Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви

ИС Р20-918-0664

Андрей (Конанос), архим., текст, 2020

Станка Косова, перевод с болг., 2020

Сретенский монастырь, 2020

Дай Бог, чтобы у нас не началось амнезии! Это великое дело — помнить, быть в состоянии помнить то, что важно и существенно в твоей жизни. Тогда об этом можно вспомнить, когда стоишь на святой литургии, когда молишься — там вспоминается то, о чем иногда забываешь.

Когда человек попадает в аварию и у него начинается амнезия, он не помнит ничего. Ты ему говоришь, а он ничего не помнит. Это очень давно произошло с одним ребенком из нашей воскресной школы. Мы ездили тогда на экскурсию в Эгину, и на проезжей части машина сбила его. Я поехал с ним в больницу. У него началась амнезия, и он не помнил ничего. Дает мне шесть разных телефонных номеров, я звоню ему и каждый раз попадаю не туда. Говорю ему:

— Алексий, опомнись немного! Какой у тебя домашний номер?

Он отвечает мне:

— Учителю, — он так меня называл, — подожди, дай вспомнить. А почему я здесь, что я делаю тут, в больнице?

Я очень испугался тогда и был поражен тем, что происходило с ребенком. У него была амнезия, и мы еле-еле нашли его домашний номер. Только через несколько дней он стал приходить в себя и вспоминать всё.

Говорим мы сейчас о нем, что у него началась амнезия, а тут приходит Бог и говорит тебе:

— А у тебя тоже амнезия. Ты тоже забываешь, тоже попал где-то в аварию, ударился головой, и мозг твой забывает очень многое.

— Но что я забываю, Боже мой? Что? Да, я действительно забываю иногда про счета, квитанции, забываю выключить бойлер, закончить начатое, оплатить что-то, выключить свет, забываю это.

— Я не это имею в виду, — говорит Бог. — Ты это забываешь в силу своего возраста. Я говорю о том, что ты реально забываешь важные вещи в своей жизни. И в результате мучаешься.

Святые называют это забвением, то есть ты что-то забыл и уже этого не помнишь, а оно в тебе существует. Поэтому истина и есть то, что никогда не забывается, α-λήθεια означает «то, что не забывается».

— Но что я забыл, Боже мой?

— Видишь ли, должен сказать тебе, дитя Мое, что ты забываешь, что у тебя есть безсмертная душа, ты об этом забыл. Ты забываешь, что говорит Христос: что бы ни делали тебе люди, не бойся их — они не могут коснуться твоего внутреннего человека (см. Мф. 10, 28). Глубоко в душе у тебя есть источник счастья, Божия печать, есть поцелуй, который даровал тебе Христос. Когда? Когда ты крестился и был помазан миром, когда причащаешься, когда прикасаешься к Богу молитвой.

Исследовать Его слово, Его тайны — обо всем этом ты забываешь. Забываешь, что внутри у тебя есть большая сила, благодаря которой можешь выстоять и преуспеть в жизни, понимаешь?

Ты можешь преуспеть. А ты об этом забыл и сейчас думаешь, помнишь о другом. О другом ты помнишь, ум ведь у тебя всегда работает. Он постоянно думает о всякой всячине, но только не об истинных, а о неверных представлениях, обманчивых впечатлениях, ошибочных пониманиях и в итоге запутывается.

Он работает, а тебя уничтожает. Ты думаешь о том, что наносит тебе вред, и говоришь: «Я никуда не гожусь». Да почему же? «Потому что меня срезали на экзамене». «Я пустое место в жизни, потому что некрасивая», — говорит девочка. А другой говорит: «Я ни на что не гожусь, потому что очень толстый». Еще кто-то говорит: «Я не в порядке, потому что очень низкий», — или, наоборот, высокий. А еще кто-то страдает из-за того, что он очень беден или очень богат.

Твой ум работает, ты думаешь о стольких вещах, но только мыслишь ошибочными категориями. Ты забыл об истине.

— Какой истине?

— Истина, дитя Мое, такова, что внутри у тебя есть душа, которую Я делаю безсмертной, потому что Я — Бог и одаряю ее безсмертием, Моим благословением, Моей благодатью, Моей радостью, Моей печатью.

