Посреди соснового бора, что называется Койля Дорака[2], не очень-то давно жили два Философа. Были они мудрее всех на белом свете, если не считать Лосося, какой таится в озере, что в Глин Кайни[3], куда падают с прибрежного лесного куста орехи познания. Лосось этот, конечно же, – самое глубокомысленное из всех живых существ, но Философы – те по мудрости уступали едва-едва. С виду казалось, что лица у них сделаны из пергамента, под ногтями у Философов темнели чернила, и всякую трудность, что предъявлял им кто угодно – хоть бы и женщины, – умели они мгновенно разрешить. Седая Женщина из Дун Гортина[4] и Тощая Женщина из Иниш Маграта[5] задали им три вопроса, на которые никто никогда не знал ответа, а Философы его нашли. Вот как заслужили они неприязнь этих двух женщин, а она ценнее дружбы ангелов. За то, что ответ был им даден, Седая Женщина и Тощая Женщина так осерчали, что вышли замуж за Философов – ради того, чтобы щипать их в постели, – но шкуры у Философов оказались толстые: Философы и не догадывались, что их щиплют. Женщинам за их ярость отплатили они таким нежным обожанием, что те лютые созданья чуть не скончались от досады, и как-то раз в упоении злобы, расцелованные мужьями, пробормотали тысячу четыреста проклятий, заключавших в себе всю их мудрость, – и выучили их Философы, и так стали еще мудрее.

Когда подошло время, в тех двух браках родилось по ребенку. Появились они на свет в один день и в один час и различались лишь тем, что один получился мальчик, а второй – девочка. Никто не смекал, как так вышло, и впервые в своей жизни Философам пришлось восхититься событием, какое не под силу им было предречь; впрочем, доказав многими разными способами, что те дети – действительно дети, а также чему быть должно, тому должно быть, факту не возразишь, а что случилось единожды, может случиться и дважды, они описали то явление как необычайное, однако ж не противоестественное, после чего мирно отдались на волю Провидения, сделавшись даже мудрее прежнего.

Философ, у которого родился мальчик, остался очень доволен, потому что, сказал он, на свете слишком много женщин, а Философ, у которого родилась девочка, тоже остался очень доволен, потому что, сказал он, хорошего слишком много не бывает; Седую Женщину и Тощую Женщину, однако, материнство нисколько не смягчило – они сказали, что уговора такого не было, дети возникли мошенническим путем, а обе они – почтенные замужние женщины, и в знак протеста против всех кривд они, Женщины, никакой еды Философам готовить больше не станут. Эта весть обрадовала мужей, поскольку стряпню жен своих они терпеть не могли, но вслух этого не сказали, ибо тогда женщины, знай они, что мужьям пища их не люба, без сомненья, настояли бы на своем праве стряпать; а потому Философы молили жен своих что ни день приготовить какой-нибудь славный обед, и жены отказывали им неизменно.

Все они жили в домике в самой середке темного соснового бора. Солнце сюда не пробивалось никогда – уж слишком глубокая была здесь тень, и ветер не проникал – слишком уж густы ветви, а потому уединеннее и тише места не сыщешь на всем белом свете, и Философы день-деньской слушали, как оба думают, или же произносили речи друг перед другом, и были то наиприятнейшие звуки из всех, какие им ведомы. Звуков же для них существовало два вида – беседа и шум: первое они обожали, а вот о втором говорили с суровым осуждением, и, даже если исходили те звуки от птицы, ветерка или от ливня, сердились Философы и требовали отмены тех звуков. Жены Философов говорили редко, однако никогда не молчали: они общались друг с дружкой своего рода физической телеграфией, которой они обучились у сидов[6], – щелкали суставами пальцев то быстро, то медленно, и так им удавалось общаться промеж собой на громадных расстояниях, ибо вследствие обширного опыта получалось производить мощные взрывные звуки, едва ль не громовые раскаты, а также звуки помягче – как падает серая зола на камень перед очагом. Тощая Женщина своего ребенка на дух не выносила, зато любила дитя Седой, а Седая Женщина любила младенца Тощей, а своего терпеть не могла. Компромисс способен устранить даже самые мудреные неувязки, а потому женщины обменялись детьми и сразу же сделались самыми нежными и любящими матерями, каких только можно вообразить, и обе семьи смогли жить себе дальше в согласии едва ли не более совершенном, нежели сыщется где бы то ни было.

Дети росли милыми и пригожими. Поначалу мальчонка был коротышка и толстяк, а девчушка – дылда и тростинка, затем девчушка сделалась округлой и пухлой, а вот мальчонка – худощавым и жилистым. Так вышло потому, что девчушка, бывало, сиживала тихонько и вела себя смирно, а мальчонка – не бывало.

Прожили они много лет в глубоком уединении посреди бора, где вечно царил полумрак и где обыкновенно играли они в свои детские игры, мелькая среди сумрачных деревьев подобно маленьким шустрым теням. По временам матери их, Седая Женщина и Тощая Женщина, играли с ними вместе, но такое случалось редко, а иногда отцы их, два Философа, выходили из дому, глазели на детей сквозь очки – круглые и очень стеклянные, заключенные по всей кромке в здоровенные роговые окружности. Впрочем, водились у детей и другие приятели по играм, с кем можно было шалить дни напролет. В подлеске носились кролики, сотни их, большие потешники, играть с детьми они обожали. А еще в игры их включались белки, а также козы, когда-то отбившиеся разок от большого мира, – их привечали здесь так тепло, что они, когда удавалось, всегда возвращались сюда. Были и птицы – вороны, дрозды и трясогузки, малышню они знали близко и навещали ее, когда позволяла их занятая жизнь.

Неподалеку от домика располагалась в лесу поляна, футов десять квадратных; летом на эту поляну, словно в воронку, палило солнце. Диковинный сияющий столп среди леса первым обнаружил мальчонка. Однажды отправили его собирать шишки для растопки. Поскольку собирали их ежедневно, вокруг дома шишек попадалось мало, а потому, высматривая еще, мальчик убрел от дома дальше обычного. Завидев необычайное сияние, он оторопел. Никогда не видал он ничего подобного, и стойкий, немеркнущий свет породил в ребенке поровну страха и любопытства. Любопытство одержит победу над страхом вернее, чем даже отвага: и впрямь же вело оно многих к опасностям, от коих простая телесная смелость отшатнулась бы прочь, ибо голод, любовь и пытливость – величайшие побудители жизни. Обнаружив, что свет неподвижен, мальчонка приблизился и, осмелев от любопытства, шагнул прямиком внутрь – и оказалось, что это и не предмет вовсе. В тот миг, когда вошел он в круг света, почувствовал, что там горячо, и так испугался, что выскочил вон и спрятался за деревом. Затем впрыгнул в свет вновь – и вновь спрятался, и едва ли не полчаса играл он вот так в салки с солнечным светом. Наконец осмелел вполне и замер в столпе – и почуял, что совсем не горит в нем, но оставаться там не захотел, забоявшись, что сварится. Вернувшись домой с шишками, он ничего не сказал ни Седой Женщине из Дун Гортина, ни Тощей из Иниш Маграта, ни Философам, зато все доложил маленькой девочке, когда пришло время спать, и затем каждый день они отправлялись играть с солнечным светом, а кролики с белками шли следом за ними и включались в их игры с интересом вдвое бо́льшим, чем прежде.

К одинокому домику в сосновом бору иногда приходили люди – посоветоваться о предметах, чересчур темных даже для таких непревзойденных светочей вразумления, как приходской священник и таверна. Подобных посетителей всегда принимали тепло и с закавыками их разбирались мгновенно, ибо Философы любили показывать мудрость и не стеснялись проверять ученость свою – как не боялись они, в отличие от премногих мудрецов, что обеднеют или чтимы станут меньше, ежели выдадут свое знание. Водились у них вот такие любимые максимы:

Впрочем, Седая Женщина и Тощая Женщина мнений придерживались вполне противоположных, и максимы у них водились другие.

При таких-то противоположных мнениях казалось вероятным, что посетителей, явившихся за советом к Философам, жены их потрясли и заворожили б, однако женщины оставались верны своим личным взглядам и знаниями своими делиться не соглашались ни с кем, кроме людей высокопоставленных, а именно: полицейских, барыг[7] и советников округа либо графства; впрочем, даже с таких взимали они большую цену за сведения, а также премию с любых барышей, обретенных благодаря их советам. Незачем и говорить, что тех, кто искал их помощи, в сравнении с теми, кто искал ее у мужей их, было куда меньше; едва ль неделя проходила без того, чтоб не возникал средь бора какой-нибудь человек с бровями, свитыми в растерянности.

Эти люди были мальчику с девочкой глубоко интересны. После таких посещений дети удалялись потолковать о них, старались запомнить, как те люди выглядели, как разговаривали, какие у них повадки и походки, как нюхали они табак. Погодя детям стали любопытны и головоломки, с которыми обращались к родителям, а также ответы и указания, какими родители проясняли те головы. Долгими упражнениями выучились дети сидеть совершенно беззвучно, чтобы, когда разговор добирался до самого интересного, о них полностью забывали, и соображения, от каких в противном случае взрослые уберегли бы их юность, стали в беседах у этих детей обычным делом.

Когда исполнилось детям по десять лет, один Философ собрался помирать. Созвал всех домочадцев и объявил, что пришло время проститься с ними всеми и намерен он преставиться как можно скорее. На беду, продолжил он, здравие его давно не было таким добрым, как нынче, но это, конечно, не преграда для намерения, ибо смерть зависит не от нездоровья, а от множества других предпосылок, подробностями коих он никого обременять не станет.

Жена его, Седая Женщина из Дун Гортина, рукоплескала его решимости и добавила, уточняя, что, дескать, самое время супругу ее что-нибудь предпринять; жизнь, какую вел он, – скучна и неприбыльна; стибрил он женины тысячу четыреста проклятий, а проку в них не нашел; наградил ее ребенком, в котором проку не нашлось ей; и в общем и целом чем скорее он помрет и бросит болтать, тем скорее возрадуются все, кому есть до всего этого дело.

Другой Философ, раскуривая трубку, отозвался кротко:

– Брат, величайшая из всех добродетелей – любопытство, предел же всякого желания – мудрость, а потому поведай нам, как ты достиг, пошагово, этой похвальной решимости.

На это Философ ответил:

– Я обрел всю мудрость, какую способен выдержать. В пределах целой недели не посетило меня ни единой новой истины. Все, что прочел недавно, знал я и прежде, а все, о чем думал, есть обобщение старых докучливых мыслей. Перед моими глазами нет более горизонта. Пространство сузилось до мелочности моего большого пальца. Время – часовой тик. Добро и зло – два сапога пара. Лицо жены моей одно и то же вовеки. Желаю играть с детьми, но вместе с тем не хочу. Твои беседы со мной, брат, все равно что нытье пчелы в темной келье. Сосны пускают корни, растут и умирают. Все вздор, прощайте.

Друг ответил ему:

– Брат, это всё веские соображения, я и впрямь отчетливо постигаю, что пришло время тебе остановиться. Я бы отметил – не дабы восстать против взглядов твоих, а лишь для поддержания интересной беседы, – что есть по-прежнему знания, каких ты пока не впитал: пока что не знаешь, ни как играть на бубне, ни как обращаться с женою твоей обходительно, ни как вставать поутру первым и приготавливать завтрак. Выучился ли ты курить крепкий табак так, как я? Умеешь ли танцевать при луне с женщиной из сидов? Понимать теорию, что стоит за всем на свете, недостаточно. Теория есть не более чем подготовка к практике. Открылось мне, брат, что мудрость может не быть пределом всего. Доброта и радушие, вероятно, превосходят мудрость. Не возможно ли, что окончательный предел есть веселость, и музыка, и танец радости? Мудрость – старейшая на свете. Мудрость – сплошь голова и никакого сердца. Узри же, брат: тебя сокрушило весом твоей головы. Ты помираешь от старости, а сам все еще дитя.

– Брат, – отозвался Философ, – голос твой подобен нытью пчелы в темной келье. Если в преклонные дни мои опущусь я до боя в бубен, до беготни за какой-нибудь ведьмой в лунном сиянии, до стряпни тебе завтрака в серое утро, значит, и впрямь пришло мне время помирать. Прощай, брат.

С теми словами Философ поднялся, сдвинул всю мебель к стенам, чтоб посередке возникло свободное место. Затем снял башмаки и плащ, встал на носки и стал кружиться с необычайной скоростью. Через несколько мигов движение сделалось устойчивым и стремительным, и послышался от Философа звук, будто гуденье проворной пилы; тот звук опускался все ниже и ниже и, наконец, стал непрерывен, и наполнилась хижина дрожью. Через четверть часа движение заметно увяло. Еще три минуты оно было попросту медленным. Еще через две минуты Философа вновь стало видно, а затем он поколебался туда-сюда, после чего осел на пол грудой. Полностью мертв, на лице – безмятежное блаженство.

– Бог с тобой, брат, – произнес оставшийся Философ, раскурил трубку, сосредоточил зрение на самом кончике своего носа и принялся глубоко созерцать афоризм, добро ли есть все – или же все есть добро. В любое другое время он бы забыл и о хижине, и о том, что не один тут, и о покойнике, но Седая Женщина из Дун Гортина сокрушила его созерцание, потребовав совета, что же следует предпринять дальше. Философ с усилием отвел взгляд от своего носа, а ум – от максимы.

– Хаос, – сказал он, – есть первейшее состояние. Порядок – первейший закон. Непрерывность – первейшее осознание. Покой – первейшее счастье. Наш брат усоп – хороните его. – Вымолвив это, он возвратил взгляд к носу, ум – к максиме и погрузился в глубинное созерцание, где ничто не задерживалось на том, что не сущее, а Дух Изощрения вперялся в головоломку.

Седая Женщина из Дун Гортина взяла из табакерки щепоть и заголосила по мужу:

Тощей Женщине из Иниш Маграта она сказала учтиво:

– Будь у меня что получше – тебе бы предложила.

– Спасибо, – отозвалась Тощая Женщина, – вышло очень славно. Давай теперь я? Мой муж созерцает, и нам удастся допечь его.

– Не хлопочи, – ответила Седая, – я за пределами всякой радости, да и к тому же почтенная женщина.

– Нет и впрямь ничего превыше этой истины.

– Я всегда все делаю правильно и вовремя.

– Последней буду на белом свете, кто с этим поспорит, – прилетел душевный ответ.

– Вот и славно тогда, – произнесла Седая Женщина и принялась стаскивать с себя башмаки. Вышла на середку горницы и встала на носки.

– Приличная ты и почтенная, – проговорила Тощая Женщина из Иниш Маграта, после чего Седая Женщина принялась кружиться все быстрее и быстрее, пока не сделалась чистым пылом движения, и через три четверти часа (ибо очень крепка была) стала она замедляться, все более зримая, закачалась, а после упала подле супруга, и блаженство у нее на лице едва ль не превосходило мужнино.

Тощая Женщина из Иниш Маграта чмокнула деток и уложила их спать, следом похоронила двух покойников под подом очага, а затем с некоторым усилием отвлекла своего супруга от созерцаний. Когда стал он способен воспринимать обыденное, она изложила ему подробно все, что случилось, и сказала, что в этой несчастной скорби винить стоит лишь его одного. Он ответил:

– Яд производит противоядие. Конец сокрыт в начале. Все тела разрастаются вокруг скелета. Жизнь есть исподнее смерти. В постель не пойду.

В день, что последовал за этим печальным событием, Михал Мак Мурраху[8], мелкий крестьянин, живший по соседству, возник средь сосен со свитыми бровями. На пороге сказал:

– С богом вам всем[9]. – И с этими словами шагнул в дом.

Философ извлек трубку изо рта…

– И тебе с богом, – отозвался он и вернул трубку на место.

Михал Мак Мурраху выставил большой палец и согнул его…

– А второй где? – спросил Михал.

– А! – отозвался Философ.

– Может, где-то снаружи?

– И впрямь, может[10], – степенно ответил Философ.

– Ну, неважно, – сказал посетитель, – у тебя запаса премудрости хватит на целую лавочку. Явился я сегодня спросить твоего почтенного совета о стиральной доске жены моей. Всего пару лет той доске, последний раз пользовалась ею, когда стирала мою воскресную рубашку и свою черную юбку с красными штучками на ней – знаешь такую?

– Не знаю, – изрек Философ.

– Ну, так или иначе, доски-то и нет; жена говорит, то ли дивные ее забрали, то ли Бесси Ханниган… Знаешь Бесси Ханниган? Баки у нее, как у козла, и нога увечная!..

– Не знаю, – изрек Философ.

– Да и пусть, – проговорил Михал Мак Мурраху. – Не брала она, потому что моя жена вчера залучила ее и два часа с нею болтала, пока я не перебрал у ней в доме все вещи до единой – не было там стиральной доски.

– И не должно было б, – изрек Философ.

– Может, тогда твоя милость подскажет человеку, где та доска?

– Может, и подскажу, – изрек Философ, – слушаешь?

– Слушаю, – ответил Михал Мак Мурраху.

Философ придвинул стул поближе к гостю так, что колени их притиснуло друг к другу. Положил тогда Философ обе руки на колени Михалу Мак Мурраху.

– Мытье – поразительный обычай, – изрек он. – Моют нас, когда приходим мы в этот мир и когда уходим из него, от первого мытья не получаем удовольствия, а от последнего – проку.

– Твоя правда, достопочтенный, – сказал Михал Мак Мурраху.

– Многие считают, что ка́танье, дополнительное к мытью, – только от привычки. Привычка же есть непрерывность действия, гнуснейшая штука, и избавиться от нее очень трудно. Поговорка дорогу найдет, где указ не указ, а промахи праотцев наших нам важнее пользы наших потомков.

– Ни слова не скажу поперек, достопочтенный, – отозвался Михал Мак Мурраху.

– Кошки – народ философский и вдумчивый, однако не признают они действенности ни воды, ни мыла, и все же кошек обычно считают племенем чистоплотным. Из всякого правила есть исключения, и я однажды видал кота, что стремился к воде и мылся ежедневно, – был он противоестественной тварью и издох в конце концов от оторопи. Дети едва ль не столь же мудры, как коты. Верно, что воду они применяют многими разными способами, – чтоб испортить скатерть или же фартук; наблюдал я и то, как они мажут лестницу мылом, являя сим действием понимание свойств субстанции.

– Чего б не быть такому и впрямь? – сказал Михал Мак Мурраху. – Найдется ль у тебя спичка, достопочтенный?

– Не найдется, – изрек Философ. – Воробьи, опять-таки, народ чрезвычайно прозорливый и разумный. Воду они применяют, дабы утолять жажду, однако же если запачкались, принимают они пыльную ванну и тотчас делаются чистые. Конечно, птиц нередко наблюдаем в воде, но они там ради рыбалки, а не ради мытья. Я зачастую мыслю себе, что рыбы суть публика грязная, коварная и неразумная – все из-за того, что они так подолгу сидят в воде, и было замечено, что, если вынуть их из той стихии, они тут же сдыхают от восторга, сбежав от своего затянувшегося мытья.

– Я своими глазами видал, как это у них, – заметил Михал. – Слыхал ли ты, достопочтенный, о рыбе, какую поймал полицейским шлемом Пади́н[11] Мак Лохлин?

– Не слыхал, – изрек Философ. – Первый помывшийся человек, возможно, был тем, кто искал дешевой славы. Помыться способен любой дурак, зато всякий мудрец знает, что это напрасный труд, ибо природа быстро возвращает к естественной здоровой грязноте. Нам, следовательно, лучше искать не того, как очистить себя, а как достичь более неповторимой и блистательнейшей грязноты, и, быть может, накопленные слои материи попросту геологической силой своей впитаются в человечью оболочку и так отменят необходимость одежды…

– Про стиральную-то доску, – вставил Михал, – я вот что сказать хотел…

– Неважно, – изрек Философ. – Необходимость воды в надлежащем ей назначении я признаю́. Как предмет, по которому движется под парусом корабль, ей едва ль найдется замена (не хочу сказать, как сам убедишься, что в целом одобряю корабли – они склонны плодить и питать международную любознательность и мелких вредителей различных широт). Как стихия, коей гасить пламя, или заваривать чай, или заливать горки зимою, она полезна, однако в жестяном тазу черты ее отвратительны и невыразительны… Что ж до стиральной доски твоей супруги…

– Помогай удача тебе, почтенный, – сказал Михал.

– Жена твоя говорит, либо дивные забрали ее, либо женщина с козлиной ногой.

– Это баки у нее козлиные, – сказал Михал.

– Они у нее увечные, – сурово изрек Философ.

– Будь по-твоему, достопочтенный, я теперь и сам не уверен, что у ней за напасть.

– Ты говоришь, что стиральная доска твоей жены не у этой нездоровой женщины. Следовательно, она у дивных.

– Похоже на то, – отозвался Михал.

– В этих краях обитает шесть кланов дивных, но метод исключения, придавший мирозданью форму шара, муравью – его окружение, а человеку – верховенство над всеми позвоночными, не подведет и в этот раз.

– Видал ли ты что-то, подобное тому, как расплодились осы в это лето? – спросил Михал. – Ей-ей, и не сядешь-то никуда, кроме собственных портков…

– Не видал, – изрек Философ. – Миску с молоком в прошлый вторник выставлял?

– Как раз тогда.

– Снимаешь ли шапку перед пыльным смерчиком?[12]

– Не пренебрег бы таким, – ответил Михал.

– Терновый куст не срубал ли давеча?

– Да я скорее глаз себе выколю, – сказал Михал, – и стану расхаживать бельмастым, как осел Лоркана О’Нуалайна, как есть говорю. Ты видал, достопочтенный, того осла? Он…

– Не видал, – изрек Философ. – Малиновки не убивал ли?

– Никогда, – ответил Михал. – Елки-метелки, – добавил он, – кот мой старый тощий поймал вчерась какую-то птицу на крыше.

– Ха! – вскричал Философ, придвигаясь, если вообще было там куда, еще ближе к своему просителю, – вот оно. Лепреконы Горт на Клока Моры[13] забрали у тебя стиральную доску. Отправляйся к Горту немедля. На юго-востоке поля есть под деревом нора. Глянь, что тебе там найдется.

– Так и сделаю, – сказал Михал. – А доводилось ли тебе…

– Не доводилось, – изрек Философ.

И пошел себе Михал Мак Мурраху, и сделал, как было велено, и под деревом Горт на Клока Моры отыскал горшочек золота.

– Вот она, сила стиральной доски-то, – проговорил он.

По причине этой оказии слава Философа сделалась даже больше прежнего – и по этой же причине суждено было случиться многим исключительным событиям, о которых узнаете вы положенным чередом.

Так вышло, что Философу за то, что прислал Михала Мак Мурраху на их поле, лепреконы Горт на Клока Моры благодарны не были. Красть Михалову собственность они были вполне в своем праве, потому что их птицу действительно истребил Михалов кот. А потому не только перечеркнута оказалась их справедливая месть, но стибрили еще и горшок золота, какой их община копила много тысяч лет. Лепрекон без горшка с золотом – все равно что роза без аромата, птица без крыла или же изнанка без наружи. Они решили, что Философ поступил с ними скверно, что действия его – подлые и не добрососедские и, пока им не воздадут сообразно за их потерю и сокровищ, и собственного достоинства, никаких отношений, кроме вражды, между их народом и домиком в сосновом бору быть не может. Более того, все это положение оказалось жутко запутанным. Прямую личную войну с их новым врагом они устроить не могли, поскольку Тощая Женщина из Иниш Маграта мужа своего непременно защитит. Она происходила из сидов Крохан Конайле[14], а у них родственники в каждой крепости дивных по всей Ирландии, много их и в твердынях-дунах прямо по соседству. Можно было, конечно, созвать внеочередное совещание шиог, лепреконов и клуриконов[15] и вчинить народу сидов из Крохана Конайле иск об ущербе, но тамошний род наверняка от долга откажется – на том основании, что никто из их братства за это безобразие не в ответе, поскольку проступок совершил Философ, а не Тощая Женщина из Иниш Маграта. И все-таки, как бы ни было, не желали они этого так оставлять, а то, что справедливость оказалась недосягаема, лишь добавляло пыла их гневу.

К Тощей Женщине из Иниш Маграта отправили посланца из их числа, а остальные что ни ночь собирались подле жилища Михала Мак Мурраху в стремлении вернуть себе сокровище – стремлении, как они целиком убедились, безнадежном. Они обнаружили, что Михал, хорошо разумевший обычаи Подземного народа, закопал горшок с золотом под терновым кустом и тем самым поместил его под охрану всех и каждого дивного на белом свете – включая и самих лепреконов, – и покуда горшок не будет изъят оттуда руками человеческими, лепреконы вынуждены чтить тайник и даже обеспечивать его сохранность ценой собственной крови.

На Михала наслали они могучий прострел, а на жену его – столь же лютый ишиас, но стоны их радовали лепреконов недолго.

Лепрекон, которого отрядили в гости к Тощей Женщине из Иниш Маграта, прибыл, как и надлежало, к домику в сосновом бору и предъявил свою жалобу. Излагая историю, малютка плакал, и дети плакали из сочувствия к нему. Тощая Женщина сказала, что ее неимоверно опечалила вся эта афера и симпатии Тощей Женщины целиком на стороне Горт на Клока Моры, но она слагает с себя всякую ответственность в этом деле, поскольку виновен ее муж и нет у нее никакой власти над его умственными движениями, кои суть одно из семи диковин света.

Поскольку супруг ее был в отлучке в дальнем углу леса, ничего тут покамест было не поделать, а потому лепрекон вернулся к своим собратьям без всяких добрых вестей, однако пообещал сходить еще раз назавтра спозаранку.

Когда Философ вернулся в тот день поздно вечером, Тощая Женщина его поджидала.

– Женщина, – молвил Философ, – тебе полагается быть в постели.

– Полагается мне, говоришь? – отозвалась Тощая Женщина. – Я б уведомила тебя, что в постель отправлюсь, когда пожелаю, и встану, когда пожелаю, не спрашивая позволения ни у тебя, ни у кого бы то ни было еще.

– Это неправда, – молвил Философ. – Сонная ты делаешься независимо от того, нравится тебе это или нет, и просыпаешься, не дав на то разрешения. Как и многие другие обычаи, в том числе пение, танцы, музыка и лицедейство, сон обрел народную любовь как часть религиозных отправлений. Нигде так легко не отходишь ко сну, как в церкви.

– Известно ли тебе, – проговорила Тощая Женщина, – что сегодня сюда приходил лепрекон?

– Не известно, – молвил Философ. – И невзирая на то что минули бессчетные века с тех пор, как первый спящий (вероятно, с необычайной натугой) погрузился в свой религиозный транс, мы ныне способны целиком проспать какую-нибудь религиозную церемонию с легкостью, какая была б источником богатства и славы тому доисторическому молящемуся и его алтарникам.

– Ты собираешься дослушать, что я тебе говорю о том лепреконе? – спросила Тощая Женщина.

– Не собираюсь, – молвил Философ. – Высказывалось предположение, что спать мы отправляемся вечером, потому что делается слишком темно для любых иных занятий; однако ж совы – народ, почитаемый за благоразумие свое, – в ночную пору не спят. Летучие мыши – опять же, род очень проницательный – спят в разгар дня, да еще и обаятельным манером. Цепляются за ветку дерева пальцами ног и висят головой вниз – в позе, которую я считаю исключительно благодатной, ибо приток крови к голове, свойственный такому перевернутому положению, наверняка порождает сонливость и некоторое отупение ума, вынужденного либо уснуть, либо взорваться.

– Ты хоть когда-нибудь прекратишь болтать? – пылко возопила Тощая Женщина.

– Не прекращу, – молвил Философ. – В некоторых отношениях сон полезен. Это прекрасный способ слушать оперу или смотреть что-нибудь по биоскопу. Как средство для грез ничего не ведомо мне, что сравнилось бы со сном. Как занятие сон благодатен, а вот как способ скоротать ночь – невыносимо нелеп. Если ты собиралась что-то сказать, любовь моя, говори сейчас же, прошу тебя, однако никогда не забывай подумать, прежде чем заговорить. Женщину должно быть видно редко, а вот слышно – никогда. Молчание – начало добродетели. Облекаться молчанием означает облекаться красотой. Звезды не галдят. Дети должны всегда быть в постели. Это всё серьезные истины, им нельзя противоречить, а значит, молчание им подобает.

– Овсянка твоя – на печке, – сказала Тощая Женщина. – Сам себе возьмешь. Я и на ширину своего ногтя не сдвинусь, хоть помирай ты от голода. Надеюсь, там, в каше, – комки. Сегодня здесь был лепрекон Горт на Клока Моры. Покражу их горшка золота они сваливают на тебя. Старый ты воришка! Вислоухий ты, мосластый, дурноглазый!

Тощая Женщина метнулась опрометью в постель. Из-под одеяла обратила она пылающий яростный глаз на супруга. Пыталась навести на него разом прострел, зубную боль и столбняк. Если б довольно ей было сосредоточиться на какой-то одной из этих пыток, она, возможно, и преуспела бы, навлекши напасть на мужа в согласии со своим желанием, но ей не удалось.

– Окончательность есть смерть. Совершенство есть окончательность. Ничто не совершенно. Там комки, – молвил Философ.

Лепрекон, возникши в сосновом бору назавтра, увидел чуть поодаль от домика двоих детей. Вскинул раскрытую правую ладонь над головой (таково приветствие и у дивных, и у гэлов), а затем пошел бы себе дальше, однако замер – его вдруг посетила некая мысль. Присев перед детьми, он долго смотрел на них, а дети – на него. Наконец лепрекон обратился к мальчику:

– Как твое имя, а вик виг О?[16]

– Шемас Бег[17], достопочтенный, – ответил мальчик.

– Маловатое имя, – отозвался лепрекон.

– Так меня зовет мать, достопочтенный, – отбрил его мальчик.

– А как тебя зовет отец? – последовал вопрос.

– Шемас Эоган Мэлдуйн О’Карбайл Мак ан Дройд.

– Великоватое имя[18], – произнес лепрекон, а затем обратился к девочке: – А тебя как зовут, а кайлинь виг О?[19]

– Бригид Бег, достопочтенный.

– А отец тебя как зовет?

– Он меня вообще не зовет, достопочтенный.

– Ну что ж, Шемаси́н и Бриди́н[20], славные малыши, вы мне очень любы. Чтоб вам здоровья, покуда не приду я повидать вас вновь.

И удалился лепрекон той же дорогой, какой явился. Пока шел, подпрыгивал да пальцами потрескивал, а иногда сучил нога об ногу.

– Славный лепрекон, – молвил Шемас.

– И мне понравился, – сказала Бригид.

– Слушай, – проговорил Шемас, – давай я буду лепрекон, а ты – двумя детьми, и я спрошу у тебя, как вас звать.

Сказано – сделано.

Назавтра лепрекон явился опять. Сел рядом с детьми и, как и в первый раз, сколько-то помолчал.

– Ты не спросишь, как нас звать, достопочтенный? – поинтересовался Шемас.

Его сестра застенчиво разгладила платьице.

– Меня, достопочтенный, звать Бригид Бег, – проговорила она.

– Доводилось ли вам играть в «камешки»?[21] – спросил лепрекон.

– Нет, достопочтенный, – ответил Шемас.

– Я вас научу, как играть в «камешки», – сказал лепрекон, подобрал несколько шишек и обучил детей той игре.

– А доводилось ли вам играть в «шапки-салки»?[22]

– Нет, достопочтенный, – ответил Шемас.

– А доводилось ли вам играть в «Я делаю гвозди из своего ри-ро-радди-о, я могу наделать гвоздей из своих ри-ро-рей»?[23]

– Нет, достопочтенный, – ответил Шемас.

– Это славная игра, – заметил лепрекон, – как и «шапка-на-спинке»[24], и «двадцать четыре ярда на козлином хвостике», и «города», и «освобождение пленных», и чехарда. Я вас научу им всем, – сказал лепрекон, – а еще покажу, как играть в ножички, и в «ямки», и в «сторожей-разбойников». Лучше всего начинать с чехарды, вот ей я вас сейчас же и научу. Пригнись вот так, Бридин, а ты, Шемас, пригнись так же, но подальше. Теперь я прыгну через спину Бридин, пробегусь и прыгну через спину Шемасина – вот эдак, а затем побегу вперед и пригнусь. Теперь, Бридин, ты прыгай через брата, потом прыгай через меня, а затем беги подальше и снова вставай да пригибайся. Вот и твоя очередь, Шемас, – ты прыгай через меня, а затем через сестру и беги подальше, пригибайся, и буду прыгать я.

– Отличная игра, достопочтенный, – сказал Шемас.

– Так и есть, а вик киг[25], – голову прячь, – сказал лепрекон. – Добрый прыжок, лучше и не прыгнешь, Шемас.

– Я уже умею прыгать лучше Бригид, – отозвался Шемас, – и буду прыгать лучше твоего, когда сноровки наберусь, – прячь голову, достопочтенный.

Почти не заметив, они миновали кромку леса и уже заигрались на суровой пустоши, загроможденной здоровенными серыми валунами. Дальше этой пустоши ничего не было видно: за нею вдали к горизонту вздымалась заросшая вереском гора. Вокруг пустоши росла потрепанная живая изгородь из ежевики да торчала длинными пучками там и сям жесткая дикая трава. В углу же высилось раскидистое коренастое дерево, и дети с лепреконом, играя, оказывались все ближе и ближе к тому дереву. Лепрекон пригнулся совсем рядом с ним. Шемас разбежался, прыгнул – и соскользнул в нору рядом со стволом. А следом и Бригид разбежалась, прыгнула – и соскользнула в ту же нору.

– Ахти мне! – сказала Бригид, исчезая из виду.

Лепрекон щелкнул пальцами, посучил ногами – и, нырнув в ту же нору, тоже исчез из виду.

Минул час, когда дети обычно возвращались домой, и Тощая Женщина из Иниш Маграта немного забеспокоилась. Никогда прежде не бывало такого, чтоб дети опаздывали к обеду. Одного из двоих чад она не выносила на дух – свое, но уже забыла, который из них ее ребенок, а поскольку одного она любила, приходилось любить обоих – по опаске: ошибешься еще да отчитаешь того ребенка, к какому сердце втайне стремится. А потому тревожилась она за обоих поровну.

Позади осталось время обеда, час ужина пришел, а дети – нет. Вновь и вновь выбиралась Тощая Женщина к темным соснам и звала детей, пока не осипла совсем, аж перестала слышать себя, даже когда вопила. Вечер износился до ночи, и Тощая Женщина, поджидая прихода Философа, осмыслила положение. Муж не явился, дети не явились, лепрекон, как договаривались, не вернулся… И тут ее осенило. Лепрекон украл ее детей! Она объявила месть лепреконам – такую, что потрясет род людской. В самом разгаре ее исступления меж деревьями показался Философ, вошел в дом.

Тощая Женщина кинулась навстречу…

– Муж, – сказала она, – лепреконы Горт на Клока Моры похитили наших детей.

На миг Философ вперил в нее взгляд.

– Похищение детей, – произнес он, – многовековое излюбленное занятие дивных, цыган и разбойников с Востока. Обыкновенно порядок таков: напасть на человека и держать в плену ради выкупа. Если выкуп не заплачен, узнику, бывает, отрезают ухо или палец и доставляют заинтересованной стороне – с заявлением, что через неделю последует рука или нога, если не возникнут подобающие договоренности.

– Ты отдаешь себе отчет, – пылко спросила Тощая Женщина, – что украли твоих детей?

– Не отдаю, – сказал Философ. – Этому порядку, однако, дивные следуют редко: обычно крадут они не ради выкупа, а из любви к воровству или же ради каких-то других смутных и, возможно, практических целей, жертву держат у себя в цитаделях или дунах, пока с излиянием времени не позабудет жертва своих истоков и не сделается мирным обитателем дивной страны. Кража людей ни в коей мере не ограничивается родом людским либо же народом дивным.

– Чудовище, – произнесла басовито Тощая Женщина, – будешь ты меня слушать?

