noyabr-1918-goda-sovremennyy-vzglyad

Костогрызов П. И. "Дутовщина" без Дутова: антибольшевистская борьба оренбургских казаков в апреле – июне 1918 года.

http://www.dk1868.ru/statii/pavel/Dutov1.htm

Казачество в начале ХХ века. Казачья жизнь.

https://s30556663155.mirtesen.ru/blog/43052581577/Kazachestvo-v-nachale-HH-veka.-Kazachya-zhizn.

Постановление Временного правительства Об отмене вероисповедных и национальных ограничений 22 марта 1917 года.

http://constitution.garant.ru/history/act1600-1918/5413/

Кожинов В. "Россия – Век XX (Книга 1, Часть 2)" (О восстановлении казачьих войск)

https://www.litmir.me/br/?b=48223&p=75

Первый военый парад русской революции. 1 мая 1918 года.

http://maxanto.ru/news/top-novostey/pervyy-voenyy-parad-russkoy-revolyutsii

В. Горелик. Очередные задачи и очередные проблемы

http://www.proza.ru/2018/04/14/1087

В. И. Ленин. Очередные задачи Советской власти.

https://www.marxists.org/russkij/lenin/works/36-2.htm

В следующее воскресенье Лизе понадобилось переговорить с Софьей Александровной по какому-то женскому вопросу касательно деталей дамских нарядов. Мы уже третий месяц в Москве, пообвыклись, моя стройная девушка перестала выглядеть так бледно, как ранее, и Лизу потянуло к шитью, каким она и занималась в её родном Петрограде. Мы направлялись ко входу во двор к Романовским, и заметил, что из прохода на улицу вышел смутно знакомый молодой человек в офицерской шинели. Через секунду я его вспомнил, это был Владимир, сын Андрея Георгиевича и Софьи Александровны. Но не лицо его привлекло моё внимание и показалось странным: вторая сверху пуговица на шинели была больше обычных и другого цвета. Я озадаченно нахмурился – что-то же подобное я когда-то знал и в эти мгновения спешно пытался вспомнить…

Сам Владимир повернул на улицу и, не глядя по сторонам, быстрым решительным шагом стал удаляться в сторону Садового.

— Лиза, прости, возникла срочная надобность заняться одним делом. Сходишь к Романовским без меня? Только не говори им о моём внезапном уходе, скажи просто, служба, — обратился я к девушке. После её слегка озадаченного кивка поцеловал Лизу в щеку, перешёл на другую сторону улицы и стал следовать в отдалении за молодым человеком.

Владимир двигался уверенно к какой-то ему известной цели, не оглядывался и не вертел головой, так что моя озабоченность тем, что он мог меня узнать при выходе из двора, несмотря на достаточно большое расстояние, стала постепенно уменьшаться. Мы шли по разным сторонам улицы, вот офицер дошёл до Садового кольца, помедлил, посмотрел направо, а затем, увидев подходящий с той стороны трамвай, стремительно пересёк проезжую часть до трамвайных путей и вскочил в подъехавший вагончик.

Что делать? Бежать к трамваю и успеть запрыгнуть в него? Привлеку к себе внимание, а Владимир хоть и видел меня один раз пару минут, но может узнать. Ждать следующего трамвая можно долго… У перекрестка улиц я увидел рысака, запряженного в стоящее легкое щегольское ландо с откинутым верхом. Быстрым шагом подойдя к экипажу, я забрался в него и сказал сидящему впереди кучеру:

— Вон за тем трамваем потихоньку двигай, но не догоняй!

— Солдатик, а у тебя мошна-то набита? Пять червонцев, ежели недалеко, а коль далече, то и поболее, — сказал невозмутимо кучер, не двигаясь с места.

— Не боись, расплачýсь, — ответил я извозчику, показав вынутые из кармана несколько купюр, а сам внутренне чуть не заскрипел зубами, накатайся я так на сотню, и нанесу существенный удар по нашему с Лизой бюджету. Это ж рысак, а не те деревенские извозчики в колымагах, на которых мы в милиции иногда ездили гурьбой.

Кучер удовлетворённо кхекнул, дёрнул вожжами и слегка пошевелил кнутом, рысак тронул с места легкую повозку и потрусил не спеша вслед за указанным транспортом. Трамвай миновал Триумфальную площадь, вокруг которой стояли театр, кинотеатр, цирк и сад "Аквариум". Может, молодой человек собрался сюда на встречу в одно из этих заведений? Я издалека вглядывался в выходящих из трамвая людей, но Владимира среди них не было. Едем по кольцу дальше, наше ландо неспешно передвигается, не приближаясь к трамвайному вагончику. При каждой остановке я всматриваюсь в сходящих с трамвая пассажиров, мужчин в шинелях полно, но знакомого лица не вижу. Так мы приблизились к Арбату, немного не доехав до которого, трамвай остановился на очередной остановке на Смоленской площади. Высотного здания МИДа за Арбатом еще, понятно, не стояло, а на Смоленской площади располагался рынок, на котором уже появился "французский ряд", где торговали бывшие обедневшие и потерявшие всё дворяне. Ну вот, наконец-то! В одной из фигур в шинели я вижу искомого молодого человека, пропустившего мимо себя еще один трамвай, выезжавший с Арбата, который в эти годы не был пешеходным, и идущего в сторону рынка.

— Стой! Здесь останови, — скомандовал я извозчику. — Сколько с меня?.. — чуть было не сказал "натикало по счетчику".

— Семь червонцев досюдова, — ответил настороженный кучер, глядя на меня из-под насупленных бровей.

Я быстро порылся в кармане, набрал семьдесят рублей, посматривая мельком в сторону идущего вдалеке молодого офицера, и сунул деньги в руку "лошадиному таксисту".

— От, благодарствую, — отозвался кучер, пряча выручку куда-то за пазуху своего кафтана. — А то хошь, барин, и ещё покатаю, да с ветерком!

— Сейчас не требуется, — сухо сказал я и добавил. — Какой я тебе барин? Нынче все товарищи, — и спрыгнул с повозки, а в голове крутилась мысль: "Он по привычке меня барином назвал, или замашки у меня проглядывают барско-интеллигентские? Может, надо было поторговаться, и в процессе обретения договорённости ещё и наганом помахать? По нынешним революционным временам вполне себе аргумент. А то проколюсь когда-нибудь нетипичным рабоче-крестьянским поведением… Опасно это… Контролировать надо себя, и за окружающими внимательнее наблюдать, повадки копировать". По ходу самобичевания и вживания в роль чуть было не дёрнулся сморкнуться на землю, зажав ноздрю пальцем, потом спохватился и решил не привлекать к себе внимания громкими звуками и лишними телодвижениями.

Владимир тем временем дошел до площадки перед входом на рынок и стал прохаживаться из стороны в сторону, посматривая вокруг. Я как раз миновал дом с вывеской "Ресторацiя Зверева" и спешно юркнул, чтобы не быть замеченным Владимиром, в ближайшую из многочисленных лавок, выходивших витринами на Смоленский рынок. Оглядевшись и заметив изумлённые взоры, я выглянул через дверь со стеклянным окном наружу и, улучив момент, когда молодой человек, прохаживаясь, отвернулся в другую сторону, быстро перешёл в соседнюю лавку – первая оказалась магазином дамского белья.

Во второй лавке, торгующей, к счастью, разнообразной верхней одеждой и имевшей достаточное количество посетителей, я стал толкаться у прилавка, соседнего со стеклянной витриной на улицу, и посматривал сквозь стекло на площадку перед рыночным входом. На ней же я заметил и другие фигуры, похожие на моего знакомого офицера. Это были молодые люди, большей частью в шинелях, но были трое и в цивильных пальто, однако у всех у них была одна примечательная деталь – выделявшаяся ли цветом пуговица, как у Владимира, или как у кого-то красные ленточки, торчавшая из второй сверху петлицы, а один так вообще воткнул в петлю пуговицы какой-то засохший цветок. Выглядели они исполняющими суровую и важную миссию. Ну да, в эти дни кто только не говорил о "тучах, сгустившихся над многострадальной Родиной" и о "спасении великой России". Молодые люди делали вид, что не обращают друг на друга никакого внимания, но при этом переглядывались со значением и быстро отворачивались, преувеличенно интересуясь рынком и видневшимися рядами. Ну ровно дети малые, скрывающие великий секрет! Конспираторы офицерские, в шпионов не наигрались. Хотя, возможно так и есть, не наигрались. Несмотря на взрослый и мужественный вид, вряд ли кто из них был старше двадцати пяти.

Однако, вопрос: для чего они устроили тут подобное представление? Если есть действующие лица, значит, должны быть и зрители, не меня же таковым считать, думаю, на меня они не рассчитывали. Или не зритель, а режиссёр? И я принялся оглядывать спешащих, стоящих, толкущихся перед рынком людей. Других выбивавшихся из общей движущейся картины и стоящих на месте фигур было мало: две женщины средних лет о чём-то разговаривали, держа в руках плетёные корзинки, старичок в очках и с седоватой бородкой клинышком стоял сутулившись и опираясь на простенькую трость… а, нет, он просто делал передышку, и уже продолжил свой путь, делая мелкие и частые шажки и неся на рынок под мышкой пару книг. Кто ещё? Да больше-то и нет, все в движении. Тогда посмотрим, кто не покидает окружающей вход в рынок площадки.

Я попытался охватить взглядом всю территорию и через некоторое время наблюдения заметил двоих мужчин, ходящих по площади из конца в конец и посматривающих вокруг на окружающих людей и друг на друга. Оба были лет сорока, один был в шинели и фуражке без кокарды, другой в черном пальто и шляпе, однако его осанка намекала на военную карьеру. Я стал присматриваться к обоим, стараясь не впиваться в них взглядами и надолго не них не задерживаться. "Шинель" посматривал на собравшихся молодых офицеров с условными знаками в петлицах, и те в ответ бросали на него осторожные взоры. "Пальто", напротив, не привлекал внимания собравшихся, но также разглядывал пришедшую на смотр молодёжь. Я так понял, что начальник группы показывает свой набор старшему "куратору", это единственное, что пришло мне в голову.

Ага, вот "парад" и закончился. "Шинель" развернулся и пошел по Садовому, покидая Смоленскую площадь. Молодые люди стали расходиться в стороны, кто-то затерялся в толкучке рынка, кто-то пересёк Садовое кольцо и пропал в ближайших переулках. Один офицер, идущий мимо моей витрины, дернулся было по дороге сорвать красную ленточку, торчащую из петлицы шинели, но спохватился, разжал руку и бросил по сторонам настороженные взгляды. А "Пальто" рассеянным взглядом обвёл площадь, медленным шагом прошёлся в одну сторону, дошёл до конца, потом развернулся и, постепенно убыстряя шаг, пошёл в противоположном направлении. Дойдя до выхода на Смоленскую площадь улицы Арбат, "Пальто" повернул на неё и скрылся за углом, дальше мне из лавки не было видно. Я поспешил к выходу, но тут в открывшуюся снаружи дверь вошла пара посетительниц, расталкивать которых я не решился. Они не спеша вошли, и, пропустив их внутрь, я выскочил за их спинами в открытую дверь и почти бегом двинулся к углу Арбата.

Перед улицей я притормозил и спокойным шагом пересек улицу и выходящие с неё трамвайные пути, слегка повернув голову и скользнув взглядом по улице. "Пальто" оказался неожиданно близко, метрах в двадцати от меня, в этот момент поворачиваясь ко мне спиной и начиная идти по Арбату к центру. Как это он тут оказался? От лавки до угла было метров сорок-пятьдесят, да ещё, пока я из лавки выбирался, время шло, он же должен был далеко уйти. Видно, "Пальто", зайдя с площади на улицу, почти сразу остановился и какое-то время смотрел назад. Да-а, это мне сильно повезло, что я замешкался на выходе из лавки. Хорош бы я был, выскочив за ним бегом из-за угла прямо перед его носом.

Дойдя до другой линии домов, я медленно пошёл вдоль них, стараясь увеличить расстояние до преследуемого и стараясь не смотреть на него, во избежание – мало ли, вдруг он неожиданно шнурки завязывать начнёт или опять внезапно остановится и развернётся. По сторонам улицы стояли двух- и трёхэтажные дома, встречались доходные дома и повыше. На первых этажах находились магазины, некоторые ещё работали. Над магазинами и лавками висели многочисленные вывески с названиями товаров и фамилиями владельцев. На винном магазине мой взгляд зацепился за знакомую фамилию – часто уже встречалась, даже на трамваях рекламные вывески прицеплены.

Арбат показался мне недлинным, и вскоре мы с маскирующимся под штатского военным дошли до начала улицы. Незадолго перед ним "Пальто" перешёл на мою сторону домов и свернул за угол на тротуар Пречистенского бульвара (ныне Гоголевского). Напротив виднелось здание "Художественный электро-театръ", так назывался этот старейший кинотеатр.

Я прошел вперёд, ближе к Электротеатру и повернул направо на центр Пречистенского бульвара, заросшего деревьями и находившегося заметно выше дороги и тротуара справа, по которому шёл "Пальто". Слева от меня ещё сильнее возвышалась дорога со второй стороны бульвара. Идя так, чтобы из-за склона я мог впереди видеть спину уходящего "объекта", я старался не сильно к нему приближаться, но и не отставать. "Пальто" несколько раз оглядывался, делая вид, что праздно поглядывает по сторонам. В такие моменты я смещался влево, стараясь прикрываться, насколько возможно, склоном, но, как мне показалось, он не смотрел на центр бульвара, а лишь на дорогу и тротуар позади себя. Двигаясь таким образом, мы прошли весь Пречистенский бульвар, в конце которого при выходе на площадь, где по прежней жизни я помнил арку и вестибюль метро "Кропоткинская", стояла старинная невысокая белокаменная церковь.

Вдалеке слева виднелся широкий, в византийском стиле, храм Христа Спасителя, очень похожий на такой, как я его помнил – только я помнил его построенным заново, а здесь он был ещё не взорванным. "Пальто" прошёл Пречистенку и повернул на Остоженку, уходившую под острым углом к первой, и стал удаляться по ней. Здесь мне оказалось гораздо сложнее – улица была не очень широкой и не так уж людной. Пришлось остановиться на площади, не вступая на улицу, и отстать от преследуемого на значительное расстояние. К моему счастью, "объект" больше не проверялся, не оборачивался и шёл спокойно.

Пройдя несколько переулков, "Пальто" свернул в очередной, и я ускорился, стараясь не привлекать излишнего внимания, а угол поворота в нужный переулок обошёл на большом расстоянии от него. Показалась проезжая часть переулка, и я увидел вдали "объект", который скрывался за изгибающейся улочкой, обходящей какой-то монастырь. Повторяю приём с ускорением и после поворота переулка вижу впереди своего преследуемого, который подходит к ещё одному слегка изгибающемуся участку улочки. Опять быстро иду, прижимаясь к одной стороне дороги с тем, чтобы "объект" не сразу увидел меня за изгибом улочки, если вдруг обернётся.

Вот встретился перекрёсточек. Ну и куда ты? Прямо? "Пальто" повернул направо, и мне пришлось перейти чуть ли не на бег, боясь упустить его в переплетенных под разными углами этих мелких улочках и двориках. Однако, свернув за угол, я никого не обнаруживаю. Что за незадача! Где же он, упустил?! Он заметил хвост? Да вот же, от этого переулочка недалеко отходит под углом вбок очередной его собрат, спешно достигнув который в первом же доме вижу крыльцо с закрывающейся дверью и скрывающуюся за ней спину своего "объекта". Прохожу мимо, бросаю взгляд на адресный указатель на доме: "Молочный пер. д. 2", и вывеску на двери: "Лѣчебница для приходящихъ больныхъ доктора Аксанина. Кв. 7, прiёмъ больныхъ 12-2".

"Он сюда лечиться пришёл, что ли?" — на ходу, двигаясь далее по переулку, рассуждал я. Да нет, не может быть. Должно быть, явочная квартира, или встреча с кем назначена. И что-то мне такое похожее вспоминается, читал же когда-то… Вспомнил! Где-то здесь на Остоженке, и вроде бы каком-то переулке, может статься, и в Молочном, был один из штабов Савинковской подпольной организации "Союз Защиты Родины и Свободы". И что теперь мне делать с данным открытием? Не для собственного же любопытства я обогнул сегодня пол-Москвы?

Савинковские или какие иные мятежи окончатся их поражением и не приведут ни к чему хорошему, понимал я. Будут убиты сначала одни люди, с "красной" стороны, потом боевые столкновения, взаимное истребление, подавление мятежей силой, и новый гибельный виток расправы, и смерти людей уже с "белой" стороны. Чем меньше мятежей, тем больше людей останутся в живых, подумал я, тем меньше будет и без того нарастающая взаимная ненависть и ожесточенность различных сторон в гражданской войне. Быть может, удастся избежать большего зла – гибели многих, и кого-то минует участие в мятежах и восстаниях, и они останутся в стороне, кого-то не затронут заговоры и открытая вооруженная борьба, до кого-то не дотянутся уменьшенные волны "красного" и "белого" террора, и какое-то число людей останется по этим причинам в живых. И я не понимал, как возможно избежать другого зла, пусть и чуть меньшего – почти неизбежной гибели остальных, ведь относительно "мирный" период заканчивается, и противостояние со взаимным озлоблением будет нарастать. Тяжело вздохнул и отправился в знакомое районное ЧК. Я был уверен, что Романовских и их сына не заденет, низовой состав, таких больше тысячи было, а Владимира только-только присоединили к какой-то из мелких конспиративных групп, он и засветится нигде не должен был успеть.

Несмотря на выходной день, в ЧК как и не уходили. По воспоминаниям, и "железный Феликс" в ВЧК спал в кабинете на раскладушке за ширмой. Пост на входе преградил мне путь, но, узнав к кому я иду, вызвал сопровождающего, и меня довели до кабинета. Петерсонс не высказал особого удивления при виде меня. Поздоровавшись, я изложил ему сегодняшние события, свои наблюдения и итог моей ходьбы. И без того не светящееся благодушием лицо его стало жёстким:

— Вот они где прячутся, офицеры недобитые! Огромная вам, товарищ Кузнецов, пролетарская благодарность за проявленную бдительность! Сейчас же отправим туда отряд и арестуем контру.

— Погодите, предложение у меня, товарищ Петерсонс! — остановил я его. — В сей час неизвестно, кого там сможем заарестовать. Может, этот офицер скрытый ушел уже. Я думаю, наблюдение надо установить за тем местом. А как появятся они скопом на собрание какое, тут же их и сцапать.

Петерсонс задумался, потом проговорил:

— Предложение как будто бы дельное. Но если упустим офицеров, то спросим с вас по всей строгости.

Мне стало не очень уютно, неизвестно, по какой "всей" строгости соберутся спрашивать. И узнавать не хочется. Но делать нечего, не на попятную же сдавать.

— Тогда и как проводить наблюдение, тоже мне решать, — сказал я.

— Назвался груздем… — усмехнулся Петерсонс. — Ваше предложение, вам и исполнять. Что думаете на этот счёт?

— Думаю, что толпиться рядом с тем домом нельзя, как на виду все будем, спугнём, — поделился я соображениями. — Надобно пункт наблюдательный организовать, комнату снять поблизости с окнами на требуемое место. Там доходный дом напротив стоит, можно попробовать…

— Хорошая мысль, — одобрил чекист. — Выделим вам фонд из кассы на оплату комнаты.

— И еды бы какой, — попросил я, — и напарника. А то как даже до ветру отлучиться, вдруг да упустишь кого.

— Само собой, — кивнул Петерсонс. — А товарищу Розенталю я позвоню, предупрежу насчет вашей занятости.

Я и так думал, что одного меня не отпустят, я же не чекист, беспартийный и не особо проверенный ещё. Да напарник мне и впрямь не помешает, и наблюдение делить пополам можно, и в бытовом плане тоже легче будет. Придали мне в помощь молодого матроса, Гришу, призванного на флот из рабочих. Это удачно для меня получилось, был бы он из крестьян и завёл бы разговоры "а вот у нас в селе…", так смог бы понять, что никакой я не бывший крестьянин, и в деревенских делах ни ухом, ни рылом. Выдали нам денег из кассы, и пошли мы с Григорием присматривать подходящую точку для наблюдения. Доходный дом напротив дома номер два в Молочном стоял удобно. Однако, подходящих свободных комнат не было, как мы узнали в домовом комитете. Были с окном во двор, но нам они не подходили. На улицу смотрели чердачные помещения, либо полуподвалы – в таких тоже жили, причем, бывало, и помногу, так как они были гораздо дешевле средних этажей, и селился в них бедный люд: на чердаках студенты, в полуподвалах подсобные рабочие и мелкие ремесленники.

Комната нашлась с подходящим окном, выходящим на нужное крыльцо второго дома. Правда, комната была темной и сырой, а окно было и так не особо большое, да еще и наполовину утоплено в землю, находясь в яме ниже уровня тротуара. Но через его верхнюю половину улицу было видно. Мебели не было почти никакой: четыре топчана из досок на кирпичах, табурет, стол с треснувшей столешницей, да небольшая печка. Стены были в потёках от сырости и местами с заведшейся плесенью в нижних частях.

Сегодняшний остаток дня мы с Гришей провели за совместным наблюдением. Посетители ходили не то чтобы часто, но больше двух десятков прошло. Были простые люди, мастеровые, бывало и женщины небогатого вида. Видели мы и заходивших бывших военных, в шинелях без погон и фуражках. В цивильном тоже попадались, но по военной выправке было понятно, что не штатские. Зачем я заварил и влез в эту кашу? Честно признаюсь, захотел я поймать Савинкова. Вот уж кто-кто, а он пользы стране ни до революции, ни после не принёс: бывший эсер-террорист, бывший незадачливый министр в правительстве Керенского, сейчас опять заговорщик-террорист. Захвати я его, и пользу принесу, и авторитет у меня сильно повысится, который можно будет использовать на пользу делу.

Собственно, на Савинкова нас и Петерсонс ориентировал – показал фотокарточку, на которой я его и узнал, но виду не подал, конечно, только вгляделся внимательно. Кроме Савинкова нам поручили замечать всякого вида иностранцев, выглядевших "не по-нашенски", так как ЧК подозревала (и небезосновательно, как я помнил из своего времени) посольства бывших союзничков по Антанте в помощи всякого рода заговорщикам. Занимались этим они, как я понимаю, не от любви к России или из благородных побуждений "помочь свергнутой законной власти и устроению порядка", а из вполне корыстных желаний продолжить военные действия на восточном фронте, чтобы Германия не снимала отсюда благодаря перемирию свои дивизии и не отправляла их на западный фронт, где от этого страдала Антанта.

К концу дня поток посетителей прекратился. Мы договорились с Гришей, что он еще подежурит и понаблюдает вечером, а я появлюсь завтра с утра. Мне надо было возвращаться домой, там Лиза уже, наверное, волнуется, да и не было, как я помню из мемуаров, у савинковцев вечерних собраний. А Гриша пусть смотрит, если ему хочется, не могу же я ему сказать: "я точно знаю, они только днём собираются". Перед уходом я постучал к нашему дворнику, где в доходном доме мы сняли полуподвальную комнату, и за небольшую денежку купил немного деревянного хлама, который и принёс Грише со словами: "На, вот, печку потопи, ночи нынче ещё холодные, а ты в бушлатике вон, замёрзнешь к утру как цуцик". В комнате на топчанах не было даже одеял. Я-то, хоть и потеплело на улице, пока ходил в шинели и папахе, благо, жары ещё не наступило. Гриша хорохорился по молодости и пробурчал: "Да ладно, мы привычные", но взглянул на меня по-другому, с благодарностью, что ли.

Дома меня ждала немного взволнованная Лиза, я успокоил её словами о скучном, но срочном деле, и мы вместе поужинали, а то у меня уже живот стало подводить от голода. Обед бывает хоть и не особо сытный, но хоть какая-то была бы пища, но за этой беготнёй я и его пропустил. Лизе я сказал, что завтра иду не в милицию, а по заданию ЧК, и Розенталя должны предупредить по телефону. Задание нудное, и, скорее всего, на несколько дней, и в милицию я пока ходить не буду.

Утром я обнаружил Гришу на нашем наблюдательном пункте слегка продрогшим и с покрасневшими глазами. Он сжег весь дровяной хлам, которого было не так много, но к утру стало холоднее, да ещё и в сырой комнате, которую печка не могла прогреть и высушить полностью. Неудивительно, что с таким жильём, в скученности, в плохо проветриваемом сыром помещении, да ещё и со скудным питанием в девятнадцатом и начале двадцатого века была так широко распространена чахотка, какие бы болезни под этим общим названием ни скрывались. Матрос ходил по комнате и махал руками, чтобы согреться. Сказал, что не спал всю ночь, чтобы "выследить контру", но за ночь не то, чтобы кто подозрительный, но и вообще никто по адресу заговорщиков не заявился.

Я отослал его спать, сказав, чтобы он пришёл после обеда и еды какой-нибудь принёс. Ночью, как я и думал, деятельность штаба савинковцев замирала, и смысла следить по ночам никакого не было. Посетители к доктору, указанному на вывеске, стали появляться уже с утра, но не так, чтобы много. Опять шли горожане, мастеровые, даже женщина с ребенком была. Заходили и мужчины по виду не из рабочих, но сегодня таковых было немного. Савинкова не было, "иностранцев" тоже.

Такая же небогатая ситуация с визитёрами повторилась и в несколько последующих дней. Гриша мрачнел и рвался "всех там накрыть". Я уже начал тревожиться, что всё впустую, или ещё хуже – мы спугнули их организацию, и по этому адресу уже ничего важного нет. И ответственность за организацию наблюдения на мне! На четвёртый или пятый день наблюдений наше сидение в полуподвале надоело нам с Гришей до посинения, причём, чуть ли не буквального. Мне даже шинель не всегда помогала в сыром и прохладном воздухе.

Однако, к концу этого дня мужчин молодого и среднего возраста пришло в лечебницу больше обычного. Даже один из мужчин был вполне прилично одет, в хорошем пальто и шляпе-котелке, "иностранец" или нет, мы не знали, но похож. Разговаривая ранее с дворником, мы узнали от него слух о том, что будто бы в этой лечебнице и "мужские срамные болезни лечут, от гулящих баб подхваченные, вот мужики, особливо военные, сюды и ходют". Вот уж не знаю, сами савинковцы такую легенду для прикрытия пустили, или народ на выдумки и слухи горазд, но сегодняшних "пациентов" надо брать, пока они "заразу" дальше не разнесли. Ждать больше я не видел смысла. Савинков здесь не появлялся, а чем дальше, тем больше была вероятность, что их штаб могут переместить в другое место. Главного заговорщика у них я не поймаю, ну что ж, не буду у авторов будущей "Операции Трест" хлеб отнимать. Этих бы не упустить. Поэтому я отправил Гришу в ЧК:

— Вот что, Григорий. Ждать более нельзя, а то спугнём. Нынче у них заседание, видать. Вон и иностранец, кажись. Так что дуй в ЧК и вызывай десяток бойцов.

— Это мы мигом, — отозвался матрос. — А ты тут чево?

— А я тут посмотрю, чтобы контра не разбежалась, а ежели что, постараюсь задержать. Только как придёте, частью сразу в двери, а частью под окна им пост поставьте, чтобы наружу не сиганули, — посоветовал я парню.

— Ну, дык, поняли, не маленькие, — на ходу буркнул Гриша, взбегая по небольшой лесенке из полуподвала на улицу.

Сам я вышел из доходного дома, спокойно поднялся на крыльцо лечебницы и открыл дверь. Кроме цели, заявленной Грише, у меня был план подбросить ЧК данные о будущем Ярославском мятеже, но для этого надо было соорудить подходящее объяснение об источнике. Поднявшись по лестнице, я потянул за ручку дверь в квартиру докторов, которая оказалась незапертой, и остановился на пороге, оглядывая пустую полутёмную прихожую. "Ничего ж себе, конспираторы, расслабились! На шухере никто не стоит", — удивлённо подумал я.

Светильников в прихожей не было, лампа под потолком не горела, и свет в помещение проникал через световые окна – застеклённые промежутки над комнатными дверями. На стоявшей вешалке висели шинели, пальто и тужурки. Из прихожей были входы в комнаты, за двустворчатыми дверями одной из них, которая, по всей видимости, была столовой, доносились мужские голоса. Я попытался прислушаться. Говорили не тихо, но слов было не разобрать.

Вдруг раздался звук открываемой двери где-то за поворотом коридора, стук шагов, и в прихожую вошел одетый в шинель без погон светловолосый военный. Он, удивлённый неожиданностью, остановился и посмотрел на меня:

— Прошу простить, но лечебница на сегодня закрыта, — сказал он с лёгким акцентом и опять посмотрел на меня, ожидая ответа.

Я догадываюсь, что должен произнести какой-то пароль или условную фразу, но я же её не знаю!

— А то думал, что дохтур ещё принимает, — объясняю я своё появление, — а оно вона как.

Военный понимает, что я не "свой", и отвечает:

— Приходите завтра в положенное время, на вывеске написано, до двух пополудни. Прошу вас выйти.

Я поворачиваюсь к входной двери, берусь за ручку, открываю дверь и делаю шаг наружу. Военный идёт вперёд и приближается ко мне. В это время шум спорящих голосов усиливается, и из-за дверей столовой, перекрывая всех, доносится чей-то голос: "Восстание против большевистской мрази надо поднять через месяц, когда союзники высадят десант!"

Я поворачиваю голову на звук. Военный бросает быстрый взгляд на вход в столовую и смотрит на меня. Я смотрю на него. Он понимает, что я слышал. Я понимаю, что он понимает, что я слышал. И я догадываюсь, что…

— Пойдёмте, я вас провожу, — произносит военный, в упор глядя на меня, и делает шаг ко мне.

Я отступаю и догадываюсь, что меня сейчас будут заставлять молчать. Возможно, навсегда.

Военный выходит вслед за мной на лестничную площадку и плотно прикрывает за собой дверь. Его рука делает стремительный выпад, я отшатываюсь, приложившись спиной об стену, и мимо меня проносится блестящая стальная полоска, зажатая в руке противника. Хватаюсь за эту руку и дёргаю к себе, вниз и закручиваю напавшего вокруг себя. Подавшийся вперёд враг немного теряет равновесие и летит навстречу стене, впечатавшись в неё корпусом и головой, но успевает подставить перед собой вторую руку и смягчить удар. Его рука с ножом вырывается из захвата, и я отскакиваю назад.

Противник делает несколько взмахов ножом, заставляя меня отступать. Он, похоже, не хочет поднимать тревогу, думая, что я случайный посетитель. Я не хочу поднимать шум, надеясь не спугнуть заговорщиков. Мы молча и тяжело дыша делаем круг по просторной лестничной площадке. Я вспоминаю про револьвер в кармане шинели, не глядя привычным движением спешно достаю его, и противник, видя такой железный аргумент, решается на рискованный выпад, стремясь успеть закончить со мной. Я, отклонившись, бью по его руке своей левой, а правой с зажатой в ней рукояткой нагана размахиваюсь по его голове. Он пытается уклониться, но моя рука рукояткой револьвера попадает ему в висок, и военный со стуком падает на пол. Нож вылетает из его ладони и отлетает в угол, и я бросаюсь к ножу и хватаю. Военный не двигается. Смотрю на него, сую нож в карман, пытаюсь отдышаться и привести мысли в порядок…

С шумом открылась дверь внизу, и раздался топот ног по лестнице. Неизвестные бойцы окружили меня с лежащим противником, наставив на меня винтовки, но появившийся Петерсонс развеял их настороженность:

— Что за происшествие, товарищ Кузнецов?

— Это из ихних, — сказал я. — Мог предупредить и тревогу поднять. Вот, пришлось его того… наганом по голове…

Чекист понимающе кивнул, а я добавил:

— Там слышно было, как энти совещаются. Я услышал, будто в Ярославле и Муроме хотят мятеж поднять в начале июля, когда десант Антанты на севере высадится.

Петерсонс помрачнел и толкнул входную дверь в квартиру-лечебницу. Там до сих пор никто ничего не услышал, и собрание СЗРиС не было потревожено. Вооруженные винтовками и наганами чекисты вбежали в прихожую и стали открывать внутренние двери. В столовой было несколько мужчин, сразу замолчавших. Кто-то из них побледнел. Один по-рабочему одетый человек с низкими бровями и слега выступающим вперёд подбородком встал и, глядя исподлобья, сказал:

— По какому праву вы врываетесь в лечебницу? Кто вы такие?

— ЧК Городского района, — отрезал Петерсонс, показывая бумагу. — Вот мандат. Вы все задержаны по подозрению в контрреволюционном заговоре. Назовите себя и предъявите документы.

— Пётр Михайлов, мещанин, — назвал себя этот человек, и вслед за ним нестройными голосами стали называть себя и остальные.

Из других комнат привели мужчину, представившегося доктором, и крупного сложения женщину, назвавшуюся сестрой милосердия. Чекисты начали переписывать задержанных и обыскивать комнаты. Тут в комнату протолкался Гриша:

— А мы там внизу стоим, думаем, ну, сигать начнут, а мы их раз, и сцапаем! А они в окна не лезут.

— Можете снимать пост под окнами, — распорядился Петерсонс. — Товарищ Кузнецов, займитесь осмотром помещений. Григорий – в караул снаружи…

У людей в комнате нашли половинки косо отрезанных визитных карточек и списки сокращенных или зашифрованных фамилий и адресов. Часть мужчин предъявили документы военнослужащих Красной армии и частей московского гарнизона. Были офицеры и из латышских дореволюционных частей, большинство военнослужащих из которых образовала полки красных латышских стрелков, но были и противники новой власти, вступавшие в различные офицерские организации и к Савинкову.

В дальнейшем оказалось, что доктор из лечебницы был действительно доктором, в самом деле лечившим больных, и оставленная ЧК засада опрашивала пациентов, которые его и признали. Мужчина, назвавшийся Михайловым, был полковник Перхуров, начальник штаба "Союза Защиты Родины и Свободы". Московская организация СЗРиС была разгромлена, но Савинкову удалось ускользнуть, и на ставших теперь известными адресах он не появлялся. По полученным явкам ВЧК выслало своих людей в Казань, где тоже было отделение подпольной организации, скапливавшее оружие и готовившее силы.

А в конце мая у меня было неожиданное радостное известие. Вернее, радостное отсутствие ожидаемого известия – чехословацкий корпус не поднял мятеж, ни 25-го, ни 26-го, ни вообще в мае! Как я узнал из разных источников (из газет и по слухам в милиции и ЧК), весь корпус уже в мае успели переместить за Урал, и в европейской части России не осталось военных частей корпуса, разве что были чехословаки-интернационалисты в частях Красной армии. Даже в Челябинске оставалось мало чехословаков, или даже не было вовсе – их отправили дальше в сторону Новониколаевска и через Транссиб на Дальний Восток, куда, собственно, и планировалось по договорённости с Чехословацким Национальным Советом в России.

Мне захотелось от радости даже почему-то сплясать, хлопая ладонями себя по туловищу и коленям и притопывая на месте. Это ж сколько жизней сохранилось! Возможно, и благодаря моему вмешательству! История, выходит, уже свернула с линии моей прежней реальности, в которой, как я помнил по истории Гражданской войны, многотысячный чехословацкий корпус, сохранивший (часто даже вопреки договорённостям с Советским правительством) вооружение и имевший воинскую структуру со своими командирами и военными частями, поднял мятеж в конце мая восемнадцатого года на территории от Пензы до Владивостока, подстрекаемый посольствами стран Антанты и при согласии Чехословацкого Национального Совета, настроенного, в целом, антибольшевистски.

В моей бывшей истории корпус как организованная и вооруженная крупная сила захватил власть на огромном пространстве, а у большевиков не было подготовленных военных соединений, чтобы ему что-то противопоставить. Самим чехословакам, собственно, не была нужна местная власть, они стремились уехать домой таким, правда, долгим путём через Владивосток и на кораблях союзников, а задержки в пути, разруха и неразбериха вызывали у них раздражение, подстрекаемое и усиливаемое соответствующим внешним влиянием. Чехословакам, как, впрочем, и многим, было понятно, что в подобных условиях развала и анархии у кого сила, тот и прав. Поэтому перевозка корпуса по пути следования часто сопровождалась и захватами ими паровозного и вагонного парка, и угрозами железнодорожникам. Антанте же, конечно, было выгоднее использовать корпус не везя его кружным путём, а прямо здесь, в России, свергнув власть большевиков и направив чехословаков на германский фронт по прямому наикратчайшему пути на запад.

Подняв мятеж практически одновременно в разных местах своего нахождения, координировав действия различных частей по железнодорожному телеграфу, в предыдущей версии истории чехословацкий корпус стал занимать города Поволжья, Урала и станции и города вдоль железных дорог в Сибири. В начале июня не без помощи подпольной офицерской организации белочехи захватили Самару, в которой возникло эсерское правительство Комитета членов Учредительного Собрания (КОМУЧ). За Уралом в захваченном Омске было образовано Временное сибирское правительство параллельно с КОМУЧем. Открыто стали выступать различные офицерские организации и формировать воинские соединения с набором населения, которое, впрочем, шло весьма неохотно. Самым известным из белоофицерских военных руководителей стал подполковник Каппель, фамилию которого я помнил даже по фильму "Чапаев". Выступление белочехов плеснуло масла в огонь и в оренбургском казачестве. Борьба атамана Дутова, зажатого где-то на дальних станицах, и совсем было затихшая, возобновилась с новой силой.

Не справляясь силами имеющейся добровольной Красной армии, в моей бывшей реальности в самом конце мая ВЦИК принял постановление о принудительном наборе в РККА, и началась мобилизация. Был создан Восточный фронт во главе с левым эсером Муравьевым, тем самым, который позднее, будучи командующим военными действиями против чехословаков и КОМУЧа, после восстания левых эсеров поднял мятеж, попытался замириться с чехословаками и "объявил" с Волги войну Германии. Но в июне, не предполагая этих событий, советская власть сочла, что его военный опыт борьбы с Центральной Радой на Украине и с Красновым можно использовать в Поволжье.

Однако РККА, будучи недавно организованной, разрозненной, из необученных и зачастую недисциплинированных бойцов, уступала чехословакам, белогвардейцам и казакам Дутова всё большую и большую территорию. В той истории в начале июля Дутов занял Оренбург. В конце июля был захвачен Екатеринбург, в котором незадолго до этого местной ЧК по распоряжению Свердлова была расстреляна вся царская семья, включая молодых девушек и больного ребёнка. В начале августа Каппель с чехословаками занял Казань, где, как я помнил, захватил существенную часть золотого запаса Российской империи, хранившийся там, и который большевики не успели весь эвакуировать. Золото попало в руки КОМУЧа, затем в 1919 году перешло Колчаку, что-то досталось и чехословацким легионерам и было увезено потом в Чехословакию в конце Гражданской войны.

Последствия мятежа чехословацкого корпуса в прежнем варианте истории стали очень серьёзным шагом ко взаимному массовому террору. При захвате населённых пунктов чехословаки расстреливали членов местных Советов и защищавших их красноармейцев, а также сочувствующее население. Пленных восставшие чехословаки не брали, а убивали всех красноармейцев, в том числе и раненых. Запрещали хоронить убитых, и расстреливали близких казнённым людей, пытавшихся это сделать. За летние месяцы в захваченных чехословаками и правительством КОМУЧа Самаре и Сызрани казнено около тысячи человек в каждом городе, хотя, возможно, в Сызрани немного меньше. Еще большее количество человек, как правило, арестовывалось, например, в Самаре было к началу августа таковых более 2000 человек. Также около тысячи человек было расстреляно после взятия чехословаками и оренбургскими казаками города Троицка. После взятия Каппелем совместно с белочехами Симбирска в городе расстреляно около 400 человек, и арестовано около 1500. После взятия в августе тем же Каппелем и белочехами Казани в городе было расстреляно более тысячи человек, как красноармейцев, так и гражданских. За лето 1918 года в Поволжье общее количество расстрелянных белочехами и правительством КОМУЧа превышает 5000 человек.

Кроме расстрелов в Поволжье практиковали применение пыток с использованием специальных пыточных инструментов, содержание арестованных в концлагерях, а также институт заложников, которые расстреливались или гибли от тяжёлых условий содержания. В "поездах смерти" с Поволжья по Дальний Восток погибли более трети из четырёх с лишним тысяч заложников. На фоне этих мер денежные контрибуции, налагаемые на рабочих и крестьян захваченных населённых пунктов смотрятся уже какими-то актами гуманизма.

Такие же внесудебные расправы практиковали и казаки. В захваченном казаками атамана Дутова Оренбурге было арестовано более 6 тысяч человек, из которых 500 было замучено при допросах. В Челябинске было увезено в тюрьмы около 9000 человек. В Илеке казаками было вырезано около 400 человек "инородных". На территории оренбургских казаков учредили военно-полевые суды. Аналогично военно-полевые суды из двух-трёх человек действовали также и в местности под управлением КОМУЧа.

Ответные меры советских органов летом 1918 года в той реальности в описываемое время не дотягивали ещё по уровню массовости до "белых" репрессий: расстрелы за контрреволюционную деятельность исчислялись пока лишь десятками, но не сотнями и тысячами, как в случае чехословацких, белогвардейских и казачьих расправ. Время "красного террора" в моей бывшей истории наступило позднее. Как превентивную меру весной-летом большевики проводили регистрацию бывших офицеров царской армии как одних из самых активных участников антибольшевистского сопротивления и использовали взятие заложников.

Нельзя сказать, однако, что до времени, когда в прежнем варианте реальности произошёл мятеж чехословацкого корпуса, в стране была тишь да гладь. В обеих версиях истории, в прежней и в нынешней, в России шла эскалация насилия с февральской революции 1917 года, агрессивность росла, вседозволенность увеличивалась. Во время свержения самодержавия на флоте прокатилась волна убийств флотских офицеров толпами матросов. В это же время горожанами были убиты или избиты некоторые царские чиновники и многие служащие полиции. Из-за распространения безверия среди солдат, революционных волнений и, возможно, по причине напоминания о прежних "царских" порядках после февраля 1917-го участились случаи издевательств над войсковыми священниками. В армии самосуды над офицерами происходили в течение всего года, особенно после неудавшегося выступления Корнилова летом 1917-го.

После февральской революции по разным причинам резко увеличился разгул преступности, чему сильно способствовал и слом системы охраны правопорядка. Появилось и развилось такое явление, как самосуды толпы над преступниками, действительными или мнимыми. В семнадцатом году был всплеск сельских беспорядков, крестьянские толпы захватывали земли, причём не только помещичьи, но и крестьян-"отделенцев", происходили стычки и между деревнями. Частым делом стали нападения на помещичьи имения, усадьбы грабились, сжигались, хозяев часто убивали.

В такой сложной обстановке, придя к власти, большевики отменили смертную казнь постановлением от 26 октября 1917 года. Однако, эта отмена не смогла помешать самосудам толпы, расправам "революционно" настроенных отдельных граждан, внесудебным расстрелам и различным эксцессам. Через четыре месяца в декрете "Социалистическое отечество в опасности!" от 21 февраля 1918 года смертную казнь пришлось восстановить. Впрочем, расстрелы на месте грабителей и бандитов население только приветствовало.

Пока, тем не менее, несмотря на большое количество фактов убийств различными вооруженными лицами, расправ толпы и расстрелов на месте грабителей и бандитов, террора как такового не было – все происшествия носили индивидуальный характер насилия над отдельными людьми. Даже пугало для некоторых людей, зачинательница "кровавой гебни" — ВЧК, во всех своих комиссиях по всей стране за первое полугодие 1918 года расстреляла около 200 человек, преимущественно за бандитизм и уголовные преступления.

Тревожный звонок подступов к массовым расправам прозвучал в начале 1918 года. В Киеве, бывшем тогда под властью Центральной Рады, местная антисоветски настроенная власть расстреляла более полутысячи (или около 700) рабочих. После чего командир отрядов Красной гвардии на Украине Муравьёв, (тот самый, кого назначат позднее командующим Восточным фронтом), взяв Киев, расстрелял около тысячи человек. Тот же Муравьев в своей армии боролся с грабежами, использую расстрелы преступников, хотя расстрелы как метод наказания в то время были отменены декретом Советской власти. Дыбенко, защищая Петроград от немцев, в начале 1918-го под Нарвой тоже применял расстрелы. Через пару месяцев их обоих отдали под суд за самочинные расстрелы и преступное нарушение декрета Советской власти. На строгом наказании Муравьева настаивал Дзержинский, но и Муравьева, и Дыбенко, тем не менее, позднее отпустили.

Однако первым явлением по-настоящему массовых репрессий стала жестокость в гражданской войне в Финляндии, что могло послужить и одним из толчков, пока косвенным, к подобным действиям и в России. В небольшой стране с населением в три миллиона в столкновениях финской гражданской войны военные и гражданские потери составили около 25 тысяч человек. После подавления "красной" стороны в Финляндии "белофиннами" было ещё сверх того расстреляно и казнено с изощрённой жестокостью около 8 тысяч "красных финнов", в том числе и их семей с женщинами и детьми, а 90 тысяч человек оказались в тюрьмах и концентрационных лагерях, и более 12 тысяч человек из них умерло от голода и истощения. Это было массовое и планомерное уничтожение побеждённых противников и членов их семей. Кроме того, проводилась этническая чистка от славянского населения. При взятии Выборга белофиннами было убито более 3 тысяч русских, что составляло более половины русского населения города.

Естественно, большевики не могли не обращать внимания на факты массовых расправ над своими сторонниками и гражданским населением в Финляндии, как в моей бывшей истории, так и в текущей. В первой половине 1918 года поднимался вопрос и были выступления о применении красного террора к противникам Советской власти уже в России, но пока подобная тема поддержки не получила, хотя и в местной реальности я встречал возмущённые газетные статьи.

К счастью, следующего витка массовых репрессий, случившегося в бывшей истории после мятежа чехословацкий легионеров, в здешней реальности удалось избежать. Кроме того, кстати, я узнал, что в местной реальности золотой запас был уже перевезён из Казани в Москву. Возможно, моё подброшенное письмо возымело действие на большевиков не только в отношении чехословаков, но и золота. Во всяком случае, я мог предполагать, что именно моё вмешательство было причиной более благоприятного развития истории. И, главное, я сделал доброе дело, как и положено творить добрые дела – скромно и не афишируя своё участие. Иначе благодарности от различных сторон я мог бы и не пережить. Что мне явно не удалось, как я видел по событиям, это изменить отношение новой власти с казачеством и к казачеству. Имеющиеся стереотипы, былые столкновения революционеров всех направлений с казаками, подавлявшими волнения, имеющиеся старые счёты давали существенный отрицательный субъективный фактор. Такой же субъективный фактор действовал навстречу со стороны казаков, относившихся к "иногородним", к обычным крестьянам и рабочим с чувством некоей обособленности и превосходства. Объективным же фактором служили имевшиеся привилегии казаков, к которым они привыкли и не хотели их лишаться, в частности, отдельное казачье самоуправление, владение оружием и, наверное, главное – существенные привилегии в наделении землёй.

Однако, и то изменение истории, что произошло в здешней реальности, наверное, благодаря вмешательству, думал я, это очень и очень немало. Это тысячи спасённых жизней, и не только в непроизошедших боевых действиях на невозникшем, по крайней мере, в начале июня, Восточном фронте. Во-первых, раз мятежа чехословаков пока не случилось, а в европейской части России их уже вовсе нет, то Поволжье, Урал и Сибирь не охвачены войной, и поэтому хлеб с Поволжья и Сибири может поступать в центральную и северную Россию, а значит, голод и нехватка продовольствия не будут такими острыми, как в прежней истории. Во-вторых, военные действия, вызванные мятежом чехословацкого корпуса и вторжением иностранных интервентов явились тогда, в другой истории, одной из весомых тяжестей, упавших на чашу весов взаимного террора в Гражданской войне, какового здесь может и не произойти. Но на интервентов, к сожалению, я никак не мог повлиять.

Всё же я надеялся, что здесь, в этом мире, массовых расправ не случится, как не случилось, во всяком случае, пока, чехословацкого мятежа. Вон, июнь на дворе, а восстания нет, чехословацкий корпус уже почти весь в Сибири на пути к Владивостоку, удовлетворённо думал я. Так что поглядим, есть повод смотреть в будущее с некоторой долей оптимизма.

******************************************

Интересные ссылки:

Красная книга ВЧК. В двух томах. Том 1. гл. "Союз защиты родины и свободы".

http://www.plam.ru/hist/krasnaja_kniga_vchk_v_dvuh_tomah_tom_1/p3.php

И. Ратьковский. Дзержинский. От "Астронома" до "Железного Феликса". "Организация Савинкова"

http://iknigi.net/avtor-ilya-ratkovskiy/145143-dzerzhinskiy-ot-astronoma-do-zheleznogo-feliksa-ilya-ratkovskiy/read/page-18.html

Какъ писать въ старой орѳографіи?

https://arzamas.academy/materials/1164

Лысков Д. "Великая русская революция, 1905–1922. Чехословацкий корпус как фактор войны и революции".

https://history.wikireading.ru/70521

И. С. Ратьковский, М. В. Ходяков. История советской России. Начало фронтального периода гражданской войны

https://knigi.link/sovetskoy-rossii-istoriya/nachalo-frontalnogo-perioda-grajdanskoy-25754.html

В. Горелик. Несчастный случай на станции Челябинск

http://www.proza.ru/2018/05/01/719

В. Горелик. От Волги до Енисея

http://www.proza.ru/2018/05/02/986

В. Горелик. Вслед за белочехами

http://www.proza.ru/2018/05/06/1010

В. Горелик. Создание Восточного фронта

http://www.proza.ru/2018/05/08/974

В. Горелик. Комуч

https://www.proza.ru/2018/05/10/832

В. Горелик. Наступление Дутова

https://www.proza.ru/2018/05/14/800

В. Горелик. Отступление красных с Урала

https://www.proza.ru/2018/05/19/764

В. Горелик. Между чехословаками и океаном

https://www.proza.ru/2018/05/20/820

В. Горелик. Рейд на Казань

http://www.proza.ru/2018/05/24/891

Убийства флотских офицеров в период февральской революции 1917 г.

http://history.milportal.ru/ubijstva-flotskix-oficerov-v-period-fevralskoj-revolyucii-1917-g/

Военные священники в сонме новомучеников и исповедников Российских

http://www.pravoslavie.ru/44668.html

"Бескровная" Февральская революция.

http://ruskline.ru/history/2014/03/18/beskrovnaya_revolyuciya/

Преступность и революция: как изменился криминальный мир в 1917 году.

http://1917daily.ru/criminal/

Народная уличная насильственная расправа над преступниками в 1917.

https://www.politforums.net/historypages/1531474108.html

Васильев М. В. "Эскалация гражданского конфликта 1917–1918 гг".

http://northwestarmy.ru/vasilev-maksim-viktorovich-eskalaciya-grazhdanskogo-konflikta-1917-1918-gg/

Крестьянская революция 1917 года.

https://valivanch.livejournal.com/137027.html

Становление института смертной казни в Советской России (1917–1922)

https://s30556663155.mirtesen.ru/blog/43787453716/Stanovlenie-instituta-smertnoy-kazni-v-Sovetskoy-Rossii-(-1917-1

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика. Революционное правосудие.

https://history.wikireading.ru/256071

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. "Отступление. По закону или по совести?"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=39#section_63

"В первое полугодие 1918 г. все ЧК России расстреляли 200 человек". И. Ратьковский.

https://arctus.livejournal.com/496802.html

Как погибла "красная Финляндия"

http://ruskline.ru/analitika/2018/01/29/kak_pogibla_krasnaya_finlyandiya/

И. С. Ратьковский. Лето-осень 1918 года: хроника чехословацкого мятежа.

https://ispecspb.ru/assets/ispec/public/magazines/Мир_экономики_и_права/2013/Мирэкономики_и_права_11–12/Ратьковский_47-55.pdf

И. Ратьковский. Хроника белого террора в России. Репрессии и самосуды (1917–1920 гг.)

https://www.litmir.me/br/?b=562107&p=1

И. Ратьковский. Хроника красного террора ВЧК. Карающий меч революции.

https://www.litmir.me/br/?b=600429&p=1

В июне в Москве совсем потеплело. Хорошо, что я еще пару недель назад в конце мая перешёл на летнюю форму одежды. Даже в распахнутой шинели и в сдвинутой на затылок папахе ходить стало жарковато. У Лизы нашелся непроданный и так и не обменянный в Петрограде на еду летний пиджак её погибшего мужа. Светлый, из однотонной ткани желтовато-коричневого оттенка, этот однобортный пиджак даже не сильно контрастировал с моей выцветшей и застиранной военной формой. Пиджак был мне немного свободен по фигуре и по местной моде с достаточно длинными полами, но так даже лучше, так как под ним я хотел скрытно носить оружие, чтобы оно не стесняло движения. Это вроде бы позже, после революции, уже во время НЭПа, вошли в моду короткие кургузые пиджачки в клеточку и зауженные брюки, а пока одежда выглядела строго и солидно.

Вот это затруднение с ношением оружия и задержало моё переодевание. В карманах шинели я носил наганы, с пиджаком так-то не поносишь. Засунутым за пояс револьвер носить неудобно. После штурма особняка анархистов у меня появились две кобуры и портупея, вот из них-то я долго и пытался соорудить что-то вроде наплечной кобуры под пиджаком для моего браунинга и открытую кобуру на пояс для нагана. Ну, что-то приемлемое у меня всё-таки получилось: браунинг не мешал двигаться, висел слева, хорошо доставался правой рукой из кобуры и не был заметен, а наган на поясе был скрыт полой пиджака и легко выхватывался из открытой кобуры.

После раскрытия штаба савинковцев в Молочном переулке и схватки с его дежурным мне достался нож, по виду настоящий финский: без гарды, на острие небольшой скос, с деревянной рукояткой, утолщённой в середине и с "навершием" в виде однобокой шляпки небольшого широкого грибка. Нож хорошо лежал в руке при обычных режущих действиях, и я случайно открыл, что, чуть сместив нож вперёд, конец рукоятки "грибком" удобно упирается в ладонь. Из остатков кожи от револьверных кобур сделал ножны и долго ломал голову, куда бы их пристроить. На пояс почему-то не хотелось, может быть, в рукав? За голенищем сапог носить не выйдет из-за отсутствия таковых. В итоге решил пока повесить ножны на портупею наплечной кобуры, но, в отличие от браунинга, с другой, с правой стороны – ремни кобуры охватывали под пиджаком оба плеча на манер рюкзачка.

Сходив на Сухаревку, я приобрёл за небольшие деньги ношеную солдатскую фуражку с овальным следом спереди от снятой царской кокарды. Это была по нынешним временам обязательная деталь одежды. Без головного убора ходить здесь считалось чуть ли неприличным. Рабочие и мастеровые использовали кепки, бывшая буржуазия, интеллигенция и образованные горожане носили на голове котелки или обычные шляпы, военные, инженеры, студенты и гимназисты ходили в форменных фуражках, бывшие купцы и некоторые мещане с ремесленниками носили по старой моде картузы – что-то вроде фуражек с очень высоким околышем, приезжавшие в город крестьяне также имели картузы либо шапки, похожие на колпаки или высокие шляпы с маленькими полями. Женщины покрывали голову платками, а зажиточные горожанки украшали себя разнообразными шляпками. У Лизы тоже была такая небольшая шляпка, которая ей удивительно шла.

Приобретённую фуражку я обварил кипятком и тщательно постирал, ещё не хватало вшей от бывшего хозяина подхватить, особенно тифозных. Учитывая катастрофическое состояние медицины при местной разрухе и отсутствие многих необходимых лекарств, болеть было никак нельзя. Приходилось тщательно соблюдать гигиену, тратиться на недешёвые в местных условиях мыльные средства и мыть ими руки, пить только кипяченую воду, не пить и не есть из общей использованной посуды, и тому подобное. Лиза не возражала, она и сама по себе чистоплотна, а после моего обсуждения с ней медицинских профилактических целей полностью со мной согласилась.

Как-то раз в одном раскрытом воровском доме среди вороха награбленных вещей обнаружился, как ни странно, баян. Небольшую часть вещей опознали недавно ограбленные владельцы, не нашедшие хозяев потребительские товары были сданы в госторговлю, а баян, оказавшись никому не нужен, так и стоял у нас в уголовно-розыскной милиции. В начале века этот инструмент только начал завоёвывать признание профессиональных музыкантов, и для гармонистов он был малопригоден и не так удобен, имея совсем другой музыкальный строй и гораздо большее количество кнопок, а народную музыку можно проще играть на гармони и без полного набора полутонов, как в баяне.

Я же в далёком отсюда, считай хоть вперёд, хоть назад, детстве ходил в музыкальную школу по классу баяна – как дедушка в шутку выразился про меня родителям: "если что, на свадьбах играть будет, и накормят, и нальют". Как же мне это не нравилось – ходить в музыкалку (когда все остальные школьники после школы могли заниматься чем хочешь), играть на домашних заданиях разные этюды. И сваливал, бывало, с музыкальных уроков. "И ладно бы, — думал я, — на гитаре играть, это бы солидно смотрелось, а то – баян…" Музыкалку я домучил, музобразование позволило легче освоить гитару, чем я и пользовался в молодые годы, рисуясь перед девушками. Только вот голоса у меня хорошего не было, так что "звезды" из меня не вышло, только так, на природе или в тусовке побренчать, да хором попеть известные всем песни.

Вот уж не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Как же я сейчас обрадовался старому знакомцу из забытого детства семь с лишним десятков лет назад, ну или более полувека вперёд. В свободные минутки стал в милиции вспоминать упражнения и гаммы, играть простенькие этюды. Розенталь, будучи как-то не в духе, выдал:

— Слушай, Кузнецов. Заканчивай ты свои кошачьи вопли, сил моих нет. Забирай эту шарманку себе и дома соседей распугивай.

Так у меня кроме новой одёжки и оружейной амуниции случилось и ещё одно неожиданное приобретение. По местным меркам мы с Лизой были далеко не бедными: у нас были смены не прохудившейся одежды на зимний и летний сезоны, баян и главное богатство – Лизина швейная машинка. А с соседями по квартире, которых мы "уплотнили", у нас Лизой отношения и так не сложились. Причин было достаточно: мы "служили власти хамов и большевиков", работали в милиции и "общались со сбродом и уголовниками", я вообще был весь из себя "небритая солдатня", и, наконец, мы вселились в их квартиру, в чём я их, кстати, понимал, мне бы такое тоже не понравилось бы. Тут даже Лизина воспитанность не помогла улучшить наши соседские отношения с уровня косых взглядов и со сдержанно-высокомерных ответов на наше "доброе утро". Возможно, соседи втайне мечтали, что придут либо немцы, либо англичане, и выметут большевиков, но в этом им можно было только посочувствовать. Ну да пусть, мышьяк в еду и соль в чайник на кухне не сыпят, и ладно.

Тем временем события шли своим чередом. У Романовских их сын Владимир куда-то уехал, и судя по недомолвкам, огорчённо-обеспокоенному виду Андрея Георгиевича и тревожному выражению лица Софьи Александровны, похоже, уехал на Дон к Деникину. Родителям не удалось удержать своего деятельного сына от участия в вооруженной борьбе, и теперь они тревожились за его судьбу.

Интервенты действовали в этой истории так же, как и тогда, в моём прошлом-будущем. В обеих реальностях страны Антанты ещё в конце 1917 года заключили договор о разделе России на сферы влияния, а военный совет Антанты в марте 1918 года одобрил планы интервенции. Весной 1918 года во Владивостоке стояли японский, английский и американский крейсера с десантом. В Мурманске английский и французский крейсера. В конце мая – начале июня военный совет Антанты принял решение оккупировать Мурманск и Архангельск. В оккупации на севере России, начавшейся в июне, будут участвовать англичане, американцы и французы, а также сербы, которые находились возле портов и, как и чехословаки, хотели ехать домой, но приняли участие в действиях интервентов. Интервенты предпочитали в военных действиях напрямую не участвовать, а для достижения своих целей ослабления России и вывоза ресурсов пользовались чужими руками, контролируя территорию и зависимые от них местные власти, жестоко подавляя сопротивление местного населения и помещая значительную часть людей в концентрационные лагеря, такие как, например, Мудьюг недалеко от Архангельска, через который прошло около тысячи человек.

