<p>Шлифовальщик</p> <p>Пробки на дорогах</p>

У нас редактор иногда отправляет сотрудников газеты в областной центр на какое-нибудь мероприятие для «освещения событий» в нашей городской газете. На этот раз попался я: мне предстояло посетить областной симпозиум по проблеме засилья автомобилей и написать репортаж. В нашем городе, правда, пробок пока нет, но во дворах стало тесновато от машин, поэтому редактор решил, что данная проблема актуальна.

Симпозиум проходил в Доме культуры Строителей на проспекте Мира. Из-за жутких пробок в областном центре я немного опоздал к открытию, на собственной шкуре прочувствовав эти проблемы. На трибуне уже выступал зам главы администрации области со вступительным словом. Он констатировал и без него известный факт, что автомобильная проблема «имеет место быть», перечислил, сколько денег выделено из бюджета для решения этой проблемы, но путей решения не назвал. Его проводили жидкими аплодисментами.

Врач, выступавший следом за высоким чиновником, рассказал о проблемах здоровья жителей города из-за засилья личного автотранспорта. Если о лёгочных заболеваниях из-за загрязнения воздуха было всё понятно, то о нарушении психики автомобилистов я слышал впервые. Подобно эпидемии среди автолюбителей распространялись пешефобия (смертельная боязнь оказаться вне салона автомобиля) и автоцентризм (больной считал, что центр Мироздания — это его автомобиль). Наряду с автозакусочными и автокинотеатрами, в городе уже появились автоофисы, то есть офисы, в которых можно было работать, не выходя из машины. Но меня больше всего поразили квартирные авторемонты, которые выполняли некоторые строительные фирмы для больных с запущенной формой пешефобии или автоцентризма. Они переделывали всю квартиру «под автомобиль». Например, в ванной напор и подача воды регулировались педалями, а температура — специальным рулём (поворот вправо — холодная пошла, влево — горячая полилась). Больной таким образом находился всё время как будто в салоне своей любимой машины.

Следующие докладчики один за другим предлагали свои способы решения автопроблем: пробок, парковок и безопасности движения. Первый докладчик был сторонником жёстких мер. Он предложил организовать в городе «зоны естественного отбора», где бы отсутствовали правила дорожного движения, и водителям разрешалось бы ездить, как душе угодно, вплоть до тарана чужих машин. Сторонник автодарвинизма считал, что только так можно избавиться от «слабых машин» и неопытных водителей, автомобилей в городе заметно поубавится, и водители выживут только опытные. В дополнение к этому, автодарвинист предложил ввести городские машины-«автодавилки», которые должны случайным образом давить в лепёшку припаркованные вдоль улиц автомобили. Это сделает водителей более осторожными, отучит их от вредной привычки парковаться у обочин и поможет снизить интенсивность движения за счёт раздавленных машин. Ведь пока владелец раздавленной машины найдёт деньги на новую машину, выберет модель, оформит на неё документы, он волей-неволей будет на это время пешеходом.

Второй докладчик явно насмотрелся фантастических фильмов. Поэтому он так и сыпал высокотехнологичными, но громоздкими и дорогими решениями вроде подземных автодорог и подвесных гаражей. Его бредовое воображение породило дополнительные раскладные трассы, которые он предложил разворачивать в местах скопления автомашин с целью разгрузить городские улицы. Он нарисовал такую картину: огромная пробка, и вдруг подъезжает спецмашина, из неё выскакивает обслуживающий персонал, достаёт из кузова раскладную трассу, быстренько её разворачивает, и половина машин, застрявших в пробке, может ехать по дополнительной дороге, которая повиснет над основной. После того, как пробка рассосётся, дополнительную трассу сворачивают.

Третий докладчик предложил развивать общественный транспорт. Дело, конечно, хорошее, только предложенные методы привлечения пассажиров меня слегка смутили. Привлекать пассажиров он предложил кондукторшами топлесс и бесплатным мороженым для детей, считая эти способы самыми эффективными. Четвёртый докладчик был священником, и поэтому он отругал предыдущего за насаждение блуда и чревоугодничества. К автомобилистам служитель культа обратился со страстной речью, в которой убеждал их быть скромнее, больше ходить пешком, несмотря на то, что сам подъехал к Дому культуры на роскошном кроссовере. Батюшка предложил внедрить автохрамы, которые будут ездить по улицам и останавливаться в местах скопления автопаствы. Как автохрамы помогут избавиться от пробок и загрязнения воздуха, я так и не понял.