– Не буду, – произнес Философ. – Водится этот обычай и у многих насекомоядных. Муравьи, например, почтенный народ, живущий очень упорядоченными общинами. Цивилизация у них сложнейшая и искуснейшая, нередко отваживаются они на дальние походы ради колонизации или в другие экспедиции, откуда возвращаются с богатой добычей тли и другой живности, а из нее для республики далее получаются слуги и одомашненные твари. Поскольку ни убивают они своих пленных, ни едят их, такой обычай следует именовать похищением. То же можно сказать о пчелах, выносливом и трудолюбивом народе, живущем в шестиугольных кельях, кои очень трудно растрясти. Случается, когда у них нет своей королевы, они похищают королеву у соседа менее могущественного и употребляют ее для своих целей без всякого стыда, жалости или же совести.

– Уразумеешь ли ты? – возопила Тощая Женщина.

– Не уразумею, – произнес Философ. – Поговаривают, что субтропические обезьяны похищают детей и – как сообщают – обращаются с пленниками очень бережно: с величайшей щедростью делятся с ними своими кокосами, ямсом, плантанами и другими экваториальными кормами, а также перемещают похищенных по деревьям (зачастую отстоящим далеко друг от друга, на большой высоте) с бдительнейшей осторожностью и благоволением.

– Я отправляюсь спать, – сказала Тощая Женщина, – твоя каша – на печи.

– Комки в ней есть, дорогая моя? – уточнил Философ.

– Надеюсь, что да, – ответила Тощая Женщина и сиганула в постель.

В ту ночь Философа настиг жесточайший прострел, каких прежде не бывало с ним, и легче не стало, пока серое утро не сморило хозяйку дома в неохотную дрему.

В то утро Тощая Женщина из Иниш Маграта проспала допоздна, однако, едва проснувшись, в великом своем нетерпении едва ли помедлила, чтобы позавтракать. Тотчас после того, как поела, нацепила она чепец да шаль и отправилась по сосновому бору к Горт на Клока Море. В скором времени достигла она каменистой пустоши и, подойдя к дереву на юго-востоке, подобрала камень и громко застучала им по древесному стволу. Стучала она по-особенному: дважды подряд, затем трижды, следом один раз. Из дыры послышался голос.

– Кто там, будьте любезны? – спросил он.

– Бан на Дройд[26] из Иниш Маграта – и тебе это хорошо известно. – Таков был ответ.

– Сейчас поднимусь, благородная женщина, – произнес голос, и через миг из дыры выпрыгнул лепрекон.

– Где Шемас и Бригид Бег? – сурово спросила Тощая Женщина.

– Откуда же мне знать где? – отозвался лепрекон. – Разве не дома им сейчас быть?

– Были б дома, я б не явилась сюда, их разыскивая, – таков был ее ответ. – Сдается мне, они у тебя.

– Обыщи, – сказал лепрекон, распахивая жилетку.

– Они у тебя там, в домишке твоем, – ожесточилась Тощая Женщина, – и чем скорее ты их выпустишь, тем лучше для тебя самого и пятерых твоих братцев.

– Благородная женщина, – произнес лепрекон, – можешь спуститься сама в наш домишко и убедиться. Справедливее не скажу.

– Не протиснусь я туда, – сказала она. – Велика слишком.

– Ты знаешь способ, как сделаться маленькой, – заметил лепрекон.

– Но, может, я не смогу снова сделаться большой, – сказала Тощая Женщина, – и тогда ты и твои гнусные братцы одержите верх. Если не выпустишь детей, – продолжила она, – я подниму против тебя сидов из Крохан Конайле. Сам знаешь, что приключилось с клуриконами с Ойлян на Гласа[27], когда похитили они дитя Королевы, – с вами случится что похуже. Если дети не явятся домой нынче вечером до восхода луны, я отправлюсь к своему народу. Просто передай это твоим пятерым братцам-уродцам. Чтоб тебе здоровья, – добавила она и отправилась прочь.

– Здоровья чтоб тебе, благородная женщина, – произнес лепрекон и простоял на одной ноге, покуда не исчезла она из виду, после чего скользнул обратно в нору.

Возвращаясь домой сосновым бором, Тощая Женщина увидела Михала Мак Мурраху – тот шел туда же, брови свиты от растерянности.

– С Богом тебе, Михал Мак Мурраху, – сказала она.

– С Богом и Марией[28] тебе, достопочтенная, – отозвался он, – сам я нынче в большой беде.

– С чего бы не быть тебе? – спросила Тощая Женщина.

– Я пришел потолковать с твоим мужем об одном деле.

– Если потолковать надо, то ты явился в дельный дом, Михал.

– Сам-то[29] – человек могучий, то верно, – сказал Михал.

Через несколько минут Тощая Женщина заговорила вновь:

– Уже отсюда чую я вонь его трубки. Ступай прямиком к нему, а я снаружи побуду, ибо от звуков ваших с ним голосов у меня голова разболится.

– Что тебе в радость, то в радость и мне, достопочтенная, – молвил ее собеседник и ушел в домик.

Для растерянности была у Михала Мак Мурраху веская причина. Отцом он доводился всего одному ребенку, и девушка та – самая красивая на всем белом свете. Незадача состояла вот в чем: никто-никто не знал, что она красивая – даже сама она не знала об этом. Временами, когда купалась в заводи горного потока и видела свое отражение, что глядело на нее из тихой воды, думала девушка, что очень пригожа, и тут же нисходила на нее великая печаль: что проку в пригожести, если некому посмотреть? Красота – она же еще и прок. И искусства, и ремесла – то есть и изыск, и польза – пусть выступают на торжище, и пусть судят о них барыги.

В единственном доме рядом с ее отчим жилищем обитала Бесси Ханниган. Прочие немногие дома рассыпало на удалении друг от друга, и разделяли их безмолвные мили холмов да болот, а потому девушка отродясь едва ль видела больше пары-тройки мужчин, помимо собственного родителя. Помогала отцу с матерью во всех мелких делах по дому и каждый день выгоняла трех коров и обеих коз пастись на горные склоны. Здесь день за солнечным днем текли годы, и в их неспешном теплом безмыслии без всяких размышлений многие думы наплывали ей на ум и повисали на миг многие образы, словно птицы в воздухе. Поначалу – и долго – была она вполне счастлива; много есть такого, что способно увлечь дитя: просторные небеса, что во всякий день облекаются разной красою; бесчисленные созданья-малютки, что живут в траве или в вереске; лихой слет птицы с горы к бескрайней равнине внизу; мелкие цветики – такие довольные, каждый на своем безмятежном месте; пчелы, сбирающие пищу для домов своих, и дородные жуки, что в сумерках вечно теряют дорогу. Все это и многое прочее было девушке интересно. Три коровы, нагулявшись вдосталь, приходили и ложились с нею рядом, жевали жвачку, а козы выпрыгивали из орляка и любовно толкались лбами девушке в грудь.

Да и вообще все вокруг в безмолвном мире девушки любило ее, но очень не торопясь копился у нее в сознании непокой, смятенье, какому доселе была она чужда. Случалось, беспредельная истома прижимала ее к земле. В уме народилась мысль, и не было у нее имени. Крепла она – и никак ее не выразить. Не находилось слов внутри, какими встретить ту мысль, изгнать или приветить чужачку, что все настойчивее, все просительнее стучалась к девушке в дверь и заклинала, чтоб поговорили с ней, чтоб впустили, обласкали и приголубили. Мысль – действительна, а слова лишь ризы ее, но все же мысль застенчива, как дева: ежели не облачена она подобающе, не взглянуть нам на ее призрачную наготу – улетит от нас и вернется только в потемках, рыдая тоненьким детским голоском, какой не постигнуть, покуда, тужась умом, слушая и угадывая, мы наконец-то не сотворим для нее знаки, что станут ей и защитой, и знаменем. А потому девушка не постигала касания, возникшего издалека и вместе с тем сокровенного, – шепота, столь отстраненного и вместе с тем столь восхитительно задушевного. Ни речь, ни опыт жизни опорой ей не были; она умела слушать, но не думать, чувствовать, но не знать; глаза ее смотрели вперед, но не видели, ощупью она пробовала все при свете дня, но ничего не ощущала. Казалось, будто это кромка ветерка, что шевелит ей локоны, не поднимая их, – или же первый проблеск восхода, что и не свет, и не тьма. Пальцы ее души тянулись схватить незнакомку за руку, и трепет усиливался устремлением – не телесным и не умственным, ибо ни тело, ни ум не увлекались полностью и определенно. Некая смутная середина меж тем и другим тревожилась все более, смотрела, ждала, и не спала, и не уставала нисколько.

Однажды утром лежала девушка в высокой теплой траве. Наблюдала за птицей, что недолго парила и пела, а затем стремительно полетела прочь в напоенном воздухе, с глаз долой в синюю даль. Даже после того, как птица исчезла, ее песнь продолжала звенеть у девушки в ушах. Задерживалась, словно тихое нежное эхо, наплывала волнами, примолкая ненадолго, будто ветер ее потревожил иль беспечные дальние вихри. Через миг-другой девушка поняла, что это не птица. Ни у какой птицы не бывает такой последовательной музыки, ибо мелодии их беззаботны, как их же крылья. Девушка села и посмотрела по сторонам, но на глаза ничего не попалось: горы все так же мягко вздымались над нею в ясное небо, дремали в солнечном свете повсюду вокруг кочки вереска; вдали виднелся отчий дом – маленькое серое пятнышко у деревьев… и тут музыка оборвалась, и девушка растерялась.

Ей все не удавалось отыскать своих коз, хотя искала она долго. Наконец они явились сами откуда-то сзади, из складки в холмах, взбудораженные, как никогда прежде. Даже коровы растеряли всю свою чинность и принялись неуклюже резвиться. В тот вечер по дороге домой некий странный восторг научил ноги девушки танцу. Туда и сюда порхала она перед своей скотиной и позади нее. Шажки отмеряли прихотливый ритм и размер. В ушах пела музыка, и девушка танцевала за нею, раскинув руки вширь и над головой, покачиваясь и наклоняясь на ходу. Свобода тела сделалась теперь целиком ее: легкость, изящество и уверенность всех ее членов доставляли ей радость – радость была и в силе, что не истощалась. Вечер полнился миром и покоем, закатный солнечный свет прокладывал путь ей под ноги, и повсюду в диких полях мелькали и пели птицы, и девушка тянула с ними песню, в которой не было слов, – и слов никаких не желала.

Назавтра она вновь услышала ту музыку – призрачную, тоненькую, чудесно нежную и вольную, словно пение птицы, но была в ней мелодия, какой не способна держаться никакая пичуга. Вновь и вновь повторялся мотив. Посреди трелей, мелизмов, рулад и качч все повторялась и повторялась со странной, едва ли не священной торжественностью тихая, хрупкая мелодия, суровая и отрешенная. Было в ней что-то, отчего сердце у девушки билось чаще. По этой мелодии тосковал и слух ее, и уста. Радость ли это, угроза, беспечность? Не понимала девушка, однако знала одно: каким бы ужасом ни обернулось, оно ей сокровенно. То нерожденная мысль ее, слышимая и осязаемая, как ни странно, а не понятая.

И в тот день опять не видала она никого. Вялая, пригнала вечером своих подопечных домой; скотина тоже вела себя очень тихо.

Когда музыка явилась вновь, девушка не стала силиться, чтобы выяснить, откуда она, эта музыка. Лишь слушала, а когда мелодия стихла – увидела, как из складки небольшого холма возник чей-то силуэт. Солнечный свет сиял на руках и плечах незнакомца, но остальное его тело скрывалось в папоротниках, и сам он не глядел на девушку, а шел себе прочь, тихонько наигрывая на парной свирели.

Назавтра он все же глянул на девушку. Встал к ней прямо лицом, по пояс в траве. Никогда не видела она лица диковиннее. Взгляд ее чуть не сгинул в нем – так она в него вперилась; он тоже всмотрелся в нее пристально, без выражения. Волосы у него – копна каштановых кудрей, нос маленький, прямой, у крупного рта печально опущенные уголки. Глаза распахнуты и совершенно скорбны, а лоб обширен и бел. От грусти на этих губах и в глазах этих девушка чуть не расплакалась.

Отвертываясь от нее, он улыбнулся – и словно солнцем внезапно озарилось угрюмое место, и исторглись все печали и сумрак. Затем удалился незнакомец мелкими шажками. Уходя, поднес тонкую парную свирель к губам и выдул несколько безмятежных нот.

На следующий день он вновь смотрел ей в глаза, стоя лицом к ней чуть поодаль. Поиграл всего несколько мгновений, порывисто, а затем двинулся к ней. Когда вышел из папоротников, она, перепугавшись, прижала ладони к глазам. Было в незнакомце что-то неведомое – ужасное. Верхняя часть тела прекрасна, а вот нижняя… Девушка не осмеливалась глянуть еще раз. Вскочила бы да помчалась прочь, но побоялась, что он погонится следом, и мысль о такой погоне и неизбежном пленении заледенила ей кровь. Мысль о чем угодно у нас за спиной всегда кошмарна. Топот преследователя хуже убийства, от которого мы бежим, а потому девушка сидела недвижимо и ждала, но ничего не происходило. Наконец она в отчаянии уронила руки. Незнакомец сидел на земле в нескольких шагах поодаль. Глядел не на девушку, а в сторону, на раскинувшиеся холмы. Ноги скрестил – и были они косматы и копытны, как у козла, однако девушка не смотрела на них: лицо его было чудесно, печально, несообразно. Славно смотреть на веселье, а невинные лица радуют нашу душу, но нет такой женщины, что в силах устоять перед грустью или же слабостью, и неотразима для женщины безобразность. Природа женщины устремляется утешать. Таков разум ее. Ничто не возносит ее до того восторга, где самопожертвование беспредельно. Мужчины – отцы не по чутью, а по случайности, тогда как женщины – матери превыше всякой мысли, вне наития, какое есть отец мысли. Материнство, жалость, самопожертвование – таковы чада ее первородной клетки, и даже открытие, что мужчины – паяцы, лгуны и самолюбы, не разлучит женщину с ее свойствами. Смотрела девушка на скорбь этого лица и отказывалась видеть безобразие тела. Зверь, что есть в каждом мужчине, женщиной приукрашен; детскость его, разрушительную его силу, неотделимую от юности и веселья духа, женщина вечно прощает, часто забывает, а нередко ценит и даже лелеет.

Через несколько мигов того молчания он приложил свирель к губам и сыграл краткую печальную мелодию, а следом заговорил с нею странным голосом, что был словно ветер из дальних мест.

– Как звать тебя, Пастушка? – спросил он.

– Кайтилин, Иньин[30] Ни Мурраху, – прошептала она.

– Дочь Мурраху, – произнес он. – Я пришел из дальних краев, где холмы высоки. Мужи и девы, что ходят там за стадами, знают меня и любят, ибо я есть Верховный Пастух. Они поют, и пляшут, и радуются, когда я прихожу к ним при свете солнца, но в этой стране почтения мне никто не выказывает. Пастухи разбегаются прочь, заслышав мои свирели на пастбище, девы кричат от страха, когда я танцую для них по лугам. Мне в этой чуждой стране совсем одиноко. Ты тоже, хоть и танцуешь под мои свирели, укрыла лицо и не чтишь меня.

– Я сделаю все, что ты скажешь, если будет оно правильно, – молвила она.

– Незачем делать ничего, если оно правильно, а только если ты того хочешь. «Правильно» – просто слово, «неправильно» – тоже, а солнце сияет утром, и роса выпадает с закатом, не думая об этих словах, лишенных смысла. Пчела летит к цветку и семя выпадает вон – и довольно. Правильно ли так, Пастушка? – оно и неправильно же. Я стремлюсь к тебе так же, как и пчела стремится к цветку, – неправильно! Не приди я к тебе, к кому пошел бы я? Нет ни правильного, ни неправильного, есть только воля богов.

– Я тебя боюсь, – сказала девушка.

– Ты боишься меня, потому что ноги мои косматы, как у козла. Присмотрись к ним как следует, о Дева, и пойми, что они и впрямь ноги зверя, и тогда тебе будет не страшно. Разве не любишь зверей ты? Конечно же, любишь, ибо они томятся по тебе – смиренно или же люто, желают руки твоей у себя на голове, как и я. Не будь я сотворен так, я бы не шел к тебе, потому что в тебе не нуждался б. Мужчина есть бог – и зверь. Головою он рвется к звездам, а ноги его рады траве в полях, и если бросит он зверя, на котором стоит, не останется больше ни мужчины, ни женщины, и бессмертные боги сдуют прочь этот мир, словно дым.

– Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, – проговорила девушка.

– Я хочу, чтобы хотела ты меня. Я хочу, чтоб ты позабыла правильное и неправильное, чтобы стала ты счастлива, как все звери, беспечна, как все цветы и все птицы. Чтобы жила до глубин своей сути, а также до ее высей. Воистину есть звезды в вышине, и они лягут венком на твой лоб. Но глубины равны высотам. Чудесно глубоки те глубины, плодотворны нижайшие. Там тоже есть звезды, они ярче тех, что вверху. Имя вершин есть Мудрость, имя глубин есть Любовь. Как же соединиться им и плодиться, если не нырнешь глубоко и бесстрашно? Мудрость есть дух и крылья духа, Любовь же – косматый зверь, что идет на глубину. Отважно ныряет он, ниже мысли, за грань Мудрости, чтобы взмыть вновь – настолько же выше них, насколько ниже сперва низошел он. Мудрость праведна и чиста, Любовь нечиста и свята. Я пою о звере и сошествии – о великой нечистоте, что очищает себя огнем, – о мысли, что рождена не по мерке, во льду или же в голове, но в ногах, и горячей крови, и биении ярости. Не на Солнце сокрыт Венец Жизни: хитрые боги запрятали его глубоко, там, где задумчивым не найти, где не найти добродетельным – лишь Веселым, лишь Бесшабашным, Беспечным Ныряльщикам: вот кто добудет Венец для премудрых и изумит их. При свете все видно – и как же нам ценить то, что легко рассмотреть? Но то драгоценное, что сокрыто, будет нам лишь дороже для поисков – украсится нашей печалью, облагородится нашим томлением. Идем же со мной, Пастушка, в поля, будем там беззаботны и счастливы и предоставим мысли найти нас, когда сумеет, ибо в этом обязанность мысли, и ей больше охота нас отыскать, чем нам – обнаружиться.

И встала Кайтилин Ни Мурраху, и пошла с ним в поля, и не от любви она с ним пошла, не потому, что слова были ей понятны, а лишь потому, что был наг он и не устыдился.

Как раз насчет своей дочери Михал Мак Мурраху и пришел навестить Философа. Он не знал, что с нею сталось, и советчику своему выложить мог мало что.

Оставил Тощую Женщину из Иниш Маграта нюхать табак под сосной и отправился в дом.

– С Богом вам всем тут, – сказал он, входя.

– И тебе с Богом, Михал Мак Мурраху, – молвил Философ.

– В большой беде я нынче, достопочтенный, – сказал Михал, – и если дашь мне совет, я тебе останусь крупно должен.

– Дам его тебе, – отозвался Философ.

– Никто лучше тебя, достопочтенный, – и никаких тебе хлопот к тому же. Могучий совет ты дал насчет стиральной доски, и не явился я тебя благодарить побыстрее не потому, что не желал приходить, а оттого, что ни рукой ни ногой двинуть не мог через этот вот прострел лютый, какой наслали на меня лепреконы Горт на Клока Моры, чтоб им пусто было веки вечные; так скрутило, что от одного взгляда на меня косоглазие открылось бы, а боль, какую терпел я, тебя потрясла бы.

– Не потрясла бы, – сказал Философ.

– Да и ладно, – проговорил Михал. – Пришел я вот чего: из-за юной дочери моей Кайтилин. Ни слуху ни духу от нее нет уже три дня. Жена моя сказала сперва, что это дивные забрали Кайтилин, а затем сказала, что ушла она за каким-то странником с музыкальным инструментом, а потом – что, может, лежит девонька мертвая на дне канавы, глаза распахнуты, смотрит, не мигая, на луну в ночи и на солнце днем, пока воро́ны ее не найдут.

Философ пододвинул стул поближе к Михалу.

– Дочери, – произнес он, – причина тревог их родителям с тех самых пор, как были дочери сии учреждены. Взбалмошность женского темперамента очень видна у тех, кто не достиг лет, что научают, как скрывать огрехи и слабости, а следовательно, неблагоразумие прет из юной девицы, подобно ветвям из куста.

– Кто станет отрицать это… – проговорил Михал.

– Дети женского пола, однако, наделены особым расположением природы. Производятся они в поразительном избытке по сравнению с детьми пола мужского, и их, соответственно, можно считать главенствующими над детенышами-самцами; однако хорошо доказанное правило, что меньшинству править большинством, освобождает наш ум от страха, какой в противном случае оказался бы невыносим.

– Что правда, то правда, – сказал Михал. – Замечал ли ты, достопочтенный, что в помете щенков…

– Не замечал, – молвил Философ. – Кое-какие ремесла и мастерства, что любопытно отметить, зачастую передаются от матерей к дочерям. Профессия царствования среди пчел и муравьев всегда женская, трактирщицкое дело тоже наследуется по прялочной линии. Ты замечал наверняка, что у всякого трактирщика найдется три дочери-чаровницы. При отсутствии этих знаков нам стоит взирать на выпивку у такого хозяина искоса – догадаемся мы, что в браге будет недолжная доля воды, ибо если первородство у него недоброе, как уцелеть его честности?

– Мудрая голова потребна, чтобы ответить на этот вопрос, – отозвался Михал.

– Не потребна, – произнес Философ. – Во всей природе женские особи стремятся к многобрачию.

– Если, – сказал Михал, – несчастная дочь моя и впрямь лежит в какой-нибудь канаве…

– Неважно, – проговорил Философ. – Многие племена брались положить какие-то пределы приросту женского поголовья. Некоторые народности Ориента наделяют божественными званиями крокодилов, змей и тигров джунглевых – и излишек дочерей скармливают им. Также и в Китае подобные жертвоприношения отстаивают как почтенный экономический обычай. Но, говоря шире, если дочерей необходимо сократить, я предпочитаю твой метод – недосчитываться их; это лучше, нежели религиозно-истерические компромиссы Ориента.

– Слово даю, достопочтенный, – сказал Михал, – что не соображаю нисколько, о чем ты толкуешь.

– Это, – молвил Философ, – можно объяснить трояко: во-первых, недостатком умственной связности, сиречь ущербностью внимания; во-вторых, местными особенностями обустройства черепа или, вероятно, поверхностным, а не, наоборот, глубоким мозговым извивом; в-третьих же…

– А слыхал ли ты, – сказал Михал, – о человеке, которому ружейным выстрелом стесало скальп, и ему на макушку пришили донышко жестяной тарелки – так, что стало слышно, как у него там внутри мозги тикают, на весь белый свет – все равно что какие-нибудь часы «Уотербери»?[31]

– Не слыхал, – отрезал Философ. – В-третьих же, возможно…

– Это дочка моя, Кайтилин, достопочтенный, – смиренно произнес Михал. – Возможно, лежит она в канаве, и вороны выклевывают ей очи.

– От чего она умерла? – спросил Философ.

– Моя жена сказала одно: дочка, может статься, мертва, а может, ее забрали дивные, а может, подалась она следом за странником, при котором был музыкальный инструмент. Жена моя сказала, что инструмент тот – гармошка, сам же я думаю, что свирель.

– Кем он был – странник?

– Я его не видал, – произнес Михал, – но как-то раз поднялся на пару взгорков по холму и услыхал, как он играет: тоненькая такая музыка, писклявая, как жестяная дудочка[32]. Всюду искал я того человека по округе, но его ни слуху уже, ни духу.

– Э? – переспросил Философ.

– Всюду искал я… – повторил Михал.

– Я понял, – сказал Философ. – Ты на коз своих не смотрел ли, часом?

– Так деваться некуда было, а как же, – ответил Михал.

– Что они делали? – увлеченно уточнил Философ.

– Проказничали друг с дружкой по всему полю, вставали на задние ноги и такие выкидывали коленца, что я хохотал, покуда живот у меня не разболелся от их плясок.

– Это очень интересно, – сказал Философ.

– Интересно, говоришь? – спросил Михал.

– Говорю, – подтвердил Философ, – и по этой причине – большинство племен в этом мире в то или иное время…

– Это дочурка моя, Кайтилин, достопочтенный, – проговорил Михал.

– Я ею и занимаюсь, – молвил Философ.

– Благодарю тебя сердечно, – отозвался Михал.

Философ продолжил…

– К большинству племен в этом мире в то или иное время наведывалось божество, чье звание – Великий Бог Пан, однако о его посещениях Ирландии никаких записей не существует и в исторические времена, что совершенно точно, не ступала нога его на эти берега. Жил он премногие годы в Египте, Персии и Греции, и пусть империя его предположительно вселенская, повсеместность эта спорная – и прежде так было, и будет впредь. Тем не менее, сколь жестко ни пресекали бы его власть, никогда не останется он без царства, в коем полномочия его радостно и ревностно утверждаются.

– Не из старых ли он богов, достопочтенный? – спросил Михал.

– Из старых, – подтвердил Философ, – и приход его не предвещает этим краям ничего доброго. Догадываешься ли ты, с чего ему похищать твою дочь?

– Ни малейшего представления.

– Красива ли дочь твоя?

– Не мог бы сказать, поскольку никогда не водилось у меня мысли смотреть на нее так. Но доярка она хорошая – и сильна, как мужчина. Мешок муки берет под мышку проворнее моего, однако существо при этом робкое.

– Какой ни была бы причина, я убежден, что девушка – у него, и склонен думать, что навели его лепреконы Горта. Известно ли тебе, что они враждуют с тобой с тех пор, как погибла их птица?

– Вряд ли забуду – день и ночь терзают они меня муками.

– Не сомневайся, – сказал Философ, – уж где-где найдется то существо, так в Горт на Клока Море: иноземец он, куда же ему податься, если не направят его, а лепреконы знают всякую ямку и угол в этих местах с незапамятных времен. Я б сам сходил да побеседовал с ним, однако ничего хорошего из этого не получилось бы, – не будет никакого прока, и если ты туда отправишься. У того божества есть власть над всеми взрослыми людьми, а потому они либо напиваются допьяна, либо влюбляются в каждого встречного, да бедокурят и творят всякие непотребства, о каких я б не хотел тебе рассказывать. Подобраться к нему близко способны лишь малые дети, потому что не властен он над ними, покуда не дорастут они до возраста чувственности, вот тогда-то становится он им повелителем, как и всем прочим. Я отправлю к нему с весточкой двоих своих детей, скажу: если не поступит он подобающе – не оставит девушку в покое и не вернется в свои родные края, – мы пошлем за Энгусом Огом.

– Он-то с ним расправится, думаю.

– Вполне может – но вместе с тем способен забрать девушку себе.

– Ну по мне уж пусть он берет ее себе, чем тот, ибо он-то из наших, как ни крути, а бес знакомый лучше беса неведомого.

– Энгус Ог – бог, – сурово произнес Философ.

– Это мне известно, достопочтенный, – отозвался Михал, – это я просто так говорю. Но как твоя честь доберется до Энгуса? Слыхал я, что не видать его было сотню лет – если не считать той единственной ночи, когда полчаса проболтал он с кем-то с Килмашога[33].

– Я найду его совершенно точно, – сказал Философ.

– Ручаюсь – найдешь, – рьяно подтвердил Михал, вставая. – Многая лета и крепкого здоровья тебе, достопочтенный, – добавил он и собрался восвояси.

Философ прикурил трубку.

– Живем мы столько, сколько позволено нам, – сказал он, – а здоровья нам отпущено столько, сколько мы заслужили. Твои слова воплощают воззрение на смерть, отличное от философского. Мы обязаны соглашаться со всеми логическими выкладками. Слияние противоположностей есть завершенность. Жизнь устремляется к смерти как к своей цели, и нам полагается двигаться к той следующей части нашего опыта либо беззаботно – как к чему-то обязательному, либо с добротным искренним любопытством – как к чему-то возможному.

– Не очень-то много потехи у мертвого, достопочтенный, – проговорил Михал.

– Каким образом тебе это известно? – спросил Философ.

– Да уж достаточным, – ответил Михал.

Сиганув в нору у основания дерева, дети заскользили вниз по темному узкому скату, и тот довольно мягко спустил их в помещеньице. Находилось оно прямо под деревом, и с большим бережением ни один корень древесный не был потревожен – они тянулись там и сям через всю комнатку, страннейше перекрещиваясь и перекручиваясь. Пробираться здесь можно было, постоянно обходя и перепрыгивая их, а также пригибаясь. Некоторые корни очень удобно свились в низенькие сиденья и узкие неровные столики, а внизу все они устремлялись в пол и прочь – туда, куда призывали их дела. По сравнению с прозрачным светом снаружи здесь детям показалось очень темно, а потому несколько минут они не видели совсем ничего, но чуть погодя глаза у них привыкли к полумраку и все стало можно разобрать довольно хорошо. Первым делом разглядели они шестерых коротышек, сидевших на низких корнях. Все они были облачены в облегающие зеленые наряды и кожаные фартуки, а на головах у них красовались высокие зеленые шляпы и качались при каждом движении их хозяев. Все увлеченно тачали обувь. Один натягивал коленкой дратву, другой отмачивал в ведре с водой куски кожи, третий полировал подъем башмака обломком изогнутой кости, четвертый обтесывал каблук коротким ножом с широким лезвием, а пятый заколачивал в подметку деревянные шпильки. Все шпильки он зажимал во рту, что придавало ему веселый щекастый вид, а когда потребна была шпилька, он сплевывал ее себе в ладонь и дважды стукал по шпильке молотком, а затем выдувал изо рта следующую, и всякий раз удавалось ему выдуть шпильку нужным концом вверх – и никогда больше двух раз он по ней не бил. Наблюдать за таким умельцем – одно удовольствие.

Дети съехали вниз так неожиданно, что едва не позабыли хорошие манеры, но, как только Шемас Бег обнаружил, что и впрямь находится в помещении, тут же стащил шапку и выпрямился.

– С Богом вам всем здесь, – произнес он.

Лепрекон, приведший их сюда, поднял Бригид с пола, к коему изумление все еще приковывало ее.

– Присядь вон на тот корешок, дитя сердца моего, – сказал лепрекон, – можешь навязать нам чулок.

– Да, достопочтенный, – послушно сказала Бригид.

С высокого горизонтального корня лепрекон достал четыре спицы и клубок зеленой шерсти. Для этого ему пришлось перебраться через один корень, обойти три и вскарабкаться на два, и далось ему это так легко, что, казалось, совсем без всякого труда. Спицы и шерсть он выдал Бригид Бег.

– Пятку вязать умеешь, Бригид Бег? – спросил он.

– Нет, достопочтенный, – сказала Бригид.

– Ну, я тебе покажу, как это делается, когда дойдешь до нее.

Остальные лепреконы бросили работу и глазели на детей. Шемас поворотился к ним.

– Благослови, боже, эту работу[34], – учтиво молвил он.

Тут заговорил один из лепреконов – тот, что с серым сморщенным лицом и узенькой оторочкой из седых волос далеко под подбородком.

– Иди-ка сюда, Шемас Бег, – сказал он, – я сниму с тебя мерку для башмаков. Ставь ногу вот на этот корень. – Мальчик послушался, и лепрекон снял мерку с его ноги деревянной линейкой. – А теперь покажи мне свою ногу ты, Бригид Бег. – Измерил и ее. – Поутру будут готовы.

– Вы только тачаете башмаки и ничем другим не занимаетесь, достопочтенный? – спросил Шемас.

– Не занимаемся, – ответил лепрекон, – кроме тех случаев, когда нам нужна новая одежда, и тогда нужно изготовить ее, но мы жалеем о каждой минуте, потраченной на что угодно, кроме башмаков, ибо обувное дело – единственная подобающая работа для лепрекона. В ночную пору мы бродим по округе, забираемся в окрестные дома к людям и берем себе понемножку от их денег, и вот так, чуточка к малости, копим горшок золота, потому что, понимаешь ли, лепрекону полагается иметь горшок золота, чтобы, если поймают его люди, удалось ему откупиться. Но случается такое редко, поскольку великий это позор – попасть в плен к человеку, и мы так давно навострились шнырять средь корней, что всегда умудряемся сбегать без всякого выкупа. Зеленые одежды мы носим потому, что это оттенок травы и листвы, и стоит нам сесть под куст или улечься в траву, люди проходят мимо и нас не замечают.

– Вы мне покажете ваш горшок золота? – спросил Шемас.

Мгновение лепрекон смотрел на мальчика пристально.

– Любишь ли ты пресный хлеб[35] с молоком? – спросил он.

– Очень даже, – ответил Шемас.

– Тогда давай-ка поешь. – Тут лепрекон снял с полки ломоть пресного хлеба и налил в два блюдца молока.

Пока дети ели, лепрекон задал им множество вопросов.

– Во сколько вы встаете по утрам?

– В семь часов, – ответил Шемас.

– Что едите на завтрак?

– Овсяную кашу с молоком, – ответил мальчик.

– Добрая пища, – отметил лепрекон. – Что на обед?

– Картошка с молоком, – сказал Шемас.

– Вовсе недурно, – сказал лепрекон. – А на ужин что?

На этот раз ответила Бригид, потому что у брата был набит рот.

– Хлеб с молоком, достопочтенный, – сказала она.

– Лучше не бывает, – молвил лепрекон.

– А следом мы отправляемся спать, – продолжила Бригид.

– А как же, – подытожил лепрекон.

Вот тут-то и постучала в ствол дерева Тощая Женщина из Иниш Маграта и потребовала, чтобы ей вернули детей.

Когда она ушла, лепреконы устроили совет, на коем порешили, что против гнева Тощей Женщины и сидов из Крохана Конайле им не выстоять, а потому пожали детям руки и простились с ними. Лепрекон, заманивший их прочь от дома, привел детей обратно и, расставаясь с ними, просил навещать Горт на Клока Мору, когда б они того ни пожелали.

– Всегда найдется там для друга ломоть пресного хлеба или картофельного пирога, а также кружечка молока, – сказал лепрекон.

– Ты очень добр, достопочтенный, – отозвался Шемас, и сестра его повторила те же слова.

Лепрекон удалялся, а дети смотрели ему вслед.

– Помнишь, – проговорил Шемас, – как он прыгал и сучил ногами, когда был тут в прошлый раз?

– Помню, – ответила Бригид.

– Ну, в этот раз он не прыгает и вообще ничего такого не делает, – отметил Шемас.

– Он нынче вечером в нелучшем настроении, – проговорила Бригид, – но он мне нравится.

– И мне нравится, – сказал Шемас.

Они зашли в дом, и Тощая Женщина из Иниш Маграта очень им обрадовалась и дала обоим овсяной каши и картошки, а вот Философ даже не заметил, что дети отлучались. Молвил наконец, что «болтовня – скудоумие, женщины вечно разводят суету, детей следует кормить, но не откармливать, а постели предназначены для сна». Тощая Женщина сказала в ответ, что он гнусный старик без потрохов, что она не понимает, зачем вообще вышла за него замуж, что он втрое ее старше и уму непостижимо, с чем ей приходится мириться.

Согласно уговору с Михалом Мак Мурраху, Философ послал детей искать Пана. Выдал им исчерпывающие указания, как полагается обращаться к Лесному Божеству, и затем, рано поутру, получив все наказы от Тощей Женщины из Иниш Маграта, дети вышли в путь.