Чехословацкий корпус всё-таки поднял мятеж в этой реальности, как я ни надеялся на обратное. Это произошло на месяц позже, чем в моей прежней жизни, и гораздо дальше, в Сибири, на пути во Владивосток, в котором уже находилась немалая часть легионеров, прибывших туда ранее своих сослуживцев. История имеет свойство повторяться. В Новониколаевске случился инцидент, местный Совет попробовал навести порядок, в ответ части чехословаков захватили власть в городе. Троцкий издал приказ о полном разоружении корпуса под угрозой расстрела. Но грозные окрики Троцкого не возымели положительного результата, а, скорее, привели к обратному. Чехословаки разоружаться не захотели, у Советской власти не было подходящих военных формирований для проведения разоружения корпуса силой, и мятеж стал расширяться быстрее лесного пожара, к огромному удовлетворению командования Антанты. Ещё в декабре 1917-го года правительство Франции объявило чехословацкий корпус частью французской армии. В прошлой истории после мятежа легионеров представитель французской военной миссии при чехословацком корпусе официально объявил о намерении Антанты образовать фронт против Германии по реке Волге. И в этой реальности командование Антанты так же развернуло движение частей чехословацкого корпуса с востока на запад и направило их в сторону Урала. Восточный фронт в Советской республике был создан, на этот раз в самом конце июня, и командовать им назначили того же самого М. А. Муравьева, что в прежней истории. У меня появилось чувство дежа вю.

Кроме всего этого, случилось ещё одно событие, о котором я совсем забыл. 20 июня в Петрограде в результате террористического акта был убит Володарский, комиссар по делам печати Северной Коммуны (нового территориального образования, состоящего из нескольких губерний вокруг Петрограда). Несмотря на то, что газеты приписывали эту акцию эсерам (а я по прошлой привычке относился к газетам скептически), это убийство и совершили действительно эсеры, насколько я вспомнил исследования спустя столетие. У меня, привыкшего в двадцать первом веке к манипулированию общественным мнением через средства массовой информации, газетные сообщения вызывали зачастую недоверие. Однако здесь, в начале двадцатого века, газеты говорили, что думали, и ещё были достаточно открыты и искренни, даже в своих заблуждениях и в ложных слухах, несмотря на то, что технологии манипулирования массами и оформились в этом же двадцатом веке. Убийство Володарского было чуть ли не первым громким террористическим актом против высокопоставленного деятеля большевиков, и оно вызывало бурное возмущение в печати и среди рабочих, и привело к требованиям ужесточить политические репрессии к противникам Советской власти. По иронии судьбы, именно глава петроградской ЧК Урицкий, который в моей бывшей реальности также был позднее убит эсером, сдерживал радикально настроенных товарищей, нацеливаясь на борьбу с конкретными антисоветскими организациями и препятствуя массовым расстрелам в Петрограде.

В начале июля в субботу шестого числа мы утром договорились с Пашей Никитиным разделиться для ускорения наших с ним дел, и каждый из нас отправился по своей части адресов: опрашивать потерпевших и записывать показания свидетелей. Я забежал домой, подхватил свой заготовленный загодя солдатский мешок, выскочив на улицу, кликнул извозчика и поехал в Денежный переулок недалеко от Арбата. На место я приехал заранее, незадолго до полудня, так как не помнил точного времени предстоящего события, в памяти осталось впечатление, что в середине дня. Зашел в осмотренный и выбранный несколькими днями ранее подъезд, поднялся на лестничную площадку между вторым и третьим этажом, открыл деревянные рамы окна, выходящего на переулок, и приготовился ждать.

Постоял, посмотрел в окно на переулок. Июльское солнце жарило вовсю. Переулок был почти безлюден. Прошла женщина, неся корзинку, прикрытую тканью. Процокала копытами лошадь, таща грохочущую телегу с сутулым щурящимся возчиком. Время тянулось медленно в эту сонную жару. Слышно было, как где-то наверху открылась дверь. Я спустился и вышел из подъезда, не желая лишних вопросов жильцов.

Прошелся до Арбата, постоял на углу, прислушался. Я ждал автомобиль и думал издалека узнать о его приближении по звуку мотора. Потом медленно по самой жаре прошёл по Денежному из конца в конец, потом далее по другому переулку до Пречистенки. Постоял, посмотрел вокруг на редких прохожих, повернул обратно. Подойдя к Денежному, услышал сзади тарахтенье двигателя. Пошёл быстрее, свернул в выбранный подъезд, взбежал на нужную лестничную площадку. Через минуту легковой автомобиль протарахтел мимо и укатил в сторону Арбата. Опять всё вокруг затопила вязкая тишина.

В прохладе каменного подъезда было полегче. Часов у меня не было, ни наручных, ни карманных на цепочке. Надо бы обзавестись, полезная вещь. Но очень дорогая. Времени, как мне казалось, прошло уже, наверное, часа два, не меньше. Сидя на широком подоконнике окна в толстой стене дома, посматривал наружу, а всё больше прислушивался.

Наконец послышался шум ещё одного приближающегося автомобиля. Я положил мешок на пол у стены, вынул из кобуры на поясе один наган, достал из мешка второй, взвёл на обоих курки и отступил от окна в глубь лестничной площадки, чтобы не маячить в окне. Автомобиль доехал до моего окна и остановился напротив, у входа в германское посольство, не заглушая мотора. Из машины с задних сидений вышли двое: узколицый брюнет с пышной шевелюрой, с усами и бородкой, в черном пиджаке, и русоволосый мужчина с небольшими усиками, одетый в коричневый пиджак, оба были в шляпах. Брюнет держал двумя руками, прижимая к себе, портфель, а русоволосый нёс свой портфель аккуратно, держа одной рукой в стороне от себя.

В автомобиле остался шофер и ещё один мужчина на переднем сиденье, которого я заметил через проём выше дверцы машины. Двое вышедших пассажиров, брюнет и русоволосый, прошли мимо часового у ворот, остановились у двери посольства и нажали кнопку звонка. Я прицелился. Дверь открылась, вышел швейцар и о чем-то спросил у пришедших. Нажимаю на спусковые крючки наганов. Раздались выстрелы, от стены рядом со входной дверью отлетели куски штукатурки. Немая сцена, мгновение все стоят неподвижно. Стреляю ещё раз, для непонятливых, и ещё. Швейцар испуганно захлопнул дверь, часовой от ворот вбежал во двор, растерянно смотря на вход в посольство. Двое в пиджаках пригнулись, развернулись и понеслись мимо часового к воротам, чуть не сбив того с ног. У ворот брюнет задержался, сунул руку в портфель, крикнул что-то, воздев руку вверх в позе памятника, и бросил во двор какой-то предмет. Раздался взрыв. Часовой бросился в сторону, упал, но сразу поднял голову. Я стреляю несколько раз в сторону парочки в воротах. Брюнет схватился одной рукой за другую, уронил портфель и побежал к автомобилю, прижимая руку к себе. Его напарник достал что-то из своего портфеля и также бросил этот предмет во двор посольства. Ничего не произошло – похоже, кустарно изготовленная бомба не сработала. Упав, брошенный предмет остался лежать во дворе, и русоволосый поспешил вслед за брюнетом к начинающему движение автомобилю. Переношу огонь на машину. Несколько выстрелов, и автомобиль глохнет.

Распахнулись дверцы, из кабины спешно выбрались четверо мужчин и побежали по переулку, Делаю вслед еще несколько выстрелов, пули выбили фонтанчики из дороги рядом с бегущими. Наконец что-то сообразивший невредимый часовой выскочил из ворот и, сдёрнув с плеча винтовку, начал стрелять. Ни в кого не попав, передернул затвор на оружии и выстрелил снова. Четверо убежавших уже вскочили в какое-то ярко раскрашенное ландо, крикнули что-то извозчику и скрылись из виду. Часовой посмотрел вдоль переулка, затем возвратился во двор посольства и застучал в дверь, что-то крича. Наверное, спрашивал указаний. Пора и мне честь знать. Спрятал один наган в кобуру на поясе, второй – в мешок, закинул лямку мешка на плечо и спустился вниз. Вышел из прохладного подъезда, нагретый воздух обдал лицо. Повернул в противоположную от убежавших сторону и быстрым шагом двинулся к ближайшей крупной улице.

"Хорошо вышло, — думал я, идя по улице и высматривая извозчика. — Жертв нет. Только брюнета ранило, это, похоже, Блюмкин. Ну так он и в той истории был ранен, тогда в ногу. Видать, судьба его такая. Портфель он выронил, на что я и надеялся, а там украденные из ЧК документы. А то, что он бомбу бросать будет, видимо, в экзальтации, я и не предполагал, но это дополнительный жирный плюс. Автомобиль ещё брошенный на дороге стоит. В общем, у руководства ЧК возникнет много нужных вопросов. Думаю, из посольства немцы им уже названивают".

Я остановил неспешно едущего по улице извозчика, вскочил в пролётку и назвал адрес: "В Большой Трёхсвятительский переулок". Доехали мы до адреса по прикидкам менее чем за полчаса. Подъезжая к этому переулку, я увидел едущее навстречу знакомое ярко раскрашенное ландо, и лошадь, вроде, похожа на ту же самую – серая в небольших круглых пятнах, или в яблоках. Видать, Блюмкин со товарищи, как и в прошлой истории, после акции сюда рванули, в Трёхсвятительский переулок, где размещался чекистский отряд Попова, который набирал в отряд преимущественно левых эсеров или беспартийных. Здесь же, в здании бывшего особняка Морозова, где располагается отряд Попова, в эти дни во время проходящего в Москве V Всероссийского Съезда Советов собирались члены ЦК ПЛСР (партии левых социалистов-революционеров).

Расплатившись с извозчиком, быстро прошёл по переулку, посмотрел на морозовский особняк. Нет, всё на вид тихо, волнений нет. Зря я, видать, торопился, можно было и не гнать лошадей, а пешком пройтись, деньги сэкономить. Всё вокруг спокойно, покушение на немецкого посла сорвалось, сейчас левые эсеры будут гадать, что произошло, раскрыли их или нет, и делать ли что-то дальше. Террористического акта с послом не случилось, громкого повода заявить о себе нет, всё закончилось пшиком. Может, и насчет своего нелепого восстания передумают, на что я и рассчитывал. А в дальнейших попытках, надеюсь, им воспрепятствуют, Дзержинский, например, или Лацис с Петерсом. Должно же быть в ВЧК разбирательство о сегодняшнем случае, о поддельных подписях на мандате ЧК и украденных документах, наверняка бывших в обронённом портфеле, да и о выданном несостоявшимся террористам служебном автомобиле. Успокоенный, я зашёл в укромный уголок, зарядил патронами барабаны обоих револьверов и отправился по своим адресам с милицейскими делами, которые находились относительно недалеко.

К вечеру часов около семи-восьми я для очистки совести сделал крюк и подошёл к Большому Трёхсвятительскому переулку взглянуть на ситуацию, и увиденное мне не понравилось. По ближайшим улицам и по самому переулку бродило и стояло множество вооруженных людей, в основном, матросов. Некоторые, судя по поведению, были нетрезвые. Издалека я заметил, что чьи-то вооруженные патрули останавливают редких прохожих, проверяют документы, обыскивают и куда-то уводят. Вот это мне совсем не понравилось. Значит, мятеж левых эсеров всё же состоится. Что там произошло, остается только гадать. То ли, как и в моём прошлом, Дзержинский приехал задержать Блюмкина с сообщником, но левые эсеры тех не выдали, а председателя ВЧК самого арестовал его подчинённый, Попов. То ли левые эсеры сами решились на восстание, опасаясь раскрытия их намерений после неудавшегося теракта. А может, они не хотели упускать удачный, как они считали, момент для восстания – канун народного праздника Иванова дня, в который часть солдат из столицы была отпущена по домам.

Однако, причины не так уж важны. Вопрос в другом – что мне теперь с этим делать, и делать ли что-нибудь? Я же сделал, что мог – сорвал убийство посла Мирбаха. А то, что левые эсеры после неудачного теракта не остановились, я не виноват, кто ж знал. Но если сегодняшнее восстание разгорится, то оно окажется, ну, или будет выглядеть, по сути, антибольшевистским и антисоветским, что бы там левые эсеры об этом ни говорили, и разрыв с большевиками неизбежен. И в политическом смысле срыв левоэсеровского теракта совсем ничего не дал, кроме, понятно, выжившего германского посла. Оставить всё как есть, ничего же не изменишь, как на этих левых эсеров повлияешь? Впрочем, появилась у меня одна мысль. Можно поднять шум и выдать происходящее всего лишь за недисциплинированность и бунт одной военной части – отряда ЧК под командованием Попова. Идея, правда, очень рискованная. Но всё же попробую…

Я забежал в ближайший подъезд, снял с себя пиджак, кобуру с пояса, наплечную кобуру, и спрятал это всё в мешок. Теперь я ничем не отличался от множества солдат в Москве: в поношенной форме, старой фуражке, с солдатским мешком за плечом. Посмотрел в подъезде, какие квартиры могут иметь телефон, и, найдя такую, несколько раз позвонил в дверь. С той стороны послышались осторожные шаги.

— Откройте! Именем Советской власти, нужен ваш телефон! — громко и требовательно произнёс я.

Дверь медленно отворилась на длину дверной цепочки, и в щель выглянул встревоженный мужчина в возрасте, с пенсне на носу:

— Э-э-э… гражданин, позвольте спросить, а что случилось?

— Требуется воспользоваться вашим телефоном! Дело государственной важности, — повторил я, сунув ему под нос на мгновение своё удостоверение уголовно-розыскной милиции с печатью и быстро убрав.

— Да-да, пожалуйте, прошу вас, — засуетился мужчина, открывая дверь полностью. — Позвольте, я провожу…

Доведя до телефона, он растерянно потоптался на месте, но под моим суровым взглядом он удалился и закрыл за собой дверь. Я достал из мешка завернутые в тряпицу пару кусочков недоеденного хлеба, развернул кусочек ткани и сунул хлеб в рот, не жуя. Тряпочку накинул на микрофон телефонного аппарата. Предосторожность никогда не помешает. После этого снял трубку и крутанул рукоятку телефона.

— Барышня, комендатуру Кремля, будьте добры, — и назвал номер, который на всякий случай запомнил.

Когда на том конце линии сняли трубку, я зачастил:

— Товарищи, срочно! В особняке Морозова на Трёхсвятительском беспорядки. Грабят прохожих, многие пьяны, ругают Советскую власть. Множество вооруженных матросов, числом несколько сотен. Имеются пулемёты. Производят беспорядочную стрельбу! Слышались взрывы… — на последней фразе я нажал рычаг аппарата. После этого отошёл от телефона, открыл дверь, куда скрылся хозяин квартиры, поблагодарил его за "проявленную сознательность", и вышел из квартиры.

Дворами пробрался я до места, напротив которого стоял особняк Морозова. Мне повезло, в одном из домов на противоположной стороне улицы имелся чёрный вход в подъезд со двора. Поднялся на промежуточную лестничную площадку перед вторым этажом, окно на ней в летние дни было открыто. Достал из мешка наганы и припасённую для встречи Блюмкина гранату, обнаруженную месяц назад в накрытом бандитском логове и втихую утащенную в кармане шинели. Подбив Ваню Гуся на разговор о бомбах, выяснил у него между делом, как кидали гранаты Первой мировой войны. Оказалось, гораздо сложнее, чем современные мне прежнему. Как там Ваня показывал? Сначала снимаем кольцо, оттягиваем вот этот шпенёчек, жмём на рычаг, поворачиваем эту чеку поперёк, одеваем кольцо обратно. Потом вставляем Г-образный запал и закрепляем. Руки холодило от гранаты, и я даже слегка замёрз сейчас в этот июльский вечер, когда проделывал осторожные манипуляции. Выходит, я понял и сделал всё правильно, и граната не взорвалась у меня в руках, но общаться ещё раз с малознакомыми взрывными устройствами желания у меня больше не было. Только необходимость заставила меня пойти на такой шаг: устроив шум, я надеялся сорвать планы восстания, поднять панику и создать неразбериху. А скоро, как мне помнится, вечером около восьми несколько отрядов левых эсеров должны быть посланы захватывать телеграф и телефонную станцию. Я присел в стороне от окна и прислонился затылком к стене…

Через полчаса по ощущениям привычный шум в особняке усилился. Из ворот вывалилась толпа матросов и солдат с оружием, человек в тридцать-сорок, и направилась к началу переулка. Ага, такими отрядами как раз и занимали телеграф с телефоном. Ну что ж, придётся работать…

Поднимаюсь, зажимаю рукоятку гранаты с рычагом, сдвигаю кольцо. Перемещаю чеку. Бросок через окно. Прячусь за подоконником. Раз, два, три, четыре… Взрыв! Толпа успела немного отойти в сторону, и до них осколки не достанут, так что убитых и даже раненых быть не должно, только напугает. Привстаю и устраиваю пальбу по верхним частям высоких окон особняка и по воротам. Осколки стёкол со звоном сыпятся вниз, пули вбиваются в створки ворот. Выпускаю по пол-барабана из обоих наганов. А теперь наганы в мешок, ноги в руки, и исчезаем отсюда с максимальной скоростью…

Сбегаю по лестнице, выскакиваю из чёрного хода во двор и бегу к арке напротив. Там проход к соседним домам. Пробегая арку, слышу из-за оставленного позади дома беспорядочную пальбу и разозлённые крики. Пробегаю проход, мчусь между домами. Ещё один двор, дома впереди, арка выхода из двора. Проскакиваю пустой двор и выглядываю наружу. Быстро квартальчик, однако, кончился – передо мной уже Малый Трёхсвятительский переулок. Выхожу и твёрдым шагом пересекаю его по диагонали, стараясь не приближаться к кучкам вооруженных людей. Перед самым входом во двор на противоположной стороне переулка какой-то матрос обращает на меня внимание:

— Эй, ты тама! Пехота! А ну, стой! Документы, кто таков будешь?!

Делаю вид, что не слышал, углубляюсь во двор. Если остановят, самое меньшее, что сделают, это отберут всё оружие и деньги – попросту ограбят. Я не большевик, но за удостоверение уголовно-розыскной милиции тоже могу огрести.

— Эй, слышь! Стоять! Братва, держи его!.. — доносится сзади.

Поворачиваю голову вбок и замечаю, что матрос сдёрнул винтовку с плеча. Делаю рывок вперёд и в сторону, в стену арки прохода ударяет пуля, и доносится грохот выстрела. Не останавливаюсь, жму вперёд изо всех сил, слышу сзади топот множества ног и крики. "Только бы не тупик!" — мелькает пугающая мысль. Петляю между домами, проскакиваю дворы. Подбегаю к Хитровке, проношусь мимо ночлежек, огибаю биржу труда… Ффух… Оторвался!.. Давно я так не носился, наверное, только когда был мальчишкой ещё в той, прежней жизни… Хватаю ртом воздух, в боку кололо. Перехожу на обычный шаг и, отдышавшись на ходу, большим крюком обогнув место предстоящего восстания, иду домой. В Трёхсвятительских переулках слышно было как постреливали. В этот раз спонтанная стрельба началась раньше, в предыдущей реальности матросы, вроде, позже по улицам ходили и по окнам стреляли? Не помню…

Ночью я услышал артиллерийскую пальбу. Несколько раз бухнула пушка, вдалеке были слышны пулемётные очереди. Затем всё стихло. Видно, в этот раз большевики успели быстро собрать войска для подавления мятежа, не то, что в прошлой истории. Как и в прошлой реальности, большевики тоже, помнится, тогда штурмовали район Трёхсвятительского переулка с артиллерией и пулемётами. Только в моём бывшем прошлом нужное количество людей большевики наскребли лишь к следующему дню, ведь самые боеспособные части в прошлой реальности были отправлены именно 6 июля из Москвы в Ярославль, Рыбинск и Муром на подавление восстания организации Савинкова в этих городах. Это интересный пример для конспирологии, что иногда в истории совпадение – это просто совпадение. И то, что в Ярославле правые эсеры, а в Москве эсеры левые подняли восстания в один день (правда, савинковцы 6-го числа ночью, а левые эсеры днём), это, как ни странно, совпадение. Никаких связей между этими событиями большевики не усматривали, и будущие историки также не обнаружили.

Здесь же, в нынешней истории, ярославского мятежа сегодня не случилось, и войска никуда не уходили. Возможно, частично и благодаря моему вмешательству, тут уж точно не узнаешь. Но в любом случае, остается только порадоваться.

В последующие дни в общих чертах мне стало ясно, как разрешилась заварушка с левыми эсерами. Похоже, они не успели серьёзно проявить себя и настроить против себя большевиков, хотя наверняка факты попытки покушения на посла Мирбаха стали большевикам известны. Наверное, большевики выдвинули ЦК ПЛСР какие-нибудь жёсткие требования, и те вынуждены были на них пойти, так как Съезд закончился без всяких неожиданностей и без исключения партии левых эсеров. Не считать же неожиданностью то, что во время голосования резолюции о вопросах войны и мира, против попыток сорвать Брестский мир, фракция левых эсеров демонстративно вышла из зала и не принимала участия в голосовании, такое не было редкостью. В газетах я так же заметил, что из коллегии ВЧК исчезла фамилия левого эсера Александровича, принимавшего участие в подготовке покушения, а отряд Попова был расформирован. Однако некоторые левые эсеры остались на своих постах, и в крестьянских Советах депутатов они по-прежнему преобладали. Кстати, и риторика вокруг деревенских комитетов бедноты в газетах утихла, я надеюсь, большевики от комбедов быстро отказались, только, в отличие от прежней истории, сделали это на несколько месяцев раньше, и, возможно, тоже в ходе договорённостей с левыми эсерами. Ну что ж, тем лучше, комбеды не успели натворить бед и настроить против себя и поддерживающих их большевиков среднее крестьянство. Позднее я узнал, что представителей от бедноты из отменённых комбедов кооптировали в Советы, очевидно, для контроля со стороны бедных слоёв и опиравшихся на них большевиков.

В итоге всё вышло, как я полагал, слегка лучше, чем в предыдущем варианте истории, чему я не мог не радоваться. А у меня была моя обычная работа и её задачи, которые никто не отменял. Так что через неделю нам с Пашей Никитиным предстояла командировка за главарём очередной разгромленной банды, в одиночку сбежавшим из Москвы на своё прежнее место жительства в один из губернских городов на север от столицы.

******************************************

Интересные ссылки:

Иностранная военная интервенция в России

http://www.wiki-wiki.ru/wp/index.php/Иностранная_военная_интервенция_в_России

В. Горелик. Японские городовые

https://www.proza.ru/2018/04/13/1099

В. Горелик. Мурманск между интервентами

https://www.proza.ru/2018/04/07/928

В. Горелик. Высадка в Мурманске

https://www.proza.ru/2018/05/13/766

В. Горелик. Интервенты в Архангельске

https://www.proza.ru/2018/05/23/755

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. гл.21 "Заклятые друзья"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=112#section_147

Щербаков А. Ю. Гражданская война. Генеральная репетиция демократии. гл.22 "Интервенция в чистом виде"

https://www.litmir.me/br/?b=215213&p=119#section_153

Кто стоял за убийством Володарского?

https://topwar.ru/134862-kto-stoyal-za-ubiystvom-volodarskogo.html

А. Рабинович. БОЛЬШЕВИКИ У ВЛАСТИ. Первый год советской эпохи в Петрограде. ПУТЬ К ТЕРРОРУ

https://document.wikireading.ru/26985

В. Горелик. Конспирология в Трехсвятительском переулке (Мятеж левых эсеров)

http://www.proza.ru/2018/05/16/952

Красная книга ВЧК. В двух томах. Том 1. гл. "Мятеж левых эсеров".

http://www.plam.ru/hist/krasnaja_kniga_vchk_v_dvuh_tomah_tom_1/p4.php

Мальков П. Д. Записки коменданта Кремля. Ликвидация мятежа левых эсеров.

http://militera.lib.ru/memo/russian/malkov_pd/11.html

И. Ратьковский. Дзержинский. От "Астронома" до "Железного Феликса". Дзержинский – левые большевики и левые эсеры

http://iknigi.net/avtor-ilya-ratkovskiy/145143-dzerzhinskiy-ot-astronoma-do-zheleznogo-feliksa-ilya-ratkovskiy/read/page-19.html

А. Рабинович. БОЛЬШЕВИКИ У ВЛАСТИ. Первый год советской эпохи в Петрограде. САМОУБИЙСТВО ЛЕВЫХ ЭСЕРОВ

https://document.wikireading.ru/26983

В. Горелик. Заговор Муравьева

https://www.proza.ru/2018/05/18/890

Бонч-Бруевич М. Д. "Вся власть Советам!" Чехословацкий корпус. Мятеж левых эсеров. Измена Муравьева.

http://militera.lib.ru/memo/russian/bonch-bruevich_md/22.html

Лысков Д. "Великая русская революция, 1905–1922. От заготовки к разверстке.

https://history.wikireading.ru/70538

Ярослав Леонтьев: Левые эсеры в 1918 году

https://www.youtube.com/watch?v=KaOhoYf9wRk

Разведопрос: Егор Яковлев о выступлении левых эсеров против большевиков

https://www.youtube.com/watch?v=4YCz-M9xyKI&list=PLQCYG6lKBuTY0EL2hFGwk-DhrTLn9p0PU&index=74

Паша Никитин сделал себе наконец-то открытую кобуру для нагана на пояс. Нашлась стандартная кобура, и по моему образцу мы с ним и Иваном соорудили Павлу такую же, как у меня. Тем из нас в уголовно-розыскной милиции, кому приходилось часто пользоваться оружием, пришелся по вкусу мой способ ношения. В кармане пиджака наган носить, конечно, можно, но вынимать долго и неудобно, а счёт, бывало, шёл на секунды. Из-за пояса рука успевает схватить наган быстрее, но засунутый за поясной ремень револьвер не сказать чтоб совсем не мешает. В обычной застёгивающейся кобуре наган носить легче, но быстрота опять же страдает. В общем, все оценили по достоинству скорость выхватывания оружия и удобство ношения, а в особенности наша "бандгруппа", которая занималась расследованием самых наглых налётов и ликвидацией крупных банд, и такая кобура у нас в милиции стала неким шиком. Однако мою наплечную кобуру с браунингом слева и финкой справа никто не видел. Не то чтобы я делал из этого какую-то тайну, но мне обычно хватало нагана, браунинг я не использовал, и он так и лежал в кобуре сбоку под пиджаком никем не замеченный. Только Ваня Гусь, когда мы как-то, еще в начале июня, остались в помещении с ним и с Пашей втроём, шутливо спросил:

— Саня, ты же раньше с двумя наганами ходил, а сейчас что, осмелел, с одним ходишь?

— А что так сразу "осмелел", — так же шутливо ответил я. — Я и сейчас с двумя стволами. Если ты не видишь, не значит, что их нет.

— Ну, про твой наган в новой кобуре мы и сами знаем, — подключился Павел, — а вот ещё один где?

— А вы найдите! — предложил я, смеясь.

— В карманах, положим, пусто… — сообщил Паша, проверив боковые карманы моего пиджака и похлопав по груди по месту внутреннего кармана.

— А ты сзади за ремень заткнул! — азартно воскликнул Ваня и провёл руками по моему поясу. — Нету… — озадачился он.

— Неужто в штанах спрятал? — спросил Павел и похлопал сбоку по моим солдатским штанам.

— А дамский браунинг и в рукав спрятать можно, — со знанием дела заявил Ваня и общупал рукава моего пиджака.

— А может, дамский в обмотки замотан, — задумчиво предположил Паша и потыкал в мои солдатские обмотки.

— Вы еще в фуражке поищите! — я засмеялся, и не дожидаясь, когда они начнут с меня снимать пиджак, провел правой рукой за полой пиджака, и в моей ладони оказался браунинг. — Руки вверх! Стрелять буду! — пошутил я.

— А где ж ты его прятал, в потайном кармане? — удивился Павел. — Нет?!

— А покажь, где! — загорелся Иван.

Я снял пиджак, и друзья с удивлением уставились на мою самодельную конструкцию из портупеи.

— Вот это да! — восхитился Паша. — Раз, и пистолет в руке!

— А это что? Ух ты, финка! — обратил внимание Иван.

— Боевой трофей, — пояснил я. — Ей меня порезать хотели, но не вышло.

— Силён, брат! — уважительно присвистнул Гусь. — И портупея твоя хитро придумана. Тайная штука. Про неё никому болтать не надобно.

— И мы не будем, — добавил Павел.

— А вот на пояс такую кобуру нам пригодилось бы. Верно, Пашка?

— Ага, — согласился тот. — И мне бы тоже. Поможешь? — обратился он ко мне.

— Само собой! — широко улыбнулся я. — Надо револьверную кобуру добыть, сделаем.

Ваня вскоре смог где-то выцыганить сначала одну, потом вторую кобуры. Сделали сперва ему, затем и до Пашиной руки дошли, как раз перед нашей поездкой, так что Павел поехал экипированный по нашей уголовно-розыскной "моде".

Выехали мы утром поездом в жестких вагонах, заполненных отправляющимися в деревни за продуктами людьми. Борьба с "мешочниками", возящими хлеб и другие съестные припасы из деревень на обмен и торговлю в город, властями велась, так как это нарушало введённую государственную монополию на хлебную торговлю. Однако, с собой можно было провозить небольшие нормы разных продуктов, чем и пользовались такие отъезжающие горожане.

Приехали мы на место во второй половине дня, уже к вечеру, с остановками на промежуточных станциях, с заправками паровоза водой. В дороге пожевали хлеб с варёной картошкой, взятые с собой, пропахли паровозным дымом, залетающим в открытые при жаре окна вагонов, и резким запахом табачного самосада, который курили часть проезжающих. Пару раз выходили размять ноги на перроны станций, прихватив с собой наши котомки, чтобы не их стащили в наше отсутствие. В один из таких выходов Паша поделился со мной своими думками:

— Вот, Саш, в партию хочу вступить. Да вот не знаю, возьмут ли.

— В какую? — на всякий случай уточнил я.

— В нашу, в рабочую. Партию большевиков, — Павел даже немного удивился.

— Ну мало ли, может, тебе левые эсеры понравились, — ответил я в шутку, — они же с большевиками товарищи, в Советах состоят.

— Большевики, они наши, рабочие, за рабочий класс, — убеждённо сказал Павел. — И говорят всё верно и понятно. А левые эсеры кричат больше.

— А-а-а… ну похоже… — не споря, ответил я.

— А ты-то сам как, надумал про партию-то? — заинтересованно спросил Паша, взглянув на меня.

— Я ещё не до конца всё понимаю, — уклонился я от ответа, — не разобрался в тонкостях политического момента. Литературу, вот, еще надо почитать, "Манифест", к примеру, товарища Карла Маркса. А то спросят, а я и объяснить не смогу.

— Вот то-то и оно… — вздохнул Паша. — Я вот тоже не до конца… в этом… в моменте… Вроде чувствую, что верно большевики говорят, а вот сам рассказать не умею. Думаешь, не возьмут?

— Возьмут, — успокоил я его. — Не сразу, может, но возьмут. Почитаешь работы товарища Маркса и товарища Ленина, обдумаешь их хорошенько. И не хуже других сможешь объяснять. Ты же грамотный, смётка у тебя есть и понимание имеешь.

— Ага… Хорошо бы… — Паша, улыбаясь, уставился в летнее яркое небо. Паровоз вскоре дал свисток, и мы вскочив на подножку вагона, поднялись в тамбур и пошли на места.

Я говорил уже куда едем, нет? Это был Ярославль. Приехали мы на Московский вокзал. Пассажирский вокзал города был каменным строением, хоть и большей частью одноэтажным, но с очень высокими окнами залов и с возвышающимся в центре фронтоном.

Выйдя на привокзальную площадь, мы с Павлом огляделись. Поискали взглядом патруль или милиционера, но никого не увидели. Решили спросить у прохожего, как пройти в центр города по адресу, где располагалась местная милиция. Рабочего вида парень махнул рукой:

— Вот туда идти, по "американскому" мосту по Большой Московской, а за ним центральная часть, сами увидите.

Повернув в указанном направлении, стали выходить с площади и заметили "коллегу". Милиционер сидел в теньке под растущим с краю площади деревом, надвинув фуражку на глаза, и дремал. Сбоку стояла прислонённая к стволу винтовка.

— Позорят рабоче-крестьянскую милицию, — неодобрительно высказался Павел. — Придём, местному комиссару скажем…

— Паша, у нас своё задание, — устав от долгой поездки, отозвался я без энтузиазма и желания спорить. — Давай придём сначала, посмотрим, что за человек этот комиссар, потом подумаем…

Паша нахмурился, но согласился.

Местность вокруг была застроена одноэтажными домами, над которыми высились фабричные трубы и колокольни церквей.

— Чего-то город какой-то маленький, — удивился Паша. — Я думал, дома здесь как у нас, в Москве.

— Мы, наверное, в фабричном районе, в центре должно быть по-другому. Ярославль город старый, — обнадёжил я.

Подошли к реке, на которой стояли баржи, а на противоположном берегу в лучах закатного солнца сверкали многочисленные купола храмов.

— Неужто, вот и Волга? — удивился Паша.

— Да не похоже, — сомневаясь. протянул я. — Волга, думается, побольше будет.

— Эй, товарищ!.. — обратился Паша к идущему навстречу крестьянину. — Это что, Волга?

— Не, какая Волга! — усмехнулся тот. — Это Которосля. Волга чуток далече, вон тама, — он махнул рукой куда-то вправо от нас.

— А "американский" мост где? — решили мы уточнить.

— Дык вот-он он, — и крестьянин, развернувшись, показал себе за спину. — Вон тама стоит, переплетённый. Это он самый и есть.

Вдалеке над дорогой и впрямь виднелось какое-то ажурное сооружение. Поблагодарив подсказчика, мы двинулись прямо по широкой дороге, идя рядом с редкими едущими телегами. Перейдя по мосту реку, мы вскоре оказались на большой вытянутой площади, с одной стороны которой возвышались белые крепостные стены и башни то ли городского кремля, то ли старинного укреплённого монастыря, за которыми виднелись купола церквей.

Тут нам опять пришлось спрашивать, где мы находимся, и как пройти до милиции. Оказалось, мы на Богоявленской площади, и рядом не кремль, а Спасо-Преображенский монастырь, и нам указали рукой на нужную нам улицу.

Через небольшое время мы заходили в здание этого советского учреждения.

Спросив у дежурного, мы узнали, что комиссар, товарищ Фалалеев, у себя в кабинете, и нас проводили к нему. В комнате у длинного стола стояли двое: человек лет тридцати в военной форме, похожей на офицерскую, но без знаков различия, и высокий и крепкий курчавый парень в белой рубахе. Комиссаром оказался человек в форме. Мы представились, подошли с другой стороны стола и предъявили удостоверения, рассказав о цели приезда. Комиссар с парнем переглянулись.

— Как долго будете искать вашего бежавшего бандита? — задал вопрос комиссар.

— Как получится, — ответил Павел. — Надеемся не задерживаться. Адрес его предполагаемого места у нас имеется. Нам бы проводника, чтоб показали дорогу, и если поймаем, запереть бы его у вас до отправки в Москву. А то обратного поезда сегодня не будет, хорошо, если завтра.

— Запереть у нас – пожалуйста, — усмехнулся товарищ Фалалеев. — А ночевать вам есть где?

— Нету, — ответил Павел.

— Ну, мы вас пристроим здесь поблизости, — успокоил комиссар. — И проводника дадим. Греков, организуй.

Здоровый парень коротко кивнул, и прищурившись, глянул на нас.

— Вот такой еще к вам вопрос, товарищи, — вспомнил Фалалеев. — Вы члены какой-нибудь политической партии?

Сам не понял, что меня дёрнуло сказать, наступив Паше на ногу:

— Не, мы беспартейные. В политике не шибко разбираемся, он вот рабочий, я из крестьян. Мы вот грабителей ловим.

Наверное, мне не захотелось выслушивать лекцию о текущем моменте или вступать в политическую дискуссию, где была опасность выйти из роли и повести себя не похоже на выходца из крестьян.

— А, ну ладно, — покивал товарищ Фалалеев, — успеете еще, когда разберетесь. Успеха, товарищи. Греков, проводи.

Греков мотнул нам головой:

— Ну, пошли, что ли…

Мы вышли вместе с ним из кабинета, и он куда-то быстро ушёл, бросив нам:

— Здесь ждите.

Через минут пять-десять он появился с парнем в распахнутой поношенной студенческой тужурке и фуражке и сказал, кивнув на него:

— Морозов отведёт по вашему адресу и после сюда приведёт, — после чего не прощаясь ушёл скорым шагом.

Мы назвали свои фамилии, Морозов по-взрослому твёрдым голосом назвал свою и спросил нужный нам адрес. Отвечая "студенту", мы вышли на вечернюю улицу, где Морозов повёл нас какими-то переулками, пересекая более крупные улицы.

— В какой стороне этот дом-то? — спросил Павел у парня.

— На окраине, ближе к Всполью. Это станция такая, — пояснил "студент".

(Ныне на месте ж/д станции Всполье находится вокзал Ярославль-Главный).

Через полчаса по ощущениям мы были уже на месте. Окраинная улочка была застроена одноэтажными деревянными домами, перед воротами одного из которых мы и остановились. Морозов несколько раз стукнул кулаком по высокой калитке из сплошных досок.

— Кто там еще? — сразу раздался из-за ворот грубоватый голос. Кто-то, похоже, находился во дворе.

— Проверка документов, милиция, — крикнул Морозов.

— Да намедни были, чего опять? — недовольно отозвались из-за ворот, — может, ты и был.

— Надо, значит, — твёрдым голосом ответил Морозов. — Открывай, давай.

Калитка со скрипом отворилась, пропуская внутрь двора. Морозов шагнул вперёд, за ним мы с Павлом. Зайдя, я сразу шагнул вбок, и мы с Павлом слегка разошлись в стороны. Во дворе перед воротами рядом с запряженной в телегу лошадью стоял бородатый мужик в косоворотке, картузе и сапогах. На телеге сидел человек в пиджаке, сапогах, в кепке и с заметными отметинами на лице.

— Степан по прозвищу Рябой, вы задержаны, — сказал человеку с отметинами Никитин. — Московская уголовно-розыскная милиция…

Степан оглянулся на дом, похоже, приготовившись рвануть в него или в огороды, но у нас мгновенно в руках оказались наганы, направленные на него. За недавнее время быстро выхватывать оружие из открытой поясной кобуры мы наловчились. Стояли мы так, что мужик в косоворотке тоже мог попасть под огонь, чуть доверни мы револьверы. Морозов молча смотрел на происходящее, никак не реагируя.

— Ладно, сыскари, покамест ваша взяла, — скривился Рябой. — Не успел я нынче. Говорила мне чуйка, за город уходить, что-то будет. Думал иное, ан нет, вы пожаловали…

Павел подошёл сбоку к пойманному бандиту, держа того на прицеле, и провел рукой по его пиджаку, вынул из его кармана наган и переложил к себе. Ощупал голенища сапог, из одного из них вынул нож, после чего вынул из своего кармана приготовленный ремень и, скомандовав "Руки!", связал им руки Рябого.

— Морозов, выходи первый на улицу, — сказал Павел "студенту". Тот вышел, следом за ним шагнул боком я, держа револьвер направленным на Рябого.

— Давай, гражданин Рябой, двигай, — скомандовал Павел. Бандит слез с телеги, сплюнул под ноги и, пройдя к калитке в воротах, вышел на улицу. Отставая на три шага за ним вышел и Павел. Бородатый мужик во дворе так и остался стоять. Через минуту, когда мы отошли от дома, сзади послышался скрип открываемых ворот, цоканье копыт и громыхание телеги. Тот мужик, видимо, всё же решил ехать куда-то и один, так же как до этого собирался со своим знакомым Степаном Рябым.

— Ничё, ничё… — сказал, зло ухмыляясь, Рябой. — Я ить опять убегу, до Москвы не доеду. Ишшо посмотрим, кто живой-то останется…

— Шевели ногами молча, — бросил ему Павел. Степан Рябой криво усмехнулся, но замолчал.

До милиции нас провёл Морозов, там мы по разрешению комиссара Фалалеева сдали задержанного незнакомому милиционеру в подвал под замок, сняв с его рук обмотавший их ремень.

— Эй, а жрать чё? Дадут? — спросил Рябой.

— Завтра утром кормить будем, — хмуро ответил милиционер, закрывая за ним дверь на ключ. — Вон кувшин с водой, потерпишь…

После быстрой и удачной поимки Рябого мы с Пашей обрадованные были отведены тем же Морозовым в комнату в соседнем с милицией доме, где могли поспать до утра, чтобы завтра попытаться уехать с пойманным бандитом в Москву. Комната, по-видимому, и использовалась для подобных целей – дать иногда сотрудникам переночевать, в ней стояли четыре разных по виду металлических кровати, на высоких спинках которых были разные завитушки и металлические шарики. На пружинных сетках кроватей лежали старые ватные матрасы, застеленные потёртой тканью. "Клопы бы не покусали…" — подумал я. — "Кто знает, как тут у них с этим. Ещё и домой принесёшь".

— Ты, Паш, как хочешь, а я на матрасах спать не буду, — заявил я. — На сетке полежу, пиджак постелю. А то вдруг у них тут клопы водятся.

Паша, подумав, тоже согласился со мной. Притащить этих кусачих паразитов в одежде домой в Москву желания не было. Мы убрали матрасы на одну кровать в углу комнаты, перекусили остатками продуктов из наших мешков и улеглись спать.

Этой ночью за окном постреливали почему-то больше привычного. Или это у них тут в Ярославле обычное явление? К утру стрельба разгорелась ещё сильнее. Утром в дверь забарабанили, и из-за неё послышался голос Морозова:

— Комиссар Фалалеев срочно просит к нему прийти! Пойдёмте, я проведу.

— Щас, оденемся, — крикнул я, цепляя на себя свою портупею, надевая пиджак и наматывая обмотки на ноги. Спали мы не особо раздеваясь.

Закончив с одеванием и обуванием, и схватив наши мешки, мы открыли дверь и увидели бледное с пятнами румянца на щеках лицо "студента".

— Ну, веди что ли, Сусанин, — выдал в шутку я, на что Морозов дёрнулся, развернулся и пошел быстрым шагом.

Вход в здание милиции чем-то отличался от вчерашнего, но на ходу я не смог сообразить, чем. В кабинете комиссара обнаружились стоящими сам Фалалев, Греков в той же белой рубахе, но с закатанными рукавами, и сидящий на полу привалившийся к стене худощавый парень со связанными руками, в военной форме, со следами свежих побоев на лице, зло глядящий на всех. Не успели мы с Павлом удивиться и высказать вопросы, как Греков шагнул ко мне, выхватил из моей открытой поясной кобуры наган и наставил его на меня. Боковым зрением я заметил, что Морозов так же внезапно вытащил револьвер у Павла. Фалалеев обратился к нам:

— Граждане, этой ночью власть в Ярославле и некоторых других городах вырвали из рук большевиков, и она перешла в руки Северной Добровольческой Армии. Во главе Правительства стал представитель генералов Алексеева и Деникина Борис Савинков. Повсеместно рабочие и крестьяне переходят на нашу сторону, вооружаются и вступают в наши добровольческие отряды. Поскольку вы, граждане, не являетесь предателями-большевиками, то мы даём вам возможность примкнуть к нашему истинно народному восстанию и доказать на деле свою преданность народу. Вот перед вами, — Фалалеев сделал небрежный взмах кистью руки, — большевицкий мерзавец. Убейте его и вступайте в наши ряды.

На этих словах Греков ногой ударил того парня в живот, парень попытался закрыться связанными руками, но ему это не совсем удалось, и он согнулся от удара.

Ожидая нашего ответа, Фалалеев подвесил к поясу две гранаты, а Греков свободной рукой вынул из мешка на столе с десяток цилиндриков длиной чуть больше ладони и моток черного толстого то ли провода, то ли веревки.

— Греков, зачем тебе это всё? — поморщился Фалалеев.

— На артскладе ночью взял, дома большевиков буду взрывать, вместе со всеми ихними… — нехорошо усмехнулся Греков.

— Ну так как, граждане, каково ваше решение? — обратился к нам Фалалеев.

"Ситуация аховая, — с мрачной решимостью подумал я. — Тут либо ты убьёшь, либо тебя. Делать нечего, выбор небольшой…"

— Да я, собственно, никогда с большевиками быть не хотел, — говорю я. — В милицию пошёл, чтобы еда была, совсем голодно было. Ну, и грабителей ловил, да.

Незнакомый большевистский мерзавец вскидывает голову и смотрит с вызовом, Павел уставился на меня, а я продолжаю:

— Я и сам из деревни, и брат у меня тама, люто большевиков не любит. Вот чего пишет мне, что большевики творят-то… — и я, сделав небольшой шажок вперёд, лезу левой рукой за борт пиджака. Рука нащупывает деревянную рукоятку и "грибок" на навершии. Резкий взмах левой рукой, и финка лезвием полностью погружается в грудь Грекову, стоящему слева от меня. Глаза его стекленеют, но он какое-то мгновение продолжает стоять на ногах. Сжатыми и согнутыми пальцами правой руки бью что есть силы Фалалееву, стоящему справа, в кадык. Фалалеев хрипит, отшатывается, хватается за горло, и падает. Краем глаза замечаю, как кулак молодого рабочего Никитина бьёт по голове Морозова, и тот оседает на пол. Тут и у тела Грекова подгибаются ноги, и он валится вниз.

У меня уже больше десятка убитых в перестрелках бандитов на счету, и вроде привык, но ножом орудовать совсем не то, что пулей. Тяжелые были ощущения, убивать вот так собственными руками человека… Повторять не хотел бы. Но, как видно, находясь здесь, в этом времени, уже огрубел, и подобные чувства, нахлынув, вытеснились осознаванием текущей хреновой ситуации.

— А я в тебе Саш, и не сомневался, — облегченно сказал Павел. — А уж когда ты про брата сказал, то уж сразу догадался, что опять ты что-то придумал. У тебя и брата-то нет…

— Это хорошо, что не сомневался, — перевёл дух я. — Не поверил бы мне, промедлил, и Морозов нас тут обоих бы из нагана в два счёта уложил. Ты как его?

— Вроде живой ещё… — ответил, склонившись к "студенту" Паша. — Мозготрясение-то точно будет.

Проверяю Фалалеева. Тот еще дёргается, но уже не жилец.

— Вы откуда? Из ВЧК? — разлепил слипшиеся от засохшей крови губы сидящий у стены парень.

— Не угадал, из московской уголовно-розыскной милиции, — отвечаю я. — А ты кто такой? — обратился я с вопросом к избитому парню.

— Громов Александр, военный комиссар Ярославского уезда, большевик, — хрипло, но чётко представился тот.

Я выдёрнул финку, вытер об одежду Грекова и спрятал в ножны.

— Тёзка, значит, — присел я рядом с ним, разматываю ему связанные руки. Отвязанную веревку кинул Паше со словами:

— Морозова свяжи, и кляп какой-нибудь засунь, чтоб не орал.

— Сделаю… Не развяжется… — проговорил Павел, связывая бесчувственного "студента".

— Ну что, тёзка, идти сможешь? И куда пойдём? Это ж твой город… — это я Громову.

— Схорониться надо. Белая контра мятеж подняла, офицерьё лютует. Из Советов, слышал, многих убили, — кряхтя и держась за бок, Громов кое-как встал на ноги. Подошёл к телу Грекова, со злостью плюнул на него, — Паскуда был, а не человек. Меня схватили, когда жену мою бил, и ребенка новорожденного чуть не убил до смерти, свои его остановили…

Я вынул из руки убитого свой наган и убрал в кобуру. Потом подумал, отцепил гранаты от пояса Фалалеева и сунул их в свой мешок, вдруг с боем прорываться придётся, пригодятся. С подобными гранатами теперь я как-то знаком. А вот динамит, а в цилиндриках, похоже, был именно он, я брать не стал. Не умею я с ним обращаться, динамит, вроде, и взорваться может от сильного удара, особенно, если "запотеет". Да к нему запалы, кажется, нужны, одним бикфордовым шнуром не подорвёшь. Павел тем временем взял в руки свой наган.

— Давай, товарищ Громов, мы тебя как-будто ведём куда-то, — предложил Паша. — А ты иди вперёд и дорогу показывай.

Громов расстегнул у Фалалеева револьверную кобуру и вынул из неё револьвер, спрятал его за пояс штанов под надетую навыпуск рубаху и молча кивнул. Так, Громов впереди, а я с Павлом сзади, мы и вышли из кабинета.

По милиции сновали туда сюда вооруженные люди, и многие, видев идущего избитого Громова и Никитина с наганом, по-своему понимали ситуацию и бежали дальше. Я шёл напряженный, готовясь в любую минуту выхватить оружие и прорываться с боем, но обошлось. Выйдя на улицу, я понял, что поменялось на входе – на месте прежней вывески с надписью "Гражданская милиция Ярославского Совета рабочих депутатов" было пустое место. Пройдя немного по улице, мы углубились во дворы.

— Куда идём? — спросил тихо Павел у Громова.

— К сродственнице жены пойдём, тётке двоюродной. Тут неподалёку, — хриплым шёпотом ответил тот. Петляя закоулками мы вскоре добрались до нужного места. Зашли в полумрак чёрного хода двухэтажного каменного дома, и Громов толкнул дверь квартиры на цокольном этаже. Пройдя темным неосвещенным коридором, мы остановились перед комнатной дверью, в которую Громов тихо постучал. Дверь отворилась, и на пороге появилась женщина средних лет, одетая в простое платье темных тонов и с повязанным на голове платком.

— Господи, Саша, да кто ж тебя так! — всплеснула руками женщина.

— Тихо, тихо, Настась Матвевна… — остановил её Громов. — Мы зайдём, пустишь?

— Заходите, заходите, ребятки… — женщина посторонилась, пропуская нас внутрь комнаты и закрывая дверь.

— Что с тобой-то? А Дуня где? Что с ней? — засыпала женщина парня расспросами.

— Белогвардейцы мятеж учинили, меня под утро дома схватили, Дуняшу побили, Тёмку чуть Греков не убил, знала такого? — начал говорить тот.

— Ох ты, изверг-то какой… — закрыла рот ладонью женщина. — Сыщик это, из милиции. Убить его мало, окаянного…

— Уже… — усмехнулся одной, не сильно побитой стороной рта, Громов. — Товарищи вот из Москвы, кончили гада и меня вытащили, иначе б не выжил. Настась Матвевна, сходи к моим, узнай, как они, и Дуняше скажи, пусть Тёмку в охапку и как мышка затаится у кого. Опасно дома им быть, меня искать могут.

— Да сей же час схожу… — заторопилась женщина.

— И посмотри как там в городе, что слышно, — добавил Громов.

Женщина вышла, Громов закрыл за ней дверь. Мы с Пашей сели на темные деревянные прямоугольные стулья, Громов присел на край кровати.

— Она не выдаст? — спросил Паша у Громова.

— Нет, — уверенно ответил тот. — Мировая тётка, Дуняшу мою с малолетства знает, и в Тёмке души не чает.

Потянулись долгие минуты ожидания. Громов, шипя сквозь зубы, смыл с лица кровь, глядя в небольшое помутневшее зеркальце на верху рукомойника, стоящего в углу у двери. Рукомойник был похож на Мойдодыра из ненаписанной еще сказки Чуковского, только более простого и обшарпанного вида, с облезающей местами краской. Мы с Павлом проверили оружие, отсыпали горсть револьверных патронов Громову для его трофейного нагана, и я крепко задумался. Ярославский мятеж всё-таки и без Перхурова случился, теперь с Савинковым, и мы вляпались в него по самые уши. Повезло нам с Пашей, нашли время в Ярославль приехать, нечего сказать. И что теперь делать? Теоретически, мы с Никитиным можем попытаться уйти из города, нас тут никто в лицо не знает. Хотя остаются вопросы. Могут нас и на улице задержать для выяснения, кто такие. Куда идти неизвестно, город и окрестности не знаем, где красные, где белые, тоже. Да и Паша не захочет спокойно уходить, будет ведь с белогвардейцами воевать. Громова вот спасли, он тоже ввяжется в драку, как пить дать. А что я помню из истории Ярославского восстания моего мира? Антанта тогда требовала от Савинкова выступить в городах Верхней Волги в начале июля, объясняя это своими планами по англо-французскому десанту в Архангельске, который, правда, произошёл только в августе. Скорее всего, командование Антанты захотело прозондировать почву, отвлечь большевиков, и, в случае удачи восставших, воспользоваться плодами их победы. В восстании в Ярославле в моём мире на стороне белых участвовало около двух тысяч человек, или немного больше. В основном, бывшие офицеры, хотя были и студенты и прочие восторженные юноши. Офицеров в городе, кстати, по прикидкам было тогда тысяч пять, то есть не более половины из них поддержали восстание, но две тысячи вооруженных и опытных военных это сила. Красных тогда тоже было примерно столько же, но и то не сразу, а когда стали прибывать направленные для подавления военные части. А что можем сделать в таком раскладе мы тут, втроём? Наверное, надо незаметно пробраться к красным…

Часа через два вернулась, наконец, хозяйка комнаты:

— Дуняше передала, у них всё слава Богу. Она с Тёмкой к подруге-сменщице по фабрике тотчас же после меня ушла, у неё и останется.

Громов облегченно вздохнул, а женщина продолжила:

— По улицам недавно назначенного председателя губисполкома Нахимсона убитым в пролётке возят и показывают. Председателя горисполкома Закгейма тоже убили и бросили на улице, и хоронить не дают. Ещё слышала, зав. оружейным складом Лютова убили и председателя трибунала Зелинченко. По квартирам ходили, и еще человек двести в чём есть, в одном белье согнали и на баржу бросили. Кормить не дают, и даже воды набрать. А если еще кого увидят, туда же волокут или на месте стреляют.

Громов с Никитиным помрачнели лицами, а Громов стиснул зубы и ударил кулаком по колену. Потом спросил у родственницы:

— А наши-то где? Автопулеметная рота с двумя броневиками, летучий конный отряд? Почему не задавили белых?

— Так Супонин, командир автопулеметной роты, на их сторону перешёл, с частью пулемётчиков. И Баранов, командир конного отряда. И Ермаков, командир мотоциклистов, тоже за белых. Он еще по городу носился, на большевиков указывал, — отвечала она.

— А Первый и Второй Советские полки? — недоумевал Громов.

— Второй полк у нас тут рядышком был, в центре, так его разоружили и разогнали. А Первый, который в закоторосльной части, тот, сказывают, воюет и белых за Которосль не пущает. И Всполье тоже у красных. А вот Тверицы за Волгой, за Николаевским мостом, те у белых, — рассказала женщина.

У меня во-время рассказа неожиданно заурчало в животе от голода. Я смущенно пояснил:

— Извиняйте, товарищи. Сегодня еще не ели ничего.

— Ох, родимые, а мне и покормить вас нечем… — заохала женщина. — Вот разве что крупы перловой стаканчик наберется…

— Анастасия Матвеевна, а вы купить съестного можете? — спросил я. — Вот у меня деньги есть, в дорогу взял… — я достал из внутреннего кармана пиджака сложенные денежные знаки.

— И мои тоже возьмите, — добавил Паша, развязав вещмешок и, порывшись, вынув завёрнутые в бумажку купюры.

— Так куплю, чего же не купить. Лавки, кажись, работают. И на площади рынок еще был, крестьяне там со вчерашнего дня в городе были, может, и не распродались еще.

— Только вот что скажу, Анастасия Матвеевна, — предупредил я, — много сразу не берите. Заметить могут, что вы сразу продуктов лишка берете, вдруг догадаются, что кормить кого-то будете, и что прячется у вас кто-то.

Анастасия Матвеевна понимающе закивала, заматывая деньги в узелок, а Громов восхищенно-уважительно спросил:

— Дореволюционный опыт нелегальной работы, товарищ?

— Да нет, не было опыта, просто разумная предосторожность, — мне стало неловко от незаслуженного восхищения.

Хозяйка комнаты ушла, а мы втроём стали совещаться. Мнения у всех оказались схожие – надо вечером тайком пробраться к красным. Громов предложил идти к станции Всполье – это не дальше Которосли, а через реку не вплавь же перебираться, мосты ведь наверняка перекрыты позициями и обстреливаются. Стрельба, кстати, снаружи периодически вспыхивала.

Анастасия Матвеевна через некоторое время пришла и принесла два кило вялой прошлогодней картошки и немного репчатого лука. Занявшись готовкой, хозяйка комнаты попутно делилась с нами свежими новостями:

— Фалалеева, милицейского комиссара, ктой-то убил, говорят. Сказывают, бандиты из столицы своих вызволяли. А кто говорит, чекисты из Москвы приезжали и убили его и ещё троих. Половина милиции разбежалась, а другие в добровольцы к белым записались.

Мы только посмеялись таким слухам, а женщина продолжила:

— По городу воззвания расклеены, вот я содрала парочку и принесла. Говорят, Савинок какой-то главный здесь теперь. А ещё на Богоявленской площади в частной женской гимназии штаб ихний образовали. На крыльце постовой стоит с ружьём, и люди так и шастают туда-сюда. А я задами прошла, там за этим домом дворик, и палисадик, и деревья растут. И на втором этаже окна светятся, шум стоит, люди разговаривают громко, видать, решают что-то…

Я присмотрелся к воззванию. В одной из первых фраз значилось: "Совет Народных Комиссаров вместо хлеба и мира дал голод и войну". Что-то не очень-то соотносится с действительностью, подумал я, ведь именно СНК дал стране мир с немцами, пусть временный и на тяжелых условиях. В следующих предложениях: "Именем народа самозванцы – комиссары отдали лучшие хлебородные земли врагу земли русской – австрийцам и германцам… Этим хлебом пользуется немецкая армия, избивающая наш народ в городах и деревнях Украины…" А так-то зачем писать? Это же Центральная Рада Украины прислала на переговоры о мире в Брест-Литовск независимую от России делегацию, и она же пригласила германские войска на территорию Украины для защиты от советских отрядов. И она же обещала за это германской армии поставки продовольствия. А, хотя, кто это здесь знает, в Ярославле, вали всё на большевиков, никто не опровергнет – мысленно хмыкнул я. Далее шёл совсем уж нелогичный бред – в воззвании пишут, что если свергнем изменников и насильников-большевиков, то получим по вольной цене дешёвый хлеб. Эти господа экономики что-ли не изучали – либо по вольной цене, либо дешёвый, одно из двух в условиях дефицита. О, и в другом воззвании пишут, что отменяются все ограничения Советской власти на покупку и продажу хлеба, и что хлеб продаётся по вольной цене, причём обещают озаботиться доставкой дешевого хлеба, а спекуляция продуктами будет беспощадно преследоваться. Это как совместить? — подумал я, — ограничения торговли снимают, но спекуляция будет беспощадно пресекаться. И тут тоже – озаботятся дешёвым хлебом, но по вольной цене. Каша в голове у восставших, а вроде должны быть образованные люди. Или врут не стесняясь, пропаганда в действии.