Пятый докладчик предложил более интересный подход для решения проблем с автомобилями. Его идея была в том, чтобы диалектически объединить личный автотранспорт с общественным. Мне представились сцепленные друг за другом машины, медленно ползущие по улицам; на первой машине висит табличка: «Парк Гагарина — Улица Ленина». Желающие ехать по этому маршруту цепляются к колонне и едут. Можно делать остановки и пересадки, то есть «перецепки» к другим колоннам, если необходимо изменить маршрут. Но, оказывается, докладчик предлагал совсем не то. Он предложил пустить по трамвайным путям и по линиям метро специальные трамавтовозы и метроавтовозы для автомобилей. Выезжает человек на машине из дома, подъезжает к специальной автоостановке и ждёт трамавтовоза. Последний подходит, автолюбитель загоняет машину на площадку, платит за проезд и едет. В метро следует сделать специальные станции для автомобилей и оборудовать их автоэскалаторами. Эта идея решает проблемы пробок и загрязнения воздуха, при этом не лишая автоманьяков удовольствия езды на личном автотранспорте.

После выступления диалектика начался долгожданный получасовой перерыв, именуемый модно кофе-брейком. Толпа вынесла меня из конференц-зала в фойе к накрытым столам. Особенно рьяно рвалась к бесплатному угощению наша вечно голодная журналистская братия. Подрезав кого-то на повороте не хуже машины, выдержавшей естественный отбор, я добежал до столика и успел урвать себе пару бутербродов с ветчиной и чашку кофе. С победным видом я расположился с добычей у окна и принялся рассматривать жующую и прихлёбывающую публику. Среди бойко ворочающих челюстями журналистов знакомых лиц не попадалось.

Внимание привлёк бородатый относительно молодой человек, отличающийся от остальной массы растянутым свитером и воспалёнными глазами. Заметив мой интерес к своей персоне, бородач подошёл ко мне. Мы нерешительно кивнули друг другу. На его бейджике красовалась надпись «Ранеткин Олег. Доцент. Кандидат физико-математических наук»; бэйджик был оформлен тоже модно — отчество не написано.

— Как вам доклады? — начал разговор первым доцент.

Поскольку я как раз в этот момент откусил от бутерброда, и рот мой был забит ветчиной, мне оставалось только неопределённо промычать, глубокомысленно нахмурив брови.

— А я вам скажу, что сегодняшние доклады — сплошная болтология! Ничего конкретного! — резко высказался Ранеткин. Ему явно хотелось поговорить.

Я наконец проглотил жилистую ветчину и обрёл дар речи:

— Вы тоже делаете доклад на семинаре, Олег… э-э-э?..

Ранеткин нехорошо оживился:

— Можно без отчества… Конечно докладываю! Это будет предложение о применении солюстики к автомобильному делу, — гордо произнёс докладчик и, ожидая моей реакции, уставился на меня.

Я не знал, что такое солюстика, поэтому откусил от спасительного бутерброда побольше, чтобы иметь возможность только многозначительно покивать головой в ответ.

— Вы слышали о солюстике? — удивился доцент Ранеткин.

О солюстике я слышал в первый раз, но я всё-таки журналист и умею отвечать общими фразами.

— Чего только не услышишь в наш информационный век, — туманно ответил я, прожевав бутерброд.

— Я просто удивляюсь, где вы могли о ней услышать, если автор солюстики — это я! — раскусил меня Ранеткин.

Мне ничего не оставалось другого, как отхлебнуть побольше уже подстывшего кофе и выжидательно уставиться на доцента. Сейчас начнёт рассказывать о своём детище! До чего мне везёт на этих неординарных личностей, просто диву даёшься! Я вечно притягиваю к себе гениев-одиночек, непризнанных писателей и композиторов, отвергнутых обществом учёных и прочих странных персон, которые изливают мне душу и подробно рассказывают о своих творениях. Внешность у меня такая располагающая, что ли…

— Солюстика — это новая наука о решении задач. Любых задач! — подчеркнул доцент — Наука, которая сама выдаёт решение задачи, алгоритм, блок-схему.