Добравшись до поляны в сосновом бору, где пылало солнце, они присели ненадолго – отдохнуть в мареве. Птицы беспрестанно сновали в этом лиственном колодце и ныряли обратно в темные заросли. У птиц непременно было что-то в клювах. У кого-то червячок, у кого-то – улитка, или кузнечик, или шерстинка, выщипнутая у овцы, или клочок ткани, или щепотка сена; сложив добычу в положенное место, они вновь влетали в столп света и выискивали, что бы еще притащить к себе в дом. Завидев детей, каждая птица потряхивала крылышками и испускала особый звук. У птиц получалось «кар», и «чик», и «чирик», и «тюк», и «что», и «пик», а один птах, который малышам понравился особо, все повторял и повторял «тик-тик-тик-тик-тик». Дети полюбили его, потому что он был такой вдруг-откуда-ни-возьмись. Никогда не угадаешь, откуда он вылетит в следующий раз – детям казалось, что и сам он не знает. Летал он и назад, и вперед, и вверх, и вниз, и вбок, и окольно – и все, так сказать, на одном дыхании. Летал так оттого, что было ему любопытно посмотреть, что везде творится, и не удавалось пролететь и малейшей малости по прямой. К тому же был он трусоват, и непрестанно мнилось ему, будто кто-то собирается швырнуть в него камнем откуда-нибудь из-за куста, или из-за стены, или из-за дерева, и от этих воображаемых опасностей путь его становился еще извилистей и причудливее. Никогда не летел он туда, куда сам хотел, а лишь куда Бог направлял его, а потому в конечном счете обходилось все неплохо.

Дети знали всех птиц по звукам и всегда, приближаясь, говорили с птицами их же словами. Поначалу – недолго – правильное слово правильной птице давалось им трудно, и иногда произносили «пык», когда приветствие на самом деле – «дрыг». Птицы всегда на такое обижались и сердито отчитывали детей, но, чуть поднаторев, те совсем перестали ошибаться. Водилась там одна птица – крупный черный парняга, обожавший, когда с ним беседуют. Усаживался на землю рядом с детьми и талдычил «кар», пока детям было не лень повторять за ним. Часто он тратил на болтовню целое утро, тогда как другие птицы никогда не задерживались дольше чем на несколько минут кряду. Вечно заняты они бывали по утрам, хотя к вечеру досуга у них выпадало побольше и они оставались и болтали с детьми, сколько тем хотелось. Получалось неловко: по вечерам все птицы желали разговаривать одновременно, а потому малыши вечно терялись, кому же отвечать. Некоторое время Шемас Бег выкручивался, научившись высвистывать птичьи ноты, однако все равно говорили они так быстро, что никак Шемасу не угнаться за ними. Девочка умела свистеть всего одну ноту – тихое простое «у-у», над которым птицы смеялись, и после нескольких попыток Бригид отказалась свистеть совсем.

Пока сидели они на поляне, в кусты пришли поиграть два кролика. Они бегали по кругу, и все их движения были очень быстры и изворотливы. Иногда они скакали друг через друга по шесть, а то и по семь раз подряд, а время от времени усаживались торчком на задние лапы и умывались передними. Или же срывали травинки и ели с великой вдумчивостью, все время делая вид, будто это причудливый пир из капустных листьев и салата-латука.

Дети играли с кроликами, и тут через папоротники-орляки прискакал к ним древний козел-крепыш. Был он детям старинным приятелем, любил полеживать рядом, чтобы чесали ему лоб остренькой палочкой. Козлиный лоб тверд, как камень, и шерсть на нем водилась такая же редкая, как трава на стенке – или же, вернее, как мох: скорее дерн, нежели куст. Рога у козла были долгие и очень острые – и до блеска отполированные. В тот день на козлиной шее красовалось два венка – один из лютиков, второй из маргариток, и дети задумались вслух, кто же сплел их так прилежно. Задали вопрос козлу, но тот лишь смотрел на них и ни слова не проронил. Детям нравилось разглядывать козлиные глаза – большие, чуднейшего светло-серого цвета. Был у тех глаз странный немигающий взгляд, иногда – взгляд диковинного глубокого ума, а по временам появлялось там выражение отеческое, благожелательное; бывало и так – особенно когда косился зверь в сторону, – что в глазах этих появлялся взгляд озорной, светлый-да-воздушный, дерзкий, насмешливый, манящий и устрашающий; но, так или иначе, смотрелся козел всегда отважным и невозмутимым. Когда лоб козлу начесали столько, сколько ему хотелось, встал зверь между детьми и легко затрусил прочь по лесу. Дети побежали за ним, каждый схватился за козлиный рог, и зверь двинулся дальше иноходью, привставая на дыбы между детьми, а те плясали по бокам от него и распевали обрывки птичьих трелей и старых мелодий, каких набралась Тощая Женщина из Иниш Маграта у народа сидов.

Вскоре оказались они у Горт на Клока Моры, но там козел не остановился. Миновали они здоровенное дерево лепреконов, двинулись сквозь пролом в изгороди, на соседнюю пустошь. На славу сияло солнце. Ветерок едва шевелил жесткие травы. И вдали, и рядом стояли тишь да тепло, бескрайний, веселый покой. Через все небо мягко плыли под парусом немногие облака – по синеве до того громадной, что взгляд не справлялся с таким горизонтом. Несколько пчел гудели хором, то и дело поспешно сипела оса по делам. А кроме этих, никаких иных звуков не доносилось. Таким покойным, таким безмятежным и укромным все тут казалось, что могло сойти за детство мироздания – как было детством утра.

Малыши, все еще держась за дружественного козла, подошли к краю той пустоши – к горной вершине она взбиралась покруче. Кругом валялись громадные валуны, чуть прикрытые лишайником и мхом, всюду росли папоротник и можжевельник, и в каждой расщелине меж камнями водились растения, чьи маленькие, сжатые в кулак корни отчаянно и безрассудно цеплялись за бытие в почве, едва ли в полдюйма глубиной. Когда-то эти камни сокрушило так люто, что сплошные гранитные поверхности размололо на куски. В одном месте из чахлой растительности сурово торчала оголенная стена камня, иззубренного и ломаного. Вот к этой-то каменной стене козел и плясал. Нашлось в той стене отверстие, прикрытое густыми кустами. Козел протиснулся сквозь ту поросль и исчез. Дети, любопытствуя узнать, куда зверь девался, полезли следом. За кустом оказалась высокая узкая расселина, и они, потирая ноги, уязвленные крапивой, терновником и можжевеловыми колючками, забрались в ту щель, полагая, что здесь козел спит холодными сырыми ночами. Через несколько шагов они обнаружили, что проход довольно удобно просторен, затем заметили свет, а еще через миг хлопали глазами, глядя на бога Пана и Кайтилин Ни Мурраху.

Кайтилин узнала их сразу и поприветствовала.

– О, Шемас Бег, – воскликнула она укоризненно, – до чего же грязные у тебя ноги. Почему ты не гуляешь в травянистых местах? И тебе, Бригид, полное право стыдиться – при таких-то руках. Иди сюда сейчас же.

Всякий ребенок знает, что любая женская особа на белом свете уполномочена мыть детей и давать им еду, – для этого и сотворены взрослые, а потому Шемас и Бригид Бег смирились с мытьем, к коему Кайтилин немедленно произвела приготовления. Когда их отмыли, Кайтилин показала на два плоских камня у стены пещеры и велела детям сесть и вести себя хорошо, что дети и проделали, не сводя глаз с Пана, – с благодушной серьезностью и любопытством, каким доброжелательная малышня всегда одаряет чужака.

Пан, лежавший на ложе из сухой травы, сел и вперил столь же благодушный взгляд в детей.

– Пастушка, – проговорил он, – кто эти дети?

– Это дети Философов из Койля Дораки; Седая Женщина из Дун Гортина и Тощая Женщина из Иниш Маграта – их матери, а сами они порядочные бедные дети, благослови их Господи.

– Зачем они сюда явились?

– Тебе придется спросить их самому.

Пан глянул на детей с улыбкой.

– Зачем вы пришли сюда, детишки? – проговорил он.

Дети взглядами уточнили друг у дружки, кто будет отвечать, и затем молвил Шемас Бег:

– Мой отец отправил меня повидаться с тобой, достопочтенный, и сказать тебе, что творишь ты недоброе, удерживая Кайтилин Ни Мурраху вдали от ее родных мест.

Бригид Бег обратилась к Кайтилин…

– Твой отец пришел повидать нашего отца и сказал, дескать, не знает, что с тобой сталось, что, может, ты лежишь навзничь в канаве, а черные вороны клюют твое мясо.

– И что же, – молвил Пан, – сказал на это ваш отец?

– Он велел нам прийти к ней и попросить ее вернуться домой.

– Вы любите вашего отца, детишки? – спросил Пан.

Бригид Бег задумалась на миг.

– Не знаю, достопочтенный, – ответила она.

– Ему нет до нас никакого дела, – встрял Шемас Бег, – а потому не знаем, любим мы его или нет.

– Мне нравится Кайтилин, – сказала Бригид, – и мне нравишься ты.

– И мне, – добавил Шемас.

– Вы мне тоже нравитесь, детишки, – сказал Пан. – Идите сюда, садитесь со мной, потолкуем.

И дети подошли к Пану, сели по обе стороны от него, и Пан обнял их.

– Дочь Мурраху, – произнес он, – нет ли в доме еды для гостей?

– Есть коврига, немного козьего молока и немного сыра, – ответила она и взялась собирать на стол.

– Я прежде никогда не ел сыра, – сказал Шемас. – Он полезен?

– Еще как, – ответил Пан. – Сыр, сделанный из козьего молока, довольно заборист, и есть его полезно тем, кто живет на открытом воздухе, а не тем, кто живет по домам, ибо у таких людей никакого аппетита. Несчастные они созданья, каких я не люблю.

– Мне нравится поесть, – сказал Шемас.

– И мне, – сказал Пан. – Всем хорошим людям нравится поесть. Хорош всякий голодный человек, а всякий неголодный человек скверен. Лучше быть голодным, чем богатым.

Кайтилин, снабдив детей едой, тоже уселась перед ними.

– По-моему, это неправда, – сказала она. – Я все время голодная, и никогда оно не хорошо.

– Будь ты все время сытая, тебе бы это понравилось еще меньше, – возразил он, – потому что, когда голодна, ты жива, а когда не голодна – жива лишь наполовину.

– Чтоб быть голодным, нужно быть бедным, – сказала Кайтилин. – Мой отец беден, и ничего хорошего с этого нет ему, кроме работы с утра до ночи, и никакой от этого передышки.

– Плохо это – мудрецу быть бедным, – сказал Пан, – и плохо глупцу быть богатым. Богатый глупец поначалу думать сможет только об одном: как найти ему темный дом, чтобы в нем спрятаться, где утолить свой голод, и будет он этим занят, пока голод его не умрет и сам не сделается, считай, мертвым; мудрец же, который богат, станет свой аппетит беречь. Все, кто бывал богат подолгу или богат с рождения, проводят львиную долю жизни вне стен своих домов, а потому вечно голодны и здоровы.

– У бедняков нет времени быть мудрецами, – промолвила Кайтилин.

– У них есть время быть голодными, – заметил Пан. – Большего я от них не жду.

– Мой отец очень мудр, – сказал Шемас Бег.

– С чего ты так решил, дитя? – спросил Пан.

– С того, что он все время разговаривает, – ответил Шемас.

– А ты всегда слушаешь, мой милый?

– Нет, достопочтенный, – сказал Шемас, – когда он говорит, я засыпаю.

– Это очень разумно с твоей стороны, – заметил Пан.

– Я тоже засыпаю, – сказала Бригид.

– И с твоей стороны это разумно, дорогая моя. Засыпаете ли вы, когда говорит ваша мать?

– Ой нет, – ответила Бригид. – Если б мы засыпали, мать щипала бы нас и говорила, что мы дурное отродье.

– Думаю, мать ваша мудра, – сказал Пан. – Что тебе нравится больше всего на свете, Шемас Бег?

Мальчик задумался на миг и ответил:

– Не знаю, достопочтенный.

Пан тоже ненадолго задумался.

– Я тоже не знаю, что мне нравится больше всего на свете, – сказал он. – А тебе что нравится больше всего на свете, Пастушка?

Кайтилин вперила в него взгляд.

– Пока не знаю, – медленно ответила она.

– Пусть боги берегут тебя от этого знания, – торжественно произнес Пан.

– Почему ты так говоришь? – отозвалась она. – Надо выяснять все на свете, а когда выясняем что-то, мы узнаём, хорошо оно или плохо.

– Это начало знания, – сказал Пан, – но не начало мудрости.

– А что есть начало мудрости?

– Беспечность, – ответил Пан.

– А что есть конец мудрости?

– Я не ведаю, – ответил он, чуть помедлив.

– Еще бо́льшая беспечность? – не отступилась она.

– Я не ведаю, не ведаю, – отрезал он. – Устал разговаривать. – С этими словами он отвернулся от них и лег на ложе.

Кайтилин, сильно встревожившись, поспешила проводить детей к выходу из пещеры и расцеловать на прощание.

– Пан болен, – серьезно сказала она мальчику.

– Надеюсь, он скоро выздоровеет, – пробормотала девочка.

– Да, да, – сказала Кайтилин и поспешила вернуться к своему владыке.

Вернувшись домой, дети поведали Философу об итогах своего похода. Философ подробно допросил их о том, как Пан выглядел, как принял гостей и что сказал в свою защиту; обнаружив же, что Пан на отправленное ему послание никак не ответил, Философ очень рассердился. Попытался уговорить супругу предпринять еще один поход и заявить богу о своем порицании и презрении, однако Тощая Женщина брюзгливо отбрила его: она почтенная мужняя жена, безвременно распрощавшаяся со своей мудростью, не хватало еще лишиться добродетели, мужья готовы на все, лишь бы опорочить репутацию супруги, и, пусть и вышла замуж за глупца, ее самоуважение пережило даже эту напасть. Философ поставил ей на вид, что в ее возрасте, с ее внешностью и при ее языке ни интриги Пана, ни клевета ей совершенно не грозят, а сам он, Философ, не располагает в этом деле никакими личными пристрастиями, кроме сугубо научного благожелательного участия в неурядицах Михала Мак Мурраху, но от всего этого жена отмахнулась, как от злокозненных изощренных происков, свойственных всем мужьям.

Таким образом, в том, что касалось Философа и Тощей Женщины, дело зашло в тупик, и Философ решил, что сам предъявит его Энгусу Огу и от имени клана Мак Мурраху попросит у бога защиты и помощи. Вследствие чего повелел Тощей Женщине испечь две ковриги и изготовился в дорогу.

Тощая Женщина выпекла ковриги, положила их в сумку, и наутро спозаранку Философ закинул ту сумку на плечо и отправился в поход.

Выбравшись на опушку соснового бора, он помедлил пару мгновений, не совсем уверенный, куда держать путь, а затем продолжил шагать к Горт на Клока Море. Когда пересекал Горт, ему подумалось, что надо бы кликнуть лепреконов да потолковать с ними, но память о Михале Мак Мурраху и невзгодах, какие претерпевал он (все прямиком связанные с лепреконами), ожесточили сердце Философа против соседей, а потому миновал он тисовое дерево, не задерживаясь. Вскоре оказался на пустоши, покрытой вересковыми кочками, где нашли Пана дети, двинулся вверх по холму и увидел Кайтилин Ни Мурраху – она шла чуть впереди с небольшим сосудом в руке. Коза, которую Кайтилин только что подоила, клонила морду к траве; пока девушка легкой поступью шагала впереди, Философ закрыл глаза в праведном гневе и вновь открыл их – из любопытства вовсе не противоестественного: на девушке не было никакой одежды. Философ смотрел, как она заходит за куст и исчезает в скальной расселине, и гнев его – и на девушку, и на Пана – завладел им, а потому Философ оставил путь благоразумия, что устремлялся к горной вершине, и двинулся дорогой, ведшей в пещеру. Кайтилин, заслышав звук его шагов, поспешила навстречу, но Философ оттолкнул ее недобрым словом.

– Бесстыдница, – сказал он и проник в пещеру к Пану. Но почти сразу же раскаялся в своей грубости и промолвил: – Человеческое тело – собрание плоти и жил вокруг срединной костной структуры. Одеяние применяется прежде всего для защиты организма от дождя и холода, и его нельзя рассматривать как знамя нравственности, не ставя под угрозу этот глубинный посыл. Если же личность не желает защиты подобного рода, кто оспорит столь достойную вольность? Приличия – не в облачении, а в Рассудке. Нравственность есть поведение. Добродетель – мысль… Я нередко размышлял, – продолжил он, обращаясь к Пану, пред коим оказался, – что воздействие одеяний на ум наверняка очень значительно – и воздействие это скорее видоизменяющее, а не расширяющее, или даже так: обостряющее в противовес напитывающему. Облачение мгновенно влияет на всю прилегающую среду в целом. Воздух, кой есть наша родная материя, проникает к нашим телам лишь пригашенно и скудно, а это вряд ли благотворно в той же мере, в какой благотворна щедрая и ничем не ограниченная игра стихии. Естественно возникает вопрос: действительно ли одеяние неведомо природе в точности так, как мы это себе мыслим? Если рассматривать его как способ защиты от атмосферных неурядиц, выяснится, что многие созданья по собственному нутряному порыву отращивают себе тот или иной внешний доспех, какой можно было бы считать их естественным одеянием. Медведи, коты, собаки, мыши, овцы и бобры облачены в мех, шерсть, шкуру, руно или пух, а потому нагими эти существа никоим образом считать нельзя. Крабы, тараканы, улитки и морские моллюски обзавелись костным обмундированием, под коим их урожденная нагота может быть выявлена лишь с применением силы; покровы того или иного вида похожим манером обеспечили себе и другие существа. Следовательно, одеяние – не навык, а инстинкт, и то, что человек рождается нагим и одеяние свое не отращивает на себе изнутри, а накапливает его из разнообразных удаленных и случайных источников, не дает никакой причины считать эту необходимость инстинктом к приличиям. Все это, согласимся, веские доводы, достойные внимания, прежде чем мы перейдем к более широкому и тернистому предмету нравственных и безнравственных поступков. Итак, что есть добродетель?..

Пан, с великой благосклонностью выслушивавший эти рассуждения, прервал Философа.

– Добродетель, – произнес он, – есть исполнение приятных действий.

Философ взвесил это утверждение.

– А что же тогда порок? – спросил он.

– Порочно, – ответил Пан, – пренебрегать исполнением приятных действий.

– Если бы так оно и было, – отозвался его собеседник, – философия вплоть до сего дня шла бы ошибочным путем.

– Так оно и есть, – сказал Пан. – Философия есть безнравственное занятие, поскольку предполагает планку этого занятия таковой, что предаваться ему невозможно, а если и удается ему предаваться, это ведет к великому пороку бесплодности.

– Понятие о добродетели, – молвил Философ с некоторым возмущением, – вдохновляло благороднейшие умы в мироздании.

– Не вдохновляло оно их, – откликнулся Пан, – а завораживало так, что они считали добродетелью подавление, а самопожертвование – величием духа, а не самоубийством, что самопожертвование на самом-то деле собой и представляет.

– Воистину, – произнес Философ, – это очень интересно, а если еще и правда, все прожитие жизни следует значительно упростить.

– Жизнь и так очень проста, – сказал Пан, – в нее нужно родиться и умереть из нее, а в промежутке есть и пить, плясать и петь, жениться и плодить детишек.

– Но это же попросту материализм! – воскликнул Философ.

– Зачем тут это «но»? – спросил Пан.

– Это оголтелый, неприкрытый материализм, – продолжил гость.

– Именуй его, как тебе угодно, – отозвался Пан.

– Ты ничего не доказал! – вскричал Философ.

– То, что можно ощутить, не нуждается в доказательствах.

– Ты оставляешь за скобками кое-что новенькое, – сказал Философ. – Ты не учитываешь наши мозги. Я верю в примат ума над материей. Мысли над чувством. Духа над плотью.

– Само собой, – сказал Пан и потянулся за своей соломенной дудкой.

Философ метнулся к выходу из расселины и отпихнул Кайтилин в сторону.

– Бесстыдница, – свирепо бросил он ей и ринулся прочь.

Взбираясь по каменистой тропе, он слышал дудку Пана – та звала, и плакала, и всякое веселье творила.

– Не заслуживает она того, чтобы ее спасали, – приговаривал Философ, – но я ее спасу. Воистину, – подумал он через миг, – не желает она, чтобы ее спасали, – следовательно, я спасу ее.

Шел он по дороге, а изгибистый силуэт девушки маячил у него перед глазами, прекрасный и простой, как древняя статуя. Философ сердито мотал головой на это видение, но оно не исчезало. Он пытался сосредоточить ум на какой-нибудь глубокой философской максиме, но тревожащий образ Кайтилин встревал между Философом и его мыслью, столь полно вытесняя последнюю, что через миг после того, как сформулировал он свой афоризм, уже не мог вспомнить, каков же тот был. Подобное состояние ума было столь необычным, что привело Философа в замешательство.

– Значит ли это, что ум столь неустойчив, – рассудил он, – что какой-то силуэт, одушевленное геометрическое устройство способно потрясти его до самого основания?

Эта мысль ужаснула его: узрел он цивилизацию, строящую свои храмы на вулкане…

– Пуф-ф, – проговорил Философ, – и нет ее. Под всем – хаос и алое безвластие, над всем – всепожирающий неутолимый аппетит. Наши глаза сообщают нам, о чем думать, а мудрость наша – всего лишь свод чувственных побуждений.

Пребывать бы ему в глубокой хандре, если б не пробился сквозь его тревоги родник столь изумительного благоденствия, какого не помнил он с самого детства. Годы свалились с плеч. Он ощущал, как с каждым шагом сбрасывает с себя по фунту твердой материи. Сама кожа у него пошла волнами, и он вдруг ощутил, с каким удовольствием делает громадные шаги, рассудку не подвластные. И в самом деле: рассудок – единственное, что казалось ему несуразным, и не вполне потому, что разучился он думать, а потому что не желал. Всякая важность и значимость ума, казалось, поблекла, а деятельность, какую прежде выполнял этот орган, приняли на себя очи. Изумленно смотрел Философ, как солнце омывает холмы и долины. Птица на живой изгороди – клюв, голова, глазки, ножки и крылья, широко распахнутые под углом к ветру. Впервые в жизни Философ по-настоящему видел птицу, и через минуту после того, как она улетела, он мог бы повторить ее пронзительную трель. С каждым шагом по изгибавшейся тропе менялся пейзаж. Философ видел и отмечал это едва ль не восторженно. Выразительный холм вздыбил дорогу, далее она растворилась в покатом луге, скатилась в долину, а затем вновь легко и покойно вскарабкалась на холм. На этой стороне купа деревьев ладно кивала самым дружелюбным манером. Поодаль одинокое дерево, красиво рослое и опрятное, вполне довольствовалось своим замечательным обществом. Куст собранно прижался на корточках к земле – того и гляди, по слову, сиганет с места и, улюлюкая и хохоча, погонится за кроликами по мураве. Повсюду простирались громадины солнечного света – и повсюду виднелись глубокие кладези тени, но одно не казалось прекраснее другого. Что за солнечный свет! О блеск его, благо и отвага, до чего широко и мощно сиял он, неуемно, беспечно; Философ видел его беспредельную щедрость и ликовал в нем, словно сам был подателем этой милости. Но разве не так это? Не из головы ли Философа струился солнечный свет, а жизнь – не из кончиков ли пальцев его? Наверняка же благоденствие в нем бурлило вовне, далеко за пределы Вселенной. Мысль! О будничная мелочь! То ли дело движение тела! Движение чувства! Вот что действительность есть. Переживать, совершать, устремляться вперед – и с восторгом петь оду жизни победоносной!

Чуть погодя он ощутил голод и, сунув руку в котомку, отломил кусок ковриги, затем поискал взглядом место, где этот кусок можно было б радостно съесть. У дороги виднелся колодец – просто уголок, напоенный водой. Над ним – навесом грубая каменная плита, а вокруг, почти совсем скрывая его с трех сторон, теснились густые тихие кусты. Философ бы не заметил колодец, если б не узкий ручей, не шире пары ладоней, устремлявшийся на цыпочках прочь в поля. Сел у того колодца Философ, зачерпнул пригоршню воды, и оказалась она вкусной.

Ел он свой хлеб, когда до его слуха долетел некий звук, а вскоре на тропе появилась женщина с сосудом для воды в руке. То была женщина дородная и миловидная, а вышагивала она как человек, не тронутый ни дурной удачей, ни дурным предчувствием. Заметив у колодца Философа, на миг замерла она от неожиданности, а затем с добродушной улыбкой двинулась вперед.

– День добрый тебе, достопочтенный, – сказала она.

– День добрый и тебе, почтенная женщина, – отозвался Философ. – Присядь со мной рядом, поешь от моей ковриги.

– Чего бы и впрямь не поесть, – сказала она. – Кто пек?

– Пекла моя жена, – ответил он.

– Ну-ка, ну-ка![36] – проговорила она, разглядывая его. – Известно ли тебе, что ты нисколечко на женатого мужчину не похож?

– Нет? – переспросил Философ.

– Нисколечко. Женатый мужчина смотрится хорошо устроившимся и оседлым – завершенным, понимаешь ли, а холостяк смотрится кочевым и странным, вечно хочется ему носиться по округе да глазеть. Я женатого от холостого враз отличу.

– Как же тебе это видно? – спросил Философ.

– Запросто, – ответила она, кивнув. – Все дело в том, как кто смотрит на женщину. Женатый глядит спокойно, будто все про тебя знает. Рядом с женщиной он ничего странного не выказывает. А вот холостяк смотрит на женщину очень пристально – и отводит взгляд, а затем опять смотрит так, что тебе ясно: он думал о тебе и не знал, что́ ты сама о нем думаешь, а потому они все время странные – и потому женщинам такие нравятся.

– Ух ты! – потрясенно промолвил Философ. – То есть женщинам холостяки нравятся больше, чем женатые?

– Конечно, больше, – с жаром ответила она. – На ту сторону дороги, где женатый, они и не глянут даже, если на другой стороне холостяк.

– Это, – увлеченно проговорил Философ, – очень интересно.

– И чудно́е дело, – продолжила она, – в том, что, идя по дороге и завидев тебя, я себе подумала: «Это холостой мужчина». И давно ль ты женат?

– Не знаю, – сказал Философ. – Может, десять лет.

– И сколько у тебя детей, дядька?

– Двое, – ответил он и поправился. – Нет, всего один.

– Второй помер?

– У меня больше одного никогда не было.

– Десять лет женат – и всего один ребенок, – заметила она. – Ба, дядька сердешный, да ты неженатый. Чем же вообще занимался-то?! Ни к чему говорить, сколько детей у меня, что живых, что мертвых. Скажу только, что, хоть женатый ты, хоть нет, а холостяк. Я поняла это в ту же минуту, как на тебя глянула. Из каковских женщина, сама-то?

– Она из тощих, – ответил Философ, откусывая от ковриги.

– Неужели?

– И, – продолжил Философ, – с тобой я заговорил потому, что ты – женщина толстая.

– Я не толстая, – последовала сердитая отповедь.

– Ты толстая, – настаивал Философ, – и по этой причине ты мне нравишься.

– А, ну если в этом смысле… – Тут она хихикнула.

– Думаю, – продолжил он, восхищенно глядя на нее, – что женщинам лучше быть толстыми.

– Сказать тебе правду, – отозвалась она живо, – я тоже так думаю. Сроду не знавала я ни одной тощей женщины, какая не была б кислятиной, и ни одного толстого мужчины, какой бы не оказался болваном. Толстые женщины и тощие мужчины – вот что естественно, – постановила она.

– Так и есть, – сказал он, подался вперед и поцеловал ее в глаз.

– Ах ты озорник! – вскричала женщина, заслоняясь от него руками.

Философ, устыдившись, отпрянул.

– Прости меня, – начал он, – если я потревожил твою добродетель…

– Это слово женатого человека, – молвила она, поспешно вставая, – теперь я тебя распознала; но все равно много в тебе от холостяка, помогай тебе господи! Пойду я домой. – И засим погрузила она сосуд свой в колодец и отвернулась.

– Может, – проговорил Философ, – мне стоит подождать, когда твой муж вернется домой, и попросить у него прощения за зло, что я совершил.

Женщина обернулась к нему, и глаза у нее были круглые, что твои тарелки.

– Что ты говоришь такое? – сказала она. – Только попробуй за мной пойти – и я на тебя собаку спущу, ей-ей. – И сердито двинулась она восвояси.

Миг помедлив, Философ пошел своей дорогой через холм.

День уже был вовсе не юн, Философ брел вперед, и счастливый покой окрестностей вновь проник в его сердце и пригасил раздумья о толстой женщине, и вскоре она сделалась лишь приятным любопытным воспоминанием, не более. Ум Философа вовлекался поверхностно – не размышлял он, а диву давался, как вышло поцеловать постороннюю женщину. Философ сказал себе, что такое вот поведение неправильно, однако утверждение это – попросту машинальная работа ума, натасканного отличать правильное от неправильного, ибо, чуть ли не на одном дыхании, Философ уверил себя, что поступок его не значил вовсе ничего. Мнения у Философа претерпевали занятную перемену. Правильное и неправильное сближались и сплавлялись так тесно, что стало трудно рассечь их, и хула, какой предают одно, казалась теперь несоразмерной важности его, тогда как другое нисколько не соответствовало хвале, с коей его соотносили. Есть ли хоть какое-то прямое или пусть даже косвенное воздействие зла на жизнь, не уравновешенное в тот же миг добром? Впрочем, эти утлые рассуждения трогали его совсем недолго. Ни к каким умозрительным изысканиям не питал он ни малейшей тяги. Чувствовать подобное великое довольство уже достаточно само по себе. Отчего мысль должна быть для нас столь очевидной, такой настойчивой? Неведомо нам, что у нас есть органы пищеварения или кровоснабжения, покуда не выйдут они из строя, а затем томимся мы от этого знания. Не лучше ли трудам здорового мозга протекать в той же мере подпочвенно и не менее умело? Зачем вынуждены мы думать вслух и натужно продираться от силлогизма к эрго, привередливые к своим выводам и недоверчивые к предпосылкам? Мысль, какой нам она известна, – недуг, не более того. Здоровый ум пусть предъявляет плоды, а не труды. Уши наши пусть не улавливают гомона умственных сомнений, пусть не вынуждают их выслушивать все «за» и «против», от коих нам докука вечная и смута.

Дорога вилась, будто лента, то поближе к горам, то подальше. По обе стороны тянулись изгороди да кустарники – мелкие, жесткие деревца, что держали листву свою в ладонях и подначивали ветер, пусть-де попробует вырвать хоть один листочек из этой хватки. Холмы то вздымались, то опадали – то впадина, то выпуклость, куда ни глянь. Вот тишину спугнул падучий перезвон потока. Вдали забасила корова – тихим глубоким однозвучьем, а то вот козий клич продрожал из ниоткуда в никуда. Но в основном стояла тишина, жужжавшая многообразием мелкой крылатой жизни. Взбираясь на холм, Философ подавался вперед согласно уклону, решительно топая, чуть ли не фыркая, словно бык в приливе спорой силы. Спускаясь с холма, кренился он назад, позволял ногам волю, какая им угодна. Не ведомо ли им разве дело их? Вот и удачи им, полный вперед!

Но тут завидел он старуху, что хромала впереди. Опиралась старуха на палку, рука у нее покраснела и распухла от ревматизма. Хромала же она оттого, что в бесформенные башмаки набились ей камешки. Облачена старуха была в жалчайшие тряпки, что только можно вообразить себе, и так они все друг с другом причудливо увязывались, что это одеяние, однажды укрыв старухино тело, никак с ним разлучить уж не получилось бы. Шагая, старуха что-то бормотала и ворчала себе под нос, и рот у нее молол и молол безостановочно, будто гуммиластик.

Вскоре Философ нагнал ее.

– День добрый тебе, почтенная женщина, – проговорил он.

Но старуха его не услышала – казалось, она прислушивается к боли, какую причиняли ей камешки в башмаках.

– День добрый тебе, почтенная женщина, – повторил Философ.

На сей раз она услыхала и ответила, медленно обратив на него старые осовелые глаза.

– И тебе день добрый, достопочтенный, – сказала она, и Философ подумал, до чего доброе оно, это старое лицо.

– Почему тебе тяжко, почтенная женщина? – спросил он.

– Да от башмаков, достопочтенный, – ответила она. – Набилось камешков в них, да так, что я едва могу идти, сохрани господи!

– Отчего же не вытряхнешь их?

– Ой, куда там, пустое дело, достопочтенный, – столько дыр в этих башмаках, что через два шага набьется еще больше, а старой женщине – сохрани господи! – не по чину постоянно суетиться.

У обочины стоял домик, и женщина, завидев его, слегка посветлела.

– Знаешь, кто в том доме живет? – спросил Философ.

– Не знаю, – ответила она, – но дом как есть славный, окна чистые, колотушка на двери блестит, дым из трубы… интересно, даст ли сама-то мне чашку чаю, если попрошу, – мне, бедной старухе, что ковыляет по дорогам с клюкою! А может, немного мяса или, скажем, яйцо…

– Можно спросить, – кротко предложил Философ.

– Может, и спрошу, – промолвила старуха и села у дороги прямо перед домом; сел и Философ.

Из-за дома появился щеночек и осторожно подобрался к ним. Намерения у него были миролюбивые, однако он уже выяснил, что к дружеским порывам иногда относятся без радости, а потому, приближаясь, замахал неуверенным хвостиком и робко завозился в пыли. Но вскоре пес понял, что зла ему тут не будет, подбежал к старухе и, нимало больше не приготовляясь, прыгнул к ней на колени.

Старуха заулыбалась.

– Ох ты милок! – проговорила она и протянула ему палец погрызть. Счастливый щенок пожевал ей костлявый палец, а затем разыграл войнушку с обрывком тряпки, что болталась у старухи на груди, – лаял и порыкивал в радостном восторге, а старуха зверушку гладила и обнимала.

Дверь в домике стремительно распахнулась, и возникла женщина с обмороженным лицом.

– Отпусти собаку, – произнесла она.

Старуха робко улыбнулась.

– Да я ж, почтенная женщина, песика не обидела бы, милка такого!

– Отпусти собаку, – повторила женщина, – и иди своей дорогой – таких, как ты, надо под стражу брать.

Позади женщины появился мужчина в рубашке с короткими рукавами, и ему старуха заулыбалась еще застенчивее.

– Дай мне посидеть тут немножко да поиграть с песиком, достопочтенный, – сказала она, – одиноки дороги-то…

Мужчина шагнул к старухе и схватил щенка за шкирку. Пес повис в этой хватке, поджав хвостик, глаза – врастопырку от изумления.

– Катись отсюдова, старая ты кошелка! – гаркнул он страшным голосом.

Поднялась старуха тяжко на ноги и с плачем заковыляла прочь по пыльной дороге.