Тем временем, пока вчитывался и размышлял, Анастасия Матвеевна сварила картошки с луком, и поставила на стол в общей миске. Мы все вчетвером по очереди брали единственной деревянной ложкой кусочки горячей картошки и отправляли в рот, слегка обжигаясь, но нам троим есть очень уж хотелось, и ждать было невмоготу. Еда быстро кончилась, и Громов о чём-то задумался, потом произнёс:

— Я вот что думаю… Гимназия-то эта самая не так чтобы далеко отсюда. И дворик тот я знаю…

— Думаешь, можно подобраться? — задал я вопрос, мысленно вздохнув и догадываясь, что Громов в стороне стоять не будет, и Павел точно за ним увяжется, но, с другой стороны, с помощью знакомого с местностью Громова можно попробовать что-то изменить. Вдруг получится.

— Подберёмся, — Громов утвердительно кивнул.

За окном уже стемнело, когда мы вышли из дома приютившей нас громовской родственницы. Александр вёл нас с Пашей какими-то затемнёнными двориками, узкими переулками, перелезая через невысокие заборы. Улицы пошире пересекали быстро, из темных теней проулков оглядывая их на предмет наличия патрулей. Зашли в какой-то скверик с растущими деревьями, в темноте казавшимися чёрными. За ними стояло обращенное к нам внутренней стороной угла протяженное здание с тремя высокими этажами. Несколько вытянутых вверх окон второго этажа на фоне черных ночных стен светились неярким электрическим светом. По случаю летнего вечера оконные рамы были распахнут настежь, и из четырёх рядом расположенных окон, относящихся к одному большому помещению, доносились обрывки разговоров и телефонных переговоров. Чей-то решительный голос что-то утверждал присутствующим, словно находясь на митинге. Мы огляделись, и, не обнаружив никого вокруг, подошли вплотную к стене здания под освещёнными окнами. Непуганые все какие-то, подумал я, даже часового с этой стороны не выставили.

Я вынул из своего вещмешка две гранаты:

— Тёзка, ты пользоваться умеешь? — на всякий случай тихо спросил я, помня свои трудности по первому разу.

— Обижаешь, — улыбнулся тот и так же тихо ответил. — Я на фронте был, и медали имеются. Гранаты кидать обучен.

— Держи, одну тебе, — прошептал я, передавая Громову одну из гранат.

— А мне что? — почти беззвучно спросил Павел.

— А тебе вот, — тихо ответил я, доставая данную громовской родственницей бутылку, частично заполненную керосином. Откупорив её, в горлышко бутылки просунул тряпку, которая смочилась и пропиталась горючей жидкостью и свисала концом ткани сбоку. — Спички…

Пальцами показываю Громову на окна, распределив какое кому. Мы с Громовым проделываем манипуляции по вставке запалов, зажимаем рычаги на рукоятках, сдвигаем кольца и чеки на гранатах. Смотрим друг на друга, я киваю, и мы одновременно забрасываем свои гранаты в окна над нами. Павел в это время зажигает спичку, поджигает свисающую из горлышка бутылки тряпицу… Над нами гремят взрывы, гаснет электрический свет из окон, становится ещё темнее… И Павел с силой закидывает бутылку с подожженной тряпицей в своё окно. И мы как по команде втроём бросаемся в темноту сквера. Пробежав его, на другом краю сквера перед поворотом за угол оглядываюсь и вижу, как пламя начинает охватывать портьеру на одном из окон. Бежим непонятными дорожками и дворами. Главное, не отстать и не потеряться в ночном незнакомом враждебном городе, мелькает мысль, и я бросаю взгляд вбок и вижу бегущего Павла. Громов бежит впереди, показывая дорогу, тоже время от времени оглядываясь и осматриваясь.

Наконец, отбежав достаточное расстояние от места диверсии, запыхавшись, замедляемся и переходим на осторожный шаг. И вовремя. Перед переходом одной из улиц, высунувшись из-за здания, видим близко от нас бронированную махину на колёсах, с горящими автомобильными фарами. Это не броневик, а бронированный грузовик какой-то! Закрытая металлическими листами кабина, по бокам высокого кузова в двух выступах, как пушки на морских кораблях, торчат пулемёты. Вроде бы у кораблей такие выступы называются спонсоны, вспоминаю я. Сзади большая башня, из скошенной задней части которой выдаётся ствол пушки.

— Это наш "Гарфорд-Путилов", из автопулемётной роты, — прошептал Громов.

Дверцы бронированной кабины были распахнуты, и рядом с бронеавтомобилем стояли четыре человека в военной форме. Кто-то курил, кто-то вглядывался вдоль улицы в сторону центра города, откуда мы убежали, и где раздавались выстрелы и виднелись отсветы огня.

— Давай, Саня, иди вперёд, пленного из себя показывай, — говорю я Громову.

Он поправляет под рубахой за поясом спрятанный револьвер, наклоняет голову и начинает двигаться в сторону машины. Мы с Павлом с наганами в руках идём за ним. Выходим на улицу, проходим несколько шагов, и нас замечают:

— Кто идёт? А, комиссара поймали. Знатно его побили… — узнаёт кто-то Громова в лицо.

Мы подходим близко к стоявшим, и Громов выхватывает из-под рубахи револьвер:

— Всем стоять на месте! — громко и зло говорит он. — В пулемётном отделении есть ещё кто?

Павел и я наставили свои наганы на экипаж броневика, у которых только у одного был револьвер в кобуре, остальные, по-видимому, оставили своё оружие – винтовки – в автомобиле. Геройствовать никто из них не захотел.

— Пулемётчик ещё один и второй номер там, — отвечает несмело один из экипажа.

Громов направляет руку внутрь кабины через открытую бронированную дверцу:

— А ну выходи без оружия! Стрельнём враз, ежели что!

В броневике за местами водителя и командира был проход в пулемётное отделение. Из него вылезают двое парней и по указке Громова присоединяются к остальному экипажу.

— А в башне кто есть? — задаёт Громов вопрос.

— Нету там никого… Снарядов нету, пушкой не стреляем, — несколько человек мотают головами.

— Скажи мне, Саша, как шофёр шофёру, ты водить броневик умеешь? — задаю я своевременный вопрос.

— Кто за баранкой? — спохватывается Александр, обращаясь к экипажу. Из толпы настороженно выступает молодой человек.

— Садись за руль, — командует ему Громов. — И смотри у меня! — он грозит рукой с наганом. — Залазьте, товарищи… — это нам с Павлом.

Парень усаживается на место водителя, мы с Пашей пролезаем через место командира в пулемётное отделение броневика, Громов, с направленным на остальной экипаж револьвером, встаёт на подножку, держась за бронированную дверцу.

— Трогай, давай! — бросает он водителю. Тот нажимает какую-то кнопку, двигатель затарахтел, и через несколько секунд броневик трогается с места. — На Всполье езжай, — отдаёт сквозь шум Громов распоряжение, и водитель несколько раз кивает.

Громов переместился на сиденье и захлопнул бронированную дверь. Через открытые передние смотровые лючки мне было видно, как свет фар выхватывал из темноты участки дороги и стены домов. Автомобиль разогнался до скорости быстро едущего велосипедиста. Нас в пулемётном отделении трясло и качало из стороны в сторону. Стены изнутри были обиты войлоком, но не думаю, что для того, чтобы смягчать удары и толчки при езде, а скорее для защиты людей от возможных внутренних осколков броневого листа корпуса.

Через минут, наверное, двадцать езды и несколько поворотов снаружи раздались сначала удивлённые, а потом возмущенные крики. Проехав еще минуту-другую мы получили и более активный отклик – в броню автомобиля с грохотом ударило несколько пуль. Громов и водитель ниже опустили заслонки смотровых лючков на передней стороне кабины. Такие бурные приветственные удары по корпусу броневика сопровождали нас еще пару минут, затем автомобиль повернул и остановился.

— Станция Березай, кому надо вылезай, — пошутил Громов, и его слова подтвердили несколько выстрелов и пули, ударившие в броню.

Александр приоткрыл бронированную дверцу и крикнул в щель:

— Это военный комиссар Громов! Не стрелять! Свои!

— Чем докажешь, морда белогвардейская? — донёсся отклик.

— Я тебе щас свою морду покажу, а потом за такие слова тебе твою морду набью! — выкрикнул Громов в ответ.

— Кажись, Громов… Голос больно похож… — послышались чьи-то слова.

Александр открыл дверь и соскочил с сиденья. Обернувшись, он сказал водителю:

— Выходи, не боись, не тронем. Броневик теперь Красной армии, будешь красноармейцем-водителем, если к белякам не переметнёшься…

Снаружи раздались возгласы узнавания, и кто-то уже хлопал Громова по спине. Водитель приоткрыл дверцу и тихо вышел из машины. Мы с Пашей убрали наганы и тоже стали выкарабкиваться наружу.

— А вот товарищи из Москвы, — Александр обратил внимание собравшихся на нас. — Меня из рук контры вытащили и изменников трудового народа Фалалеева с Грековым ухлопали.

— Чекисты!.. Из Москвы!.. — раздались возгласы. Мы с Никиктиным переглянулись и пожали плечами – не спорить же сейчас с ними.

Как оказалось, на станции Всполье в ночь мятежа стоял эшелон с одним из то ли батальонов, то ли сильно недоукомплектованных полков Красной армии, следующим на Восточный фронт. Этот батальон и помешал восставшим овладеть станцией. К красноармейцам из батальона присоединились остатки разоружённого восставшими 2-го Советского полка, а также большевики, некоторые левые эсеры и участвовавшие в Советской власти рабочие, которых не сумели схватить мятежники. Левые эсеры тоже преследовались восставшими, как одна из партий Советской власти, но менее активно и с меньшей злобой. Возможно, играли роль старые связи ПЛСР с членами эсеровской партии, которых у заговорщиков было немалое количество, а может быть и яркая антигерманская позиция левых эсеров, что совпадало со взглядами и программой восставших, ориентировавшихся на Антанту и с нею связанных. Хотя, с другой стороны, что меня удивляло, белогвардейцы не испытывали ненависти ни к Украинской Центральной Раде и гетману Скоропадскому, ни к атаману Краснову с их прогерманской позицией, а лишь чувствовали некую неловкость и легкую неприязнь, что не мешало Деникину, хоть и без желания, но сотрудничать с тем же Красновым.

Наверное, в отношении к большевикам совпала и нелюбовь к Советской власти, и классовая вражда, и их пораженческие лозунги в Первой Мировой, которую те считали империалистической войной, и Брестский мир большевиков с Германией. Большевики, конечно, судили со своей революционной классовой колокольни, и считали империалистические войны в интересах правящих классов безусловным злом, приносящим вред беднейшей части населения и рабочему движению, поэтому они выступали за мир без аннексий и контрибуций ещё задолго до своей революции и "Декрета о мире". Однако, в то же время большевики прагматично, а кому-то покажется и цинично, выступали за поражение в империалистической войне, считая, что это расшатает власть правящих богатых классов и облегчит проведение революции. По причине малочисленности большевиков их пораженческая линия не оказала никакого заметного действия на ход войны, однако, в чем-то они оказались правы – революция всё-таки произошла в немалой степени по причине участия России в долгой войне. С моей же точки зрения, участие России в Первой Мировой обуславливалось сильной зависимостью России, в особенности российской промышленности и банковской системы, от зарубежного капитала. О каком суверенитете и патриотизме шла речь, думал я, если Россия воевала за интересы стран Антанты, неужели никто из людей местного времени этого не понимал?

На следующее утро Громов проявил кипучую активность – носился между различными красными отрядами, как красноармейскими, так и созданными из местных рабочих, согласовывая их боевую деятельность, связывался с Москвой, информируя о мятеже и доказывая его реальность. В Москве, кстати, не сразу поверили в факт Ярославского восстания, а председатель Реввоенсовета Троцкий на телеграмме из Ярославля о мятеже написал: "Распространяющих ложные слухи – расстреливать". Однако на вторые сутки московское руководство всё же поняло действительность мятежа и направило на его подавление военные части, правда, пока отдельными "подвернувшимися под руку" отрядами. В руках красных оказался расположенный рядом артиллерийский склад, отбитый в первый день у восставших, с артиллерией и запасами снарядов. Только с пулемётами у красных было напряжённо – подавляющее их количество находилось в арсенале, захваченном восставшими. Единого руководства у красных тоже не было, связь с 1-м Советским полком, расположенным в закоторосльной части, была нерегулярной, а про заволжскую часть и говорить нечего. Попытки наступления красных наталкивались на сильный пулемётный огонь.

Громов попытался организовать наступление со стороны Всполья на белогвардейские позиции в городе, но красные опять откатились, отогнанные пулемётной стрельбой. Пулемёты были установлены на колокольнях церквей, которых в Ярославле множество, и в высоких каменных домах. Военный комиссар уже был готов открыть артиллерийский огонь по пулемётным точкам белогвардейцев, по их городским позициям и местам сосредоточения в городе. Однако снаряды губительно бы сказались и на городе, и на его жителях, и я предложил Громову попытаться вначале использовать более точечные методы:

— Послушай, Саня, — сказал я, — не может же быть, что среди нескольких сотен красноармейцев нет опытных фронтовиков и метких стрелков.

— Ну, должны быть… — ответил он, не понимая к чему я клоню.

— Вместо того, чтобы артиллерией по городу палить, давай гасить белогвардейские пулеметы меткой стрельбой из винтовок. Здесь же город, есть где укрыться, не в голой же степи.

— Так попробуй, а? — загорелся Громов. — Ты ж фронтовик, мне Паша говорил. Стрелков я подберу. Попробуйте тот пулемёт сбить, что нам сегодня днём всю атаку сорвал.

Тут я, честно говоря, растерялся. Это по биографии я "фронтовик", то есть мой предшественник в этом теле. А я-то из винтовки Мосина и не стрелял никогда в прежней жизни, только из "Сайги" да "Вепря" пробовал, и то немного. И что теперь? М-да, не идти же на попятную, сам предложил.

— Ну, давай, попробую… — нехотя согласился я, а Громов, обрадованный возможностью потеснить белогвардейцев, стремительно унёсся искать местных "снайперов".

Таковых сыскалось вначале несколько человек. Мне нашли винтовку, я взял её в руки, чтобы впервые в жизни стрелять из этого оружия. Глаза смотрели на легендарную для моего прошлого "мосинку", а левая рука сама привычно ухватилась за цевьё, подняв ствол вверх, и правая повернула рукоятку затвора и отвела затвор назад. Вот это да! Мышечная память, выходит, сработала? Я глянул – магазин винтовки был пуст. Какой-то боец отсыпал мне патронов, и мы выдвинулись на выбранную нами заранее позицию. Ею была квартира, окна которой выходили на высокую колокольню со злосчастным пулемётом, и располагалась она не очень далеко от этой самой колокольни. Пройдя дворами и скрываясь за зданиями, мы зашли со двора в дом и вошли в двери комнаты с подходящим окном, которое было открыто. Жильцов попросили временно покинуть помещение и укрыться в комнатах на противоположной стороне дома. Один из красноармейцев сунулся было к окну, но я остановил:

— К окну не подходить, перед ним не мелькать.

Затем взял со старого дивана тяжелый чем-то набитый боковой валик и бросил его на пол ближе к дальней стенке вытянутой от окна комнаты. Сам расположился за ним на полу, положив винтовку на валик и используя его в качестве упора. Отведя затвор назад, по одному патрону, из-за отсутствия обоймы, зарядил винтовку и дослал затвор вперёд. Я был в глубине комнаты, а пулемёт виднелся под самой верхней границей окна, что давало мне надежду остаться не сразу замеченным и не быть убитым пулеметчиком в случае моего промаха. На глаз от дома до колокольни было метров, может, триста. На прицеле винтовки были ступенечки с разметкой 4, 6, 8, 10 и 12, как я понял сотен метров, а может, и шагов. Из возможных "двойки" и "четвёрки" поставил прицел на последнюю. У стоявшего рядом Громова взял бинокль, по виду похожий на более поздние классические бинокли призменной конструкции, на котором написано было "Санкт-Петербург, 1913 г". В оптику был хорошо виден пулемёт, смотрящий стволом под углом ко мне, и лежащий за ним его первый номер, выдающийся из-за пулемётного щитка.

— Саня, смотри там в оптику, куда попаду, — с этими словами отдал бинокль, и руки сами взяли винтовку как им было привычно, правая охватила шейку приклада и подушечка указательного пальца легла на спусковой крючок. Прижал приклад к плечу, выдохнул, задержал дыхание, постепенно нажимая на крючок. Выстрел!

— Не видно, — протянул Громов, — вроде как и никуда не попал…

— А винтовка-то пристреляна? — спросил я.

— Пристреляна, как положено, со штыком… — сказал боец, давший мне оружие.

— Тьфу ты, — сплюнул я. — А сейчас-то она без штыка, пуля в сторону уходит.

Мне дали штык, и я присоединил его справа от ствола. Прицелился, выстрелил.

— Снова мимо… — разочарованно произнёс Громов.

— Погодь, может, в стену попал, следа от пули не видно? — с надеждой спросил я.

— Нету, — вздохнул Александр, — как и не было…

— Помнится, бывал я в горах… — промолвил боец с пышными усами, на вид уже в среднем возрасте, — так вот, ежели под уклон вверх или вниз стрелять, то пуля вверх забирает, — выдал он подсказку.

"Ну точно, — подумал я, — винтовка-то всегда пристреливается на горизонтальную стрельбу, а действие силы тяжести, отклоняющей пулю от линии прицеливания, пропорционально косинусу угла возвышения цели над горизонталью. А ещё высшее образование имею! Сам не мог догадаться?" — укорил я сам себя. Хотя, с другой стороны, тут же подумал я, угол на таком расстоянии небольшой, и поправка маленькая должна быть. Может, с дистанцией ошибся?

— Попробую ещё разок, — произнёс я, кивнув в ответ подсказчику.

На этот раз взял чуть пониже. Выстрел.

— Есть! — закричал Громов, глядя в бинокль. — Сняли беляка!.. Нате, — сунул он бинокль ближайшему красноармейцу. — Не давайте им за пулемёт взяться! — и унёсся поднимать бойцов в атаку.

Мне пришлось еще несколько раз постреливать по этому пулемёту, помешав второму номеру заменить убитого напарника и открыть стрельбу. Вдалеке слышались крики, застучал еще один пулемёт, потом бухнула пушка, и он замолк. Через часок прибежал Громов, радостно возбуждённый:

— Продвинулись до перекрёстка, наша колокольня теперь. Отбили у белых. — поделился он успехом. — Только там дальше другие пулёмёты у них стоят. Так что, товарищи, науку поняли? — обратился он к находившимся в комнате стрелкам. — Тогда вперёд, по одному, сымайте гадов с насестов.

— Не, Саня, по одному нельзя, — негромко возразил я ему. — Хорошо бы с биноклями помощников, если найдутся бинокли-то. Ну и к стрелку одного-двух бойцов в компанию надо бы, как заслон. А то лежишь вот так вот, целишься, а к тебе враги со стороны подойти и тепленьким взять могут, ты и не заметишь.

— По троё ходить, значит, — скомандовал он красноармейцам. — Стрелок и два помощника, как охранение. И бинокли у артиллеристов возьмём.

Так, постепенно, красные стали отбивать у белых восставших дом за домом. Пушечный выстрел, который мы тогда услышали при атаке, произвел угнанный нами бронеавтомобиль "Гартфорд-Путиловец", подъехав и шарахнув шрапнелью по чердачному окну с еще одним пулемётом белых на той улочке. Шрапнель накрыла окно, поразив и пулеметчиков, и сам пулемёт "Максим", и изрешетив тому кожух охлаждения. Так и работали, где "снайперы", где броневик.

А Громов с меня так просто не слез. Приказать он не мог, но по его настойчивым просьбам мне наравне с другими стрелками приходилось участвовать в "противопулемётной борьбе", как доказавшему свою пригодность и меткость. Моего отказа бы не поняли, ни Громов, ни Павел, ни красноармейцы. В напарники мне ожидаемо вызвался Паша, а у Громова я выторговал бинокль, под тем предлогом, что очень уж мне необходим в деле борьбы с вражескими огневыми точками.

Командиры у восставших были не дураки. Они быстро поняли, что их против их главного преимущества противник нашёл контрсредство. Потери пулемётчиков и отступления от атак красных заставили их выискивать стрелков по своим пулемётам и высылать на их уничтожение команды. Красные потеряли несколько своих стрелковых противопулемётных троек. И мы с Павлом едва не оказались в их числе.

Находясь на втором этаже дома, оказавшемся "во фронтовой полосе" между белыми и красными позициями, и который жильцы ещё ранее в большинстве своём временно покинули, я произвёл несколько выстрелов, поразив пулемётную команду, о чём с азартом сообщил Пашка, как вдруг мы услышали снизу топот множества ног. Всё, что мы успели сделать, это вскочить, оставив лежать на полу винтовку, выскочить из комнаты и укрыться в комнате напротив и немного далее по узкому коридору. Дверной проём в комнату с винтовкой остался открытым, но дверь в укрывшую нас комнату мы за собой прикрыть успели, и сразу же по коридору застучали сапоги и ботинки. Вынимая из подмышечной кобуры браунинг и двинув назад и отпустив кожух пистолета, перевожу ударник оружия в боевое положение и гляжу на Павла. Тот уже стоит, побледневший, прижавшись к стене с наганом в руке. Беру в левую руку свой наган, ждём пару секунд. Во рту пересохло, облизываю губы. В щель двери видим, как с десяток человек с винтовками вваливается в бывшее нашей позицией помещение, образуя затор. Киваю Павлу, тот свободной рукой дергает ручку двери, распахивая её, и мы начинаем стрелять… Грохот выстрелов в коридоре, крики противников, звуки падения тел и стуки об пол выпущенных из рук винтовок… Выпускаем пуль двадцать. У меня остаётся один патрон в нагане, у Пашки наган щёлкает вхолостую. На этом браунинге затворной задержки нет, но нажимая на спусковой крючок и не слыша выстрела, понимаю, что магазин пустой…

На самом деле их было семь человек. Все с винтовками, неудобными в узком помещении, что помешало противниками направить оружие на нас и выстрелить хотя бы раз. Сердце бухало, я тяжело вдохнул кисло пропахший порохом воздух. Крови было не так много. Семь трупов, подумал я тогда. Позже мне приходила в голову мысль, что, возможно, не все были убитыми, кто-то мог быть и тяжело ранен. Возраста похожего на наш с Павлом, ну или на возраст моего нынешнего тела. Именно сейчас я полностью ощутил, что по-настоящему ввязался в Гражданскую войну. До этого момента работа в милиции, попытки подправить историю, даже "противопулемётная борьба" не давали такого впечатления. А сейчас я понял, что в стороне остаться не удалось. Совесть немного облегчало то, что этот неполный десяток шёл нас, собственно, убивать, и мы с Пашкой прожили бы не дольше их, повернись всё в ином случае. И ещё билась мысль, что, выбери я в начале другую сторону или откажись выбирать вовсе, ситуация не изменилось бы, всё равно пришло бы к подобному. И, возможно, тогда я так же как сейчас, сам того не зная, стрелял бы в Пашку, а он так же лежал бы убитым у моих ног, столкнись мы в одной точке по разные стороны баррикад…

Молча я сменил обойму в браунинге и убрал в подмышечную кобуру. Затем так же молча стал перезаряжать револьвер. Паша ни слова ни говоря уже занялся тем же самым. Жизнь ещё ранее научила нас, что оружие должно быть всегда готово к стрельбе. Потом, стараясь не наступать на убитых, прошёл в комнату, поднял винтовку, из которой стрелял, и вышел из помещения. Оставаться здесь нам было опасно. Павел шёл рядом, губы его были сжаты, а между бровей хмурилась небольшая складка. И сам он стал выглядеть старше. Вот так и взрослеют в войнах вчерашние молодые и романтичные парни, подумалось мне.

Из Москвы прибывали одно за другим подкрепления, в отсутствие боевых действий с белочехами в европейской части, красноармейских частей хватало. А сопротивление восставших, напротив, стало слабеть. Где снайперами, где пушкой броневика прямой наводкой, но пулемёты противника удавалось постепенно подавлять, и белые теряли квартал за кварталом. А через пару дней, когда их добровольческие отряды стали разбегаться, красные заняли центр Ярославля, а разрозненные остатки белых, среди которых был опять ускользнувший Савинков, ушли по Николаевскому мосту за Волгу и, пробившись через заслоны красных, рассеялись поодиночке по деревням и дорогам. Как мы потом узнали, важную роль сыграла наша диверсия с гранатами: были уничтожены, убиты или тяжело ранены члены штаба восстания, почти все старшие офицеры, а Савинков был легко ранен и контужен, так что участия в дальнейшем восстании не принимал. Эти взрывы сильно подорвали и боевой дух мятежников, и внесли неразбериху в управление боевыми действиями. В итоге красные воевали с добровольческими отрядами без единого командования. А бутылка с керосином устроила пожар на штабном этаже, который восставшим удалось потушить, и здание не выгорело, но сгорели все списки добровольцев, разбитые на отряды, с их адресами и фамилиями командиров. Данный факт сильно способствовал разбеганию добровольцев и затруднил последующую работу ЧК по выявлению активно участвовавших в мятеже, но меня не сильно огорчал, а даже наоборот – возможно, думал я, кто-то из ярославцев по молодости или дурости записался в добровольцы, но затем передумали, разбежались, и не осталось следов их неправильного выбора. А замешанных в преступлениях и жестоких расправах, особо активных мятежников и без всяких списков запомнят и найдут.

И что не менее важно – город Ярославль остался цел и почти невредим, не считая следов от пуль или повреждений от шрапнели, выпущенной пушкой броневика. В моей прошлой истории мятеж подавляли пятнадцать дней артиллерийской бомбардировкой, так как у наступающих красных тогда была такая же численность, как и у обороняющихся белых, при большой плотности белого пулемётного огня. Штаб белых тогда действовал всё время, и было в достатке грамотных офицеров, а красные в той реальности пытались штурмовать город разрозненными отрядами без единого командования. И, испугавшись последствий мятежа или выступлений навстречу им интервентов, красные подавляли тогда мятеж как могли. Артиллерия полностью разрушила в той реальности треть Ярославля, а что не смогли снаряды, то в городе уничтожили пожары. Некоторые районы стали руинами, были разрушены промышленные предприятия, а четверть ярославцев в п00режней истории осталась без крыши над головой.

Паша Никитин радовался победе над контрой, и горевал от количества погибших, но ему не с чем было сравнивать. Я же ехал вместе с ним домой после расставания с Громовым еще и с чувством облегчения – пусть здесь, в этом мире, Ярославское восстание и случилось, но обошлось значительно меньшей кровью и меньшим ущербом, что не могло не радовать.

Ехали мы домой, кстати, везя в Москву пойманного нами ранее Степана Рябого. Когда мы с Пашкой и с красноармейцами вошли в брошенную всеми милицию и, с трудом найдя ключи, открыли подвал, то Стёпа нас встретил как родных. Оказывается за эти дни о нём попросту забыли, вода в кувшине, которую ему хватило ума начать экономить, стала кончаться, а кормить его никто и не собирался. В эти минуты он готов был признать даже Советскую власть, которая дала ему воды и положенный продуктовый паёк…

******************************************

Интересные ссылки:

"Записки скучного человека". Дореволюционная Россия на фотографиях. Ярославль.

https://humus.livejournal.com/4537821.html

Лысков Д. "Великая русская революция, 1905–1922. Война: Волга – ключ к взятию Москвы. Ярославский мятеж".

https://history.wikireading.ru/70526

Лысков Д. "Великая русская революция, 1905–1922. Террор: Ярославль в руках мятежников".

https://history.wikireading.ru/70527

Лысков Д. "Великая русская революция, 1905–1922. Итоги мятежа. От белого террора к красному террору".

https://history.wikireading.ru/70528

Лысков Д. "Великая русская революция, 1905–1922. Итоги мятежа. Красный террор: идеологические основания".

https://history.wikireading.ru/70529

Лысков Д. "Великая русская революция, 1905–1922. Итоги мятежа. Террор на практике".

https://history.wikireading.ru/70530

В. Горелик. Савинковские мятежи.

http://www.proza.ru/2018/05/15/869

Красная книга ВЧК. В двух томах. Том 1. гл. "Союз защиты родины и свободы".

http://www.plam.ru/hist/krasnaja_kniga_vchk_v_dvuh_tomah_tom_1/p3.php

Бонч-Бруевич М. Д. "Вся власть Советам!" Ярославский и муромский мятежи.

http://militera.lib.ru/memo/russian/bonch-bruevich_md/23.html

Воспоминания полковника П. Ф. Злуницына "Восстание в Ярославле в 1918 году"

http://www.dk1868.ru/history/yaroslavl/zlunitsin.htm

Историк Николай Рязанцев: Ярославский мятеж не был народным восстанием.

https://regnum.ru/news/2443610.html

Н. П. РЯЗАНЦЕВ. 1918: июльский мятеж в Ярославле

https://yarwiki.ru/article/11/iyulskij-1918-g-myatezh-v-yaroslavle

Н. П. РЯЗАНЦЕВ. 1918–1920: Ярославская губерния в годы гражданской войны

https://yarwiki.ru/article/12/yaroslavskaya-guberniya-v-gody-grazhdanskoj-vojny

Ярославль 1918. Интерактивный рассказ.

http://msyaroslavl.ru/yaroslavl1918

Мифы и были Ярославского восстания.

https://amonov.livejournal.com/657223.html

Мифы и были Ярославского восстания. Часть 2.

https://amonov.livejournal.com/657619.html

Мифы и были Ярославского восстания. Часть 3.

https://amonov.livejournal.com/657715.html

Мифы и были Ярославского восстания. Часть 4.

https://amonov.livejournal.com/658145.html

Мифы и были Ярославского восстания. Часть 5.

https://amonov.livejournal.com/658785.html

Мифы и были Ярославского восстания. Часть 6.

https://amonov.livejournal.com/659002.html

Мифы и были Ярославского восстания. Часть 7.

https://amonov.livejournal.com/659401.html

Бронеавтомобиль "Гарфорд-Путилов"

https://ru.wikipedia.org/wiki/Гарфорд-Путилов

С Ярославского вокзала в столице мы с Никитиным сразу поехали на Третий Знаменский переулок передать Степана Рябого. Ехать всю дорогу настороже, ожидая, что Рябой рванёт в сторону или устроит переполох для отвлечения внимания, было напряжённо. В милиции, отвязавшись от подобного сопровождения, мы зашли доложиться Розенталю:

— А, Никитин с Кузнецовым! Здравствуйте, здравствуйте! — произнёс обрадованный комиссар милиции. — Не чаяли вас уж увидеть. До нас дошли сведения о восстании и городских боях. Очень удачно, что вы вернулись. Как ваша задача?

— Успешно, товарищ комиссар, — ответил Павел. — Рябого привезли и сдали с рук на руки. Пока займёмся другими делами, и так в Ярославле надолго застряли.

— Давайте, давайте, — выдал напутствие Розенталь, и мы вышли.

— Погоди минутку, я сейчас, — остановил я Пашку, направившегося в нашу общую комнату отдела, и, пройдя по коридору, открыл дверь и заглянул в канцелярию. Лиза сидела за печатной машинкой со сжатыми губами и с опущенной головой и резкими движениями молотила по кнопкам. Оказывается, я очень сильно по ней соскучился. Я стоял и просто смотрел на неё и не мог насмотреться. На открывшуюся дверь оглянулись две девушки, зашушукались, кто-то тихо охнул, соседка окликнула Лизу, та подняла голову и встретилась со мной взглядом.

Я не ожидал, что моя девушка может так быстро срываться с места. Сметя со стола ворох бумаг и чуть не опрокинув стул Лиза через секунду влетела в меня, заставив шагнуть назад и отступить в коридор, обхватить Лизу руками, не давая упасть. Я тихо гладил любимую девушку по голове, по спине, а она прижималась ко мне, будто её собрались отрывать.

— Ну, солнышко, будет, будет, — ласково проговорил я ей на ушко. — Я немытый, грязный, пропахший…

— Пусть, — отвечала Лиза куда-то мне в ключицу, — пусть пыльный и потный, зато живой и со мной!

И я был полностью согласен с Лизой в важности её приоритетов.

Пашка стеснительно топтался рядом, отводя глаза в сторону. Лиза вскоре и сама заметила моего товарища:

— Паша, здравствуй! Я так рада, что вы вернулись!

— Мы тоже рады, — ответил Паша, улыбаясь, и поздоровался с девушкой. Пашкина стеснительность не отняла у него способности шутить.

— У нас тут такие страхи рассказывали про то, что в Ярославле творится. А вы там пропали, — продолжала Лиза.

— Солнышко, да что с нами будет, — ободряюще сказал я. — Мы ж такие опытные кадры уголовно-розыскной милиции. Смычка рабочего с крестьянином, кому молотом по башке, кому серпом по… — тут я состорожничал и остановился. Лиза с подозрением посмотрела на меня, но не стала уточнять. Паша, кивнув мне и попрощавшись с Лизой, понимающе оставил нас одних, а сам отправился в отдел. Через некоторое время мы с Лизой смогли оторваться друг от друга, и я присоединился к Павлу – надо было в ходить в курс дел, что произошло пока нас тут не было.

Полночи перед моим отъездом мы с Лизой не спали. Мы не могли и не хотели засыпать и упускать друга друга. Завтра утром нам уже уходить – ей на работу, мне на место сбора. Лиза не показывала явных признаков сильного волнения, но я замечал, что её гнетёт загнанная внутрь и задавленная тревога.

— Лизонька, солнышко, всё с нами будет хорошо, — прошептал я ей. — Ты просто верь, — и я стал ей тихо произносить стихотворные строчки:

Лиза зачарованно слушала как капли в землю падавшие слова, и губы её немного шевелились, словно она проговаривала их про себя, запоминая.

Я всё-таки вспомнил его полностью, это стихотворение, которое и не собирался обнародовать на публику, а хотел дать своей Лизе, в поддержку. Оно было написано в моём прошлом в более страшную и смертоносную войну, которая также может случиться и здесь. Сможем ли мы её предотвратить, или в этот раз хотя бы уменьшить тяжелую цену, отданную за победу? Не знаю. Буду жив, приложу все силы. Но эта задача отдаленного будущего, а пока перед нами встаёт разгорающееся пламя Гражданской.

Утром мы наспех позавтракали, я проводил Лизу до Третьего Знаменского, обнял, затем поправил вещевой мешок на одном плече, скатку шинели и футляр с баяном на другом, повернулся и вышел из переулка, перед поворотом махнув Лизе рукой. Путь до ЧК Городского района прошёл быстро. Перед зданием уже собирались люди, около трёх десятков человек, и вскоре из дверей вышел Петерсонс с бумагами в руках. Проведя перекличку по спискам, он обратился к собравшимся:

— Товарищи, все в сборе, дальнейшая директива следующая. Идёте к Саратовскому вокзалу на соединение с остальными товарищами из ЧК других районов. Там будет погрузка в эшелон. Старшим отряда нашей ЧК назначается Коробов Иван Лукич, — и Петерсонс посмотрел на усатого жилистого рабочего лет сорока. Тот кивнул. — Не посрамите наши партийные организации большевиков и левых социалистов-революционеров! Защитите завоевания революции и нашей рабоче-крестьянской Советской власти! — Петерсонс закончил краткую напутственную речь, в ответ на которую послышались возгласы:

— Не сумлевайся, товарищ Петерсонс, побьём беляков!

— Отстоим идеалы революции!

— Дадим жару буржуям!

Мы прошли неровным строем в сторону Кремля, по Васильевскому спуску к Москве-реке и перешли её по Большому Москворецкому мосту, попав на Остров, и далее по Малому Москворецкому мосту прошли над Водоотводным каналом. Пройдя по Пятницкой свернули переулком на Кузнецкую (ныне Новокузнецкую) улицу и топали по ней до самого Саратовского вокзала. Им оказался знакомый мне по прошлому Павелецкий вокзал.

Оказалось, каких-то двадцать лет назад крупнейшая частная железнодорожная сеть, соединявшая южные губернии России от Смоленска через Поволжье и до Урала, которой владело Общество Рязанско-Уральской Железной Дороги, не имела выхода к Москве. В последний год уходящего XIX века были построены вокзал и железнодорожная ветка, соединившая небольшую станцию Павелец Рязанско-Уральской дороги с Москвой. Вокзал назвали Саратовским, так как управление частной железнодорожной компании находилось в Саратове. Через это направление осуществлялась связь с 12 губерниями, происходила снабжение Москвы продуктами южных регионов. А Павелецким вокзал стали называть в моём мире уже после Великой Отечественной войны, и тогда же основное железнодорожное сообщение Москвы с югом стало идти с Курского вокзала, так как в том направлении было больше разъездных путей и все участки дороги там стали электрифицированы.

На вокзале уже стояли два блиндированных эшелона. Это не были закованные в фабричную броневую сталь классические бронепоезда с орудийными башнями. Часть обычных товарных вагонов в эшелонах были обшиты снаружи стальными листами, некоторые вагоны укреплялись рельсами или шпалами, уложенными вдоль стен, паровозы защищались металлическими щитами по бокам. В составах имелись открытые платформы с размещенными на них полевыми трехдюймовыми пушками, обложенные по бокам мешками с песком. На платформах ехали и два бронеавтомобиля. Такое блиндирование поезда спасало от ружейного и пулеметного огня противника, но вести боевые действия с его помощью было бы затруднительно.

Кроме того, в первом эшелоне, рядом с которым собирались уходящие на фронт сотрудники ЧК и стоял ожидая посадки в вагоны отряд латышских стрелков, имелся и пассажирский вагон, называемый пульмановским. Вагон этот также был обшит снаружи стальными листами. Но он не был настоящим пульмановским вагоном, подобно тем, что колесили по дорогам Северо-Американских Соединённых Штатов. Те были настоящими дворцами или отелями на колёсах, с роскошной обивкой и дорогой мебелью и люстрами, хотя по внутренней конструкции вагоны эти не имели отдельных купе, а по типу были похожи на более поздний плацкартный вагон со сквозным общим коридором, только роскошного исполнения. Хотя не только богатство интерьера придало оригинальным пульмановским вагонам знаменитый комфорт. В них были использованы новшества, делающие путешествие более удобным: мягкость и плавность хода, более широкое внутренне пространство, раскладывающиеся спальные места, оборудованные закрытые переходы между вагонами, благодаря которому можно было перейти в вагон-ресторан.

Этот же вагон пульмановскими назывался, как я понял, исключительно по причине использования тележек конструкции Пульмана с двойной системой подвешивания, на рессорах и пружинах, которые обеспечивали мягкость хода на рельсовых стыках и гашение колебаний. Здесь под вагоном было две таких двухосных пульмановских тележки, то есть сам вагон был четырёхосным. У меня даже появилось предположение, что люди могли не разбираясь называть все четырёхосные вагоны пульмановскими, в отличие от старых двух- и трёхосных.

Перед погрузкой в эшелоны был как водится митинг. Несколько ораторов сменили друг друга, но внимание слушателей не ослабевало, выражая их чувства в устремлённых на выступавших горящих взорах и поддерживающих ораторов выкриках. Мне было такое совсем непривычно и непонятно, хотя и меня понемногу захватывал и будоражил эмоциональный настрой стоящих рядом людей. Наконец речи закончились, и отправляющиеся в Красную армию рабочие из второго стоящего эшелона грянули "Варшавянку".

https://www.youtube.com/watch?v=k2UlNtNU-Tc

Звуки песни били мерными тяжёлыми ударами, заставляя ощутить то выстраданное и накопившееся напряжение, годами копившееся в рабочих сердцах. Иван Лукич расправил плечи, оглядел нас и нашёл взглядом меня, стоявшего неподалёку:

— Парень, ты ж Кузнецов? Мне товарищ Петерсонс рассказывал… Что у тебя там, гармошка? Сыграй нам что-нибудь боевое! Поддержим товарищей, подхватим песню. Пусть знают, что и мы не лыком шиты!

Я не стал объяснять разницу между гармошкой и баяном, а стал спешно вспоминать, снимая с плеча и раскрывая футляр, что бы сыграть. "Интернационал" что ли? Да нет, мелодия там так себе, не боевая, не маршевая. Взяв в руки баян, решил – марш так марш. Стал извлекать из баяна ритмичные звуки и петь, меняя текст на ходу:

Белая армия грабит народ, Снова готовит помещиков гнёт. Но от тайги до британских морей Красная армия всех сильней.

Петь про "чёрного барона", который "готовит нам царский трон" было совсем неуместно. Бароны ни Врангель, ни Унгерн ещё не проявили себя, да и царский трон никто восстанавливать не хотел.

Так пусть же Красная Сжимает властно Свой штык мозолистой рукой, И все должны мы Неудержимо Идти в последний смертный бой!

Закончил припев и продолжил новым куплетом, вспоминая различные вариации песни:

Мы защищаем рабочий класс, Кто же посмеет идти против нас? Ведь от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней!

Затем спел еще раз припев и начал новый куплет, подбирая слова:

Красная армия, марш, марш вперёд! Народ трудовой нас в бой зовёт. И от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней!

Петь в этом куплете о Реввоенсовете, "который в бой зовёт", я не решился, это стало бы явным анахронизмом. Реввоенсовет Республики в моей реальности создался в конце августа-начале сентября 1918 года, и меня сейчас бы никто и не понял. Куплет про "раздуем пожар мировой" вовсе петь не хотелось. Сжечь дотла свою страну ради мифической "мировой революции"? Нет уж, обойдётесь. Наш народ мне дорог, и не хочу делать из него дрова для чьих-то неизвестных целей. В этом же куплете петь "Церкви и тюрьмы сравняем с землёй" тоже, на мой взгляд, совершенно было не нужно. Антирелигиозной пропаганды и без меня хватало, как и перегибов в отношении к различным вероисповеданиям, а так же беззакония и бессудных расправ. Ну и "товарищ Троцкий с отрядом флотских" в песне у меня места тоже не нашел. Он сейчас, конечно, видный деятель революции. Многие считают его вторым человеком в партии большевиков, хотя он примкнул к большевикам только в 1917 году, а некоторые, возможно, назвали бы его и первым, за счёт его потрясающего ораторского мастерства и харизматичной разрушительной энергии выступлений. Но вот петь и прославлять его душа не лежала. Так что песню я завершил прежним припевом и закончил играть.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Красная_Армия_всех_сильней

https://www.youtube.com/watch?v=Z068nkJvN9E – "От тайги до Британских морей Красная Армия всех сильней" — кинохроника времён Гражданской войны

https://www.youtube.com/watch?v=h5hKbphw3EI – "От тайги до Британских морей" — кадры из фильма "Рождённая революцией"

Сначала несколько секунд стояла тишина, а потом меня что-то сильно ударило по плечу, так что я чуть не пошатнулся. Оглянувшись, вижу рядом здоровенного рабочего лет двадцати пяти, тоже входившего в отряд от Городского района.

— Вот это по-нашему! Даёшь! Держи пять! — пробасил он и сунул мне ручищу. Я осторожно ответил на рукопожатия, даже опасаясь за целостность ладони, но руку мне пожали аккуратно и без сокрушения костей. — Я Федот, ежели что.

— Саша, — отвечаю ему.

— Хорошая песня! — отозвался Иван Лукич. — Никогда ранее не слыхал. Сам придумал?

— Да вот, пришло в голову, — смущенно промямлил я, испытывая неловкость от приписывания себе авторства. Слышать я её здесь никак не мог, в моём мире она была написана только в 1920 году.

— Ты, парень, молодец! — одобрительно произнёс Лукич. — Нам сейчас это вот как нужно, — и он провёл ладонь по горлу. — И песни свои, не буржуйские, и музыка своя. Чтобы, значит, "мы наш, мы новый мир построим. Кто был ничем, тот станет всем".

Все вокруг одобрительно загудели, и по мне посыпались дружеские удары по плечам, хлопки по спине, просовывались множество ладоней для рукопожатия. Я стал вертеться на месте, отвечая на хлопки и пожимая руки, и заметил в открытой двери "пульмановского" вагона молодую круглолицую девушку, лет восемнадцати, не больше, одетую в скромное летнее ситцевое платье. Девушка до этого момента поднималась по ступенькам вагона, а сейчас развернулась держась за поручень, и посмотрела на нас восторженным взглядом с жаром и энтузиазмом юности. Я увидел спину поднимающегося за ней в вагон черноволосого мужчины на вид чуть выше среднего роста, одетого в чёрный строгий пиджак или китель. Наверное, они слушали только что прозвучавший марш, и затем начали подниматься в пассажирский вагон. Девушка еще раз оглядела нас распахнутыми горящими глазами и исчезла в вагоне. Мужчина поднялся по ступенькам, и мне стали видны его брюки, заправленные по нынешнему обычаю рабочих в сапоги. Он вслед за девушкой вошёл в вагон, и лица его я так и не увидел.

"Откуда здесь девушка, в военном эшелоне? — удивился я. — Наверное, секретарь, стенографистка или машинистка канцелярии какого-нибудь штаба", — мельком подумалось мне, и тут же мысли сменились чередой новых знакомств, тщетных попыток запомнить многочисленные имена и фамилии, называемые мне окружающими меня людьми, и повторение им в ответ своего имени.

В этот момент послышались зычные выкрики командиров отрядов. Началась раздача оружия. Нам выдали винтовки со штыками и патроны. Пулеметчиков у нас не было, так что "Максимов" нам не дали. Пулеметные команды были у стоящих рядом латышей. Вид наш по сравнению с ними был, конечно, не армейский – все у нас были в штатском, в пиджаках, косоворотках, кто в сапогах, кто в штиблетах, у всех на головах кепки. Разве что я был почти в форме и даже в фуражке без кокарды, не считая надетого цивильного пиджака, прикрывающего скрытую портупею, и ещё было несколько матросов в клёшах, в бушлатах с тельняшками и бескозырках.

Затем началась погрузка в вагоны. Наши вагоны были старой конструкции, двухосные, так называемые "Нормальные товарные вагоны", которые в моей реальности ездили по железным дорогам страны и в Великую Отечественную. Из таких вагонов небольшой доработкой делали известные солдатские теплушки, те самые – "сорок человек, восемь лошадей". Слева и справа от центрального входного проёма в концах вагона были двухярусные нары, один высокий ярус таких же нар находился напротив входа. В центре свободного пространства должна была стоять печка, но её по случаю летнего времени не было, так же как и утепления стен.

Я занял место на лежанке в торце одного из вагонов, постелил шинель, положил вещмешок и баян. Паровоз дал свисток, вагон дернулся. В широкую раскрытую дверь вагона, перегороженную поперёк доской, было видно, как двинулись и стали удаляться здания вокзала. Наш путь на неведомые фронта гражданской войны начался.

Ехали мы долго, больше двух дней. Питались своим, кто что взял, у многих была варёная картошка и немного хлеба. На станциях бегали за кипятком. Спиртного не было: в стране всё еще действовал сухой закон военного времени с Первой мировой, да и за дисциплиной следили строго. Посты выставляли вдоль эшелонов на всех остановках. Стояли, бывало, и ждали, если случался затор железнодорожных путей. Время от времени на станциях заправляли паровоз водой, тоже не быстрая процедура. Мне с баяном пришлось в пути потрудиться, взял инструмент, теперь вот отдувался. И ехать, и стоять было скучно, и мы с баяном играли на остановках и стоянках что я вспомнил: плясовые, русские народные, романсы, вальсы, знаменитое "Яблочко" тоже играл.

https://www.youtube.com/watch?v=mFRvEH1E3JI

Иногда надоедало уступать просьбам, и я говорил: "Всё, мужики, боле не могу, руки устали". Народ понимал по-своему, как на свадьбах гармонист жалуется на пересохшее горло, так "налейте гармонисту!" Если бы я курил, то за время дороги уже скурился бы, столько раз меня пытались угостить табачком, махоркой, цигаркой. Приходилось благодарить и отказываться, не вызывая обид угощавших. Приносили продукты, картофелину, кусок сахарку, отломанный кус хлеба. Подходили и матросы, бывшие в нашем эшелоне. Кряжистый усатый матрос с Балтики как-то спросил:

— Пехота, слышь, а ты морское сыграть могёшь? Душа просит.

— Могу, чего ж не сыграть, — ответил я, вспомнив подходящую песню. С этой песней точно не было никакого анахронизма или привнесения из будущего, она была придумана уже в начале века, а в моём прошлом широкую известность получила в советское время после исполнения её Утёсовым. Растянув меха баяна, запел:

Раскинулось море широко, И волны бушуют вдали. Товарищ, мы едем далеко, Подальше от нашей земли. Товарищ, я вахты не в силах стоять, — Сказал кочегар кочегару, — Огни в моих топках совсем догорят, В котлах не сдержать мне уж пару. Товарищ ушел, он лопату схватил, Собравши последние силы, Дверь топки привычным толчком отворил, И пламя его озарило. Окончив кидать, он напился воды, Воды опресненной, нечистой. С лица его падал пот, сажи следы, Услышал он речь машиниста: Ты, вахты не кончив, не смеешь бросать, Механик тобой недоволен. Ты к доктору должен пойти и сказать, Лекарства он даст, если болен! На палубу вышел, сознанья уж нет. В глазах у него помутилось… Увидел на миг ослепительный свет… Упал… Сердце больше не билось. К ногам привязали ему колосник, И лыкою труп обернули. Пришел корабельный священник-старик, И слезы у многих сверкнули.

Пел куплеты, которые помнил, их в этой песне в различных вариациях очень много. На перроне мой баян выводил душевную мелодию, и звучало грустное повествование, вот отзвучал и завершающий куплет:

Напрасно старушка ждет сына домой, Ей скажут, она зарыдает… А волны бегут от винта за кормой, И след их вдали пропадает. http://a-pesni.org/popular20/raskinulos.php https://www.youtube.com/watch?v=XdaXzGKKf1o

Матросы слушали молча, кто-то даже раскачивался в такт музыке, тот усатый даже бил себя по тельняшке на широкой груди.

— Всё так. Ото всё так, — проговорил он наклонивши голову, потом взглянул на меня: – Слышь, братишка, ты хоть и сухопутный, но понимание имеешь! Ежели что понадобится, мы туточки. А ежели кто забижать гармониста будет!.. — он обвёл грозным взглядом собравшуюся толпу.

— Благодарствую! — ответил я. — Я и сам ежели что, не тушуюсь – как-то двоих без пуль руками упокоил. Но за уважение благодарю! — мы пожали руки и расстались довольные друг другом.

На одной из остановок на второй день пути мне вспомнилась Лиза – как она там сейчас одна? Я присел на лежавшие брёвна и тихо заиграл мелодию "Лизаветы", для себя, для души.

— А вы эту песню раньше не играли, — раздался юный девичий голос.

Я оглянулся. Рядом находилась та молоденькая девушка, входившая в Москве на Саратовском вокзале в пульмановский вагон. Около неё стоял черноволосый мужчина кавказского вида возрастом моложе сорока лет, с широкими усами на довольно молодом узком лице, в черном кителе и фуражке. Лицо его показалось мне знакомым. Где же я его мог видеть? В милиции и в ЧК таких не было, в Москве на улице вряд ли бы так запомнил, засомневался я. И надо бы что-то девушке ответить…

— Да, раньше её не играл. Здравствуйте вам, — сказал я им обоим. — Эту песню я пел своей любимой перед уходом в Красную армию. Сейчас вот о ней думал.

— А спойте её, пожалуйста, если вам нетрудно, — попросила девушка.

Спел "Лизавету", видно было, что им обоим понравилась.

— У вас такая красивая песня! И про войну, и про любовь, — воскликнула девушка.

— Благодарю, милая барышня, — улыбнулся я.

— Я не барышня, я дочь рабочего-большевика, — сказала смущенно девушка. — Меня зовут Надя, — произнесла она, протянув мне руку.

— Очень приятно, — осторожно пожав хрупкую ладошку, ответил я.

— А вас как зовут, товарищ? — задал вопрос мужчина, говоривший практически без акцента.

— Саша… Кузнецов Александр, — поправился я.

— Ну что же, товарищ Саша, будем знакомы, — сказал он с добродушной усмешкой. — А я товарищ Сталин.

"Приплыли! — стукнуло мне в голову. Сбылась мечта попаданцев – прямиком к Сталину. Я, правда, здесь уже почти полгода живу, не особо торопился. Сталин, насколько помню, был умный и наблюдательный, анализировать умел. — А вдруг он меня как-нибудь разоблачит, как несоответствующего своей роли?" — пришла тревожная мысль в то время как я обменялся с ним рукопожатием, после чего пара новых знакомых откланялась и продолжила прогулку по перрону станции.

А эта юная девушка рядом со Сталиным, выходит, Надя Аллилуева, вспомнил я. Ей и было семнадцать или восемнадцать лет, когда она уехала за ним из Петрограда в Москву и вышла замуж за Сталина в 1918 году, и у них сейчас что-то вроде медовых месяцев. В той реальности Надежда Аллилуева была эмоциональная и эмансипированная женщина, на этой почве у неё с мужем случались и ссоры, она хотела идти в революцию, затем хотела работать и мало занималась домом и семьёй. А сейчас молодая Надя, как я заметил, даже своего мужа несмотря на свою явную пылкую влюблённость называла еще на "вы" из-за разницы в возрасте, на что Сталин хмурился и сжимал под усами губы.

Наш путь продолжился, и пока мы еще ехали в эшелонах до места назначения, мне пришлось ввести в обиход этого времени еще одну песню, причём такую, что и сам не ожидал. Так как я в пути был вместо более позднего радио, то мне тоже задавали разные вопросы, как "письма радиослушателей" в редакцию. Вот так и поставили передо мной дилемму:

— А вот как думаешь, товарищ, — спрашивал меня один из рабочих эшелона, когда мы стояли у вагонов на очередном полустанке, — мы тут засомневались, у нас с товарищем в вагоне аж политический диспут вышел. Это мы сперва победим белую контру и пойдём совершать мировую революцию и освобождать угнетённых трудящихся других стран али сперва пролетариат в Европе скинет свою буржуазию и придёт нам помогать с контрой биться?

Даже и не знал, что отвечать на такую ложную дилемму. А все вокруг навострили уши, что им тут скажут, да и Сталин, вышедший из вагона покурить, попыхивал трубкой и посматривал хитрыми глазами в нашу сторону.

— Я вам, товарищи, прямо отвечать не буду, не маленькие, чай, все политически грамотные, — сказал я. — Я вам песню спою, из мирного времени, а вы её слушайте и сами разбирайтесь, что и как в означенном вопросе.

"Ну что ж, — думал я, растягивая меха баяна, — "автор песни в моём времени даже не предполагал никогда, перед кем её будут петь":

Вагонные споры – последнее дело, Когда уже нечего пить. Но поезд идет, за окошком стемнело, И тянет поговорить. И двое сошлись не на страх, а на совесть – Колеса прогнали сон. Один говорил – наша жизнь – это поезд. Другой говорил – перрон. Один утверждал – на пути нашем чисто, Другой говорил – не до жиру. Один говорил, мол, мы машинисты, Второй говорил – пассажиры. Один говорил нам свобода – награда, Мы поезд куда надо ведем. Второй говорил – задаваться не надо, Как сели в него, так и сойдем. А первый кричал – нам открыта дорога На много, на много лет. Второй отвечал, не так уж и много – Все дело в цене на билет. А первый кричал – куда хотим, туда едем, И можем если надо свернуть. Второй отвечал, что поезд проедет Лишь там, где проложен путь. И оба сошли где-то под Таганрогом, Среди бескрайних полей. И каждый пошел своей дорогой. А поезд пошел своей! http://mirpesen.com/ru/andrej-makarevich/razgovor-v-poezde-ac.html https://www.youtube.com/watch?v=ZdW1dMHt2BU

Я наигрывал в конце музыку без слов, а народ стал озадаченно чесать в затылке, пытаясь применить слова песни к сути вопроса: "Вот оно как! Гляди ж ты!"

Сталин вынул чубук трубки изо рта и всё же уточнил:

— Так всё же, что ты, товарищ Саша, думаешь насчёт пути нашей революции?

Вот спросил! Придётся подбирать слова и отвечать.

— Я думаю, что паровоз нашей революции идёт по своему собственному пути, и никто ни справа ни слева ему не указ. Товарищи из Европы не успели проложить перед нами готовый путь, так что нам самим нужно прокладывать перед паровозом дорогу и смотреть, где можно рельсы класть, а где не пойдёт. И мы сами теперь отвечаем, чтобы поезд нашей революции вывез нас и всю нашу страну в светлое будущее.

Сталин выслушал, хмыкнул, вроде как удовлетворившись ответом, вытряхнул пепел из трубки и поднялся к себе в вагон. Что он там обо мне подумал? Надеюсь, в контрреволюционеры не запишет. В этом времени каких только взглядов даже внутри самой партии большевиков не было. А Сталин, если не ошибаюсь, не очень-то выступал насчет первостепенной важности мировой революции, а вслед за Лениным говорил о возможности победы социалистической революции в России, вспомнил я. И на VI Съезде РСДРП(б) летом 1917 года, помнится, Сталин выступил с поправкой резолюции: "Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму. До сих пор ни одна страна не пользовалась в условиях войны такой свободой, как Россия, и не пробовала осуществлять контроль рабочих над производством. Кроме того, база нашей революции шире, чем в Западной Европе, где пролетариат стоит лицом к лицу с буржуазией в полном одиночестве. У нас же рабочих поддерживают беднейшие слои крестьянства. Наконец, в Германии аппарат государственной власти действует несравненно лучше, чем несовершенный аппарат нашей буржуазии, которая и сама является данницей европейского капитала. Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего".

"Точно! — успокоился я. — Всё нормально, мои слова почти не расходились с идеями самого Сталина. Главное, в троцкисты не записал". Да и вот не так уж давно, в марте восемнадцатого, видел в газете статью Ленина "Главная задача наших дней", где он называл большевиков "оборонцами" с 25 октября 1917 года, и выступал за защиту своего отечества, говоря о национальном подъёме и построении могучей и обильной социалистической Руси. Эта линия большевиков всяко лучше, чем раздувание пожара мировой революции, принося в жертву Россию.

А поезд тем временем шёл на юг. Стало жарче, мне пришлось снять с себя скрытую портупею с оружием и упрятать в мешок, стянуть с себя пиджак и остаться в гимнастерке. На станциях заполнял свою фляжку водой и пил маленькими глотками до следующей остановки. В вагоне стало ощутимо пахнуть потными телами, и на одежде выступали мокрые пятна. По сторонам железнодорожного полотна потянулась холмистая степь, с оврагами и балками. Наконец к концу третьего дня эшелоны прибыли в пункт назначения – город Царицын.

Царицын был развитым промышленным центром, в котором находились многочисленные предприятия с большим количеством рабочих. Этот крупный город на берегу Волги имел в настоящий момент стратегическое значение. Через него по железной дороге и Волге шли грузы, а главное – должен был идти хлеб для голодающей центральной и северной России с Северного Кавказа, Кубани, Нижней Волги, Южного Урала и Сибири.

Для обеспечения снабжения продовольствием и выехал в Царицын с чрезвычайным мандатом член Совнаркома Сталин. Мандат назначал Сталина общим руководителем всего продовольственного дела на юге России и давал право требовать обязательного подчинения всех местных совнаркомов, совдепов, ревкомов, комиссаров, штабов, начальников станций, торгового флота, речного и морского, почт и телеграфа и всех продовольственных организаций. В моей прежней истории Сталин был назначен в Царицын на месяц-полтора раньше. В этот раз ситуация с хлебом из-за отсутствия мятежа белочехов на Волге была лучше, и угроза голода наступила позднее, поэтому, наверное, и отъезд Сталина произошёл позже.

Кроме снабжения этот узловой пункт имел и важное военное значение. Захват Царицына противниками Советской власти не только бы отрезал северокавказские красные армии от центра, но и позволил бы объединить донских казаков атамана Краснова и добровольческую армию Деникина с противниками советской власти из астраханского и уральского казачества, а в перспективе с белочехами и антисоветскими силами в Сибири, и создать единый фронт против Советов. В Царицыне находился штаб Северо-Кавказского военного округа Красной армии во главе с командующим округом бывшим генерал-лейтенантом военспецем А. Е. Снесарёвым, назначенным Троцким.