— А математика с физикой разве плохо справляются с задачами? — осведомился я, поднаторевший в беседах с учёными маньяками.

Доцент презрительно рассмеялся:

— Математика совершенно не приспособлена для решения задач! Это ж курам на смех: нужно тебе, к примеру, построить правильный семнадцатиугольник циркулем и линейкой, математика даёт ответ, что такую фигуру построить можно! И всё! А солюстика даёт алгоритм решения этой задачи. Полный алгоритм построения семнадцатиугольника, да ещё и в нескольких вариантах, из которых можно выбрать оптимальный! Причём солюстика сама поможет отобрать лучший вариант решения!

Ранеткин глотнул кофе и продолжил:

— В любой точной науке есть решательная база, состоящая из решательных элементов. Так я называю все законы, теоремы, аксиомы, правила этой науки. Что такое решение задачи? Это конструирование из решательных элементов некой схемы, которую мы называем алгоритмом, способом решения, блок-схемой, конструкцией или структурой. Каждый решательный элемент в свою очередь сам является задачей, у него тоже есть своя внутренняя структура, но в конкретной задаче это нас не интересует. Как, например, конструктора логических устройств не интересует, из скольких транзисторов состоит триггер. Для нас каждый решательный элемент является «чёрным ящиком» с входами и выходами, которые мы соединяем с другими решательными элементами, собирая схему решения. Так вот, в математике или физике мы сами конструируем эту схему разными методами, зачастую перебором или по интуиции. А солюстика в качестве ответа выдаёт именно сам алгоритм решения! Нам лишь нужно подставить в солюстические формулы условия, искомое и решательную базу, из которой солюстика будет брать элементы для построения схемы решения.

— Сама выдаёт? — спросил я не без иронии, уж больно горячился доцент, рассказывая о своём детище.

— Именно сама! Более того, если задача нерешаема на данной решательной базе, солюстика сама расширяет эту базу до тех пор, пока задача не решится. Нерешаемых задач для солюстики просто нет! Не можем мы, например, найти общие выражения для корней многочлена пятой степени в радикалах, солюстика поможет дополнить решательную базу такой операцией, с которой мы эти выражения найдём обязательно. А то и сама сконструирует необходимую математическую операцию! Причём всё она делает за один шаг. Одним махом!

На этот раз я счёл за благо промолчать.

— Самое интересное, что каждый решательный элемент сам является задачей. Например, мы можем решать геометрическую задачу с помощью теоремы Пифагора, которая сама фактически является задачей на доказательство. И так любую геометрическую задачу можно довести до истоков, до аксиом. Вы спросите, что дальше? А дальше можно распотрошить и аксиомы, которые тоже являются задачами, только уже не в геометрии, а в какой-то более фундаментальной объемлющей науке. И так до бесконечности!

Последнюю фразу Ранеткин произнёс так громко, что несколько человек оглянулись на нас. Мне стало неловко, что меня заметили в компании с этим странноватым типом.

— Электрическая схема, компьютерная программа, конструкция изделия, химическая формула — это всё решения различных задач, — разглагольствовал доцент. — Представляете, какой толчок развитию науки даст солюстика, которая может моментально находить решения? Конструкторы смогут мгновенно получать проекты новых устройств, программисты — новые программы, химики — новые вещества с заданными свойствами, фармацевты — новые лекарства от рака и СПИДа. Достаточно только задать условия и решательную базу, которая в каждой области своя. А можно использовать одни и те же алгоритмы решения в разных областях; достаточно сменить только решательную базу. Так, химик, синтезируя новое вещество, может попутно разрешить какую-нибудь из проблем Гильберта. Конструктор, разработав новое устройство, заодно создаст новое лекарство. Кто знает, может быть в электрической схеме телевизора содержатся уравнения Единой теории Поля!

Я демонстративно посмотрел на часы, но Ранеткин не обратил на это внимания.

— Вы никогда не задумывались, почему наш мир такой сложный? Почему материя старается скучковаться в сложные объекты с бесконечно сложной внутренней структурой? Вам ничего это не напоминает?