А ты об этом забыл, то есть отождествил себя со своим телом, с успехами, дипломами, весом, с тем, насколько ты худ или полон, богат или беден, мужчина или женщина — превратил свои черты в свою идентичность. А твоя идентичность — совсем не это, ты что-то другое, исключительно великое. Внутри у тебя произрастает сад, полный деревьев, плодов, цветов и ароматов, ты имеешь огромную ценность.

А ты об этом забыл, поэтому превратился в руину, когда несколько дней назад, сидя за рулем, попал в аварию. Твой автомобиль был сильно поврежден, и ты мне говорил: «Я пропал!» — «Да почему же?» — «Потому что разбил машину». — «И как же ты связан с этим?» — «Но это же моя машина!»

Да, это твоя машина, но не ты! Твоя ценность, личность, значимость — это не твоя машина, которая разбилась. А ты отождествил и связал себя с ней, стал одним целым со своими вещами. Ну разве это не огромное забвение, разве ты не забываешь о ценности своей личности?

Бог любит тебя независимо от того, есть ли у тебя машина или нет, сияет ли она ухоженностью и лаком или превратилась в груду железа. Твоя ценность не измеряется твоей машиной, домом, ничем из того, что возле тебя, а тем, что внутри тебя, в сердцевине твоего бытия, тем, что Божественно, велико и чего ты еще не открыл. Поэтому говорю тебе, что ты впал в амнезию — так же как я, так и ты.

Да, я тоже, потому что, например, если скажешь мне, что сегодня тебе не нравится моя передача, я могу огорчиться: «Ой, он сказал мне плохое слово!»

И Бог говорит мне:

— А у тебя тоже амнезия.

— Почему?

— Потому что для Меня, дитя Мое, ты ценен не тем, что ведешь радиопередачи, не это важно в твоей жизни. (Бог не смотрит на меня как на человека, ведущего передачи, Он смотрит на меня так же, как и на тебя.) У тебя есть душа, дитя Мое, Я люблю тебя независимо от того, ведешь ты передачи или не ведешь. Независимо от того, успешно ли ведешь или нет. Я люблю тебя потому, что это ты. Потому что Я создал тебя, потому что Я — твой Творец, а ты — Мое дитя.

Твоя ценность не должна отождествляться с тем, что ты делаешь, с твоими делами, детьми. Например, твой ребенок провалился в университете на экзамене или его не приняли в вуз, и ты уже говоришь: «Какой позор! Как же я теперь покажусь перед людьми? Что обо мне скажут? Как я смогу после этого любить своего ребенка?»

К сожалению, мы не можем вспомнить ту великую истину, что пред Богом мы все — души, старающиеся достигнуть того, что можем. И когда мой ребенок делает какую-то ошибку, это не значит, что его душа перестает быть такой же красивой, как раньше. Он — хорошая душа, которая приложила усилие, но потерпела неудачу. Разве он больше не заслуживает моей любви, если не поступил в университет? Разве наш двор должен перестать любить моего ребенка из-за того, что он провалился? Неужели я в этом собираюсь черпать любовь?

Ты расстаешься с любимым, и он тебе говорит: «Больше не хочу с тобой видеться!» И ты говоришь себе, что, если он тебя не хочет, значит, ты уже ничего не стоишь. Поэтому наложишь на себя руки, сойдешь с ума, впадешь в отчаяние, примешь какие-то таблетки, начнешь ходить по врачам, впадешь в глубокую депрессию и уныние, запрешься в четырех стенах и, пусть комната зарастает паутиной, не будешь делать ничего, погружаясь в болото отчаяния. А почему?

«Потому что я черпала свою ценность у этого человека, пока он говорил, что любит меня, что я красивая, дорогая, хорошая, что создана для него, что он по мне умирает. Он говорил это, и я чувствовала свою ценность, а теперь вдруг заявляет: “Не хочу тебя видеть, хочу прекратить с тобой все контакты”. Ну почему так получается?»

Почему? Потому что ты стала думать не о том и в результате решила: «Сейчас я не обладаю никакой ценностью». А разве ты обладаешь ценностью потому, что другой человек тебя ценит и признаёт? Разве поэтому? Понимаешь?

Счастье семи миллиардов человек на планете Земля не зависит от этого человека, который тебя оставил. А ты ставишь свое счастье в зависимость от одного человека и, когда он дарит тебе улыбку и сияние глаз, говоришь: «Ура, я живу! Живу, потому что он дарит мне жизнь!»