После не очень удачного проявления себя наркомом по иностранным делам в связи с Брестским миром, Троцкий получил в начале 1918 года пост наркома по военным делам, к нему вскоре добавился пост наркома по морским делам (я вспомнил по этому случаю смешное название должности "Замком по морде") и в то же время Троцкий стал председателем Высшего военного совета республики. В моём мире с созданием осенью 1918 года Революционного Военного Совета (РВС) РСФСР Троцкий стал председательствовать и в нём. За какие такие военные заслуги это всё упало на Троцкого, я никогда не понимал. Лев Давидович в военном деле не разбирался и им не интересовался. Его всегда занимала политика, его собственные глобальные замыслы и ораторские выступления. Вот в выступлениях он был мастер, даже на фоне местных видных ораторов. Неужели за хорошо подвешенный язык, энергичность и умение правильно подать себя? В итоге у Троцкого, ставшего большевиком только в 1917 году, сосредоточилась серьёзная власть, и можно было поспорить у кого её больше – у председателя ВЦИК Свердлова, у предсовнаркома Ленина или у Троцкого.

Формально огромная военная власть Троцкого в условиях Гражданской войны компенсировалась сейчас только анархией, отсутствием дисциплины и своеволием командиров красных отрядов. Но с партизанщиной надо было заканчивать, и Красной армии стали придавать упорядоченную структуру. Троцкий, как не понимающий и не интересующийся военными делами делал ставку на военспецов – профессиональных и образованных офицеров бывшей царской армии. Как я помнил из прошлой жизни, примерно треть офицеров в годы Гражданской войны служила в Красной армии, чуть больше трети в различных антисоветских армиях и оставшаяся треть не участвовала в войне явным образом, жила частной жизнью или эмигрировала.

Вообще, как помнится, именно в Царицыне в прошлой реальности начали ярко проявляться конфликтные отношения Сталина с Троцким. Сталин и раньше критиковал последнего в своих статьях, но здесь они стали активно заступать друг другу дорогу. По прошлому своему миру я помнил занятную разницу в освещении Царицына в советской историографии. В первые годы после Гражданской войны, пока Троцкий был в силе, оборона Царицына считалась не такой уж значительной вехой войны. С ослаблением Троцкого и усилением Сталина описание Царицынских боёв занимало всё больше места в истории Гражданской, и всё больше людей хотели возвеличить вклад Сталина, вплоть до переименования города в его честь, на чём Сталин по имеющимся документам и переписке не настаивал и даже возражал, а также избегал вовлечения себя в этот процесс. Но жители настояли, и город в 1925 году получил его имя. Ну а после смерти Сталина этот эпизод Гражданской войны в популярных изложениях подвергся замалчиванию, избегая упоминания всего, связанного с бывшим первым лицом государства. Однако ради объективности надо сказать, что о важности Царицына говорит тот факт, что историки насчитывают кто три, кто четыре, а кто и пять этапов боёв за этот город в течение 1918-20 гг. В обороне города участвовали бронепоезда красных и катера Красной Волжской военной флотилии.

В прошлой реальности, как мне помнится, в 1919 году при взятии Царицына новый командующий Кавказской Добровольческой армией барон Врангель использовал незадолго до этого полученные английские танки, причём в одном из них был даже английский экипаж.

Эшелоны наши прибыли на вокзал Царицына, и мы стали выгружаться. Съехали по доскам с платформ броневики, свезли пушки. Отряды латышских стрелков, мобилизованных чекистов и рабочих разместились в зданиях поблизости, кто-то остался и в приехавших теплушках. Прибывшие отряды пока не были отправлены на фронта вокруг Царицына, а вошли в состав гарнизона города. Мы также стали нести охрану вокзала, грузов на станционных складах и эшелонов на путях. Каждый отряд имел своё прежнее выборное или назначенное из своих командование, в нашем чекистском командиром стал наш старший от ЧК Городского района Иван Лукич. Подобная ситуация была распространённой для этого времени, когда отряды подчинялись только своим заработавшим авторитет командирам. Всей караульной службой сводного отряда заведовал командир латышей бывший офицер по фамилии Озолинс. Караульные посты сводного отряда стояли и у вагона Сталина. Пульмановский вагон Сталина, поставленный на запасной путь, стал его временным рабочим кабинетом. Кабинет из него, надо сказать, получился душным и тяжёлым несмотря на открытые окна – в летнюю жару в Царицыне вагон под южным солнцем сильно нагревался, а кондиционеров, понятно, а нём не было. Сюда приходили на совещания и с докладами местное руководство, представители городской Советской власти, работники Чрезвычайного продовольственного комитета Юга России (ЧОКПРОДа) и железнодорожники.

С местной властью всё было занятно. Республика буквально на днях стала называться РСФСР, и власть была действительно Советской. То есть в буквальном смысле, в каждом населённом пункте всем управляли местные Советы. В этом мире раскола большевиков и левых эсеров не случилось при моём скромном вмешательстве, и в различных Советах часто бывало большинство членов этих партий. Но не только их. Бывали и анархисты, и люди из эсеров, и меньшевиков, и беспартийные. Просто активные и энергичные люди, или как говорили в моём двадцать первом веке, люди с активной гражданской позицией. А сейчас при сломе старых порядком и смуте, зачастую во власти могли быть и авантюристы, пролезшие наглостью и харизматичностью, люди с корыстными или уголовными интересами, и как ни парадоксально в Советах могли быть и люди с антисоветскими взглядами. Большевики в большинстве бывали в промышленных центрах и немаленьких городах, а в мелких населённых пунктах и в сельской местности в Советах могла заправлять и бывшая буржуазия, кулаки и зажиточные крестьяне, нанимавшие батраков, как местные "уважаемые" люди. В общем, была демократия в простом и незамутнённом виде, кто пролез, тех и власть.

В Царицыне, как крупном промышленном центре, с большевиками был порядок, их хватало, как и левых эсеров, которые имели где-то и преобладающее влияние, как например, среди рабочих предприятия "Грузолес". Самыми значительными лицами в городе были председатель Совета Минин и военный комиссар Ерман, оба местные большевики, пользующиеся большим уважением. Одно из ключевых слов в предыдущей фразе это слово "местные". Порядки в Царицыне отличались от порядков в Москве или Петрограде. Самое существенное отличие было нежелание местного Совета вводить государственную монополию хлебной торговли и карточного распределения продуктов. Причина такого положения была в том, что Царицын располагался на юге России вблизи хлебных районов с большими запасами продовольствия. Как стало вскоре известно, в округе оставались запасы хлеба с 1916 и 17 годов и обилие других продуктов. На путях стоял эшелон с хлебом, который уже дней десять не отправляли в центральную Россию. После голодных Петрограда и Москвы я впервые увидел в этом мире здесь мясо и разнообразные колбасы. От взглядов на такое изобилие у меня выделялась слюна и нестерпимо хотелось чего-нибудь мясного. Впрочем, нас стали централизованно кормить, и в рационе мясо попадалось. Эх, жаль Лизе не могу никак переправить хоть чуточку продуктов. Впрочем, свободная торговля не дала бы мне возможности основательно закупиться – цены были тоже свободные, а денег у меня для таких покупок было явно мало. Но бывшие имущие классы, у кого оставалось достаточно ценностей, чувствовали себя в Царицыне хорошо. По улицам прогуливались хорошо одетые горожане и бывшие офицеры, в летнем театре играла музыка, работали рестораны. Хотя приметой текущей войны было большое количество людей в военной форме и с оружием, которые ходили по улицами и разъезжали в автомобилях.

Среди политических партий России у большевиков с дисциплиной было лучше прочих. Член ЦК РКП(б), нарком и обладатель чрезвычайного мандата Совнаркома Сталин мог приказать ввести монополию торговли хлебом и установление карточной системы распределения продуктов, и местные большевики и городской Совет приняли бы такое решение. Однако Сталин, настаивая на этих мерах, предпочёл для большей действенности принять решение коллегиально и получить его поддержку трудящимися массами. Он срочно собрал местную партийную конференцию, обратился к низовым организациям, провёл множество встреч с заводскими комитетами и профсоюзами и убедил рабочих в серьёзности и трудности положения – как снабжения хлебом голодающего центра и севера России, так и опасности для самого Царицына, к которому почти вплотную приблизились войска Донской армии атамана Краснова – группы генерала Фицхелаурова с севера, генерала Мамонтова (Мамантова) с запада и полковника Полякова с юга. В результате в городе произошли решительные и жёсткие перемены – ввели государственную монополию на торговлю хлебом, запасы продовольствия были взяты на учёт, многие лавки, магазины и рестораны закрылись, ввели карточки на хлеб по четверть фунта для служащих (в Москве и Петрограде в этот момент было уже по осьмушке), а неработающим карточек не полагалось. Так называемым нетрудовым элементам хлебный паёк выдавался только за участие в рытье окопов на оборонительных позициях вокруг Царицына. Из рабочих стали формироваться рабочие полки для непосредственной обороны города.

Для проведения продразверстки, которая вовсе не являлась безвозмездным выгребанием всех крестьянских запасов, Сталин запрашивает из Москвы в распоряжение ЧОКПРОДа десятки миллионов рублей мелкими купюрами для оплаты хлеба крестьянам по твёрдым ценам. Так как твёрдые цены были ниже спекулятивных, а деньги в это время обесценивались, Сталин запрашивает и товаров на несколько десятков миллионов рублей: вилы, топоры, гвозди, болты, гайки, стекла оконные, чайная и столовая посуда, косилки, сеялки, плуги, железо, спички, конную упряжь, ткани, обувь, инструменты, краски и даже скипидар и соду. Наш приехавший из Москвы со Сталиным отряд был поставлен на охрану этих ценных промышленных товаров, оберегая их от разворовывания. Поступавшие баржами с низовьев Волги и железной дорогой с Северного Кавказа продовольственные запасы, зерно и скот в ответ переправлялись эшелонами в центр. Сама отправка была тоже нетривиальной задачей – разруха сильно ударила по состоянию дорог, паровозного и вагонного парка, и собранное продовольствие, бывало, лежало у нас на станции, также под нашей охраной, так как в этот момент не было вагонов для погрузки или паровозов для формирования эшелона. В стране после нескольких лет участия в войне была нехватка как паровозов, так и вагонов, а из тех, что имелись, многие требовали ремонта. Поиск и организация ремонта подвижного состава, взаимодействие с мастерскими и железнодорожниками также составляла головную боль чрезвычайного комиссара по продовольствию.

Вокруг Царицына как раз в этот период группировалось множество людей, памятных мне по истории Гражданской войны моего прошлого мира. Находившемуся в Царицыне штабу военного округа подчинялась северокавказская армия, где одним из соединений командовал И. Л. Сорокин, который вскоре будет назначен командармом. К Царицыну подступали казачьи отряды генерала К. К. Мамонтова (или Мамантова). Под Царицыном находился в настоящий момент командир кавалерийской бригады и в моей прошлой реальности организатор будущей 1-й Конной армии Б. М. Думенко, а С. М. Будённый у него сейчас командовал полком. Здесь же был командующий местным Усть-Медведицким фронтом красный казак войсковой старшина Ф. К. Миронов, в моей прошлой жизни командир будущей 2-й Конной армии. Вблизи Царицына сейчас находился известный мне по фильму из моего старого мира будущий герой Гражданской войны А. Я. Пархоменко, пришедший к Царицыну с К. Е. Ворошиловым. Ну и сам Ворошилов тоже был под Царицыном и командовал одним из крупных и боеспособных соединений, объединёнными частями 3-й и 5-й Украинскими армиями, пришедшими к Царицыну с Украины.

История появления Ворошилова и Пархоменко вблизи Царицына достойна отдельного упоминания. Я раньше недоумевал, чем же так знаменит Ворошилов, что он имел такой огромный авторитет после Гражданской войны? Теперь я услышал всю историю от очевидцев и её участников. Рабочий Луганска, большевик с дореволюционным стажем (ещё до революции 1905 года) Ворошилов возглавил красногвардейский отряд луганских рабочих для сопротивления германскому вторжению на Украину весной 1918 года. Первые боестолкновения отряда произошли в предместьях Харькова в марте. В апреле Ворошилов Совнаркомом созданной в начале года автономной Донецко-Криворожской республики назначается командующим вновь формируемой 5-й Украинской армии, которую пришлось собирать из разрозненных отрядов, организовывать их и приводить в боеспособное состояние. Под давлением наступающих германских войск 5-я армия отступала к Луганску, вбирая в себя рассеянные ударами немцев красные отряды. Численность "армии" в этот момент была около 3000 человек. В Луганске, где 5-я армия, пятясь, с трудом сдерживала натиск превосходящих германских войск, Ворошилов со своим начштаба Н. Рудневым и предсовнаркома Донецко-Криворожской Республики Артёмом (Ф. А. Сергеевым) организовали эвакуацию с Донбасса. Вывозили заводское оборудование, имущество, которое могло быть увезено, вооружение, рельсы, продовольствие с целью не отдавать их в руки германских оккупантов. Эвакуацию проводили круглосуточно до последней возможности. Сформировано было восемь десятков эшелонов с почти сотней паровозов, около трёх тысяч вагонов. В самом конце апреля Луганский район был покинут красными, и эшелоны сосредоточились у станции Миллерово. Кроме имущества в эшелонах находились рабочие и члены их семей, различные беженцы. В вагонах и рядом с ними играли дети. Параллельно маршруту эшелонов гнали скот. В этой растянувшейся на много километров колонне находилось около 50000 человек, из них только 15000 вооруженных бойцов 5-й с остатками 3-й армии.

Начался новый этап похода – от Миллерово через станцию Лихая в сторону Царицына. Это 400 километров медленного передвижения, временами по 3–5 км в день, отражая до Лихой частые атаки германских частей, под артиллерийскими обстрелами и даже бомбёжками с аэропланов, ремонтируя перед собой разрушенные железнодорожные пути. Через станцию Лихая эшелоны прорывались под огнём наседающих на неё германских войск. В эти годы для стойкости отрядов много значила уверенность в своих командирах и их непосредственное присутствие в рядах бойцов, поэтому личное участие в боях Артёма, Ворошилова, Руднева и других помогало предотвращать панику и беспорядочное отступление перед превосходящим противником и позволяло насколько возможно замедлить наступление немцев и захват станции. Весь дальнейший путь после Лихой проходил под атаками казачьих частей, отрядов Фицхелаурова с севера и Мамонтова с юга. В двадцатых числах мая эшелоны подошли к Дону у станции Чир на походе к Царицыну, где Дон близок к Волге. Однако одна металлическая ферма огромного железнодорожного моста через Дон была взорвана и обрушена с высоты вниз. Рабочие из эшелонов принялись за восстановление моста, а вооруженные отряды защищали от налётов казаков, временами переходя в контрнаступления. В тяжёлых условиях, не имея необходимой строительной техники, зачастую под артиллерийским огнём, рабочие сделали на отмели насыпь, выстроили подпорки и настелили новый железнодорожный путь на месте взорванного пролёта. Мост через Дон был восстановлен к концу июня, и эшелоны стали переправляться на левый берег. Таким образом после долгой двухмесячной дороги остатки 5-й и 3-й армий с рабочими, беженцами, имуществом наконец подошли к Царицыну. Неудивительно, что авторитет у Ворошилова, сумевшего организовать эвакуацию и руководить на протяжении такого долгого пути был велик.

На подходе эшелонов к Царицыну военрук Северо-Кавказского военного округа Снесарев издал приказ об объединении пришедших частей 5-й и 3-й Украинских армий с армией бывшего Царицынского фронта и с ополчением и назначении командующим этой группой войск К. Е. Ворошилова. Фактически Ворошилова назначили командующим фронта с протяженностью около 350–400 км. Увидел я здесь вживую и Ворошилова, и Снесарёва, приходивших на совещания в вагон к Сталину. Это были два совершенно непохожих человека. А. Е. Снесарёву сейчас было за пятьдесят, он был прекрасно образованным, как я помнил из истории, учился в молодости на физико-математическом факультете Московского университета, затем поступил в юнкерское училище и после нескольких лет службы закончил академию Генерального штаба. После служил в Средней Азии и на Памире, бывал в Индии и Афганистане. Был признанным учёным-востоковедом с мировым именем, написал два десятка книг и переводов с других языков. Принадлежностью к касте военных и своей военной службой Снесарёв гордился, но ею не увлекался. Хотя в Красную армию он пришёл добровольно, еще до мобилизации. Маленькая характерная деталь, которая меня поразила – в штабе СКВО Снесарёв ходил в своём мундире с погонами генерал-лейтенанта, а на недоумённые вопросы отвечал, что его ещё никто не разжаловал.

Ворошилову в это время было меньше сорока лет, примерно одного возраста со Сталиным, и тоже большевик с немалым стажем. Образование получил только в земской школе, и после работал на заводах рабочим. В Первую мировую не воевал, военного опыта не имел. По рассказам пришедших с ним в Царицын людей Ворошилов во время боёв и долгого пути по маршруту показывал примеры личной храбрости, да и убеждать он умел. Мне подумалось, что из Ворошилова бы вышел неплохой комиссар или хозяйственный руководитель, а вот военных талантов у него вроде бы не было, как я помнил по моему прошлому. Причём Ворошилов гордился тем, что в отличие от Снесарёва не имея никакого образования, "без ваших академиев", смог осуществить такую операцию. Тут у них нашла коса на камень. Снесарёв вскоре разуверился в способностях Ворошилова как военного командира и начал критиковать его действия. Отношение Снесарёва к Ворошилову стало неприязненным, как к вмешательству в военное дело штатских дилетантов. Ворошилов платил Снесарёву той же монетой.

Как часто бывает, частично были правы и частично ошибались оба. Снесарёв был генерал прежнего времени, более кабинетный или штабной работник, он мыслил категориями прежней войны, привык общаться с помощью письменных распоряжений и явно не понимал, что делать со своевольными революционными командирами, с отсутствием дисциплины и отказами бойцов выполнять приказы, с плохой организованностью и негодным снабжением. В такой сложной обстановке, не умея общаться с революционными массами, Снесарёв перестал проявлять инициативу и оказался на должности военрука СКВО не на высоте. Да и Гражданская по характеру действий была совсем не похожа на позиционную Первую мировую. Ворошилов же был отнюдь не бесталанным, имел хорошие организаторские способности, умел разговаривать с бойцами и воодушевлять людей как словом так и личным примером. Отсутствием инициативы он не страдал, для него как и для многих большевиков этого времени слова "Надо!" и "Партия приказала" были не пустым звуком и не звучали ёрническо-издевательски как в моей прошедшей советской молодости. Но в то же время, не имея военного образования, Ворошилов учиться не желал, к военспецам относился пренебрежительно, и выезжал на смекалке и революционном энтузиазме. Как я помнил из прошлой реальности, на VIII съезд РКП(б) в марте 1919 года Ворошилов, кстати вместе с нынешним председателем Царицынского Совета Мининым, входил в группу "военной оппозиции", левых коммунистов, которые не доверяли военспецам, выступали за "демократизм" в армии и выборность командиров, стояли скорее за партизанские методы войны и строения РККА. Не думаю, что в этой реальности у него взгляды поменялись.

Сталин как и Ворошилов испытывал недоверие к военспецам, что подкреплялось случаями предательства и перехода тех на сторону белых. Хотя, насколько я помнил историю, к "военной оппозиции" Сталин тогда не примыкал и выступил в моей реальности на съёзде 1919 года за дисциплинированную и организованную армию и против оппозиции. Как ответственный за продовольственное снабжение республики Сталин в Царицыне был поначалу более озабочен восстановлением потерянной связи с северокавказской армией и поступлением с Кубани и Северного Кавказа хлеба через станцию Тихорецкая. В связи с этим он был сильно недоволен командованием Снесарёва на этом направлении, критиковал его бюрократизм, медлительность и нерешительность, граничащую с бездействием. И сам Снесарёв, и весь штаб СКВО, состоявший из бывших офицеров, не подчинялись Сталину, были назначены Троцким, бывшим по статусу не ниже, а то и выше чрезвычайного комиссара по продовольствию Сталина, полномочия которого на военную область не распространялись.

Сталин в сообщениях Ленину винил военных специалистов, просил особых полномочий военного характера себе или какому другому представителю Совнаркома для принятия срочных мер. В особых военных полномочиях ему было отказано, тогда Сталин грозил, что он будет и без формальностей свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело, и отсутствие бумажки от Троцкого его не остановит. На руку Сталину стал переход к практике создания революционных военных советов в армиях и фронтах для коллегиального принятия решений. В военные советы входили командующий, комиссары и представители партийных органов. В скором времени после нашего приезда в Царицын создался военный совет СКВО, в который вошли Снесарёв, Сталин и Минин

Примерно тогда же, через неделю пребывания в вагоне Сталин перенёс свой рабочий кабинет и сам с Надей Аллилуевой переехал в небольшой двухэтажный каменный дом на улице Московской. Второй этаж был жилой, а первый сделали рабочим. Там были посты, где на охране стояли тоже наши бойцы. В каменном здании с толстыми стенами было не жарко, и я стал опять носить пиджак со спрятанной под ним портупеей и на поясе была моя переделанная кобура с наганом, скрытая полой пиджака. Из-за этих постов у меня случился конфликт с начальником наших караулов Озолинсом. Один из постов находился в узком угловом коридоре, а стояли мы с винтовками с примкнутыми штыками. Выглядело это временами комично, когда стоящая на полу винтовка была выше кепки держащего её у ноги низкорослого часового.

И ладно бы смешно, но мне казалось, что это и нерационально и неудобно в подобном помещении. Вот я и отставил винтовку со штыком за собой в угол, а сам стоял держа руки свободными, надеясь на наган на поясе и браунинг под мышкой. И тут Озолинс идёт проверять посты. С дисциплиной у нас, на мой взгляд из прошлой жизни, было так себе – приказы немедленно исполнять не бросались, бывало и спорить с командирами могли, о прикладывании руки к головному убору и речи не было, это уж попозже должны ввести, если правильно помню. Лишь у латышских стрелков с дисциплиной было строже, всё же настоящая военная часть, хотя и они временами могли митинговать. Озолинс увидел, что я без винтовки стою, сразу начал возмущаться бойцом, бросившим вверенное ему оружие, стал грозить и ревтрибуналом. Ревтрибуналом и расстрелом грозили часто, время было такое. Я напрягся и слегка встревожился, так как подобные угрозы и выполнялись нередко. Начал возмущаться, хотя потом стал понимать, что сам виноват, он-то не знает о моём нагане. И вообще, если я такой умный, надо было мне заранее предложение внести. Но звуки от нашего бурного разговора раздавались громкие. На шум прибежал командир нашего отряда Коробов, бывший недалеко, начал своего защищать, ну то есть меня. Тут из-за двери выглянул Сталин:

— Какая причина шума, товарищи?

— Этот боец бросил вверенное ему оружие в угол, а значит, не мог выполнить приказ командира при заступлении на назначенный пост, практически бросил его, — повторил свои обвинения Озолинс. — Таких надо отправлять в ревтрибунал.

Взгляд Сталина стал жёстким:

— Объяснитесь, товарищ Кузнецов.

"Ну всё, тяжелая артиллерия, — мелькнула у меня мысль. — Сейчас накроет шальным взрывом, и конец котёнку". Я попытался вдумчиво и спокойно, насколько мог в том состоянии, излагать свою точку зрения:

— Я не бросил пост, а винтовку отставил в сторону для лучшего исполнения приказа по исполнению обязанностей по охране.

От такой наглости Озолинс даже слова сказать не смог, наш Иван Лукич взглянул с удивлением и с предупреждением во взгляде, что, мол, за чушь я несу, а Сталин потребовал уточнений.

— Считаю, товарищ Сталин, — сказал я, — в помещениях, особенно небольших размером, или узких коридорах, нельзя пользоваться винтовками. Длинная винтовка, особенно с примкнутым штыком, неповоротлива, громоздка, перезаряжание её долгое. Ежели случись что, прицелиться да и раз выстрелить не успеешь, куда там перезарядить. Ею только как жердиной проход перегораживать или пропуска на штык накалывать, более никак.

— Что вы предлагаете? — Сталин задал вопрос.

— Использовать наганы. Лучше офицерские, с самовзводом, — ответил я и отвёл в сторону левую полу пиджака, за которой все увидели мою кобуру с револьвером. — Семь пуль. Я их все в цель выпущу пока кто другой один раз из винтовки сможет пальнуть. Могу показать.

— Покажите, товарищ Кузнецов, — подтвердил интерес Сталин. — Пройдёмте во двор, товарищи, — и направился к выходу.

Коробов и Озолинс проследовали за ним, а следом двинулся и я, накинув на левое плечо ремень стоявшей в углу винтовки, не оставлять же её.

Все вышли во дворик вокруг здания, который в этот час пустовал. Сталин остановился по центру и посмотрел на меня. Озолинс с Коробовым встали рядом и смотрели выжидающе. Я замыкал шествие и, подходя к остановившимся людям, начал снимать левой рукой ремень винтовки с плеча и опускать на землю. В это же самое время правой рукой скользнул за полу пиджака, легко выхватил из открытой кобуры наган и ведя рукой по кругу с краткими остановками выстрелил семь раз в кирпичные столбы забора вокруг двора. Пули выбили каменную крошку в каждом из семи столбов на уровне груди. После этого так же быстро убрал револьвер в кобуру.

— Можно посмотреть на столбы поближе, товарищ Сталин. И вы тоже, товарищи, — предложил я. — В них семь попаданий, семь убитых врагов. Не думаю, что боец с винтовкой сможет такое повторить.

Сталин показ оценил, чувствуется, со стрельбой он был знаком. Озолинс же с непонятным выражением в голосе произнёс:

— Ганфайтер…

"Опа, ещё один попаданец? — удивился я. — Да нет, он же бывший офицер, английский может знать или вестерны мог читать. Кто там писал, Эмар или Ламур, кто-то из них вроде в девятнадцатом веке издавался, и в России наверняка переводили". Сам же я спросил, не подавая виду:

— Это ругательство такое, товарищ Озолинс?

— Товарищ Озолинс имеет в виду меткого и быстрого стрелка, как их называют в САСШ, — ответил мне вместо Озолинса Сталин, выглядевший удовлетворённым показом.

— Мы с напарником во время Ярославского мятежа так от беляков отбились, те нас убивать шли и даже выстрелить никто не успел, — пояснил я. — Мне надо было раньше товарищу Озолинсу самому сказать, виноват, — с опозданием, но повинился на всякий случай я.

Озолинс перестал смотреть недовольно, успокоенный объяснением и извинением. Иван Лукич повеселел и стал даже выглядеть бодро, мол, знай наших.

— Убедительно, товарищ Кузнецов, — с одобрением произнёс Сталин и обратился к начальнику караула. — Товарищ Озолинс, после доказательства товарища Кузнецова, я думаю, бойцов в помещениях следует вооружать револьверами. Предварительно проверив их владение оружием. Что скажете, товарищ Озолинс?

— Согласен с вами, товарищ Сталин. Сделаю, — ответил тот. — Товарищ Кузнецов, можете вернуться на пост, — уже мне.

Лукич обрадованно хлопнул меня по спине, а я подхватил винтовку и, забросив её ремень на плечо, отправился на свой пост, время моего дежурства еще не закончилось. И уже стоя на месте и заряжая револьвер патронами, мне облегчённо подумалось: "Пронесло!"

В конце июля Снесарёва вызвали в Москву для объяснений неудач самой многочисленной в РККА северокавказской армии, потерей с ней сообщения и опасным приближением казачьих отрядов Донской армии Краснова к Царицыну. В военный совет СКВО вместо уехавшего Снесарёва добавился бывший полковник Ковалевский, а начштаба СКВО уже давно был бывший полковник Носович. Эта последняя фамилия мне кое-что напомнила из прочитанного в прошлой жизни, он после издал какие-то свои воспоминания. Теперь я его увидел воочию на совещании РВС округа. Выглядел он собранно и явно себе на уме. Да уж, изменить я уже многого не сумею, но слегка скорректировать прошлый вариант из той истории попробую.

Свободного времени у нас было не так много. Приходилось после ночных дежурств урывать часы, предназначенные для отдыха. В один из дней в такое время я зашёл в здание штаба округа. Это было легко сделать, на входе никого не останавливали, и более того, штаб располагался на первых двух этажах здания, на третьем этаже которого находилась французское консульство. Бродя по лестнице и коридорам, я увидел Носовича, вышедшего из консульства и спускавшегося с третьего этажа, что уже настораживало. Иностранные миссии в Гражданскую часто имели связь с белыми подпольными организациями. Покрутившись в штабе, запомнил в лицо двоих адъютантов Носовича, которым он давал различные поручения. За ними-то я и решил по очереди проследить. Вряд ли сам Носович будет лично подкладывать, например, куда-то динамитную шашку.

Проделать это в течение последующих нескольких дней было технически несложно, разве что утомительно и часто хотелось спать. Офицеры не соблюдали никакой конспирации и совершенно не проверялись. Лицо моё не примелькалось в Царицыне, я не был местным чекистом, известным все здешним, и таких как я людей в форме в Царицыне на улицах попадалось больше чем штатских. Понятно, будь они опытными эсерами-подпольщиками с дореволюционным стажем такой номер бы у меня не прошёл.

Большинство моих "топаний" за адъютантами прошло впустую. Они ходили на станцию, на телеграф, отправляли депеши, ездили на склады проверять запасы, как можно было предположить по указаниям извозчику. Часто кто-то из них ходил в артиллерийское управление, начальником которого был бывший полковник Чебышев, прогуливался с ним по улице. Это казалось мне странным – в летнюю жару выходить из здания под лучи солнца удовольствия было мало, разве что для конфиденциальной беседы вне лишних ушей. Такие же беседы они вели с инженером Алексеевым, с двумя сыновьями, по выправке также бывшими офицерами, приехавшим из Москвы с мандатом Троцкого для организации транспортировки нефти с Кавказа. Кроме них адъютанты встречались в городе и разговаривали подобным образом с каким-то явно здешним бывшим офицером, место жительства которого стало мне известно после слежки за ним. Инженер Алексеев, как я заметил, часто общался с военнослужащими сербского батальона. Но в целом ничего конкретного, что можно было предъявить, у меня не было.

Один раз всё-таки мне повезло, я наткнулся на что-то серьёзное. Адъютант Носовича зачем-то отправился на окраину железнодорожной станции, которые я уже успел изучить, и в той стороне, как мне было известно, не было военных складов. Адъютант дошёл до строения с заколоченными окнами, над входом в которое висел обломок какой-то вывески "… и сынъ". Он стукнул в дверь условным стуком с разным ритмом, как мне не было слышно, но был видно издалека. Старая дверь отворилась, и из неё выглянул, а потом и вышел человек в офицерской форме без знаков различия. Обменявшись какими-то неслышными мне словами, оба зашли внутрь. Я, наблюдая издалека, присел на землю в тени чахлого кустика и собрался ждать. Через полчаса, наверное, оба вышли, закрыли на висячий замок дверь и вдвоём куда-то отправились в дальнюю от меня сторону, быстрым шагом пройдя по разбитой тележными колёсами дороге переулка и скрылись за поворотом. Бежать за ними было поздно, и я решил взглянуть, что там, в этом доме. Подойдя к зданию, обошёл его вокруг и с одной стороны увидел щель в забитых окнах. Ну что ж, взглянем. Осмотревшись вокруг, и убедившись, что кругом глухие стены домов и пакгаузов, и людей не видно, я прильнул к окну. Внутри было темновато, свет проникал сквозь редкие щели. Хорошо, что стекла не было, сквозь мутное или грязное окно я бы ничего не разобрал. В полосках солнечных лучей, в которых плавали в воздухе пылинки, были видны в большом количестве ящики, похожие на патронные. На полу на расстеленной рогоже лежали винтовки, а из-за штабелей ящиков торчали несколько стволов с кожухами водяного охлаждения пулемётов "Максим". Похоже, подпольный склад оружия.

Однако, от недосыпания и от нудного хождения по летнему городу и ожидания на жаре я, похоже, расслабился. Выйдя из-за угла строения я нос к носу сталкиваюсь с тем офицером, что его сторожил. Опешили мы оба. И пока я решаю, хватать револьвер или нет, офицер взмахивает рукой и двигает мне в челюсть. Мне повезло, я успеваю чуть отшатнуться, и его удар смазал мне по подбородку. Не знаю, что было бы, не успей я убрать голову, но в глазах всё покачнулось. Мой противник, пользуясь моей заминкой, не находит ничего лучшего, как броситься меня душить. Не даю ему обхватить горло, хватаю обеими руками его руку за основание большого пальца и локоть и выворачиваю наружу, шарахая его об стену дома. Теперь он становится слегка дезориентирован. И пока он тянется в карман галифе и пытается достать револьвер, я бью в центр корпуса, попадая в солнечное сплетение. Когда он сгибается, согнутой рукой с поворотом корпуса бью хук в челюсть, аж болят костяшки. И довершаю ударом сдвоенными руками по спине, роняя его на землю.

Уфф!.. Сердце колотится, голова ещё слегка кружится. Вынимаю наган из его галифе и думаю: "Я от испуга не сильно перестарался?" Снимаю с бывшего офицера ремень, завожу его руки за спину и стягиваю его же ремнём. Перекладываю трофейное оружие в карман своего пиджака, щупаю у него пульс на шее. Нет, всё нормально, живой. Ищу в кармане у него ключи, нахожу их и отпираю замок на двери. Оглядываюсь по сторонам, подхватываю неподвижно лежащего противника под мышки, приподнимаю и, волоча его ногами в сапогах по земле, затаскиваю его внутрь дома. Никто не видел. Это хорошо. А что дальше делать?

Связал руки противника ещё покрепче, и найдя винтовочный ремень, связал ему и ноги. Вышел из склада, закрыл дверь на тот же замок. А после я побежал, благо тут было недалеко, до нашего места расположения. Прибежал, запыхавшись, к Ивану Лукичу:

— Товарищ Коробов… срочно…

— Что стряслось-то, товарищ Кузнецов? — встревожился тот.

Объясняю обрывистыми фразами про найденный склад оружия, про связанного бывшего офицера внутри, про встречавшего с ним адъютанта Носовича.

— Надо бы в Царицынское ЧК сообщить… — вслух рассуждает Иван Лукич, — да время упустим.

— А мы сами разве не из ЧК пришли? — поддерживаю я. — Давайте офицера привезём сюда, пока его не хватились, а потом подумаем.

Коробов соглашается, зовёт трёх наших бойцов, в том числе и здоровяка Федота, и сам отправляется с ними вслед за мной к складу.

Когда мы зашли внутрь тайного склада, пленник уже очухался и пытался освободиться. Ремень на руках ещё держался крепко, а на ногах уже ослаб. Коробов сразу к нему:

— Отвечай, контра, кому оружие готовил?! — и сунул под нос ствол нагана.

— Уж не тебе, красная сволочь, — осклабился тот. — Придут скоро казачки, всех вас перевешают.

Мне стало немного легче, что я не ошибся – всё же были небольшие сомнения, вдруг это окажется часть законного запаса вооружения от штаба округа, только таким странным образом хранимая.

Иван Лукич стал распоряжаться:

— Трое здесь, в засаде. По нужде на улицу не выходить, не курить. Паёк принесем. Так, Федот, хватай этого, подними его.

Здоровяк легко поднял офицера на ноги, но тот покачнулся и чуть не повалился, стоя на ещё связанных ногах. Я нагнулся и снял ремень с его ног. Потом огляделся, нашёл его место отдыха и оторвал кусок какой-то более-менее чистой тряпки.

— Это ты зачем? — пробасил Федот.

— Рот заткнуть. Вдруг орать начнёт по дороге, — ответил я, а офицер глянул на меня со злобой.

— Побежишь, ноги прострелим, — предупредил белого Лукич, и нам уже. — Ну, пошли, ребяты.

Приведя белогвардейца-подпольщика в расположение отряда, попытались его допросить, но на расспросы тот не отвечал. Федот потряс офицера за грудки и поднёс к его носу здоровенный кулак, но был одёрнут Иваном Лукичом:

— Негоже жандармам подражать. Это при царе нас мордовали, а мы новый мир строим.

Офицера бить не стали и никаких мер физического воздействия не применяли, и тот упорно молчал. Ничего от него не добившись, Коробов попытался пригрозить ему расстрелом, но офицер лишь презрительно улыбался. Закрыли его в подвале и стали совещаться, что предпринять.

— Всё ж в Царицынское ЧК надо сообщить, это их город, пусть разбираются – сказал Коробов.

— Сообщим, куда денемся, — возразил я, — только пока его будут допрашивать, да он будет запираться, время уйдет, все беляки скроются. Местное ЧК нас слушать не будет, они тут хозяева. Да ещё неизвестно, есть ли у них полномочия в штабе округа кого задерживать, там все военспецы с мандатами от Троцкого. Военная инспекция не даст с ними ничего сделать.

— А ты что думаешь? — спросил Лукич.

— Давай к чрезвычайному комиссару пойдём, к товарищу Сталину. У него авторитет поболее нашего, и поболее местной ЧК, — предложил я, на что Лукич согласился.

Сталин выслушал нас внимательно. Мы описали, как всё было, и мне пришлось рассказать про свою слежку и её результаты. А результаты Сталину очень не понравились, хотя он удивлённым не выглядел. По телефону он вызвал к себе председателя Царицынской ЧК Червякова. Нам, в особенности мне, пришлось рассказывать ему всё снова.

— Это вы правильно сделали, что засаду оставили, товарищ Коробов. Это вы молодцы! — одобрил наши действия Червяков.

— Ну так, сами ж чекисты. Понимаем, — довольный Коробов пригладил усы.

— Значит так, — резюмировал Червяков. — Товарищ Кузнецов, пойдём с нами, покажешь нам адрес того местного офицера, с кем адъютанты в городе встречались. И самих адъютантов покажи, ты ж фамилии не назвал.

— А я и не знал, фамилии-то, — ответил я. — Показать покажу.

— Вот и ладно, — продолжил Червяков. — Далее. Бойцов из сербского батальона, с кем инженер переговоры вёл, тоже покажи, поспрашиваем, о чём говорили.

Я молча кивнул.

— Товарищ Сталин, военспецов из штаба округа тоже арестовывать? — уточнил председатель ЧК.

— Думаю, будет ясно по результатам допросов других лиц. Но если замешаны в контрреволюционном заговоре, то да. Всех, кто замешан. Невзирая на должность.

— А консула? — спросил Червяков.

— И консула, если нити заговора поведут к нему, — жестко ответил Сталин.

Началась беготня по городу. Чекисты взяли местного офицера, на его квартире оставили, как водится, засаду. Несколько сербов, общавшихся с инженером Алексеевым, которых чекисты допросили, подтвердили, что он вёл у них в части какие-то странные разговоры, намекал, что Царицын скоро будет взят и надо бы определиться, говорили, что и сами хотели рассказать о его подозрительных беседах. Взяли Алексеева и обоих его сыновей, также бывших офицеров. Засада на квартире офицера дала ещё несколько его контактов, и ЧК прошлась по подпольной офицерской организации. Выяснилось, что организация готовила вооружённое восстание при приближении казаков Краснова к Царицыну. Тайный склад вооружения для подпольных белогвардейцев устроил начальник артиллерийского управления СКВО бывший полковник В. П. Чебышев, приятель Носовича. И вообще, как выяснилось, бывшему полковнику Носовичу были даны полномочия набирать штат, и он набрал своих знакомых и их родственников. По приказу Сталина арестовали всё окружное артиллерийское управление, часть штаба округа, адъютантов Носовича и его самого.

Некоторые горячие головы хотели сразу всех скопом расстрелять. Но такого и в прошлой истории не случилось, и в этой не дали. Я подкинул через Лукича Сталину идею запротоколировать допросы задержанных, чтобы не было потом ни у кого сомнений. И заодно держа в голове вторую цель – в ходе обстоятельного разбирательства можно будет выявить малововлечённых или незадействованных в заговоре людей. И начались тяжёлые, нудные, изматывающие не только допрашиваемых, но и для чекистов долгие беседы, вернее, допросы. Подходящих для этого сотрудников Царицынской ЧК не хватало, и мы предложили свою помощь. От нашего отряда участвовали Коробов, я и еще пара человек. После таких разговоров на допросах у меня голова пухла и мысли путались. Пытки в это время на самом деле не применяли. Как я помнил из истории моей прошлой реальности, того же Носовича ЧК арестовывала тогда дважды, в августе и в октябре 1918 года. И оба, оба(!) раза его освобождали за недоказанностью. Никто пытками ответы не выбивал, Носович в той реальности умело отговаривался, находил оправдывающие ответы на задаваемые вопросы, а прямых свидетельств против него не было, его подчинённые тогда не выдали.

В этот раз было всё то же самое. В подготовке самого офицерского мятежа участвовали напрямую Чебышев, некоторые военные специалисты артиллерийского управления, руководство Царицынского тайного белогвардейского общества, адъютанты Носовича и инженер Алексеев с сыновьями. У Алексеева нашли около девяти миллионов рублей, привезённых из Москвы и полученных от московской подпольной организации на антисоветскую деятельность и подготовку восстания. Сам Носович оставался как бы не при чём. Контакты с французским консулом он объяснил переговорами по службе, привёл примеры и сослался на то, что и большевики общались по делу с иностранными миссиями. Путаницу и волокиту в деятельности штаба округа его начальник оправдывал общим бардаком и неорганизованностью, отсутствием должной отчётности от военных частей и недисциплинированностью их командиров. Связь с белогвардейским подпольем он отрицал настолько умело, что не знай я о его мемуарах в другой реальности, я бы ему поверил. На допросах Носовича присутствовал кроме чекиста и Сталин, да и я попросился поучаствовать. После очередного удачного самооправдания Носовича Сталин мрачнел, иногда что-то негромко говоря на другом языке, возможно, по-грузински.

— Бывший полковник Носович враг. Я уверен. Почему мы не можем это доказать? — сказал он нам после одного из таких допросов.

Я пытался выжать из памяти что помнил о Носовиче из прочитанного в прошлой жизни. Наконец, появилась одна идея. На следующей беседе с бывшим начальником штаба после его очередных успешных отпирательств я задал Носовичу вопрос:

— Что вы скажете, если мы по телеграфу запросим Москву допросить на предмет знакомства с вами бывших полковников Бредиса и Перхурова, членов савинковской организации "Союз Защиты Родины и Свободы"? Мне думается, они могут многое рассказать о вашем задании в Царицыне.

После этих слов Носович замкнулся и перестал выглядеть таким уверенным.

— Товарищ Сталин, мы можем адресовать в ВЧК подобные вопросы? — тут же спросил я.

— Мы непременно адресуем подобные запросы. Немедленно, — удовлетворённо подтвердил Сталин, увидев перемену в поведении бывшего начштаба.

После окончания данного разговора с Носовичем, когда его увели, Сталин поинтересовался:

— Товарищ Саша, откуда вам знакомы эти фамилии – Бредис, Перхуров? Вы крайне к месту их упомянули.

— Так я же их и брал в Москве, товарищ Сталин, — ответил я. — Выследил и вместе с ЧК Городского района мы их штаб и накрыли. Её начальник, товарищ Петерсонс, может подтвердить.

Когда из Москвы пришли ответы на запрошенные сведения, мы зачитали их Носовичу. В них подтверждалось наличие задания Носовичу от белого подполья. Его уже не могли спасти даже телеграммы в его защиту председателя Высшей военной инспекции Подвойского и Троцкого. Я ещё добил Носовича словами:

— Вы несомненно доказанный агент белогвардейской организации. Но вы будете выглядеть как агент-неудачник, так ничего и не сделавший для своего задания за всё время службы.

Тут взыграло тщеславие бывшего полковника. Он, словно решив показать себя более успешным хотя бы в собственных и в наших глазах, начал рассказывать нам все детали своей подрывной деятельности. Оказалось, он играл очень тонко. Действуя в рамках законных процедур, за почти два месяца главенства в штабе округа Носович своими приказами создавал путаницу и неразбериху, переразбивая фронты на новые участки, переподчиняя красных командиров друг другу, причём с учётом их характеров, взаимоотношений и личной неприязни друг к другу делал это наиболее худшим для управляемости РККА образом. Если неприязни не было, Носович её создавал, говоря нелицеприятные высказывания самолюбивым красным военачальникам друг о друге. Играя на самолюбии красных командиров, начштаба провоцировал их на неподчинение приказам, самоволие и неоказание помощи соседям. Носович ввёл излишнюю бюрократизацию, завалив штабы подчинённых соединений ненужной отчётностью. Устраивал Носович и прямой вред с задержками передачи приказов о наступлении или смене позиции. Бывший начальник штаба создавал задержки со снабжением хорошо воюющих частей и излишне снабжал неустойчивые и слабые красные отряды, которые, отступая или обращаясь в бегство под ударами противника, оставляли белым многочисленные запасы военного имущества. Перед самым арестом Носович собирался передать казакам планы красных захвата станицы Нижне-Чирской и направление наиболее опасного для красных частей контрудара, но осуществить намерение не успел.

Подобным, как назвал свои действия Носович, активным саботажем (я бы даже обозначил это более поздним термином – "вредительство") занимались и офицеры из артиллерийского управления. Они путали грузы, плохо надписывали адрес отправления, устраивали волокиту со снабжением и выдачей грузов, создавали формальные препятствия снабжаемым войскам. После того как участников заговора или подобного саботажа мы уличали в антисоветской деятельности неопровержимыми доказательствами, эти офицеры обычно сами во всём признавались и не скрывая рассказывали о своих действиях. Скорее всего, исходя из своих понятий об офицерской чести, они не желали быть расстрелянными как перешедшие на сторону красных бывшие офицеры, а хотели умереть как сопротивлявшиеся "советам" и боровшиеся за некие свои идеалы.

В итоге всех допросов и разбирательств революционным трибуналом был приговорены к расстрелу около 20 человек – руководство готовящегося офицерского заговора в Царицыне, Алексеев с сыновьями и активные участники саботажа в артиллерийском управлении и штабе округа. Остальных отпустили или приговорили к тюремному заключению. Носовича и арестованного французского консула Сталин тоже хотел расстрелять вместе с остальными, но я предложил отправить их в Москву со всеми собранными доказательствами.

— Консула-француза пусть ВЧК расстреливает, — обосновал я. — Они могут его и получше применить. Прижмут в чём-нибудь, используя его, ихнее посольство, и больше пользы Советской власти будет, чем просто расстрелять. А Носович в пару с ним как свидетель и участник СЗРиС.

Французский консул действительно обеспечивал Носовичу и остальным связь с белогвардейским подпольным центром в Москве и передавал необходимые сведения. Собственно, от французской военной миссии в Москве Носович и получил задание поступить на службу в РККА.

В итоге, количество расстрелянных, как я помнил, оказалось приблизительно совпадавшим с таким же количеством расстрелов в августе восемнадцатого моей прошлой реальности. Разве что Носовичу в этот раз не удалось уйти от ЧК. В моей предыдущей, в другой истории он после второго освобождения от ареста в октябре 1918 года поняв, что доверия ему стало значительно меньше, и возможности его по нанесению вреда сильно сократились, взял в плен комиссара и со штабными документами на служебном автомобиле бежал к белым. Стало быть, в этой истории он уже не передаст белым планы нападения, не будет ещё два месяца вносить разлад в работу красных военных частей и снабжать белых красноармейскими боеприпасами. А во всём остальном, как мне виделось, улучшения истории по сравнению с прошлым вариантом реальности почти и не было, ну разве что белогвардейский заговор раскрыли недели на две – на три пораньше, и саботаж в артуправлении и штабе раньше прекратили. Хотя, может быть так мне казалось от усталости, а на фронте в результате этих малых вроде бы подвижек меньше погибло бойцов, и лучше стали позиции войск под Царицыном, кто знает?

Да, вот что еще не упомянул – в этот раз, в отличие от прошлой моей реальности, не был расстрелян бывший полковник Ковалевский, тоже знакомый Носовича и Снесарёва, начальник оперативного управления штаба. В прошлой реальности Ковалевский так же был арестован вместе с Носовичем, затем освобождён за отсутствием доказательств, но затем всё же был казнён после бегства Носовича, который Ковалевского таким образом фактически подвёл в том мире под расстрел. В этот раз против Ковалевского также не было улик, и в явной антисоветской деятельности он замечен не был. Тем более, будучи назначен в штаб округа, он приехал в Царицын из Москвы с женой и детьми, к которым был очень привязан, что мало походило на заранее задуманную борьбу с Советской властью. Что ж, надеюсь, если он теперь не впутается опять в какой-нибудь заговор, то проживёт со своей семьей более счастливо. В прошлой истории жена Ковалевского после его гибели воспитала детей, но замуж второй раз тогда так и не вышла.

Эта неделя в конце июля выдалась для нас очень трудной. Мы выматывались на арестах и допросах, кроме того с меня и других членов нашего отряда не снимали обязанности нашей караульной службы, а Иван Лукич был загружен ещё обязанностями по должности командира. Да и отправлять людей на расстрел мне, человеку из другого мира, было тяжело. Не бандитов, не грабителей, а вроде бы приличных людей, только идеологических противников нынешней власти. Да, я понимал, что они меня так же расстреляли бы, окажись я с ними у белых. Но, однако, нелегко это, я вам скажу. Да и в прошлой жизни я читал, что годы "красного террора" тяжело отразились на здоровье Дзержинского, являвшемся поначалу романтиком революции и новой светлой жизни. Хотя местным было в чём-то проще. Они были готовы умирать сами и драться с врагами до конца, их или своего. Что белые подпольщики, которых мы изобличили. Что бывшие офицеры, служащие в Красной армии, и понимавшие, что участь их при попадании в руки белых будет незавидной. Что рабочие, когда-то простые мирные люди, а теперь пошедшие на фронты Гражданской воевать и гибнуть за свою, народную власть. Некоторые их них, кого поначалу не брали в красноармейцы по заводским спискам, возмущались и требовали отправить на фронт и их – слышал я тут и такие истории, в соседнем рабочем отряде таких было немало.

Этим поздним июльским вечером мы спонтанным большим собранием сидели на штабелях шпал на улице в расположении нашего отряда рядом со станцией. На тёмно синем небе загорались первые звёзды. Лукич свернул самокрутку из коптящего тяжелым дымом самосада или махорки, устроившись так, чтобы дым ветром сносило от нас в сторону.

— Да, Сашок, привалило нам тут заботы, — устало произнёс он. — А что делать. Надо, брат. Никто за нас новую жизнь не построит.

— Угу… — так же ответил я, а сам подумал, что я-то ещё даже не воюю, не под артобстрелом и не под атакой казачей лавы с шашками. Вспомнил про Пашку с Ваней. Как там они в боях? Потом я медленно поднялся, сходил за баяном, вернулся и стал играть старую советскую песню из моего детства. Не про себя – про них.

Забота у нас простая, Забота наша такая, — Жила бы страна родная, И нет других забот. И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце В тревожную даль зовет. Пускай нам с тобой обоим Беда грозит за бедою, Но дружба моя с тобою Лишь вместе со мной умрет. И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце В тревожную даль зовет. Пока я ходить умею, Пока глядеть я умею, Пока я дышать умею, Я буду идти вперед. И снег, и ветер, И звезд ночной полет… Меня мое сердце В тревожную даль зовет. https://www.youtube.com/watch?v=n4E-0VKHMdw http://teksty-pesenok.ru/rus-komsomolskie-pesni/tekst-pesni-pesnya-o-trevozhnoj-molodost/1826560/

Все молчали, и даже Лукич перестал дымить самокруткой, и, зажав в руке свою цигарку, всматривался куда-то в темнеющее небо.

******************************************

Интересные ссылки:

История Саратовского (Павелецкого) вокзала

http://www.retromap.ru/forum/viewtopic.php?t=827

К истории пульмановского вагона

https://steissd.livejournal.com/2600520.html

Тележки первых пассажирских вагонов

https://studfile.net/preview/4546634/page:2/

Теплушка (вагон)

https://ru.wikipedia.org/wiki/Теплушка_(вагон)

Нормальный товарный вагон

https://ru.wikipedia.org/wiki/Нормальный_товарный_вагон

Лобанов М. П. Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи. О будущей революции в России.

https://history.wikireading.ru/195553

Ленин В. И. "Главная задача наших дней"

https://iknigi.net/avtor-vladimir-lenin/111871-polnoe-sobranie-sochineniy-tom-36-mart-iyul-1918-vladimir-lenin-ulyanov/read/page-7.html

Старые фото Царицына.

http://царицын. рф/oldphoto/tsaritsyn/

В. Гончаров. "Царицынская эпопея в лицах: нарком Троцкий, генерал Снесарев и другие"

https://www.e-reading.mobi/chapter.php/1022422/42/Goncharov_-_Vozvyshenie_Stalina._Oborona_Caricyna.html/

В. Горелик. Луганск – Царицын

http://www.proza.ru/2018/05/09/772

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика. 'Луганский период' истории ДКР

https://history.wikireading.ru/256080

Корнилов В. В. Донецко-Криворожская республика. От Донбасса К Царицыну

https://history.wikireading.ru/256081

Толмачев И. П. "В степях донских"

http://militera.lib.ru/memo/russian/tolmachev_ip/index.html

В. Горелик. На Царицынском направлении

https://www.proza.ru/2018/05/30/926

Рунов В. А. "Военная оппозиция – март 1919-го"

https://history.wikireading.ru/166691

В. Горелик. Военная оппозиция.

https://www.proza.ru/2018/06/11/1145

Зайцов А. А. 1918: очерки истории русской гражданской войны. гл.6. Лето 1918 года. Царицын. Волга. Кубань

http://www.dk1868.ru/history/zaitsov6.htm

Оборона Царицына: противоборство комиссаров и белых подпольщиков.

https://ribalych.ru/2017/07/23/oborona-caricyna/

Ганин А. В. "Бывший генерал А. Л. Носович и белое подполье в Красной армии в 1918 г".

http://orenbkazak.narod.ru/PDF/Nosovich_podpolje.pdf

Носович А. "Красный Царицын. Взгляд изнутри. Записки белого разведчика".

https://www.litmir.me/br/?b=597661&p=1

В. Гончаров. "Красный террор в Царицыне – правда и вымыслы"

https://www.e-reading.mobi/chapter.php/1022422/43/Goncharov_-_Vozvyshenie_Stalina._Oborona_Caricyna.html

Формирование советских органов государственной безопасности на местах в 1918–1920 гг. (на примере Царицынской губернии)

https://cyberleninka.ru/article/v/formirovanie-sovetskih-organov-gosudarstvennoy-bezopasnosti-na-mestah-v-1918-1920-gg-na-primere-tsaritsynskoy-gubernii

С. Рыченков. "3 дня Сталина в битве за Царицын".

https://prometej.info/publikuem-tovarisha-stalina-zametka-21/

Бронепоезда в боях за Царицын.

https://foto-history.livejournal.com/10032824.html

Танки Врангеля в боях за Царицын в 1919 году

https://pikabu.ru/story/tanki_vrangelya_v_boyakh_za_tsaritsyin_5516082

Царицын – Сталинград.

http://maxpark.com/community/14/content/2672515

Гончаров В., Меликов В. "Возвышение Сталина. Оборона Царицына"

https://www.e-reading.mobi/book.php?book=1022422

Лобанов М. П. Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи. Царицын.

https://history.wikireading.ru/195567

Алексей Толстой "Хлеб (Оборона Царицына)" Повесть, не вошедшая в трилогию "Хождение по мукам"

https://www.libfox.ru/160331-aleksey-tolstoy-hleb-oborona-tsaritsyna.html

Егор Яковлев о начале обороны Царицына

https://www.youtube.com/watch?v=GnJUBAxdfbU&

Егор Яковлев о первой обороне Царицына

https://www.youtube.com/watch?v=rgHJToifqPA

Первая битва за Царицын.

https://topwar.ru/146636-pervaja-bitva-za-caricyn.html

Вторая битва за Царицын.

https://topwar.ru/148411-vtoraja-bitva-za-caricyn.html

Обороны Царицына.

https://mikhaelkatz.livejournal.com/158568.html

Обороны Царицына.

https://www.encyclopaedia-russia.ru/article.php?id=235

Обороны Царицына.

https://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1070602

В один из дней начала августа я стоял на том самом посту, где в прошлом месяце мы слегка повздорили с начальником караульной службы Озолинсом. Тогда всё разрешилось благополучно к моему успокоению, да и Озолинс с тех пор не выглядел недовольным. В этот раз был я уже без винтовки, согласно приказу по службе. Обошлось мне это, правда, многими часами обучения бойцов нашего сводного отряда стрельбе из короткоствольного оружия – так уж вышло, что я тут оказался самый опытным в этом деле. Ага, инициатива наказуема. Сейчас до конца времени моего дежурства оставалось не так уж много, глядя на красные отсветы заходящего солнца, проникавшие в коридор перед кабинетом через высокое и узкое окно. Ноги уже гудели после дня службы и тянуло прислониться спиной к стенке, но я взбадривал себя, а то дашь одну слабину, другую, а потом и тебя к стеночке за что-нибудь прислонят. Голос Озолинса с характерными интонациями я услышал ещё со входа, но в этот раз в его методичных и упорных утверждениях звучала нотка нервозности. Звуки от шагов подсказывали, что идут двое. Вот они и показались из-за поворота коридора – первым шёл Сталин, упрямо наклонив вперёд голову и молча хмурясь. За ним отставая на полшага двигался Озолинс, безуспешно пытаясь того в чём-то убедить. Я услышал обрывок разговора:

— …это наша ответственность, товарищ Сталин… Я не могу так легкомысленно отнестись… Прошу вас понять… Никак не могу…

Подходя ближе и увидев меня Озолинс замолчал. Сталин проследовав в кабинет поздоровался со мной, обратившись по имени, как он всегда делал со времени нашего июльского общения. Впрочем, по имени, а кого-то и отчеству, он помнил и обращался не только ко мне одному, память на людей у него была знатная, намного больше, чем моя даже в нынешнем втором молодом возрасте. Озолинс мне коротко кивнул, на мгновенье задержавшись напротив и поглядев на меня, потом спохватился и вошёл в кабинет вслед за Сталиным. Через несколько минут он с видимым облегчением вышел и быстрым шагом направился на выход из здания. Вскоре Озолинс вернулся, да не один, а с Иваном Лукичом. Постучавшись, они вошли в кабинет, и уже через пару минут дверь приоткрылась и из-за неё выглянул Лукич:

— Сашок, зайди-ка сюда. Разговор есть.

— Не могу, Иван Лукич, — вынужден был отказаться я. — Я ж на посту.

— Тьфу ты, точно! — Коробов покачал головой и, обернувшись, сказал вглубь кабинета. — Товарищ Озолинс, товарищ Кузнецов не может оставить пост. Вам как начальнику караула его сменить бы кем-то.

— Я сам его пока сменю, — послышался ответ Озолинса. — Товарищ Кузнецов, временно сдайте пост и пройдите с товарищем Коробовым, — добавил он, выйдя из-за двери.

— Хорошо, товарищ Озолинс, — по-простому ответил я, так как никаких уставных ответов бойцов в Красной армии ещё не вводили, и вслед за Лукичом вошёл внутрь.

В кабинете находился Сталин, с интересом наблюдавший за нашим минутным затруднением с оставлением поста. Коробов, пройдя чуть вперёд, остановился и повернувшись, обратился ко мне:

— Вот, значит, Сашка… То есть, товарищ Кузнецов… Товарищ Сталин собирается завтра проехать на фронт вокруг Царицына, вместе с товарищем Ворошиловым. А товарищ Озолинс не хочет, значит, его оставлять без охраны… — и повернув голову к Сталину, Лукич добавил. — И это правильно, товарищ Сталин. Я тоже так считаю. Мало ли что случится, — и снова ко мне. — Так что, товарищ Кузнецов, товарищ Сталин согласился на одного сопровождающего, и им будешь ты, стало быть, со всей ответственностью. Понял, Сашок? — и Иван Лукич серьёзно посмотрел на меня.