Мне это ничего не напомнило, поэтому доцент пришёл мне на помощь:

— Весь наш мир — это одна огромная схема решения какой-то Большой Задачи. Каждый материальный объект — это решательный элемент, который сам является задачей, потому что обладает внутренней структурой. Законы природы вместе с живыми существами, планетами, галактиками, частицами — это решательная база и в то же время это алгоритмы каких-то задач. Такой подход вполне объясняет бесконечную сложность материи. А поняв, для чего Мироздание решает Большую Задачу, мы поймём смысл существования мира и попутно смысл нашей жизни. И аналогии в законах природы легко объясняются таким подходом: это одинаковые алгоритмы решения различных задач. Например, закон Кулона и закон Всемирного тяготения — один и тот же «алгоритм» на разных решательных базах: электростатике и гравитации соответственно.

Поскольку мне уже показалось неудобным молчать столько времени, я решил задать доценту вполне резонный вопрос: как он собирается применить свою солюстику к решению проблемы засилья автомобилей, но тут как раз кончился перерыв, и сытая публика неохотно потянулась в зал.

Так как Ранеткин в фойе пересказал мне добрую половину своего доклада, я его слушал не очень внимательно. Мне хотелось дождаться только того момента, когда он перейдёт от теории к практике: расскажет, как же можно применить всю его мудреную солюстику к решению проблем пробок и загрязнения воздуха. Когда слушаешь второй раз заумный рассказ, невольно тянет в сон. Я изо всех сил таращил глаза, по-видимому, выглядя очень глупо со стороны, тайком щипал себя за руку, тёр переносицу под очками, но дремотное состояние меня просто одолевало.

Чувствуя, что докладу не будет конца, я, неловко улыбаясь и рассыпая извинения, пробрался к проходу, покинул зал и направился к выходу из Дома культуры, чтобы постоять на воздухе и немного проветриться. Позавидовав вахтёру, который дремал, никого не стесняясь, я вышел на улицу и остолбенел. Передо мной должна была открыться панорама шумного проспекта Мира с его трамвайными путями, троллейбусными линиями и вечными пробками. Однако увидел я перед собой тихий парк с парочками на скамеечках, шумными детишками и собачниками со своими питомцами на поводках. Я забежал внутрь Дома культуры и хотел растолкать вахтёра, чтобы узнать, куда могла деться целая улица. Но тот, не просыпаясь, только пожевал губами и пробормотал что-то похожее на «а пошли вы все куда подальше со своими симпозиумами».

О пропаже проспекта можно было попробовать узнать у коллег-«прогульщиков», меряющих шагами холл Дома культуры, но я испугался, что меня примут за сумасшедшего. Поэтому я выскользнул из здания и зашагал по аллее сквера. У какой-то женщины я спросил, как пройти к проспекту Мира, но она вместо ответа отбежала на безопасное расстояние и быстро пошла прочь, опасливо косясь на меня через плечо. После такого я не осмелился осведомляться о пропавшей улице у других прохожих. Увидев небольшое летнее кафе, я решил сделать передышку, попить кофе и спокойно всё обдумать.

— Чего запыхался? — нелюбезно спросила меня дородная продавщица, разводя для меня в пластмассовом стаканчике бурду «три в одном». — Жесткострукт, что ли?

Вопрос был непонятен, поэтому я растерянно пожал плечами. Продавщица подозрительно оглядела меня с головы до ног.

— Или ты всё-таки из эковариалов? — продолжила она свой странный допрос.

— В какой-то мере, — туманно ответил я, усиленно соображая, о чём это она ведёт речь.

— Ну-ка, тогда экольни чего-нибудь! — потребовала она.

«Экольнуть» я ничего не смог. Продавщица побагровела:

— Жесткачей я не обслуживаю! Иди отсюда, твердый! Что ты за мужик: денег на вариалон не хватает! Откуда только берутся такие немощные!