Встал и Философ – очень вознегодовал он, однако не знал, как поступить. Нагнал он свою спутницу, а та принялась бормотать – скорее себе, нежели Философу…

– Ох, сохрани господи, – проговорила она, – старуху с посохом, некуда ей податься на всем белом свете, ни одного соседушки… Хоть бы чашку чайку добыть, ох добыть бы. Божечки, чашку чаю бы… Присесть бы в собственном домике, чтоб скатерть белая на столе, да масло в плошке, да крепкий красный чаек в чашке; и лить бы в него сливки, а может, наказать детям, чтоб не тратили попусту сахар, милки! а сам-то чтоб приговаривал, что нынче пора ему косить большое поле, или что корова рыжая отелится того и гляди, бедняжечка! и что если пойдут мальчишки в школу, кому репу-то полоть, – а я знай посиживаю, да попиваю крепкий чаек из чашки, да толкую ему, что старая курица бродячая несется… Ах господи, не оставь меня, старую тварь божью, что ковыляет по дороге с клюкою. Быть бы мне опять девицей, ох быть бы, и чтоб сам-то за мной ухаживал, чтоб говорил, до чего же, ей-ей, славная я девчушка и не видать ему ни счастья, ни отрады, коль не полюблю его… Ах, до чего ж добрый был человек, вот как есть – добрый, приличный человек… И Сорка Рейлли пыталась увести его у меня, и Кейт Финнеган, глаза наглые, все высматривала его в часовне; а он-то говаривал, что если со мной сравнить, обе они – все равно что козы старые, обе-две… А дальше пошла я замуж да зажила в домике у себя, с мужем своим – сохрани господи! – а он-то давай целовать меня, да хохотать, да пугать замашками своими. Эх, добрый человек был, глаза ласковые, голос милый да шутки-прибаутки, и во мне души не чаял – вот как есть… И соседи приходили, что ни вечер, садились у огня, перебирали весь свет белый промеж собою, судачили о Франции, и о России, и обо всяких других чудны́х местах, а сам-то мой беседу вел, как ученый человек, а они-то все слушали его, да кивали друг дружке, и диву давались, до чего он образованный и все такое; или, может, певали соседи, или мой-то сам звал меня петь «Кулин»[37], и мною гордился… а потом прикончил его катар у меня на руках… Эх, господи сохрани, а теперь одинокая тварь божья с клюкою, солнце светит в очи, пить хочется – хоть бы чашку чаю мне, хоть бы. Боже, хоть бы чашку чаю да чуток мяса… или, может, яйцо. Славное свежее яйцо, какое отложила несушка-пеструшка, столько с ней хлопот вышло, с милкой!.. Шестнадцать кур у меня было, все несушки, само собой… Чудной мир этот, вот как есть чудной мир – и столько всего тут случается безо всякой причины… Ой, господи сохрани! Хоть бы не было камней у меня в башмаках, хоть бы не было, и, боже ты мой, хоть бы чашку чаю мне да свежее яйцо. Ах ты господи просвети, старым моим ногам устатку все больше день ото дня, как есть все больше. Виша[38], прежде – когда сам-то еще был – я весь день по дому хлопотала, прибирала, свиней кормила да кур, и все прочее, а потом плясала полночи, еще как; а сам-то гордился мной…

Старуха свернула на тропку вверх по склону и двинулась дальше, все еще разговаривая сама с собой, Философ же долго смотрел ей вслед. Очень обрадовался, что старуха ушла, и, топая себе дальше, изгнал ее скорбный образ из своих мыслей и вскоре опять был счастлив[39]. Солнце еще светило, повсюду летали птицы, а над Философом весело улыбался обширный склон холма.

Узенькая тропа вонзалась в его дорогу под прямым углом, и Философ, подходя к перекрестку, услышал сутолоку и шум толпы, топот, каченье и скрип колес, и протяжный неумолчный гул голосов. Через несколько минут он поравнялся с той тропой и углядел осла и телегу, заваленную горшками да сковородками, а рядом шагали двое мужчин и женщина. Мужчины и женщина разговаривали громко, даже яростно, а осел волок телегу по дороге без всякой помощи или управления. Пока вела дорога, он по ней шел; когда возникнет перекресток, повернет направо; если скажут ему «тпру» – замрет, скажут «назад» – попятится, а понукнут – опять тронется вперед. Такова жизнь, и если усомниться в этом, отведаешь палки – или сапога, или камня, а если идти себе дальше, ничего не происходит, в том и счастье.

Философ поприветствовал эту процессию.

– С Богом вам, – произнес он.

– С Богом и Марией тебе, – отозвался один мужчина.

– С Богом, да с Марией, да с Патриком тебе, – сказал другой.

– С Богом, да с Марией, да с Патриком, да с Бригид тебе, – сказала женщина.

Осел, однако, не молвил ни словечка. Поскольку слово «тпру» в беседе не возникло, он счел, что все это его не касается, а потому повернул на новой дороге вправо и двинулся дальше.

– Куда путь держишь, незнакомец? – спросил первый мужчина.

– Держу путь к Энгусу Огу, – ответил Философ.

Мужчина глянул на него коротко.

– Что ж, – произнес он, – чуднее не слыхал я слов. Гляньте-ка, – воззвал он к остальным, – этот человек ищет Энгуса Ога.

Другой мужчина и женщина подошли поближе.

– И чего же тебе надобно от Энгуса Ога, господин Голубчик?[40]

– О, это дело особенное, – ответил Философ, – семейное.

Несколько минут все молчали и продолжали шагать следом за ослом и телегой.

– И откуда же тебе известно, где его искать? – вновь спросил первый мужчина. – Может, нашел ты запись о том, где он живет, в какой-нибудь старой книге, или же вырезано оно в камне?

– Или нашел ты посох Амергина или Оссиана в болоте, исписанный знаками сверху донизу?[41] – спросил второй.

– Нет, – ответил Философ, – бога навещают не так. Делать надо вот что: выходишь из дому и отправляешься прямиком прочь в любую сторону, чтобы тень была позади тебя, лишь бы к горе, поскольку ни в долине боги жить не станут, ни на равнине, а только в местах возвышенных; а затем, если бог пожелает, чтобы ты его увидел, к его рату[42] ты двинешься, не плутая, будто знаешь, где он, ибо поведет тебя бог вдоль воздушной нити, что тянется от его обиталища туда, где ты есть, где б ни был ты; а коли не желает он, чтобы ты его увидел, никогда не найти, где он, хоть год иди, хоть двадцать лет.

– А откуда ты знаешь, что он хочет видеть тебя? – спросил второй мужчина.

– Почему бы ему не хотеть? – спросил Философ встречно.

– Может, господин Голубчик, – сказала женщина, – ты из тех, которые святые – которые богу любы.

– С чего мне быть таким? – спросил Философ. – Богам люб человек, хоть святой он, хоть нет, если он попросту приличный.

– А, ну таких-то навалом, – заметил первый мужчина. – А что у тебя там в котомке, перехожий?

– Ничего, – ответил Философ, – только полторы ковриги, испеченные мне в дорогу.

– Дай кусок твоей ковриги, господин Голубчик, – попросила женщина. – Мне нравится от всякой ковриги откусывать.

– Дам, пожалуйста, – сказал Философ.

– Можешь всем нам дать, раз уж на то пошло, – сказал второй мужчина. – Не одна эта женщина голодна.

– Почему бы и нет, – сказал Философ и поделил ковригу между всеми.

– Вон там есть вода, – сказал первый мужчина, – сгодится размочить ковригу… Тпру, чертяка ты эдакий, – гаркнул он на осла, и осел тут же замер, как вкопанный.

Вдоль каменной изгороди торчала тощая оторочка из травы, и к ней осел принялся тихонечко придвигаться.

– Назад, скотина ты эдакая, – заорал мужчина, и осел тут же сдал назад, но так, чтобы оказаться поближе к травке. Первый мужчина добыл жестяное ведро из телеги и полез через изгородь за водой. Прежде чем спрыгнуть на другую сторону, он трижды пнул осла в морду, но осел ни словечка не проронил, просто отступил еще дальше и оказался прямо на траве, а когда мужчина перевалил через стенку, осел принялся щипать траву. На горячем камешке в траве сидел паук. Туловище у него было маленькое, ноги во все стороны, и ничем он не занимался.

– Тебя кто-нибудь в нос пинает иногда? – спросил осел паука.

– Куды деваться, – ответил паук, – ты и тебе подобные бесперечь по мне топчутся – или валяются на мне, или катаются колесами тележными.

– Так а чего же ты не сидишь себе на стене? – спросил осел.

– Как бы не так, у меня там жена, – ответил паук.

– Что ж за беда в том? – спросил осел.

– Она меня съест, – объяснил паук, – да и вообще усобицы на стене жуткие, а мухи, что ни лето, делаются сметливыми да пугаными. У тебя-то самого жена есть, а?

– У меня нету, – ответил осел, – а жаль.

– Спервоначалу жена нравится, – сказал паук, – а потом на дух ее не выносишь.

– Было бы у меня первоначало, я б и второначало попробовал, – отозвался осел.

– Это бобыльи разговоры, – заметил паук, – но все едино: никак нам от них не удержаться подальше. – С этими словами зашевелил он всеми своими ногами к стенке. – Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – добавил он.

– Будь твоя жена ослицей, она б тебя не съела, – сказал осел.

– Что-нибудь другое, значит, вытворила б, – ответил паук и полез на стенку.

Первый мужчина вернулся с ведром воды, и они уселись на траву, съели ковриги и запили их водой. Женщина с Философа глаз не сводила.

– Господин Голубчик, – промолвила она, – кажется, ты с нами встретился в самое подходящее время.

Другие двое выпрямились и глянули друг на друга, а следом так же пристально воззрились на женщину.

– К чему это ты? – спросил Философ.

– У нас тут всю дорогу идет великий спор, и даже протолкуй мы от сих и до Судного дня, ввек нам этот спор не завершить.

– И впрямь великий спор. Он о предопределении или же о том, откуда берется сознание?

– Нет, не о том спор – спор о том, кому из этих двоих на мне жениться.

– Это спор невеликий, – заметил Философ.

– Ой ли? – молвила женщина. – Семь дней и шесть ночей не разговаривали мы ни о чем другом, и это великий спор – или желала бы я знать, какой спор тогда великий.

– Но в чем же неувязка, почтенная женщина? – спросил Философ.

– Вот в чем, – ответила она. – Не могу определиться, которого из них брать в мужья, ибо нравится мне что один, что второй, и я б скорее пошла и за одного, и за другого.

– Трудное дело, – заметил Философ.

– Трудное, – согласилась женщина, – и мне скучно да грустно от всей этой незадачи.

– И почему же, с твоих слов, я встретился с вами в самое подходящее время?

– Потому что, господин Голубчик, когда женщине приходится выбирать между двумя мужчинами, она не знает, как ей быть, ибо двое мужчин всегда делаются все равно что братья и уж не понимаешь, кто из них есть кто: разницы между ними не более, чем между двумя зайцами. А вот если выбирать из трех мужчин, хлопот совсем никаких, о чем и толкую: этим же вечером замуж я пойду за тебя и ни за кого другого – а вы двое сидите-ка тихо по своим местам, поскольку говорю вам, как поступлю, и вся недолга.

– Ручаюсь, – сказал первый мужчина, – что рад не меньше твоего со всем этим покончить.

– Замордовало меня, – сказал второй мужчина, – от всего этого спора, всякое в нем то и сё, и слова-то не вставишь, сплошные «может, да, а может, нет», и то правда, и это, и «отчего не я, отчего не он», – а нынче ночью удастся поспать.

Философ растерялся.

– Нельзя тебе за меня замуж, почтенная женщина, – проговорил он, – я женатый уже.

Женщина сердито на него накинулась.

– А ну-ка не спорь со мной, – сказала она, – я этого не потерплю.

Первый мужчина свирепо уставился на Философа, а затем сделал знак своему спутнику.

– Вдарь-ка этому человеку по зубам, – проговорил он.

Второй изготовился, но тут рассерженно вмешалась женщина.

– Руки свои держите при себе, – велела она, – а не то вам же хуже. С собственным мужем я как-нибудь сама управлюсь. – Тут она придвинулась и села между Философом и своими попутчиками.

В тот миг Философова коврига утратила всякую прелесть, и остатки ее он убрал в сумку. Все теперь сидели молча, глазели на свои ноги, и каждый размышлял по мере своей. Ум Философов, что весь прошедший день пребывал в затмении, в этих новых обстоятельствах слабо завозился, но почти бесплодно. В сердце что-то трепетало – ужасающе, но не неприятно. Сквозь тревогу пробивалось чаяние, от коего пульс у Философа набирал прыть. Так стремительно струилась в нем кровь, так быстро очерчивались и записывались сотни впечатлений, таким свирепым оказалась поверхностная смута ума, что Философу невдомек была его неспособность думать – удавалось лишь видеть и чувствовать.

Первый мужчина встал.

– Скоро вечер, – произнес он, – и нам бы лучше двигаться дальше, иначе не найдем себе хорошее место для ночевки. Пшел, чертяка, – рявкнул он на осла, и тот двинулся едва ли не прежде, чем вынул голову из травы. Мужчины пошли обок телеги, а женщина с Философом – позади, у откидного борта.

– Если ты, господин Голубчик, притомился – или как-то, – произнесла женщина, – можешь забираться в тележку, никто тебе слова не скажет, я-то вижу, что ты к странствиям непривычный.

– Действительно, непривычный, почтенная женщина, – ответил он, – вообще впервые отправился я в путь, и, если б не Энгус Ог, ноги б моей за порогом родного дома не было.

– Выброси Энгуса Ога из головы, мой дорогой, – отозвалась она, – что́ такие, как мы с тобой, способны сказать богу? Он на нас проклятие наложить может, в землю вогнать или спалить, как охапку соломы. Доволен будь, говорю тебе: если и есть на свете женщина, какой ведомо все, эта женщина я и есть, а коли скажешь, в чем твоя печаль, втолкую тебе, как поступить, – в точности как сам Энгус втолковал бы, а то и лучше, может.

– Это очень интересно, – сказал Философ. – Что тебе известно лучше прочего?

– Спроси ты у одного или у другого из тех мужчин, что шагают рядом с ослом, они тебе расскажут много такого, что я на их глазах делала, когда сами они ничего поделать не могли. Когда не было вокруг никакой дороги, я им показывала дорогу, когда ни кусочка еды на всем белом свете не отыскивалось, я давала им еду, а когда проигрывались вдрызг, я вкладывала им в ладони шиллинги, – вот почему хотели они жениться на мне.

– Ты такое вот именуешь мудростью? – спросил Философ.

– Чего ж нет-то? – сказала она. – Не мудрость ли разве – переживать этот мир без страха и в час голода не голодать?

– Наверное, так и есть, – отозвался Философ, – но сам я никогда прежде так не думал.

– А ты что назвал бы мудростью?

– С полным основанием сейчас сказать не смог бы, – ответил он, – но, думаю, мудрость – не обращать внимания на мир, не печься о том, голоден ты или нет, да и не жить в мире вообще, а лишь в собственной голове, ибо мир – место самодурственное. Приходится возноситься над вещным, а не позволять вещному вознестись над тобой. Нельзя быть рабами друг друга – как нельзя быть рабами собственных нужд. Такова головоломка бытия. Никакого достоинства в жизни нет, раз голод способен вопить «стой» на всяком повороте дороги, а путь всякого дня измеряется расстоянием от сна до сна. Жизнь – сплошное рабство, а Природа гонит нас кнутами аппетита и усталости; но когда раб бунтует, он перестает быть рабом, а когда мы чересчур голодны, что и не выжить, можно помереть и тем посмеяться последними. Я убежден, что Природа жива не меньше нашего и боится нас так же, как мы ее, и – возьми себе на заметку – человечество объявило Природе войну, и эту войну мы выиграем. Она пока еще не понимает, что ее геологические эпохи больше ни к чему и что она бредет себе по пути наименьшего сопротивления, а мы тем временем собираемся двигаться быстро и далеко, пока не отыщем ее, а дальше, раз она женщина, ей некуда деться, она сдастся, ежели ее прижать.

– Славно рассуждаешь, – сказала женщина, – но глупо. Женщины никогда не сдаются, пока не получат то, чего хотят, и какой тогда им вред? Тебе придется жить в мире, дорогой мой, нравится тебе это или нет, и, верь слову моему, нет никакой другой мудрости, кроме одной: держаться подальше от голода, ибо, окажись достаточно близко, он из тебя зайца сделает. Так и есть, рассудка слушайся, как миленький. Природа – попросту слово, которое ученые мужи придумали, чтоб о природе беседовать, верно же? Есть прах, боги и люди – и все они друзья недурные.

Солнце уже давно село, и серый вечер кланялся земле, пряча горные вершины и раскладывая тени вокруг россыпи кустов и раскидистых вересковых кочек.

– Я знаю тут одно место, где можно встать на ночлег, – сказала она, – а за поворотом дороги есть трактирчик, там мы добудем себе, что пожелаем.

При окрике «тпру» осел остановился, и один из мужчин распряг его. Сняв с осла хомут, мужчина пнул животину дважды.

– Ступай, чертяка, найди себе что-нибудь поесть, – проревел он.

Осел потрусил в сторону на несколько шагов и принялся искать, пока не набрел на траву. Поел, а съевши столько, сколько хотелось, вернулся и лег под стенкой. Лежал долго, глазел в одну сторону и наконец опустил голову да заснул. Пока спал, ухо держал он торчком, а другое лежмя минут двадцать, а затем уложил первое ухо, второе же поднял – и так всю ночь. Было б ему что терять, вы б не возразили, выстави он часовых, но ничегошеньки на свете у него не было, кроме собственной шкуры и костей, и никто б не сподобился их красть.

Один из мужчин вытащил из телеги длинногорлую бутыль и пошел с ней по дороге. Второй достал из телеги жестяное ведро, сплошь изрешеченное рваными дырами. Затем извлек несколько шматов торфа и дровин, сложил все это в ведро, и через несколько минут разгорелся очень славный костер. На огонь поставили посуду с водой, женщина отрезала здоровенный кусок бекона, сунула его в котелок. Нашлись в телеге восемь яиц и плоский хлеб, а еще холодная вареная картошка; женщина расстелила на земле фартук и все это на нем разложила.

Вернулся другой мужчина, что уходил дальше по дороге, с полной бутылью портера, спрятал ее в надежном месте. Затем они вытащили пожитки из телеги и привязали их к изгороди. Повалили телегу на бок, подтащили к огню, привалились к ней и поужинали. После ужина раскурили трубки – и женщина тоже. Достали бутыль портера и прикладывались к ней по очереди, курили трубки свои и беседовали.

Луна той ночью не вышла, не было и звезд, а потому чуть поодаль от костра царила густая тьма, куда вглядываться не хотелось – такая она была холодная и пустая. Разговаривая, не сводили они глаз с красного пламени или следили за тем, как дым из трубок уплывал и вился прочь в черноте, исчезал внезапно, как молния.

– Интересно, – произнес один, – откуда взялась у тебя мысль выйти замуж за этого человека, а не за меня или моего товарища – мы же молодые, выносливые мужчины, а он стареет, господи помоги ему!

– Вот именно, – проговорил второй, – он же сед, как барсук, и никакого мяса у него на костях.

– Вы вправе об этом спрашивать, – сказала женщина, – и я вам скажу, почему я не вышла замуж ни за одного из вас. Вы всего лишь пара лудильщиков[43], что таскаются с места на место, о прекрасном ничего не ведаете; а этот-то шел по дороге в поисках чудны́х возвышенных приключений, и за такого мужчину женщина желает замуж, пусть он ее вдвое старше. Когда хоть один из вас отправлялся средь бела дня искать бога, нимало не заботясь, что может стрястись с вами или куда вам путь держать?

– Я думаю так, – проговорил второй мужчина, – если оставить богов в покое, они оставят в покое тебя. Им легко и просто делать все, что им правильно, и куда там людям вроде нас лезть да вмешиваться в их возвышенные дела.

– Всегда считала, что ты человек робкий, – промолвила она, – теперь знаю наверняка. – Вновь обратилась она к Философу: – Сними башмаки, господин Голубчик, так ты отдохнешь налегке, а я тебе мягкую постель устрою в телеге.

Чтобы снять башмаки, Философу пришлось встать, поскольку в телеге было слишком тесно, никакого простора. Отошел он на сколько-то от огня и стянул башмаки. Видел, как женщина раскладывает в телеге мешки и одежду, а двое мужчин курят молча и передают друг другу бутыль. Затем шагнул Философ в носках еще чуть дальше от огня и, глянув еще раз, отворотился и тихонько пошел во тьму. Через несколько минут услыхал он крик у себя за спиной, а следом еще и еще, а потом все они погасли до горестного бормотания, и вот уж остался он один в величайшей тьме, какую знал в своей жизни.

Надел он башмаки и отправился дальше. Знать не знал, где тут дорога, и каждый миг спотыкался то о пучок вереска, то о колючий дрок. Почва была очень неровной – сплошь неожиданные кочки да глубокие рытвины, там и сям пропитанные водой рыхлые места, и в эти холодные зыби проваливался он по щиколотку. Не осталось больше ни земли, ни неба, а лишь черная пустота и тоненький ветер, да свирепая тишь, что, казалось, слушала его шаги. Из той тишины громовый смех мог загреметь во всякую минуту – и умолкнуть, пока стоит Философ столбом, смятенный в слепой пустоте.

Холм делался все круче, повсюду на пути Философа валялись камни. Ни на дюйм не видел он ничего, шел, вытянув руки, словно слепец, что мучительно пробирается вперед. Чуть погодя едва ли не совсем умаялся от холода и усталости, но сесть не осмеливался – тьма была такая лютая, что устрашала и ошарашивала; пугала Философа и коварная тишь.

Наконец в далекой дали углядел он мерцающий трепетный огонек и двинулся к нему сквозь вихри вереска, через навалы камней и промоченные насквозь трясины. Приблизившись к огню, он разобрал, что это факел из толстых ветвей, пламя на ветру качалось туда и сюда. Факел держала у мощной гранитной скалы железная петля. В стороне от факела виднелась щель в камнях, и Философ сказал:

– Залезу внутрь да посплю до утра. – С этими словами пробрался он внутрь. Очень скоро расселина свернула вправо, и там нашелся еще один закрепленный на стенке факел. Завернув и за тот угол, Философ замер в онемелом изумлении, а затем укрыл лицо руками и поклонился до земли.

Кайтилин Ни Мурраху сидела в пещерке за Горт на Клока Морой одна. Ее сотоварищ ушел – такова была его привычка: гулять солнечными утрами и играть на дудочке среди безлюдных зеленых просторов, где, возможно, любый ему скиталец уловил бы эту манкую сладость. Посиживала Кайтилин и размышляла. Прошедшие дни разбудили ее тело – разбудили они и ум, ибо с первым просыпается и второе. Уныние, что посещало ее прежде, когда она заботилась об отцовской скотине, навестило вновь, но теперь сделалось узнаваемо. Кайтилин понимала, что́ там шепчет ветер над покатым полем, чего она не умела назвать, – то было Счастье. Робко предвосхищала она его, но увидеть все же не могла. То был жемчужно-бледный призрак, едва очерченный, слишком хрупкий – рукою не тронешь, и слишком отчужденный – не потолкуешь с ним. Пан говорил ей, что он податель счастья, но Кайтилин получила от него лишь непокой, да лихорадку, да томление, какое не утолить. Вновь чего-то недоставало, и этого она не могла ни облечь в слова, ни даже устранить никакой близостью. Ее новорожденная Мысль обещала ей все на свете, даже в обличье Пана, – и дала… Кайтилин не умела сказать, дала ли ей мысль хоть что-то или же ничего. Слишком уж быстро угадывались пределы той Мысли. Кайтилин отыскала Древо Познания, но с каждой стороны от него черно рвалась ввысь великая стена, отгораживая ее от Древа Жизни, – ту стену мысль не способна была одолеть, пусть чутье и подсказывало, что стена эта рухнет, стоит Кайтилин устремиться вперед; но нет чутью хода, когда в неверии вышколена мысль, и стена та не будет повержена, пока не соединятся браком Мысль и Инстинкт, и первенец этого союза назовется Верхолазом Стены.

Итак, после безмятежной истомы невежества напала на Кайтилин мятежная истома мысли. Тот самый труд ума, у коего из поколения в поколение в муках рождался восторг – пророчество, которое человечество поклялось исполнить: узреть сквозь всякую мглу и колебания грёзу веселия, где невинность утра уж более не чужда будет нашей зрелости.

Пока размышляла Кайтилин так, вернулся Пан – слегка обескураженный, что не нашлось ни одной человеческой души, какая послушала бы его дудения. Просидел он совсем недолго, как вдруг снаружи радостной хоровой песней разразились птицы. Прозрачные и плавные трели, сочные наигрыши и сладостные трезвучия младенчества сливались, плясали и попискивали в воздушных просторах. Округлая, мягкая нежность песни то накатывала, то отступала, а затем высокий полет прервался, миг помедлил и унесен был прочь – к еще более тонкой и чудесной возвышенности, пока – вдали – та восхищенная песнь не достигла вершины сладости, где поворотилась, резко прянула вниз и сообщила о своем счастливом возвращении под торжествующие клики собратьев внизу, катя восторги песни, от коей на миг возрадовался весь белый свет и скорбный люд, что по нему блуждает; а затем так же внезапно, как началось, пение прекратилось, стремительная тень затмила проход, и в пещеру вошел Энгус Ог.

Кайтилин вскочила, переполошившись, Пан тоже чуть привстал, но тут же вернулся в беспечную, расслабленную позу.

Вошедший бог был строен и быстр, как ветер. Волосы плескали вокруг его лица, словно золотые соцветья. Взоры нежны, искристы, уста улыбчивы в безмолвной сладости. Над головой его вечно витали кру́гом певчие птицы, а когда бог заговорил, сладко зазвучал голос из само́й сластной сердцевины[44].

– Здравия тебе, дочь Мурраху, – сказал он, а сказавши – сел.

– Я не знаю тебя, достопочтенный, – прошептала устрашенная девушка.

– Меня не узнать, пока не дам я узнать себя, – ответил он. – Звать меня Беспредельная Радость, о дочь Мурраху, – и звать меня Любовь.

Девушка с сомнением переводила взгляд с одного мужчины на другого.

Пан отвлекся от своих свирелей.

– И меня звать Любовью, – негромко вымолвил он, – и Радостью тоже.

Энгус Ог впервые глянул на Пана.

– Певец Вина, – произнес он, – я знаю твои имена – это Желанье, и Горячка, и Похоть, и Смерть. Зачем явился ты из своих мест подсматривать за моими угодьями и тихими полями?

Пан ответил беззлобно:

– Смертные боги движимы Бессмертной Волей, потому я и здесь.

– И я здесь, – сказал Энгус.

– Дай знак, – молвил Пан, – что мне надлежит уйти.

Энгус Ог вскинул руку, и вновь извне донеслась торжествующая музыка птиц.

– Это знак, – сказал он, – голос Даны[45] вещает в воздухе. – С этими словами он поклонился великой матери.

Пан поднял руку, и издалека послышался коровий мык и тонкие голоса коз.

– Это знак, – проговорил он, – голос Деметры говорит из земли. – Тут и он низко поклонился матери мира.

И вновь Энгус Ог вскинул руку, и в ней возникло копье – блестящее и устрашающее.

Но Пан лишь проговорил:

– Способно ли копье разгадать Бессмертную Волю?

И Энгус Ог отложил оружие и произнес:

– Девушка пусть выбирает между нами, ибо в сердце человеческом сияет Божественный Дух.

Тогда Кайтилин Ни Мурраху выступила вперед и села промеж богов, но Пан протянул руку и привлек ее к себе, и потому устроилась она, опираясь телом на плечо его и на руку.

– Скажем сей девушке правду, – сказал Энгус Ог.

– Способны ли боги говорить иначе? – сказал Пан и ликующе рассмеялся.

– Есть между нами разница, – отозвался Энгус Ог. – Ей судить.

– Пастушка, – молвил Пан, прижимая ее к себе, – ты нас рассудишь. Знаешь ли ты, что есть величайшее на всем белом свете? Как раз об этом тебе предстоит судить.

– Я слыхала, – ответила девушка, – что величайшими зовут две вещи. Ты говорил, – обратилась она к Пану, – что это Голод, а когда-то давно мой отец говорил, что Рассудок – величайший на свете.

– Я не говорил тебе, – сказал Энгус Ог, – что́ величайшим на свете считаю я.

– Ты вправе это сказать, – произнес Пан.

– Величайшее на белом свете, – проговорил Энгус Ог, – есть Божественное Воображение.

– Итак, – молвил Пан, – мы знаем про все величайшее на белом свете и можем о нем рассуждать.

– Дочь Мурраху, – продолжил Энгус Ог, – сообщила нам, каково твое мнение и что думает ее отец, но не изложила, как полагает сама. Скажи же нам, Кайтилин Ни Мурраху, что, по-твоему, есть величайшее на всем белом свете?

Кайтилин Ни Мурраху поразмышляла мгновенье-другое, а затем робко ответила:

– Думаю, Счастье есть величайшая вещь на свете.

Услышав это, немножко посидели они молча, а следом вновь заговорил Энгус Ог:

– Божественное Воображение постижимо лишь через мысли тварей Его. Рассудок есть величайшее на белом свете, сказал мужчина, а женщина сказала, что Счастье. Это все мужское и женское, ибо Рассудок есть Разум, а Счастье есть Чувство, и пока не обнимутся они в Любви, воля Беспредельного не в силах принести плоды. Ибо усвоим: от начала времен не случалось ни единой свадьбы у человечества. Мужи обретали пару себе лишь с собственной тенью, не более. Гонялись они за желанием, что брало начало из их головы, и ни один мужчина не познал еще любовь женщины. И жены совокуплялись с тенями своих же сердец, с нежностью думая, что они – в мужских объятиях. Я видел, как мой сын пляшет с Идеей, и сказал ему: «Что это с тобой танцует, сын мой?» – а он ответил: «Веселюсь я с женою, к какой у меня приязнь», – и действительно, очертаний она была таких, какие обычно у женщин, но плясал он с Идеей, а не с женщиной. Затем отправился он трудиться, и тут восстала его Идея, обрела людские черты, облеклась красою и ужасом, пошла в другую сторону и плясала со слугой моего сына, и была в том танце великая радость: личность в неправильном месте – это Идея, а не личность. Мужчина есть Ум, Женщина – Интуиция, и никогда они не сочетались браком. Меж ними пропасть, именуется она Страхом, а страшатся они вот чего: что их силы отнимут у них и больше не бывать им сатрапами. Предвечный сделал любовь слепой, ибо не наукою, а одним лишь чутьем способен он прийти к своей возлюбленной; однако желание – а вожделение есть наука – наделено многими глазами и видит так безгранично, что предъявляет любовь свою в газетах: утверждает, что нет никакой любви, и, несчастное, насаждает свои же обольщения. Кончики пальцев направляет Бог, а дьявол смотрит через очи всех тварей живых, чтоб скитались среди ошибок разума и в своих блужданиях оправдывали себя. Вожделением у мужчины должна быть Красота, но он превратил свой ум в раба и нарек это Добродетелью. Вожделением у женщины должна быть Мудрость, но она сотворила зверя в крови у себя и нарекла это Отвагой; однако истинная добродетель есть отвага, а истинная отвага есть свобода, а истинная свобода есть мудрость, а Мудрость есть сын Ума и Интуиции; имена его также Невинность, Преклонение и Счастье[46].

Произнеся эти слова, Энгус Ог умолк, и некоторое время в пещерке царила тишина. Кайтилин прикрыла лицо руками и не глядела на Энгуса Ога, а Пан притянул девушку еще ближе к себе и глядел в сторону, смеясь над Энгусом.

– Не пора ли девушке рассудить нас? – спросил он.

– Дочь Мурраху, – произнес Энгус Ог, – пойдешь ли ты со мной прочь отсюда?

Тут Кайтилин глянула на бога в великой тоске.

– Не ведаю я, что мне делать, – сказала она. – Почему вы оба меня желаете? Я Пану себя отдала, в его объятиях я.

– Я желаю тебя, – сказал Энгус Ог, – потому что мир меня позабыл. Во всем моем народе нет обо мне памяти. Я, блуждающий среди холмов моей страны, воистину одинок. Я – оставленный бог, запрещен мне мой счастливый смех. Прячу серебро своих речей и злато потехи своей. Живу в расселинах скал и темных гротах морских. Рыдаю по утрам, потому что нельзя мне смеяться, а по вечерам брожу по округе и несчастлив. Где б ни оставил я поцелуй, там спархивает птица, где б ни ступал – там всходит цветок. Но Ум ловит моих птиц в свои силки и продает на базарах. Кто избавит меня от Ума, от пошлой святости Смысла, создателя цепей и капканов? Кто спасет меня от священной нечистоты Горячности, чьи дочери – Зависть, Ревность и Ненависть, той, что рвет мои цветы, дабы украсить свои похоти, и листочки, чтоб увяли они на персях подлости? Се запечатан я в пещерах безвестности, покуда голова и сердце не соединятся плодотворно, покуда Ум не возрыдает по Любви, а Горячность не очистится, дабы принять возлюбленного своего. Тир на нОг[47] – это сердце мужчины и голова женщины. Далеко отстоят они друг от друга. Замкнутые на себе отстоят они, одиноко плещутся меж ними разливанные моря далей. Нет голоса, что в силах докричаться с берега до берега. Ничье око не кинет взгляд, что соединит их, нет такого желания, что сведет их вместе, покуда слепой бог не отыщет их в колышущемся потоке – не как стрела устремляется на поиски из лука, а бережно, неуловимо, как перышко на ветру достигает земли через сотню запинок; не с компасом и картой, а дыханием Всемогущего, что дышит со всех сторон света без всяких забот, непрестанно. День и ночь подталкивает оно снаружи внутрь. Вечно устремляется к сердцевине. Издалека извне вглубь внутрь, трепеща от тела к душе, покуда голова женщины и сердце мужчины не переполнятся Божественным Воображением. Гименей, Гименея! Пою я ушам, что запечатаны, очам, что сомкнуты, и умам, что не трудятся. Сладко пою я склонам холмов. Слепые да смотрят внутрь, не наружу; глухие да слушают шепот собственных вен и да зачаруются мудростью умиления; бездумные да помыслят без усилия, как вспыхивает молния, чтобы длань Невинности дотянулась до звезд, чтобы стопы Преклонения заплясали для Отца Радости, а на смех Счастья отозвался Голос Благословения.

Так пел Энгус Ог в той пещере, а когда умолк он, Кайтилин Ни Мурраху выпросталась из объятий своего вожделения. Но так цепко держал ее Пан при себе, что, когда освободилась девушка, на ее теле остались следы его хватки, и много дней минуло, прежде чем поблекли те следы.

Тут встал Пан в молчании, забрал свою парную свирель, а девушка заплакала, умоляя его остаться и быть ей братом – и братом возлюбленного ее, но Пан улыбнулся и сказал:

– Твой возлюбленный – отец мне и сын. Он – вчера и завтра. Он нижний жернов – и верхний, а я сокрушен между ними, покуда не преклоню колени перед троном там, откуда явился. – С этими словами он обнял Энгуса Ога нежнее нежного и ушел своею дорогой по безмолвным полям, по склонам гор и за синие дали пространства.

А чуть погодя Кайтилин Ни Мурраху подалась со своим спутником за бровку холма, и пошла она с ним не потому, что поняла его слова, и не потому, что был он наг и без стыда, а лишь потому, что нужда его в ней была превелика, а значит, она любила его и не давала ему сбиться с пути – и пеклась, чтоб не оступился.

Что – Земля или созданья, какие скитаются по ней, – важнее? Вопрос этот рожден исключительно умственной спесью, ибо нет в жизни ничего более или менее великого. То, что есть, подтверждает свою значимость самим существованием своим, поскольку это равновеликое достижение. Будь жизнь устроена для нас извне, подобный вопрос превосходства обрел бы значимость, но жизнь – она всегда изнутри и меняется или же продлевается нашими собственными аппетитами, устремлениями и сокровенными занятиями. Извне мы получаем пыльцу, освежение пространства и тишину – чего и достаточно. Можно задаться вопросом, не попросту ли пристройка к нашему человеческому сознанию сама Земля – или же мы, подвижные существа, суть не более чем усики Земли? Но лишены всякой ценности подобные материи вне поля, где Ум, подобно мудрому ягненку, резвится беззаботно. И все бы очень хорошо, продолжай себе Ум резвиться, а не стань он первым делом locum tenens[48] Интуиции и не вцепись он в эту службу, а следом не сделайся советником и критиком Всесилию. У всего есть два имени, и всё двояко. Имя мужского Ума, повернутого лицом к миру, – Философия, в Тир на нОг же имя ему Обольщение. Женский Ум называется на Земле Социализмом, а в Вечности известен как Мираж; это оттого, что не случалось союза умов, а лишь сплошное гермафродитное насаждение механистических идей, кои круговертью своей со временем обретают владычество и правят сурово. Миру такая система мышления – благодаря тому, что она последовательна, – известна под названием «Логика», но Вечность вписала ее в Книгу Ошибок как Механизм, ибо жизнь бывает не последовательной, а взрывной и переменчивой, а иначе она – кандальный и трусливый раб.

Одна из величайших бед жизни – в том, что Разум взялся восстанавливать Справедливость и простым отождествлением прибрал к рукам венец и скипетр своего владыки. Но незримую узурпацию засекли, и чуткие умы постигают пропасть, что, как и раньше, пролегает между Законом-самозванцем и Королем в изгнании. Тем же манером – да с притворным смирением – Демон Хладный возвысился до Религии, коварством и насилием присвоил себе ее трон; но чистые сердцем по-прежнему бегут от призрака Теологии, дабы плясать в восторге пред звездной вечной богиней. Да и Искусство Управления, сей бережный Пастырь Стад, лишился своих посоха и колокольца и бродит теперь в неведомом безлюдье, тогда как Разум, рассевшись под стягом Политики, завывает над интеллектуальным хаосом.