— Понял, Иван Лукич, как не понять, — ответил я, взглянув Лукичу в глаза, и повернулся к Сталину. — А вы-то сами как, товарищ Сталин, не против?

Переставший к этому моменту хмуриться Сталин помолчал секунду и серьёзно ответил:

— Не могу возражать, товарищ Саша. Вынужден согласиться с мнением большинства.

— А убегать от охраны не будете, товарищ Сталин? Опыт-то у вас большой, — решился я чуть пошутить. Как я приблизительно помнил из истории, мой собеседник убегал из ссылок пять или шесть раз.

Лукич кхекнул в кулак, Сталин же ответил на шутку с небольшой усмешкой:

— Ну если вы, товарищ Саша, охрану с охранкой не спутаете, то не убегу.

— Вот и ладно, авось не перепутаем, — заверил я. — Мы грамоте обучены, чай, лишнюю буковку завсегда заметить смогём.

Сталин иронично прищурил глаза, а Иван Лукич покачал головой, и я, спохватившись, спросил более серьёзным тоном:

— Когда отъезд, и чем отправляемся, товарищ Сталин?

Мне сообщили время отъезда и способ передвижения. Как я узнал, был подготовлен бронепоезд, как внушительная и грозная боевая единица по здешним временам. Закончив разговор, мы с Иваном Лукичом попрощались со Сталиным и вышли за дверь. Там я опять заступил на свой пост, сменив Озолинса, ушедшего с Коробовым, а я принялся обдумывать подготовку к поездке. До окончания моей смены оставалось немного, но уже был вечер, а мне ещё требовалось запастись всем необходимым.

На следующее утро я стоял с подобранным имуществом на станции у пути, где размещался короткий бронепоезд, состоявший из бронированного паровоза и двух бронеплатформ с пушечными и пулемётными башнями, к которому прицепили пульмановский вагон, приехавший с нами из Москвы, а также товарный вагон с лошадьми и три обычные платформы, на которых находились бронеавтомобиль и бричка для возможных передвижений в стороне от бронепоезда, а на передней платформе лежали рельсы и шпалы для возможного ремонта путей. Сзади него под парами уже дымил обычный паровоз привычного чёрного цвета, так называемый "чёрный" паровоз, который и возил бронепоезд на перегонах. В бронированном его собрате пары не разводили, он использовался только в боевой обстановке. С собой у меня был вещмешок со сменой белья и паёк в виде подсохшего хлеба, а также обмотанный рогожей свёрток длиной около метра. Баян я решил с собой не брать – вряд ли будет для него время да и тяжести он прибавлял изрядно.

Сталин с Ворошиловым приехали в открытом автомобиле перед самым отправлением. Я подошёл к ним, и нарком поздоровался со мной, представив меня Ворошилову и объяснив моё присутствие рядом с ним. Ворошилов кивнул, пожал мне руку и, потеряв ко мне интерес, продолжил разговор со Сталиным.

Поездка эта, как оказалось, планировалась уже неделю. Ворошилов недавно вошёл в военный совет СКВО, после того как полковника Ковалевского в прошлом месяце освободили от этой должности, а Снесарёва, похоже, отозвали в Москву насовсем. Третьим членом военного совета был царицынский большевик Минин. И вот Сталин с Ворошиловым как члены военного совета Северо-Кавказского округа собирались проинспектировать состояние красных отрядов, оборонявших Царицын. Натиск казаков Краснова усиливался, вскоре ожидали их большого наступления, и военный совет СКВО скорее всего хотел убедиться в мерах подготовки к обороне. Кроме того, как и в прошлой варианте событий, сейчас Сталин по всей видимости также еще не терял надежд восстановления связи с Северным Кавказом, отрезанным от Царицына наступлением Добровольческой армии, занявшей район железнодорожного узла Тихорецкая. Мне вспомнилось, что в прошлой истории Сталин с Ворошиловым тоже совершали двухнедельную поездку на фронт, но в той реальности это произошло на полмесяца раньше.

Ворошилов приехал в Царицын буквально вчера. Командующий армиями царицынского фронта вернулся из Сальской группы войск под командованием Г. К. Шевкоплясова и Б. М. Думенко, находившейся в районе реки Сал. Как я услышал возмущённые рассказы не скупящегося на эпитеты Ворошилова, Шевкоплясов и Думенко отказались продвинуться к селу Мартыновка, где уже более месяца в полном окружении держал оборону трёхтысячный красный отряд местных жителей. Гонец от мартыновского отряда, преследуемый белоказаками, смог пробраться к царицынской группировке и сообщить об его бедственном положении. Шевкоплясов и Думенко сослались на трудности в организации почти стокилометрового рейда в тыл к белым и практическую невозможность вывода отряда из Мартыновки. Однако помощник Думенко С. М. Буденный в ответ на приказ Ворошилова вызвался повести кавалерийский полк на помощь окружённому отряду, после чего Думенко, будучи в этот момент больным, согласился и лично участвовать в рейде, правда, ехать в пролётке в виду невозможности держаться в седле. Кавполк всё-таки выступил, проскочив в разрозненные порядки противника, а Ворошилов вернулся в Царицын. В прошлой жизни я читал о недисциплинированности и "партизанщине" в красных частях, но сейчас услышал впечатления, что называется, из первых уст. Вот такая вот военная демократия. Даже удивительно, что в прошлой истории Ворошилов состоял в так называемой "военной оппозиции" 1919 года. Видимо сыграла роль неприязнь к военспецам, или возможно не имеющий опыта предыдущей военной службы Ворошилов начал командовать крупными соединениями в условиях бардака 18-го года и сам уже привык вести дела подобным образом.

Началась наша многодневная инспекция военных частей вокруг Царицына. Сталин с Ворошиловым встречались с командирами и комиссарами частей, выясняли нужды бойцов, трудности снабжения. Я, понятно, на закрытых совещаниях не присутствовал, оставался снаружи. Слышал жалобы на отсутствие одежды и обуви у бойцов, которые обувались и одевались кто во что горазд. Сейчас лето, об одежде можно временно не заботиться, а вот с обувью были большие трудности. Ходили в сапогах, в гражданских штиблетах, в лаптях. Особенно ценились солдатские ботинки, такие как у меня – достаточно прочные и всепогодные, мои, скажем, каши по виду ещё не скоро запросят.

Ради интереса полазил по нашим броневагонам, так называемым бронеплатформам нашего бронированного поезда, побывал в орудийных башнях. Ну что сказать – не кочегарка, но тяжело. Теснота, жарко, металл на августовском солнце накаляется, духота, вентиляция плохая, только через смотровые щели в металлической обшивке. Посочувствовал, каково им тут летом, а мне в ответ: "Э, браток, чичас ещё ничего. Вот когда бой начнётся, то и будет самое пекло – пушки и пулемёты нагреваются, внутри не продохнуть от порохового дыма. И бывалые мужики сомлеть могут". Спрашиваю у экипажа, а как тут зимой? Оказалось, что от паровоза внутрь платформ протянуты трубы, по которым зимой подают горячую воду и обогревают, насколько получится.

В один из дней поездки путь нашего бронепоезда как-то поутру проходил в десятке километров от местоположения красной артиллерийской батареи. Ну и Ворошилов предложил Сталину осмотреть позиции и познакомиться, как обстоят дела у "красных пушкарей", на что тот выразил свой интерес проверить готовность артиллеристов и согласился. Сам Ворошилов оседлал коня, которого свели по дощатым мосткам из товарного вагона. К моему удивлению, бывший луганский рабочий очень хорошо держался в седле на мой неискушенный взгляд. Чувствуется, горячие месяцы в пути Харьков-Луганск-Царицын заставили его приобрести большой опыт в этом плане. Сталину скатили с платформы бричку, в которую запрягли пару лошадей. Конюхом у нас был Архипка, молчаливый крестьянин из-под Ростова, в налёте белоказаков потерявший жену и сына, которых казаки запороли до смерти на станичной площади. Массовые порки гражданского населения среди казаков были не редкостью. Архипка разговаривал теперь большей частью с одними лошадьми, рассказывал им что-то, водя скребком по их телу, и, как мне казалось, считал их существами гораздо лучше людей.

Архипка взобрался на козлы, взяв в руки вожжи, Сталин сел на заднее сиденье, и затем в бричку влез и я, усевшись на переднюю скамейку лицом к Сталину. Имущество моё я положил в бричку как только её скатили с платформы, и теперь оно лежало под моими ногами. Ворошилов слегка рисуясь загарцевал на коне и поскакал вперёд, Архипка качнул вожжами со словами: "Поехали, хорошие", и наша бричка двинулась вслед.

Ехали мы по холмистой степи по моим прикидкам уже более получаса. Жаркое летнее солнце поднимаясь к зениту ощутимо припекало. Я надвинул фуражку на глаза, закрываясь козырьком от солнечных лучей, от жары меня клонило в сон. Ворошилов то уносился вперёд, то разворачивался и, вернувшись, ехал рядом с бричкой. Наш бронепоезд вскоре после начала нашего движения пропал за неровностями местности, и сейчас вокруг не было видно ни души. Даже никакие птицы не летали в небе. Вдруг в стороне сбоку от направления нашей поездки краем глаза я заметил движение – на гребне холма вдали показались всадники. Один десяток, другой, третий… Они казались маленькими фигурками, и было не разглядеть никаких деталей одежды. Я, порывшись в вещевом мешке, вынул оттуда бинокль, подаренный месяц назад ярославским военным комиссаром Громовыми, и посмотрел с помощью оптики в их сторону. Изображение всадников приблизились, и я отчётливо разглядел у них погоны.

— Казаки… — напряжённо произношу я, облизывая пересохшие губы, и потом повышаю голос. — Товарищ Сталин, товарищ Ворошилов, белоказаки! Погоны на плечах…

Ворошилов, ехавший в этот момент около повозки, посмурнел лицом, всмотрелся в их сторону, а потом окинул взглядом окрестности.

— Какие будут предложения, Клим? — внешне как бы спокойно сказал Сталин, принимаясь нарочито медленными движениями набивать табаком свою трубку.

— Тикать надо, Коба, — напряжённым голосом отзывается Ворошилов, — авось успеем. Вон в той стороне… — он машет зажатой в руке плёткой, — там уже батарея наша должна стоять. Доскачем! Должны доскакать… — с твёрдостью в голосе завершает он ответ.

— Архип, давай туда! Гони! — приказываю я, даже не подумав о субординации и о том, могу ли я отдавать приказы. Попасть в руки казакам очень не хочется, и мне даже кажется, что стало холоднее, несмотря на жару. Архипке два раза повторять не пришлось. Он привстал на козлах, потянув вожжи с одной стороны и чуть поворачивая бричку в нужную сторону, и крикнул:

— Эгей, родимые! Вывози! — хлестнув лошадей вожжами по крупам и засвистев над головой в воздухе кнутом.

Лошади поддают в рыси, и под частый топот копыт бричка заметно ускоряется, раскачиваясь на рессорах по неровной степи.

Казаки, которых через холм перевалил уже четвёртый десяток, тем временем пускают коней вскачь в нашем направлении. Скорость их заметно превышает скорость брички по бездорожью, и они неизбежно должны будут нас настигнуть. Вопрос только когда?

Ворошилов держится позади нас, между бричкой и казаками. Из деревянной кобуры, болтающейся на длинном ремне, он достаёт маузер, делает на скаку попытку прицелится в сторону казаков, но опускает оружие. "Да, — думаю я, — маузер здесь не поможет. Как и Архипкина винтовка у того за спиной. Разве что держать в руках для уверенности. Я бы тоже сейчас за наган ухватился, но у меня есть и получше!"

— Товарищ Сталин, передвиньтесь, — говорю я и откидываю рогожку на свёртке у себя в ногах. — А лучше сменимся местами.

— Вот и пригодится. Как чувствовал… — шепчу я, поднимая с пола ручной пулемёт Льюиса, с таким трудом, с помощью Ивана Лукича, найдённый мною в Царицыне в вечер перед отъездом, почищенный и смазанный той ночью при свете свечки. К пулемёту имелось три диска, заряженных мной во время пути в сталинском вагоне. И еще несколько сотен патронов россыпью отдельно в холщовом мешке.

Сталин с зажатой в зубах трубкой перемещается на моё сиденье. Пересаживаюсь и пристраиваю пулемёт, опираясь на заднюю стенку брички.

— Командарм, в сторону! — ору я Ворошилову. Ворошилов в скачке направляет коня вбок и держится рядом с бричкой, а я пробую прицелиться, и уверенность у меня снижается – стрельба будет не на скаку, конечно, но бричка колышется и раскачивается при езде, ствол "льюиса" ходит ходуном, хорошо хоть не подбрасывается. Делаю несколько коротких очередей, раздаётся сухая трескотня "льюиса", но пули уходят то вверх, то в землю. Мимо. Приноравливаюсь и стреляю очередями ещё несколько раз. Попал!

Казаки мчатся за нами, держась вместе одной массой и двигаясь по кратчайшему направлению на нас. Какие-то пули не промахиваются мимо такой большой цели. Один казак выпадает из седла, у трёх лошадей подкашиваются передние ноги, животные падают, и их наездники кубарем катятся вперёд. Кадры как у каскадёров из фильма, только ощущения у зрителей нынче совсем не те.

Преследователи реагируют на наш пулемёт, веером рассыпаясь по степи. Теперь в них попасть становится гораздо трудней, в чём я тут же убеждаюсь, безрезультатно доканчивая остаток диска.

— Товарищ Сталин, зарядить сможете? — возбуждённо кричу я, снимая и протягивая наркому пустой диск и пододвигая мешок с патронами. Сталин молча кивает, видно, запомнил, как я заряжал диски в поезде у него на глазах, отыскивает в мешке шток для поворота оси диска и принимается вставлять по одному винтовочные патроны, а я достаю и присоединяю к пулемёту другой, полный диск.

— Не стреляй! Подпусти поближе! — слышу крик скачущего сбоку Ворошилова. Бросаю на него взгляд, киваю, мол, понял. Всадники нас постепенно нагоняют, стрелять не пытаются, но многие уже вынули шашки из ножен. Меня внутренне передёргивает от мысли, что нас могут ими вскоре разрубить пополам.

Несколько казаков вырываются вперёд, опережая остальных. Стреляю по ним максимально короткими частыми очередями. Второй диск тратится не зря – самые резвые преследователи валятся на землю вместе с конями. "Уж простите, лошадки, — мысленно шепчу я. — Но или они всех нас, или я вас с вашими всадниками…" Я не Архипка, но лошадей и в самом деле жалко, безвинные они созданья. Только уж очень крупную цель они собой представляют, и попадания идут чаще всего в них. Хотя и наездникам достаётся – большинство так и не поднявшись на ноги остаются лежать в степи.

Я присоединяю к пулемёту третий полный диск, а Сталин заканчивает заряжать первый. Казаков еще около трёх десятков, и при такой эффективности стрельбы у меня на всех просто не хватит патронов. Нас пытаются охватить широкой дугой. Не знаю даже, в какую сторону направлять пулемёт. Но вот мы минуем небольшую ложбину, и за холмом в самой дали по нашему курсу становятся еле видны артиллерийские позиции и торчащие стволы пушечек, до которых ещё скакать и скакать. Если доскачем…

Выпускаю в сторону казаков ещё полдиска. Почти бесполезно, по земле катится только один преследователь. Нет, двое – ещё один, видно раненый, приваливается к шее своего коня. Оглядываюсь и вижу, что на наше счастье артиллеристы замечают погоню, и вокруг орудий начинается шевеление. Стволы пушек поворачиваются в нашу сторону. "Как бы по нам по ошибке не вдарили", — приходит пугающая мысль.

Над позициями возникают облачка дыма, и потом доносится грохот выстрелов. Разрывы поднимают в воздух землю далеко за спиной мчащихся казаков. Минутная скачка в тишине, только топот копыт да храп коней. Затем ещё залп. Эти снаряды рвутся между нами и казаками. Снова напряжённая минута, и опять залп. Теперь разрывы появляются ближе к линии скачущих преследователей, и некоторые из них вылетают из сёдел. Ай да артиллерия, ай да молодца! "В вилку берут", — понимаю я. Опять тишину сменяет грохот разрывов. Какие-то взрывы гремят впустую между нами и преследователями, но самые близки к казакам выбивают двух из них. Давай, артиллерия! Вдарь им ещё раз!

Однако проходит минута, другая, а пушечных выстрелов больше не слышно. Вдруг раздаётся одиночный выстрел, и взрыв от него появляются не так уж далеко от нас. Следующий снаряд улетает далеко за казачьи спины, не причиняя им вреда. Да что у них там стряслось? Через несколько секунд земля вздымается вверх уже ближе к нам. "Эй, вы там охренели?!" — кричу я мысленно. Несколько выстрелов гремят вразнобой, и опять между нами и казаками, а один взрывается в опасной близости к нам, и что-то стучит по кузову брички. Лошади издают испуганное ржание.

— Архипка, ложись! — кричу я высоко сидящему на козлах нашему кучеру. Он оборачивается и ошалело мотает головой, и я вижу его расширенные глаза и перекошенное лицо. Дальний разрыв – и казаки проскакивают сквозь уже оседающее облако пыли. Ещё выстрел – и уже нас осыпает комьями земли от взрыва, и мне даже кажется слышным свист от пролетающих осколков. Бросаю "льюис" на скамью и кричу:

— Ложимся!..

Наваливаюсь на Сталина и стаскиваю Архипку с козел, он падает назад, и мы втроём валимся на пол повозки, где мы с Архипом оказываемся сверху всей кучки тел. Вздрагиваю от грохота совсем рядом: "Неужели я попал в этот мир, только чтобы закрыть собой Сталина от нелепой гибели?" Мелькает мимолётное мелкое желание закрыться и Сталиным, и Архипкой сверху от смертоносных осколков. Но какое-то чувство долга пересиливает страх – что же это я, я ж должен охранять Сталина, а не спасаться за его счёт. Ещё пара пушечных выстрелов, и после второго нас швыряет вперёд на стенку брички, которая кренится набок и чуть не встаёт на два боковых колеса.

Раздаётся жалобное ржание, поднимаю голову и вижу, как одна из наших лошадей бьётся на земле. Архипка отпихивает меня, вскакивает и бежит к ней. С опаской ожидаю следующего взрыва, но вокруг тишина, и только вдалеке слышен топот коней настигающих казаков. Хватаю "льюис", привстаю на одно колено, положив пулемёт на заднюю стенку, и из остановившейся брички прицельно короткими очередями ссаживаю с коней ближайших всадников. Полдиска патронов заканчиваются, быстро меняю его на заряженый наркомом и продолжаю стрелять. Прореживая нападающих, холодею от мысли, что этот диск последний, и мы просто не успеем зарядить следующий, как нас настигнут.

Но тут просыпается артиллерия. Стреляю, чувствуется, последними патронами и жду, куда полетит снаряд. Слышен залп, и несколько снарядов рвутся среди всадников, вышибая нескольких из седёл. Никогда время не тянулось так медленно как здесь до следующего залпа. Вот он гремит, и у казаков опять потери. Я вижу, как казаки поворачивают лошадей, стремясь скрыться за холмом и уйти от взрывающейся смерти и от огрызающегося пулемёта.

Прекращаю стрельбу. Патронов в диске, наверное, совсем не осталось. Пушки выпускают ещё пару залпов и замолкают. Слышу стук копыт, поворачиваю голову и вижу приближающегося верхом Ворошилова, которого каким-то чудом не задели близкие к нам разрывы. Молча как в трансе смотрю, как Сталин поднимает с пола брички выпавшую трубку и прячет в карман кителя. Потом он поворачивается ко мне:

— Таварыш Кузнэцов! Пачэму вы праявляэтэ самоуправство?! — ноздри Сталина раздуваются и усы гневно топорщатся. — Кито дал вам право закрыват мэня сабой?

Опешив, удивленно смотрю на него. Потом меня охватывает злость. Я тут, понимаешь, его прикрываю, а он ещё недоволен!

— Это моё право и моя обязанность! — чуть не ору на него. — Я назначен охранять, и мне решать как. Надо будет, и снова на пол уроню и закрою!..

Какое-то время мы стоим друг напротив друга, сверлим друг друга глазами и сердито сопим. Ворошилов застыл молчаливой конной статуей, не зная, как реагировать. Потом Сталин спохватывается, гнев его угасает, он отворачивается, достаёт из кармана трубку и принимается набивать её табаком, видимо остывая. Я тоже немного успокаиваюсь, и в голову приходит мысль: "Ну вот, отвёл душу, наорал на Сталина. Сейчас, конечно, не 37-й год, но доживу ли я в таком разе до 37-го?"

Закурив, Сталин выпускает струю дыма и поворачивается ко мне:

— Я прошу меня извинить, товарищ Саша, — произносит он уже спокойным голосом без всякого акцента. — Я был не прав. Вы поступили правильно, и я вам благодарен.

— Э… И вы тоже меня извините, товарищ Сталин, — удивившись от неожиданности, бормочу я. — Виноват. Кричал, не сдержался…

— Ничего, товарищ Саша, понимаю, я тоже не без греха, — усмехается Сталин и протягивает мне руку. Пожимаю её на автомате и с облегчением улыбаясь думаю, что врага в Сталине я, надеюсь, не заимел.

Нас прерывает жалобное лошадиное ржание. Повернувшись, видим, как лежащая лошадь безуспешно дёргаясь пытается встать. От Архипки раздаются сдавленные всхлипы. Он опускается рядом с мордой лошади, обнимая её. Потом резко встаёт, снимает со своей спины винтовку, передёргивает затвор, прицеливается. Лежащая лошадь смотрит большими печальными чёрными глазами. Выстрел. Архипка отворачивается, вытирая рукавом лицо, и плечи его сотрясаются. Все молчат. Сталин курит. Ворошилов убирает маузер, который так и держал в руке всё время, в деревянную кобуру. Я беру пустой пулемётный диск с сиденья брички и начинаю вставлять в него патроны.

Архипка ещё раз вытирает лицо, подходит к мёртвой лошади и начинает снимать с неё упряжь. Закончив это действие, он взбирается на козлы, Сталин и я занимаем места в бричке, и мы трогаемся по направлению к замолчавшей артиллерийской батареи, от которой в нашу сторону уже мчится одинокий всадник. Ворошилов пятками бьёт своего коня в бока и устремляется навстречу.

Коротко поговорив о чём-то, Ворошилов и гонец с батареи опять разъехались. Всадник поскакал обратно на батарею, а Ворошилов вернулся к нам и поехал рядом медленным шагом.

— Сказал им, кто к ним едет, и кого они чуть не угробили, — хмуро сказал Ворошилов. — Приедем, задам им жару! — прорвалось у него сдерживаемое раздражение. — А командира в ревтрибунал! Наверняка какой-нибудь офицерик. Вот и пусть трибунал разберётся, как он в своих палил. Расстрелять такого к чёртовой бабушке!

— Там не один человек стрелял, товарищ Ворошилов, — меланхолично поправил его я. "Щёлк, щёлк, щёлк", методично вставлялись мною патроны в пулемётный диск. После счастливого избавления от погони я чувствовал себя слегка заторможенным.

— Да знаю, что не один, уж мне можешь не рассказывать, — бросил мне Ворошилов. — Там орудийные расчёты при каждой пушке.

— Там не один командовал, — терпеливо повторил я. — Разные люди по-разному стреляли. Сначала в одном характере, потом по-другому, и в конце.

— Военспец-то наверняка по нам метил, гад, — упёрся в своём мнении командующий.

— Не могу точно знать, но сдаётся мне, что неправда ваша, товарищ Ворошилов, — проговорил я, прищурившись глядя на чистое голубое небо и золотистого цвета солнце, опускающееся к горизонту. — Ежели б умелый артиллерист хотел нас угробить, то сделал бы в три счёта: недолёт, перелёт и – бац!

— Посмотрим ещё, какой-такой там умелый артиллерист, — оставил последнее слово за собой Ворошилов. Сталин не показывал своего мнения, спокойно слушая наш спор, и был ли он с кем-то согласен, я не понял. На меня же после боя что-то напала словоохотливость, и я продолжал говорить:

— А вообще, автоматическое оружие это сила! Вот если бы у нас у каждого были такие машинки, — произнёс я и погладил "льюис", — и патронов в достатке, то белоказаки к нам и близко подойти не смогли б. Пулемёты, крупнокалиберные пулёмёты, ручные пулемёты, автоматические винтовки с вместительными магазинами, они такой свинцовый шквал дадут, что бойся враг, сдавайся и ляг, — в эйфории избавления от казаков я чуть было не стал рассуждать про промежуточный патрон, как и положено шаблонному попаданцу, но вовремя остановился.

Ворошилов, едущий шагом рядом с нашей бричкой, недоверчиво хмыкнул:

— Автоматические винтовки! Это где ж ты такое чудо видал?

— Ну, видать не видал, но от людей узнал, что была в армии партия таких винтовок – "автоматы" назывались. Фёдоров их конструктор. Они на Румынском фронте испытывались. Размером короче, чем винтовка, и удобнее. И двадцать пять патронов в магазине, автоматическая стрельба и одиночными.

Ворошилов скептически слушал мои разглагольствования, но я не унимался:

— А вот если бы вместо казаков нас бы танки настигли, английские там или французские, то всё – приплыли! Только убегать, если успеешь. Дура здоровая, вокруг броня. Танки бы нас издаля пушкой взорвали, пулемётом расстреляли, а потом подошли бы и гусеницами раздавили. И ничего с ней не сделаешь без артиллерии, хоть тресни. Нет ещё у пехоты средства супротив них, — огорченно сказал я. — Вот бы пушек побольше и ещё какое оружие против танков этих, а то ведь неровен час и мы с ними столкнемся, — завершил я, помня, что в моей прошлой реальности Царицын был взят Врангелем летом 1919 года в том числе и при помощи английских танков.

В той реальности бронированные машины под винтовочным и пулеметным огнём, как я читал, невредимые подошли тогда к линиям обороны красной дивизии, прорвали заграждения из колючей проволоки и, выйдя на уровень окопов, стрельбой из пушек и пулемётов вдоль оборонительных позиций смели оборону красных. Отдельные очаги сопротивления подавлялись следующими за танками бронеавтомобилями и конницей. Непривычные к таким неуязвимым смертоносным механизмам множество красноармейцев в панике бежало. За несколько часов красноармейская дивизия перестала существовать, и путь на Царицын был тогда открыт. Психологический эффект был схож с первым применением танков на реке Сомма в 1916 году, когда германские солдаты чувствовали себя совершенно беззащитными перед бронированными махинами. Да что говорить про танки, если по воспоминаниям и казачья конница предпочитала отступать, если видела у противника пулемётный бронеавтомобиль.

— Где у казаков ты свои танки видел? — вернул меня из воспоминаний Ворошилов. — Ихняя конница сейчас главный враг, вот о чём голова болит. Пулемётов бы нам побольше, а артиллерии и против казаков не хватает, а ты слухи про свои невиданные танки распускаешь.

— Ну так может какими ещё подручными средствами против казаков попробовать, а Климент Ефремыч? — предложил я. — Та же конница сквозь ограду из колючей проволоки не прорвётся. Если перед окопами заграждения такие выставить, то пехоту от кавалерии защитит. Что скажете, товарищ Ворошилов?

— Посмотрим. Обмозговать надо… — помолчав, отозвался командарм. — Но мысля стоящая, — признал он. Сталин, не имеющий никакого военного опыта, молча и с интересом слушал дискуссию таких "военных знатоков" как мы с Ворошиловым.

— А вот против танков колючка не помеха, порвут, — продолжил гнуть я свою линию. — Но, думается, и на танки управу найти можно. Что если рвы выкопать, чтобы через них машина не перебралась? Или рельсы торчком вкапывать, чтоб проехать не давали? А ещё мины можно в землю прятать, нажмёт на неё танк, и бабахнет.

— Кто о чём, а вшивый про баню, — в раздражении сказал командарм. — Уймись уже, Кузнецов, — Ворошилов сплюнул и пришпорил коня.

Приехали на батарею, где нас уже встречали. Стояла неровная шеренга бойцов, одетых кто в чём, хотя на большинстве была старая солдатская форма российской армии без знаков различия. Командиром батареи, похоже, был молодой парень с тонкими усами, лет двадцати пяти, стоявший прямо, ровно и высоко держа голову, хотя бледность лица и красные пятна на щеках намекали о его сильном волнении. На нём была офицерская форма без погон и мягкая фуражка, а на выцветшем кителе, вернее, френче с мягким стоячим воротничком виднелись следы от носимой когда-то портупеи. Рядом с ним стоял молодой человек с усиками и бородкой, с тёмными вьющимися волосами, одетый в кожаную куртку и галифе, а на голове имевший кожаную же фуражку.

Бричка остановилась, с неё сошёл Сталин, потом спрыгнул я и слез с козел Архипка. В воздухе, казалось, стояла нервозность. И вряд ли причиной тому был я с ручным пулемётом в руках и Архипка со злым лицом и с винтовкой наперевес. Ворошилов спрыгнул с коня. К командующему подошёл командир батареи и доложился. Ворошилов выслушал доклад, нехорошо прищурился и спросил в лоб:

— Ну что, военрук Осипов, рассказывай, как это вы по своим палить начали?

— Никак нет, госп… товарищ командующий, — вскинулся названый Осипов, — стрельба велась по преследующим вас казакам.

— А как получилось, что по нам снаряды прилетали? — давил Ворошилов.

— Лошадку убили… — зло буркнул Архипка.

— Да, вот и лошадь у нас убило, — кивнул в ответ на его слова Ворошилов. — Случайно, скажешь? — вновь обратился к Осипову.

Командир батареи стиснул зубы и покраснел еще больше. Человек в кожанке стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Давай будем разбираться, товарищ Ворошилов, — принял участие в разговоре Сталин. — Товарищ Осипов, вы всё время сами командовали стрельбой?

— Нет, — Осипов смотрел прямо перед собой.

— В какой момент вы осуществляли стрельбу? — уточнил Сталин.

— Как только мы заметили преследование, по моей команде сразу же развернули орудия и после пристрелки попали в район движущейся цели, казачьей конницы, несколькими залпами.

— А дальше что? Кто стрелял? — ввернул вопрос Ворошилов.

— Товарищ командующий, товарищ чрезвычайный комиссар, — в разговор вступил молчавший до этого момента молодой человек в кожанке. — Мне показалось, что снаряды падают вблизи вашей брички, и я тогда временно отстранил военрука Осипова, как бывшего офицера, от командования батареей. Дальше стрельбой стал командовать я, комиссар Шейдин.

— То есть, это ваши выстрелы привели к попаданию в лошадь? — уточнил Сталин.

— Да, мои, товарищ чрезвычайный комиссар, — ответил Шейдин, сглотнув, и кадык дёрнулся на худой шее. — Дальше военрук Осипов под угрозой пистолета заставил меня прекратить командование и принялся стрелять сам.

— Так это, выходит, ты в конце отогнал казаков, — Ворошилов с недоверием посмотрел на военрука.

— Так точно, — коротко ответил Осипов, и Ворошилов, кашлянув, в изумлении покачал головой.

— Мы видим, что товарищ Осипов показал себя настоящим специалистом и умелым артиллеристом, — подытожил Сталин. — Мы с товарищем Ворошиловым убедились в этом… — секундная пауза, в которой, думается мне, Сталин хотел сказать что-нибудь вроде "на собственной шкуре", но подобрал другое выражение, — собственными глазами. Я считаю, что командир батареи товарищ Осипов заслуживает поощрения. Как думаешь, товарищ Ворошилов?

— Согласен, товарищ Сталин, — с заминкой ответил командующий.

— Товарищ Шейдин впредь должен лучше уяснить задачи комиссара, — продолжил Сталин. — В "Положении о военных комиссарах" указано, что комиссару запрещается вмешиваться в оперативную военную деятельность командира.

— Уяснил, товарищ Сталин, — проговорил Шейдин, виновато наклонив голову.

Это что сейчас было? Я воочию наблюдал, как Сталин столкнувшись с конкретным случаем из практических соображений был вынужден стать на точку зрения своего оппонента Троцкого в ограждении военспецов от нападок со стороны некоторых комиссаров и партийных деятелей, да от того же Сталина! Ведь полномочия комиссаров были расплывчаты, их можно было трактовать очень широко. Наряду с попыткой разграничить функции военкомов и военспецов в других пунктах различных положений военные комиссары имели право временно отстранить и даже арестовать военспеца, а на самих комиссарах лежала ответственность за измены командиров вплоть до расстрела. Вот это Сталин сумел меня удивить!

Тем временем приободрившийся военрук повел показывать командующему и чрезвычайному комиссару позиции батареи. Естественно, были жалобы и на снабжение и на нехватку бойцов. После обхода позиций вернулись к бричке, где Архип чистил или расчесывал щёткой нашу единственную лошадь. Завидев нас, он посмотрел на пустую оставшуюся у нас после убитой лошади упряжь и хмуро пробурчал:

— Нам кобылку бы… Оне Звёздочку загубили, пущай дадут теперича взамен. Как ездить-то… Несподручно.

Ворошилов взглянул на Осипова, тот на понурившегося Шейдина, затем командир батареи вздохнул:

— Дадим вам лошадь. Не старая ещё, в повозку запрячь можно.

Как я понял, оставаться в расположении батареи Сталин с Ворошиловым не планировали или не захотели, и спросив дорогу, мы направились к стоявшему не очень далеко рабочему полку, занимавшему позиции северо-западнее. Винтовочных патронов у меня хватило заполнить все три диска "льюиса", что придало мне некоторое спокойствие, хотя я и всматривался по пути в темнеющую даль, подспудно ожидая нового нападения.

Добрались до пехотного полка, сформированного из царицынских рабочих, мы приблизительно за час или меньше. Полк, по численности больше походивший на батальон, был без средств усиления, без приданной артиллерии и даже без пулемётов. У них были отрыты в одну линию окопы по грудь, которые занимали бойцы с винтовками. Патроны к винтовкам были, что радовало. Мы поспели к отрядному ужину, которым оказался кулеш, сваренный в нескольких котлах кашеварами. Жидковатая пшенная похлёбка с салом была нехитрым, и для многих привычным блюдом, ну а мне после долгого дня она показалась сейчас особенно вкусна.

Архип остался с лошадьми, а мы расположились у одного из небольших догорающих костров рядом с палатками или небольшими самодельными шатрами. Завязались разговоры, расспросы о "мировом положении", которые Ворошилов понятным языком разъяснял собравшимся. Посмотрев на некоторых бойцов, я вспомнил кое-какие давно прочитанные данные, и, когда беседа командарма с бойцами закончилась, наклонился к сидящему неподалёку Ворошилову и спросил:

— Климент Ефремович, а вот как по вашему, какие сурьёзные враги есть для рабоче-крестьянской красной армии?

— Германцы, — уверенно ответил тот. — Вот с ними, помнится, совсем трудно было. Умело воюют.

— Что есть, то есть, Климент Ефремович, — согласился я. — А ещё кто?

— Казаки конные. Налетят, пешим с ними трудно справиться, но с пулемётами отбиться можно.

— И всё? — продолжал спрашивать я.

— Ну а кто ещё, по-твоему? — удивился командующий. — Деникинские добровольцы? Сам не сталкивался, но, говорят, офицерьё умелое, сволочи.

— А вот, видится мне, ещё враг есть, — весело добавил я.

— Да что ты мне голову морочишь, — махнул рукой Ворошилов. — Кто ещё по-твоему?

Сталин, хитро посматривая, прислушивался к нашему разговору.

— Со всеми этими можно совладать. И германцев можно бить. И добровольцы отступить могут. Казаки тож не все против нас воюют, их сагитировать можно, беднота-то за нас. А вот с одним врагом договориться не выйдет, он завсегда против будет.

— Ну и кто ж это тогда? — насмешливо спросил командующий.

— Вошь это, Климент Ефремович, — уже серьёзно сказал я. — Я вот заметил, что многие бойцы тут почёсываются.

— Да что ты такое говоришь, — усмехнулся Ворошилов. — А то мы не знали.

— А вы знаете, товарищ Ворошилов, что санитарных потерь в войсках бывает много больше, чем убитых и раненых? И заразных болезней более половины всех санитарных потерь. Это ж скольких бойцов можно лишиться.

— Откуда ты это взял-то? — недоверчиво спросил командующий.

— Да вот знаю, — уверенно подтвердил я. — Видел. И от знающих людей тоже. Вша, она и есть то, что заразу разносит. Тиф тот же. А тиф пол-армии может выкосить.

— Да откуда тебе-то знать?

— Не верите, Климент Ефремыч, так сами у военных дохтуров поспрошайте, — деланно обиделся я. — Правду вам говорю.

— Хотя… — Ворошилов задумался, видимо, вспомнив о "моём" солдатском прошлом. — Ну и что предлагаешь?

— Вошебойки, — ответил я.

— Это как мухобойки? — засмеялся Ворошилов. — За каждой вшой гоняться?

— Не-а, тут другое, Климент Ефремыч. — не поддержал я шутку. — Боец мыться должон в назначенный банный день, одёжу всю сменяют на чистую, а старую прокаливают в горячем воздухе, в особом месте, как парилка в бане, чтобы вша сдохла. Только прокаливать хорошо надо. А соорудить и из простой землянки можно.

— Ну-ка, ну-ка. Объясни, — заинтересовался командующий.

Рассказал ему устройство вошебойки, как сам помнил. Вроде, тот проникся нужностью такого дела и простотой изготовления. Да и Сталин одобрительно прислушивался к нашему разговору. Воодушевлённый вниманием, я решил пойти еще дальше:

— Хорошо бы банно-прачечные службы в нашей армии создать, мыться бойцам почаще. А ещё знающие люди говорят, воду без кипячения не пить, а то холера не лучше тифа. И санитарную службу в Красной армии надо бы организовать, всё ж у нас армия, а не абы что: фершалов в частях в перевязочные пункты, дохтуров в полевые госпитали. А то большинство раненых гибнут от того, что им помощь вовремя не оказали. Эвакопункты, опять же, сделать, как в прежней армии…

— Медициной Советская власть непременно займётся, товарищ Саша. В прошлом месяце уже создали Народный комиссариат здравоохранения, — вступил в разговор Сталин. — Но мысль о собственной санитарной службе Красной армии у тебя очень здравая, — и Сталин легка улыбнулся небольшой шутке уголками рта. — Надо будет довести её до соответствующих товарищей.

Мне подумалось, что Сталин будет не прочь развить эту идею и слегка подвинуть влияние Троцкого в РККА. Но и то польза, сколько людей смогут вылечить, если удастся начать развивать медицинские службы не в конце 1918 года, как в прошлой реальности, а немного раньше.

По прошествии небольшого времени, при догорающем костре, Сталин обратился вдруг ко мне:

— Просьба к тебе будет, товарищ Саша: не спеть ли сейчас песню? Хорошо у тебя, товарищ Саша, получается.

— Так я инструмент не взял, в Царицыне остался, — растерялся я. — Хотя… оно конечно, есть песни, что и без инструмента хороши…

Не знаю даже, что петь. Врасплох меня Сталин застал. Не "Сулико" же исполнять, я и слов-то не знаю. Ладно, вот в голову одна песня пришла, её и без музыкального сопровождения можно:

Красивая старинная песня разлилась над степным простором. Я как мог постарался петь с переливами, и, на мой слух, что-то получалось.

На ходу поменял в куплете текст на "закатную" сторону, сейчас же нас белоказаки с запада теснят.

Отзвучала протяжная переливчатая мелодия. Слушатели сначала удивлённо молчали, потом кто-то возмущённо сказал:

— Это ж белогвардейская песня, казачья?!

— Тю! Где белогвардейцы, а где казаки, — поправил я его. — Казаки тоже разные. Казачья беднота у нас в Красной армии воюет. А песня эта знаменитого донского казака Степана Разина, легендарного борца против царизму и за свободу трудящихся! Историю своего народа надо знать, — наставительно завершил я. Желающих возразить мне не нашлось.

А сильно после, поздним вечером, уже располагаясь под нашей бричкой на рогоже спать в обнимку с пулемётом, мне вдруг захотелось спросить Сталина, лежащего у другого колеса:

— Товарищ Сталин, а вопрос можно?

— Задавай, товарищ Саша, — отозвался он.

— Я вот про Степана Разина говорил и про царя тогда ещё подумал. А что с бывшим царём и его семьёй наша Советская власть собралась сделать? — вполголоса произнёс я.

— Этот вопрос в ЦК партии ещё не обсуждался, — помолчав немного, ответил Сталин.

— Вот какая мысль. Может я не так что скажу, но, думается мне, если их расстрелять, это большой вред Советской власти принесёт. А кто это предложит, тот либо скрытый враг, либо политически малограмотный.

— Кузнецов, что ты несёшь?! — послышался в темноте голос Ворошилова, лежавшего с противоположного боку от Сталина. — Ты ж и сам ещё необразованный и политически незрелый, а туда же, много ты понимаешь!

— А вы, товарищ Ворошилов, прежде чем с плеча рубить, послушайте, — предложил я. — Можно же пользу для народа извлечь. Во-первых, какая думка есть. Нам же нужно, чтобы быстрее война кончилась, и чтобы побольше населения от белогвардейцев отвернулось. А что, если бывший царь обратится к белякам прекратить братоубийственную войну против собственного народа, вдруг кто и послушает да и отвернётся от них?

— Белогвардейцы, что против нас воюют, товарищ Саша, — ответил Сталин, — воюют не за царя, а за буржуазию и эксплуатацию трудящихся капиталистами и помещиками. Они же и монархию в феврале семнадцатого свергли, чтобы самим править.

— Это-то я понимаю, — отозвался я. — Понятно, что далеко не все они, но вдруг сработает, и всё ж меньше людей воевать захотят. Может, из казаков кто одумается, всё ж легче будет.

— Думаю, обращение Романова не принесёт нужного результата, — спокойно возразил Сталин.

— Ну ладно, если с этой стороны нам без толку, то вот ещё что, во-вторых. У бывшего царя и у его семьи богатства много было, народом созданного. И золото с драгоценностями, и всякие счета и сейфы в банках. Наверняка и в иностранных банках есть. А иностранные банкиры те богатства Советской власти не отдадут. А бывшему царю они должны. Нам бы на эти богатства можно народу хлеба купить, голодных накормить. Или паровозов из-за границы – вон как с перевозками сейчас тяжело. Или вот ещё: есть такая машина, трактор называется, в Америке делают. Пахать может лучше коня, сеять на нём можно, тоже лучше выйдет. Урожаи поднимутся, хлеба много соберём. А то много ли с одной лошадью да деревянной сохой вырастишь. Только самого себя прокормить, если недорода не будет. Где ж хлеба на всю страну-то собрать?

Я помнил, что Российская империя была в числе первых экспортёров зерновых в мире. Однако, в начале двадцатого века её потеснили американские экспортёры: САСШ, Аргентина и Канада, а по ржи Россия проигрывала рынок Германии. И это при всём том, что по площади и населению Российская империя сильно превосходила эти страны, то есть по урожайности на десятину и по производительности на душу населения Россия находилась гораздо ниже всех этих стран. Объёмы экспорта империя вырабатывала экстенсивным способом и торговала по более низким ценам, чем американские и европейские производители по причине того, что первичной обработки урожая в России не проводилось, и зерно имело низкое качество с большим количеством примесей. Конечно, в производстве зерна на рынок, а не для собственного прокорма, большую долю в Российской империи имели крупные частные хозяйства, в которых кое-где пытались использовать механизмы и применять удобрения, однако процент механизации труда и агротехники был на печально низком уровне. Кроме того, мелкие крестьянские хозяйства даже против своей воли тоже вынуждены были участвовать в зерновом экспорте, так как налогами, арендными и выкупными платежами, недоимками за прошлые годы у них забирали большое количество и того немногого хлеба, что они умудрялись собрать тяжёлым трудом.

Среднее внутреннее потребление на душу населения в Российской империи было очень низким. А если учесть сильную социальную неравномерность, то потребление крестьянской массы было ужасающе малым, и голод был частым явлением. Причём так сложилась ситуация не только на зерновом, но и на молочном и мясном рынках. В то время как империя занимала высокие позиции по экспорту сливочного мала и яиц, в самой России потребление продуктов животноводства составляло четвертую или пятую часть того, что во многих других странах признавалось необходимым для нормального существования. Многие крестьянские юноши, попадая в солдаты, впервые в жизни ели в армии что-то мясное. Была известна фраза царского чиновника: "Недоедим, но вывезем". Понятно, что у самих высокопоставленных чиновников недоедания не случалось.

— Не до твоих сейчас этих американских тракторов, — вмешался Ворошилов. — Не понимаешь ты главного в текущем политическом моменте. Надо казаков отогнать, беляков разбить, контру всякую победить. А ты – трактор! Спать давай…

Я в ответ промолчал, не стал спорить. Сталин тоже ничего не сказал, но была у меня надежда на будущее, что чрезвычайному комиссару по продовольствию мысль о механизации сельского хозяйства придётся по душе. А там и вопросы промышленности. Повернувшись на бок, я смотрел из под брички в чёрное небо с точками звёзд и не заметил, как заснул.

Проснулся я от криков рано поутру. Подскочив, спросонья стукнулся головой о дно брички, под которой спал. Вокруг бегали спешно подпоясывающиеся люди.

— Что случилось?! — вскочивший Ворошилов остановил бегущего бойца.

— Казаки!.. — на бегу ответил тот, с винтовкой в руках спеша на позиции.

Мы быстро поднялись, Архип принялся запрягать лошадей в повозку, мало ли что. Ворошилов, командир полка и Сталин тем временем в окопах смотрели на горизонт. Из-за далёких степных холмов показались неровные тонкие цепочки людей. Взяв свой бинокль в руку, я посмотрел вдаль: казаки шли сплошными рядами размеренным шагом, держа в руках винтовки.

— Пешие… — сказал командир полка. — Всё ж легче. С конниками нам бы не совладать.

У стоящего неподалёку бойца сложенная щепотью рука дёрнулась было вверх, но остановилась на полдороги.

— Пулемёта у нас нет, — пожаловался командир. — Многовато их, как бы не добрались до позиций, а врукопашную они в таком разе сомнут.

— У нас "льюис" есть, — сказал Ворошилов, покосившись на меня. — Хотя маловато его будет. "Максима" бы…

— У соседей имеются два, — поделился сведениями командир полка. — Мож поделятся?

— Архип! — позвал Ворошилов, смотря на шагающих казаков. — Архип, где ты там?

Архипка молча появился у него за спиной.

— Вот что, Архип, — обратился к нему Ворошилов, — запрягай коней в бричку и до соседей. Дорогу покажут, — и Ворошилов взглянул на командира полка.

— Покажем, — подтвердил командир обрадованным тоном.

— Берёте там "максима" с пулемётчиком и мухой вертайся взад, — продолжил Ворошилов. — Скажете, я приказал. Всё понял?

Архип молча кивнул и собрался было идти, но Ворошилов остановил:

— Погодь, щас приказ напишу.

Командующий вынул из кармана листик бумажки и карандаш и написал несколько слов. Архип взял листок и, развернувшись, быстрым шагом поспешил к бричке, где к нему присоединился ещё один боец, направленный командиром.

Мы же остались наблюдать за приближением пеших казачьих цепей. Их и впрямь казалось много больше, чем наших. Бойцы вокруг в окопах стояли, направив в сторону казаков винтовки, и напряжённо всматривались вдаль. Через какое-то время, когда казаки подошли ещё поближе, некоторые бойцы не выдержали, и из окопов начал раздаваться неровный треск одиночных выстрелов.

— Без команды не стрелять! Прекратить! — закричал командир, и выстрелы временно умолкли.

— Рано ещё. Не стрелять, — подтвердил Ворошилов. Сейчас скажет: "Подпусти поближе", пришло мне в голову.

— Подпустить ближе! — добавил Ворошилов. — И залпом!

Сплошные цепи казаков неумолимо надвигаются. Короткое время проходит в молчании. Но вот раздаётся один торопливый выстрел, потом ещё один, и ещё… Казаки неуязвимо идут, не падая вовсе.

— Да они заговорённые, — бормочет кто-то. Некоторые оглядываются назад, и неуверенность начинает рождать панику.

— А ну не болтать! — вмешивается командир полка. — Товарищи, беляков мы остановим нашими пулями. Стрелять по команде. Залпом! Пли!

Звучит нестройный залп, но ближайший ряд казаков, кажется и в самом деле неуязвимым. Я вскидываю бинокль, всматриваясь в шагающую цепь.

— Пли! — звучит новая команда.

Некоторые пули взбивают маленькие фонтанчики земли, не долетев до идущих. Кто-то из казаков падает, но соседи смещаются, заполняя просвет и не давая заметить потери.

— Да мы мимо стреляем, — озвучиваю я. — А если попадаем, то они ряды смыкают, и как будто и не было!

— Я же говорил: "Подпусти поближе!" — подтверждает Ворошилов. — Только так и можно, залпами и пулемётом.

— Прекратить стрельбу, мать вашу! — реагирует на его слова командир полка. — Ждём, целимся! Стрелять по команде!

Я выравниваю "льюис" на сошках, встав рядом с патронным ящиком, и прижимаю приклад к плечу, нацелившись на перешедших на быстрый шаг казаков. Где-то в глубинке меня чувствуется страх, но привычные действия и пулемёт в руках позволяют подавлять его и не давать ему волю.

— Прицелились! — приказывает командир рабочего полка и сам вчерашний рабочий. — Пли!

Раздается залп, от которого ряд казаков несёт уже хоть какие-то видимые потери, но их ничтожно мало. Я тут же начинаю трещать "льюисом", водя стволом вдоль цепи. Наступавшие в некотором количестве валятся на степную землю, но большинство ускоряет шаг. Потом ещё один винтовочный залп из окопов, и я заканчиваю первый диск.

— На, заряжай! — сую диск и поворотный шток для него в руки рядом стоящему бойцу, а сам прилаживаю второй и продолжаю стрелять короткими очередями.

Казаки пугающе приближаются, несмотря на некоторые потери, и переходят на бег с направленными на нас винтовками без штыков, очевидно казачий вариант "мосинки". "Льюис" не успевает прореживать бегущую цепь. Заканчивается второй диск, присоединяю третий, последний, а боец рядом всё ещё возится, впихивая винтовочные патроны в первый. Я уже начинаю различать оскаленные бородатые лица и слышу крик бегущих на нас казаков. Выпускаю по ним последний заряженный диск, но первый ещё не готов. Выхватываю у бойца диск и начинаю судорожно вставлять в него недостающие патроны, в небольшой надежде успеть до подхода наступающих.

Вдруг за спиной раздаётся топот копыт. Между отрезками прорытых окопов проскакивает наша бричка со взмыленными лошадьми, Архип совершает резкий поворот и осаживает коней. С брички сразу же начинает безостановочно стучать пулемёт, выкашивая как будто свинцовой косой казачьи ряды. Короткая заминка, кончается лента, вставляют новую, и пулемёт стучит вновь.

Фото тачанки из фильма "Служили два товарища"

— Ура! Ураа! — раздаётся из окопов. — Вперёд! В атаку! Смерть белой сволочи! — слышны крики.

Пулемёт стучит не переставая. Бойцы выбираются из окопов и бегут в сторону казаков, направляя на них штыки, и командир полка присоединяется к своим бегущим на врага бойцам. Мой сосед тоже хватает винтовку и несётся вперёд. Казаки теряются, кто-то разворачивается и даёт деру, кто-то рвётся вперёд в драку, многие падают, сражённые пулями.

Волна рабочего полка достигает рядов формы с погонами, "максим" замолкает, и начинается рукопашная. Я присоединяю к "льюису" диск, заполнив его, но вперёд не рвусь. Оглядываюсь по сторонам – Сталин и Ворошилов стоят рядом и напряженно прищурившись наблюдают за схваткой, которая складывается в нашу пользу. Как я понимаю, винтовочные залпы, "льюис" и особенно "максим" основательно сократили численность белоказаков и переломили настрой наступавших, и казаки бегут или сдаются в плен.

"Бричка с пулемётом прямо кавалерия из-за холмов, — подумал я, — как в фильмах, в самый последний момент".

— Вовремя тачанка подоспела, — сказал Ворошилов, переведя дух. — Побольше бы нам их. Очень они нам против казаков помогали. Только рессорные нечасто встретишь, а без рессор "максим" тряски дюже не любит.

Это что получается, я-то думал, что тачанка ещё неизвестна воюющим сторонам, и хотел уж тут посоветовать её применять. А оно вон как, оказывается. Не вышло у меня предложить "чудо-оружие" Гражданской, его и без меня изобрели.

Схватка закончилась в нашу пользу. Небольшое количество пленённых казаков отвели в сторону и усадили на землю. Я слышал ворчание части красноармейцев: что это, мол, в живых этих оставляем, а казачьё нашего брата не жалеет, и ранетых убивают до смерти. Однако после окончания рукопашной самосуда и расправ не было, и решения командира о пленных не оспаривали. На поле битвы вповалку лежали мёртвые, и те, и другие в крови, с пулевыми ранениями, с рассеченными казачьими кинжалами телами, с размозжёнными в драке головами и разбитыми лицами.

Пока всё начальство было занято подведением результатов и раздачей указаний, я подошёл к месту рукопашной схватки. Над этим местом уже стоял смешанный неприятный запах. Я впервые увидел трупы в таком большом количестве, лежащими друг на друге и по отдельности. Меня чуть замутило. Тела еще не обобрали и их пока не закопала похоронная команда, если таковая здесь была. У самой границы тел лежал мой бывший сосед, так и не заполнивший мне тогда пулемётный диск. Он лежал с открытыми глазами, с политой кровью грудью и зажимая руками рану на животе. Чуть дальше раскинул руки казак в разорванной до пояса гимнастёрке и с разбитой головой. На земле блеснул отблеск от валявшегося нательного креста. Я прошел чуть вперёд и поднял его. Нехорошо кресту лежать на земле попираему ногами, вспомнилось мне. Поднял, обтёр крестик и положил в нагрудный карман гимнастёрки. Повернулся, собравшись уходить, и увидел рядом с исполосованным телом красноармейца разорванную нитку с ещё одним маленьким нательным крестиком. Нагнулся, взял в руки небольшой медный крест с остатками серой суровой нитки в ушке и спрятал в тот же карман. Пусть теперь лежат вместе, а тех, кто их носил, похоронят в одной общей могиле.

Переложил из руки в руку увесистый "дьюис" и поспешил уйти с этого тяжёлого места. Подошёл к нашей бричке, где молчаливый Архип заботливо обтирал лошадей, присел на степную землю, опираясь спиной на колесо, положил "льюис" на колени, прикрыл глаза…

Вслепую пушка лупит, наотмашь шашка рубит, И ворон большекрылый над битвою кружит. А пуля знает точно, кого она не любит, Кого она не любит – в земле сырой лежит. Окоп ты мой холодный, паёк ты мой голодный, Не плачь, моя маманя, что писем нет давно. Не будет он напрасным, наш подвиг благородный, И время золотое наступит всё равно. Не надо мне пощады, не надо мне награды, А дайте мне винтовку и дайте мне коня. А если я погибну, пусть красные отряды, Пусть красные отряды отплатят за меня! https://www.youtube.com/watch?v=WToQodRj5AM&index=22&list=PLCpLvD_yFs2p-kDYXsjUi9ZASwVnM8vW_&t=0s https://teksty-pesenok.ru/rus-iz-kf-kortik/tekst-pesni-pesnya-krasnoarmejca/1810833/

Тем временем у брички собрались Сталин с Ворошиловым, и комполка что-то горячо доказывал им и привезённому на бричке пулемётчику. Суть споря я вскоре понял. Пулемётчик требовал, чтобы его вернули в соседний, в его родной полк, местный командир хотел забрать его себе, само собой, вместе с "максимом". На стороне комполка выступил Ворошилов, пообещав командиру уладить это вопрос с соседями. В результате спора мы поехали к ним, где командир соседней части, также пережившей атаку белоказаков, долго и прижимисто доказывал, что оба их пулемёта им позарез нужны, и это их общее полковое имущество. "Нажитое непосильным трудом", чуть не добавил я вслух, но во многом я их понимал. Пулемёты сильно повышали шансы устоять, а против казачьей конницы были единственным средством выжить. Однако и предыдущий рабочий царицынский полк тоже нуждался хотя бы в одном. В итоге Ворошилов настоял, но пообещал взамен прислать в скорейшем времени "максима", а то и два.

Взяв в сопровождение пару верховых, мы уже на исходе дня отправлялись обратно к бронепоезду, как прискакал оттуда вестовой с сообщениями, что казачьи части Фицхелаурова, Мамонтова и Полякова начали со всех трёх сторон наступление на Царицын. Требовалось присутствие чрезвычайного комиссара и командующего для решения оперативных вопросов. Это, как я помнил по истории прошлой жизни, начиналась так называемая первая оборона Царицына, в августе восемнадцатого. "Прошляпила разведка, — подумал я. — Да и есть ли сейчас вообще разведотделы в штабах?"

Объезд военных частей пришлось внепланово завершить и возвращаться в город. Ворошилов, едущий рысью рядом с бричкой, обменивался со Сталиным какими-то мыслями по предстоящим мероприятиям. Но вот их разговор умолк, и я решил встрять со своими дилетантскими предположениями:

— Товарищи, а вот невдомёк мне, почему нападение белоказаков было таким неожиданным? Какое-никакое выявление намерений неприятеля хоть проводится?

— Да видать никакое! — в сердцах сплюнул Ворошилов. — Да и кто этими оперативными отделами в штабах руководит? Те же бывшие офицеры. Наверняка опять скрытая контра подсуропила.

— Может, и способы разведки противника неподходящие? — предположил я. — Вон я на станции в Царицыне видел на платформах два аэроплана со снятыми крыльями. На германском фронте такие летали, и наши, и ихние.

— Верно подметили, товарищ Саша, — спокойно подтвердил Сталин. — Из Москвы прибыли имевшиеся в наличии "Ньюпор" и "Фарман", только с пилотами вышла задержка. Московскому авиаотряду задача поставлена, обязались прислать.

Точно, "Фарман" один назывался, вспомнил я. Меня тогда на станции он поразил непривычностью своего вида – у него был не тянущий, а толкающий винт, расположенный за спиной пилота, а местные не видели в этом ничего необычного.

"Фарман" с фотокамерой для воздушной разведки

— Вот бы побыстрее. С воздуха все скопления казачьей конницы заметят, сверху всё видно, — обрадовался я. — Хорошо бы только взаимодействие с частями и своевременную передачу разведсведений обеспечить. А ещё бомбить сверху можно безнаказанно, лошади-то животные пугливые, всю конницу рассеять можно.

— Что там твои два аэроплана разбомбят, — возразил едущий рядом на коне Ворошилов. — У нас вон видел, пулемётов на все полки не хватает.

— Вот о пулемётах, — снова высказался я. — Вы ж о тачанках знаете, Климент Ефремыч? А что если свести бы тачанки в дивизион, штук в двенадцать-пятнадцать, по три-четыре штуки в, скажем, батарее? И перебрасывать их между трудными участками, можно отдельными батареями. Как разведка доложит, где подготовка противника к нападению, так туда тачанки. Их быстро можно перегонять, вон как нынче. Сами же убедились, как нас одна тачанка из нашей брички сегодня выручила. А уж если весь дивизион примчится, так только держись!

— Тачанки это дело хорошее… — задумчиво согласился Ворошилов.

— Эх, конницы бы нам побольше, самим в наступления ходить, — продолжил я мечтательно развивать тему, — чтоб целые дивизии, с конными и пехотными полками, со своей огневой поддержкой, с тачанками, с артиллерией, с броневиками. И снабжение чтоб было, со своим гужевым транспортом, а то и автомобили… Такой ударный кулак будет, что всех сметёт! До самого моря дойдёт.