Я почти бегом удалился от летнего кафе с душевнобольной продавщицей. Берут же таких ненормальных на работу! Хотя в глубине души меня терзала мысль, что у меня у самого что-то не в порядке с головой. Пропажа проспекта, нелепые вопросы продавщицы… Мои внутренние терзания усилил увиденный рекламный щит с изображённым мускулистым суперменом с какой-то коробочкой в руке, надписью «Хочешь быть таким, как он? Принимай вариалон!» и мелким текстом внизу щита с номерами сертификатов, предупреждением о консультации врача и прочей чепухи.

Одолеваемый пессимистичными мыслями о возможной шизофрении или какого-нибудь другого психического отклонения, я чуть не лбом упёрся в небольшой магазин с вывеской «Книгомания». В мою, вероятно, больную голову пришла удивительно здравая мысль: пролистать несколько книг и проверить, не покажутся ли мне странными тексты. Человек я начитанный, «неполадки» в текстах знакомых мне книг сразу увижу. А там можно и выводы делать.

Брякнув входным колокольчиком, я зашёл в магазин, огляделся и прямиком направился к полкам с классикой. Выбрав «Поднятую целину» Шолохова, я открыл толстый том на середине и погрузился в чтение. Через минуту я захлопнул книгу, чтобы отдышаться! Так и есть, с головой плохо: в книге описывалось, как товарищи Давыдов и Нагульнов организовали фермерское хозяйство и упорным трудом доказывали тупым колхозникам, что частная собственность на землю гораздо лучше общественной. Может, это просто очередной римейк на известную книгу? Сейчас много таких «продолжателей» развелось…

Заметив мою удручённую физиономию, ко мне направилась шустрая девушка, продавец-консультант.

— Вам что-нибудь подсказать? — произнесла она стандартную фразу, широко и фальшиво улыбаясь.

Я молча протянул ей книгу, изобразив лицом вопрос. Она с недоумением приняла её от меня, повертела в руках и зачем-то понюхала обложку.

— Вас что-то не устраивает? — спросила она с тревогой.

— Меня содержание этой книги не устраивает. Написано: «Поднятая целина» Шолохова, а внутри какая-то муть! — возмутился я, с напряжением ожидая от неё ответа. Ведь от этого ответа зависело многое: или мне возвращаться в конференц-зал, или прямиком отправляться к психиатру.

Она открыла книгу так же на середине и вслух прочла несколько предложений о том, как эльфийская принцесса Лушка соблазняла странствующего мага Давыдова.

— Я не поняла, что вас не устраивает? Вполне нормальный текст! — рассердилась продавщица, перестав дежурно улыбаться.

Я в который раз за ближайший час был поражён до мозга костей. Книга поменяла содержание, перейдя из рук в руки! Когда-то я читал фантастическую повесть, в которой была книга-перевёртыш, меняющая текст.

— Вы не жесткострукт случайно? — спросила девушка вкрадчиво.

Я уже понял, что к «жесткоструктам» в этом городе отношение более чем прохладное.

— Нет, я эковариал, — ответил я, вспомнив недавний разговор с продавщицей из летнего кафе, и тут же испугался, что девушка попросил меня «экольнуть».

— Тем более, что вы так удивляетесь? Обычная солюстическая книга, — произнесла она, явно смягчаясь.

Я вздрогнул. Солюстическая! Перед глазами сразу же замаячил странный Ранеткин с его не менее странной солюстикой. Неужели эта непонятная наука начала применяться в книжном деле? И причём тут изменяющийся текст?

Девушку я не стал об этом расспрашивать, опасаясь обвинений в «жесткоструктности», а выскользнул из магазина. Я просто не знал, куда мне идти и что делать. Устав от этих чудес, я уже не удивился, увидев вместо аллеи широкую улицу, по которой с бешеной скоростью мчались машины. Собачники и шумные детишки куда-то исчезли.

Не придумав ничего лучше, я направился назад к Дому культуры, обходя лавочки, которые выглядели сейчас очень нелепо, находясь на обочине «лицом» к дороге. Это тоже неудивительно: раз аллея, вдоль которой они стояли, превратилась в дорогу, вот и оказались они так странно расположенными.