Справедливость есть поддержание равновесия. Кровь Каина пусть вопиет, но не из уст Мстителя, а из самой Земли: она требует, чтобы искупили смуту, внесенную в ее сознание. Любое правосудие, следовательно, есть исправление. Любое потревоженное сознание наделено полным правом взывать о помощи – но не о каре. Последнего взыскует лишь трусливый себялюбивый Интеллект, что видит Землю, из которой он возник и в кою непременно возвратится, как ущерб себе самому, а потому, самовлюбленный завистливый отступник от жизни, Разум суровее несправедлив и труслив более, чем любое другое проявление божественно причудливой энергии – причудливой оттого, что, как было сказано, «кривые дороги – пути гения»[49]. Природа наделяет всех существ своих неограниченной свободой, преуспевать либо упускать их подстегивает состязательный аппетит, – всех, кроме Разума, ее Демона Порядка: он неспособен ни на то, ни на другое, ему Природа подрезала крылья по некой причине, какая мне все еще не известна. Возможно, как раз необузданная умственность поставит под угрозу чутье самой Природы – лишит восприимчивости все прочие ее органы или же надоест ей назойливыми притязаниями на творческое соперничество.

В силу сказанного делается понятно, что, когда лепреконы Горт на Клока Моры поступили так, как изложено далее, не побуждала их никакая низменная страсть к отмщению, – они всего лишь стремились восстановить ритм, что составлял само их существование и был наверняка впрямую важен для Земли. Месть – мерзейшая страсть, ведомая жизни. Эта страсть сделала возможным Закон, чем предоставила в тех повсеместных владениях первый голос Интеллекту – в этом и заключается его устремление. Любой лепрекон ценнее Земле, нежели какой-нибудь премьер-министр или биржевой маклер, потому что лепрекон пляшет и творит потеху, тогда как премьер-министру об этих естественных добродетелях ничего не известно – а значит, ущерб, причиненный лепрекону, доставляет Земле горе, и потому справедливость есть обязательная и эпохальная необходимость.

Община лепреконов без горшка золота – община в упадке и лишенная веселья, и у лепреконов, разумеется, есть право требовать сочувствия и помощи в возвращении себе столь жизненно важного сокровища. Но меры, кои лепреконы Горт на Клока Моры предприняли, дабы вернуть себе свою собственность, неизбежно запечатлелись в их памяти клеймом позора, надо полагать. В оправдание им следует не забывать, что их коварно и жестоко подначили. У них не только выкрали золото, но и закопали его так, чтобы оказалось оно под защитой их же общинной чести, а хозяйство их врага сделалось неуязвимым для деятельных и праведных посягательств, поскольку Тощая Женщина из Иниш Маграта происходила из самых могущественных сидов всей Ирландии. Именно в таких обстоятельствах складываются опасные союзы, и дети стихий – впервые в истории – прибегли к буржуазной силе.

Отвратителен был лепреконам сей поступок, и пусть справедливость учтет этот факт. Действовали они во гневе, а гнев есть слепота и ума и чутья. Не благотворная слепота, что не дает отвлекаться вовне, а та отчаянная тьма, что укрывает все внутри и прячет сердце и ум от взаимного супружеского признания. Но даже эти смягчающие обстоятельства не могут оправдать выбранного лепреконами образа действий – следует стремиться к видению более пространному, а из зла обязано так или иначе возникнуть добро, в противном случае зло настолько незаконно, что применение его нельзя искупить. Когда лепреконы сумели осознать, в чем провинились, они ох как глубоко раскаялись и устремились всевозможно явить свое покаяние; однако покаяние без примирения – всего лишь посмертная добродетель: только и остается, что похоронить ее.

Когда лепреконы Горт на Клока Моры обнаружили, что никак не вернуть им свой горшок золота, они оставили в ближайшем полицейском участке анонимное сообщение, где говорилось, что под подом очага в хижине Койля Дораки находится два трупа; из злокозненного сообщения также следовало, что убил тех двоих Философ и мотивы его крайне постыдны.

Всего часа три, не более, находился Философ в пути к Энгусу Огу, когда четверо полицейских приблизились к домику со стольких же сторон и без всякого труда проникли внутрь. Плохо скрываемое приближение полицейских Тощая Женщина из Иниш Маграта и двое детей услышали издалека и, установив природу этих посетителей, укрылись среди густо скучившихся деревьев. Вскоре после того, как пришельцы оказались в хижине, оттуда послышались громкие непрерывные шумы, а примерно через двадцать минут супостаты выбрались наружу и вынесли с собой тела Седой Женщины из Дун Гортина и ее мужа. Полицейские сняли с петель входную дверь и, поместив на нее тела, поспешно двинулись лесом и вскоре исчезли из виду. После их ухода Тощая Женщина с детьми вернулись в дом, и над разверстым очагом Тощая Женщина произнесла долгое и яростное проклятие, в котором полицейские восстали нагими пред зардевшейся Вечностью…

С вашего позволения давайте вернемся теперь к Философу.

После беседы с Энгусом Огом Философ получил благословение бога и подался обратно. Покинув пещеру, он ведать не ведал, где находится, повернуть ли ему направо или налево. Была у него одна-единственная путеводная мысль: раз взбирался он на гору, пока шел сюда, значит – из простой противоположности – домой предстоит идти с горы вниз, а потому поворотился Философ лицом к склону холма и устремился вперед. Воодушевленно взбирался он на холм – спускался же в полном восторге. Распевал во весь голос всякому ветру, что летел мимо. Из кладезей забвения извлек сверкающие слова и задорные мелодии, какими упивалось его детство, и, шагая, пел их громко и непрестанно. Солнце еще не взошло, но вдали небо уже проницала безмолвная яркость. Свет дня, впрочем, почти весь загорелся, от теней осталась лишь тонкая пелена, и ровный, недвижимый покой нависал с серых небес над шептавшей землей. Птицы уже завозились, но еще не пели. То и дело одинокое крыло оперяло прохладный воздух, но по большей части птахи гнездились теснее в качких гнездах, или под папоротниками, или в кочковатой траве. Вот донесся призрачный щебет – и угас. Чуть подале сонный голосок выкликнул «чик-чирик» – и вновь вернулся в тепло под крылом. Помалкивали даже кузнечики. Созданья, что бродят в ночи, вернулись в свои кельи и приводили жилища в порядок, а те существа, что подвластны дню, держались за свой уют – еще хоть минуточку. Но вот уж первый плоский луч шагнул, подобно милому ангелу, на горную вершину. Хрупкое сияние сделалось ярче, набрало силу. Растворилась серая пелена. Птицы вырвались из гнезд. Пробудились кузнечики и тут же разом взялись за дело. Голос неумолчно перекликался с голосом, и поминутно ликовала несколько просторных мигов песня. Но в основном у них сплошные тары-бары, пока взмывали они, и ныряли, и проносились – всякая птаха охоча до завтрака.

Философ сунул руку в котомку, нащупал там последние крохи булок, и в тот миг, когда рука его коснулась пищи, столь яростный голод одолел Философа, что сел он, не сходя с места, и приготовился поесть.

Уселся он на пригорке под изгородью, и прямо перед ним находились несуразные деревянные ворота, а за ними – обширное поле. Устроившись, Философ вскинул взгляд и увидел, как к воротам подходит небольшая компания. Четверо мужчин и три женщины, у каждого при себе – металлический подойник. Философ со вздохом положил ковригу обратно в сумку и сказал:

– Все мужчины братья, а эти люди, быть может, голодны не меньше моего.

Вскоре незнакомцы приблизились. Первым шел здоровенный мужчина, заросший бородой по самые глаза, – двигался он, как сильный ветер. Он отомкнул ворота, вынув колышек, на которой они были заперты, и вместе со своими спутниками миновал их, а затем запер за собой. К этому человеку как к старшему Философ и обратился.

– Я собираюсь позавтракать, – сказал он, – и, если голодны, может, поедите со мной?

– Чего бы и нет, – отозвался мужчина. – Ибо человек, отвергающий доброе приглашение, – пес. Это мои трое сыновей и три дочери, и мы все признательны тебе.

Сказав это, он сел на пригорок, и его спутники, поставив подойники себе за спину, последовали его примеру. Философ поделил ковригу на восемь частей и раздал каждому по куску.

– Простите, что мало.

– Подарок, – произнес бородач, – никогда не мал. – С этими словами он учтиво съел свою долю в три укуса, хотя запросто справился бы и в один; дети его тоже отнеслись к своим кускам с бережением.

– Хорошая была коврига, удовлетворительная, – произнес бородач, разделавшись с хлебом, – на славу испечена и на славу же поделена; однако, – продолжил он, – есть у меня трудность – может, посоветуешь, как поступить, достопочтенный?

– В чем же твоя трудность? – спросил Философ.

– Вот в чем, – сказал бородач. – Что ни утро, когда надо идти доить коров, мать грёзы моей дает каждому из нас сверток еды, чтоб не голодали мы сильнее, чем того желаем; но теперь, когда мы славно позавтракали с тобой, что нам делать с пищей, которую взяли с собой? Хозяйка дома не обрадуется, если мы принесем все назад, а если выбросим еду, выйдет грех. Если не будет это неуважением к твоему завтраку, эти юнцы и юницы избавились бы от своих припасов, съев их, ибо, как тебе известно, молодежь всегда способна съесть еще немножко, сколько б ни было перед этим съедено.

– Уж конечно лучше съесть, чем выбросить, – мечтательно молвил Философ.

Молодые люди достали из карманов увесистые свертки с едой и раскрыли их; бородач сказал:

– У меня с собой тоже есть немного, и оно не пропадет впустую, если ты любезно согласишься помочь мне справиться. – Тут он извлек свой сверток – вдвое больший, чем у всех остальных.

Значительную часть своих припасов бородач отдал Философу; затем погрузил жестяную посудинку в один из подойников и поставил ее перед Философом, после чего все с лютым аппетитом бросились есть.

После трапезы Философ набил себе трубочку – и бородач с сыновьями тоже.

– Достопочтенный, – произнес бородач, – я бы с радостью проведал, зачем это странствуешь ты по дальним краям в такую рань, ибо в этот час ничто не встрепенется, кроме солнца, да птиц, да людей вроде нас, кто ходит за скотом.

– С радостью изложу тебе, – ответил Философ, – если назовешь мне свое имя.

– Имя мне, – молвил бородач, – Мак Кул[50].

– Минувшей ночью, – сказал Философ, – когда вышел я из обители Энгуса Ога – то Пещеры Спящих Эрен, – мне наказали сообщить человеку по имени Мак Кул, что кони топотали во сне, а Спящие заворочались с боку на бок.

– Достопочтенный, – сказал бородач, – слова твои ликуют в моем сердце, словно музыка, однако моя голова их не понимает.

– Я узнал, – молвил Философ, – что голова ничего не слышит, покуда сердце не слушает, а также то, что сердце ведает нынче, голова поймет завтра.

– Все птицы мира поют у меня в душе, – произнес бородач, – благословен будь, ибо наполнил ты меня надеждой и гордостью.

Засим пожал ему Философ руку, пожал он руки сыновьям и дочерям, те склонились перед ним по доброму наказу отца; Философ, чуть отдалившись от них, обернулся и увидел, что все они стояли там же, где он их оставил, и на той дороге бородач обнимал детей своих.

Изгиб тропы вскоре скрыл их из вида, и тогда Философ, подкрепленный пищей и свежестью утра, двинулся дальше, распевая от радости. Было по-прежнему рано, но теперь уж птицы доели свой завтрак и занялись друг дружкой. Расселись бок о бок на древесных ветвях и на изгородях, заплясали в воздухе в счастливом братстве и запели друг другу нежные приветливые частушки.

Преодолев долгий путь, Философ немного притомился и присел освежиться под сенью большого дерева. Совсем рядом с ним стоял дом из грубого камня. Давным-давно то был дворец, и даже теперь, пусть и подлатали его невзгоды и время, фасад у того дома был воинственен и хмур. Пока сидел Философ, на дороге показалась молодая женщина; она встала и пристально вперилась в этот дом. Волосы у женщины были черны, как ночь, гладки, как покойная вода, но лицо ее так бурно выдавалось вперед, что повадки ее, вроде покойные, покоя с собою не несли. Миг-другой спустя Философ заговорил с ней.

– Девица, – произнес он, – отчего ты так пристально смотришь на этот дом?

Девушка поворотилась бледным лицом и воззрилась на Философа.

– Я не заметила тебя под деревом, – молвила она и неспешно двинулась к нему.

– Садись рядом со мной, – предложил Философ, – потолкуем. Если ты в беде – расскажи мне о ней и, может, тяжелейшую часть выговоришь.

– Сяду рядом с тобой охотно, – сказала девушка и сделала по слову своему.

– Выговаривать беду – это хорошо, – продолжил он. – Известно ли тебе, что разговор – штука всамделишная? В речи силы больше, чем люди догадываются. Мысли приходят от Бога, они рождаются в союзе головы и легких. Голова льет мысль в изложницу слов, затем эта мысль звучит в воздухе, уже побывавшем в тайных царствах тела; внутрь тела он входит, неся жизнь, а наружу выходит, груженный мудростью. По этой причине ложь – ужасная вещь, поскольку употребляет могущественное и непостижимое для низменных целей и тем самым обременяет животворную стихию гнусным воздаянием за ее же благо; а вот те, кто говорит правду и чьи слова суть символы мудрости и красоты, – те очищают весь белый свет и пресекают тлен. Единственная напасть, ведомая телу, – хворь. Все остальные невзгоды происходят от мыслей, и хозяин способен изгнать их, как разнузданных и неприятных проходимцев: с умственными неурядицами полагается беседовать начистоту, отчитывать и засим отпускать. Мозгу под силу держать при себе исключительно граждан приятных и рьяных, какие для мира отрабатывают свое в деле смеха и святости, ибо таков долг мысли.

Пока Философ говорил, девушка смотрела на него пристально.

– Достопочтенный, – молвила она, – сердце свое мы изливаем юношам, а ум – старикам, а когда сердце – глупец, ум неизбежно лжец. Я способна сказать тебе то, что знаю, но как сказать тебе то, что чувствую, когда сама я не понимаю того? Если скажу я тебе: «Я люблю мужчину», – совсем ничего не скажу, а ты не услышишь слово, что сердце мое в безмолвии моего тела само себе повторяет вновь и вновь. Молодые – глупцы в уме у себя, а старики – глупцы в сердце, и им остается лишь смотреть друг на друга да изумленно ходить мимо.

– Ты ошибаешься, – отозвался Философ. – Старый человек способен вот так взять тебя за руку и сказать: «Пусть все добро будет тебе, дочь моя». Ибо на всякую беду найдется сочувствие, а для любви есть память, и об этом голова с сердцем беседуют друг с другом в бессловесном содружестве. То, что сердце ведает нынче, голова поймет завтра, а поскольку голова обязана быть знатоком сердца, необходимо, чтобы сердца наши очищались и освобождались от любой лжи, а иначе осквернены мы и никак нас не искупить.

– Достопочтенный, – сказала девушка, – мне известны две великие глупости – это любовь и речь, ибо, когда то или другое отдано, обратно их уже не вернешь и человек, кому они предоставлены, нисколько не обогащается, зато податель делается беден и сконфужен. Я отдала свою любовь мужчине, который не желал ее. Я сказала ему о своей любви, и он раскрыл на меня глаза. Такова моя кручина.

На миг Философ замер в потрясенном молчании, уставившись в землю. Была в нем странная неохота смотреть на девушку, хотя он чувствовал, как взгляд ее неотрывно в него вперен. Впрочем, чуть погодя он все же глянул на девушку и вновь заговорил.

– Носить дары неблагодарному человеку неоправданно, не следует скорбеть по ним. Если любовь твоя благородна, отчего ты обращаешься с ней так недостойно? Если же она низменна, тот мужчина вправе был ее отвергнуть.

– Мы любим так же, как ветер дует, – ответила она.

– Есть кое-что, – молвил Философ, – оно и величайшее и малейшее на всем белом свете.

– Что же это? – спросила девушка.

– Гордыня, – ответил Философ. – Она живет в пустом доме. Голова, которую никогда не навещало сердце, – вот дом, где живет гордыня. Тобой овладело заблуждение, дорогая моя, а не любовь. Изгони подлую гордыню, вложи цветок в волосы и ступай себе опять свободно.

Девушка рассмеялась, и лицо ее внезапно порозовело, как рассвет, и сделалось лучистым и милым, словно облачко. Подавшись вперед, источала она тепло и красоту.

– Ты ошибаешься, – прошептала она, – потому что он в самом деле меня любит, но пока еще об этом не знает. Он юн, полон ярости, и нет у него времени смотреть на женщин – а на меня посмотрел. Сердце мое знает, знает и голова, но я нетерпелива и алчу, чтобы глянул он на меня вновь. Завтра его сердце вспомнит меня, когда вскинет он руки к небу, оторопев и испугавшись, что нигде меня нет. До завтра стану я прятаться от него и хмуриться, когда он говорит, и отвертываться, когда идет он за мной, – до послезавтра, когда напугает он меня своим гневом, и схватит в свирепые объятия, и заставит на себя посмотреть.

С этими словами девушка встала и собралась уходить.

– Он в этом доме, – сказала она, – и я не позволю ему увидеть меня – ни за что на свете.

– Ты впустую потратила все мое время, – произнес Философ с улыбкой.

– А зачем еще время нужно? – сказала девушка, поцеловала Философа и стремительно побежала прочь.

Ее не было всего несколько мгновений, и тут из серого дома вышел мужчина и быстро двинулся по траве. Добравшись до изгороди, отделяющей поле от дороги, он вскинул руки, взмахнул ими и перепрыгнул через изгородь на дорогу. То был низкорослый темноволосый юнец, и так прытки и внезапны были его жесты, что, казалось, он глядит одновременно во все стороны, хотя лишь в одну сторону вперялся он яростно.

Кротко обратился к нему Философ.

– Добрый прыжок получился, – сказал он.

Юноша развернулся на месте и через миг уже очутился рядом с Философом.

– Для других людей то был бы добрый прыжок, – молвил он, – а для меня – прыжочек, не более. Ты пропылился, достопочтенный, – должно быть, преодолел нынче долгий путь.

– Долгий путь, – ответил Философ. – Сядь-ка, друг мой, составь мне компанию ненадолго.

– Не люблю я сидеть, – сказал юноша, – но всегда иду навстречу просьбе – и всегда принимаю дружбу. – С этими словами он плюхнулся на траву.

– Ты в этом большом доме работаешь? – спросил Философ.

– Работаю, – ответил юноша. – Воспитываю собак одного толстого жизнерадостного человека, исполненного хохота и дерзости.

– Сдается мне, ты своего хозяина не любишь.

– Верь мне, достопочтенный: никакого хозяина не люблю я; этого же я ненавижу. Я всего неделю у него на службе, а он ни разу не глянул на меня как на друга. Не далее чем сегодня прошел на псарне мимо, будто я дерево или камень. Я чуть не сиганул на него, чтоб схватить за горло и сказать: «Пес, ты чего не здороваешься с собратом своим человеком?» Но я поглядел ему вслед и дал уйти, ибо неприятное это дело – удавливать толстяка.

– Если не по нутру тебе твой хозяин, не следует ли поискать другую службу? – спросил Философ.

– Я о том думал; думал и о том, стоит ли мне убить его или жениться на его дочери. Она тоже не замечала меня, как и ее отец, но женщине я такого не спущу – как и никакой иной мужчина.

– И что ты ей сделал? – спросил Философ.

Юноша хихикнул.

– Первый раз не стал на нее смотреть, затем, когда подошла она вторично, я отвернулся, а на третий раз она заговорила со мной – и, пока стояла рядом, я рассеянно глядел ей за плечо. Надеюсь, сказала она, что твой новый дом тебе понравится, и тон выбрала приятный; я же поблагодарил ее и небрежно отвернулся.

– Красива ли девушка? – спросил Философ.

– Не знаю, – ответил юноша. – Я на нее пока не смотрел, пусть теперь и вижу ее повсюду. Думаю, она такая женщина, какая докучала бы мне, женись я на ней.

– Раз ты ее не видел, как можно так о ней думать?

– У нее робкие стопы, – сказал юноша. – Я смотрел на них, и они испугались. Откуда прибыл ты, достопочтенный?

– Сообщу тебе, – ответил Философ, – если скажешь свое имя.

– Это сказать легко, – проговорил юноша, – мое имя Маккулайн[51].

– Минувшей ночью, – сказал Философ, – когда вышел я из обители Энгуса Ога – то Пещеры Спящих Эрен, – мне наказали сообщить человеку по имени Маккулайн, что Серый из Махи заржал во сне, а меч Лаэга громыхнул об пол, когда Лаэг заворочался в дреме[52].

Юноша вскочил.

– Достопочтенный, – произнес он срывающимся голосом, – не понимаю я слов твоих, но от них сердце у меня в груди танцует и поет, как птица.

– Коли слушаешь свое сердце, – сказал Философ, – постигнешь все хорошее, ибо сердце есть родник мудрости, какой забрасывает мысли в мозг, а мозг уже придает им очертания. – Засим простился Философ с юношей и продолжил свой путь по извилистой дороге.

День теперь был в полном разгаре, полдень давно миновал, и сильный солнечный свет пылал над миром непрестанно. Путь Философа по-прежнему пролегал в высоких горах, дорога пробегала коротко вперед да петляла и петляла то вправо, то влево. Такую дорогу, может, и тропой-то не назвать, до того она была узкая. Иногда и впрямь никакой тропы не оставалось – трава подкрадывалась дюйм за дюймом и прятала следы человечьи. Никаких изгородей, одна лишь суровая, взъерошенная земля, усеянная ползучим кустарником, и тянулась она кочками да пригорками за далекий горизонт. Глубокое безмолвие царило кругом – не мучительное, ибо там, где сияет солнце, нет печали: слышался лишь один звук – шелест высоких трав под ногами Философа, да жужжала случайная пчела, что пролетала – и через миг уж нет ее.

Философ очень проголодался и оглядывался по сторонам, не найдется ли чего-нибудь, что можно было б съесть.

– Будь я козлом или коровой, – проговорил он, – поел бы этой травы и насытился. Будь я ослом – нащипал бы жесткого чертополоха, что растет, куда ни глянь, а будь птицей я – питался б гусеницами и всякими ползучими тварями, каким несть числа повсюду. Но человеку не наесться даже в изобилии, потому что оторвался он от природы и пробавляется лукавой и исковерканной мыслью.

Рассуждая так, Философ отвел взгляд от земли и увидел вдали одинокую фигуру – она то сливалась со складчатой землей, то вновь возникала в другом месте. Так чудно́ и беспорядочно двигалась та фигура, что Философ с великим трудом поспевал следить за ней и действительно не смог бы за нею пойти, но та двинулась на него. Когда они приблизились друг к другу, Философ разглядел, что это мальчик – он отплясывал по-всякому, в разные стороны. Кустистый пригорок скрыл его на мгновение – а затем оказались они нос к носу. Миг молчания – и мальчик, лет двенадцати от роду и красивый, как само утро, приветствовал Философа.

– Ты потерял дорогу, достопочтенный? – спросил он.

– Все тропы, – ответил Философ, – пролегают по земле, а потому никому не удастся потеряться, а вот обед свой я потерял.

Мальчик расхохотался.

– Почему ты смеешься, сынок? – спросил Философ.

– Потому что, – ответил мальчик, – я несу тебе обед. Диву давался, что направило меня в эту сторону, – обычно я хожу восточнее.

– У тебя мой обед? – встревоженно спросил Философ.

– У меня, – ответил мальчик. – Свой я съел дома, а твой положил в карман. Думал, – пояснил он, – что, может, проголодаюсь, если зайду далеко.

– Боги направили тебя, – проговорил Философ.

– Они это частенько делают, – сказал мальчик и извлек из кармана маленький сверток.

Философ тут же уселся, и мальчик вручил ему сверток. Развернув его, Философ обнаружил хлеб и сыр.

– Славный обед, – сказал он и принялся за еду. – А ты себе кусочек не хочешь, сынок?

– От малой части не отказался бы, – сказал мальчик, сел перед Философом, и они вместе счастливо подкрепились.

Покончив с едой, Философ вознес хвалу богам, а затем проговорил – скорее себе, чем мальчику:

– Будь у меня хлебнуть воды, ничего большего и не захотел бы.

– В четырех шагах отсюда есть ручей, – сказал его собеседник. – Я принесу в шапке немного. – С этими словами он унесся прочь.

Через миг-другой он вернулся, осторожно неся шапку, и Философ принял ее и напился воды.

– Ничего большего не желаю от мира, – произнес он, – кроме одного: потолковать с тобой. Солнце сияет, ветер приятен, трава мягка. Посиди со мной чуть-чуть.

Мальчик сел, Философ раскурил трубку.

– Далеко ли отсюда ты живешь? – спросил он.

– Недалеко, – ответил мальчик. – Ты б разглядел дом моей матери прямо с места, если б был высотою с дерево, но даже с земли виден очерк дыма вон там, он струится над нашей хижиной.

Философ посмотрел, но ничего не увидел.

– Глаза у меня не так хороши, как твои, – сказал он, – оттого, что я старею.

– Что это за чувство – быть старым? – спросил мальчик.

– Чувство, как будто одеревенел, – ответил Философ.

– И все? – переспросил мальчик.

– Не знаю, – отозвался Философ, помолчав миг-другой. – В силах ли ты объяснить мне, каково оно – быть юным?

– Отчего же нет? – сказал мальчик, а следом мелькнула у него на лице растерянность, после чего он продолжил: – Вряд ли получится.

– Юные, – сказал Философ, – не ведают, что есть возраст, а старики забывают, чем была юность. Когда начинаешь стареть, всегда глубоко вдумывайся в юность свою, ибо старик без воспоминаний – жизнь, потраченная втуне, и ничто так не достойно памяти, как наше детство. Я поведаю тебе о некоторых различиях между старостью и юностью, а дальше можешь задать мне вопросы, и так мы рассмотрим эту тему с обеих сторон. Перво-наперво, старик устает быстрее юнца.

Мальчик задумался на миг, а затем отозвался:

– Невеликая это разница, ибо мальчик все же умеет очень сильно уставать.

Философ продолжил:

– Старику есть хочется реже, чем юнцу.

– Тоже невелика разница, – заметил мальчик, – оба же едят все равно. Назови мне настоящее большое отличие.

– Мне оно неизвестно, сынок, но я всегда считал, что большая разница есть. Быть может, старик хранит память о том, о чем мальчик не способен даже догадываться.

– Но у обоих есть воспоминания, – смеясь, сказал мальчик, – а значит, не большая это разница.

– Истинно так, – сказал Философ. – Может, и впрямь большой разницы нет. Расскажи мне о своих занятиях, и поглядим, способен ли я на них.

– Но я не знаю, чем я занят, – отозвался мальчик.

– Ты наверняка знаешь свои занятия, – сказал Философ, – но, допускаю, не понимаешь, как расположить их по порядку. Главная беда с любым исследованием состоит в том, чтобы понять, с чего начать, но во всем всегда есть два места, с которых можно начинать, – начало и конец. И с того, и с другого может открыться вид, позволяющий объять взглядом весь отрезок. А потому начнем с того, что ты делал нынче утром.

– Такой подход для меня удовлетворителен, – сказал мальчик.

Философ продолжил:

– Когда ты проснулся сегодня поутру и вышел из дома, чем занялся первым делом?

Мальчик задумался…

– Я вышел из дома, подобрал камень и зашвырнул его в поле изо всех сил.

– А дальше? – спросил Философ.

– А дальше побежал за камнем – посмотреть, смогу ли я догнать его прежде, чем он упадет на землю.

– Так, – сказал Философ.

– И уж до того быстро бежал я, что полетел кувырком в траву.

– А дальше что ты делал?

– Я лежал там, где упал, и рвал траву обеими руками и бросал ее себе на спину.

– Затем встал?

– Нет, я уткнулся лицом в траву и кричал много раз, прижавшись ртом к земле, а дальше сел и долго не двигался.

– Думал о чем-нибудь? – спросил Философ.

– Нет, ни о чем не думал и ничего не делал.

– Отчего ты всем этим занимался? – спросил Философ.

– Вообще без всякой причины, – ответил мальчик.

– Вот она, – торжествующе заявил Философ, – главная разница между старостью и юностью. Мальчики находят себе занятия безрассудно, а старики – нет. Интересно, а не стареем ли мы оттого, что находим себе занятия рассудком, а не чутьем?

– Не знаю, – молвил мальчик, – все стареет. Ты очень издалека сегодня идешь, достопочтенный?

– Отвечу тебе, если назовешь свое имя.

– Мое имя, – ответил мальчик, – Маккушин[53].

– Минувшей ночью, – сказал Философ, – когда вышел я из обители Энгуса Ога – то Пещеры Спящих Эрен, – мне наказали сообщить человеку по имени Маккушин, что у Энгуса Ога и его жены Кайтилин родится сын и что Спящие Эрен заворочались во сне.

Мальчик пристально уставился на Философа.

– Я знаю, почему Энгус Ог послал мне это сообщение. Он желает, чтобы сложил я поэму народу Эрен: когда восстанут Спящие, пусть бы их встречали друзья.

– Спящие восстали, – произнес Философ. – Они повсюду среди нас. Они уже на ногах, но забыли свои имена и значения тех имен. Тебе предстоит сообщить им их имена и родословные, ибо я старик, мое дело исполнено.

– Однажды я сложу поэму, – молвил мальчик, – и все люди вскричат, когда ее услышат.

– Да пребудет с тобой Бог, сынок, – сказал Философ, обнял мальчика и продолжил свой путь.

Примерно через полчаса необременительного странствия Философ достиг места, откуда далеко внизу виднелись сосны Койля Дораки. Когда оказался Философ у бора, на мир уже спустился тенистый вечер, а когда вошел Философ в домик, низошла темень.

Тощая Женщина из Иниш Маграта встретила его у порога и уже собралась сурово отчитать за долгое отсутствие, но Философ поцеловал ее с такой непривычной нежностью и заговорил так ласково, что поначалу изумление сковало ей язык, а затем восторг высвободил его туда, где давно был тот язык чужестранцем.

– Жена, – молвил Философ, – не в силах я выразить, до чего мне радостно вновь видеть славное твое лицо.

Тощая Женщина сперва не нашлась с ответом на такое приветствие, но зато с невероятной прытью поставила греться горшок с овсянкой, принялась печь ковригу и попыталась испечь картошку. Чуть погодя уже рыдала в голос и заявляла, что нет на всем белом свете равного ее мужу в милости и великодушии, а сама она – грешная личность, недостойная доброты богов или такого вот спутника жизни.

Но пока Философ обнимал Шемаса и Бригид Бег, дверь внезапно распахнулась с жутким грохотом, в комнатку ввалились четверо полицейских, и через одну ошеломленную минуту убрались прочь, прихватив с собой Философа, чтоб призвать его к ответу по обвинению в убийстве.

Пройдя сколько-то по дороге, полицейские замешкались. Вечер наступил прежде, чем произвели они поимку, и теперь в сгущавшейся тьме им стало не по себе. Перво-наперво они понимали, что занятие, за которое они сейчас взялись, не похвально для мужчины, каким бы ни было оно для полицейского. Поимка преступника может быть оправдана теми или иными доводами, как то: здоровье общества и охрана частной собственности, – но никто ни при каких обстоятельствах не пожелает в узилище тащить мудреца. Еще пуще их угнетало знание, что находились они в самой середке густонаселенной страны дивных и что везде тут, куда ни глянь, возможно, бродят легионы стихийных сил, готовые обрушиться и навлечь ужасы войны или даже более страшную напасть – свой нрав. Путь, ведший к участку, долог, вился он между величественными деревьями, те кое-где нависали над дорогой так густо, что даже полная луна не в силах была проникнуть сквозь ту густую черноту. При дневном свете эти люди арестовали бы и какого-нибудь архангела – и, если нужно, даже отдубасили бы его, – зато в ночное время тысячи страхов изводили их и мириады звуков страшили со всех сторон.

Двое держали Философа, по одному с каждого бока; двое других вышагивали впереди и позади. Таким вот порядком двигались они, когда прямо впереди увидели в сумрачном полусвете, как дорогу поглотила гуща деревьев, о каких речь шла прежде. Приблизившись, полицейские нерешительно замерли; человек, возглавлявший шествие (молчаливый встревоженный сержант), свирепо глянул на остальных…

– Ну же, давайте, – произнес он, – какого беса вы ждете? – И двинулся к черному провалу.

– Держите этого человека хорошенько, – сказал тот, что сзади.

– Не мели языком, – отозвался тот, что справа. – Мы слабо вцепились в него, что ли, – да и разве не старик он вдобавок ко всему?

– Ну, держите его как следует, как бы то ни было, потому что если он улизнет – исчезнет, как хорь в кустах. Старики эти – братия скользкая. Вы мне глядите, господин хороший, – сказал он Философу, – коли попытаетесь от нас удрать, я вам двину по голове дубинкой – смотрите у меня!

Всего ничего протопали они вперед, когда звук торопливых шагов вновь вынудил их остановиться, и через миг вернулся сержант. Он был зол.

– Вы собираетесь тут всю ночь проторчать – или что вообще собираетесь делать? – вскричал он.

– Успокойся уже, – проговорил второй, – мы всего лишь пристраиваем тут этого человека так, чтобы он не пытался от нас улизнуть в темном месте.

– Он, значит, о том, чтобы улизнуть от нас, помышляет? – переспросил сержант. – Бери-ка дубинку в руку, Шон, и если он хоть голову в сторону повернет, лупи его по той стороне головы.

– Так и сделаю, – сказал Шон и вытащил дубинку.

Философ ошалел от внезапности всех этих событий, а навязанная ему прыть мешала и думать, и разговаривать, но за эту краткую остановку мысли, бросившиеся было врассыпную, начали собираться у него воедино. Поначалу из-за растерянности от примененной силы, что охватила его, и четверых людей, какие беспрестанно метались вокруг него и говорили разом – и каждый тянул в свою сторону, – Философу показалось, что его окружает громадная толпа, но он не мог взять в толк, чего они хотят. Чуть погодя он выяснил, что людей всего четверо, а из их речей понял, что арестовали его за убийство – от чего Философа накрыла вторая и еще более мощная волна изумления. Не мог он постичь, почему его взяли под стражу за убийство, если никакого убийства он не совершал, а следом вознегодовал он.

– Не сделаю ни шага больше, – заявил он, – пока вы не объясните, куда меня ведете и в чем меня обвиняют.

– Скажите мне, – молвил сержант, – чем вы их убили? Ибо чудо это какое-то, как они скончались без единой отметинки на коже или даже без выбитого зуба.

– Вы о ком толкуете? – требовательно спросил Философ.

– Какой вы весь из себя невинный, – отозвался сержант. – О ком еще, если не о мужчине и женщине, что жили там с вами в домике? Вы им яд дали, что ли? Доставай-ка блокнот, Шон.

– Соображение есть, приятель? – сказал Шон. – Как мне писать посреди потемок, при мне ни карандаша, ни тем более блокнота?

– Ну, тогда потерпим до участка, а пока идем, пусть сам нам все расскажет. Пошевеливайся, не место здесь для бесед.

Вновь зашагали они, и в следующий миг их поглотила тьма. Преодолев небольшое расстояние, они заслышали странный звук – словно сопело какое-то непомерное животное, а еще словно бы шаркали ногами, и потому полицейские опять остановились.

– Какая-то странная штука там впереди, – сказал один приглушенным голосом.

– Вот бы хоть спичку, что ли, – сказал второй.

Замер и сержант.

– Отойдите к самому краю дороги, – сказал он, – и тыкайте дубинками перед собой. Держи этого человека покрепче, Шон.