— Ишь ты, размечтался, — проворчал Ворошилов. — Создай ты такой кулак, как же… — он казался сердитым, но было заметно, что мысль эта его чем-то захватила. Я помнил, что в прошлой реальности именно с оборон Царицына начались попытки созданий конных бригад и армий, сначала Первой Конной, потом и Второй. Однако принимать советы и авторитет свой ронять командующий не захотел. — Молод ты ещё, в таких материях разбираться. Вон лучше песни свои пой… — посоветовал он мне.

Я замолчал. Не хочет говорить, ладно, настаивать сейчас не будем. Но, возможно, шаг за шагом, и дело сдвинется побыстрее, чем в прошлом. И авиаотряды разведку будут проводить, и конные армии создадут пораньше, а, глядишь, и тачанки сведут в крупные отряды, не всё ж одному Махно этим заниматься.

Какое-то время прошло в молчании, под стук копыт и скрип рессор брички. Вечернее солнце у горизонта сначала окрасило розовым белые облака, и постепенно на теневой стороне их стала сгущаться и темнеть синева. Багрово-красный большой диск коснулся горизонта с ещё светлеющей полоской неба вокруг, а другая часть неба потемнела. На западе за нашей спиной что-то громыхнуло, то ли гроза, то ли пушечный выстрел.

А мне вспомнилось вдруг из далёкого-далёкого детства, и я негромко запел:

Бьют свинцовые ливни, Нам пророчат беду. Мы на плечи взвалили И войну и нужду. Громыхает гражданская война От темна до темна. Много в поле тропинок, Только правда одна. И над степью зловещей Ворон пусть не кружит. Мы ведь целую вечность Собираемся жить. Если снова над миром грянет гром, Небо вспыхнет огнем, Вы нам только шепните — Мы на помощь придем! https://www.youtube.com/watch?v=ec18OXox8fA https://teksty-pesenok.ru/rus-vladimir-troshin/tekst-pesni-byut-svincovye-livni/1771022/

На востоке на темно-синем небе перед нами загорелась первая яркая звезда, как путеводная, ведущая путников в их долгой-долгой дороге.

******************************************

Интересные ссылки:

Дроговоз И. "Крепости на колесах: История бронепоездов"

http://militera.lib.ru/tw/drogovoz1/index.html

Первый русский автомат: автомат Фёдорова

https://topwar.ru/87645-pervyy-russkiy-avtomat-avtomat-fedorova.html

Танки под Царицыном.

https://www.vpk-news.ru/articles/5193

Танки Врангеля в боях за Царицын.

https://picturehistory.livejournal.com/1616278.html

"Военный костюм периода первой мировой войны"

http://costumer.narod.ru/text/rivosh-voen1mir.htm

Лузгина Ю. С. "Взаимоотношения командиров и комиссаров в Красной армии в годы гражданской войны"

https://cyberleninka.ru/article/v/vzaimootnosheniya-komandirov-i-komissarov-v-krasnoy-armii-v-gody-grazhdanskoy-voyny

"Лица Генштаба" и институт комиссаров в РККА в 1918–1919 гг.

http://istmat.info/node/39789

Людские потери Красной армии за время гражданской войны и иностранной военной интервенции (1918–1922 гг.)

https://historicaldis.ru/blog/43725950548/LYUDSKIE-POTERI-KRASNOY-ARMII-ZA-VREMYA-GRAZHDANSKOY-VOYNYI–I-IN?nr=1

Народный Комиссариат Здравоохранения. Камера-землянка (вошебойка)

http://arch.permculture.ru/bitstream/handle/permculture/197/367884.pdf%3Fsequence%3D1%26isAllowed%3Dy

Опыт организации медицинского обеспечения в первый год существования РККА

http://www.oboznik.ru/?p=22579#more-22579

Роль Совета Рабоче-Крестьянской Обороны в развитии советской военной медицины в период гражданской войны

https://cyberleninka.ru/article/v/rol-soveta-raboche-krestyanskoy-oborony-v-razvitii-sovetskoy-voennoy-meditsiny-v-period-grazhdanskoy-voyny

Капиталы императорской семьи в 1914–1917 гг.

https://culture.wikireading.ru/7320

Трактора! История развития тракторной техники

http://www.i-kiss.ru/rubrika/traktora

Эволюция трактора и его роль в общественной жизни

http://propaganda-journal.net/10337.html

Милов Л. В. История России ХХ – начала XXI века. "Состояние аграрного сектора экономики России на рубеже столетий"

https://history.wikireading.ru/37620

Как жилось крестьянам в царской России. Аналитика и факты

https://topwar.ru/23913-kak-zhilos-krestyanam-v-carskoy-rossii-analitika-i-fakty.html

Авиация Красной Армии в Гражданской войне. Некоторые особенности боевого применения.

https://topwar.ru/141206-aviaciya-krasnoy-armii-v-grazhdanskoy-voyne-nekotorye-osobennosti-boevogo-primeneniya.html

Городовиков О. И. "В рядах Первой конной: Рассказы конармейца"

http://militera.lib.ru/memo/russian/gorodovikov_oi/index.html

Толмачев И. П. "В степях донских"

http://militera.lib.ru/memo/russian/tolmachev_ip/index.html

Дмитриевский С. В. "Сталин. Предтеча национальной революции".. Стокгольм 1931 г. гл. "Гражданская война".

https://www.litmir.me/br/?b=630181&p=33#section_5

Егоров А. И. Разгром Деникина. Фронт гражданской войны на рубеже 1918 и 1919 гг.

http://militera.lib.ru/h/egorov_ai/01.html

Зайцов А. А. 1918: очерки истории русской гражданской войны. гл.6. Лето 1918 года. Царицын. Волга. Кубань

http://www.dk1868.ru/history/zaitsov6.htm

С. Рыченков. "3 дня Сталина в битве за Царицын".

https://prometej.info/publikuem-tovarisha-stalina-zametka-21/

Лобанов М. П. Сталин в воспоминаниях современников и документах эпохи. Царицын.

https://history.wikireading.ru/195567

Гончаров В., Меликов В. "Возвышение Сталина. Оборона Царицына"

https://www.e-reading.mobi/book.php?book=1022422

Первая битва за Царицын.

https://topwar.ru/146636-pervaja-bitva-za-caricyn.html

В Царицын мы возвратились на том же бронепоезде довольно быстро. Я увидел, что город стал похож на военный лагерь. Обыватели попрятались, по улицам скорым шагом ходили одетые в форму красноармейцы, с тарахтеньем разъезжали немногие имеющиеся автомобили, носились самокатчики на велосипедах. В это же время до нашего сводного полка довели приказ наркомвоена, в котором обязывалось всех красноармейцев носить на головном уборе кокарду-звезду установленного образца. Звёздочки на фуражках у некоторых красных командиров я замечал в Царицыне ещё месяц назад, но не у всех, и значки могли немного отличаться друг от друга, в зависимости от изготовивших мастерских. Некоторые звезды были даже в обрамлении лаврового венка. Однако с красноармейской формой звёздочки-кокарды тогда ещё не выдавались, хотя уже встречались в свободной продаже. Я слышал даже о специальном приказе наркомвоена, запрещавшем гражданским лицам, не имеющим отношения к РККА, носить на шапках звезду, под угрозой предания ревтрибуналу. Военспецы ранее почти не носили красную звёзду, а некоторые из них и после предписывающего приказа не стали прикреплять её к фуражке, фрондируя таким образом и показывая, что их мобилизовали и заставили служить насильно.

Вот и нам всем выдали звёздочки, с указанием закрепить на околыш фуражки или кепки. Сама звезда размером была не очень большая, чуть побольше сантиметров трёх в окружности, и лучи у неё были не прямые, а слегка укороченные и закруглённые. В центре был не знакомый мне по прошлой жизни серп с молотом, а молот с плугом, причем плуг с мелкими, пусть и схематичными, деталями. Это ж не так-то легко вырисовывать и изготавливать. В первоначальном предложении эмблемы, как мне помнится когда-то прочитанное, рядом с молотом и плугом ещё книга была, как символ соединения рабочих, крестьян и интеллигенции, но потом книгу убрали, так как с ней совсем уж было трудно разместить на небольшой звезде все символы. Наверное, поэтому в дальнейшем вместо плуга символом крестьянства стали считать серп, его-то изобразить гораздо легче плуга. А может и потому, что серп символизировал беднейшее крестьянство, у которого плуга как и прочих сложных инструментов и механизмов никогда не бывало.

Сзади звезды были "усики", которые надо было продеть в проткнутое в околыше отверстие и разогнуть в разные стороны, предохраняя кокарду от выпадения. Крепили мы, в основном, одним лучом звезды вверх, однако были и такие, кто поворачивал кверху двумя лучами, так как толкового объяснения не было, и в приказе способ ношения не разъяснялся. Форму нам пока не выдали, и мы так и ходили в чём были, кто в военной форме, как латыши, кто-то был и в матросской, а большинство в штатских брюках и пиджаках, ну а я как и раньше носил светлый пиджак поверх солдатского обмундирования.

Тем временем вести с близких фронтов приходили не очень радостные. Казаки пытались охватить город полукольцом. На севере железная дорога на Поворино и Борисоглебск и далее на Москву была была под угрозой захвата казаками. Группа казаков Фицхелаурова постоянно атаковала, стремясь прорваться к Волге. А на станции Царицын стояли неотправленными два эшелона с хлебом для центральных губерний. Запросы по телеграфу станций на пути до Поворино показывали дорогу пока свободной, и Военный совет решил скорейшим образом отправить оба эшелона, но под усиленной охраной. Вызвался быть в числе этой охраны и я, были у меня свои соображения. Видимо меня уже приметило начальство, так как неожиданно для меня я был назначен начальником охраны второго хлебного эшелона. Так, наверное, и выдвигали наверх в это трудное время – чем-то проявил себя, и тебя выдвигают, ставят задачу "революционной важности" и дают людей. Справился – молодец, проверенный товарищ, нагрузим ещё; не справился – погиб, значит, за революцию и светлое будущее, поручат другому.

Задачу ставили двоим назначенным начальникам охраны обоих эшелонов на заседании Военного совета в кабинете у Сталина, куда вечером позвали Озолинса с Иваном Лукичом, а также меня и незнакомого мне латышского стрелка. Сталин, ходил по комнате, Ворошилов и Минин сидели на стульях у стола, Озолинс и Коробов тоже присели на стоящие у стенки стулья, а мы с латышом остались стоять. Вначале хозяин кабинета кратко высказался:

— Названные товарищи Калвис и Кузнецов проявили себя умелыми и сознательными бойцами. Военный совет поручает им важное дело – доставить эшелоны с собранным хлебом голодающему населению Москвы и Петрограда. Возражений ни у кого нет?.. — Сталин сделал паузу и затем остановившись повернулся к нам. — Товарищи Калвис и Кузнецов, за сохранность хлеба отвечаете лично.

Мы с Калвисом одновременно кивнули, а он ещё добавил: "Так точно".

— Отправиться надлежит срочно, — продолжил Сталин. — Сколько времени вам понадобится на подготовку?

— Завтра утром буду готов к отправке, — отрапортовал Калвис.

— Планирую завтра, как будет готов паровоз, — ответил я. — Паровоз для второго эшелона в ремонтных мастерских, обещали сделать.

— Потороплю, — коротко произнёс председатель Царицынского Совета Минин в ответ на взгляд Сталина.

— Что вам ещё потребуется для выполнения задачи? — задал вопрос Сталин.

— Бронеплатформу, товарищи, в эшелон дадите? — решил обнаглеть я.

Минин присвистнул, а Ворошилов усмехнулся:

— Губа у тебя, Кузнецов, не дура. Нет, бронеплатформу не дам.

— Прошу выделить в эшелон пулемёт системы "Максим", — озвучил Калвис.

— Пулемётов на фронте не хватает, — возмутился Ворошилов.

— Возможны нападения, — возразил латыш.

— Казаки с севера к Волге прорываются. У нас ценный груз, — подключился я.

— Я думаю, товарищ Ворошилов, что два пулемёта для охраны эшелонов с хлебом мы сможем дать, — поддержал Сталин просьбу.

— Тогда и в мой эшелон пулемёт, мандат на получение ремонтных материалов и обычную открытую платформу, — озвучил я требования. — На путях давно стоит одна такая, двухосная.

— Берите её, товарищ Кузнецов, — махнул Минин рукой.

— И, товарищ Сталин, ещё просьбу можно? — несколько неуверенно сказал я.

— Говорите, товарищ Кузнецов.

— В Москве у меня жена. Задержаться можно дня на три? Я потом с попутными составами до Царицына сам доеду.

— Хорошо, товарищ Саша, будет тебе отпуск, — подумав, произнёс Сталин. — Не опаздывай, не подведи доверие.

— Не подведу, товарищ Сталин, — сдерживая радость ответил я.

— Вижу, вопросов больше нет, — завершил разговор нарком.

— Приступайте к выполнению задания, — произнес молчавший до этого Озолинс, а Иван Лукич добавил:

— Умрите, но хлеб довезите.

Мне выдали подписанный Мининым мандат на получение требуемого и командировочное предписание за подписью Сталина, в котором накинули несколько дней для побывки домой. Пулемёты, как пообещал Ворошилов, привезут на станцию завтра к утру. Мы же с Калвисом отправились собирать в охранение бойцов из наших отрядов и принимать груз. Набирали людей из своих же отрядов сводного московского полка, Калвис из латышей, я из рабочих и чекистов. Хлеб нам вручали уже в сумерках под расписку, перед подписанием которой мы пересчитали мешки в каждом вагоне, а вагонов в эшелоне около десятка. За недостачу строго спросят, и брать на себя несуществующее зерно мне совсем не хотелось. Спустя часа полтора пересчитанная сумма по вагонам совпала с описью, мы расписались за принятый хлеб и выставили свою охрану у эшелонов.

С Калвисом мыслили мы, похоже, одинаково, так как столкнулся я с ним у хозяйственной части, где он размеренным голосом постепенно закипая выбивал выдачу им пустых мешков. Не знаю, закончился бы их разговор хватанием за оружие или нет, но мой мандат от Минина помог нужному исходу спора. Под предъявленный мандат добились мешков в нужном количестве, и Калвис за помощь вежливо меня поблагодарил. Теперь оставалась более тяжёлая (в буквальном смысле) половина действия с мешками – нужно было заполнить их землёй и перетаскать на открытые тормозные площадки товарных вагонов и перед дверью теплушки охраны. Уже стемнело, когда мы с бойцами, вооружившись лопатами, копали землю на окраине станции, ссыпали её в добытые мешки, а потом перетаскивали к вагонам.

Ранним утром первый эшелон с зерном отправился в путь. Я же с утра торчал в мастерских, поторапливая ремонт паровоза. Сам я в ремонте ничего не понимал, имея об устройстве паровозов только общее представление, поэтому работал подгоняющим фактором. Пришлось даже толкнуть маленькую и короткую речь для работников мастерских, как же без неё. В это время без митингов, пусть даже небольших, никуда. Это у меня был вообще первый опыт выступления на митинге за обе моих жизни, и я чувствовал волнение, как новичок перед дебютом, хотя прошёл он для меня неплохо. Начал говорить медленно, подбирая слова, потом раскрепостился и к концу небольшой речи даже воодушевился. Три десятка рабочих слушали внимательно, больше молчали, недовольных возгласов не было, так как я не предлагал никаких особых и непопулярных действий. После слов "о международном положении", то есть о Советской республике, об атаках на неё белочехов, Деникина, Краснова и интервентов, перешел к продовольственной проблеме, недостатке хлеба для рабочих, и о задаче скорейшей отправки эшелона с зерном их товарищам, рабочим Москвы и Петрограда. Призывом отремонтировать сегодня паровоз и таким образом внести свой ценный вклад в борьбе за дело рабочего класса я и завершил этот импровизированный митинг.

Однако призывы призывами, но одними словами технику не починишь. Рабочие принялись за дело, но всплыли нехватки некоторых деталей, которых пришлось спешно заменять или изготавливать, а я поработал состыковщиком требований и задач между рабочими участками и попутно снабженцем, находя на складах и выбивая отпуск сырья своим мандатом за подписью председателя Совета. Заодно закинул на платформу, прицепленную перед товарным эшелоном под охраной, как их можно было сейчас называть, моих бойцов, некоторые инструменты и материалы. Кроме того, на складе был получен сухой паёк на команду, и патроны с военного склада. Наконец, к ближе к концу суматошного дня паровоз вышел из ремонтного депо и подошел к эшелону. Он прицепился к поезду, дал протяжный гудок, натужно запыхтел и дернул состав. Под светом летнего заходящего солнца мы отправились на север.

…Из глубокой задумчивости, чуть было не перешедшей в дремоту, меня вывело изменение ритма стука колёс и торможение поезда. Я обнаружил, что привалился к мешкам с песком и, отодвинувшись, уселся прямее на полу тормозной площадки. Похоже, недосып вообще и вчерашней ночи в особенности сказался, и меня почти сморило под стук колёс, чуть не заснул, не порядок. Смотря по солнцу, много времени от отправления не прошло, ну, час-два от силы.

— Что такое? Чего замедлились? — помотав головой и растерев лицо, спросил я у Петрухи, молодого рабочего, которого взял в напарники в основном потому, что он очень интересовался "льюисом", который я так и держал при себе. Пётр схватывал на лету, и уже мог поменять диск, снарядить его патронами, а в теории и понимал как стрелять из этого пулемёта.

— Не знаю, товарищ Кузнецов, — удивлённо проговорил парень, выглядывая из-за мешков и сжимая свою винтовку. — Хотите, мигом сбегаю к паровозу, узнаю?

— Давай. Как остановимся, спроси, чего там, — согласился я, приподнимаясь и берясь за бинокль. Оглядел в оптику окрестности – вокруг была пустая холмистая степь. Где-то на востоке в нескольких километрах должна быть Волга, но её отсюда не было видно. Отпустил бинокль, повисший за ремешок на шее, и почувствовал тревогу от неожиданной остановки.

Состав встал, Петруха спрыгнул с вагона, повесил винтовку на плечо и, придерживая сползавший с плеча ремень, помчался вперёд, к паровозу. Вскоре он вернулся:

— Пути повреждены, товарищ Кузнецов. Дальше ходу нет.

Тревога внутри меня усилилась.

— Вот что, Петруха, — сказал я. — Смотри в оба. И в обе стороны посматривай, на этот бок и на тот, — показал я руками налево и направо от железной дороги. — Если что, будь готов стрелять. А я к паровозной бригаде.

Я оставил "льюис" Петрухе, перебравшемуся через мешки снаружи на тормозную площадку, а сам спрыгнул на землю. Сделал шаг и остановился, чтобы выдать от увеличивающегося беспокойства ещё одно наставление:

— Ежели что, длинными очередями не лупи сдуру, весь диск можно зазря выпустить.

— Я помню, товарищ Кузнецов. Не беспокойтесь, всё как надо сделаю, — от вручения ему этой стреляющей машинки радостно ответил парень.

А я побежал к голове поезда. По пути, пробегая мимо постов на тормозных площадках и мимо теплушки с остальными бойцами, приказывал быть наготове. Добежав до паровоза и платформы перед ним, я увидел, что рельсы в одном месте разъединены, и откреплённые концы этой пары рельсов сдвинуты вовне от железнодорожного пути, так что даже вырваны из-под шляпок ближайших к ним костылей.

— Лошадьми, кажись, тянули. Или быками, — мрачно произнёс железнодорожник из бригады, спустившийся с паровоза и оглядевший повреждение пути. — Эти рельсы уже не сгодятся.

— С платформы два новых возьмём. "Лапы", костыли и молотки там же. Бойцов пришлю, — ответил я и побежал к теплушке, посматривая по сторонам. Пока всё было тихо.

Добежав до теплушки, прокричал, — Восемь бойцов на починку путей! Быстро! Оружие с собой, за спину, — и назвал фамилии физически самых крепких. Восемь человек, закинув за спину винтовки, побежали вслед за мной к месту повреждения. На нашей открытой платформе лежал запас рельс, болтов, костылей и прочего для восстановления путей, которые я догадался захватить в Царицыне на всякий возможный случай, воспользовавшись мандатом от Минина. Каждый рельс был длиной на глаз метров десять и весом, по словам железнодорожников, более двадцати пудов. Пока мы с бойцами мучились, сгружая тяжелое железо, паровозная бригада принялась большими ключами откручивать болты на уцелевших стыках испорченных рельс. Едва мы подтащили замену к месту повреждения, как я схватил одну из "лап" — массивных "гвоздодёров" длиной больше метра.

— Соображаешь, комиссар, — одобрительно прохрипел машинист, с натугой нажимая на ключ и поворачивая гайку на рельсовом стыке. Не стал его поправлять, что я не комиссар, и тем более не стал говорить, что просто когда-то в далёкой и нездешней юности был в студенческом стройотряде на железной дороге, вот, видно, что-то и запомнилось.

— Лапы хватайте, — указал я бойцам. — Костыли выдергивать. Рельс от шпал открепить, — и подсунул под головку костыля "вилку" на конце лапы. Пришлось раскачивать и налегать всем весом, даже раз ощутимо грохнулся оземь, когда лапа сорвалась с костыля. Глядя на меня бойцы взяли в руки инструменты и начали понемногу вынимать, торопясь и ругаясь, вбитые в шпалы костыли. Вскоре высвободили один старый рельс и оттащили его в сторону, а затем на его место перенесли новый из запаса и поставили на подкладки. Пока наши железнодорожники стали выравнивать его и крепить рельсовый стык, мы принялись за другой. С меня уже лился пот, на лицах соседних бойцов появились грязные разводы и полосы, когда они смахивали набегающий пот руками. Наверное, я выглядел не чище. Наконец, и второй рельс был отсоединён, и новый был поднесён на нужное местоположение. Осталось только закрепить их на подкладках к шпалам теми же костылями.

Я бросился к путейским молоткам. Это были похожие по внешнему виду на кирку инструменты с вытянутыми плоскими торцевыми ударными гранями, как будто у обычных молотков сильно удлинили их металлические части сантиметров до тридцати-сорока. Что можно сказать? Мышечной памяти у меня от прежней жизни либо не осталось, либо за годы всё выветрилось – попасть по костылю таким вытянутым носом молотка мне удалось с огромным трудом и, наверное, на седьмой раз.

Работая, я поглядывал вокруг, поднимая время от времени голову. В один из таких моментов я увидел, как на гребне дальнего холма показался всадник. Бросив инструмент и схватившись за бинокль, я убедился в правильных предчувствиях. Что же мне так везёт на казаков?!

— К бою! — гаркнул я бойцам охраны. — Без команды не стрелять! Передать по цепочке.

От вагона к вагону слышатся голоса: "К бою! К бою! Не стрелять без команды!"

— А мы работаем! — окликаю замерших бойцов рядом со мной. — Дорога сама не построится, — и подняв с земли молоток, с силой ударяю по костылю, вбивая его в шпалу.

Тем временем через холм переваливают новые и новые всадники и пускают коней вскачь в нашу сторону. С такой скоростью они доскачут до нас за минуту-другую.

— Огонь! — кричу я бойцам охраны. Слышатся нестройные винтовочные залпы, вот уже через мгновенье стучит "максим" и к нему присоединяется "льюис" длинным трещащим звуком. "Что ж ты, Петруха! — думаю я с досадой. — Говорил же!" Тут как будто меня услышав, "льюис" спохватывается и переходит на короткие отрывистые очереди.

Какие-то всадники валятся из седла, часть несущихся коней спотыкаются и ударяются о землю. Два пулемёта умеют охладить пыл казаков, и те разворачивают коней и несутся назад, чтобы скрыться за гребнем холма. Звук "льюис" в это время время обрывается. "Один диск кончился", — думаю я. "Максим" еще стреляет вдогонку несколько секунд, но и он замолкает.

Белоказаки далеко не уходят. Укрываясь за холмом, они, похоже, спешиваются и начинают стрелять по нам, высовывая только плечи с погонами и головы.

— Огонь по казакам! Не давайте им головы поднять! Пулеметчики, вашу мать!.. — ору я. "Максим" начинает садить по гребню, часть голов прячутся, какие-то остаются лежать поникшими. Но кто-то высовываясь, продолжает стрельбу, пули посвистывают. Я пригибаюсь, бойцы рядом со мной прижимаются к земле. Ситуация патовая. А если к казакам подойдёт подкрепление, то они могут прорваться сквозь огонь до эшелона, и тут нам конец…

— Встать! — приказываю я. Чуть было не сказал, "именем революции", но тут чем хочешь будешь заставлять, лишь бы поднялись. — Встать! Не кланяться белым гадам! Крепим путь, иначе все погибнем! — и показываю им пример, через силу разгибаясь. Ноги слабеют, ежесекундно ожидаю удара пули, но, шумно выдыхая, начинаю орудовать молотком. Слышу, как постреливает "льюис". Мне бы к нему, пользы больше было бы, Петруха первый раз стреляет. Но если я рвану туда, бойцы, бросив всё, побегут со мной. Глядя на меня, лежащие бойцы поднимаются и начинают спешно стучать молотками, остервенело промахиваясь, но постепенно заколачивая костыли и на скорую руку закрепляя рельсы. Кто-то из бойцов падает, на одежде расплываются кровавые пятна, затем оседает ещё один.

— Работаем! — ухаю я молотком. — И, раз!..

Наконец, рельсы прибиты к подкладкам и шпалам. Очень надеюсь, что не развалятся в стороны, когда по ним пройдёт наш состав.

— По вагонам! Своих не бросаем! — командую я, и одни бойцы хватают под мышки двоих сраженных товарищей, раненых или убитых, не знаю. — Инструмент взять! — и другие бойцы с молотками и лапами в руках бросаются бегом к теплушке и тормозным площадкам. Паровозная бригада давно уже укрывается в кабине паровоза.

— Давай, двигай помалу! — кричу я им, пробегая мимо.

Паровоз пыхтит, машинист, видно по привычке, даёт свисток, и состав трогается с места. Добегаю до двигающегося навстречу вагона с моей тормозной площадкой:

— Поберегись! — и просунув вперёд молоток, переваливаюсь через мешки мимо посторонившегося Петрухи.

Эшелон медленно проходит место повреждения и начинает ускоряться. Казаки, понимая, что цель ускользает, прекращают стрельбу, но, как видно, не желают упускать возможную добычу. Через минуту конница появляется из-за холма, устремляясь за нами в погоню. Огонь нашего станкового пулемёта мало чем помогает – казаки вытягиваются вслед поезду, попадая в "мёртвую зону" "максима", установленного на площадке одного из вагонов. Бойцы охраны стреляют по всадникам из винтовок, я высовываюсь за мешки с песком со "льюисом" в руках и палю по кучно скачущим преследователям. Какие-то пули находят свои цели, и самые резвые валятся наземь. Бешено колотится сердце, гремят колёса на стыках, громким треском звучат выстрелы, и мне кажется, что я слышу и стук копыт. В голове всё смешалось и всплывает что-то давно забытое:

Поезд разгоняется, но двое преследователей достигают последнего вагона. У меня кончается диск, меняю его, и в то же время сначала один, потом второй всадник цепляются за конечную тормозную площадку и перебираются с коней на неё. Второго я все-таки успеваю, высунувшись после смены диска, задеть выстрелами, выбивающими щепки из угла вагона, и он выпадает наружу. Остаётся ещё один. "Он может включить тормоза! Или отцепить вагон, а я за хлеб отвечаю лично!" — вспыхивает у меня в сознании. В эти годы на некоторых вагонах уже имеется автоматическая система воздушных тормозов, включающаяся при обрыве шланга. А если и не так, то есть поворотное колесо ручного тормоза. На сцепку наших вагонов не обратил внимания, какая там, автосцепка или винтовая ручная, и как легко её расцепить.

— Отгоняй казаков! — сую в руки Петрухе пулемёт, а сам, держась за стойку площадки, поднимаюсь на бортик, хватаясь за немного выступающую крышу вагона, подтягиваюсь и вползаю на неё. Поднимаюсь на ноги. Снизу слышен треск пулемёта, грохот колёс, и вагон заметно пошатывает. А внизу этой тряски не замечаешь. Крыша отсюда кажется намного более покатой, чем с земли, того и гляди слетишь. "Как только в фильмах герои по ней бегают?!" — думаю я. Смотрю назад, в хвост поезда, до которого четыре вагона. "Надо прыгать", — приходит мне в голову. Отхожу назад, собираюсь с духом, разгоняюсь и перепрыгиваю на соседний вагон. Не удерживаюсь на ногах и припадаю на колено, упираясь в крышу рукой. В хвосте на крышу последнего вагона с винтовкой в руке уже взбирается казак. Встав на ноги и увидев меня, он прижимает к плечу винтовку, готовясь стрелять. Выхватываю из кобура наган, делаю несколько выстрелов наугад и чувствую, как крыша вагона под ногами подаётся в сторону, от того что поезд входит в поворот. Бросаюсь ничком на вагон, казак стреляет, и то ли от отшатываясь от моих выстрелов, то ли отдачей своего, а то ли от поворота вагона под ногами, но он клонится вбок, теряет равновесие и слетает с крыши. Поезд несётся вперёд, я приподнимаю голову и вижу катящуюся по земле фигуру.

После поворота к стрельбе подключается "максим", у которого преследующие казаки оказываются в секторе поражения. Всадники бросаются в рассыпную, перебираются через невысокую насыпь на другую сторону пути, укрываясь от огня. Темп погони сбит, наш состав мчится дальше, и казаки отстают и прекращают преследование. Оторвались!

Разворачиваюсь в обратную сторону. Наган в кобуру, выдох, два шага разбега, прыгаю. Удерживаю равновесие, широко расставив ноги. Теперь надо слезть вниз. Как бы это проделать-то? Ложусь на живот, начинаю сползать вниз. Ноги болтаются, не находя опоры. Слезать, оказывается, ещё труднее, чем влезть! Что там внизу, не видно. Долго ещё сползать?! Вагон слегка тряхнуло, я дёргаюсь, проваливаюсь в пустоту, внутри всё холодеет от мысли, как я могу пролететь под колёса соседнего вагона. Неожиданно кто-то хватает меня за ноги. Петруха! Мои ступни находят опору, и, утвердившись ногами на бортике тормозной площадки, дальше слезать не в пример легче. Наконец, спрыгиваю на пол и без сил приседаю у стенки вагона.

— Ляксандр Владимирович, на вас лица нет! — обеспокоенно смотрит круглыми глазами парень.

— Да, это я, брат, спужался мальца, — с кривой улыбкой говорю я. — Чуть под поезд не загремел. Добро, ты подсобил.

Петруха кидает опасливый взгляд наверх, и понимающе кивает. А мне сейчас просто хорошо!..

К ночи мы добрались до Поворино. Один боец наш был убит во время замены пути, второй ранен, пробито легкое. Вызвали на станции доктора, которому и оставили раненого в местной больничке. Собрали оставляемому бойцу продуктов из пайка, ну и доктору за лечение. Надеюсь, раненый выкарабкается. Убитого похоронить попросил здешнего председателя Совета, тот отнёсся с пониманием. Зашёл к телеграфистам, дал телеграмму: "Царицын Сталину Восстановили поврежденный путь зпт отбили атаку белоказаков тчк Потери один убит один ранен тчк Продолжаю движение тчк Кузнецов". На станционных подъездных путях обнаружился первый наш хлебный эшелон. Пока мы заправлялись водой и углём, пошёл искать Калвиса, чтобы узнать, что их задержало. Оказалось, поломка паровоза, который отогнали в местное депо и в скором времени обещали исправить. Рассказал про нашу починку пути и короткую схватку. Калвис покачал головой, сказал, что утром они прошли без происшествий. Похоже, мы последний эшелон, ушедший из Царицына, и казаки уже перерезали железную дорогу или вот-вот это сделают. Спросил, нужна ли помощь, получил в ответ благодарность и вежливый отказ. Впрочем, увидев, что из депо медленно выходит под малыми парами паровоз, понял, что их эшелон долго задерживаться не станет. Побежал к своим, где заправка уже закончилась. Скомандовал отправку, и в путь, на Москву.

Через день мы были в столице. Мы – это оба эшелона, что так и шли друг за другом. На Саратовском вокзале дозвонился в наркомпрод, представился, рассказал о двух наших прибывших составах с зерном. Соединили меня с кем-то, назвавшимся Цурюпой. Он чрезвычайно обрадовался, сказал, что пришлёт немедленно сотрудника наркомпрода принять хлеб в одном эшелоне. А другой указал доставить ещё дальше, в Петроград, в Северную Коммуну. Северная коммуна, это что же такое, поинтересовался я у собеседника. Вроде, когда мы с Лизой уезжали из Петрограда, ничего такого я не слышал. Оказалось, это недавно создавшееся огромное территориальное объединение нескольких губерний, таких как Псковская, Новгородская, Вологодская и Архангельская, с центром в Петрограде. Теперь я вспомнил, действительно, и в моём мире тоже было такое кратковременное административное образование, созданное, как говорят, при большой активности амбициозного председателя Петросовета Г. Е. Зиновьева, которому было мало одного города, пусть и второй столицы. Ну что ж, решил я, в Северную коммуну так в коммуну. Обговорил я эту задачу с Калвисом и вызвался довести свой эшелон до Петрограда. Надо так надо, там тоже люди голодают, а хлеба на севере России мало урождается. Да и мне туда тоже требуется, по своей, можно сказать, надобности.

С Саратовского вокзала наш состав перегнали местным паровозом на Николаевский по Московской Окружной железной дороге. Эта дорога была очень молода, её построили ровно десять лет назад. До этого времени различные железные дороги, приходившие в Москву с десятка направлений, не были связаны между собой, и поэтому грузы, прибывшие на один вокзал Москвы, перевозили тысячи ломовых извозчиков на другие вокзалы, загромождая и, кроме всего прочего, пачкая улицы города. Сейчас же мы за час проехали двадцать вёрст, объехав снаружи половину Москвы, которая в эти годы помещалась в пределах железнодорожной окружной, и, поменяв на Николаевском вокзале паровоз, что было сделано для нашего эшелона без проволочек, отправились в новый пункт назначения.

Из нехороших известий и слухов я в столице узнал, что в Поволжье и Пензенской губернии вспыхнули крестьянские восстания, в зачинщиках которых большевики и левые эсеры видели правых эсеров и кулаков. Что-то такое я помнил из прошлой жизни: что в августе 1918-го тогда в Пензенских деревнях шёл сбор хлеба продотрядами, и какой-то агитатор продотрядов не сумел найти языка с крестьянами, да и отбор так называемых излишков этому мало способствовал. В этой реальности, похоже, повторилось то же самое. В этом мире на Волге не было мятежа чехословацкого корпуса, произошедшего уже далеко отсюда, в Сибири. По этой причине в местном мире поволжские крестьяне не прочувствовали на себе политику белочехов и властей КОМУЧа и не успели от них отшатнуться, примкнув к Советской власти. Однако в местном Поволжье точно так же как и в параллельном были сильны позиции эсеров, и сбор хлеба Советской властью здесь проводился активно, что и вызвало сейчас крестьянское недовольство, на этот раз Советской властью. Вместо чехословацкого мятежа разгорелись крестьянские восстания, правда, ни о каком КОМУЧе, как было в прошлой реальности, мы не услышали, видать, эсеры без внешней поддержки не смогли организовать твёрдую власть. Мне вспомнилось, что в прошлой истории, в которой КОМУЧ в Поволжье создался, эсеровское правительство после свержения Советской власти при помощи белочехов объявило поначалу в том июне 1918 года о свободе торговли, но вскоре, в сентябре 1918 года вынуждены были объявить о возврате правительственной хлебной монополии на торговлю.

Я с прошлым опытом своей жизни при рыночной экономике мог понять крестьян, как зажиточных, так и так называемых кулаков. Они собрали запас хлеба, трудом своим ли или своей семьи, либо с привлечением наёмных работников, как у сельской буржуазии – кулаков, и считают с полным основанием этот хлебный запас своим. Но приходит какая-то новая власть, и хочет забрать по твёрдым ценам большую часть их хлеба, называя её излишками, и не давая реализовывать хозяевам самостоятельно в обмен на нужные им товары. Протест был по сути против хлебной монополии государства и против твёрдых цен, обменная значимость которых обесценивалось с каждым месяцем в виду бегущей инфляции. С экономической точки зрения это был принудительный нерыночный отъём товара с всего лишь частичной денежной компенсацией. И виновата в этом с точки зрения подвергавшихся принуждению крестьян была, конечно, новая власть.

Правда, хлебная монополия, как и карточная система распределения, была принята ещё законом Временного правительства в марте 1917 года, согласно которому производитель мог оставить себе лишь установленный минимум для питания семьи и для семян на будущий год, а остальное сдать государству. При Временном правительстве в августе 1917 года из военных частей начали создаваться специальные отряды для реквизиций продовольствия и фуража, что было прообразом продотрядов Гражданской. Советская власть в мае 1918 года подтвердила эту хлебную монополию. Так же как твёрдые закупочные цены на хлеб были введены во время войны ещё царским правительством вместе с пресловутой развёрсткой – многоуровневым распределением обязательств по сдаче хлеба между губерниями, уездами, селениями и отдельными хозяйствами. С тех пор по причине войны, двух революций и разрухи ситуация ухудшилась многократно. Советская власть продолжила этот же курс, так как не могла найти никаких других работоспособных мер. Война и развал промышленности ударил по производству товаров народного потребления, и город не мог предложить деревне в обмен на хлеб товаров в достаточном количестве. Над горожанами встала угроза настоящего голода, и лишь энергичные действия государства могли избавить их от голодных смертей или хотя бы уменьшить их количество. Ведь если при устрашающем дефиците хлеба и взлетевших вверх ценах пустить всё на самотёк, на самоснабжение и оборот хлеба рыночными методами, то это означает заявить голодным людям "покупайте сами сколько и на что сможете", то есть, наверное, по сути крикнуть "спасайся кто как может". Поэтому с пусть небольшим, но опытом второй, здешней своей жизни, я понимал и рабочих, и прочих горожан, которым продуктовый паёк и отпуск хлеба по твёрдым ценам давал возможность выжить, хотя и на те пайки не всегда хватало продуктов для раздачи вовремя.

Надо сказать, что и не все крестьяне были недовольны подобной государственной политикой. Были губернии хлебопроизводящие, и были потребляющие, да и в одной губернии могли быть производящие и потребляющие уезды. Собранный хлеб шёл не только в города, но и распределялся между голодающим сельским населением. Сбором, а также отъёмом хлеба у нежелающих его сдавать собственников, занимались продотряды, объединённые с лета 1918 года в Продармию, комплектовавшуюся преимущественно из рабочих городских предприятий, а позже и с участием бедных сельских слоёв. Продармия была полувоенная, или, даже вернее, военная вооруженная организация. Сопротивление имевших зерновой запас крестьян продотрядам и деревенской бедноте было не только скрытным, укрывая накопленные запасы, но и вооруженным, с расправами над приехавшими в продотрядах рабочими и своей же беднотой.

Кроме этого большой размах приобрело так называемое мешочничество, которое вывозило из сёл для своей торговли по рыночным ценам сотни тысяч пудов хлеба. Со стороны групп мешочников доходило даже до угроз крестьянам и поджога селений, не дающим им собранное зерно. Бывали банды, отнимающие и перехватывающие хлеб, перевозимый по дорогам. Особой важностью для работы в продотрядах была сознательность членов и руководства продотрядов, чтобы отряд не превратился в нового группового мешочника. В таких условиях наша охрана хлебных эшелонов была, думаю, не лишней вплоть до самого Петрограда.

На "белых" территориях ситуация с хлебом обстояла в среднем немного получше, по той простой причине, что территории эти находились в урожайных регионах России, кроме того оставались ещё запасы прошлых лет, что мы отчасти почувствовали ещё в Царицыне, в отличие от центральной и северо-западной России, где установилась Советская власть. Однако, и при таком относительно благоприятном положении "белые" правительства испытывали некоторые трудности со снабжением. Сельские производители не хотели отдавать хлеб даже по так называемым рыночным ценам, так как не могли получить в обмен за те же деньги нужного количества товаров и сельскохозяйственных механизмов. Вспаханные и посевные площади снижались не только по понятной причине износа сельхозорудий и недостатка тягловой силы и работников, но и по той причине, что не выгодно было производить зерна больше, чем для собственного потребления. Процветало и то, что на "красных" территориях называлось спекуляцией: утаивание, скупка хлеба для продажи по повысившимся от дефицита ценам или для продажи за рубеж, что считалось на тех территориях более надёжным вложением капитала. Белые армии занимались самообеспечением, то есть реквизициями продовольствия, фуража, подвод и скота по усмотрению командиров частей, причем могли как "расплачиваться" расписками или реквизиционными квитанциями, или и вовсе отбирать без всяческой компенсации, что крестьян тем более не могло устраивать.

В земельном вопросе "белые" правительства отменяли все советские законы и постановления и провозглашали незыблемость частной собственности и восстановления собственности на землю. Правда, не всегда восстанавливали владение прежних хозяев в полном объёме, и "белым" правительствам приходилось мириться со многочисленными случаями самозахвата земель, выступая посредником между крестьянами и бывшими собственниками, законодательными актами переведя захваченные земли в "арендованные" и подлежащие выплате арендными или выкупными платежами. Неопределённость статуса захваченных земель не нравилась никому, и аренда кроме выплат вызывала ещё и опасения крестьян о будущем отъёме у них используемых земель и полном возврате бывшим крупным землевладельцам.

Ну а мы через сутки добрались и до бывшей столицы. Сдав по описи зерно из вагонов представителю Совнаркома Северной коммуны, узнал, что здесь недавно введён классовый паёк четырёх категорий, от рабочих на тяжёлом и вредном производстве и красноармейцев до нетрудового взрослого населения, который ранжировался от 2х до полуфунта хлеба в день. Детям давали особые карточки, кроме того усиленное питание имелось у беременных и кормящих женщин. От 800 до 200 грамм хлеба в день при скудности остальных продуктов это очень немного. Даже мне после Царицына встреченные в Петрограде люди казались более исхудавшими и с серыми лицами.

На вокзале выбил у начальника станции проезд себе и своим бойцам до Москвы и далее в Царицын. "Льюис" оставил пока Петрухе, не таскаться же с пулемётом по городу. У меня же в северной столице было важное и срочное дело, поэтому я дал личному составу охраны "увольнительную" до вечернего поезда, объявил время, к которому прибыть, и отправился в город, надеясь успеть до вечера. Как я и рассчитывал, приехали мы сюда как нельзя вовремя. В Петрограде сегодня было 28 августа 1918 года, раннее утро.

В эти годы у людей отсутствовали гаджеты, телевидение и интернет, так что времени у меня подумать о первых шагах было, даже несмотря на занятость и утомляемость по службе. Первым делом, выйдя с Николаевского вокзала на улицы Петрограда, я наведался в аптеку. Покупать мне было нечего, но зато в аптеке на потемневшей от времени конторке стоял телефон и, главное, лежал телефонный справочник Петрограда с адресами. Попросив толстую потрепанную книгу, в которой аптекарь не мог отказать вооруженному человеку с красной звездой на фуражке, я принялся её изучать. "Как там, бишь, его звали, этого друга Есенина?" — думал я, листая страницы с буквой "К". Телефонов и адресов с нужной фамилией оказалось два, имена не совпадали нигде. Записал их себе карандашом на клочке газеты и двинулся на поиск первого адреса. Города я не знал, но уверенным голосом спрашивая прохожих, да ещё в форме, на которой и мой пиджак смотрелся в полувоенном стиле, я не вызывал подозрений. Первое место оказалось пустышкой. Прежних жильцов там уже не было, как я узнал, помахав полуразвёрнутым царицынским мандатом перед носом дворника, и по этому адресу вселились новые жильцы из каких-то советских учреждений.

Зато по второму адресу, Сапёрному переулку, находившемуся в самом центре города рядом с Николаевским вокзалом, мне повезло. По виду жильцов, там ещё жили прежние хозяева, и именно там жил человек, похожий на нужного мне. Его я увидел выходящим из указанной в записанном адресе двери, когда я три часа ошивался на верхней лестничной площадке. Молодой человек в форме и фуражке военного образца, возможно, юнкерской, и в кожаной куртке спустился вниз и вышел на улицу. Я последовал за ним, стараясь не отставать, но и не попадаться на глаза. Впрочем, преследуемый и не оглядывался, а шёл по солнечной улице то решительным шагом, то замедлялся и, задумавшись, смотрел на проплывавшие облака. Не доходя до конца переулка он свернул в затенённый проход между глухими стенами домов, видно желая срезать угол. В этом проходе я его и настиг.

Ускорившись, догоняю молодого человека, сунув руку за полу пиджака. Он, похоже слышит мои шаги, гулко раздающиеся в пустом проходном проулке, но не успевает повернуть голову. Я, коротко размахнувшись, с силой ударяю рукояткой нагана по его голове. Человек начинает падать вперёд, я хватаю левой рукой за его куртку и, удержав от падения, тихо кладу его на землю. Быстро оглядываюсь – так никого и не появляется. Наклоняюсь и быстро обыскиваю карманы молодого человека. Записная книжка, деньги в керенках, носовой платок, паспорт Российской империи, выписанный на Каннегисера Леонида. Уфф, он самый, я не ошибся. В кармане куртки у лежащего находится револьвер. Так, револьвер забираю и прячу в карман своего пиджака, деньги тоже, пусть думают на ограбление.

Мелькала у меня ранее жестокая и прагматичная мысль использовать финку и гарантированно избавиться от проблемы. Но вот так хладнокровно решиться убить человека не в схватке, а "на всякий случай", я всё же не смог. Думаю, не только моё мирное "интеллигентское" прошлое было тому причиной. И здешняя действительность тоже так дёшево ценить чью либо жизнь меня ещё не научила. И не только меня. Конечно, годами копившееся высокомерие и угнетение со стороны высших сословий и нищета и озлобление низших, четыре года войны, гражданское противостояние, всё это уже играет здесь свою роль, и вспышки взаимного насилия всё чаще и чаще массово происходят сейчас по всей бывшей империи. Но в головах у многих людей местной реальности ещё не затвердело ожесточённое мнение, что убить несогласного или подозрительного всегда лучше и проще. Еще полгода назад Советы отпускали юнкеров, офицеров, да и того же генерала Краснова под честное слово. Ещё не была принята красными концепция террора, хотя поводов уже случилось предостаточно, начиная с уничтожения "красных" в Финляндии, и расправ во время мятежа чехословацкого корпуса, и порок, повешений и расстрелов во время антисоветских казачьих выступлений.

Хотя разговоры о терроре над "бывшими" среди "красных" уже поднимались, но не находили пока поддержки большинства. В рассуждениях тема террора возникала давно, так как идея массового террора для защиты революции не была изобретением российских революционеров всех оттенков, а была воспринята ими из истории Французской Революции 1789–1799 годов, служившей примером для подражания. Именно в революционные времена во Франции стали применяться массовое гильотинирование "врагов революции" и политических оппонентов, а также и расстрелы, потому что гильотины не справлялись. В процентах от населения доля погибших во время французской революции, гражданской войны в США 1861–1865 годов и гражданской войны в России 1917–1922 годов очень близки. Однако никто не упрекает респектабельную ныне Французскую Республику, что она построена на крови, и никто не тыкает в лицо победившим северянам в США потери в их гражданской войне. В этих странах гордятся своей историей, изучают её и, надеюсь, пытаются её адекватно понять и принять. Но мне всегда казалось непонятным то, что почему-то такое же процентное соотношение потерь в российской гражданской войне и интервенции вызывает обвинение в какой-то нечеловеческой жестокости и злобе российских её участников, причем, что странно, только одной из многих сторон конфликта, а также приводит к приступам презрения к собственной стране и какого-то лакейского самоуничижения перед западной культурой некоторых россиян…

Смотрю на лежащего молодого человека, который должен скоро очнуться. Отобрать у него револьвер всё-таки недостаточно, думаю я, и другое оружие сможет найти. Требуется ещё подстраховка. Сжав зубы и поморщившись от нехорошей необходимости, я наношу три сильных удара рукояткой своего нагана по правой кисти молодого человека. Перелом будет вряд ли, но кисть от ушиба распухнет, и пользоваться он ей не сможет довольно долго. Ничего, пусть стихи свои надиктовывает, или левой рукой первое время пишет. Зато не расстреляют, и жив останется, если опять в политику не ввяжется, успокаиваю я совесть.

Молодой человек стонет. Прячу наган в кобуру и тормошу его за плечо:

— Эй, гражданин, чего случилось-то? Помочь али как?

Через минуты две Каннегисер приподнимает голову, морщится, и сощуренными глазами пытается посмотреть на меня. Я повторяю вопрос. Тот через какое-то время осознает сказанное, отрицательно мотает головой, охает, пытается опереться на пострадавшую руку, вскрикивает, и снова валится на землю.

— Э, хлопец, да ты совсем плох. Давай я тебя в больничку доведу, — говорю я и, схватив его подмышки, помогаю подняться на ноги. Тот короткое время стоит, опустив голову, потом с удивлением смотрит на меня и подносит к глазам покрасневшую правую руку. Затем начинает медленно осматривать себя и замечает вывернутые карманы.

— Да тебя, кажися, ограбили, — понимающе киваю я. Каннегисер неловко ищет левой рукой по своим карманам, находит только платок, паспорт и записную книжку. Не найдя еще что-то, он бледнеет ещё больше.

— Много пропало-то? — спрашиваю у него.

— Достаточно, — разлепляет он губы.

— Ну ничего, деньги дело наживное, — заговариваю ему зубы, веду его вперёд.

— Ты кем будешь-то? Служишь где? — спрашиваю его по дороге.

— Я поэт, — холодно-возвышенно бросает он, насколько ему позволяет его плохое самочувствие.

— Ну, поэт это тоже хорошо, — соглашаюсь я. — ЛюдЯм стихи нужны, красивые они бывают, заразы. Ну, коли ты поэт, то и говори с людЯми, делай их душе хорошо. И за оружие тады поэтам браться не нужно, война ужо поперёк горла стоит.

Каннегисер бросает на меня испуганно-ошалелый взгляд. Тем временем я, сделав простоватое лицо, вывожу его на улицу.

— Товарищ, не знаешь, где тут дохтур рядышком? — спрашиваю у прохожего. Тот отвечает, махая рукой и поворачиваясь в показываемую сторону. Ну, вроде недалеко. Мы с Каннегисером доходим до практикующего врача, заходим в приёмную. Там пожилой доктор с чеховской бородкой обращает внимание на пострадавшего:

— Ну-с, голубчики, что тут у нас? Ай-яй-яй, — произносит врач, глядя на его правую руку.

— И вот здесь, — морщится Каннегисер, дотрагиваясь левой до затылка, где у него под фуражкой оказывается большая шишка. Врач проводит осмотр, накладывает шину на повреждённую руку, на голову тряпицу, смоченную холодной водой. Никаких лекарств не используется, может, не нужны, а, возможно, их и нет в эти годы. Затем даёт дальнейшие рекомендации не делать резких движений, соблюдать постельный режим, и называет цену. Каннегисер спохватывается, опускает голову, краснеет, и бормочет что-то невразумительное. Мне всё же некоторое количество имеющейся совести не даёт покоя, и я достаю из внутреннего кармана пиджака свои деньги и горстью сую их Каннегисеру в здоровую руку. Их должно быть немного больше, чем я забрал у него, пока он валялся без сознания, как раз и на врача хватит, и останется примерно сколько у него и было. Молодой человек поднимает глаза и изумлённо смотрит то на горсть денежных знаков, то на меня.

— Бери, бери, — с некоторой неловкостью говорю я и хлопаю его по плечу. — Ну, бывай здоров… поэт, — бодро завершаю я и выхожу из приёмной.

"Ну что ж, — подумал я, вырвавшись из пропахшего лекарственным духом кабинета, — поэта нейтрализовал". Теперь бывший юнкер Каннегиссер, восхищавшийся Керенским, поэт, друг Есенина, не сможет убить председателя Петроградской ЧК Урицкого утром 30 августа 1918 года, что он проделал в прошлом варианте истории. В той реальности на следствии Каннегисер заявил, что действовал один, и что мстил за недавно расстрелянного друга. По трагической иронии истории, Урицкий был противником бессудных расстрелов и сопротивлялся в вопросе размаха репрессий некоторым радикальным членам Петросовета. В результате его убийство стало одной из причин объявить в России "красный террор", а сам Каннегисер через два месяца после совершённого покушения был расстрелян. Заявление же террориста о действии по собственному почину не могло значить совершенно ничего. В разных случаях это могло и соответствовать действительности, и могло быть стремлением скрыть товарищей по партии или по своей подпольной организации. Партия эсеров допускала по разным причинам проведение терактов без объявления его совершённым от имени партии, когда террорист считался одиночкой. Существуют и различные другие, конспирологические версии покушения на Урицкого. Но более вероятной кажется версия о подготовке теракта антисоветской подпольной группой. Есть указания о участии Л. Каннегисера в позднее раскрытой организации В. П. Ковалевского. Кроме того, Каннегисер был родственником и общался с эсером М. М. Филоненко, возглавлявшим в Петрограде одну из антисоветских организаций, склонявшуюся к терроризму. Плюс ко всему имеются данные о связях Каннегисера с англичанами, которые поддерживали антисоветские общества и группы, подобные организациям Ковалевского, Филоненко и Савинкова. По всем данным, совершение покушения на Урицкого эсеровским антисоветским подпольем, возможно с поддержкой иностранных посольств, является наиболее вероятным.

На всякий случай, я заранее решил подстраховаться от смены исполнителя со стороны подпольной группы. В уличный почтовый ящик бросил письмо в купленном в Петрограде конверте с наклеенной местной почтовой маркой. Адрес на конверте "Гороховая дом 2, ПЧК" и само письмо написал карандашом в левой руке и печатными буквами. В тексте анонимного письма я сообщил то немногое, что помнил о подпольных антисоветских организациях доктора Ковалевского и Филоненко и связях их с английским посольством, в частности, с военно-морским атташе Кроми. Может быть, это если и не прекратит их подпольную деятельность, то заставит её ограничить, притихнуть и проявляться так же как и у многих других собиравшихся разрозненных группах, то есть в разговорах, рассуждениях и подготовке к приходу белых армий.

К поезду я успел с большим запасом. Дождавшись всех своих бойцов, повёл их кормить в железнодорожную столовую при вокзале, договорившись с начальником местной транспортной ЧК, вроде как мы с ними коллеги. Получили ещё и продуктовый паёк на обратную дорогу и вечером отправились пассажирским поездом в вагоне третьего класса в Москву.

В столицу прибыли почти через сутки, к концу следующего дня. На Николаевском вокзале, поговорив с железнодорожниками, заняли открытые площадки товарных вагонов, идущих по Окружной до Саратовского вокзала, чтобы не нанимать извозчиков и не топать пешком через всю Москву. Как нам сообщили на Саратовском, до Царицына поезда не доходили. Казаки Фицхелаурова подошли почти вплотную к Волге, совершали набеги и обстреливали железную дорогу. На путях стоял недавно сформированный бронепоезд, отправлявшийся до Поворино с целью очистить территорию вблизи дороги от казаков и восстановить сообщение с Царицыном. Вот в этот бронепоезд, с которым перевозили в вагонах и красноармейскую роту, я и пристроил своих бойцов. назначил старшего вместо себя, объяснил, что останусь в Москве на несколько дней, а потом догоню их либо у Поворино, либо в самом Царицыне, если бронепоезд и суда Волжской речной флотилии к тому времени отгонят казаков. Петруха заполучил "во временное пользование" ручной пулемёт, думаю, если что, он его довезет в целости и сохранности. Попрощался я с бойцами, уже ставшими своими, пожал руку своему сменщику на посту командира, похлопал по плечу Петруху и отправился домой. Как там Лиза тут без меня? И не ожидает, наверное. Вот обрадуется!

Я шёл летним вечером по Москве, и было ещё светло, но не по-летнему холодновато. Добрался до дома довольно быстро. Вбежал по лестнице, зашёл с чёрного хода в квартиру, толкнул дверь в нашу комнату – заперто. Открыл своим ключом. Уфф, виден обычный жилой совсем лёгкий беспорядок, и я как-будто воочию представил, как Лиза собиралась сегодня на работу. Она, наверное, задержалась в милиции, оставили срочно что-то допечатать. Закрыл дверь и сбежал по лестнице во двор, вышел на улицу пошёл быстрым шагом к своему бывшему месту службы.

Без задержек дошел по ещё светлым московским улицам до Третьего Знаменского переулка, зашёл внутрь. Коридоры уже были немноголюдны, а в канцелярии вообще осталась одна девушка, да и та собиралась уходить.

— Ой, Александр, — удивилась она, — вы так внезапно появились. Здравствуйте вам! А вы из армии обратно к нам вернулись?

— И вам здравствовать, Глаша. В отпуске я, с оказией в Москву попал по делам службы, вот проведать зашел. Лиза здесь ещё?

— Ой, а она меньше четверти часа назад как закончила сводки перепечатывать, нас нарочный дожидался, и как она закончила, вскоре и домой пошла, минут пять назад вышла. А вы разве её не видели?

— Не видел ещё. Благодарю, Глаша. Всего вам доброго! Пойду домой, Лиза, наверное, там уже.

— И вам всего-всего наилучшего, Александр! Возвращайтесь!

Я закрыл дверь канцелярии, повернулся и быстрым шагом прошёл на выход. Разминулись с Лизой, наверное, подумал я. Я чуть ли не бегом поспешил домой, надеясь поскорее с ней встретиться.

Долетел до дома, перешагивая через три ступеньки преодолел лестницу, вбежал в квартиру… Но дверь нашей с Лизой комнаты оказалась по-прежнему заперта. Я встал как столб, обдумывая, куда же могла пропасть Лиза. Я же прошёл по улицам, которыми мы обычно ходили. Мы могли разминуться только если она другим путём пошла, как мы изредка ходили, через дворы, например… Квартирный коридор стал уже мрачным без включённого света. Меня ситуация начала настораживать. Прокрутил барабан нагана, ещё раз убедившись, что он заполнен патронами, и сдвинув назад ствольную коробку браунинга, взвёл на нём затвор. Торопясь, спустился вниз и вышел из подъезда. Начинало смеркаться. Решил пройти ещё раз до Третьего Знаменского проходными дворами, внимательно смотря по сторонам и заглядывая в закоулки, где Лиза могла бы пройти более коротким путём.

Людей на улицах уже было мало, извозчиков тоже не встретилось. Городского шума почти не слышалось, не в пример двадцать первому веку. Пересекая очередной проходной двор, я услышал из тупичка между дровяными сараями голоса, требовательный мужской и дрожащий от напряжения или негодования женский.

"Похож на Лизин!" — озаряет меня. Бросаюсь к сараям, поворачиваю за угол и, сделав по инерции два шага, останавливаюсь. В тупике справа вжавшись в угол, стоит Лиза с неровно сбитой набок шляпкой, вцепившись руками в свою сумочку, и со злостью и испугом смотрит на мужчину в кожаной куртке, стоящего ко мне вполоборота спиной. Заслышав шум от моих движений, мужчина отстраняется, поворачивается и отступает два шага назад и вбок, влево от меня. В руке его оказывается револьвер, направленный на меня, а я его узнаю. Это Рогов из нашей уголовно-розыскной милиции, из другого отдела. На лице его расплывается торжествующая улыбка.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— Сашенька, — с радостью и облегчением вскрикивает Лиза и порывается броситься ко мне.

— Стой! — строго останавливаю я её, — Не подходи ко мне, — и, обратившись к Рогову, повторяю вопрос, — Я спрашиваю, что здесь происходит?

— А, это ты! Неожиданно! Впрочем, вовремя, я погляжу, — усмехается Рогов. — А мы тут с твоей девкой решаем, как эта дворяночка мне отдаваться будет.