Но тут есть еще один шаг — научиться смотреть в сияющие глаза Христа, Который действительно всегда дарит тебе жизнь, придает тебе ценность и говорит:

— Дитя Мое, Я люблю тебя независимо от того, что делают другие вокруг тебя. То, через что ты проходишь, не пустяк, но Я и не говорил, что все будет легко!

Преуспевший христианин — это тот, кто может быстро вернуть себе душевное равновесие и мир, снова возрадоваться и продолжить свой путь. То есть в жизни ты будешь натыкаться на какие-то огорчения. Ну и ладно, это же нормально — споткнуться, упасть. Может, и крови даже не будет. А сколько времени ты собираешься валяться там, где споткнулся? Пять минут? Пять дней? Пять месяцев? Пять лет? Ну, а если ты помнишь об этом уже пять десятилетий, то тебе скажут: «Да что с тобой такое?»

То есть жизнь продолжается. Преуспеяние заключается в том, чтобы возвращать наш ум к Богу. Этому очень помогает святая литургия, связь с Богом, она очень помогает нам вернуть свой ум на его правильный путь и навести внутри себя порядок. А если мы будем уноситься куда-то, забывать, тогда с нами все будет кончено.

И как ты всему этому научился, так можешь и разучиться. Да, это вопрос навыка, чтобы это знание превратилось для тебя в опытное переживание. То есть тут нужны повторения, надо говорить себе в уме: «Бог любит меня!» Повторяй это про себя, думай об этом, пока эта мысль не сойдет, как говорят святые отцы, из ума в сердце и оно этого не почувствует. Говори себе: «Бог любит меня! Любимый меня оставил (любимая меня оставила). Да, но я дорог для Бога, Бог любит меня. Я ценен для Бога, я достоин любви!»

Если не скажешь этого, черная бездна отчаяния затянет тебя вниз, и тебе на самом деле станет еще хуже.

Не знаю, когда мы прочувствуем то, о чем говорим (т. е. безмолвие). Сейчас мы всё говорим о нем, а надо бы немного и прочувствовать это безмолвие.

Но только молчание не всегда ощущается как присутствие Бога. Иногда наши мысли бывают до того напряженными, что невозможно успокоиться, и хочется что-нибудь сделать: пойти по магазинам, позвонить по телефону.

И другое дело — когда ты предашься безмолвию…

Как сказано было одному монаху:

— Войди в свою келью, и она тебя всему научит!1

Войди в свое безмолвие, и получишь пользу. «А что еще надо сделать?» Да ничего больше, просто успокойся!

Разве не хорошо было бы, если бы ты познакомился с какой-нибудь тихой девушкой, женился на ней и чтобы ее характерной чертой было спокойствие? Не чтобы она была какой-то бездельницей и посуда валилась у нее из рук, т. е. чтобы в ней не было этакого нерва и жизненности, а чтобы была тихой и спокойной, чтобы в ваших отношениях были такие паузы, моменты покоя, когда говорили бы только ваши сердца. Когда не надо продолжительно объяснять, что «я люблю тебя», а чтобы ты чувствовал, что «я люблю тебя, даже когда молчу».

Случайно ли, что есть такие дни, когда некоторые монахи на Святой Горе Афон, да и в других местах тоже, вообще не выходят к посетителям? Мне рассказывал один мой друг, что он пошел к одному отшельнику на Святой Горе, который по три-четыре раза в неделю не принимает никого — не из немилосердия к людям, а именно из великой любви. Он как бы говорит тебе:

— Возлюбленный мой, чтобы у меня было, что тебе дать, мне надо собраться. А чтобы собраться, мне надо затвориться в своем улье, войти, приготовить там мед, найти райские цветы. Завтра ты придешь, и чтобы я вышел — и ты увидел меня улыбающимся, исполненным отваги, силы, оптимизма, чтобы я мог сказать слово, которое вдохновит тебя на борьбу в жизни. А как я скажу тебе такое, если человек истрепывается от постоянного движения, он как фитиль, который горит и умаляется?