Когда я с опаской подошёл к месту, где недавно было летнее кафе со странной продавщицей. Теперь вместо него красовался магазинчик с вывеской «Автосолюстика». Возле магазина стояла великолепная иномарка, и её владелец, открыв капот, заливал туда из ведра жидкость, похожую на ртуть. Удивительным было то, что под капотом не было двигателя, а плескалась такая же «ртуть». Владелец опорожнил туда второе ведро, закрыл капот и презрительно покосился на меня. На всякий случай я отвернулся и ускорил шаги. Через полсотни метров я оглянулся: иномарка уже сломя голову летела по бывшей аллее.

Заглядевшись на странную машину с жижей вместо двигателя, я на кого-то наскочил. Оказывается, я натолкнулся на Ранеткина. Первым желанием у меня было схватить его за грудки и проорать: «Какого чёрта!? Ты же меня чуть с ума не свёл своей солюстикой!». А затем надавать ему по шее и заставить объяснить все эти странности. Но я — человек мягкий, поэтому я только улыбнулся и спросил, закончил ли он свой доклад.

— Да что доклад — одни слова! — досадливо отмахнулся Ранеткин, — Да вы вокруг посмотрите! Неужели не видите, как солюстика мир преобразила?

Я послушно посмотрел вокруг. Смутные догадки закрались в мою душу. И доцент тут же их подтвердил:

— В нашем городе солюстика давно шагает семимильными шагами. И началось всё с вычислительной техники, когда появились первые компьютеры с переменной топологией. У обычных компьютеров ведь как: поступила задача на входы, процессор её обрабатывает за энное количество тактов, результат сохраняется на жёстком диске или в оперативной памяти. Процессор у обычных компьютеров универсальный для решения всех задач.

— А можно сделать как-то иначе? — подзадорил я доцента.

— А как же! — Он аж подпрыгнул на месте. — Не только можно, но и нужно! Для каждой задачи должна быть своя схема решения в процессоре, которая за один такт решит её разом. Для другой задачи должна быть уже другая конфигурация. Скорость решения будет потрясающей!

Ранеткин усадил меня на лавочку, а сам навис надо мной.

— Представьте себе системный блок компьютера нового поколения в виде ёмкости, в которую налита жидкость вроде медного купороса. Нет у него ни процессора, ни оперативной памяти, ни жёсткого диска. При поступлении на его входы или порты очередной задачи жидкость застывает в схему, решающую эту задачу за один такт: раз, и всё! Через секунду поступает новая задача, в жидкости вытвердевает новая схема для решения. Если необходимо долговременное хранение данных, то в жидкости затвердевает определённый участок, аналог жёсткого диска. Причём ёмкость этого затвердевшего «жёсткого диска» будет как раз такой, чтобы сохранить нужные данные. А не как у обычных компьютеров: куча неиспользуемого дискового пространства висит мёртвым грузом.

Доцент закатил глаза и сладостно вздохнул.

— Потом появились другие технические системы с переменной структурой. Такие переменные структуры, возникающие для решения отдельных задач, стали называть вариатурами. Вариатура — это следующий шаг за структурой. Это переменная структура, постоянно меняющаяся в зависимости от внешних условий. Представьте себе автомобиль, характеристики которого меняются в зависимости от скорости движения и от местности. За городом он будет внедорожником, а в городе — малолитражкой.

Мне стало теперь ясно, что за жидкость заливал владелец иномарки возле автомагазина.

— Здания, трансформирующиеся внутри, вещества, меняющие свой состав, материалы, модифицирующие свойства в зависимости от внешних условий, самопрограммируемые программные комплексы… Даже целые города стали обладать вариатурой. Видели, как меняется наш город? Где большое скопление машин, возникает улица, по которой можно ехать. Нет машин — зачем целую улицу зазря держать? Пусть побудет на некоторое время аллеей сквера.

Вот куда, оказывается, делся проспект Мира! Город с переменными улицами! Что ж, может это и странное решение, но от пробок оно избавит несомненно.

— Прогресс не стоит на месте. К солюстике постепенно приобщились биологи. Представьте себе живое существо с переменным строением. Ведь строение по сути та же структура. Поменяем строение на вариение.

— Неужели и на людях попробовали? — догадался я, к чему клонит Ранеткин.