– Будет сделано, – отозвался Шон.

Тут-то один из них отыскал в кармане спички и зажег свет; ветра не было, а потому спичка горела довольно ровно, и все они уставились вперед.

Посреди дороги лежал здоровенный черный битюг и сладко спал, а когда загорелся свет, конь неловко вскочил на ноги и с перепугу убежал прочь.

– Такого разве не хватит, чтоб сердце в пятки ушло? – проговорил один полицейский, глубоко выдыхая.

– А то, – молвил второй, – наступи на такую тварюгу впотьмах – не поймешь, что и думать.

– Не очень я помню дорогу дальше, – проговорил сержант чуть погодя, – но, кажется, надо взять направо при первом же повороте. Интересно, уж не проскочили ли мы его; дороги эти сикось-накось – чертовщина как есть, еще и темно к тому же. Знает ли кто из вас дорогу?

– Я не знаю, – послышался голос. – Я сам из Кавана.

– Роскоммон, – сказал второй, – мой край, и чего мне там не сиделось, ей-ей.

– Ну, если пойдем прямо, рано или поздно точно куда-нибудь придем, а потому прибавьте шагу. Хорошо ли ты держишь человека, Шон?

– Хорошо держу, – ответил Шон.

Из тьмы прогремел голос Философа.

– Незачем стискивать меня, достопочтенный, – произнес он.

– Я тебя не стискиваю, – отозвался Шон.

– Стискиваешь, – возразил Философ. – У меня в рукаве плаща здоровенный шмат кожи сморщился складкой, и если ты немедля не выпустишь его, я сяду прямо на дорогу.

– Так лучше? – спросил Шон, чуть ослабляя хватку.

– Ты только половину и высвободил, – ответил Философ. – А вот теперь лучше, – добавил он, и все двинулись дальше.

Через несколько минут безмолвия Философ заговорил.

– Я не вижу у природы никакой необходимости в полицейских, – произнес он, – не понимаю и того, как этот уклад возник изначально. Псы и коты не привлекают подобных необычайных наймитов, но вместе с тем государственность у них прогрессивная и упорядоченная. Вороны – народ компанейский, с оседлым обитанием и организованными содружествами. Обычно сбираются они в какой-нибудь разрушенной башне или же на кровле церкви, и их цивилизация основана на взаимовыручке и терпимости к эксцентрикам. Из-за их необычайной подвижности и выносливости нападать на них опасно, а потому они привольно посвящают себя развитию собственных законов и порядков. Если бы их цивилизации понадобились полицейские, вороны наверняка бы их у себя развили, но я со всем торжеством настаиваю, что никаких полицейских в их республике нет…

– Не понимаю ни слова из того, что вы говорите, – сказал сержант.

– Неважно, – сказал Философ. – Муравьи и пчелы тоже обитают в особых общинах и облечены необычайно сложными функциями и полномочиями. Опыт в делах управления у них колоссальный, но они так и не обнаружили, что у полиции есть хоть какой-то сущностный смысл для их благополучия…

– Известно ли вам, – молвил сержант, – что все, вами сказанное, будет далее уликою против вас?

– Мне это неизвестно, – ответил Философ. – Можно сказать, что народам этим неведома преступность, что подобные пороки у них организованны и общинны, а не индивидуальны и анархичны и что, следовательно, необходимости в полицейском ремесле нет, но я не в силах поверить, что эти громадные народные совокупности достигли нынешнего высокого уровня своей культуры без единого эпизода и общенародной и личной бесчестности…

– Скажите-ка, раз уж вы разговорились, – встрял сержант, – вы яд у аптекаря покупали – или удавили тех двоих подушкой?

– Не совершал я ни того ни другого, – ответил Философ. – Если преступление есть предварительное условие возникновения полицейского, разовью мысль так: галки – необычайно вороватый клан, они крупнее дрозда, тибрят шерсть с овечьих спин и выстилают ею гнезда; более того, известно, что они однажды наворовали целый шиллинг медяками и так изобретательно припрятали это сокровище, что его до сих пор не нашли…

– У меня самого галка водилась, – молвил один полицейский. – Мне ее дала одна женщина, что пришла к нашему порогу с корзиной за четыре пенса. Однажды мать моя встала на птицу – из постели вылезала. Я той галке расщепил язык трехпенсовиком, чтоб могла разговаривать, но бесовка ни словечка не сказала ни разу. Скакала себе повсюду – нога-то увечная – да носки воровала.

– Заткнись! – рявкнул сержант.

– Если, – продолжил Философ, – этот народец ворует и у овец, и у людей, если их посягательства на чужое – от шерсти до денег, не понимаю, как им удается избегать краж между собой, и, следовательно, где-где, а среди галок точно не бессмысленно ожидать возникновения сил полиции, однако никакой такой силы в природе не существует. Истинная причина же в том, что галки – хитрый и находчивый народ с умеренными взглядами на то, что считается преступлением и злом: кто ест, тот ворует; все в порядке вещей, а значит, нет повода для разногласий. У людей философских другого подхода и быть не может…

– Что за бесовщину он несет? – спросил сержант.

– Мартышки компанейские и вороватые – и полулюди. Они населяют экваториальные широты и питаются орехами…

– Ты понимаешь, что он такое говорит, Шон?

– Не понимаю, – ответил Шон.

– …у них наверняка сложились бы профессиональные поимщики ворья, но общеизвестно, что этого не произошло. Рыбы, белки, крысы, бобры и бизоны также не стали создавать у себя подобное, а значит, настаиваю я, никакой необходимости в полицейских не вижу и возражаю против их присутствия; возражение это я основываю на логике и фактах, а не на какой бы то ни было сиюминутной мелкой предвзятости.

– Шон, – сказал сержант, – хорошенько ли ты держишь этого человека?

– Хорошенько держу, – подтвердил Шон.

– Ну, если он и дальше будет трепаться, двинь ему дубинкой.

– Двину, – сказал Шон.

– Впереди проблеск света, вдалеке, и, может, это свечка в окне – спросим там, куда идти.

Минуты три спустя они оказались у домика под деревьями. Если б не горевший свет, они бы несомненно прошли впотьмах мимо. Приблизившись к двери, услыхали они вздорный женский голос.

– Кто-то там точно есть, – сказал сержант и постучался.

Вздорный голос тут же умолк. Через несколько секунд сержант постучал еще раз; тут голос раздался из-за двери.

– Томас, – произнес этот голос, – ступай да приведи собак, пока я дверь с цепочки не сняла.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов, показалось лицо.

– Чего вам надо в такой-то час ночи? – буркнула женщина.

– Мало что, достопочтенная, – молвил сержант, – всего лишь подсказать дорогу, мы не уверены, зашли ли мы чересчур далеко или же не дошли еще.

Женщина разглядела мундиры.

– Вы тут полицейские, что ли? Вреда не будет, наверное, если вы зайдете в дом, а коли охота вам молока, так у меня его залейся.

– Молоко лучше, чем ничего, – вздохнув, промолвил сержант.

– Есть у меня чуточка крепкого, – сказала женщина, – но на всех не хватит.

– Ну что ж, – сказал сержант, строго оглядывая своих товарищей, – все вынуждены как-то выкручиваться на этом свете. – Засим он вошел в дом, а за ним и люди его.

Женщина налила ему немножко виски из бутылки, а остальным выдала по кружке молока.

– Хоть пыль смоет у нас в глотках, как ни крути, – сказал один.

В комнате стояли два стула, кровать и стол. Философ и его сторожа уселись на кровать. Сержант устроился на столе, стул занял четвертый полицейский, женщина же устало плюхнулась на оставшийся стул, откуда с жалостью глянула на узника.

– За что беднягу забираете? – спросила она.

– Он негодяй, достопочтенная, – сказал сержант. – Убил мужчину и женщину, которые жили с ним в доме, и закопал трупы под подом. Настоящий лиходей, между прочим.

– Вы, значит, вешать его будете, помогай нам Бог?

– Поди знай – и я не удивлюсь нисколечко, если тем оно и кончится. Но вам самой хватает неприятностей, достопочтенная, – мы слыхали, когда подходили к дому, как вы на что-то сетовали.

– Так и есть, – ответила женщина, – поскольку если у персоны водится в доме сын, водится и горе на сердце.

– Поведайте же мне, что он натворил? – И сержант бросил взгляд суровейшего осуждения на паренька, стоявшего у стены промеж двух псов.

– Он-то по-своему славный малый, – ответила она, – однако слишком уж любит зверей. Забирается в собачью конуру с собаками этими да лежит там часы напролет, гладит их и всяко хлопочет, но ежели я тянусь поцеловать его или обнять хоть на пару минуток, умаявшись от дел-то, он выскальзывает, все равно что угорь, я и выпускаю его – от такого он кому хочешь противен станет. Негодящий у него нрав – а я мать ему, достопочтенный.

– Постыдился бы, щенок, – очень сурово молвил сержант.

– А еще ж конь, – продолжила она. – Вы его, может, на дороге видали недавно?

– Видали, достопочтенная, – ответил сержант.

– Ну, когда он прибежал, Томас вышел привязать его, а то повадился конь выбираться на дорогу да блудить по ней – голову сломишь о животину, если под ноги не смотреть. Чуть погодя велела я сыну вернуться в дом, а он нейдет, тогда сама я вышла – и на́ тебе, пожалуйста: стоит сам-то да конь, обняли друг друга, и вид у обоих такой, будто юродивые.

– Ей-ей, чудной парень! – сказал сержант. – Ты чего это с конем любишься, Томас?

– Никак по-другому не загнать его в дом, – продолжила женщина, – и тогда я ему говорю: «Сядь со мной рядом, Томас, да посиди чуточку», – мне и впрямь одиноко бывает ночами, – но он все никак не угомонится. То говорит, значит: «Мама, вокруг свечки мотылек летает, обожжется», – следом: «Там вон в углу муха к пауку в сети летит», – и ему спасать ее надо, а потом: «Вон сенокосец увечится в оконной раме», – рвется выпустить; а когда я его хочу поцеловать, он меня отталкивает. Сердце мое мается, ей-же-ей, потому как что есть у меня на всем белом свете, кроме сына?

– Отец его помер уже, достопочтенная? – добросердечно спросил сержант.

– Скажу правду, – отозвалась женщина. – Не ведаю, помер или нет, потому как давным-давно, когда жили мы в городе Бла Клиа[54], он, было дело, потерял работу и больше ко мне не вернулся. Стыдно было ему домой-то идти, бедолаге, потому что сам без денег; будто есть мне дело до того, при деньгах он или нет, – само собой, меня он очень обожал, достопочтенный, и как-то мы б и перебились. После того я и вернулась сюда, в отцов дом; остальные дети у меня поумирали, а следом преставился и отец, управляюсь теперь, как умею, одна. Только вот беспокоюсь за мальчишку, бывает.

– Трудный случай, достопочтенная, – молвил сержант, – но, может, парень просто одичал маленько, без отца-то, а может, просто к вам привычный, потому как нет такого ребенка, чтоб не любил свою мать. Ну-ка веди себя как следует, Томас, матери внимание уделяй, а зверей да насекомых оставь в покое, как приличный мальчик, потому как ни одно насекомое на белом свете не станет любить тебя, как она. Скажите мне, достопочтенная, прошли ли мы уже первый поворот на этой дороге или он все еще впереди? Мы в этих потемках как есть потерялись.

– Он все еще впереди, – ответила она, – минут десять до него по дороге, не пропустите – там небо видно в просвет между деревьями, и тот просвет – как раз ваш поворот.

– Спасибо вам, достопочтенная, – сказал сержант, – нам пора, топать и топать еще, пока удастся нынче поспать.

Он встал, встали и его люди, и тут вдруг парень заговорил шепотом.

– Мама, – молвил он, – они собираются повесить этого человека. – И разразился слезами.

– Ой, тихо, тихо, – сказала женщина, – эти-то люди ничего поделать не могут. – Тут же пала она на колени и распахнула объятия. – Иди к маме, кровиночка моя.

Мальчик бросился к ней.

– Они его повесить хотят! – рыдал он высоким тоненьким голосом и неистово вцеплялся ей в руки.

– Ну же, ну же, мальчонка, – вмешался сержант, – давай-ка не сильничать.

Мальчишка внезапно развернулся и набросился на сержанта с поразительной свирепостью. Вцепился полицейскому в ноги и давай его кусать, пинать и бить. И до того лютым было это нападение, что сержант попятился, уперся в стену, а затем оторвал от себя мальчика и швырнул его через всю комнату. В тот же миг на сержанта, рыча от ярости, ринулись псы; одного сержант пнул в угол, откуда собака выскочила вновь, ощетинившаяся, красноглазая; вторую собаку схватила женщина и через несколько суматошных минут совладала и с первой. Под кошмарный вой и зубной щелк полицейские выкатились вон и захлопнули за собой дверь.

– Шон, – взвыл сержант, – хорошенько ли ты держишь того человека?

– Хорошенько держу, – ответил Шон.

– Если он сбежит, я тебе потроха отшибу, имей в виду! А ну ходу – и никаких больше проволо́чек.

Зашагали они по дороге в звенящем молчании.

– Собаки, – произнес Философ, – умнейший народ…

– «Народ», бабку мою за ногу! – воскликнул сержант.

– С зари эпох их разум и замечали, и описывали, а потому древние литературы изобилуют сведениями об их смекалке и преданности…

– Закроете вы уже пасть свою стариковскую? – сказал сержант.

– Не закрою, – ответил Философ. – У слонов тоже подмечены необычайный разум и преданность хозяевам; слоны способны и возводить стены, и нянчить ребенка – в равной мере и умело, и с радостью. Лошади в этом отношении также высоко зарекомендовали себя, а вот крокодилы, куры, жуки, броненосцы и рыбы не являют никакой примечательной приязни к человеку…

– Вот бы, – злобно проговорил сержант, – всех тварей этих запихнуть тебе в глотку, чтоб ты уже прекратил молоть языком.

– Неважно, – сказал Философ. – Мне не известно, отчего эти животные привязываются к человеку с нежностью и любовью, но вместе с тем способны сохранять свою первородную кровожадность: тогда как позволяют они своим хозяевам злоупотреблять собою по-всякому, друг с другом они дерутся охотно и не очень-то склонны сдерживаться, ведя какую-нибудь непонятную и бестолковую драку промеж себя. Не думаю, что до кротости их усмиряет страх, но даже в самом диком звере есть способность любить, какую недостаточно отмечают и которая, если уделить ей внимание большего разума, возвысит такого зверя до положения мыслящего – в отличие от разумного, и, вероятно, откроет нам общение исключительно благотворное.

– Следи в оба за тем просветом в деревьях, Шон, – велел сержант.

– Так и делаю, – отозвался Шон.

Философ продолжил:

– Отчего не могу я обмениваться соображениями с коровой? Поражает неполнота моего развития, когда мы с животным собратом стоим бестолково друг перед другом без всякого проблеска взаимопонимания, запертые на все замки от любой дружбы и сообщения…

– Шон! – возопил сержант.

– Не перебивайте, – сказал Философ, – вечно вы болтаете… Низшие животные, как их именуют по глупости, наделены умениями, о каких нам остается лишь догадываться. У муравьиного ума я с удовольствием поучился бы. Птицы располагают данными об атмосфере и левитации, какие не откроются нам и за миллионы лет; кто из тех, кто наблюдал за пауком, прядущим свой лабиринт, или же за пчелой, уверенно странствующей в бесследном воздухе, способен не отдать должное живому, развитому уму, что одухотворяет эти маленькие таинства? Да простейший земляной червяк есть наследник культуры, перед которой склоняюсь я в глубочайшем благоговении…

– Шон, – встрял сержант, – скажи что-нибудь, ради всего святого, лишь бы вытеснить трескотню этого человека из моего уха.

– Непонятно мне, о чем толковать-то, – отозвался Шон, – от меня и вообще-то никогда не было прока в разговорах, а за вычетом бумаг моих и образования никакого… Про себя же я думаю, что он вот о собаках говорил. Была у вас когда-нибудь собака, сержант?

– У тебя очень хорошо получается, Шон, – одобрил сержант, – продолжай в том же духе.

– Знавал я человека, у него водилась собака, она умела считать до ста. Он гору денег выручил, ставя на нее, и сколотил бы состояние, да только я заметил как-то раз, что он подмигивает псу, а когда он прекращал псу подмигивать, пес переставал считать. Мы его после этого заставили спиной встать к собаке и велели псу пересчитать шесть пенсов, а собака набрехала на пять шиллингов вчистую – она бы, может, и на фунт насчитала бы, да только хозяин обернулся и пинка ей отвесил. Всяк, кто ему хоть что-то проспорил, потребовал деньги назад, но тот малый убрался ночью в Америку и, надо полагать, хорошо там поживает, поскольку собаку забрал с собой. Жесткошерстная сука терьера была она – и ух горазда была щениться, чертяка.

– Ошеломительно, – произнес Философ, – сколь малое нужно побужденье, чтоб человек отправился в Америку…

– Продолжай, Шон, – сказал сержант, – очень выручаешь.

– Продолжаю, – сказал Шон. – Была у меня кошка, она котилась каждые два месяца.

Философ возвысил голос:

– Если б в этих миграциях была хоть какая-то периодичность, их удалось бы понять. Птицы, к примеру, мигрируют из домов своих поздней осенью и ищут пропитания и тепла, какие зимой устранятся, если птицы останутся в родных землях. Лосось, благородная рыба с розовой шкурой, тоже эмигрирует за Атлантический океан и устремляется вглубь материка к потокам и озерам, где отдыхает ту часть года, и нередко застают ее врасплох сеть, удочка или же острога…

– Встрянь сейчас же, Шон, – встревоженно проговорил сержант.

Шон принялся лопотать с поразительной прытью и зычным голосом:

– Кошки, бывает, жрут своих же котят – а бывает, что не жрут. Кошка, сжирающая своих котят, – бессердечная тварь. Я знавал кошку, которая ела своих котят, – у нее было четыре ноги и длинный хвост, и она всякий раз, как съест котят своих, дуреет. В один прекрасный день я убил ее самолично, молотком, потому как не выносил ее запах и не мог…

– Шон, – сказал сержант, – можешь о чем-нибудь другом говорить, а не о кошках и собаках?

– Дык я ж не знаю, о чем говорить, – ответил Шон. – Я тут прею, чтоб угодить, вот как есть. Если скажете мне, о чем толковать, я уж расстараюсь.

– Болван ты, – печально молвил сержант, – не быть тебе констеблем никогда. Похоже, я уж скорее буду этого вот слушать, чем тебя. Ты его хорошо сейчас держишь?

– Так и держу, – ответил Шон.

– Ну тогда шире шаг, и тогда, может, мы доберемся до казарм нынче ж ночью, если у этой дороги вообще есть конец хоть где-то. Что это было? Ты слышал шум?

– Ни звука не слыхал, – сказал Шон.

– Мне показалось, – проговорил другой полицейский, – что я слыхал, будто кто-то возится в зарослях у обочины дороги.

– Это-то я и слышал, – сказал сержант. – Может, хорь. Черт бы драл, вот бы уже выбраться из этих мест, где не видно дальше собственного носа. Теперь-то слыхал, Шон?

– Слыхал, – ответил Шон, – человек какой-то в зарослях есть, от хоря другой шум – если вообще бывает.

– Держитесь покучнее, бойцы, – велел сержант, – и шагайте дальше; если там кто и есть, пусть своей дорогой идет.

Не успел он договорить, как послышался внезапный топоток, и четверку полицейских тут же окружили со всех сторон и принялись колотить палками по рукам и ногам.

– Дубинки наголо! – взревел сержант. – Держи этого человека хорошенько, Шон.

– Буду держать, – отозвался Шон.

– Встаньте вокруг, все остальные, и лупите по всему, что приближается.

Нападающие не издавали ни звука – доносился лишь торопливый шорох шагов, посвист палок, когда рассекали они воздух, или резко плюхали по телу, или же стукались друг об друга, да задышливое пыхтенье многих людей, а вот четверо полицейских шумели и, молотя дубинками во все стороны, со свирепой увлеченностью кляли тьму и своих обидчиков.

– Отпусти! – вдруг заорал Шон. – Отпусти – или я тебе черепушку расколочу! Кто-то оттаскивает от меня узника – и я свою колотушку обронил.

Дубинки полицейских применялись так ожесточенно, что противник удалился столь же быстро и таинственно, как и возник. Всего пара минут лихорадочной бестолковой стычки – и вот уж вернулась безмолвная ночь, без единого звука, помимо неспешного потрескивания ветвей, шелеста листьев, что качались и замирали, да тихого плача ветра вдоль дороги.

– Идем, – сказал сержант, – лучше нам выбраться отсюда поскорее. Есть кто раненый?

– Я поймал одного врага, – сказал Шон, отдуваясь.

– Кого-кого ты поймал? – переспросил сержант.

– Одного из них, и он вертится, как угорь на сковородке.

– Держи его крепче! – воодушевленно воскликнул сержант.

– Буду держать! – сказал Шон. – Мелкий кто-то, судя по ступням. Если кто подержит заключенного, я получше схвачу этого вот. Разве ж не опасные они злодеи?

Кто-то перехватил руку Философа, и Шон вцепился в пойманного.

– Тихо, говорю тебе, – произнес он, – а не то удавлю, вот как есть. Ей-ей, это вроде как малый мальчонка – на ощупь-то!

– Малый мальчонка?! – воскликнул сержант.

– Да, он мне до пояса не достает.

– Небось тот мелкий гаденыш, из домика, что собак на нас спустил, который зверье всякое любит. Ну-ка, парень, ты что это затеял? Окажешься в остроге за такое, братец. Кто там с тобой, а? Выкладывай! – И сержант подался вперед.

– Подними-ка голову, сынок, да поговори с сержантом, – велел Шон. – Ой! – заорал он и вдруг дернулся вперед. – Поймал! – просипел он. – Чуть не удрал. Это вовсе не мальчишка, сержант, – у него бороденка!

– Что ты сказал? – переспросил сержант.

– Сунул я ему руку под подбородок – а там бороденка! Так ошалел, что чуть не выпустил его как есть!

– Потрогай еще разок, – тихо сказал сержант, – тебе померещилось.

– Не нравится мне это трогать, – сказал Шон. – Оно мягкое, как козлиная борода. Может, сами потрогаете, сержант, потому как я, говорю же, боюсь.

– Держи его, – проговорил сержант, – да держи хорошенько.

– Держу хорошенько, – отозвался Шон и подтолкнул некий сопротивлявшийся предмет к своему начальнику.

Сержант протянул руку и потрогал некую голову.

– Ростом точно с мальчишку, – произнес он, а затем провел ладонью по тому лицу и быстро отдернул руку.

– Бороденка, – серьезно произнес он. – Что там за чертовщина? Никогда не попадалась мне борода так низко от земли. Может, накладная, и это все тот же парнишка, пытается скрыться под личиной. – Вновь неохотно вытянул руку сержант, нащупал подбородок и дернул.

Тут же раздался вопль – такой громкий, такой внезапный, что все и каждый от страха подпрыгнули.

– Настоящая, – со вздохом произнес сержант. – Знать бы, кто это. Голос-то зычный, как у двоих мужиков, это точно. Еще спички не найдется?

– У меня еще две в жилетном кармашке, – сказал кто-то из полицейских.

– Дай мне одну, – сказал сержант, – я сам ее зажгу.

Он шарил в потемках, пока не нащупал руку со спичкой.

– Уж постарайся держать его крепко, Шон, чтоб мы его как следует разглядели, потому как это все равно что чудо чокнутое, не иначе.

– Я его обеими руками держу, – сказал Шон, – он только головой и может пошевелить, а ее я грудью прижимаю.

Сержант чиркнул спичкой, прикрыл ее на мгновение ладонью, а затем поднес к новому узнику.

Они увидели маленького человечка, одетого в облегающий зеленый наряд; у человечка было широкое бледное лицо с распахнутыми глазами, а под подбородком – узенькая бахромка седой бороды… И тут спичка погасла.

– Это лепрекон, – произнес сержант.

Полицейские молчали добрых две минуты, но наконец заговорил Шон.

– А ну говори, где деньги? – процедил он. – Говори, где деньги, или я тебе шею сверну.

Другие тоже воодушевленно сгрудились вокруг, выкрикивая угрозы и приказы.

– Придержите коней, – свирепо осадил их Шон. – Не может же он всей вашей ораве отвечать, ну? – Затем повернулся к лепрекону и затряс его так, что у того зубы заклацали.

– Если сейчас же не скажешь, где деньги, я тебя убью, вот как есть.

– Нет у меня никаких денег, достопочтенный, – проговорил лепрекон.

– Нечего заливать тут! – проревел Шон. – Говори правду!

– Нет у меня никаких денег, – повторил лепрекон, – потому что Михал Мак Мурраху с Холма недавно украл наш горшок и закопал его под терновым кустом. Могу привести на место, если не веришь.

– Вот и славно, – сказал Шон. – Давай-ка со мной иди, и я тебя отдубашу, если хоть попытаешься выкручиваться, – смекаешь?

– Зачем мне выкручиваться? – спросил лепрекон. – Очень мне с тобой нравится.

Тут сержант завопил во всю глотку.

– Смирно! – рявкнул он, и войско его вытянулось во фрунт, все равно что автоматоны.

– Ты что это там собрался делать с узником, Шон? – саркастически поинтересовался сержант. – Тебе не кажется, что на одну ночь нам уже с головой хватит блужданий по этим дорогам? Тащи этого лепрекона в казармы, или тебе же хуже будет – слышь, что я тебе говорю?

– А как же золото, сержант? – обиженно буркнул Шон.

– Если и есть там какое золото, оно, значит, сокровище и принадлежит Короне. Что ты вообще за констебль, Шон? Соображай, что к чему, приятель, и не препирайся со мной. Шагаем. Беритесь-ка за нашего убийцу сейчас же, кто там из вас его держит.

Тут из темноты донеслось оханье.

– Ой-ой-ой! – с ужасом произнес голос.

– Что с тобой такое? – спросил сержант. – Тебя ранили?

– Узник! – охнул тот кто-то. – Он… он удрал!

– Удрал?! – В голосе у сержанта послышалось бешенство.

– Пока мы разглядывали лепрекона, – продолжил скорбный голос, – я, кажется, позабыл о первом узнике… я… его при мне нету…

– Ах ты ротозей! – проскрежетал сержант.

– Это, значит, мой узник сбежал? – тихо проговорил Шон. И тут же как сиганет, проклиная все на свете, да как врежет страшно своему безалаберному товарищу по лицу, тот и рухнул навзничь, и грохот его головы о дорогу слыхать было отовсюду.

– Вставай! – гаркнул Шон. – Вставай, и я тебе еще отвешу.

– Хватит, – сказал сержант, – пошли восвояси. Посмешище мы на весь белый свет. Вы у меня за это поплатитесь рано или поздно, все поголовно. Тащите этого лепрекона с собой, шагом марш.

– Ой! – произнес Шон сдавленным голосом.

– Что еще теперь? – обозленно спросил сержант.

– Ничего, – ответил Шон.

– Тогда чего ты ойкаешь, тупица?

– Это все лепрекон, сержант, – шепотом ответил Шон, – он улизнул – пока бил я того ротозея, напрочь позабыл о лепреконе; он, наверное, удрал в заросли. Ой, сержант, дорогой, ничего мне сейчас не говорите!..

– Шагом марш, – приказал сержант, и все четверо двинулись сквозь тьму в молчании, что было не гуще воды.

Оттого, что много лет Философ провел в сумрачном сосновом бору, ему удавалось кое-как видеть в темноте, и когда он обнаружил, что никто его за сюртук не держит, он тихонько продолжил себе идти дальше, шагая вперед, свесив голову на грудь в глубокой рассеянности. Он созерцал слово «я» и собирался следовать за этой мыслью во всех ее переменах и приключениях. Ошеломлял его сам факт «я-ности». Изумляло само бытие свое. Философ разумел, что рука, которую он поднимает и щиплет другой рукой, – не он сам, и на досуге нередко осуществлял предприятие, посвященное тому, чтобы выяснить, что же он сам есть. Уйти он успел недалеко, и тут почувствовал, что его дергают за рукав, – глянул вниз и увидел рядом с собой одного из лепреконов Горта.

– Благородный муж, – произнес лепрекон, – тебя ужасно трудно втянуть в беседу. Я с тобой говорю уже очень давно, а ты все не слушаешь.

– Теперь слушаю, – сказал Философ.

– И впрямь слушаешь, – с жаром отозвался лепрекон. – Братья мои вон там, на обочине через дорогу, за изгородью, хотят с тобой потолковать; пойдешь со мной, Благородный муж?

– Отчего же не пойти мне с тобой? – сказал Философ и повернул вслед за лепреконом.

Они осторожно протиснулись сквозь прореху в изгороди и оказались на поле за нею.

– Иди сюда, достопочтенный, – позвал Философа его провожатый, и Философ пошел за ним через поле. Несколько минут спустя они приблизились к густым кустам, в листве которых прятались лепреконы. Они высыпали навстречу Философу и приветствовали его с явным удовольствием. С ними была Тощая Женщина из Иниш Маграта – нежно обняла мужа и порадовалась его побегу.

– Ночь еще юна, – заметил кто-то из лепреконов. – Давайте присядем и потолкуем о том, что нужно предпринять.

– Я изрядно устал, – сказал Философ, – поскольку странствовал вчера весь день, и сегодня весь день, и всю эту ночь оставался на ногах, а потому с удовольствием сяду где угодно.

Устроились они под кустом, и Философ раскурил трубку. На просторе, где они расположились, света хватало, чтобы видеть дымок, подымавшийся из трубки, но не более того. Чья-нибудь фигура виделась более глубокой тенью среди окрестной тьмы, но все же земля была суха, а воздух едва тронут приятной прохладой, а потому неуютно не казалось. Философ, втянув несколько глотков дыма, передал трубку соседу, и так трубка обошла всю компанию по кругу.

– Когда уложила детей спать, – промолвила Тощая Женщина, – я пошла следом за тобой по дороге с посудиной овсянки – тебе ж поесть некогда было, помогай тебе Боже! Все думала, ты же наверняка голодный.

– Так и есть, – сказал Философ очень поспешно, – однако я тебя не виню, дорогая моя, что ты выронила посудину на дороге…

– Иду я, значит, – продолжила она, – и встречается мне этот добрый народ, и когда я рассказала им, что стряслось, они отправились со мной – глянуть, нельзя ли чем помочь. Когда они выбежали из кустов сражаться с полицейскими, я было подалась за ними, но убоялась, что овсянку расплещу.

Философ облизнулся.

– Слушаю тебя, любовь моя, – проговорил он.

– Вот я и осталась, где была, с овсянкой под шалью…

– То есть ты поскользнулась, милая жена?

– Вовсе не поскользнулась я, – ответила жена, – овсянка при мне и сейчас. Довольно холодная, думаю, но лучше, чем ничего. – С этими словами она вложила плошку Философу в руки. – Я туда сахару насыпала, – застенчиво добавила она, – и смородины, а еще у меня ложка с собой в кармане.

– Хороша на вкус, – сказал Философ и так шустро опустошил лохань, что жена при виде такого мужнина голода расплакалась.

К тому времени трубка вернулась к Философу и встречена была радушно.

– Теперь можем потолковать, – проговорил он, выдул в темноту здоровенное облако дыма и счастливо вздохнул.

– Мы тут подумали, – сказала Тощая Женщина, – что тебе домой к нам возвращаться пока нельзя: полицейские станут следить за Койля Доракой долго, это уж точно; ибо так оно есть: когда идет к человеку хорошее, никто из кожи вон не полезет, чтобы того человека найти, а вот если плохое к нему идет или кара какая – тут весь мир бросится на поиски, покуда того человека не сыщет, верно?

– Это утверждение верно, – сказал Философ.

– Поэтому вот о чем мы договорились: тебе надо пожить у этого народца, в их доме под тисом Горта. Ни один полицейский на свете не найдет тебя там; или же, если подашься ты ночью в Бру на Бойн[55], сам Энгус Ог даст тебе прибежище.

Тут подал голос один из лепреконов.

– Благородный муж, – сказал он, – в доме нашем места немного, но никакого недостатка в гостеприимстве. Тебе с нами будет хорошо – странствовать лунными ночами и смотреть на диковины, ибо нередко навещаем мы сидов из-под Холмов, а они наведываются к нам; всегда есть о чем поговорить, а еще мы танцуем в пещерах и на вершинах холмов. Не подумай, что мы живем бедно, – живем мы в потехе и изобилии, а до Бру Энгуса Мак ан Ога путь суров.

– Танцевать я и впрямь не прочь, – отозвался Философ, – ибо верю, что танцы суть первый и последний долг человека. Коли не в силах мы быть веселыми, какими еще нам быть? Никакого проку в жизни, если там и сям не отыскивать смех, – однако на сей раз, достойный народ Горта, я с вами пойти не смогу, ибо положено мне сдаться полиции.

– Не вздумай! – жалобно воскликнула Тощая Женщина. – Не поступишь ты так!

– Невиновного человека, – молвил Философ, – нельзя поработить, ибо укреплен умом своим и сердце его бодрит. Лишь на виновного человека могут пасть тяготы кары, ибо сам он карает себя. Вот что я думаю: человек пусть всегда следует закону телом своим и всегда противится ему умом. Я был арестован, люди-законники держали меня в своих руках, и мне придется вернуться к ним, чтоб они проделали все, что должны.

Засим вернулся он к своей трубке, и как бы долго остальные ни урезонивали его, никоим образом не удавалось отвернуть Философа от его цели. А потому, когда бледный проблеск рассвета проступил в небе, все встали и двинулись вниз к перекрестку, а оттуда – к полицейскому участку.

На околице деревни лепреконы простились с ним, Тощая Женщина тоже оставила его – со словами, что пойдет она к Энгусу Огу и взмолится о его помощи от имени мужа, после чего лепреконы и Тощая Женщина отправились в обратный путь, а Философ подался к казармам.

Когда он постучал в дверь казарм, открыл ему человек в лохматых рыжих патлах, и вид у него был такой, будто его только что разбудили.

– Тебе чего надо в этот ночной час? – спросил он.

– Хочу сдаться, – сказал Философ.

Полицейский оглядел его…

– Такой старик, как ты, – проговорил он, – дураком быть не должен. Иди-ка домой, вот тебе мой совет, и никому ни слова не говори, хоть вытворил ты что, хоть не вытворил. Скажи-ка: оно стало явным или же ты просто хочешь совесть облегчить?

– Я точно должен сдаться, – сказал Философ.

– Если должен – значит, должен, и дело с концом. Вытри ноги о скребок вон там и заходи – приму у тебя показания.

– Показаний у меня никаких, – сказал Философ, – ибо я совсем ничего не преступил.

Полицейский вновь уставился на него.

– Если так, – произнес он, – незачем было сюда приходить – и незачем будить меня к тому же. Хотя, может, ты тот самый человек, что подрался с барсуком на Насс-роуд[56], а?

– Нет, я не тот человек, – ответил Философ, – арестовали меня за убийство моего брата и его жены, хотя я и пальцем их не тронул.

– Вот, значит, кто ты! – сказал полицейский, а затем поспешно добавил: – Рады тебе, как соловей лету, ей-ей. Заходи, располагайся, пока служивые не проснутся, и уж вот кто тебе обрадуется-то. Я в толк взять не мог ничего из того, что они ночью рассказали, – и никто не мог, поскольку они знай цапались друг с другом да кляли банши и клуриконов Лейнстера. Садись вон там на ларь у огня, и, может, удастся тебе поспать, – вид у тебя такой, будто ты устал, а на башмаках у тебя глина всех графств Ирландии.

Философ поблагодарил стражника и вытянулся на ларе. Совсем скоро – поскольку очень умаялся – Философ уснул.