Разве не так? Да, тебе говорят, что ты помогаешь, но ведь ты тоже исчерпываешься. Поэтому в какой-то момент надо отойти немного в сторону, чтобы предаться безмолвию и собрать духовный плод.

Святой Арсений Каппадокийский говорит, что он в определенные дни тоже совсем не выходил, ему оставляли еду под дверью, он ее брал, закрывался и сидел взаперти. Ты конечно же сделать этого не можешь, я тоже, потому что мы в миру, зато можешь на полчаса отключить телефон, отложить все дела и сказать: «Сейчас я предамся безмолвию на 30 минут!» — и осознавать, что это большая помощь твоей семье. Это не потеря времени, а вложение во время: «Я успокоюсь, помолюсь, и увидишь, какой хорошей будет жизнь».

Жизнь может стать очень хорошей, и потом Бог посетит тебя, и Он позволил мне сказать тебе, что ты тоже почувствуешь красоту своей души и ободришься. Ведь существует и положительный эгоизм, если можно его так назвать, который, по сути, и не эгоизм, а такое чувство, что ты чего-то стоишь. Не говорится ли: «Сподоби, Господи, в вечер сей без греха сохранитися нам»2? То есть Бог придает тебе этим достоинство.

Как говорит мать Гавриила, есть люди, которые, составив тебе компанию, не отнимают у тебя уединения. То есть ты можешь находиться с другими людьми, но это не значит, что ты не будешь чувствовать себя одиноким, потому что можно чувствовать себя одиноко и в компании, можно с кем-нибудь говорить, а душа твоя будет оставаться одна. И наоборот, можно быть одному, ни с кем не разговаривать, но чувствовать, что ты говоришь. То есть уединение как присутствие Бога — вот наша цель, потому что если ты уединишься и будешь сидеть один и без Бога, и без людей, без ничего, тогда кто ты будешь? Зверь ты будешь, зверем и останешься.

Поэтому посреди своего уединения ты научишься находить и слышать твоего Бога, слышать Его волю, которую Он тебе откроет, и ощутишь в себе голос, который скажет тебе: «Это для тебя, дитя Мое!» — и почувствуешь внутреннюю уверенность в этом. Эта уверенность не будет уверенностью эгоизма, потому что ты действуешь с молитвой, со смирением, ведь в уединении ты почувствовал, что ты очень беден и немощен.

То есть ты сидишь в комнате и говоришь: «Я такое ничтожное творение, Господи! Просвети меня: что мне делать?» — со смирением, сознательно, признавая свою немощь и нищету, но в то же время и сознавая, что перед тобой — Премудрый и Преблагий Бог, Который всем управляет и желает тебе добра и Который скажет тебе: «Неужели ты не веришь, что Я сделаю это? Разве ты некрещен?»

Не сказано ли, что мы несем в себе благодать Святаго Духа? Вся мудрость имеется в нас, вся истина имеется в нас. И посреди безмолвия ты получишь небесное известие. Потому что у тебя, к сожалению, есть привычка все время спрашивать других:

— Скажи, что мне делать? Я чувствую полную неуверенность в себе, я боюсь, у меня ноги подкашиваются!

Но в какой-то момент тебе надо будет самому встать на ноги. Нельзя же в возрасте 50–60 лет продолжать говорить: «Я еще не знаю, что мне делать в жизни. Другие еще будут подсказывать мне, я еще буду их спрашивать!»

Но, кого бы ты ни спросил, разве он не скажет тебе:

— Помолись, чтобы Бог тебя просветил. Успокойся, чтобы Он явил тебе Свою волю. Ты молчи, чтобы говорил Бог!

Не так ли?

Как же хорошо идет время, когда мы немного умолкаем, чтобы услышать Бога посреди молчания. Это мне сказала одна бабушка, работавшая медсестрой. Несколько лет назад я спросил ее:

— Как ты живешь?

Тогда она была помоложе и говорит мне:

— Смотрите, я в семь тридцать должна быть на работе в больнице, но встаю в пять и молюсь два часа. Предаюсь безмолвию, утихаю, затем выхожу и целый день чувствую вокруг себя щит, ограждающий меня от болезней, искушений, напастей, несчастных случаев. День несется, душа летит, и я чувствую себя великолепно!