— Естественно! Фармацевты изобрели препарат вариалон, который строение человека превращает в вариение. Когда спортсмен бежит длинную дистанцию, желудок ему не нужен, зато дополнительное сердце вполне пригодилось бы. Писателю нужен мозг как можно извилистее. Гурману во время банкета необходим огромный желудок. Вариалон превращает внутренности человека в одну однородную органическую массу, которая меняет свою «топологию» в зависимости от поступающих «задач». Задачи — это внешние меняющиеся условия.

— Так живая природа и так подстраивается под внешние условия. В ходе эволюции, — попытался возразить я доценту.

— Никто и не спорит! Но с какой скоростью живые организмы меняются? С черепашьей! Не один десяток поколений успевает смениться, прежде чем организм существа приспособится под внешнюю среду. А с помощью вариалона можно сказать, что происходит мгновенная эволюция. Людей, принимающих вариалон, стали называть вариалами. Вариалон стоит довольно дорого, не все могут его себе позволить. Тех, у кого нет денег на вариалон, называют жесткоструктами или жесткачами. Они в обществе — презираемые изгои. Зато каковы вариалы! Брось его в воду, у него моментально перестроится организм, и он спокойно задышит в воде. Сбрось его со скалы, отрастёт на время что-то вроде крыльев. Вариалы умны, спортивны, бессмертны. Перед ними нет преград!

Теперь я догадался, почему продавщица из кафе заподозрила во мне жесткострукта. Я ведь задохнулся от быстрой ходьбы. А если у вариала по нескольку сердец отрастает во время бега, то уж естественно, что он от быстрой ходьбы не задохнётся!

— Солюстика в угоду вариалам внедрилась в другие сферы общественной жизни. Содержание книг меняется в зависимости от настроения читателя или общественного строя, театральные пьесы перекраиваются по ходу действия, следуя за реакцией зрителей, фильмы меняют сюжет при просмотре. Даже учебники изменяют содержание в зависимости от тупости ученика: один и тот же учебник для умного ученика будет показывать сложный материал, а для глупого — материал попроще.

Ну вот, ещё одна загадка разгадана! Несчастная «Поднятая целина» просто меняла содержание. Ведь содержание книги, сценарий фильма, программа концерта — это, с точки зрения солюстики, ни что иное, как своего рода схема, алгоритм.

— Организации тоже стали обладать вариатурой вместо структуры. Это очень удобно! Не нужен тебе на этой неделе отдел маркетинга, он и исчезает. Понадобился отдел снабжения — он тут же возникает. Тем более, что переменить профессию для вариалов не проблема. Это обычные организации, как и все системы, постепенно эволюционируют, подстраиваясь под экономические условия, а вариатурные — моментально меняются, чуткие к колебаниям рынка. Да что организации! Само государство стало менять строй в зависимости от условий на мировой сцене. Появляются новые военные базы потенциального противника возле наших границ — у нас строй становится ультраправым, захотелось потреблять от души — строй становится либеральным, нужно построить побольше заводов и электростанций — возникает социализм. Очень удобно!

Я вспомнил о ещё одной неясности во всей этой солюстической эпопее.

— А кто такие эковариалы?

— Помните, я вам рассказывал о том, что один алгоритм может решать задачи из разных областей? Аналогия законов природы? — ответил вопросом на вопрос доцент.

Дождавшись моего утвердительного кивка, он продолжил:

— В противовес вариалам появились особые люди, которые назвали себя эковариалами. Их лозунг был таким: «Мы не хотим менять свою структуру! Пусть лучше изменяются внешние условия!». Таким образом, они выдвинули тезис «эволюции наоборот», когда меняется не строение организма в зависимости от окружающей среды, а окружающая среда приспосабливается к данному организму. Экольнуть — значит, мгновенно перестроить окружающую среду под нужды организма. Для эколения нужен эковариалон — препарат, который стоит гораздо дороже, чем вариалон. Поэтому эковариалов сравнительно немного.

— А кем быть лучше? — спросил я.

— Сами думайте. У спортсмена-эковариала не вырастают лишние сердца, зато меняется сопротивление воздуха перед ним. Если бросить в воду эковариала, то не жабры у него отрастут, а образуется воздушная подушка с запасом воздуха. Если его со скалы сбросить, то не крылья вырастут, а сопротивление воздуха увеличится, и он мягко приземлится. Так что сами думайте, кем выгоднее быть. Кстати, недавно появились ещё и комбивариалы — люди, принимающие и вариалон, и эковариалон одновременно.