— Рогов, ты забываешься… — цежу я сквозь зубы.

— Что? Я?! — похохатывает Рогов. — Не-ет, это ты забываешься. С дворянкой вот спишь. Что, не знал? У меня нюх на них. Нравится мне это дело, молоденьких дворянок раскладывать. А может и ты тоже из ихних, из бывших? Подозрительный ты какой-то, не рассказывал ничего. Может, ты офицер, а?

— Лиза не дворянка. А ты пьян. Можешь завтра доложить свои подозрения товарищу Розенталю, — пытаюсь образумить Рогова, покачивающего стволом револьвера из стороны в сторону.

— Кто кому товарищ, а кто нет, — глубокомысленно выдаёт этот бывший сослуживец. — толку мне с Розенталя. А с девки твоей мне польза будет. А будет артачиться, я её на Хитровку отдам. Есть там у меня знакомцы, мы ещё до переворота такие делишки проворачивали. И сейчас мы с ними не без прибытку…

Я не останавливаю Рогова, пытаясь сообразить, что делать. Мысли мечутся, стараюсь не смотреть в дульное отверстие его револьвера… Надо как-то отвлечь этого гада.

— А за тебя мне ещё благодарность объявят, — торжествующие заявляет Рогов. — Ты же в Красной армии был? Был. Дезертир, значит! Да ещё офицер. Кинь-ка мне твой шпалер с пояса. Знаю, что там он у тебя. Да тихонечко его пальчиками-то держи, а то стрельну ненароком. А с девкой твоей мы после разберёмся, — глумится он.

Я слегка отворачиваю полу пиджака внизу левой рукой и аккуратно двумя пальцами той же руки, чтобы не спровоцировать Рогова, вынимаю наган из открытой кобуры. Плавно размахнувшись, кидаю наган Рогову под ноги. Он провожает взглядом падающий револьвер, я бросаюсь влево и, падая на траву, правой рукой выхватываю из подмышечной кобуры браунинг, стреляю. Раз! Другой! Бахает револьвер этого бандита. Слышу ещё какой-то хлопок. На сероватой рубахе под расстёгнутой курткой Рогова появляются три тёмных пятна, и вокруг них начинает расплываться красная кайма. Рогов с изумлением на лице поворачивает на девушку голову и руку с револьвером. Лиза стоит, направив на Рогова пистолетик, а у её ног лежит упавшая сумочка. Быстро наведя браунинг на голову врага, нажимаю спусковой крючок. Убитый, теперь уже точно убитый, валится на землю дворика.

Поднимаюсь, подхожу к лежащему телу. В голове виднеется пулевое отверстие, даже пресловутый "контрольный в голову" не нужен. Оборачиваюсь на Лизу. Та стоит, потерянно опустив руку со своим меленьким браунингом, белея лицом, и её начинает трясти от нервного напряжения:

— Я… Саша, я его убила… Я убила человека!..

— Ты стреляла в бандита! — твёрдо и с нажимом говорю я девушке. Делаю паузу, у Лизы выражение глаз становится более осмысленным, и я продолжаю, — Он сам признался, что связан с Хитровкой. И живых после такого признания он нас в итоге бы не оставил. А убил уже его я.

— Саша, я… Ты… Ты меня презираешь?… — у Лизы задрожали губы, — Ты не хотел, чтобы я к тебе подошла…

— Глупышка моя, я тебя люблю, — говорю я мягко и подхожу к девушке. Аккуратно вынимаю небольшой браунинг из опущенной Лизиной руки, поднимаю с земли сумочку и кладу в неё пистолетик. Свой браунинг прячу в наплечную кобуру. Бережно обнимаю девушку и шепчу на ушко:

— Солнышко, ты молодец! Я сказал тебе не подходить, чтобы мы оба под прицелом не оказались.

— Правда?… — Лизины глаза с надеждой и затаённой радостью смотрят на меня.

— Правда, Лизонька, — утвердительно говорю я и предлагаю, — А теперь надо отсюда уходить.

— Ой, что же будет? — пугается Лиза и прижимается ко мне.

— Ничего не будет, — говорю ей. — Вот твоя сумочка, держи, — и Лиза вцепляется в сумочку обеими руками.

Отстранившись от девушки, я обхожу площадку, наклоняюсь и нашариваю на земле четыре гильзы, три моих, одну Лизину, и кладу их в карман. Поднимаю свой наган и убираю в кобуру на поясе.

— Лиза, у тебя есть платок на голову? — спрашиваю я.

— Есть, — отвечает девушка. — А для чего он тебе?

— Шляпку твою тебе сменить. Для неприметности, — объясняю ей.

Лиза, стараясь не смотреть в сторону убитого, запихивает небольшую шляпку в сумку, и повязывает на голову платок на манер фабричных работниц, пряча тёмную косу.

— Вот и ладно, — говорю я, глядя её. Ещё раз быстро осматриваю место вокруг. Четких отпечатков следов нет, Лизины туфли на невысоком и широком каблуке, так что не оставили явных углублений в земле. Порядок, надо быстрее сматываться. Беру Лизу под локоток и веду к выходу из закутка. Перед поворотом прислушиваюсь и, не слыша подозрительных звуков, выхожу с Лизой в пространство двора, и мы быстрым шагом двигаемся в сторону улицы, параллельной нашему обычному маршруту.

Мы ушли по другим сумеречным улицам в соседний район Москвы, и пока мы кружили, я обдумывал ситуацию. Следов мы не оставили, баллистическую экспертизу сейчас не делают. Нас могут узнать разве что случайный свидетели рядом с местом стрельбы, но таковых нам не попадалось. Обычные люди не стремятся выходит в тёмное время суток из дому, милицейских патрулей мы тоже не встретили. Можно уже возвращаться домой. Мысли свернули на философствование. Только недавно, в Петрограде, я не смог прикончить готовящегося убийцу Урицкого, рука не поднялась, пожалел поэта. Подумал тогда, что я всё-таки мало изменился с прошлой мирной "интеллигентской" жизни. А сейчас убил человека, бывшего "коллегу", и рука не дрогнула. Раньше бы прежний "я" пытался договориться, разъяснить ошибку, у меня и разрешение на отпуск было от Сталина. Но, выходит, я тоже как и многие воспринял веянье "века сего" — шлёпнуть противника в нынешних условиях проще, меньше проблем и надёжнее, а то он тебя шлёпнет первым. В своё оправдание я понимал, что Рогов, по его собственному признанию, с дореволюционным уголовным прошлым. И, скорее всего, он пристрелил бы меня с объяснением как подозрительного дезертира или "при попытке к бегству", доказывай потом всем, что я был в отпуске. И Лизу тоже ничего хорошего не ожидало. Да и копаться в моём местном прошлом я бы давать повод не хотел. А пришлось бы, если бы он озвучил свои подозрения Розенталю. Удалось ли бы отговориться амнезией, не знаю. Так что правильно, думаю, я поступил. Однако лёгкость, с которой я пошёл на такой шаг, настораживает, как бы в привычку не вошло.

Дома, мы вели себя, как-будто ничего не случилось. Я выгрузил из вещмешка остатки сухого пайка, приготовили с Лизой ужин, поел горячего. Затем почистил свой браунинг, а заодно и наган. Привлёк Лизу к чистке её собственного "дамского" браунинга, пусть приучается ухаживать за оружием и без меня. Закончив чистку и зарядив оружие, с наслаждением помылся после долгих дней пути. Переоделся в чистое нательное бельё, Лиза тем временем начала расстилать постель, я подошёл к ней, приобнял, и тут у нас сорвало крышу. А вместе с крышей мы начали срывать друг с друга одежду, упали на не до конца разостланную кровать, впились в губы друг другу. Мои руки обнимали, сжимали, проводили по красивому Лизиному телу, охватывали её грудь, бёдра, ласкали её лицо. Лиза крепко обняла меня, закинув руки мне за шею, а ногами обхватив мою поясницу… После долгой разлуки, как в первый раз. А потом и как во второй тоже…

Уставшие и расслабленные, мы лежали в кровати, которую пришлось всё-таки полностью перестилать. Лиза положила голову мне на плечо, вздохнула, потом тихо сказала:

— Сашенька, я должна тебе рассказать… Прости меня, пожалуйста. Я утаила от тебя, что я… Что мои родители…

— Солнышко, если ты скажешь, что ты дворянка, да хоть бы и княжеских кровей, это нисколько не изменит то, что я тебя люблю. Такую, какой тебя повстречал там, в Петрограде, и такую, какая ты со мной, — ответил я и поцеловал в макушку.

— Правда?… — Лизины глаза радостно распахнулись.

— Правда, Лизонька.

— Прости, что я скрывала от тебя… Я всё хотела тебе признаться, но никак не могла собраться с духом, найти подходящий случай.

— Расскажешь мне о себе, потом, когда захочешь? — спросил я.

— Тебе интересно? — успокоенно улыбнулась Лиза. — Расскажу, соберусь и расскажу. Всё-всё, что ты захочешь, — сонно продолжила девушка, повозилась немного, закинула на меня руку и ногу и заснула.

А я лежал и думал. Вот у моей любимой девушки, можно сказать, жены, имеются скелеты в шкафу. По нынешним временам обычные такие скелетики, маленькие, с мышку. Как же мне ей рассказать о своём собственном прошлом? У меня-то там в шкафу целый динозавр…

Утром Лиза вскочила, как обычно, собираться на работу. Я поднялся чуть попозже, мы позавтракали, и я сказал ей, что вечером могу вернуться и затемно, пусть не волнуется. Оделись, проводил Лизу до Третьего Знаменского, перед входом она на мгновенье прижалась ко мне, поцеловала и скрылась за тяжёлой двустворчатой деревянной дверью. А я отправился в Замоскворечье.

Прошёл всю Пятницкую улицу, вспомнив из прошлой жизни детективный сюжет "Трактир на Пятницкой" о молодой советской милиции, пересёк Садовое кольцо в самой южной её части, продолжил путь по Большой Серпуховской, перешедшей в Павловскую улицу. Расположение нужного мне места я узнал ещё вчера на вокзале по приезде в Москву. Ближе к пункту назначения спросил пару раз у прохожих, мне показали дорогу, и вот я подошёл каким-то переулком к заводу Михельсона, выпускавшему в Первую мировую войну снаряды. Здесь, в гранатном корпусе завода сегодня должен состояться митинг на тему "Две власти (диктатура пролетариата и диктатура буржуазии)", оратор Владимир Ульянов-Ленин, который выступал на этом заводе уже не первый раз. Здесь, на этом заводе было довольно сильное влияние большевиков и им сочувствующих.

Осмотрелся, познакомился с местностью, запомнил дорогу и отправился домой, до вечера мне здесь делать нечего. А пока купил на деньги, что у меня оставались, продуктов, получил по Лизиным карточкам продуктовый паёк, пришёл домой и приготовил нам ужин. Лиза придёт, и всё будет готово. Поспал немного, всё же часть ночи было не до сна. Ближе к окончанию дня собрался и вышел. Так как часов у меня не было, вышел с запасом. Идти было приблизительно час, и в шестом часу я был уже на месте.

Митинг был назначен на шесть вечера, но в шесть, как его ожидали, Ленин не появился. В толпе раздавались разговоры, что Ленин выступает сейчас на хлебной бирже. Наконец ближе к семи часам к воротам завода подъехал большой чёрный автомобиль. Машина и вправду была большая, выше человеческого роста, с большими окнами, и, что меня удивило, праворульная. Автомобиль въехал в распахнутые ворота, развернулся во дворе завода и встал недалеко перед выездом из ворот.

Открылась задняя левая дверь, и из неё вышел человек среднего роста, в пиджачной тройке и в кепке со слегка высокой для кепки тульей. Да, это был он, с бородкой и усами, со слегка прищуренными глазами. Теперь я тоже могу потом рассказывать какой-нибудь молодёжи: "Я Ленина видел". Если выживу.

Водитель остался сидеть за рулём, а вся толпа ринулась вслед за идущим быстрым шагом Лениным в цех. Я тоже увязался вслед за всеми, попутно оглядывая окрестности и окружающих. Мы вошли в одноэтажное протяжённое кирпичное здание с застеклённой крышей. Я бывал в заводских цехах в своей прошлой жизни, и здесь мне в глаза бросилось главное для стороннего наблюдателя отличие: на заводах двадцатого и двадцать первого века над головой бывали и электрические светильники, и системы вентиляции и вытяжки, а также и грузоподъёмное оборудование, кран-балки, тельферы. В заводских цехах этого мира над головой были вращающиеся валы, от которых шли ременные передачи на каждый расположенный внизу станок. Валы вращались от заводской паровой машины, которая и приводила в движение через механическую систему валов и ремней все обрабатывающие станки. Электрические двигатели хоть и были к этому времени изобретены, но не получили ещё широкого промышленного распространения. Сегодня фабричный гудок уже прозвучал, паровая машина была остановлена, и валы над головой не вращались. Но могу себе представить, какой шум здесь стоит, когда крутятся и валы над головой, и ременные передачи рядом с каждым станком, и я не говорю уже об опасности этих многочисленных вращающихся и движущихся на большой скорости частей.

Ленин начал с жаром и экспрессией говорить речь, встав на небольшое возвышение. Рабочие слушали его затаив дыхание и вытянув шеи, чтобы лучше видеть Ленина поверх голов. Понятные им слова производили на них огромное впечатление и давали им надежду, что вот теперь, вот сейчас начинается новая жизнь, новый строй с настоящим равенством и с настоящей свободой, в отличие от февральской буржуазной республики, да и в отличие от прочих капиталистических стран, без угнетения небольшой прослойкой власть имущих, присваивавшей себе плоды труда многих миллионов трудящихся, живущих в нищете.

Моё впечатление от речи Ленина было не очень сильным, ведь я вырос в другой эпохе, и я не чувствовал как свои все те чаяния здешних рабочих, которые они впитали в себя в течение всей здешней нелёгкой жизни. Хотя надо признать, что воздействие большого скопления народа на меня ощущалось, какой-то эффект толпы всё-таки был, однако он не захватил меня всего. Голова моя была повёрнута в сторону Ленина, чтобы не выделяться из картины таких же стоящих рядом бородатых или усатых слушателей в кепках или видневшихся кое-где слушательниц в повязанных на голове платках. Взгляд же мой перемещался по всему помещению и по всем слушателям, и по-моему, они все вели себя очень похоже, вслушиваясь в каждое слово выступавшего. Даже подростки, вставшие ногами на станины станков позади толпы взрослых, и то слушали Ленина с широко раскрытыми глазами, что-то для себя понимая.

Ленин говорил около двадцати минут, и вот речь подошла к концу. Выступавший сошёл с импровизированной трибуны, народ перед ним расступившись образовал неширокий коридор, по которому Ленин и стал продвигаться к выходу, отвечая по пути на многочисленные вопросы. Я стоял у входа в гранатный корпус, зайдя в цех одним из последних, и смотрел вдоль живого коридора, внимательно оглядывая всех стоящих в первых рядах.

Вот Ульянов-Ленин прошел мимо меня и вышел во двор. Он направился к автомобилю, и какая-то женщина, до этого слушавшая выступление, устремилась за ним и начала спрашивать о заградотрядах, которые не дают провозить частникам и мешочникам хлеб из деревень в город. Руки у женщины прижаты к груди и теребят концы повязанного платка. Я вышел во двор вслед за Лениным и тут сзади послышался какой-то шум. Быстро оглянувшись, замечаю, как молодой человек в одежде рабочего, стоявший во время митинга рядом со мной, споткнувшись, упал на одно колено на землю и тем самым создав затор для выходящего народа. Я тороплюсь за Лениным, озираясь вокруг. Во дворе находится не так много людей, большинство ещё внутри цеха, задержано образовавшейся людской пробкой.

Ленин подходит к левой задней двери автомобиля, из которой он и выходил, приехав сюда. Женщина, шедшая рядом с ним, всё ещё пытается что-то выяснить насчет хлеба. Перед автомобилем, у переднего левого крыла молча стоит и смотрит ещё одна женщина, вот её рука ныряет в сумку и тут же появляется обратно, сжимающая пистолет.

Я делаю рывок и плечом резко толкаю собеседницу Ленина на него самого. Оба они теряют равновесие и, чуть не падая, скрываются за автомобилем. Правой рукой выхватываю из наплечной кобуры заранее взведённый браунинг и… вместе с раздавшимся хлопком мою левую руку в плече обжигает болью. Рычу от боли и злости, делаю серию выстрелов по силуэту с пистолетом. Пистолет выпадает из руки у стрелявшей, правая нога её подкашивается, и женщина падает на землю. Закусив губу, прислоняюсь спиной к автомобилю, ноги слегка слабеют, левую руку жжёт, на рукаве пиджака появилась сквозная дырка и начинает окрашиваться буровато-красным. Упавшая террористка стонет на земле, но тянется неповреждённой своей рукой к валяющемуся браунингу, мой взгляд концентрируется на нём: "точь-в-точь как мой", — мелькает мысль. Стреляю ещё раз, пуля выбивает фонтанчик земли рядом с женщиной, та отдёргивает руку.

Вокруг немая сцена. Все окружающие ошеломлены. Поднимаю глаза и сталкиваюсь взглядом с молодым человеком, упавшим на выходе из цеха. Он в замешательстве смотрит на сложившуюся у автомобиля картину и на меня. Я сгибаю в локте руку с пистолетом, прижимая её к левой, раненой руке, молодой человек вздрагивает и, прячась за спинами людей, устремляется к выездным воротам.

— Стой! — кричу я, только крик не получается, голос у меня выходит какой-то хриплый и тихий. — Стой, стрелять буду… — громко шепчу я.

Толпа народу приходит в движение. Большая часть валом валит в ворота, вынося с собой этого молодого человека. Другая часть обступает автомобиль с Лениным за ним, меня и лежащую раненую террористку. Вскакивает со своего места шофёр, и с наганом в руке перебирается с правого водительского сиденья через левое и вылезает наружу. Шофёр наставляет наган попеременно на тихо стонущую женщину и на меня, шипящего сквозь зубы. "Гиль. Его фамилия Гиль, — всплывает у меня из памяти. — Охранничек. Сидел себе за рулём", — раздражённо думаю я.

Из-за автомобиля за моей спиной появляются Ленин, отряхивающий упавшую кепку, и его испуганная собеседница. "А это Попова", — вспоминается мне. В прошлой реальности Попова была ранена – она так же спрашивала Ленина и попала под выстрелы Каплан. Её даже первое время считали сообщницей, нарочно задержавшей Ленина перед автомобилем, но потом, после расстрела Каплан, Попову в той истории отпустили.

Я не знал доподлинно, сколько участников покушения должно быть сегодня, и кто это такие. По прочитанным мной в прошлой жизни материалам Фанни Каплан точно должна быть сегодня здесь, скорее всего, сейчас именно она и лежит на земле раненой. По результатам позднейших исследований, Каплан к моменту покушения видела достаточно хорошо, так как восстановила зрение после освобождения Февральской революцией и сколько-то смогла поправить здоровье в Крыму. Стреляла она тоже неплохо, по воспоминаниям некоторых очевидцев, и даже тренировалась на станции Томилино, билет на которую был у неё обнаружен в прошлой реальности при её задержании. В Томилино в это время квартировала группа эсера-боевика Г. И. Семёнова. На допросе в прошлой версии истории Каплан объявила, что действовала самостоятельно, но такое допускалось в организации эсеровских терактов, когда ЦК ПСР не хотел объявлять о своей ответственности за какую-то акцию. Но вот находились ли ли у неё именно здесь сообщники, я знать не мог. Хотя тот удачно споткнувшийся и скрывшийся молодой человек уже вызвал сегодня у меня подозрения.

Из толпы выступает человек в форме, представляется военным комиссаром какой-то части и, наставив на меня наган, требует сдать оружие. Но тут вмешивается главное лицо, вокруг которого и вращались все сегодняшние события. Ульянов-Ленин энергично и категорически, даже не так – ка-те-го-ри-чес-ки требует оставить в покое товарища…: "Товарищ, как ваша фамилия?…" — "Кузнецов…" — требует оставить в покое товарища Кузнецова, и нужно срочно доставить пострадавших к доктору. И раненую женщину тоже. Срочно. И он готов немедленно предоставить свой автомобиль.

— Надо бы раненых перевязать, — неуверенно вступает в разговор собеседница Ленина, — крови много потеряют.

— А вы сможете? — поворачивается к ней Ульянов.

— Ну да, я в больнице работаю, кастеляншей, правда, но смогу, наверное, — отвечает та.

Попова, по всей видимости это была она, вынимает из своей сумки какую-то белую ткань, оказавшуюся медицинской косынкой, и перетягивает мне поверх пиджака руку выше раны. Для лежащей на земле террористки, которой была скорее всего Каплан, Попова просит у собравшихся людей какие-нибудь тряпицы, и перевязывает ей раненую руку и ногу.

— Проходите, товарищ, в авто, — торопит меня после импровизированной перевязки Ленин. — Как вы себя чувствуете?

— Терпимо, товарищ Ленин, — отвечаю. — Благодарю за беспокойство. Но может я сам до доктора дойду?

— Нет-нет, к доктору, батенька, архиважно прибыть быстрее. Вы нисколько нас не затрудните, — возразил он и обратился к шофёру, — Товарищ Гиль, поедемте в Кремль, там у нас имеется доктор.

Гиль с сомнением смотрит на раненую террористку, но его сомнения разрешает тот военный комиссар. Он говорит, что обязуется доставить раненую в ближайшее отделение ЧК и вызвать доктора.

— Пистолет не забудьте, — напоминаю в пространство и киваю на валяющийся в пыли браунинг нападавшей.

Гиль наклоняется и кладёт его в карман своей кожаной куртки. Ну да, какая там дактилоскопия, думаю я раздражённо, и раздражение моё, наверное, от постоянной жгучей боли в левой руке.

Ленин ещё настоятельно напоминает пройти в автомобиль, чтобы отправиться скорейшим образом, сам обходит машину сзади и садится на заднее сиденье с другой стороны. Пытаюсь открыть ближнюю ко мне дверцу машины, но мешает зажатый в правой руке пистолет. Засовываю его в кобуру, попадаю не с первой попытки. Гиль, видя мои затруднения, сам открывает мне заднюю дверцу. Говорю ему: "Благодарствуйте", и неловко залезаю на заднее сиденье машины. Шофёр обходит автомобиль спереди, заводит его, и вскоре мы уже едем по московским вечерним улицам.

Напряжение меня отпустило, и голова начала немного кружиться. Ленин небольшое время ехал молча, потом не утерпел и затеял разговор:

— Вы, товарищ, красноармеец? В Москве служите?

— Да, сейчас в Красной Армии, — подтвердил я. — Но полк мой в Царицыне.

— И как там ситуация в Царицыне? — живо стал интересоваться у меня Ульянов.

В ответ рассказал я кратко про наступление белоказаков, бои, оборону города.

— А что привело вас в столицу? — полюбопытствовал Ленин.

Я объяснил про доставленные эшелоны с хлебом.

— Как в Царицыне с продовольствием? — поинтересовался мой собеседник.

— Немного полегше, чем здесь, — честно ответил я, — ближе там к хлебным местам.

— А вы, товарищ, сами из крестьян? — поинтересовался Ульянов. — И что сейчас чувствуется в деревне?

— Собственно, в деревне я давно уже не бывал, — честно ответил я. — Другая жизнь у меня была. Воевал вот. А в деревне сейчас-то получше стало, землицы добавилось, сытнее будет. Только это ненадолго, — добавил я. На меня накатила слабость, и я уже решил говорить что думаю, пусть сам разбирается, раз умный.

— А по какой причине вы так считаете, товарищ? — прищурил глаза Ленин.

— Я так понимаю, что сейчас по-другому нельзя кроме как излишки из деревень забирать. Иначе рабочий класс, да и все горожане с голоду умирать начнут. Да и крестьяне тож, где хлеб плохо родится. Так что выхода иного нет.

— Абсолютно правильно понимаете, — энергично подтвердил предсовнаркома.

— Хватит этого на год, от силы два, — печально пожал я здоровым плечом и поморщился от боли в левой руке.

— Интересно, интересно, что заставило вас так думать? — наклонился чуть в мою сторону Ленин.

— Человек, он такой, ему, чтобы трудиться, побуждение нужно, — примитивным и донельзя упрощенным и циничным способом я попытался объяснить про ценности, мотивацию и стимулирование, не выходя из образа. — И кнут, и пряник. Сознательных, чтобы для всего народа работали, таких идейных мало, — начал развивать я дальше свою мысль. — Причем пряник, он лучше работает, чем кнут, хотя и без кнута, бывает, никак. Но кнутов со всех сторон стегать не напасёшься, иначе будет один с сошкой, а семеро с кнутовищами, всех не прокормить. А пряник завсегда в голове человека, и сам его манит и подстёгивает, значит, чтобы работать лучше и больше.

— В чём-то верное наблюдение, — не смог не согласиться Владимир Ильич. — Но это для человека буржуазной формации.

— А других-то у нас нету, — возразил я, — и когда ещё будут.

— Уже сейчас имеются сознательные рабочие и наша партия рабочего класса – партия большевиков. Думаю, в скором времени их станет ещё больше, — уверенно заявил Ульянов. Я подумал, что идейных и сознательных людей, не жалеющих ни сил, ни своей жизни, действительно и в Гражданскую и в последующие годы было немало, но самых обычных, простых людей было гораздо больше. Да и одних идей недостаточно. Поэтому я продолжил:

— Будет, но не скоро. А вот с отбором излишков уже сейчас есть большая опасность для нашей Советской республики. Сейчас излишки забрали, понятно, никак без этого, ну вдругорядь забрали. А на третий год крестьяне хлеба будут растить столько, чтобы только самим прокормиться. А зачем, скажут, если всё одно заберут. Пахать и сеять меньше станут. А работников в деревне и так убыло, в войнах мужиков поубивало да покалечило. И будет через года два у нас голод по всей стране.

— Пессимистичную вы картину рисуете, — нахмурился Ленин, — не верите в производительный союз рабочего класса и трудового крестьянства.

— Ну, "симистичную" али не "симистичную", не знаю, но это факт. Вот и скажите, Владимир Ильич, ведь и рабочие, если всем платить одинаково, без разницы от результата, тож работать будут без охотки. И мастерство повышать не все захотят. А многие подумают: "зачем, если всем одинаково заплатят". Так и производительность труда на фабрике не вырастет, и урожайность в деревне упадёт.

— Производительность труда, это архиважная задача для Советской власти, как и урожайность, вы, товарищ, верно подметили, — кивнул головой Ленин, задумавшись.

— Ну так вот, Владимир Ильич, я так думаю, — стал заканчивать я изложение идеи, а то язык уже устал говорить, и сил было мало. — Для производительности важно, чтобы рабочий знал, что заработает от результата. И для крестьянина нужно знать, что чем больше лично он хлеба соберёт, тем больше ему с семейством останется, тем сытнее зиму проведёт. Так что, думаю, надо не норму хлеба крестьянину оставлять и излишки сверх того отбирать, а брать с него норму с его надела, а что сверх того, пусть себе оставляет. Тогда он и трудиться с охотой будет, и жилы рвать, и хлеба больше вырастит. Налог такой придумать с земельного надела, и натурой брать. Тогда и власть потребное возьмёт, и крестьянин не в накладе, и в стране хлеба больше станет. Правда, урожайность надо бы побольше, и посевные площади расширить, а то и земля плохо родит, и работников на земле меньше стало от войны, и лошадей тоже меньше.

Ленин надолго задумался, и я тоже замолчал. Ну, может и будет польза от разговора. Ульянов на "доброго дедушку Ленина" никак не тянул, но ума и прагматизма у него не отнять, тактиком он тоже был гениальным. Не знаю, до чего додумается Председатель Совнаркома сейчас, но в моём прошлом мире большевики сами не представляли точно, какие конкретно предпринимать меры в хозяйственном управлении страной. В условиях наступившего голода тогда применялась и принудительная сдача излишков по твёрдым ценам, и согласно декрету от октября 1918-го в той истории вводилось обложение натуральным налогом хозяев, обеспеченных землёй и поголовьем скота сверх установленных норм, то есть большей частью кулаков. Натуральный налог вводили, так как денежная система трещала по швам, и была страшная нехватка продовольствия, но этот налог тоже не сработал в нужной мере. Поэтому в начале 1919 года в прошлой реальности большевики приняли декрет о продразвёрстке – о развёрстывании, то есть распределении государственных потребностей в продуктах по губерниям и хозяйствам. Развёрстка могла бы сыграть и в плюс, и действительно играла иногда положительную роль, так как государство брало ровно свои потребности, а крестьянам доставалось весь остальной выращенный хлеб в личное потребление, и было бы хорошо, если бы урожай позволял оставить у крестьян значительную часть. Но, однако, могло быть и так, что после сбора необходимых государственных потребностей у крестьян оставался только минимум для выживания. Ну, в этом мире ситуация пока в военном отношении легче, возможно, и с экономикой будет по-другому. Покушения на Урицкого и на Ленина я всё-таки смог предотвратить, и, надеюсь, вспышки репрессий и "красного террора" теперь не будет, по крайней мере такой, как была в моей прошлой реальности. Сколько проживёт Ленин, неизвестно, так как непонятно, как повлияло в прошлой истории ранение на его смерть в 1924 году. Но, возможно, здесь он проживёт немного подольше, чем тогда, и своим авторитетом и практическим подходом сможет сглаживать противоречия между революционными лидерами и не допускать ультрареволюционных и левацких крайностей во внутренней политике.

Вообще, представления о социализме (или коммунизме, что в те годы часто значило одно и то же) что у партии социалистов-революционеров, что у российской социал-демократической рабочей партии как большевиков, так и меньшевиков, все были весьма разные и расплывчатые, даже в пределах одной партии. Понятно, что у эсеров они могли в корне отличаться, но даже среди марксистов были существенные разногласия в практических подходах. Социализм считался просто начальной фазой коммунизма, а сколько длится такая фаза, марксистская теория не говорила. При общем революционном подъёме и энтузиазме были сильные левацкие настроения, что наступление коммунизма дело нескольких лет. Надо только всё национализировать и деньги отменить. Ну а сопротивление врагов революции и бывших эксплуататорских классов вкупе с разрухой это временные трудности.

То время, конец девятнадцатого и начало двадцатого века, было время капитализма в своей неприкрытой и неприглядной форме: жёсткая или даже жестокая эксплуатация, выжимание всех сил работников за возможность существования, труд детей, никаких социальных гарантий. И огромный разрыв между роскошной жизнью слоя собственников средств производства и бедным существованием большинства рабочих бросался в глаза и взывал к справедливости. И уже в том капитализме были кризисы перепроизводства или кризисы платёжеспособного спроса с ещё большим обеднением трудящихся масс. Поэтому главным условием прекращения существующего жестокого порядка марксисты видели в отмене частной собственности на средства производства, чтобы одни люди не могли присваивать большую часть плодов труда других. Централизация управления и планирование экономики, производства и распределения могли бы помочь избежать капиталистических кризисов. Ну а если нет независимых собственников и вся экономика плановая, то нет нужды в рынке и товарно-денежных отношениях экономических субъектов, считали тогда марксисты. Они полагали, что развившиеся в эпоху капитализма производительные силы и более экономное социалистическое управление при планировании и централизации, при отсутствии кризисов должно создать достаточное количество потребительской продукции для удовлетворения спроса населения. Разница между социализмом и коммунизмом в таком случае была лишь в принципе распределения: при социализме каждому о труду, а при коммунизме – по потребностям.

Это был идеал, о котором говорила теория, но о конкретных шагах к этому идеалу никто не имел ясного представления. Поэтому у многих революционных марксистов первых лет Советской власти не вызывало возражения проведение всё большей и большей национализации предприятий и централизация управления, распределение продуктов населению, выдача большей части оплаты труда работникам в натуральной, а не денежной форме, и даже установление бесплатности многих общественных услуг, например, коммунальных услуг, транспорта, связи.

Однако надо признать, что подобная командно-административная система, которая получила через несколько лет название "военного коммунизма", сыграла и свою положительную роль, так как подходила как нельзя лучше к периоду войны, разрухи, кризиса и нехватки практически всех необходимых продуктов и товаров. Не зря во многом подобная система управления уже широко применялась в годы Первой Мировой войны в воюющей кайзеровской капиталистической Германии. И даже английский экономист Кейнс, бывавший несколько раз в СССР в 1920-е годы и женатый на русской, создал влиятельное экономическое течение "кейнсианство", хоть и не ратующее за командно-административный подход, но успешно критикующее либеральную теорию "свободного рынка" и требующее от государства необходимого вмешательства в экономику для смягчения кризисов и дальнейшего развития страны. "Великая Депрессия" показала бóльшую правоту кейнсианского течения перед либерализмом и классическим капиталистическим подходом, так что всю середину 20-го века подавляющее большинство буржуазных экономистов и правительств придерживалось кейнсианских взглядов.

Тем временем мы приехали в Кремль, Ленин вызвал доктора. Врач пришёл очень скоро, так как прошёл слух, что "во Владимира Ильича стреляли", и сразу насел на Ленина с вопросами о самочувствии, но тот показал на меня: "вот товарищ Кузнецов, благодаря кому я счастливым образом был избавлен от пули террористки, и ему срочно требуется оказать помощь".

Доктор усадил меня на стул, снял перетягивающую руку косынку, осмотрел рукав пиджака и приготовился взрезать его, чтобы увидеть рану, но я воспротивился:

— Да вы что, доктор! Где я еще такой пинджак найду? Давайте сымем его уж как-нибудь.

Я скинул пиджак со здорового плеча, и потом медленно, с шипением и выступившими у меня на глазах слезами стащили рукав с раненой руки. Все присутствующие, в том числе и шофёр Гиль, который прошёл с нами в Кремль, поразились моей самодельной портупее с финкой и браунингом у плеч и наганом на поясе.

— Вы, товарищ Кузнецов, для чего это носите? — полюбопытствовал Ленин, глядя на моё вооружение.

— Я в нашей московской рабоче-крестьянской милиции раньше служил, — ответил я с тревогой смотря на раненую руку, — в уголовно-розыскной. Стрелять приходилось. По-всякому там бывало. А сейчас в Красной армии, в полку от ЧК.

Объяснение удовлетворило законное любопытство, Гиль выложил из кармана своей кожаной куртки браунинг стрелявшей женщины, и я перевёл взгляд на него. И впрямь почти как мой, только рядом с вензелем FN маленькое изображение пистолета, значит, это более старого года выпуска, чем мой. Гиль вынул из браунинга магазин и выщелкнул из него патроны. Головки пуль были надпилены. Я испугался, вспомнив разные слухи про отравленные пули, потом заставил себя успокоиться: в прошлом мире никакого воздействия яда на раненого Ленина не было замечено. Да и многие яды, наверное, разложились бы от раскалённой пули при выстреле.

С гимнастёркой врач церемониться не стал, а попросту отхватил у неё рукав выше раны и оголил раненую руку. Ранение оказалось не таким уж страшным. Кость была не задета, пуля по касательной задела мягкие ткани руки и вырвала кусок мышц с кожей. Доктор начал обрабатывать рану, и я закусил воротник гимнастёрки, боль была ещё резче и сильнее, чем до этого. Затем доктор наложил повязку и подвесил раненую руку на перевязи, мне стало полегче. Пиджак я попросил надеть мне на одну руку и накинуть поверх пострадавшего плеча, чтобы не привлекать взгляды своей амуницией. Я поблагодарил доктора за обработку раны, Ленина за беспокойство и даже Гиля за то, что довёз, и наивно собрался уходить. Но тут в кабинет стремительно вошел худощавый человек в распахнутой солдатской шинели, с узким лицом и русой острой бородкой. Дзержинский…

******************************************

Интересные ссылки:

А. Степанов. Красноармейская звезда. 1918-1922

http://www.historymania.info/view_post.php?id=139

Развитие железнодорожных тормозов, сцепных приборов

https://mydocx.ru/6-124240.html

ВИНТОВАЯ СТЯЖКА. История автосцепки

https://www.pomogala.ru/wiki/szepka/szepnye_ustroystva.html

Союз коммун Северной области

https://ru.wikipedia.org/wiki/Союз_коммун_Северной_области

Московская Окружная железная дорога

http://www.rzd-expo.ru/history/MoskovskayaOkruzhnayaZD/

В России введена государственная хлебная монополия.

https://www.prlib.ru/history/619150

Из отчета Пензенской губчека о деятельности со дня организации по 1 сентября 1920 г.

http://istmat.info/node/52506

В. В. Кондрашин. КРЕСТЬЯНСТВО РОССИИ В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ. Крестьянство и Самарский КОМУЧ

https://www.rulit.me/books/krestyanstvo-rossii-v-grazhdanskoj-vojne-k-voprosu-ob-istokah-stalinizma-read-468438-55.html#section_10

В. В. Кондрашин. КРЕСТЬЯНСТВО РОССИИ В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ. 'Учредиловщина': Самарский КОМУЧ и крестьянство – Приложения, хронология

https://www.rulit.me/books/krestyanstvo-rossii-v-grazhdanskoj-vojne-k-voprosu-ob-istokah-stalinizma-read-468438-205.html

https://www.rulit.me/books/krestyanstvo-rossii-v-grazhdanskoj-vojne-k-voprosu-ob-istokah-stalinizma-read-468438-183.html#section_37

Медведев А. В. Продовольственное положение и продовольственная политика советского государства в 1918–1920 гг. (на материалах Нижегородской губернии)

https://cyberleninka.ru/article/v/prodovolstvennoe-polozhenie-i-prodovolstvennaya-politika-sovetskogo-gosudarstva-v-1918-1920-gg-na-materialah-nizhegorodskoy-gubernii

Ю. К. СТРИЖКОВ. ПРОДОВОЛЬСТВЕННЫЕ ОТРЯДЫ В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ И ИНОСТРАННОЙ ИНТЕРВЕНЦИИ. 1917–1921 гг..

https://bookucheba.com/rossii-istoriya/prodovolstvennyie-otryadyi-godyi-grajdanskoy.html

Цветков В. Ж. Аграрно-крестьянская политика Белого движения в России (1917 1920 гг.)

https://cyberleninka.ru/article/v/agrarno-krestyanskaya-politika-belogo-dvizheniya-v-rossii-1917-1920-gg

Цветков В. Ж. Сельское хозяйство белого юга России. Реализация законодательных актов белогвардейских правительств. Кооперация, земское самоуправление на белом юге России в 1919 – 20 гг.

http://www.dk1868.ru/statii/tstvetkov_agr/agrar_ogl.htm

http://www.dk1868.ru/statii/tstvetkov_agr/agrar11.htm

Талоны гражданской войны.

https://tednick.livejournal.com/7898.html

Сравнение числа жертв гражданских войн во Франции, США и России.

https://rjadovoj-rus.livejournal.com/3479645.html

Великая Французская революция, Великая Октябрьская.

https://www.proza.ru/2009/09/15/972

А. Рабинович. БОЛЬШЕВИКИ У ВЛАСТИ. Первый год советской эпохи в Петрограде. ПУТЬ К ТЕРРОРУ

https://document.wikireading.ru/26985

И. С. Ратьковский. Петроградская ЧК и организация доктора В. П. Ковалевского в 1918 г.

http://modernhistory.ru/d/1607380/d/ratkovskiy_0.pdf

"Красная книга ВЧК. В двух томах. Том 2" "Во второй том "Красной книги ВЧК". вошли следственные материалы за период с начала 1918 года по осень 1919 года".

https://bookol.ru/nauka_obrazovanie/istoriya/98375/fulltext.htm

Работа почты в Российской Империи середины XIX-начала ХХ века

https://www.politforums.net/historypages/1532883639.html

А. Рабинович. БОЛЬШЕВИКИ У ВЛАСТИ. Первый год советской эпохи в Петрограде. "КРАСНЫЙ ТЕРРОР" В ПЕТРОГРАДЕ

https://document.wikireading.ru/26986

В. И. Ленин. "Две власти (диктатура пролетариата и диктатура буржуазии)" — речь на заводе Михельсона 30.08.918 г.

https://fictionbook.ru/author/vladimir_lenin_ulyanov/polnoe_sobranie_sochineniyi_tom_37_iyul_/read_online.html?page=7

Президентская библиотека рассекретила материалы о покушении на Ленина.

https://www.prlib.ru/news/1163306

Кожемяко В. С. "Покушение на Ленина". Разговор со старшим следователем РФ по особо важным делам Владимиром Соловьевым.

https://iknigi.net/avtor-viktor-kozhemyako/64968-deza-chetvertaya-vlast-protiv-sssr-viktor-kozhemyako/read/page-12.html – начало

https://iknigi.net/avtor-viktor-kozhemyako/64968-deza-chetvertaya-vlast-protiv-sssr-viktor-kozhemyako/read/page-13.html – продолжение

https://iknigi.net/avtor-viktor-kozhemyako/64968-deza-chetvertaya-vlast-protiv-sssr-viktor-kozhemyako/read/page-14.html – продолжение

col1_2 Е. Каплан и покушение на В. И. Ленина 30 августа 1918 г

https://cyberleninka.ru/article/v/f-e-kaplan-i-pokushenie-na-v-i-lenina-30-avgusta-1918-g

В. Горелик. Кровь за кровь.

https://www.proza.ru/2018/06/01/863

И. Ратьковский. Хроника белого террора в России. Репрессии и самосуды (1917–1920 гг.)

https://www.litmir.me/br/?b=562107

И. Ратьковский. Хроника красного террора ВЧК. Карающий меч революции.

https://www.litmir.me/br/?b=600429&p=1

ДЕКРЕТ ВЦИК от 30 октября 1918 года. Об обложении сельских хозяев натуральным налогом, в виде отчисления части сельско-хозяйственных продуктов.

http://istmat.info/node/31807

ДЕКРЕТ от 11 января 1919 года О разверстке между производящими губерниями зерновых хлебов и фуража, подлежащих отчуждению в распоряжение государства.

http://www.libussr.ru/doc_ussr/ussr_435.htm

Александров Ю. "СССР: логика истории". РЕВОЛЮЦИОННЫЙ РОМАНТИЗМ.

https://econ.wikireading.ru/39354

Александров Ю. "СССР: логика истории". ВЗГЛЯД БОЛЬШЕВИКОВ НА СОЦИАЛИЗМ.

https://econ.wikireading.ru/39355

Александров Ю. "СССР: логика истории". ПЕРВЫЕ МЕСЯЦЫ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ.

https://econ.wikireading.ru/39356

Александров Ю. "СССР: логика истории". ТРУДОВАЯ МОТИВАЦИЯ.

https://econ.wikireading.ru/39359

Александров Ю. "СССР: логика истории". ХЛЕБНАЯ МОНОПОЛИЯ.

https://econ.wikireading.ru/39360

Александров Ю. "СССР: логика истории". СОЦИАЛИЗМ И ТОВАР.

https://econ.wikireading.ru/39361

Александров Ю. "СССР: логика истории". ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА.

https://econ.wikireading.ru/39362

Александров Ю. "СССР: логика истории". ВОЕННЫЙ КОММУНИЗМ.

https://econ.wikireading.ru/39363

Кейнс, Джон Мейнард

https://ru.wikipedia.org/wiki/Кейнс,_Джон_Мейнард

Егор Яковлев про эсеровское подполье и покушение на Ленина.

https://www.youtube.com/watch?v=l2ZCQrlwMVs&list=PLQCYG6lKBuTY0EL2hFGwk-DhrTLn9p0PU&index=69

Евгений Спицын. "История СССР. N 76. Грaждaнская вoйнa и иностранная интeрвeнция в России. Часть I" общая характеристика периода

https://www.youtube.com/watch?v=BTIs1uA6G-0&list=PL2zbO1Ks2ovxT_VJS6xNWc7Ewaqv5efXf&index=76

Евгений Спицын. "История СССР. N 78. Военный коммунизм: что было на самом деле Часть I"

https://www.youtube.com/watch?v=23hf1ehMOQ0&list=PL2zbO1Ks2ovxT_VJS6xNWc7Ewaqv5efXf&index=78

Евгений Спицын. "История СССР. N 79. Военный коммунизм: что было на самом деле Часть II"

https://www.youtube.com/watch?v=AxCeVMjPJ9Y&list=PL2zbO1Ks2ovxT_VJS6xNWc7Ewaqv5efXf&index=79

Председатель ВЧК под шинелью носил обычную гимнастёрку и солдатские же штаны, подпоясанные ремнём. Насколько я знал по воспоминаниям о Дзержинском из прошлой жизни, он одевался так с тех пор, как Февральская революция освободила его в 17-м году из царской тюрьмы. В то время он был болен, да и сейчас не выглядел полностью здоровым.

— Владимир Ильич, вы невредимы! — с облегчением в голосе произнёс Дзержинский, сразу обратившись к Ленину. — Мне только что сообщили, что на вас совершили покушение.

— Да, Феликс Эдмундович, но со мной всё благополучно, я даже не успел испугаться, — бодро ответил Ленин.

— Вас разве не встречала вооруженная охрана, — спросил чекист, — как это было в прошлый ваш приезд на завод?

— Нет, в этот раз её не было, — подтвердил Ленин. — Я даже, знаете ли, обрадовался, ведь охрана доставляет массу неудобств, а рабочих нам бояться нечего.

— Владимир Ильич, я убедительно вас прошу и даже настаиваю на сопровождении вас охраной, — твёрдо сказал Дзержинский. — В конце концов, я обращусь в ЦК, чтобы вас убедили подчиниться партийной дисциплине.

— В этот раз склонен с вами согласиться, Феликс Эдмундович, — ответил Ленин серьёзно. — Если бы не молодой товарищ, всё могло бы кончиться худо, — и Ленин показал ладонью в мою сторону. — Моя пуля, знаете ли, досталась ему.

Председатель ВЧК повернулся ко мне. Я сделал попытку приподняться со стула, но Дзержинский приостановил моё движение.

— Не вставайте, товарищ, — он взял второй стул, поставил рядом со мной и сел на него. — Дзержинский, — представился он.

— Кузнецов моя фамилия, — ответил я, — вот мои бумаги, — и полез правой рукой доставать документы из внутреннего кармана пиджака. Вынул командировочное предписание и разрешение на отпуск за подписью Сталина и вручил Дзержинскому.

— Везли хлеб в столицу? — глядя на предписание, спросил Феликс Эдмундович.

— Да, вот до Петрограда довёз, — я одной рукой пытался развернуть сложенный вчетверо акт приёмки хлеба от наркомпрода Северной коммуны.

— Позвольте я, — Дзержинский взял у меня из руки листочек, развернул его и прочёл. — А в Москве по обратной дороге решили задержаться?

— Товарищ Сталин мне отпуск разрешил, — ответил я. — В Москве я живу. Отсюда в полк ЧК мобилизовали. А вообще я из рабоче-крестьянской уголовно-розыскной милиции, — рассказал о себе еще немного, подумав, что лишь бы он дальше про более ранние года не спрашивал, иначе придётся амнезию симулировать.

Для подтверждения своих слов я показал сохранившееся у меня удостоверение от Розенталя. Дзержинский взглянул на дату:

— В милиции вы с зимы.

— Ну да, — согласился я, — давно уже работаю. А как работаю, это у товарища Розенталя можно спросить.

— А в полк ЧК как попали? — поинтересовался Дзержинский.

— Товарищ Петерсонс из ЧК Городского района направил, — пожав здоровым плечом, ответил я. — Приходилось с ним сталкиваться. Анархистов разоружали на Малой Дмитровке, Савинкова выслеживали.

— Розенталь и Петерсонс… Кузнецов, — Дзержинский своим почти немигающим взглядом посмотрел на меня в упор, что-то вспоминая. — Вы были летом в Ярославле?

— Было такое, с напарником, по служебным делам, — не стал отнекиваться я, — аккурат в момент тамошнего мятежа.

— Я вспомнил рапорты о ярославских событиях, — сообщил Председатель ВЧК, — там упоминалась ваша фамилия, и ещё одного сотрудника уголовно-розыскной милиции.

— Никитин это, напарник мой, — кивнул я. — Тоже в Красной армии сейчас, мобилизовали. — у меня уже стал слегка заплетаться язык и откуда-то накатила слабость.

— Мы с вами на днях ещё подробно побеседуем, — сказал Дзержинский, заметив моё состояние и вставая со стула. — Обязательно приходите и найдите меня в помещении ВЧК. Отдыхайте, товарищ Кузнецов.

Я тоже поднялся на ноги, покачнувшись и схватившись за спинку стула правой рукой.

— Вы, товарищ, до дома сможете добраться? — спросил меня Ленин, присутствовавший при нашем кратком разговоре с Дзержинским.

— Как-нибудь доберусь, товарищ Ленин, — попытался бодриться я, но был им энергично прерван:

— Нет, не возражайте! Степан Казимирович, — обратился Ленин к шофёру, — будьте добры, отвезите, раненного молодого товарища до дому.

— Хорошо, Владимир Ильич, — ответил Гиль, шагнул к двери и остановился, ожидая меня.

Я смущенно поблагодарил, попрощался с присутствующими и вслед за шофёром вышел за дверь. Предложение Ленина было очень кстати. Сил уже не чувствовалось, и добираться домой по темнеющей вечерней Москве мне было бы и вправду не так уж легко. Ещё пришлось бы пропуск на выход из Кремля заказывать, пешком бы меня никто через ворота не выпустил.

До дому меня Гиль довёз довольно быстро. Остановился в темноте у подъезда, не глуша мотор, подождал пока я выползу из машины, дружелюбно мне кивнул своей головой в кожаной фуражке и отъехал под звуки нескольких резких хлопков выхлопной системы автомобиля. И чего я на него взъелся тогда на заводе Михельсона? Он же не охранник, он шофёр из бывшего Императорского гаража. Да и никто здесь не знает, что такое охрана государственных деятелей, нет такой службы и навыков таких ещё не появилось несмотря на годы народовольческого и эсеровского террора. Кому как повезёт, так и охраняются. (Александр Кузнецов ошибается, во всяком случае, в вопросе охраны царя. Существовали службы охраны Российского императора: col1_0 конвой, Дворцовая полиция, а с 1906 года Особый отряд охраны, который обеспечивавший физическую безопасность царя при выездах за территорию дворцовых резиденций. — прим. автора)

Поплёлся по тёмной лестнице к себе домой. Начал ковыряться ключом и открывать дверь, как вдруг дверь распахнулась сама. На пороге стояла встревоженная Лиза. Увидела спрятанную под пиджаком руку, углядела запачканную побуревшей кровью дырку на пиджачном рукаве и побледнела. Я ж вроде предупреждал, что могу поздно прийти, а вот поди ж ты, всё равно волновалась. На душе стало тепло и чуточку стыдно, и я попытался ей ободряюще улыбнуться.

— Сашенька, что с тобой? — кинулась она ко мне, схватив за здоровую руку и с опасением глядя на раненую.

— Да вот, солнышко, не поверишь, на митинг ходил Ленина послушать, — пытался отшутиться я.

— Что же там у народа до перестрелки дошло? — с удивлением спросила она. — Или это бандиты по дороге напали? — предположила она более вероятную причину.

— Нет, ни то и ни другое, — ответил ей входя, снимая пиджак и морщась от движения рукой. — На Ленина на митинге покушались, я это покушение сорвал, но и самого пуля краешком задела. Лизонька, не волнуйся, доктор уже осмотрел и повязку, как видишь, наложил, ничего страшного, по касательной кожу поцарапало, — поспешил успокоить я девушку.

— Слава Богу! — у Лизы отлегло от сердца, хотя она всё ещё с небольшим сомнением смотрела на мою замотанную руку. — А что ты на митинг ходил и мне не сказал? — перешла взволнованная девушка в наступление. — Вместе бы пошли, я бы с тобой тогда была.

— Да вот, предполагал, что Ленин может быть, но точно не знал, хотел сам сначала посмотреть, — уклончиво ответил я. — Вдруг и отменилось бы, или кто другой приехал. В другой раз вместе сходим, обязательно, — пообещал я. — А так подумал, что интересно послушать, что народу говорят, чего ждать.

— Да, мне тоже хочется нового узнать, — поуспокоившись, согласилась Лиза, — я на митинги одна не ходила, как-то неловко мне одной было, без тебя.

Лиза, конечно, другое имела в виду, когда упрекала меня в том, что вчера я не взял её на завод Михельсона. Но что-то подзапустил я культурную программу для своей девушки, подумал я. Вначале понятно, переезд, новая работа, обустройство на новом месте. Вечерние рейды у меня и служебные надобности, но ведь потом бывали и свободные вечера. Да, и нечастые книги, и газеты мы читали, друг другом занимались ко взаимному огромному удовольствию, но этим же жизнь не ограничивается. Лиза у меня молодая, образованная, активная. Телевизора нет, так хоть в общественные места её сводить для новых впечатлений, в театр, в синематограф или, там, на митинг? Сделал зарубку в памяти, что надо этим обязательно озаботиться, если всё хорошо в ближайшее время сложится. И про театры узнать, работают ли они сейчас. Вот, вспомнил, можно ещё на поэтические и литературные вечера с Лизой сходить, может ей понравится. В это время такие собрания, кажется, часто устраивались, где поэты и писатели, как известные, так и молодые, читали свои произведения перед публикой. Там можно и будущих классиков повстречать: Маяковского, который переедет в Москву, правда, не помню когда, или Есенина.

Лиза принялась хлопотать вокруг болезного и однорукого меня. Помогла мне освободиться от портупеи, усадила за стол, налила горячего чаю и положила мне в миску картошки с капустой, взяла мой пиджак, замыла на нём кровь холодной водой и повесила сушиться. Потом села рядом со мной за стол и так и сидела молча, опираясь своим милым личиком на поставленную локтем на стол руку и тихо улыбалась чему-то, глядя как я ем.

— Чему ты так улыбаешься? — спросил я, смотря на неё и сам невольно расплываясь в улыбке.

— Радуюсь, — тепло ответила Лиза. — Много ли человеку нужно для счастья…

Я согласно промолчал. Всё понятно, что тут ещё скажешь.

Уже когда убирали и мыли посуду, вернее, Лиза убирала, я попытался влезть с помощью, но был отправлен обратно за стол, Лиза вдруг внезапно нахмурилась, будто вспомнив что-то.

— Что-то сегодня случилось, солнышко? — заметил я.

— Нет, сегодня не случилось, но… Рогова нашли, убитым. Часть девиц из нашей канцелярии шушукались и на меня с опаской поглядывали. И Розенталь приходил, про тебя выспрашивал и смотрел как-то не так, нехорошо.

— Я сам к нему завтра утром зайду, — сказал я уверенным тоном. — Ничего он не знает и не сделает. Ты же не бойся и отпирайся от всего. Кроме неясных подозрений на уровне слухов ни у кого ничего иметься не может.

Подошёл к Лизе, обнял её здоровой рукой, прижал к себе. Она прильнула, положила голову мне на плечо и замерла. Погладил её по затылку, провёл рукой по её тёмным волосам, поцеловал макушку:

— Всё будет хорошо, моё солнышко, — сказал я тихо. — Вот увидишь.

Лиза согласно шевельнула головой и обхватила меня обеими руками. Так и стояли мы несколько минут. Я гладил её и шептал всякие ласковые слова, она прижималась всем телом и не хотела отпускать. В конце концов она оторвалась, успокоенная, и стала расстилать постель. А вот я был внутри на самом деле не так уж уверен, как ей говорил. Кто знает, что этому Розенталю стало известно. Однако с другой стороны, обнаруживаемых следов мы не оставили, видеть никто нас не видел, а подозрения свои пусть оставят себе. Ладно, завтра посмотрим, подумал я и отправился спать.

На следующее утро мы с Лизой выдвинулись из дома и зашагали на Третий Знаменский. Лиза держалась за мою руку и уверенно шла, постукивая невысокими каблуками туфелек по мостовой. Слегка ноющая раненая моя рука скрывалась под накинутым поверх пиджаком, который был Лизой в месте пулевого ранения застиран и заштопан, и я чувствовал тёплую благодарность своей девушке, что и не преминул выразить ей утром и словами, и действиями. С утра было прохладно, сентябрьские ночи уже становились холодными, так что я слегка ёжился под расстёгнутым лёгким пиджаком, но солнце должно было нагреть воздух к полудню. До уголовно-розыскной милиции мы дошли как всегда быстро, я довёл Лизу до двери в её канцелярию, а сам направился к Розенталю.

Комиссар милиции оказался на своём месте. Он сухо поздоровался в ответ на моё приветствие, увидел мою раненую руку, сжал челюсти и принялся сверлить глазами. Я выждал минуту, поиграв в гляделки, потом сказал:

— Я так понимаю, нормального разговора у нас почему-то не получается. У вас, товарищ Розенталь, ко мне какая-то неприязнь случилась, что вы так на меня уставились.

Розенталь скривился:

— Кузнецов, сдай сюда револьвер.

— Не вы мне его давали, не вам и отбирать. И я вам сейчас не подчиняюсь, — парировал я. — И для начала такого душевного разговора, хотел бы узнать чем обязан такому приёму.

Рука Рознеталя дёрнулась было к револьверной кобуре на поясе, но что-то его остановило, то ли мысль, что я стреляю всяко лучше и быстрее его, то ли подумал, что это будет не лучший выход из ситуации. Розенталь разлепил сжатые губы и выдавил:

— Какие у тебя были отношения с Роговым?

— Я одного Рогова знаю, из соседней группы, мартыновской. С ним – никакие, помню только такого и всё, — пожал плечами я.

— Убили его третьего дня, — прищурился Розенталь, — ничего не скажешь по этому поводу?

— Где убили-то? В перестрелке, в облаве?

— Вечером подстерегли и убили, — сказал комиссар, смотря в упор на меня. — И ты в тот вечер в Москве появился, в милицию заглядывал. Тебя видели, когда ты Соколову свою искал.

— И что? — спросил я. — Что-то не понимаю изгибов ваших мыслей.

— А то, что Рогов проявлял к ней настойчивое внимание, как девицы рассказывали, — ответил Розенталь.

— Это что ж получается, я на фронт, а он к моей жене клинья подбивать? — возмущённо заявил я. — И я ещё жалеть должон, что его убили на днях?

— А не ты ли его убил? — пояснил наконец свои обвинения комиссар милиции. — Приехал в Москву, узнал о попытках Рогова, подстерёг и убил, из ревности.

"Что-то Розенталь допрос совсем неправильно ведёт, — подумал я. — Кто ж так спрашивает".

— И ранен ты внезапно оказался, а когда приехал, невредим был, — добавил комиссар. — Рогов в тебя стрелял, но ранил, а ты его уложил, в сердце единственным выстрелом, ты же всегда метко стрелял.

"Не единственным и не в сердце", — чуть было не ляпнул я, но вовремя спохватился. Хорош я, комиссара критиковал, а сам чуть по-глупому себя не выдал, я же не мог знать, сколько раз в Рогова стреляли. А Розенталь-то каков! Помолчал немного, глядя на Розенталя, потом начал говорить:

— То есть вы считаете, что я по служебной надобности неожиданно прибыв в Москву, в тот же вечер успел узнать, что этот Рогов домогается до моей жены, и успел тут же найти и подстеречь где-то Рогова? Я даже не знаю, где он жил, чтобы его у дома выслеживать.

— Его не у дома убили, — заметил комиссар.

— Ну тогда тем более, — усилил своё утверждение я. — Где его в Москве искать? Что касательно ранения. Советую вам позвонить товарищу Дзержинскому в ЧК и узнать, где я получил эту рану. Вон, аппарат у вас на столе. Звоните тотчас, чтобы боле не сумневаться.