Много часов спустя пробудился он от шума голосов и, встав, обнаружил, что люди, которые схватили его прошлым вечером, стоят у его ложа. Лицо сержанта сияло от удовольствия. Одет он был в одни лишь штаны да сорочку. Волосы у него кое-где стояли торчком, а где-то вихрились, и поэтому вид получался диковатый; был сержант бос. Взял он Философа за обе руки и поклялся, что, если можно хоть как-то добавить ему уюта, он, сержант, готов на все – и даже более того. Шон, столь же малооблаченный, приветствовал Философа и назвал себя его другом и последователем навеки. Следом Шон также объявил, что не верит, будто Философ убил двоих, а если и убил, значит, они такое более чем заслужили, и если Философа повесят, он, Шон, будет сажать цветы на его могиле, ибо порядочнее, спокойнее и мудрее человека он сроду не видал и на всем белом свете никогда больше не встретит.

Эти заверения в почтении утешили Философа, и он ответил всем в таких словах, что рыжий полицейский рот разинул, оторопев и одобряя.

Философу дали позавтракать хлебом и какао, которые он разделил со своими стражниками, а затем, когда настала пора им выполнять свои уличные обязанности, его вывели во двор и уведомили, что он волен гулять тут и курить, пока не треснет. Полицейские наперебой предложили ему трубку, жестянку табака, два коробка спичек и словарь, а затем удалились, предоставив Философа самому себе.

Дворик был примерно в двенадцать квадратных футов, со всех сторон окружен высокими гладкими стенами, и не проникали туда ни солнце, ни ветер. В одном углу вверх карабкался кустик душистого горошка, жухлого с виду, – каждый листок этого растения испещряли дырки, и ни одного цветка на нем не росло. В другом углу обитала карликовая настурция, и на этом растении, вопреки всем невзгодам, цвели два цветка, хотя листва тоже была потрепанная и чахлая. В третьем углу цеплялся густой плющ, наверху листья крупные и глянцевые, но ближе к земле одни лишь серые нагие стебли, оплетенные паутиной. Четвертую стену укрывал вислый дикий виноград, у которого каждый листок походил на насекомое, какое уползло бы, если б пожелало. Середина этого участочка изощрялась изо всех сил, чтобы зарасти травой, и кое-где чудесно преуспела, но осколки битых бутылок и размозженных банок из-под варенья да всякие черепки валялись так обильно, что любая поросль тут получалась робкой и бесстрастной.

Вот где Философ долго вышагивал туда-сюда. Какое-то время разглядывал душистый горошек и скорбел вместе с ним о тяготах бытия. Поздравил настурцию с ее двумя яркими ребятишками, но подумал о садах, где они могли бы цвести, и воспоминания о просторной, солнечной свободе опечалили его.

– И впрямь же бедняги! – проговорил он. – Вы тоже в остроге.

Пустой, беззвучный двор угнетал Философа так сильно, что наконец он позвал рыжего полицейского и взмолился, чтоб тот лучше засадил его в камеру; в общую камеру его и препроводили.

Находилась темница в подвальчике ниже уровня земли. Сквозь железную решетку в самом верху стены сочился, помаргивая, белесый свет, но помещение окутывал мрак. В саму камеру через дыру в потолке спускалась деревянная лестница, и эта дыра пропускала внутрь проблеск сияния и немного воздуха. Стены каменные, покрытые побелкой, но много где побелка отпала, оголив грубый камень, что попадался на глаза, куда ни глянь.

В камере находились двое, их Философ и поприветствовал, но они не ответили; не говорили они и друг с другом. Почти всю комнату опоясывала по кругу прибитая к стене деревянная скамья, и на ней-то, далеко друг от друга, и сидели те двое, упершись локтями в колени и устроив головы на ладонях; оба вперяли неподвижные взгляды в пол у себя под ногами.

Некоторое время Философ походил туда-сюда по каморке, но вскоре тоже уселся на скамью, подпер голову руками и погрузился в меланхолическую грёзу.

Так прошел день. Дважды спустился по лестнице полицейский, принес еду – хлеб и какао; неуловимо и постепенно истаивал свет на решетке и надвигалась темнота. Немало времени спустя вновь явился полицейский – принес три матраса и три грубых одеяла, пропихнул все это в дыру. Оба узника взяли себе по матрасу и по одеялу, расстелили все это на полу; Философ последовал их примеру.

К тому времени им уже было не видать друг друга, и все действия они совершали исключительно на ощупь. Улеглись по своим постелям, и в комнате повисла ужасная темная тишина.

Но Философ спать не мог – просто держал глаза закрытыми, ибо тьма у него под веками была не такой плотной, как та, что вокруг; и действительно: свою тьму он мог освещать по собственной воле и творить вокруг себя солнечные дороги или же сияющее небо. Пока закрыты глаза, Философ властвовал над всеми картинами света, цвета и тепла, но неутолимая пытливость вынуждала его каждые несколько минут размыкать веки, и в печальном внешнем пространстве не мог он сотворить никакой радости. Темнота обременяла его такой большой грустью, что вскоре просочилась к нему под веки и затопила счастливые картины, пока чернота не завладела им и изнутри, и снаружи…

– Может ли ум человека попасть в тюрьму так же, как тело его? – проговорил он.

Он отчаянно пытался восстановить свободу своего разума, но не мог. Не удавалось вызвать у себя никаких видений, кроме картин страха. На Философа нахлынули созданья тьмы, причудливые ужасы напирали со всех сторон, они лезли из темноты в глаза к Философу – и дальше, в него самого, и вот так и ум его, и воображение оказались пленены, и тут он постиг, что и впрямь попал в острог.

Ух как встрепенулся он, когда услышал голос, заговоривший с ним в тишине, – хриплый, но вместе с тем и утонченный, – однако кто именно из его соседей с ним беседует, Философ взять в толк не мог. Привиделся ему этот человек в мучениях ума, заточенного среди тьмы, и пытается этот человек укрыться от призраков и гнусных врагов своих, и вынужден говорить он вопреки самому себе, а не то пойдет ко дну и демоны бездны окончательно завладеют им. Чуть погодя голос заговорил о странности жизни и о жестокости людей друг к другу – бессвязные фразы, случайные слова жалости к себе и ободрения себя же, а затем все сделалось более последовательным и в темнице возникла история.

– Знавал я человека, – произнес голос, – служил он в конторе. Получал тридцать шиллингов в неделю и за пять лет ни единого рабочего дня не пропустил. Бережливый был, но человеку с женой и четырьмя детьми на тридцати шиллингах в неделю много не сэкономишь. Цена за жилье высокая, жену и детей кормить надо, им нужны башмаки и одежда, и потому к концу недели тридцать шиллингов у того человека уходили подчистую. Но как-то концы с концами семья сводила: муж с женой и четверо детишек были накормлены, одеты и обучены, и человек удивлялся, как столько всего можно устроить за такие малые деньги; причина же была в том, что его жена была женщиной бережливой… и тут человек заболел. Бедняку болеть не по карману, а женатый мужчина не может бросить работу. Если заболел, он болеет, никуда не денешься, однако на работу ходить все равно обязан, поскольку, не выйди он на службу, кто покроет расходы, накормит семью? А когда вернется на службу, может оказаться, что делать-то ему там и нечего. Этот человек заболел, но никак жизнь свою менять не стал: вставал в то же время, шел в контору, как обычно, и как-то выдерживал день, не привлекая к себе внимания начальства. Что с ним не так, он не знал, – знал лишь, что болен. Иногда навещали его резкие, стремительные боли в голове и случались долгие часы вялости, когда едва хватало сил пошевельнуться или хоть чернильное перо поднять. Начинал он письмо со слова «Глубокоуважаемый…», выписывал букву «Г» с изнурительной, прилежной медлительностью, прочерчивая и утолщая штрих, и его удручало, когда приходилось оставить ту букву ради следующей; и следующую он тоже выстраивал один волосяной штришок к другому, а к третьей букве приступал с отвращением. Конец слова представлялся тому человеку завершением события – поразительного, самостоятельного, отдельного, без всякой связи с чем бы то ни было на белом свете, – и, берясь за новое слово, он будто стремился сохранить его неповторимость и потому выписывал его другим почерком. Просиживал он, ссутулив плечи, опустив перо на бумагу, глядя на букву, едва ли не зачарованный, а затем возвращался в себя, перепуганный, и бросался в работу, как безумец, чтобы не отстать от своих дел. День казался длинным-предлинным. Катился он на ржавых шарнирах, а те еле двигались. Каждый час – великое колесо, раздутое от тяжкого воздуха, гудело оно и жужжало в бесконечность. Казалось человеку, что особенно руке его хочется отдохнуть. Не работать ею – роскошь. Приятно было уложить ее на лист бумаги, перо отлого покоится у пальца, а затем наблюдать, как рука засыпает, – думалось человеку, что это его рука хочет спать, а не он сам, но всегда просыпается, когда перо выпадает. Где-то жил в нем инстинкт – не давать перу выпасть, и всякий раз, когда перо двигалось, рука просыпалась и вяло бралась за работу. Приходя домой вечерами, он тут же ложился и часы напролет глядел на муху на стене или на трещину в потолке. Когда жена заговаривала с ним, он отвечал словно очень издалека – и отвечал глухо, как сквозь тучу. Ему хотелось остаться одному – и больше ничего, чтоб дали ему глазеть на муху на стене или на трещину в потолке.

Однажды утром он обнаружил, что не в силах встать, – вернее, что вставать не хочет. Когда жена обратилась к нему, он не ответил, а она, казалось, окликала его каждые десять секунд – треск слов «вставай, вставай» слышался отовсюду: они взрывались, как бомбы, и справа от него, и слева, сыпались сверху и раскатывались вокруг, рвались с пола вверх, кружили, раскачивались и расталкивали друг друга. И вдруг все звуки прекратились, и одинокий голос произнес: «Ты опоздал!» Человек увидел эти слова будто марево в воздухе, прямо за веками, и глядел он в то марево, пока не уснул.

Голос в темнице умолк на несколько минут, а затем продолжил:

– Три месяца не выбирался тот человек из постели – теплился, словно в забытьи, где неспешно витали громадные силуэты и нескончаемо шумели исполинские слова. Когда же он вновь начал воспринимать окружающее, все в доме уже было иным. Почти не осталось мебели, купленной с таким трудом. Что ни возьми – нету, куда ни глянь – чего-то не хватало: стульев, зеркала, стола; внизу еще хуже – там не осталось совсем ничего. Чтобы платить лекарям, за лекарства, еду и аренду, жена продала всю мебель. Да и сама переменилась – все хорошее исчезло из ее лица: черты заострились, осунувшаяся, несчастная, – но утешилась тем, что скоро он вернется к работе.

Когда он отправился в контору, в голове у него поднялась суматоха. Он не знал, что́ насчет его отлучки скажет начальник. Может, обвинит человека за его болезнь… интересно, заплатят ли ему за недели отсутствия? Оказавшись у двери, человек перепугался. Внезапно мысль о взгляде хозяина ужаснула его: немигающий, холодный, стеклянный взгляд; и все же он открыл дверь и вошел. Увидел там хозяина с каким-то другим человеком и попытался вымолвить «Доброе утро, достопочтенный» привычным спокойным голосом, но понял, что вместо него наняли чужака, и это знание встало у человека между языком и мыслью. Услышал свой запинающийся голос, почувствовал, как вид у него делается нахохленный и жалкий. Хозяин говорил быстро, и тот чужак смотрел на человека смущенно, украдкой, просительно: он словно бы извинялся взглядом за то, что вытеснил человека, – а потому человек пробормотал: «Всего хорошего, достопочтенный», – и вышел, спотыкаясь, вон.

Оказавшись на улице, он растерялся, куда б ему податься. Чуть погодя побрел к скверу в центре города. Это было недалеко, и там уселся человек на железную скамейку у пруда. У воды туда и сюда сновали дети – кормили хлебом лебедей. То и дело мимо проскакивали работяги или курьеры; то и дело какой-нибудь неряшливо одетый мужчина бесцельно ковылял мимо, а иногда влеклась куда-то потрепанная, погруженная в себя женщина. Поглядел человек на тех потухших людей, и пришла ему в голову мысль, что вовсе не здесь они идут – они пробираются по преисподней, и их отчаявшиеся глаза видят вокруг одних лишь бесов… И не мог он вообразить, что́ скажет жене, когда возвратится домой. Сотню раз проговорил про себя обстоятельства своей отставки. Как смотрел его хозяин, что он сказал, а затем изощренные, ироничные слова, какие сам произнес в ответ. Человек просидел в парке весь день, а когда настал вечер, отправился домой в обычный час.

Жена расспросила его, как все сложилось, и захотела узнать, есть ли какая-то вероятность, что ему заплатят за недели его отсутствия; человек ответил расплывчато, съел ужин и отправился в постель – не объявил жене, что его уволили и никаких денег в конце недели не будет. Пытался сказать, но, встретившись с ней взглядом, понял, что тех слов произнести не в силах, – убоялся того, какой у нее сделается вид, когда она это услышит, стоя в ужасе посреди этих опустевших комнат!..

Утром он съел завтрак и вновь ушел – на службу, подумала жена. Наказала ему спросить у хозяина насчет жалованья за три недели – или хотя бы выговорить аванс за эту неделю, поскольку едва-едва хватало на еду. Он сказал, что очень постарается, но двинулся прямиком в парк и сел глядеть на пруд и на прохожих – и грезить. Посреди дня он переполошился и кинулся в город – искать место в конторах, лавках, на складах, где угодно, однако никакой работы себе не нашел. Тяжким шагом вернулся он в парк и сел.

В тот вечер он наплел жене еще врак про работу и про то, что́ хозяин сказал, когда его попросили об авансе. Невыносимо ему было, когда к нему льнули дети. Вскоре улизнул спать.

Так прошла неделя. Работу человек больше не искал. Сидел в парке, грезил, свесив голову в ладони. Завтра уже день получки. Завтра! Что скажет жена, когда он доложит ей, что денег нету? Воззрится на него, вспыхнет и проговорит: «Ты разве не ходил каждый день на службу?» Как объяснить ей, чтобы она быстро все поняла и избавила его от лишних слов?

Настало утро, человек завтракал молча. Масла на хлебе не было, и жена словно извинялась за это. Сказала: «Завтра начнем жить полегче», – а когда он огрызнулся на нее, решила, что это из-за еды всухомятку.

Ушел человек в парк и просидел там много часов. То и дело вставал он и шел на соседнюю улицу, но всякий раз через полчаса или около того возвращался. В шесть вечера ему предстояло вернуться домой. Шесть вечера наступило, но человек не двинулся, продолжил сидеть у пруда, уронив голову в ладони. Миновало семь. В девять вечера звякнул колокол, и все вышли вон. Вышел и человек. Простоял, озираясь, снаружи у ворот. Куда податься? Все дороги были ему одинаковы, а потому повернулся он наконец и куда-то двинулся. В тот вечер домой он не пошел. Нигде на всем белом свете не слыхали о нем больше.

Голос умолк, и вновь слетело безмолвие в маленькую темницу. Философ слушал историю внимательно и через несколько минут заговорил:

– Вверх по этой дороге есть поворот налево, и тропа обсажена деревьями – а на деревьях птицы, слава Господу! На том пути есть всего один дом, и тамошняя хозяйка напоила нас молоком. У нее всего один сын, хороший мальчик, и она сказала, что все остальные дети поумирали; говорила о своем муже, что он ушел и бросил ее… «Чего он боялся вернуться домой, – сказала она, – я же его любила».

Чуть погодя голос послышался вновь…

– Не знаю, что сталось с человеком, о котором я толковал. Я вор и повсюду хорошо известен полиции. Вряд ли тому человеку найдется радушие в доме у дороги – с чего бы?

Тут раздался в тишине еще один голос – другой, ворчливый…

– Знай я место, где найдется радушие, я б рванул туда поскорее, но не знаю такого места – и никогда не узнаю, ибо что толку от человека моих лет кому бы то ни было? Да и вор я тоже. Первой украл курицу из чьего-то дворика. Зажарил ее в канаве и съел, а затем украл еще одну, съел и ее, а дальше крал все, что плохо лежало. Видимо, буду красть, пока жив, и умру в канаве, затравленный погоней. Было время не так давно, когда, скажи мне кто-нибудь, что я буду грабить – да хоть бы и от голода, – я б оскорбился; а теперь уж какая разница? А вор я потому, что состарился и не приметил этого. Другие замечали, а я нет. Видимо, возраст приходит к человеку так постепенно, что это мало кто наблюдает. Если есть морщины на лице, мы не помним, когда их не было: списываем всевозможные хвори на сидячий образ жизни, а кругом навалом лысой молодежи. Если нет у человека повода сообщать свой возраст и сам он об этом никогда не задумывается, он и десятилетней разницы между юностью своей и зрелостью не заметит, ибо живем мы во времена неспешные и тихие и ничегошеньки не происходит такого, что отмеряет уходящие года, один за другим, все одинаковые.

Жил я в одном доме много-много лет, и там же росла одна девочка, дочка хозяйки дома. Замечательно съезжала она по перилам – и ужасно играла на пианино. И то и другое часто тревожило меня. По утрам и по вечерам она приносила мне еду и нередко оставалась поговорить, пока я ел. Очень разговорчивая девочка, разговорчив был и я. Когда ей стало около восемнадцати, я так привык к ней, что, когда с едой приходила ее мать, я беспокоился до конца дня. Лицо у девочки сияло, как солнечный луч, а праздные, беспечные замашки ее, привольные движения и девчоночья болтовня приятны мужчине, чье одиночество начинало быть ему очевидным лишь в ее обществе. Я с тех пор часто об этом думал, и, видимо, так оно и возникло. Она выслушивала любые мои мнения и соглашалась с ними, поскольку своих у нее тогда не завелось. Хорошая девочка, но беззаботная умом и телом – даже ребячливая. Речь у нее была такая же увлеченная, как и занятия: казалось, она съезжает по неким умственным перилам – соображала наскоками, говорила взахлеб, прыгала мыслями с предмета на предмет без всякого труда и тратила много слов, не сообщая при этом ничего. Мне все это было видно, однако, наверное, меня более чем радовал мой собственный острый деловой ум и уж слишком – пусть я этого и не понимал – утомили мои остроумные деловые компаньоны – Боже правый! До чего хорошо я их помню. Довольно просто иметь мозги, как они это называют, зато непросто сберечь малость веселья, или беспечности, или ребячливости, или что там еще было в той девчонке. А еще приятно чувствовать превосходство – даже перед девчонкой.

В один прекрасный день посетила меня эта мысль… «Пора мне остепениться». Не знаю, откуда она взялась; слышишь ее нередко, и она всякий раз вроде как относится к кому-то другому, но с чего угнездилась во мне – не ведаю. Да и глупо вышло: я накупил галстуков и воротничков различных фасонов да принялся наводить стрелки на брюках – для этого клал их себе под матрас и спал так всю ночь; мне и в голову не приходило, что я ее втрое старше. Носил ей конфеты, она была счастлива. Говорила, что обожает конфеты, и настаивала, чтоб я сам съедал несколько вместе с ней: нравилось ей сравнивать впечатления, каково было их есть. У меня от них зубная боль приключалась, но я терпел, хотя в то время ненавидел зубную боль почти так же, как ненавидел сласти. А затем я позвал ее прогуляться со мной. Она довольно охотно согласилась, и для меня это было новое переживание. И получилось довольно вдохновляюще. С тех пор мы часто гуляли вместе, иногда нам попадались мои знакомые – молодежь из моей конторы или из других. Робел я, когда они, здороваясь, подмигивали мне. Было и приятно рассказывать девушке, кто эти люди, чем заняты, какое у них жалованье, – мало находилось такого, чего б я не знал. Объяснял ей и свое положение в конторе, и что говорил мне начальник в течение дня. Иногда мы обсуждали то, что появлялось в вечерних газетах. Какое-нибудь убийство, скажем, или этап бракоразводного процесса, речь, произнесенную политиком, или цены на товары. Ей было интересно все подряд, лишь бы разговаривать. Ее вклад в беседу был тоже приятен. На всякой даме, что проходила мимо нас, сидела шляпка, будоражившая девушку до вершин восторга – или же отвращения. Говорила мне, какие дамы – страшилы, а какие – душки. С ее прыгучего язычка я начал постигать то-сё о человечестве, хотя люди в основном казались ей либо восхитительно смешными паяцами, либо возвышенными величественными принцами, но я заметил, что она никогда ни об одном человеке слова дурного не сказала, хотя многие, на кого она смотрела, оказывались вполне обычными. Пока мы с ней не начали гулять, мне невдомек было, что такое магазинная витрина. Особенно витрина ювелира – в ней нашлось всякое любопытное. Девушка рассказала мне, как полагается носить тиару, а как – кулон, объяснила, какие запонки подошли бы мне самому – из золота, с красными каменьями; показала нитки жемчугов и брильянтов, какие на ней смотрелись бы красиво; а однажды сообщила, что я ей очень нравлюсь. В тот день я обрадовался и воодушевился, но человек я был деловой и в ответ сказал мало что. В омут очертя голову бросаться не любил никогда.

Два вечера в неделю, по понедельникам и четвергам, она уходила из дому, одетая во все свое лучшее. Я не знал, куда она ходит, и не спрашивал – думал, навещает знакомую, подружку или кого-то в этом роде. Шло время, и я решился позвать ее замуж. Наблюдал я ее достаточно долго, и она всегда была добра и сообразительна. Мне нравилось, как она улыбалась, нравились ее смирные, учтивые манеры. Нравилось мне и кое-что еще, чего я тогда не сознавал, нечто, сопровождавшее все ее движения, – некое изящество, приволье; я это никак не оценивал, но понимал, что дело в ее молодости. Помню, когда мы гуляли вместе, она шла медленно, а вот по дому носилась по лестницам вверх и вниз – двигалась яростно, не то что я.

Как-то раз вечером нарядилась она, как обычно, и заглянула ко мне спросить, не надо ль чего. Я ответил, что мне нужно сообщить ей кое-что, когда она вернется, – кое-что очень важное. Она пообещала прийти пораньше и выслушать, я рассмеялся, она рассмеялась в ответ и удалилась, съехав по перилам. С того самого вечера вряд ли у меня возникали поводы посмеяться. После ее ухода принесли письмо, судя по его форме и почерку на нем, – из конторы. Я растерялся: с чего бы им мне писать. Отчего-то не хотелось его распечатывать… Письмо оказалось приказом об увольнении – по причине моих преклонных лет; там же довольно вежливо желали мне дальнейшего благополучия. Подписано Главным. Я сперва не уразумел, что к чему, а следом решил, что это розыгрыш. Долго просидел у себя в комнате, голова пустая. Наблюдал собственный ум: гудели и жужжали в нем громадные просторы, происходили в нем широкие, мягкие движения; пусть и смотрел я на письмо в моей руке, сосредоточиться пытался на этих громадных, качких пространствах у себя в мозгу, а ушами ловил хоть какое-то шевеление. Отчетливо вижу то время. Я заходил туда-сюда по комнате. Во мне был притупленный, притопленный гнев. Помню, пробормотал раз-другой: «Позор!» – а потом: «Вздор!» При мысли о возрасте глянул на свое лицо в зеркале, но смотрел на собственный ум, и он, казалось, поседел – была в нем и тяжесть. Я словно глазел из-под бремени чего-то чужого. Показалось, что придется отпустить что-то такое, за что держался долго я и крепко, и почувствовал, что отпустить это – чудовищное несчастье… это чужое лицо в зеркале! До чего морщинистое! Волос на голове совсем чуть, седые. Губы беспрестанно подергиваются, глаза глубоко запавшие, маленькие, тусклые. Я отошел от зеркала и сел у окна, уставился на улицу. Не видел там ничего – глядел в черноту. Ум был пустынен, как ночь, и так же беззвучен. За окном что-то забушевало – то ветром швыряло дождь; я увидел это, не заметив, и мой ум понесло вместе с дождем, пока не закрутило тяжко по кругу, и тогда полуобморочное чувство вернуло меня себе. Я не позволял уму думать, но из бескрайних пределов его беспрестанно выпархивали слова, проносились, как комета по небу, и с чудовищным звуком падали: «уволен» – первое слово, а второе слово – «старик».

Не знаю, долго ли созерцал я полет этих ужасных слов и слушал грохот их ударов, но меня взволновало движение на улице. К дому неспешно приближались двое – та девушка и какой-то молодой стройный мужчина. Дождь лил отчаянно, однако эти двое словно не замечали его. У бровки скопилась здоровенная лужа, и девушка, ступая осторожно, словно кошка, обошла ее, а вот молодой человек на миг над нею замер. Вскинул обе руки, сжал кулаки, взмахнул ими и сиганул через лужу. После они с девушкой стояли и смотрели на воду – похоже, прикидывали длину прыжка. Я отчетливо видел их под уличным фонарем. Они прощались. Девушка поднесла руку к шее молодого человека и поправила воротник его пальто, и когда ее рука прижалась к нему, он вдруг пылко обнял девушку и привлек ее к себе; они поцеловались и расстались. Молодой человек подошел к луже и встал возле нее, обернулся к девушке, рассмеялся, а затем прыгнул в самую середку и принялся плясать в луже, грязная вода заплескала ему до колен. Она подбежала с криком: «Перестань, дурачок!» А когда вернулась в дом, я запер свою дверь и на ее стук не ответил.

Несколько месяцев спустя я израсходовал все свои сбережения. Работы найти не мог – слишком стар был; все говорили, что хотят нанять кого-нибудь помоложе. Платить за жилье мне стало не по карману. Я вновь подался в мир, как младенец, – старый младенец в новый мир. Всюду воровал еду, еду, еду. Поначалу меня всякий раз ловили. Часто отправляли в тюрьму, иногда отпускали, иногда тузили, но наконец я выучился жить, как волк. Теперь, когда я ворую еду, ловят меня нечасто. Но каждый день что-нибудь происходит – то в тюрьму попадешь, то прикидываешь, как украсть курицу или буханку хлеба. По-моему, это хорошая жизнь – куда лучше той, что я жил почти шестьдесят лет, и времени хватает подумать обо всем на свете…

Когда пришло утро, Философа увезли на машине в большой Город – чтобы судить и повесить. Таков был обычай.

Беспредельно у Тощей Женщины из Иниш Маграта было умение гневаться. Не из тех она ограниченных созданий, кого порывом бешенства сметает подчистую, после чего делаются они мирными и улыбчивыми. Тощая Женщина копила гнев в гротах вечности, что открыты любой душе были и наполнены яростью, пока не настанет час, когда удастся наполнить их мудростью и любовью, ибо в становлении жизни любовь есть начало и конец всего. Сперва, подобно смешливому ребенку, любовь берется за кропотливую работу средь камней и песков сердца, прокладывает первую дорогу, что вечно убегает вовнутрь, а после, завершив труд дня, любовь уходит и бывает забыта. Следом являются суровые ветры ненависти, берутся за дело, словно великаны и гномы, промеж неимоверных завалов, крошат камни и ровняют пути, что устремлены вовнутрь; но, когда окончен будет этот труд, любовь достославно вернется и навсегда поселится в сердце у человека, и это сердце – Вечность.

Прежде чем Тощей Женщине искупить мужа своего яростью, ей необходимо было очиститься жертвоприношением, что именуется Прощением Врагов, и это она осуществила, примирившись с лепреконами Горта – солнце и ветер засвидетельствовали, что она простила им преступление, совершенное против ее мужа. Так она обрела волю направить всю свою злобу на Государство Кары, прощая отдельных людей, что действовали, исключительно подчиняясь нажиму своего адского окружения, а нажим этот и есть Грех.

Разделавшись с этим, она взялась печь три ковриги хлеба себе в дорогу к Энгусу Огу.

Пока она пекла ковриги, дети – Шемас и Бригид Бег – выскользнули в лес рассудить и поразмыслить над необычайными событиями.

Сперва двигались они очень осторожно, поскольку не были полностью уверены, что полицейские ушли совсем, а не прячутся в темных местах и не готовятся выскочить да утащить детей в плен. Слово «убийство» им было едва знакомо, и его диковинность делалась еще диковиннее от того, как близко от их отца оно оказалось. Ужасное слово, и его ужас усиливался от немыслимого соучастия в этом их отца. Что он натворил? Почти все его действия и привычки были детям так близко знакомы – и такие они были обыденные, но вот же нашлось что-то темное, к чему он был причастен, и оно мелькнуло столь же чудовищно и неуловимо, как и вспышка молнии. Дети поняли, что все это как-то относится к другим отцу с матерью, чьи тела вытащили из-под камня у очага, но знали, что Философ тут ни при чем, и сочли убийство ужасным таинственным делом за пределами собственных умственных горизонтов.

Никто на них из-за деревьев не выскочил, а потому вскоре уверенность возвратилась к ним, и они пошли себе дальше более беззаботно. Когда добрались до кромки бора, сверкающий солнечный свет позвал их двинуться дальше, и, чуть помедлив, так они и сделали. Славные просторы и сладкий воздух развеяли их печальные мысли, и очень скоро они уже носились взапуски отсюда туда. Беспечная беготня привела их к дому Михала Мак Мурраху, и там, запыхавшись, они упали отдохнуть под небольшое деревце. То был терновый куст, и дети, усевшись под ним и наконец перестав носиться, смогли вновь осмыслить ужасное положение своего отца. У детей мысль никогда подолгу не отдельна от действий. Они думают в равной мере и руками и головами. Им надо делать то, о чем они рассуждают, чтобы придать замыслу зримость, а потому вскоре Шемас Бег разыгрывал в великолепной пантомиме визит полицейских к ним в домик. Земля под терновым кустом сделалась подом в их лесной хижине, они с Бригид стали полицейскими, и вот уж Шемас в поисках трупов ожесточенно рыл почву широкой деревяшкой. Прокопал он всего несколько дюймов, и тут деревяшка наткнулась на что-то твердое. Соскрести землю с этого предмета удалось очень быстро, и дети с большим восторгом извлекли на свет прелестный глиняный горшочек, наполненный до краев сверкающей желтой пылью. Подняв его, они изумились, до чего он тяжелый. Долго играли с находкой, пропускали тяжелый желтый поток сквозь пальцы и смотрели, как он блестит на солнце. Устав от этой игры, они взялись нести горшок домой, но, добравшись до Горт на Клока Моры, так утомились, что решили оставить горшок у своих друзей лепреконов. Шемас Бег постучал по стволу дерева, как их научили, и через миг наверх выбрался известный им лепрекон.

– Мы принесли вот что, достопочтенный, – проговорил Шемас. Но дальше ничего сказать не успел: в тот же миг, когда лепрекон увидел горшок, он обнял его и зарыдал так громко, что его товарищи всей гурьбой бросились посмотреть, что с ним такое случилось, и добавили своих смеха и слез, и к их хору дети присоединились с сочувственными воплями, и шум небывалой сложности загремел по всему Горту.

Однако недолго предавались лепреконы сей счастливой страсти. Радость их тяжко обрушили память и испуг, а следом в их ушах и сердцах взвыло покаяние, эта пасмурная добродетель. Как отблагодарить им детей, чьего отца и заступника они вручили непросвещенному правосудию человечества? Справедливости, что требует не покаяния, а кары, справедливости, какая постигается по Книге Вражды, а не по Книге Дружества; что именует ненависть Природой, а Любовь – сговором; чему закон – железная цепь, а милость – бессилие и унижение; что есть слепой злодей, навязывающий свою слепоту; что суть бесплодные чресла, клянущие плодородие, каменное сердце, какое превращает в камень поколение за поколением людским; то, пред чем жизнь чахнет в отвращении, а смерть содрогается вторично в своей усыпальнице. Покаяние! Отерли лепреконы несуразную влагу с глаз и радостно заплясали вопреки всему. Ничего тут не поделаешь, а потому любовно покормили они детей и отнесли их домой.

Тощая Женщина испекла три ковриги. По одной дала детям и одну оставила себе, после чего отправились они к Энгусу Огу.

В путь подались хорошо за полдень. Бодрое утреннее веселье оставило их, и в мире господствовало самодержавное солнце, чье величие сделалось почти невыносимым. Почти никакой тени путникам не перепадало, и чуть погодя стало им жарко и томительно и захотелось пить – вернее это все детям, а вот Тощей Женщине, по причине того, что была она тощая, испытания стихиями были нипочем – любые, кроме голода, от которого ни одно созданье не свободно.

Вышагивала она посередине дороги, истинный вулкан безмолвия, и думала двадцать всяких мыслей разом, а потому из-за остроты желания высказаться оставалась она жутко молчаливой; однако под коростой этого безмолвия копилась махина речи, какая в конце концов рванет – или закаменеет. Из этого сгустка мысли послышался первый глубинный рокот, предвестник рева, и следующий миг уже внимал бы грому ее разнообразных проклятий, но тут заплакала Бригид Бег: само собой, несчастное дитя и устало, и изнывало от жажды вплоть до полной рассеянности, да и Шемас не был огражден от уступки этой слабости – лишь мальчишеской гордостью, какой хватило на две минуты. Это открытие отвлекло Тощую Женщину от ее пылких размышлений, и, утешая детей, она позабыла о собственных тяготах.

Необходимо было побыстрее отыскать воду; это нетрудно, ибо Тощая Женщина – прирожденная сида и, как все прочие созданья, умела чуять близость воды, а потому сразу повела детей чуть в сторону. Через несколько минут оказались они у придорожного колодца, и там дети напились и утешились. У колодца крепко росло развесистое дерево с густой листвой, и в тени того дерева уселись они и поели ковриги.

Пока они отдыхали, Тощая Женщина наставляла детей во многих важных вопросах. Ни разу не обращалась она к обоим сразу, а сперва говорила с Шемасом о чем-то одном, а затем – о другом – с Бригид: по ее словам, то, что положено знать мальчику, – вовсе не то же самое, что нужно знать девочке. Особенно важно, чтобы мужчина понимал, как объезжать женщину на кривой козе, ибо это – а также поимка еды – есть основа мужской мудрости, и сей предмет изложила она Шемасу. Вместе с тем равно важно, чтобы женщина умела ставить мужчину на сообразное ему место, и свое безраздельное внимание уделила этой теме Бригид.

Наставляла Тощая Женщина: мужчина вынужден ненавидеть всех женщин, покуда не сумеет женщину полюбить, зато он волен – вернее, ему впрямую наказано, – любить всех мужчин, потому что они с ним одной породы. Женщины тоже обязаны любить других женщин как самих себя и ненавидеть всех мужчин, кроме одного-единственного, и его им положено пытаться превратить в женщину, потому что женщины по устройству своему либо деспоты, либо рабы, и лучше пусть будут деспотами, а не рабами. Она пояснила, что мужчины и женщины постоянно воюют друг с другом и оба пола стремятся покорить друг дружку, однако женщины одержимы бесом по имени Жалость, что сильно затрудняет им битву и постоянно отдает победу мужчинам, которые таким образом вечно спасены у самой кромки поражения. Тощая Женщина сказала Шемасу, что день его погибели настанет, когда влюбится Шемас в женщину, потому что пожертвует он своей судьбой ради ее каприза, и взмолилась Тощая Женщина именем любви Шемаса к ней держаться подальше от этого коварного пола. Бригид же она раскрыла тайну, что ужасный день женщины приходит к ней, когда узнаёт женщина, что ее полюбил мужчина, ибо мужчина влюбленный сдается лишь женщине и сдача та частична, лична и временна, зато влюбленная женщина сдается целиком – самому́ богу любви, и так становится рабой и не только лишена личной свободы, но этой коварной одержимостью поражена и в умственных своих движениях. Судьба трудится в пользу мужчины, а значит, заявила Тощая Женщина, победа всегда за женщиной, ибо тем, кто отваживается воевать с богами, победа уже обещана: таков закон жизни – побеждают одни лишь слабые. Пределы силы – оцепенение и неподвижность, зато у слабости пределов нет, а наставник ей – хитрость или изворотливость. Вот по этим причинам – и чтобы жизнь не пресекалась, – женщины пусть пытаются превратить своих мужей в женщин: тогда они делаются деспотами, а их мужчины – рабами, и жизнь обновится на очередной круг.

Тощая Женщина продолжала наставлять, и урок ее делался таким неимоверно путаным, что сама она застопорилась от всех его узлов, а потому решила продолжить путь и расплести свои доводы, когда сделается попрохладнее.