Мы на некоторое время замолчали. Потом Ранеткин задумчиво изрёк:

— Мне кажется, что в самой Вселенной присутствует и вариальность, и эковариальность. Живые организмы в мире приспосабливаются под окружающую среду, и сама окружающая среда формируется таким образом, чтобы была возможность для зарождения и выживания живых организмов.

Он ещё что-то долго рассуждал о Мироздании, но я уже его не слушал. Мне мерещились величественные картины солюстической Вселенной. Ведь Солнечная система, наша Галактика — это ведь тоже своего рода системы, схемы. Значит, можно добиться того, чтобы и они изменялись. Мне представились грандиозные картины перестройки космоса, когда планеты сближаются на доступные расстояния, между планетами сами собой вырастают автотрассы, и по ним мчатся солюстические автомобили, управляемые вариалами и эковариалами. А, может, благодаря солюстике человечество станет до такой степени могущественным, что сможет изменить Большую Задачу и повернуть всю Вселенную к решению другой Задачи, не менее грандиозной. Солюстическое человечество само назначит себе цель существования и смысл жизни.

Но будет ли солюстическая жизнь счастливой? Мне привиделись люди, которым не нужно затрачивать усилия для преодоления трудностей. Зачем теперь трудиться, стараться, если по твоему желанию ты можешь стать могучим атлетом, умнейшим учёным, талантливым писателем? Достаточно только захотеть, и твой организм — мозг, сердце, лёгкие — сам сконфигурируется для исполнения этого желания. Люди обленятся окончательно. А если ещё удастся изменить саму Большую Задачу, то основная цель человечества — познание мира — потеряет смысл, потому что цель существования станет известна. Может, всё-таки правы те мыслители, которые ставили труд во главе всего?

…Я резко всхрапнул и от этого проснулся. Сидящие рядом со мной неодобрительно покосились на меня. Некоторое время я приходил в себя и соображал, где я нахожусь и с какой целью. В зале царило оживление; на сцене председатель экспертного совета симпозиума аккуратно отжимал с трибуны докладчика Ранеткина, тот упорно сопротивлялся и цеплялся за микрофон. «Да уберите его наконец, утомил своей солюстикой!», выкрикивали из зала. Ранеткин, наконец, дорвался до микрофона и успел, задыхаясь, выкрикнуть:

— Жесткострукты чёртовы! Неужели вы так ничего и не поняли!?

В это время к нему подскочили двое из охраны, аккуратно взяли под локотки и поволокли со сцены за кулисы. Председатель вымученно улыбнулся и вызвал следующего докладчика.

Во время нового доклада, который я почти не слушал, ко мне потихоньку пробрался один из тех охранников, которые выволакивали Ранеткина со сцены, и сунул в руку стопку каких-то книг и тетрадей.

— Я вас с этим психом в холле видел, — прошептал он, имея в виду несчастного Ранеткина. — Передайте ему его барахло; он забыл.

— А что с ним? — встревожился я шёпотом.

— Да всё нормально. Сидит на улице на ступеньках. Мы его освежиться вывели. Больно уж шумный он.

Охранник удалился. Зная, что поступаю нехорошо, я тем не менее открыл верхнюю тетрадь в стопке, на обложке которой было написано мелким нервным почерком «Основы солюстики». Вся тетрадь была исписана непонятными формулами. Другие тетради в стопке не отличались от первой. Внизу стопки лежала книга; когда я прочитал её название, у меня зашевелились волосы, и по телу пробежал неприятный холодок. «Поднятая целина», Шолохов. Внутренне содрогаясь, я открыл книгу на середине и прочёл следующее:

«Иззагоризонтился жёлтый карлик, проборонил почву люксами и канделами. В поле проснулись ушастые бздрюки, вылезли из квадратных гнёзд и загадили всю гектарность. Товарищ Давыдов, радушно сверкнув радужками, кулаком ударил Врангеля по вороньему клюву, обмазал голубую кровь, густую, как гель, о деда Щукаря, и послал всех пахать на галеры».

Наверное, у меня было постмодернистское настроение.