Розенталь протянул руку к телефону, не отводя от меня взгляда, как будто ожидал, что я вытворю невесть что, снял трубку, крутанул ручку и назвал телефонистке номер ВЧК. На том конце провода ответили, и комиссар попросил к телефону Дзержинского. Железный Феликс, видимо, оказался в здании ВЧК, и через какое-то время Розенталь начал говорить в трубку:

— Здравствуйте, товарищ Дзержинский. Это Розенталь из уголовно-розыскной милиции…

— У вас ко мне тоже вопрос, товарищ Дзержинский? Благодарю. Вопрос мой насчёт ранения моего бывшего сотрудника Кузнецова…

— Ах, и у вас тоже о нём?.. А что случилось?…

— В товарища Ленина?! Контры, буржуи недобитые!.. Расстреливать их всех надо!.. — стукнул Розенталь кулаком по столу.

— Да, товарищ Дзержинский, только строго по революционному суду…

— Что? Кузнецов?! Да?!..

— Да… Очень способный товарищ, один из лучших…

— Раскрываемость у товарища Кузнецова с напарником была хорошая… Да, с товарищем Никитиным… Оба были в Ярославле…

— Сейчас оба мобилизованы в рабоче-крестьянскую Красную Армию…

— Да, товарищ Дзержинский. Обязательно передам товарищу Кузнецову…

— Всего доброго!..

Розенталь положил трубку, посмотрел на меня исподлобья, помялся и выдавил из себя:

— Извини, товарищ Кузнецов. Подозрения оказались необоснованны…

— Бывает… — пожал я плечом.

— Пойми правильно. Рогов неплохо справлялся. Хороший сотрудник был. И раскрываемость у него была выше среднего. Крупных банд не брал, но мелкие преступления раскрывались, — словно попытался оправдываться комиссар. "Понятно, мелочь хитровцы сливали, а сами большие куши хапали", — подумал я и сказал, чтобы что-то ответить:

— Ну, раз непоняток у нас с вами больше нету, — я стал поворачиваться, чтобы уходить.

— Товарищ Дзержинский просил тебе передать, что хочет с тобой встретиться. Зайди к нему в ближайшее время, — сказал Розенталь.

— Понял. Зайду, чего ж не зайти, — кивнул я. — Ну, бывайте тут.

Розенталь тоже что-то пробурчал напоследок, и я вышел, плотно закрыв за собой дверь. Встал, прислонился к стене, еле слышно выдохнул, вытер лоб. Постоял немного, потом медленно пошел в сторону канцелярии, пока никто не прошёл по коридору и не увидел меня, без сил стоящего у стенки. С Розенталем не очень хорошо расстались, жаль, хотя отношения у нас и так-то не особо складывались. Скоро Розенталя переведут на другую работу, как я помнил, в республике создадут отделы уголовного розыска, а первым начальником МУРа станет моряк-балтиец Александр Трепалов, под руководством и при личном участии которого и были разгромлены все крупные многочисленные московские банды Гражданской войны.

Подойдя к рабочей комнате Лизы я уже перевёл дух, поэтому когда я открыл дверь, просунувшись в проём здоровым плечом, вид у меня был бодрый. Поздоровался с присутствующими, улыбнулся Лизе и помахал ей рукой.

— Я от товарища Розенталя. Всё в порядке, ему товарищ Дзержинский звонил, просил меня прийти по одному важному делу. Так что сейчас я в ВЧК, вечером приду, — сказал я при всех, чтобы не было больше инсинуаций и слухов насчет нас с Лизой и Рогова. Сидевшая с нахмуренными бровями на насупленном личике Лиза обрадованно засияла и закивала своей красивой головкой. Потом помахала мне ладошкой, и я прикрыл дверь канцелярии. Ну что ж, теперь в ВЧК.

Визита в ВЧК и самого Дзержинского я не очень опасался, по крайней мере, пока. Ну, во-первых, избавив вождя мирового пролетариата от предназначенной ему пули, я стал сиюминутным, правда, но своего рода героем, и, значит, не должен я навлечь никаких подозрений, а ровно наоборот. Во-вторых, думал я, не должна моя личность представлять никакого дополнительного интереса для Чрезвычайной комиссии и для верхушки большевиков. Да кто я такой в их глазах? Бывший солдат, бывший крестьянин, беспартийный, не занимавшийся политикой, полуграмотный красноармеец. Да таких сейчас миллионы, вовлеченных в революцию бывших крестьян. А в-третьих, ни Дзержинский, ни кто-либо в "кровавой" ВЧК не стали бы ничего враждебного со мной предпринимать без явных доказательств контрреволюционной деятельности. Я ж не из имущих классов и не бывший офицер, чтобы меня априори в чём-то подозревать.

Те, кто рисовали в моём прошлом мире Дзержинского как "палача", как мне кажется, безбожно врали и творили миф в угоду чьим-то политическим взглядам конъюнктуре. С современной точки зрения, что можно поставить в вину Дзержинскому, так это его отстаивание в спорах с наркомюстом и ревтрибуналом права для ВЧК выносить приговоры, относясь к части собственных граждан как будто к врагам по законам военного времени. После многих мирных лет такое кажется нам жестоким и сильным превышением полномочий, однако тогда в ситуации краха прежней системы судопроизводства и юриспруденции пришедшим к власти революционерам это было совсем не ясно, особенно в условиях войны и вооруженного сопротивления части населения. В прежней реальности 2 сентября 1918 года постановлением ВЦИК Советская республика была объявлена военным лагерем, а сейчас я не знаю, произойдёт ли это здесь, в этом мире. Через несколько дней узнаю, но, как мне кажется, положение сейчас не такое тяжёлое, и покушение на Ленина не удалось, так что посмотрим.

В моём прошлом даже автор книги о "красном терроре" С. П. Мельгунов, которого допрашивал Дзержинский, не смог сказать лично о нём в своих воспоминаниях ничего плохого. К слову сказать, допрашивался тогда Мельгунов в сентябре 1918 года, вскоре после убийства Урицкого, ранения Ленина и объявления "красного террора". Историк Мельгунов был активным членом антисоветского "Союза Возрождения", но у ВЧК против него не было никаких явных улик, и вскоре Мельгунов был выпущен. За всё время жизни в Советской России до своей эмиграции участник антисоветских подпольных организаций Мельгунов арестовывался пять раз. Что можно сказать о таком "красном терроре", когда подобного подпольщика ВЧК не только арестовывала, но ведь соответственно и выпускала потом без последствий столько же раз? Так и хочется сказать: "Пять раз, Карл!" Хотя, если верить книге самого Мельгунова о "красном терроре", его должны были бы все пять раз расстреливать с жестокими пытками.

Кстати, именно пыток в ВЧК я совершенно не боялся, по причине запрета таковых в ВЧК в принципе. Дзержинский, насколько я когда-то читал, был ярым противником истязаний и прочих методов физического воздействия. Пытки категорически исключались не только лично Дзержинским, но многими другими лидерами большевиков и левых эсеров. В моём мире в октябре 1918 года ЦК партии большевиков осудил публицистическую статью партийных руководителей города Нолинска, призвавшую начать использовать пытки по отношению к контрреволюционерам, а само партийное печатное издание, выпустившее статью, закрыли. И как я помнил из моей прошлой истории, осенью 1918 года Дзержинским была проведена чистка ЧК от случайных людей, аферистов, и около 60 чекистов, совершивших должностные преступления, было расстреляно. По воспоминаниям того же Мельгунова во время своих арестов он сталкивался среди таких же как он арестованных и с бывшим чекистом, и с бывшим комиссаром, и красноармейцами и с "революционным" матросом, схваченным за зверства. Как нашёл позднее один из историков, при Дзержинском была особая группа верных чекистов, раскрывавшая злоупотребления госчиновников, бюрократов, взяточников и насильников, рядящихся в "коммунистические одежды".

Хотя, пожалуй, не стоит мне благодушествовать и считать первых чекистов эдакими добряками. Если бы имелись какие-либо доказательства контрреволюционной деятельности или уголовного преступления в ВЧК могут запросто и расстрелять, подумал я. Причём в это хаотичное бурлящее время и расстрелы могли быть непредсказуемыми, в зависимости от ситуации или личности. Как я читал когда-то в той жизни, за первое полугодие 1918 года все ЧК страны расстреляли около 200 человек, причём большинство за бандитизм и прочие уголовные преступления, а когда в прошлой реальности после мятежа левых эсеров ВЧК вместо Дзержинского временно возглавил Петерс, чрезвычайные комиссии по России расстреляли тогда за один июль немного более 150 человек и за август уже 400. Правда, это происходило уже в более тяжёлой и тревожной обстановке: после убийства Володарского в июне, после Ярославского восстания и в разгар мятежа чехословацкого корпуса. Даже наказания преступникам без налаженной судебной системы часто определялись в то время случайно, в зависимости от сложившейся обстановки. В предыдущей моей реальности после ранения Ленина на местах по собственному почину произошло ужесточение наказаний за все, в том числе и за уголовные преступления, и случился стихийный всплеск расстрелов как контрреволюционеров, так и уголовников, и, к сожалению, даже просто подозреваемых в контрреволюционной деятельности в связи с происхождением или бывшим офицерским званием. Такие самочинные расстрелы проводились тогда, в том, другом сентябре 1918 года во многих городах и посёлках безо всяких указов из центра и даже не обязательно органами ЧК, как реакция на покушения и на угрозу Советской власти. В этом мире подобного развития событий, к счастью, удалось избежать.

А я тем временем подходил к зданию ВЧК. Всероссийская Чрезвычайная Комиссия в это время находилась не в ставшим позднее известным бывшем доходном доме страхового общества "Россия" на Большой Лубянке дом 2, но была, однако, на той же улице Большая Лубянка. ВЧК сейчас размещалась по адресу дом 11 дальше по улице и занимала трёхэтажный дом также бывшего страхового общества "Якорь", а в так называемый "Большой Дом" в начале улицы должна будет переехать гораздо позже, к середине 1919 года.

На входе меня остановил вооружённый матрос. На вопрос к кому направляюсь я назвал Дзержинского, сказал свою фамилию, пояснив, что из уголовно-розыскной милиции и встав в стороне, принялся ждать, пока матрос получит насчёт меня указания. Через небольшое время он мне предложил самому подняться наверх и объяснил, где находится кабинет Председателя ВЧК. Поднявшись по двухмаршевой лестнице на один этаж, я подошёл к повороту коридора. Председатель ВЧК занимал угловой кабинет на втором этаже. Постучавшись и услышав в ответ "Да, да, входите", я потянул на себя двустворчатую деревянную дверь. За ней увидел Дзержинского во всё той же солдатской форме, держащим в руке медный чайник литра на два.

— Товарищ Кузнецов, здравствуйте, проходите, — поприветствовал меня хозяин кабинета. — Хотите чаю?

— Благодарствую, не откажусь, — ответил я входя в комнату и с любопытством оглядывая её. В её стенах с двух угловых сторон были узкие и высокие окна, у одной из стен стоял высокий металлический шкаф, оставшийся, видимо, от прежних хозяев здания. У другой стены стояла раздвижная ширма, из-за которой виднелась металлическая кровать, застеленная серым солдатским одеялом. На крючке вешалки висели шинель и фуражка.

Дзержинский показал мне рукой на стул, стоявший рядом со сдвинутыми канцелярскими столами. На деревянных столешницах было разложено множество бумаг, на столе стояли два вычурных по нынешнему времени телефона, а ещё один висел на стене. Кроме бумаг на столе находился письменный прибор с чернильницей и пресс-папье. Сам Дзержинский взял с тумбочки у стены два стоявших на блюдцах гранёных стакана, разлил в них кипяток из медного чайника, затем добавил в них заваренный чай из простенького керамического чайничка. Чай был пустой, без сахара и хлеба, но, как я понимаю, Дзержинский не использовал своё служебное положение и питался обычным пайком, который был вряд ли сильно лучше моего красноармейского, всё же Феликс не барствующий глава Петросовета Зиновьев. Но даже просто горячий чай был как нельзя кстати, так как в этом здании с толстыми стенами было холодновато, да и на улице было прохладно.

Мы уселись у бокового стола, я взял в здоровую руку за верхний краешек стакан, и мы отхлебнули обжигающий напиток. Я не удержался и, кхекнув, с шумом выдохнул, на что-то Дзержинский понимающе усмехнулся. За чаем чекист начал расспрашивать меня о службе в милиции, обезвреживании бандитов, вспомнили о разоружении анархистов, затем разговор переключился на поиски Савинкова и наши с Никитиным приключениях в Ярославле. Расспросил меня Дзержинский и о Царицыне, и я рассказал в общих чертах о раскрытии там подпольной офицерской организации, всё равно начальник Царицынской ЧК Червяков мог что-то и сам сообщить Дзержинскому. На третьем стакане чая этого долго разговора Дзержинский сделал мне предложение, от которого, как он понимал, я не имел права отказываться:

— Товарищ Кузнецов, переходите к нам в ЧК. Нам нужны такие люди. Здесь, в ЧК мы имеем сейчас важный фронт борьбы за революцию!

Я опешил, не готов был я к такому неожиданному предложению. И ответственность здесь выше, и на виду будешь. К тому же неизвестно, как потом повернётся, вдруг начнут чистки проводить и о моём прошлом разузнавать. А сейчас что мне делать, как отвечать? Или согласиться? В ВЧК под начальством самого Дзержинского может быть наоборот безопасней, и возможностей для влияния на историю больше может предоставиться.

— Так, товарищ Дзержинский, как же так, я же беспартийный? — спросил я удивлённо. — Никогда политикой не занимался и в партиях не состоял.

— Главное, товарищ Кузнецов, — ответил Дзержинский, — что вы твёрдо стоите за революцию и за нашу Советскую власть. Проявите себя, и я готов дать вам рекомендацию в партию большевиков. Я телеграфирую в Царицын, что вы переводитесь в распоряжение ВЧК.

Я подумал немного, а потом медленно сказал:

— Это, товарищ, Дзержинский, большое, серьёзное предложение. Только загвоздка одна есть.

— Какая загвоздка вам препятствует, товарищ Кузнецов? — спросил мой собеседник.

— Я слово дал, — сказал я.

— Кому? Какое слово? Что вы не поступите на службу в ВЧК? — в свою очередь удивился Дзержинский.

— Товарищу Сталину, — ответил я. — Когда его про отпуск спрашивал. Я обещал, что вернусь потом в Царицын.

Дзержинский замолчал, потом согласно на мгновение прикрыл глаза:

— Да, это уважительная причина, товарищ Кузнецов, слово надо держать. Я, признаюсь, думал вам поручить организацию охраны Владимира Ильича, раз вы очень вовремя предотвратили от него недавнее покушение.

— Если дозволите, товарищ Дзержинский, то есть у меня мысли кой-какие об этом… — несколько смущённо тем, что отказал Дзержинскому, произнёс я.

— Готов вас внимательно выслушать, — откликнулся Дзержинский, посмотрев прямо на меня.

Высказал ему свою идею, что шофёр охранником быть не может, он занят автомобилем, в дороге у него даже руки заняты управлением, да и во время остановки его задача не отстреливаться, а тронуться с места и уехать, увозя охраняемого от нападения. Нужен дополнительный настоящий охранник, находящийся всё время рядом с человеком и способный уберечь и укрыть его от угрозы и открыть ответный огонь при необходимости. С этими, в общем-то простыми мыслями Дзержинский сразу согласился. Далее я заметил, что любой умеющий палить из нагана не подойдёт. Нужен сотрудник с опытом вооружённых столкновений с бандитами, например из милиции или ЧК, решительный, находчивый и не теряющийся в сложных ситуациях, метко стреляющий, а кроме того наблюдательный, чтобы успеть заранее обнаружить угрозу. Ему придётся смотреть на окружающих, отслеживать их поведение и действия. Перед покушением даже эсер-террорист может вести себя необычно и отличаться от окружающих, что можно заметить.

— Замечательно, — сказал Дзержинский, — значит, решим так. Вы же пробудете в Москве некоторое время до излечения?

— Ну да, наверное, пока рука слегка заживёт, — покивал я.

— Тогда я телеграфирую в Царицын, что вы немного задержитесь по причине ранения. Соберем группу проверенных товарищей, и вы в эти дни организуете с ними занятия. По всем вашим мыслям. По рукам?

— По рукам, товарищ Дзержинский, — теперь уже без сомнений согласился я.

В завершение разговора Председатель ВЧК попросил меня описать на бумаге вчерашнее происшествие с покушением на Ленина и предложил воспользоваться своим стоящим на столе письменным прибором. Я замялся:

— Товарищ Дзержинский, а карандашом можно? Не приучен я чернилами писать, буквы совсем корявые получаются, и то клякса, то бумага рвётся, — честно признался я.

Дзержинский не возражал, и я, поместившись сбоку от стола ПредВЧК, начал писать сочинение на тему "как я провёл вчерашний вечер". Вопросов, почему я оказался на заводе Михельсона, я не опасался. Известно было, что по пятницам в некоторых местах Москвы, в том числе и на заводе Михельсона, лидеры правящих партий, большевиков и левых эсеров, и видные лица Советской власти выступают на митингах перед народом. Ну а то, что в эту пятницу выступал Ленин, ну мне так повезло. Исписав короткими простыми предложениями две тетрадных страницы своим полупечатным почерком без "ятей" и "еров", а также сделав несколько намеренных ошибок, я отдал заполненный с обеих сторон листок Дзержинскому. Тот оторвался от прочтения каких-то документов, вложил листок в картонную папку, объяснив, что будет знакомиться со всеми материалами позже. Дзержинский выписал мне пропуск на выход и, встав из-за стола, пожал мне руку и предложил зайти к нему в ВЧК послезавтра с утра. Я подтвердил, что обязательно приду, попрощался и шагнул к двери. Потом вспомнив кое-что, оглядел кабинет ПредВЧК и сказал:

— Хороший у вас кабинет, товарищ Дзержинский. Не обижайтесь только, однако я бы посоветовал его поменять на другой.

— Почему вы так считаете? — поинтересовался Дзержинский, подняв голову от бумаг.

— Второй этаж, окна на улицу. Вас здесь видно может быть, и на совещания коллегии ВЧК небось собираетесь, вечерами свет горит. Если бы я был контрреволюционером и затаил зло на ЧК, я бы кинул с улицы пару гранат в окно, как мы с товарищами Громовым и Никитиным в Ярославле проделали. И всем здесь каюк наступит. И вам, товарищ Дзержинский, и вашим товарищам.

Дзержинский задумался на секунду и согласно качнул головой:

— Благодарю вас за ваше предупреждение, товарищ Кузнецов. Мы обязательно его учтём.

Спустившись по бывшей когда-то роскошной лестнице к выходу, я показал матросу пропуск и вышел на улицу. Вдохнул полной грудью, улыбнулся плывущим по небу облакам. А жизнь-то наладилась! Подозрений нет, у Дзержинского я на хорошем счету. И в Москве с Лизой какое-то время побуду. Хорошо! Поправил пиджак, накинутый поверх левого плеча, переместил слегка поудобнее руку на перевязи и зашагал домой. Попробую одной рукой ужин нам приготовить, а там и Лиза придёт.

В воскресенье мы с Лизой отсыпались, отдыхали, бродили по зелёным бульварам и, как сказали бы в моём прошлом времени, гуляли "по старой Москве". Сейчас в это время Москва не такая уж "старая" и многим кажется обычной, но от этого смотрится не менее уютной и привлекательной.

Ну а в понедельник с утра в ВЧК, и там до вечера, и в последующие дни тоже, "как на работу". Занимался с группой из четырёх выделенных Дзержинским чекистов. Трое достаточно молодых, не старше меня нынешнего, один постарше, с опытом уличных боёв в Москве в 1905 году. В перестрелках участвовали все, кто с полицией, кто с бандами, кто-то во время подпольной работы на захваченной германскими войсками Украине, так что опыт есть. Начал с удобного ношения и быстрого выхватывания оружия. Моей поясной и подмышечной кобурами поразились, но сначала в негативном смысле – зачем такой огород городить? Понимание пришло чуток попозже, когда предложил посоревноваться, кто раньше окажется с готовым к бою оружием в руках. Против удобного снаряжения и моих наработанных навыков никто из них ничего сделать не смог, особенно когда закрытая кобура у кого-то не захотела быстро расстегнуться, или курок нагана за карман пиджака при вынимании зацепился или заткнутый за пояс револьвер выпадал при резких движениях в неподходящий момент. В общем, озадачил их устройством себе амуниции ношения оружия и тренировкой быстро выхватывать. Наличие финки у меня их удивило, но все вопросы отпали, когда рассказал, как она нам с Никитным и Громовым в Ярославле жизни спасла.

Дальше пошла наработка навыков наблюдения за людьми, выезжали на митинги, смотрели как кто себя ведёт. Проводили "практические" занятия, когда одному нужно было угадать, кто из остальных "готовится к покушению", в то время как другие вели себя как обычная публика. Прорабатывали возможности попыток нападения на охраняемых людей и как эти попытки можно предотвратить. Учились работе в паре, вести наблюдению по секторам или на ближнюю и дальнюю зону. Выписывали правила при выходе из автомобиля, посадке в него, при поездке или пешем сопровождении. Настоял на том, чтобы заранее знакомились с пунктами поездок охраняемого лица и изучали место, подходы, выходы. Пообщался с Гилем, водителем Ленина, объяснил требования при вождении автомобиля с пассажиром, поведение при нападении или остановке. Надеюсь, истории с задержанием автомобиля Ленина бандой Кошелькова как в моей предыдущей реальности в январе 1919 года здесь не произойдёт, а то мало ли как там могло повернуться.

Кроме работы выполнил я в эти дни и данное себе ранее обещание заняться с Лизой культурным досугом. Театральный сезон еще не начался, и в самих театрах смотреть было пока нечего, премьеры будут к ноябрю. Однако можно было ходить на артистические вечера и выступления актёров в различных залах, читавших стихи или разыгрывавших отрывки из пьес, и мы с Лизой были на одном из таких вечеров. Плата была по возможности, кто хлебом, кто маленьким мешочком муки или кусками сахара, кто поленом для печки. Артисты "подхалтуривали", и не в уничижительном смысле, а пытались подработать и прокормить себя и семью. Декрет Совнаркома "Об объединении театрального дела" о субсидировании театров будет подписан только через год, в августе 1919 года. Сходили мы как-то и на постановку пролеткультовского театрального кружка. Мне его агитационное действо показалось очень примитивным, да и Лиза, воспитанная на классике, не была в восторге от подобных экспериментов. Были два раза и в синематографе, на снятых ещё в царское время "Барышне-крестьянке" по повести Пушкина и на фильме "Миражи" по повести Л. Чарской с актрисой Верой Холодной в главной роли. Ну что могу сказать, хм, необычно, всё же немое кино надо уметь смотреть. Я-то из детства только Чарли Чаплина помнил. А Лизе очень понравилось. Читал в газетах, что снимаются новая, советская "фильма": комедия по сценарию А. Луначарского "Уплотнение" и "Барышня и хулиган" по сценарию Маяковского и с ним же в главной роли, но они выйдут только в конце этого, 1918 года, или в начале 1919.

Остальные же газетные новости не радовали. Германские войска захватили к этому времени не только Прибалтику, Белоруссию, Украину, Крым и Ростов, но и Грузию. Турецкая армия в сентябре 1918 года заняла Баку, а местные советские отряды не имели достаточно сил для сопротивления. В ответ на действия турецких войск советское правительство разорвало Брестский договор в части, касающейся Турции. Англичане, хоть также и пытались своими военными подразделениями из Персии безуспешно препятствовать захвату Баку Турцией, но вместе с тем расстреляли вывезенных против воли из Баку 26 большевистских комиссаров. В Закаспийской области в Асхабаде эсеры и меньшевики подняли вооруженное восстание и расстреляли членов Асхабадского Совнаркома, отряд красноармейцев и приехавших из Ташкента представителей Советского Туркестана. Не имея достаточно собственных сил для противостояния со столицей Туркестана восставшие эсеры и меньшевики обратились за помощью к британскому командованию из расположенной рядом Персии. Советская власть в Туркестане сохранялась, но Советский Туркестан оказался в изоляции от Советской власти в России.

В эти же дни части чехословацкого корпуса под командованием С. Н. Войцеховского и Сибирской армии Временного Сибирского Правительства под командованием генерала А. Н. Гришина-Алмазова заняли большую честь территории Урала, взяли Екатеринбург, правда, произошло это более чем на месяц позже, чем в моей прошлой реальности, но тем не менее произошло. Южный Урал еще был частично "красным", Нижний Тагил пока не был взят, и отряды Н. Д. Каширина и В. К. Блюхера оказывали белым немалое сопротивление. Командующий Восточным фронтом Красной Армии левый эсер бывший подполковник М. А. Муравьев был отозван, а на должность командующего назначен бывший полковник И. И. Вацетис. Красная армия в это время находилась в состоянии формирования, складывалась из разрозненных разновооружённых отрядов. Вспомнились прочитанные в прошлой жизни слова И. И. Вацетиса, вступившего в командование огромным растянутым фронтом: "Это не армия, это скорее кордон для ловли контрабандистов".

И ещё больше не радовали известия о терроре на Урале и в Сибири. Как и в моей бывшей реальности, сейчас в захваченном Екатеринбурге идут аресты, самосуды и расстрелы без суда. По прочитанным в прошлой жизни историческим исследованиям я помнил, что тогда в одном только Омске при Временном Сибирском правительстве, ещё до колчаковского переворота, было расстреляно около 1500 человек. В этой реальности, к счастью, удалось хотя бы избежать восстания чехословацкого корпуса в Поволжье, создания самарского КОМУЧа и связанного с этими событиями белого террора на приволжских территориях.

В связи с этими печальными новостями вспомнился мне миф, впервые созданный, кажется, тем же С. П. Мельгуновым в прошлой версии истории. Миф о целенаправленном и проводимом сверху диктаторском красном терроре и "случайном" белом терроре, объяснявшимся простыми эксцессами на местах при, так сказать, "гуманных" белых властях. Сразу в голову приходят приказ генерала Корнилова ещё в феврале 1918 года "пленных не брать" и слова адмирала Колчака летом 1918 года, еще не ставшим в то время Верховным правителем: "Гражданская война по необходимости должна быть безпощадной. Командирам я приказываю расстреливать всех захваченных коммунистов. Сейчас мы делаем ставку на штык". В прошлой версии истории в 1919 году Особое совещание Деникина перед планируемым наступлением на Москву приняло решение расстреливать всех коммунистов и членов Советов депутатов, а это немалое количество населения, несколько сотен тысяч человек по России.

Как раз в эти дни, когда я находился в Москве, в удалённых от центра губерниях страны происходили многие трагические события. 5 сентября 1918 года частями атамана И. П. Калмыкова при поддержке войск чехословацкого корпуса и японской дивизии взят Хабаровск, число жертв террора в городе к декабрю достигнет 5000 человек. 11 сентября 1918 года атаман Анненков подавляет Славгородское восстание, где убито после захвата населенного пункта до 1500 человек. 21 сентября 1918 года произойдёт Майкопская резня, учинённая генералом Покровским, которая будет длиться полтора месяца и унесёт до 4000 жизней.

С "красной" стороны вначале всё было совсем наоборот. Естественно, многие революционеры знали историю Франции, и помнили о её терроре к "врагам народа" — термине, широко применявшемся во времена Французской буржуазной революции. Но взявшие власть после свершившейся Октябрьской революции большевики и левые эсеры имели в большинстве своём пока романтические и идеалистические убеждения и питали надежды о мирном принятии Советской власти населением. Объяснение у них, в том числе и у Ленина, было в то время простое и понятное: впервые установилась диктатура большинства (то есть, всех трудящихся) над меньшинством (над так называемыми эксплуататорскими классами), и поэтому сопротивление не должно быть сильным, а бывшую буржуазию можно будет победить экономическими мерами. В конце 1917 – начале 1918 годов под честное слово выпускали генерала Краснова, многих офицеров и юнкеров. Состоялся суд над В. М. Пуришкевичем, лидером монархической партии, который после Февраля 1917 создавал промонархические подпольные организации, и в результате в начале 1918 Пуришкевича отпускают и амнистируют. Генерала Джунковского, бывшего командующего Жандармским корпусом, в ноябре 1917 сначала арестовывают, но потом отпускают и даже назначают пенсию. Проводили и неоднократные амнистии от Советской власти. В то время ревтрибунал мог оправдать, например, начальника Московского охранного отделения в чине генерала и даже устроить его на работу в банк.

Однако надежды новообразованной Советской власти не оправдались. В стране разруха и неразбериха, но Советы столкнулись в конце 1917 с саботажем и намеренными препятствиями в работе, организованным кадетами и правыми эсерами в первые месяцы после Октября. Не случайно название одной из созданных комиссий – "Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем", которая на первых порах занималась также и предотвращением спекуляций и расхищения имущества, и борьбой с бандитизмом, то есть наведением хоть какого-то порядка в рассыпающейся стране. Некоторые большевики о терроре заговаривали, и чем дальше усугублялась ситуация, тем чаще, но находились и их товарищи, им возражающие. В предыдущей реальности в Самаре перед мятежом белочехов в 1918 году не было красного террора, а отношение местной Советской власти было довольно мягким, но тем не менее там развернулся массовый террор с белой стороны при восстании чехословацкого корпуса и создании КОМУЧа.

Вот, в связи с этим, и ответ на вопрос: что было бы, если бы большевики и левые эсеры не взяли власть, а отдали её Учредительному собранию? Можно проверить по событиям моей прошлой истории – КОМУЧ на Волге и Временное Сибирское правительство в Омске, затем объединённая Уфимская Директория. Они довольно быстро пришли к той же монополии на хлебную торговлю, к той же принудительной мобилизации в армию, что и Советы. Террор над населением на этих территориях "учредиловок" начался намного раньше и был намного более жестокий, чем большевистский в то же самое время. В итоге, все эти правительства не смогли укрепить свою экономику, не смогли упрочить свою власть, столкнувшись с народным сопротивлением, и проиграли военную кампанию, несмотря на участие на своей стороне десятков тысяч солдат из чехословацкого корпуса и помощь стран Антанты.

Советская власть естественно не оставалась безучастной к попыткам её насильственного свержения, к проявлениям со стороны белых жестокости к своим сторонникам, к казням и репрессиям на захваченных белыми территориях. После раскрытых во многих городах России заговорщических антисоветских организаций, восстания в Ярославле и появления нескольких Временных правительств летом 1918 года начались гонения против офицерства. Именно бывшие офицеры были самым пострадавшим в репрессиях со стороны чрезвычайных комиссий слоем населения, а вовсе не бывшие имущие классы и не интеллигенция. Это и понятно, так как офицеры были самыми деятельными и решительными членами многих как антисоветских подпольных организаций, так и властей на белых территориях, и многие из них придерживались поначалу политических взглядов кадетов или эсеров, а позже сместились в сторону военной диктатуры.

Взаимное озлобление нарастало, и стала распространяться жестокая практика взятия заложников с возможной их последующей казнью. Заложников начал брать и атаман Дутов в Оренбурге в конце 1917 года, и Покровский на Кубани в начале 1918, расцвет же её, вместе с организацией концентрационных лагерей, произошёл во время мятежа чехословацкого корпуса в образованных "белых" правительствах. Советская власть летом 1918 года также стала повсеместно регистрировать бывших офицеров на своей территории и в дальнейшем брать часть из них в заложники. Многие из них в предыдущем варианте истории были расстреляны после ранения Ленина.

В сентябре у меня подходили к концу дни, отведённые на отпуск и выздоровление. Пора возвращаться в Царицын, благо сообщение с ним восстановилось. Рукой можно было двигать без больших болезненных ощущений, задачу по экспресс-подготовке людей для охраны лидеров Советов я как мог выполнил. Надо ехать.

Дзержинский выписал справку, что я находился на излечении, попутно выполняя важное поручение по линии ВЧК, и кроме того, спросив, в чём я нуждаюсь, добился выделения мне комплекта военной формы, а то моя гимнастёрка пострадала при обработке раны, да и вся моя старая форма была уже довольно поношенная. Хотел я ещё и куртку кожаную попросить, очень удобная и практичная вещь, вши в ней не заводятся, но не решился наглеть.

Лиза собрала мне продуктов в дорогу, чуть-чуть поревела, потом я её успокаивал, и вот рано утром я потопал к Саратовскому вокзалу с предписанием погрузиться в любой, отправлявшийся в Царицын эшелон. Составы ходили, место в теплушке нашлось, дорога пролетела быстро, быстрее первой поездки, когда я ехал с полком в неизвестность.

Вот и город на Волге, куда наш поезд пришёл около полудня. Первым делом сунулся было к Сталину, доложиться о приезде, но его в городе не застал. Из расспросов выяснил, что августо-сентябрьский штурм Царицына казаками Краснова был отражён, и Сталин выехал в Москву для доклада о положении на Южном фронте, что-то такое, впрочем, было и в прошлой реальности, как мне помнилось. Полка моего я, к досаде своей, тоже не нашёл, его отправили на фронт под Царицын для отражения атак белоказаков. И баян мой, похоже, ушёл вместе с ним, видимо, не с кем было мне его передать. Думал доложиться Ворошилову, но тот тоже был в войсках. Из начальства я знал ещё начальника ЧК Червякова и члена Военного Совета Минина. Пошёл к Минину, но место него наткнулся на Якова Ермана, занимающегося формированием частей Красной Армии. В прошлой реальности он был убит еще в июле при левоэсеровском восстании на Царицынском заводе "Грузолес", а здесь вот живой бегает.

Не знакомый со мной до этого Ерман отправил меня рядовым бойцом в новый 1-й Волжский Крестьянский полк, собранный большей частью из мобилизованных поволжских крестьян, хотя были там и одиночные выходцы из казаков, и местные царицынские из рабочих. Не испытавшие в этой реальности расправ белочехов и реквизиций и мобилизаций КОМУЧа, волжские крестьяне в большинстве своём были недовольны действиями Советской власти, как продотрядами, так и принудительной мобилизацией. Сопротивления не оказывали, но никакого энтузиазма не проявляли. Командиром был назначен бывший прапорщик Гнедин, а комиссаром стал царицынский большевик Сальский, к которым я и был направлен Ерманом.

Прибыв в расположение полка на окраине города, я явился к командиру. Усталый и резкий Гнедин, молодой худощавый парень, замотанный приведением полка в какое-то более-менее управляемое состояние и озабоченный кормёжкой и состоянием вооружения в своём полку, насчитывающем человек триста-четыреста, мотнул головой в сторону черноусого кряжистого мужика, одного из командиров входивших в полк отрядов, и убежал. Усатым оказался местный рабочий-большевик Никаноров, и его отряд, который должен был бы по идее называться батальоном, был сбором всех подряд, случайно попавших в полк казаков, городских рабочих и разночинцев. Вообще, что "батальон", что полк, как я потом узнал, сильно не дотягивали до штатной численности, утверждённой для РККА ещё весной 1918 года, раз в пять не дотягивали.

Никаноров достал из кармана своего пиджака химический карандаш, послюнявил его и записал мою фамилию в мятую тетрадочку, выдернутую из-за пояса, потом сходил со мной в хозяйственную часть. Поставили меня на довольствие, выдали винтовку и двадцать патронов. Никаноров обстоятельно мне объяснил, где располагается наш отряд, предупредил, что уходить самовольно нельзя, сказал, когда сегодня ужин, озадачил чисткой полученной мной винтовки и ушёл неспешной походкой.

На следующий день я слонялся по месту, где располагался 1-й Волжский крестьянский полк. Дел не было, никто ничем не озадачивал, бойцы сидели кучками, с ленцой перебрасываясь словами. Увидел у одного из крестьян под боком гармошку, спросил разрешения поиграть – интересно мне было, смогу ли перестроиться с баяна на гармонь. Растянул и сжал меха, послушал тональность, попробовал сыграть плясовую, и что-то вроде получилось. Вокруг стал собираться скучающий народ. Сыграл ещё одну, из тех, что помнил. Подошёл комиссар Сальский, хмуро оглядел меня с толпой крестьян вокруг и указал мне:

— Эй, как тебя, Кузнецов! Чем всякие старорежимные танцульки наяривать, сыграй-ка ты, давай, революционное, шоб народ сагитировать!

Что-то меня задело в его тоне, и я, хоть и не стал говорить готовые сорваться с языка слова, однако с прищуром посмотрел на него, заиграл и запел:

А куда ж ты, паренек? А куда ты? Не ходил бы ты, Ванёк, Во солдаты! Не ходил бы ты, Ванёк, Во солдаты! В Красной армии штыки, Чай, найдутся. Без тебя большевики Обойдутся.

Не сдержался я всё-таки, зря, наверное, но назло Сальскому переставил порядок куплетов. Комиссар вскипел и со словами: "Да я тебя…" стал хвататься за застёгнутую кобуру нагана на боку, но был остановлен оказавшимся рядом Никаноровым:

— Охолони, Яков! Пущай человек далее споёт, дай послушаем, чего скажет.

Сальский высвободился от удерживающей руки Никанорова, но встал напротив и упёрся в меня взглядом. А я тем временем продолжил:

Как родная меня мать, Провожала, Тут и вся моя родня Набежала. Тут и вся моя родня Набежала: Поневоле ты идешь? Аль с охоты? Ваня, Ваня, пропадешь Ни за что ты. Мать, страдая по тебе, Поседела, Эвон, в поле и в избе Сколько дела! Как дела теперь пошли — Любо-мило! Сколько сразу нам земли Привалило! Утеснений прежних нет И в помине… Лучше б ты женился, свет, На Арине.

Народ вокруг одобрительно зашумел, соглашаясь со словами песни. И вправду, жисть-то получше стала, землицы прибавилось, с Великой войны кто выжил пришёл. Хозяйством бы заняться, да только городские баламутят, хлеб чевой-то требуют и в солдаты сызнова как при царе забирают. А я в это время стал разворачивать им взгляд уже с другой стороны:

Поклонился всей родне У порога: "Не скулите вы по мне, Ради Бога. Будь такие все, как вы, Ротозеи, Что б осталось от Москвы, От Расеи? Что б осталось от Москвы, От Расеи? Все пошло б на старый лад, На недолю. Взяли б вновь от нас назад Землю, волю; Сел бы барин на земле Злым Малютой. Мы б завыли в кабале Самой лютой.

Народ, услышав такое, стал озадаченно перешептываться и скрести затылки. А я завершил песню куплетами:

А иду я не на пляс, На пирушку, Покидаючи на вас Мать-старушку. С Красной армией пойду Я походом, Смертный бой я поведу С барским сбродом. Смертный бой я поведу С барским сбродом. https://www.youtube.com/watch?v=hHm5blPYN_o https://texty-pesen.ru/provody-kak-rodnaya-menya-mat-provozhala.html

— Ну вот, — пробасил Никаноров, — а ты, Яков, шумишь, за наган хватаешься. А песня-то по делу, — и обратившись ко мне произнёс. — Молодца, парень! — и одобрительно хлопнул меня по плечу, так что я пошатнулся. Комиссар, названный Яковом, ничего не ответил, только просверлил меня взглядом и ушёл. Я потёр плечо, усмехнулся Никанорову, но желание петь что-то пропало, и я вернул гармошку хозяину, объявив всем стоявшим:

— Баста! На сегодня музыка кончилась.

Через день-два нас должны были отправлять на фронт около Царицына на смену повоевавшим с казаками частям, но тут случилось эпохальное событие – в Царицын на своём поезде приехал Троцкий. Сам поезд я не видел, до станции от нас было неблизко, но посещавшие город бойцы красочно его описывали: сцепленные друг за другом два огромных паровоза, больше десятка вагонов, часть из них бронированные, платформы с пулемётами, из одного вагона по сходням скатывали роскошный автомобиль, в грузовых вагонах конница. А уж обмундирование личного состава поезда у многих вызывало жгучую зависть – красные кожаные куртки с красными же галифе, на рукавах курток особая эмблема с изображением паровоза и наименованием должности и фамилии Л. Троцкого.

Я был поначалу удивлён – Троцкий же не должен был появиться в Царицыне в это время. Если правильно помню, в моём прошлом наркомвоенмор бывал в Царицыне в конце октября, а тут явился почти на месяц раньше. Потом вспомнил, что в той истории первый выезд Троцкого на фронта на своём поезде был в августе и начале сентября, когда он выстраивал дисциплину в красных войсках, только что сдавших Казань белочехам и военным частям КОМУЧа, и организовывал возвращение города в руки Красной Армии. А в этом мире чехословацкого корпуса на Волге не было, и Троцкий выехал в Царицын, только что отразивший натиск казаков Краснова, и над которым всё ещё нависала угроза повторного штурма.

Наш и ещё один такой же полк привели на площадь на общий митинг, где уже стояли какие-то поредевшие полки, отведённые с фронта. По краям и в промежутках толклись горожане, привлечённые зрелищем. Троцкий подъехал в открытом автомобиле в сопровождении отдельного автомобиля охраны и десятка конных, также в кожаных красных куртках. Сам наркомвоенмор был в кожаной куртке чёрного цвета и кожаной же фуражке. Он поздравил воевавших красноармейцев с победой над злостным врагом революции – казачеством, а затем пошёл вдоль отдельного строя отличившихся бойцов и стал их награждать. Подходя к бойцу, Троцкий брал от идущих за ним своих людей золотой или серебряный портсигар и вручал красноармейцу. Когда на последнем в строю бойце портсигары закончились, Троцкий эффектным жестом снял со своей руки часы, отдал их стоящему напротив него и пожал руку. Ликование охватило стоящие на митинге части, да и в 1-м Волжском Крестьянском полку возникло оживление.

Агитаторы из поезда наркомвоенмора прошлись вдоль выстроенных полков и раздали несколько экземпляров газет "В пути". После награждения Троцкий взошёл на сколоченную из досок и обитую кумачовым полотном трибуну. Речь Троцкого была эмоциональной и красочной. Он артистично жестикулировал, обращался к слушателям, патетически восклицал, слова были понятны и доходчивы. Мало сказать, что воевавшие бойцы и часть горожан были впечатлены – они были восторжены!

Даже в нашем полку некоторая часть бойцов стала переглядываться, переговариваться, хмыкать и согласно кивать. Однако большинство стоявших мобилизованных крестьян смотрели на развернувшееся действие с недоверчивым крестьянским прищуром, сплёвывали себе под ноги и молчали.

В голове у меня всплыл балалаечный перебор, и, глядя на мобилизованных крестьян, из памяти зазвучала песня хорошего старого фильма:

Наплявать, наплявать, Надоело воевать! Ничего не знаю, Моя хата с кра-ююю. Моя хата маленька, Печка да завалинка, Зато не казённая, А своя законна-яяя.

Троцкий с трибуны пытался расшевелить стоявшую крестьянскую массу, но не преуспел. Большинство крестьян смотрели исподлобья и не вдохновлялись идеями революции.

Ты Ерема, да я Фома, Ты мне слово, я те два, А бумажечку твою Я махорочкой набью. Ты народ, и я народ, А мне дома милка ждёт, Уж я её родимаю Приеду сагитиру-ююю.

И не то, чтобы они боялись фронта. Многие, как я знал, недавно пришли с Первой Мировой. Воевать умели, но желания воевать не было, а была у них, как, впрочем, и у всего народа, усталость от долгой и тяжёлой войны. И дальше своей деревни и сегодняшнего дня они не смотрели.

Слава тебе, Господи, Настрелялси досыти. Для своей для милyшки Чyток оставлю силyшки. Наплявать, наплявать, Надоело воевать! Были мы солдаты, А теперь до ха-тыыы. https://www.youtube.com/watch?v=WwsafWPuzW0 http://spoemdruzya.ru/pesni-iz-filma/bumbarash/651-nadoelo-voevat.html

Троцкий сошёл с трибуны под громкие аплодисменты награждённых и сменившихся частей и настороженное молчание отправлявшихся. В сопровождении своей многочисленной охраны он проследовал к краю площади, где кончался строй нашего полка и стояли горожане. На подходе его к углу построения я расслышал слова Троцкого, обращённые к одному из своих людей: "…если побегут, я своей властью проведу им децимацию…"

Я находился на самом краю строя, и совсем недалеко от меня я заметил стоящего в первом ряду толпы горожан молодого человека в цивильном пальто и какой-то гражданской фуражке, с пятнами румянца на бледных щеках возбуждённо смотревшего на приближавшего наркомвоенмора. "Вот ещё один восторженный почитатель Льва Давидовича", — подумал я.

Троцкий подходит совсем близко, человек этот с рукой в кармане делает шаг вперёд, выхватывая из кармана пальто револьвер. Раздаётся выстрел, другой, третий… Первая пуля, похоже, уходит мимо, так как никто не падает, и от неожиданности все застывают на мгновение. Потом всё резко приходит в движение. От второго и третьего выстрела на груди Троцкого образовываются отверстия, он начинает заваливаться вбок. Стоявшая толпа рядом заходится криком, визгом и подаётся назад. Охрана Троцкого справляется с застёжками на кобурах и выхватывает маузеры и наганы, направляя их в сторону стрелявшего и заодно в нашу с толпой и концом строя полка сторону. Стрелявший что-то кричит, пытается выстрелить ещё раз. Стреляет охрана из всего оружия. Человек в штатском замолкает, падает, и раза два дёргается от попадания пуль. Крик людей вокруг становится ещё громче. Рядом стоящие отмобилизованные красноармейцы, пригибаясь, разбегаются врассыпную. Охрана наркомвоенмора стреляет в нашем направлении, но, к счастью, либо не попадает, либо стреляет поверх голов. Окрики "Стоять! Ни с места! Хватай всех!" Я пригнувшись вместе со всеми пытаюсь убежать, но нас всех останавливают сначала просвистевшие рядом пули, а потом конники, оцепившие наш угол площади и наставившие на всех нас оружие. "Вот зачем угораздило кого-то Троцкого стрелять! — с досадой думаю я, стоя под дулами винтовок и наганов в кучке окружённых вперемешку красноармейцев и горожан. — Сходили на митинг…"

******************************************

Интересные ссылки:

И. Зимин. Дворцовая полиция после 1881 г.

https://history.wikireading.ru/63862

И. Зимин. Особый отряд охраны по обеспечению безопасности Николая II вне территорий императорских резиденций

https://history.wikireading.ru/63863

Александр Трепалов – Легенды сыска: без лишнего трепа – первый начальник МУРа (часть 1)

https://zen.yandex.ru/media/krokodil/legendy-syska-bez-lishnego-trepa-pervyi-nachalnik-mura-chast-1-5b6b31382d39ed00aa0db2e7

Александр Трепалов – Легенды сыска: без лишнего трепа – первый начальник МУРа (часть 2)

https://zen.yandex.ru/media/krokodil/legendy-syska-bez-lishnego-trepa-pervyi-nachalnik-mura-chast-2-5b6b34a1313f2d00a957844d

Полубинский В. И. "Знакомьтесь: МУР". Они были первыми.

https://document.wikireading.ru/2367

Полубинский В. И. "Знакомьтесь: МУР". Розыск или сыск.

https://document.wikireading.ru/2368

Коллектив авторов. "Уголовного розыска воин".

https://www.litmir.me/br/?b=238378

Конец банды Яшки Кошелька.

http://petrovka-38.com/arkhiv/item/konets-bandy-yashki-koshelka

Разведопрос: писатель Сергей Кредов про Дзержинского

https://www.youtube.com/watch?v=hGk17FPV2Wo

Кредов С. "Дзержинский", ЖЗЛ.

https://www.litmir.me/br/?b=192127

Яковлев и Ратьковский: Феликс Дзержинский против криминала. Как боролись первые спецслужбы СССР против бандитов?

https://www.youtube.com/watch?v=4wAQ3oTYAVs

И. Ратьковский. Дзержинский. От "Астронома" до "Железного Феликса".

https://www.litmir.me/br/?b=593037&p=1

Войтиков С. С. "Объявление массового красного террора 2 сентября 1918 г. — инициатива масс или единоличный акт Я. М. Свердлова?"(2017)

https://rabkrin.org/vojtikov-s-s-obyavlenie-massovogo-krasnogo-terrora-2-sentyabrya-1918-g-inicziativa-mass-ili-edinolichnyj-akt-ya-m-sverdlova-2017-statya/

Театр в годы революции и гражданской войны (1917–1920 годы)

http://www.history-at-russia.ru/xx-vek/teatr-v-gody-revolyucii-i-grazhdanskoj-vojny-1917-1920-gody.html

Зарубин В. И. Большой театр. После октябрьской революции.

https://history.wikireading.ru/330533

Золотницкий Д. И. Академические театры на путях Октября.

http://teatr-lib.ru/Library/Zolotnitsky/Aki/#_Toc295924106

Садуль Ж. Кино становится искусством. гл. XXXIV ПЕРВЫЕ ШАГИ СОВЕТСКОГО КИНО (1918–1920)

https://history.wikireading.ru/163135

Фильм-комедия по сценарию А. Луначарского "Уплотнение".

https://www.kino-teatr.ru/kino/movie/sov/10506/annot/

Фильма "Барышня и хулиган" по сценарию Маяковского и с ним в главной роли.

https://kino.mail.ru/cinema/movies/767040_barishnya_i_huligan/

Широкорад А. Б. Установление Советской власти в Азербайджане и Армении

https://history.wikireading.ru/63989

Горелик В. Бакинцы и бакинская нефть

https://www.proza.ru/2018/05/22/891

Горелик В. Британский порядок в Асхабаде.

https://www.proza.ru/2018/05/25/769

Белый террор в Майкопе осенью 1918 года. Майкопская резня.

http://artyushenkooleg.ru/wp-oleg/archives/7962

Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. гл. IV

https://www.litmir.me/br/?b=187832&p=41

Литвин А. Л. Красный и белый террор в России. 1918–1922 гг. "Репрессивная практика антибольшевистских правительств"

https://www.litmir.me/br/?b=237377&p=21#section_5

Белочехи в Казани: "Была кровь, были и хлеб-соль, были балы, работала и контрразведка"

https://realnoevremya.ru/articles/61211-chehoslovackiy-korpus-v-grazhdanskoy-voyne-v-rossii

Цифровая история: Илья Ратьковский об истории красного и белого терроров

https://www.youtube.com/watch?v=0GgJGGEN3C8

И. Ратьковский. Северо-Кавказский белый террор летом-осенью 1918 года.

https://cyberleninka.ru/article/n/severo-kavkazskiy-belyy-terror-letom-osenyu-1918-goda

И. Ратьковский. Хроника красного террора ВЧК. Карающий меч революции.

https://www.litmir.me/br/?b=600429&p=1

И. Ратьковский. Хроника белого террора в России. Репрессии и самосуды (1917–1920 гг.)

https://www.litmir.me/bd/?b=562107

Разведопрос: Сергей Кредов про гражданскую отечественную войну

https://www.youtube.com/watch?v=tW_ardAQ0E0

Разведопрос: Сергей Кредов про белый и красный террор

https://www.youtube.com/watch?v=ib_Gyq8Cclg

Марианна Рейбо: Белый тeррoр – стихия или политика? Конспирологические мифы.

https://www.youtube.com/watch?v=3COyPPoccjk

Эволюция стрелковой дивизии РККА в годы Гражданской войны.

https://su-army.livejournal.com/11322.html

Поезд Троцкого.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Поезд_Троцкого

Поезд. Пару слов о Троцком.

https://feldgrau.info/other/11377-poezd-paru-slov-o-trotskom

Нас согнали в большую плотную кучу и отвели с площади в одно из стоящих недалеко старых каменных зданий. Во время короткого перемещения толпой под конвоем по улице я поглядывал по сторонам в небольшой надежде вдруг удастся незаметно скрыться, но количество возмущенных охраняющих из поезда Троцкого не давало никакой возможности без какого-либо подходящего случайного события. Благоприятной случайности не произошло, на нас ожидаемо никто не напал, ни один из конвоируемых не пытался сбежать и за ним не устроили шумную погоню, толпа не кинулась врассыпную, поэтому под гвалт и выкрики вооруженных людей в кожаных куртках всех окруженных довели до бывшего, похоже, купеческого здания и поместили в пустующий подвал с маленькими высоко расположенными окошками под сводчатым потолком. Лязгнула тяжелая дверь, отделяя сгрудившихся людей в полумраке подвала от осеннего дня.

Некоторое время стояла гнетущая тишина, потом кто-то из вблизи стоящих горожан судорожно вздохнул, рядом прокашлялись, переступили с ноги на ногу, зашевелились, и вскоре послышался осторожный гул приглушенных голосов. Люди разошлись по сторонам, поодиночке или собираясь в кучки, насколько позволяли размеры подвала. Я отошел к краю помещения под узким маленьким окошком и присел на корточки, опираясь спиной на стенку из крупных кирпичей и ощущая ничем не объяснимую успокаивающую тяжесть оружия на поясе и в наплечной кобуре, ведь обыскать нас никто не удосужился. Хотя не отстреливаться же я собирался. Должны ведь опросить и выпустить, успокаивал я себя, вряд ли кто из собранных здесь людей причастен к покушению. Если кто-то и контролировал стрелявшего, то мог находиться и поодаль, на соседней стороне площади.

С другой стороны, обнаружение при мне оружия, не положенного обычному красноармейцу, могло сослужить плохую службу. Неизвестно как будут вершить суд или расправу эти "кожаные". У них в поезде вроде бы даже свой ревтрибунал имеется. Расстреляют скопом всех подозрительных и классово чуждых за гибель вождя революции товарища Троцкого. Не кричать же мне у стенки "Да здравствует мировая революция", не поможет, да и не хочется. Я уже начал потихоньку озираться, выбирая места, куда мог бы незаметно припрятать наган и браунинг. Хотя ведь и кобуры лучше будет снять, а то смотреться они на мне будут неуместно, особенно бывшая офицерская портупея. Как же это проделать, не привлекая внимания? М-да, вот незадача…

Я поднялся, тем более ноги затекли с непривычки, и захотелось их размять. За входной дверью раздался приглушаемый толстыми досками шум громких голосов, топот множества ног по ступенькам, ведущим в подвал. Затем послышался шорох засова, и тяжёлая дверь, набирая скорость, распахнулась и ударилась о стену. В проёме и за ним толпились люди: два-три в кожаных куртках красноватого цвета, остальные кто в пиджаках, кто в гимнастёрках. Кого-то из них я узнал, довелось сталкиваться во время расследования заговора Носовича. Впереди всех стоял Червяков, председатель царицынской ЧК и рядом с ним молодой человек в потрёпанной студенческой тужурке с карандашом и тетрадкой.

— Кто тут заарестованные, подходи записываться! — зычно бросил Червяков в полутьму подвала. — Как зовут, кто такой. Потом вызывать будем по одному. Со всеми разберёмся!

Люди зашевелились, присевшие стали подниматься на ноги, а начальник ЧК, присмотревшись, заметил меня, стоявшего у стены:

— Эй, кто там?! Кузнецов, ты, что ли? Чего тут делаешь?

— Я, товарищ Червяков, — отвечаю, подходя к двери.

— Ну, здорóво! Как сюда попал-то?… Ладно, выходи давай, снаружи поговорим, — прервав разговор, кивнул мне Червяков. — Этого не записывай, — сказал он парню с тетрадкой.

— Вы не можете выпускать его! — взвился один из рядом стоявших "кожаных". — Он может быть замешан в покушении на вождя революции товарища Троцкого! Мы как охрана товарища Троцкого должны не допустить избежания революционной кары возможными контрреволюционерами!

— Мы здесь ЧК – и точка! — обрубил Червяков. — Сами разберёмся.

Человек из охраны замолчал, раздувая ноздри и зло сверкая глазами навыкате. Парень с тетрадкой посторонился, я протиснулся мимо него в тесном дверном проёме, выходя наружу, и остановился перед лестницей, ведущей наверх. Ответил на приветствия знакомых, пожал кому-то руку. Вскоре вышел и председатель ЧК, оставив несколько человек записывать задержанных.

— Что там у тебя приключилось-то, Кузнецов? — спросил Червяков, поднимаясь по лестнице.

— Ну как, очень просто, — невесело усмехнулся я, идя за ним. — Отвез хлеб в столицы, был ранен, задержался в Москве, вернулся, моего полка нет, и товарищ Ерман меня в новый полк определил. Полк пошёл на митинг, а тут такое. Вот со всеми без разбору и загребли.

— Что ж ты ко мне по приезде не подошёл, — попенял Червяков. — У нас, понимаешь, людей грамотных не хватает, а ты…

— Да на Ермана наткнулся, не ругаться же с ним, — развёл я руками.

— В следующий раз, парень, решительней бывай, — шутливо постучал Червяков по моей голове, — и башкой думай, что полезнее для дела будет.

Мы с Червяковым и несколькими бойцами ЧК вышли из отдельного подвального входа во двор особняка. На постах вокруг здания стояли люди в поношенной солдатской форме или в гражданской одежде с винтовками в руках. Перед воротами толкались одетые в новые кожаные куртки десятка два человек, по-видимому, из поезда наркомвоенмора.

— Пошли, расскажешь, чего видел, — мотнул головой начальник ЧК в сторону парадного крыльца. Зайдя в особняк, свернули в ближайшую комнату, где вдоль стен находились обитые тканью диванчики и буфеты с застекленными дверцами, а в центре стоял чужеродно смотревшийся явно принесённый из другого места простой стол и несколько стульев. Председатель ЧК уселся на один из них, кивнув мне на другой.

Рассказ о покушении у меня не занял много времени. Уже основательно успокоившись, я смог припомнить, что стрелявший в Троцкого пробился в первые ряды ближе к концу митинга, и вроде, насколько я смог заметить, ни с кем не общался. Червяков сказал, чтобы я написал всё, что вспомнил, и подвинул стопку листов бумаги и письменный прибор. По привычке вместо перьевой ручки вытянув из стаканчика остро очинённый карандаш, я принялся записывать. Начальник ЧК, пока я заполнял листок, куда-то вышел. Потом он появился вскоре после того, как я закончил, так что ждал я его недолго. Взяв мои записи в руку, Червяков бегло их просмотрел и сказал:

— Давай, двигай в этот свой полк, собирай вещи и что там у тебя. Перевод твой оформим к нам в ЧК, с Ерманом я поговорю, приказ выпишут. Завтра утром в ЧК приходи, — с этими словами он пожал мне руку. — А мне тут с этими ещё разбираться, — Червяков устало мотнул головой куда-то в сторону подвала.

Я кивнул на прощанье головой и вышел из комнаты, но в просторной прихожей перед входными дверями остановился. Через окно, выходящее во двор, виднелись стоявшие посреди улицы "кожаные", похоже, не собиравшиеся уходить. Что-то мне расхотелось идти по парадному крыльцу через главные ворота. Мало ли что сейчас стрельнёт им в голову, а затем кто-то стрельнёт и в меня. Оглядевшись, увидел уходящую вбок анфиладу комнат. Прошёл по ней, дошёл до бывшей столовой, из которой был выход на кухню, а из той к чёрному ходу. Прошёл мимо стоящего у задней двери постового с винтовкой, сказав ему на ходу "Я от товарища Червякова", вышел в палисадник, а из него на параллельную улицу, на которой никаких вооруженных людей не наблюдалось. Ну что ж, теперь можно и в расположение полка.

Автор очень благодарен всем участвующим в обсуждениях книги и исторических событий того времени в комментариях на Самиздате, всем писавшим отзывы, присылавшим ссылки, находившим неточности, вносившим поправки и замечавшим ошибки. Спасибо большое, с вами книга стала лучше!

Некоторые дополнительные материалы к описываемому времени:

http://samlib.ru/c/chitatelj/vculture.shtml – Художественные книги, фильмы, песни о Гражданской войне.

http://samlib.ru/c/chitatelj/videolecture.shtml – Видеолекции о событиях в России в первой половине XX века.

http://samlib.ru/c/chitatelj/ist_tez.shtml – краткие исторические тезисы по скромному мнению автора о ситуации в России в начале XX века.

http://samlib.ru/c/chitatelj/vvfanfiki.shtml – Фанфики на "Недостреленного".

******************************************

Интересные ссылки:

Клушин В. И. Малоизвестное о Троцком.

http://www.revolucia.ru/otrozkom.htm