Они укладывали хлеб обратно в сумки и тут заметили, что к колодцу идет статная пригожая женщина. Подойдя ближе, она приветствовала Тощую, а Тощая приветствовала ее, после чего незнакомка уселась.

– Вот уж жаркая погода, ей-ей, – произнесла она, – и, сдается мне, тут за цену собственной жизни в дорогу не подашься – при таком-то солнце. Издалека ль идешь, достопочтенная, или же ты привычная к дорогам и тебе все нипочем?

– Не издалека, – ответила Тощая Женщина.

– Хоть издалека, хоть близко, – проговорила незнакомка, – а я в это время года люблю пути не длиннее перча[57]. Славная пара детишек у тебя, достопочтенная.

– Славная пара, – согласилась Тощая Женщина.

– У меня самой их десяток, – продолжила ее собеседница, – и я частенько раздумываю, откуда они взялись. Чудна́я это мысль: одна женщина вытворяет десяток новых существ и ни пенни за это не получает – да хоть бы и спасибо кто сказал.

– Странная мысль, – молвила Тощая Женщина.

– Ты вообще больше двух слов за раз связать можешь хоть иногда, достопочтенная? – спросила незнакомка.

– Связать могу, – сказала Тощая Женщина.

– Я б пенни приплатила тебя послушать, – сердито проговорила незнакомка, – не встречались мне среди женщин люди зловреднее, строптивее и вздорнее, чем ты. Это я и сказала тут одному человеку буквально вчера: тощие – скверные, а щуплее тебя никого не сыскать.

– Ты говоришь такое, – спокойно произнесла Тощая Женщина, – потому что сама толстая и вынуждена врать себе, чтобы скрыть собственное несчастье и сделать вид, будто тебе это нравится. Нет такого человека на белом свете, кому понравилось бы жить толстым, и засим я тебя, достопочтенная, оставлю. Себе в глаз пальцем тыкай, а от моего, будь любезна, держись подальше, и потому прощай; хорошо еще я женщина тихая, а не то б таскала тебя за волосы вверх да вниз по холму часа два, да и дело с концом. Вот тебе слова больше двух; хватит с тебя – иначе я тебе еще парочку дам, от каких ты волдырями покроешься насовсем. Пойдем, дети, и если попадется вам женщина вроде вот этой, знайте: она жрет так, что не встать ей, пьет так, что не сесть, и спит, пока не одуреет; и если кто-то вот такой заговорит с вами, помните: причитается ей два слова – и всё, и слова пусть будут короткие, ибо такие вот женщины – предатели и воровки, но ей даже это лень, только забулдыгой и может она быть, помогай ей господи! На том и прощай.

Тут она с детьми поднялась и, помахав незнакомке рукой, отправилась дальше по широкой тропе; но та другая женщина осталась сидеть и ни слова не произнесла – даже себе под нос.

Шагая дальше, Тощая Женщина вновь погрузилась в свой гнев и облеклась такой отрешенностью, что никакого дружеского общения дети от нее добиться не могли, а потому вскоре вовсе перестали учитывать ее в разговоре и отдались своим забавам. Плясали перед ней, позади и вокруг. Бегали и петляли, вопили, смеялись и пели. Иногда изображали мужа и жену, и тогда брели спокойно рядышком, время от времени бросая друг другу умудренные реплики о погоде, о своем самочувствии или же о состоянии ржаных полей. А иногда кто-нибудь один делался лошадью, а другой – возницей, и они топотали по дороге с громким свирепым фырканьем и еще более громкими и свирепыми приказами. Или вдруг делался кто-то один коровою, какую с великим трудом гонят на рынок, и у погонщика терпение сдало не час и не два назад; или становились оба они козами – сшибались головами, толкались и ожесточенно блеяли; все эти преображения перетекали одно в другое с такой легкостью, что ни единого мига не оставались дети без дела. Но день клонился к вечеру, и бескрайняя окрестная тишь начала опускаться на них грузным бременем. Помимо их пронзительных голосов не доносилось ни единого звука, и эта неистощимая обширная тишина наконец потребовала сообразного безмолвия. Прыжки превратились в трусцу, любая пробежка все сокращалась и сокращалась в длине, наперегонки назад получались всякий раз быстрее, чем наперегонки вперед, и вот уж шли они, посерьезнев, по бокам от Тощей Женщины, перебрасываясь немногими негромкими фразами. Вскоре даже и эти фразы уплыли в беспредельный тамошний покой. И тогда Бригид Бег вцепилась в правую руку Тощей Женщины, а чуть погодя осторожно взял ее за левую руку Шемас, и эти молчаливые воззвания к ее защите и заботе вновь вызволили ее из долин ярости, по которым она столь неистово мчала.

Вот так шли они тихонечко – и тут увидели корову, лежавшую в поле, и, заметив это животное, Тощая Женщина задумчиво остановилась.

– Все, – сказала она, – принадлежит путнику. – Засим ступила Тощая Женщина на поле и подоила корову в плошку, что при ней нашлась.

– Интересно, – произнес Шемас, – чья это корова.

– Может, – молвила Бригид, – совсем ничья.

– Корова – своя собственная, – сказала Тощая Женщина, – ибо никому не обладать ничем, что живо. Я уверена, что корова дает нам молоко по своей доброй воле, поскольку мы скромные, умеренные люди без жадности или самомнения.

Корова, вновь предоставленная себе, улеглась обратно на траву и продолжила безмятежно жевать. Вечер делался холоднее, и Тощая Женщина с детьми сбились рядом с теплым животным. Вытащили куски ковриги из сумок, съели их и радостно запили молоком из плошки. Корова добродушно поглядывала из-за плеча, гостеприимно принимая их у себя под боком. Взгляд у коровы был кроткий, материнский, и дети корове очень полюбились. Они то и дело бросали есть, чтобы обнять корову за шею и похвалить ее доброту – и обратить внимание друг друга на разнообразные прелести ее облика.

– Корова, – восторженно сказала Бригид Бег, – я тебя люблю.

– И я, – подхватил Шемас. – Ты заметила, какие у коровы глаза?

– Почему у коровы рога? – спросила Бригид.

Они задали корове все эти вопросы, но та лишь улыбалась и молчала.

– Если бы корова разговаривала, – продолжила Бригид, – она бы что сказала?

– Давай будем коровы, – ответил Шемас, – и тогда, может, узнаем.

Стали они тогда коровами, съели по нескольку травинок, но обнаружили, что, став коровами, говорить они не хотят ничего, одно только «му», решили, что и корове ничего большего произносить не хочется, и увлеклись догадкой, что, вероятно, ничто другое и не стоит произносить вслух.

Длинная, тощая, желтая муха летела куда-то туда по своим делам и присела передохнуть у коровы на носу.

– Милости прошу, – сказала корова.

– Для странствий прекрасная ночь, – отозвалась муха, – но в одиночку устаешь. Ты никого из моего народа тут не видала?

– Нет, – ответила корова, – сегодня никого, одни жуки, но они редко останавливаются поболтать. У тебя довольно приятная жизнь, наверное, – летать да радоваться.

– У всех у нас свои заботы, – меланхолически ответила муха и принялась чистить лапкой правое крыло.

– Кто-нибудь хоть иногда вот так приваливается к твоей спине, как вон те люди у меня, или ворует у тебя молоко?

– Вокруг слишком много пауков, – проговорила муха. – Ни один угол без них не обходится – таятся в траве и бросаются на тебя. У меня глаз аж косить начал – следить-то за ними. Мерзкий прожорливый народ, невоспитанные твари, никакого добрососедства в них, ужасные, ужасные.

– Я их видала, – сказала корова, – но мне от них никакого вреда. Подвинься чуть выше, пожалуйста, мне нос надо облизнуть; поразительно, до чего сильно он чешется. – Муха сместилась повыше. – Если бы, – продолжила корова, – ты не подвинулась и мой язык тебя сшиб, ты бы вряд ли оправилась.

– Твой язык меня бы не сшиб, – заметила муха. – Я очень проворная, между прочим.

Тут корова ловко плюхнула языком себе по носу. Движения мухи она не заметила, но та уже парила в полной безопасности в полудюйме от коровьего носа.

– Видишь? – сказала муха.

– Вижу, – ответила корова и выдала такой внезапный и мощный фырк смеха, что муху сдуло этим порывом далеко-далеко и больше она не вернулась.

Это развеселило корову еще пуще, и она еще долго хихикала и посмеивалась про себя. Дети слушали состоявшийся разговор с громадным интересом и тоже восторженно расхохотались; Тощая Женщина же отметила, что мухе досталось пуще всех; однако чуть погодя заметила, что та часть коровьей спины, к которой она прислонялась, – самое костлявое из всего, на что ей приходилось опираться за целую жизнь, и пусть худоба и добродетель, никто не наделен никаким правом быть тощим неравномерно, и это в корове не похвально. Услышав такое, корова встала и, ни разу не обернувшись, убрела в сумеречное поле. Позднее Тощая Женщина сказала детям, что она раскаивается в сказанном, однако заставить себя извиниться перед коровой она не смогла, а потому им, чтобы не замерзнуть, пришлось двинуться дальше.

В небе висел лунный серп – хрупкая сабля, чье сияние не покидало ее же горних мест и нисколько не озаряло грузного мира внизу; блеск нечастых звезд тоже виден был с просторными темными одиночествами меж ними; на земле же тьма собиралась туманной пеленой, складка за складкой, сквозь которую деревья рекли искренним шепотом, и травы возносили свои тихие голоса, и проникновенный, суровый плач выпевал ветер.

Шли путники дальше, и их взоры, уклоняясь от тьмы, радостно отдыхали на изысканной луне, но радость длилась недолго. Тощая Женщина интересно заговорила с ними о луне – а рассуждать об этом предмете она действительно могла уверенно, ибо в холодных лучах резвились бесчисленные поколения ее предков.

– Никто этого не знает, – сказала она, – но дивные редко танцуют от радости: они танцуют от печали, что их отлучили от милого рассвета, а потому их полуночные потехи лишь церемонии в память об их счастье утром мира, до того как раздумчивое любопытство и ханжество оттеснили их от доброго лика Солнца в темное изгнание полуночи. Странно, что нам удается не сердиться, глядя на Луну. И действительно, не один лишь аппетит или какая бы то ни было страсть отваживаются настаивать на себе пред Сверкающей, то же в более суженных пределах верно для красоты любого рода, ибо есть в абсолютной красоте некий упрек материальности и вместе с тем нечто, растворяющее дух в исступлениях страха и печали. Красоте Мысль не нравится, Красота насылает ужас и печаль на тех, кто посмеет взглянуть на нее глазами разума. В присутствии Луны нельзя нам ни сердиться, ни радоваться, не смеем и мыслить в ее епархии, ибо Ревнивая непременно уязвит нас. По-моему, не благожелательна она, а тлетворна, а мягкость ее – многим бесчинствам покров. По-моему, такая красота обычно делается ужасной, когда становится совершенной, а чрезмерная красота, в чем мы осмысленно убедились, есть безобразие, что повергает в одиночество, а имя предельной, абсолютной красоте – Безумие. Следовательно, человеку надлежит искать обаяния, а не красоты, чтоб всегда был у них друг, какой шагает рядом, понимает и утешает, ибо в этом промысел обаяния; а вот в чем промысел красоты… ни один человек на белом свете этого не знает. Красота есть крайность, что пока еще не качнулась в другую сторону и не стала своей противоположностью. Поэты пели об этой красе, философы ее пророчили, мысля себе, что красота, превосходящая всякое понимание, есть к тому же и мир, понимание превосходящий; я же считаю, что все, превосходящее понимание, то есть воображение, – ужасно, оно стои́т отчужденно от человечества и доброты, а это грех против Святого Духа, великого Художника. Отстраненное ото всех совершенство – символ ужаса и гордыни, и увлекает оно собой лишь ум человека, а сердце отшатывается от него, устрашенное, и льнет к обаянию, а оно есть скромность и правда. Всякая крайность плоха, потому что способна качнуться и напитать свою равно чудовищную противоположность.

Вот так, разговаривая скорее с собой, нежели с детьми, Тощая Женщина коротала время в пути. Говорила она, а луна сияла, и по обе стороны от тропы, где б ни росло дерево или не вздымался какой-нибудь бугор, таилась на корточках черная тень, напряженная, чуткая, и казалось, будто может она ожить жутью, в едином прыжке. Дети так боялись этих теней, что Тощая Женщина бросила тропу и подалась прямиком в холмы, и вскоре дорога осталась позади, а вокруг них в полном лунном сиянии раскинулись тихие склоны.

Прошли они много, и дети сделались сонными – не привыкли они бодрствовать по ночам, а места для отдыха не было, а поскольку стало очевидно, что уйдут они ненамного дальше, Тощая Женщина забеспокоилась. Бригид уже тихонечко заскулила, а Шемас вторил ей вздохом, малейшее продолжение которого могло превратиться в плач, а когда детей захлестывают слезы, не знают они, как от слез уйти, пока попросту не устанут от плача.

Забравшись на какую-то небольшую возвышенность, они углядели свет, горевший чуть поодаль, – к нему-то и заспешила Тощая Женщина. Приблизившись, увидела небольшой костер, а вокруг него – какие-то сидячие фигуры. Через несколько минут она вошла в круг кострового света и там замерла. Она бы развернулась да убежала, но страх до того ослабил ей коленки, что те ее не послушались; к тому же люди у костра заметили ее и зычный голос приказал подойти ближе.

Костер был сложен из вереска, вокруг сидели трое. Тощая Женщина, изо всех сил скрыв оторопь, подошла и уселась у огня. После негромкого приветного слова она дала детям понемногу от своей ковриги, прижала их к себе, укрыла им головы шалью и велела спать. А затем робко глянула на приютивших.

Были они вполне наги и смотрели на нее с пристальной сосредоточенностью. Первый был так пригож, что глаза не справлялись, глядючи на него, – соскальзывали в сторону, как от яркого свечения. Был он могуч, но вместе с тем благородно сложен, столь строен и грациозен, что с его ростом никак не вязались ни тяжесть, ни объем. Лицом царствен, юн и устрашающе безмятежен. Второй человек был того же роста, но широк до изумления. Уж так широк, что от этого великий рост его казался меньше. Напряженную руку, на которую он опирался, всю покрывали узлы и бугры мышц, и врылась она в землю глубоко. Лицо его казалось выбитым в камне – мощное, резкое, грубое, как и его рука. Третьего же едва ли можно описать. Ни коренастый, ни высокий. Мускулист, как второй. Напоминал исполинскую жабу – сидел на корточках, руки сложены на коленях, подбородок уперт в руки. Ни точеной фигуры, ни прыти, голова сплющена и почти нисколько не шире шеи. Выдающийся вперед рот – как собачья пасть, время от времени он подергивался, а в маленьких глазках посверкивал жутковатый разум. Перед этим человеком душа Тощей Женщины преклонилась. Почувствовала она себя так, будто пресмыкается перед ним. Распоследнее ужасное унижение, на какое способно человечество, сошло на нее: зачарованность, какая повлекла б ее к нему с воплями обожания. Насилу могла отвести от него взгляд, но руки ее обнимали детей, и любовь, величайшая сила на свете, яростно встрепенулась у нее в сердце.

Первый мужчина заговорил с ней.

– Женщина, – сказал он, – с какой целью оказалась ты вне дома этой ночью, здесь, на этом холме?

– Я в пути, достопочтенный, – ответила Тощая Женщина, – потому что ищу Бру Энгуса, сына Дагды Мора[58].

– Все мы дети Великого Отца, – проговорил он. – Ты знаешь, кто мы такие?

– Этого я не знаю, – сказала она.

– Мы – Три Абсолюта, Три Спасителя, Три Аламбика: Красавец-Мужчина, Силач-Мужчина и Образина-Мужчина. Из всякой перепалки мы выбираемся невредимыми. Пересчитываем поверженных и победителей и двигаемся дальше, смеясь; это к нам в нескончаемом миропорядке приходят все народы мира, чтобы навек возродиться. Зачем ты призвала нас?

– Не призывала я вас, это уж точно, – молвила Тощая Женщина, – однако почему вы сидите на тропе, чтобы странствующие к Дому Дагды останавливались на своем пути?

– Нам не заказаны никакие пути, – ответил он, – нас взыскуют и сами боги, ибо устают они от своего сиятельного уединения – за вычетом Того, кто живет во всем и в нас: Ему мы служим и пред его жутким ликом простираемся. Ты, о Женщина, что шествует долинами гнева, призвала нас в сердце своем, а потому мы и ждем тебя на склоне этого холма. Выбери одного из нас, чтоб стал тебе парой, – и выбирать не бойся, ибо царства наши равны и равны наши силы.

– Чего это мне выбирать кого-то из вас, – отозвалась Тощая Женщина, – если я уже крепко замужем за лучшим человеком на всем белом свете?

– Кроме нас, нет никого лучше, – возразил он, – ибо мы превосходны в красоте, силе и безобразии; нет превосходства, какое не содержалось бы в нас троих. Какое нам дело до того, что ты замужем, коли свободны мы от мелочной ревности и страха, пребываем в согласии с самими собою и со всяким проявлением природы?

– Если, – ответила она, – вы все Абсолют и превыше мелочности, не держаться ль вам выше меня и не пропустить спокойно к Дагде?

– Мы – то, чего алчет все человечество, – молвил он, – а все человечество алчем мы. Ничто, малое или великое, для наших бессмертных аппетитов не презренно. Незаконно это – даже для Абсолюта – перерасти Желание, кое есть дыхание Бога, что трепещет во всех его тварях, и не ограничит и не преодолеет его никакое совершенство.

Пока длилась эта беседа, две другие великие фигуры подались вперед и слушали внимательно, однако ничего не говорили. Тощая Женщина ощущала детей, словно маленьких перепуганных птичек, тихо-тихо жавшихся к ее бокам.

– Достопочтенный, – проговорила она, – скажи мне, что есть Красота, что есть Сила и что есть Безобразие? Ибо, пусть и вижу я все это, не знаю, что они такое.

– Объясню тебе, – отозвался он. – Красота есть Мысль, Сила есть Любовь, Безобразие есть Порождение. Дом Красоты – голова мужчины. Дом Силы – сердце мужчины, а Безобразие чудовищно царствует в чреслах его. Пойдешь со мной – постигнешь восторг. Заживешь невредимой в пламени духа, и ничто безобразное не скует тела тебе и не воспрепятствует твоему языку. Среди любых лютых страстей пройдешь ты королевой без всяких мук или отчаяния. Никогда не сделаешься одержимой или устыженной, но всегда станешь выбирать сама свои пути и пребудешь со мной при свободе, довольстве и красоте.

– Всему, – сказала Тощая Женщина, – положено действовать согласно порядку собственного существа, а потому скажу я Мысли: если удержишь меня против моей воли, я скую тебя против твоей, ибо тот, что держит при себе невольника, делается стражем и рабом своего узника.

– Это правда, – сказал он, – а с тем, что есть правда, я тягаться не в силах, а значит – ты от меня свободна, однако не свободна от братьев моих.

Поворотилась Тощая Женщина ко второму мужчине.

– Ты – Сила? – спросила она.

– Я – Сила и Любовь, – прогремел он, – и со мной безопасность и мир, у дней моих честь, а у ночей – тишь. Никакое зло не ходит у моих земель, никаких звуков не слыхать, кроме мыка моего скота, песен моих птиц и смеха моих счастливых детей. Иди же ко мне – к тому, кто дарует защиту, счастье и покой, никогда не промахивается и не устает.

– Не пойду я с тобой, – сказала Тощая Женщина, – ибо я мать, и силу мою не прирастить; я мать, и к любви моей не прибавить. Чего мне желать от тебя, великий человек?

– Ты свободна от меня, – молвил второй мужчина, – однако не свободна от брата моего.

Тут поворотилась Тощая Женщина с ужасом к третьему мужчине, ибо от этого безобразного человека что-то в ней корчилось в восторге ненависти. Отвращение, что на пике своем превращается в притяжение, охватило ее. Дрожь, падение – и нет ее, но руки детей держали Тощую Женщину, пока горестно пресмыкалась она перед ним.

Он заговорил – голосом закупоренным, мучительным, будто шел из путаных пор самой земли.

– Никого не осталось, к кому тебе податься, – лишь ко мне одному. Не устрашись, но иди ко мне, и я подарю тебе дикие услады, какие уж давно забыты. Все, что грубо и буйно, все, что непристойно и беспредельно, то мое. Ни думать, ни страдать не придется тебе больше, но почувствуешь ты уверенно, что жар солнца – счастье; вкус пищи, ветер, что овевает тебя, спелая легкость твоего тела – все это поразит тебя, забывшую подобное. Мои могучие руки вновь сделают тебя яростной и молодой, станешь скакать по холмам юной козой и петь от радости, как поют птицы. Оставь сердитое человечество, за решеткой и в цепях оно спрятано от услад, идем со мной, с тем, к чьему древнему покою прильнут рано или поздно и Сила и Красота – словно дети, уставшие к вечеру, возвращаются к свободе зверья и птиц, телами, каких хватит для удовольствия, и без всякого дела до Мысли и бестолкового любопытства.

Но Тощая Женщина отстранилась от его руки со словами:

– Не годится это – повертывать, когда путь начался, но следует шагать дальше, туда, куда решено; нельзя нам вернуться и на твои луга, к твоим деревьям и солнечным пятнам, раз мы оттуда ушли. От пыток ума не увернешься ни ради какого облегчения тела, покуда дым, что ослепляет нас, не сдует прочь, а терзающее нас пламя не приспособит нас к неумирающему восторгу, что есть лоно Бога. Не годится и то, что вы, великие, стережете пути странников, стремитесь заманить их коварными посулами. Лишь на перекрестках сидеть вам, где путники медлят и сомневаются, а вот на тракте нет у вас власти.

– Свободна ты от меня, – сказал третий мужчина, – пока не станешь готова вернуться ко мне, ибо среди всего лишь я один стоек и терпелив и ко мне возвращается все, когда приходит время. Есть свет в моих тайных местах средь лесов и лампы в садах под холмами, что стерегут ангелы Бога, а позади моего лица есть другое, которое не ненавидят Сияющие.

Засим три Абсолюта встали и могуче зашагали прочь; шли они, а их гулкая речь гремела между землей и облаками, подобно порывистому ветру, и, даже когда они скрылись с глаз, слышно было, как тот мощный рокот мягко замирает в залитых луной просторах.

Тощая Женщина и ее дети медленно двинулись суровой дорогой по склону. Не близко, у дальней вершины холма что-то слегка светилось.

– Вон, – проговорила Тощая Женщина, – Бру Энгуса Мак ан Ога, сына Дагды Мора.

К тому-то огню и повела она утомленных детей.

Вскоре предстала она перед богом, и тот укрепил ее и утешил. Она рассказала ему все, что случилось с ее мужем, и взмолилась о его помощи. Легко получила согласие, ибо главное дело богов – наделять защитой и помощью тех, кто этого просит, однако (и в этом их ограничение) помочь они никак не могут, покуда их об этом не попросили, и свободная воля человечества – самый ревностно охраняемый и священный закон жизни, а значит, вмешательство любящих богов возникает лишь при равно любящих зовах.

Кайтилин Ни Мурраху сидела одна в Бру Энгуса в точности так же, как сиживала на склоне холма и в пещере у Пана, и вновь размышляла. Теперь была она счастлива. Ничего большего желать не могла, ибо все, что есть на земле или чего пожелать мог ум, стало ее. Мысли уж не были застенчивыми подспудными поисками на ощупь, что не давались ни в руки, ни пониманию. Всякая мысль сделалась существом или человеком, зримым в своей лучистой отдельной жизни, видным или осязаемым, принятым или отторгнутым, как причитается ему. Но Кайтилин обнаружила, что счастье не есть смех или удовлетворение и что ни один человек не в силах быть счастливым в одиночку. Так постигла она чудовищную печаль богов – и отчего Энгус втайне рыдает, ибо нередко она слышала, как он плачет по ночам, и поняла, что его слезы – по тем, кто несчастен, и что утешить его нельзя, покуда остается на земле хоть один горемыка или же хоть одно злое деяние, таящееся в мире. Ее собственное счастье тоже маялось этой чужой скорбью, пока не поняла она, что нет ничего ей чужого и что все люди и все существа воистину ей братья и сестры, живут они и умирают в мучениях; и, наконец, поняла она, что нет отдельных людей, а есть род людской, нет человека – есть человечность. Отныне и навсегда никакое утоление страсти не приносило ей услады, ибо сокрушилось ее чувство единственности – не отдельный она человек, а часть великого организма, какому суждено, вопреки любым невзгодам, достичь единства, и это великое существо трояко, его колоссальные составляющие – Бог, Человек и Природа, бессмертная троица. Долг жизни – жертвование самостью, отказ от мелкого эго, чтоб стало свободным эго великое; зная все это, Кайтилин поняла, что наконец-то познала Счастье – божественную неудовлетворенность, какая ни покоя не обретет, ни облегчения, покуда цель не достигнута и знание взрослого не добавлено к веселости дитяти. Энгус сказал ей, что за этим пределом находится великое блаженство, кое есть Любовь, Бог, а также начало и конец всего, ибо всему полагается идти от Свободы к Узам, чтобы вернуться потом к Свободе постигнувшими все и подготовленными к тому пламенному восторгу. Этого не случится, пока не останется среди живых ни одного невежды, ибо пока последний невежда не помудреет, мудрость останется шаткой, а свобода – незримой. Зрелость не в летах измеряется, а в сонмах, и пока есть хоть один замыленный глаз, никто не узрит Бога, ибо ока всей природы едва ли хватит, чтобы взглянуть на подобное величие. Счастье нам предстоит приветствовать сонмами, а вот Его под силу нам приветствовать лишь целыми звездными системами и вселенской любовью.

Так размышляла она, когда с полей вернулся Энгус Ог. Бог весь светился, улыбаясь, как юное утро, когда просыпаются бутоны, и вместо речи на уста к нему явилась песня.

– Возлюбленная, – проговорил он, – сегодня мы отправимся в путь.

– Восторг мой там, где ты, – отозвалась Кайтилин.

– Подадимся мы вниз, в мир людей – из нашего тихого обиталища в холмах в шумный город, к сонму человеческому. Это будет наше первое странствие, но во время не столь отдаленное мы пойдем к ним вновь и не вернемся из того странствия, ибо заживем среди наших людей и пребудем в мире.

– Да настанет тот день поскорее, – сказала она.

– Когда твой сын сделается мужчиной, он отправится в тот путь первым, – сказал Энгус, и Кайтилин задрожала от ликования, узнав, что родится у нее сын.

И облек Энгус Ог свою невесту в великолепные наряды, и вышли они к солнцу. Стояло раннее утро, солнце только что встало, и роса сверкала на вереске и в траве. Чуялось в воздухе пронзительное волнение, что жгло кровь до радости, а потому Кайтилин заплясала в неукротимом веселье и Энгус задорным голосом запел в небо – и тоже затанцевал. Над сиявшей головой его витали птицы, ибо каждый поцелуй, какой дарил он Кайтилин, превращался в птаху, посланницу любви и мудрости, и те птицы тоже разражались победными трелями, и вот уж то тихое место звенело от их потехи. Непрестанно из круга птиц какая-нибудь улетала с великой прытью во все стороны света. То посланницы Энгуса отправлялись в каждый форт и дун, во всякий рат, распадок[59] и долину Эйры, чтобы пробудить Слуа Ши (Воинство сидов). Летели именно птицы любви, ибо то был созыв на счастье, а значит, сиды оружия с собой не возьмут.

Свои счастливые стопы направили они к Килмашог и вскоре пришли к той горе.

После того, как Тощая Женщина из Иниш Маграта покинула бога Энгуса, обошла она все форты дивных при Килмашоге и наказала сидам, жившим там, ждать рассвета на вершине горы; далее, когда явились на холм Энгус и Кайтилин, они обнаружили там шесть кланов, что явились им навстречу, а с ними был народ юных сидов из Туата да Данаан, высокие красивые мужчины и женщины, спустившиеся в тихий подземный мир, когда натиск сыновей Милита[60] вытолкнул их вместе с их добрыми чарами и несокрушимой доблестью в страну богов.

Пришли Айне Ни Огайл с Кнок Айне[61] и Ивил с Краглиа, королевы Северного и Южного Мунстера[62], а также Уна, королева Ормонда[63], – все они, вместе со своими воинствами, пели с вершины горы, приветствуя бога. Следом явились пять хранителей Ольстера, пять разжигателей битвы: Бриер Мак Белган из Дромона-Брег, Редг Ротбилл со склонов Маг-Итар, Тиннел, сын Боклахтна со Слив-Эдликона, Грики из Круахан-Агли – славное это имя, – а также Гульбан Глас Мак Грики, чей дун на Бен-Гульбане[64]. Эти пятеро, несравненные в бою, с кличами взошли на холм, а с ними – их племена. С севера и юга шли они, с востока и запада, сияющие, счастливые созданья, сонмы их, бесстрашно, неотвратимо, и потому вскоре сделалось на холме весело от их голосов и благородных одежд.

Среди тех, кто пришел, был и народ лупра[65], древние лепреконы этого мира, и скакали они козликами у героев между колен. Возглавлял их король Удан Мак Одайн и Бег Мак Бег[66], его танист, а следом явился Гломар О’Гломрах морской, сильнейший среди своего народа, облаченный в шкуру куницы; были там и главы родов, знаменитые с древности Конан Мак Рихид, Герку Мак Гайрид, Метер Мак Минтан и Эсирт Мак Бег, внук Буена, рожденного в победе. Этот король был тем самым Уданом, вождем народа лупра, на кого наложили узы испробовать кашу из великого котла Эмании, в оный котел он и упал, и был взят в плен вместе со своей женой, и продержали его там пять мучительных лет, пока не отдал он все, чем дорожил больше всего на свете, даже собственные башмаки; народ холмов до сих пор смеется над этой историей, а лепреконам и поныне от нее дурно.

Явился и Бов Дерг, Пламенный, редко зримый, а с ним его арфист, сын Трогайна[67], чья музыка исцеляет хворых, а скорбное сердце делает радостным; Эохай Мак Элатан, Дагда, Отец Звезд, и дочь его из пещеры Круахан[68]; Кред Мак Аэд с Рагери[69] и Кас Корах, сын великого оллава[70]; Мананаан Мак Лир[71] пришел из обширных вод, вопия громче ветра, а с ним его дочери Клиона, и Аойфе, и Этайн Белокурая; пришли и Колл, и Кехт, и Мак Грейна, Плуг, Орешник и Солнце, со своими женами, чьи имена не забыты – Банба, Фодла и Эйре[72], имена достославные. Не преминул прийти и Луг Долгая Рука, исполненный тайной мудрости, за чьего отца суровая месть настигла сыновей Туранна[73], – все они были при своих воинствах.

Пришел и еще один, кого воинства встречали криками могучей любви, – сама Безмятежная, Дана, Мать всех богов, незыблемая вечно. Ее дыхание – утро, улыбка – лето. Из руки ее птицы воздушные принимают пищу. Милый вол друг ее, и волк бежит обок ее, дружелюбной; на голос ее выглядывает из пещер маргаритка, а крапива баюкает ее копье. Роза облачается в невинность и с росой расточает вокруг свою сладость, а дуб веселится с нею на ветру. Ты прекрасна! Агнцы следуют за тобой по пятам, собирают дары твои по лугам и не гонимы; усталые человеки льнут к лону твоему вековечному. Через тебя все поступки и деяния человеческие, через тебя все голоса слышны нам, даже Божественный Обет и дыхание Всемогущего издалека, наполненное благодатью.

С изумлением, с восторгом взирала дочь Мурраху на сборы сидов. По временам глаза ей ослеплял чей-нибудь лоб, сиявший самоцветами на солнце, или же торк[74] широкого золота вспыхивал, словно факел. На белокурых локонах и на темных сияло солнце; белые руки вскинутся, мигом пойманы взглядом, исчезают, вновь появляются. Глаза тех, кто не медлит, не предается расчетам, смотрели в глаза ей, не хваля, не вопрошая, но мягко и без испуга. Голоса свободных людей звенели у нее в ушах – как и смех счастливых сердец, без мыслей о грехе и стыде, свободные от уз самости. Ибо эти люди, пусть многие, были едины. Всяк говорил с другим, словно с самим собой – без оговорок или уловок. Все двигались вольно, каждый по своему желанью, но двигались и слитно, будто одно существо: крича пред Матерью богов, кричали они в один голос и кланялись как один. Многие их умы проницал единый ум, настраивал, направлял, и через миг переменчивое и текучее сделалось сомкнутым и естественным с одновременным постижением, всеобщим действием – а это есть свобода.

На глазах у Кайтилин танцы прекратились и все поворотились едино к спуску с горы. Те, что впереди, устремились вперед – и те, что за ними, все в четком порядке.

Тут подбежал к ней, невесте-красавице, Энгус Ог…

– Идем, возлюбленная моя, – сказал он, и рука об руку они поспешили среди остальных, смеясь на бегу.

Здесь не росло ни единой зеленой былинки – сплошной бурый ковер из торфа, простертый, докуда хватало глаз, по пологой равнине, прочь, туда, где вздымалась другая гора. Дошли до нее и спустились. Вдалеке виднелись рощи, а еще дальше – крыши, башни и шпили Города у Брода на Гатях и дорожки, что вились там повсюду; но на этой вышине один лишь колючий дрок тихонько рос в солнечном свете; тянула свою громкую песню пчела, птицы летали и распевали время от времени, да мелкие ручейки набрякали бегучей водой. Чуть поодаль красиво зеленели кусты, махали нежными листьями в тишине, а еще дальше, обернутые солнцем и покоем, глядели на мир со своих безмятежных высот деревья, и жаловаться им было не на что.

Вскоре добрались они до травянистых просторов, и начался танец. Рука искала руку, ступни выступали союзно, будто любили друг дружку; безмолвно приплясывали, не спотыкаясь, а затем грянула громкая песня – пели всем, кто влюблен в веселье и мир, какие отняты были обманом…

– Идите к нам, вы, кто не ведает, где вы есть, – вы, живущие среди чужаков в домах отчаяния и лицемерия. Бедные вы, несмелые! До чего вы запутались и замучились! Изумленные, смотрите вы и не понимаете, что глаза ваши вперяются в звезды, а ноги шагают по землям сидов. Невинные! В какое узилище брошены вы? К какой низости склонены? Как перемолоты между законами и обычаями? Темный народ фоморский[75] держит вас в рабстве, и умы ваши взяли они в свинцовые ковы, сердца заключили в железо, а на чресла ваши надели латунный пояс, несчастные! Верьте сему: солнце светит, цветы растут, птицы любезно поют на деревьях. Свободные ветры повсюду, вода сбегает с холмов, орел кличет вслух в своем одиночестве, и подруга его прилетает спеша. Пчелы собирают мед среди солнца, пляшут мошки, а за рекой ревет могучий бык. Ворона делится словом со своей братией, на изгороди королек обнимает птенцов… Идем с нами, вы, влюбленные в жизнь и в счастье. Протяните руку – и какой-нибудь брат издалека возьмет ее в свою. Оставь ненадолго плуг и телегу, отложи иголку и шило – разве шкура звериная тебе брат, о человек?.. Уходи! Уходи! От станка, от стола, из лавки, где подвешены туши, где продаются одежды, где шьют их впотьмах, – о, низкий обман! Разве для радости сидишь ты в комнатенке конторской, бледный ты человек? Законник ли зачаровал тебя?.. Уходи! Ибо легко начался танец, ветер поет над холмом, солнце хохочет в долину, и море скачет по гальке, пыхтит по веселью, танцует, танцует, танцует от радости…

Пронеслись они козьими тропами, проселками и витыми дорогами. В город вошли, приплясывая и распевая; среди улиц и лавок поведали свой солнечный сказ; пренебрегали злобными взглядами и хладными лбами, когда косо посматривали на них сыновья Балора. И забрали они Философа из его тюрьмы и даже Ум Человеческий отняли у врачей и законников, у лукавых священников, у профессоров, чьи рты набиты опилками, и у торговцев, что продают листья травы, – у ужасного люда фоморского… а потом вернулись к себе, танцуя и распевая, в земли богов…