А началось это великолепное чувство с уединения — она помолилась утром 2 часа. А ты не молился двух часов, ты молился всего 2 минуты. И не пугайся, когда слышишь о двухчасовой молитве, не впадай в ступор, потому что ты слышишь это и уже думаешь, что получишь от такой молитвы инфаркт: «Два часа? Да что она говорит? Что это такое вообще?»

Вот когда увидишь ее лицо, как оно сияет, особенно глаза… Не знаю, как они могут так сиять? Она ведь очень пожилая, и взгляд у нее должен быть тяжелым из-за возраста, а у нее глаза сияют! Просто в безмолвии и тишине в душу входит много света. Желаю тебе пережить это!

Все будет хорошо! Утихни, успокойся, побольше молчи, не говори, не говори лишнего, не ропщи — и увидишь, что все будет хорошо. Только тогда ты воздашь славу Богу, и единственные слова, которые захочешь сказать, — это: «Христе мой, славлю Тебя, благодарю и люблю Тебя!»

Святой Антоний Великий был одним из первых подвижников, поселившихся в пустыне. Однажды, недоумевая, как ему жить, чтобы спастись, он обратился в молитве к Богу: «Господи, что мне делать, как проводить дни, как жить?» И увидел перед собой ангела, который принял его образ и стал исполнять разную работу: плести корзины, ибо этим занимались в пустыне, затем — читать книгу, потом он видит, что тот молится, затем отдыхает, а после этого ест. Так ангел показал ему, как должен проходить его день, и сказал:

— Если будешь делать так, спасешься!3

Потому и ты приведи в порядок свою жизнь, и когда просыпаешься, чтобы знал, что ты будешь делать и как жить. Это связано и со словами святого Антония: «Кто хочет ковать железо, тот заранее обдумывает, что будет создавать и какую форму этому придаст»4. Надо знать, чего ты хочешь в жизни. Хочешь выковать из железа серп? Топор? Нож? Вот так ты будешь ударять молотом, если хочешь сделать нож, и вот так — если серп, топор и прочее. Не правда ли? Мы ведь не куем железо как попало.

Святой говорит, чтобы у нас была цель и чтобы мы знали, что делать в жизни. Я говорю это потому, что многие ребята садятся читать и много времени проводят над книгами, но у них нет системы, нет порядка и дисциплины, чтобы сказать себе: «Два часа я буду учить математику». Хлопают ушами, зевают налево и направо, а время проходит, и потом оказывается, что они ничего не сделали и не добились хорошего результата. Ты ковал железо, но не знал как, и поэтому утруждал себя напрасно. Иногда и двух-трех движений достаточно, чтобы достичь результата, надо знать только способ, каким мы будем действовать.

Это очень хорошие и мудрые советы, сказанные в III веке по Рождестве Христовом.

В другой раз святой Антоний размышлял о жизни человеческой и о противоречиях в ней и говорил себе: «Богатые и бедные, красивые и безобразные, молодые и старые, больные и здоровые… Боже мой, почему в жизни есть такие противоречия? Почему существуют такие проблемы? Почему молодые умирают так безславно, так рано, хоть были хорошими людьми? А в то же самое время старики иногда живут в разврате, роскоши и грехе, но здоровы, совершают столько несправедливостей и умирают в столетнем возрасте? Почему случаются землетрясения и исчезают с лица земли города и люди?»

Говоря это, я вкладываю и свое, поскольку передаю сам дух его вопроса. Передаю смысл его слов. Он задавал себе вопросы о парадоксах жизни. Говорил то «почему», которое задаешь себе и ты: «Господи, почему происходит то-то, то-то и то-то?» — и без конца это повторяешь.

Бог ответил на его молитву:

— Антоний, не занимайся Моими делами! То, о чем ты спрашиваешь, тебя не касается, — это относится к Моей жизни. Такие вопросы — это Божественные суды. Ты хочешь понять Мой Божественный ум? Но тебе это не под силу. Ты не выдерживаешь этого, ты еще маленький, не вмещаешь ума Божия, чтобы понять все тайны мира.

С тех пор святой Антоний перестал спрашивать и понял, что существует нечто такое, что превышает его силы, и всецело положился на Бога5.

Некто спросил его:

— Отче, скажи мне, что делать? Дай мне добрый совет на всю жизнь!

Святой Антоний сказал ему:

— Три вещи я скажу тебе. Куда ни пойдешь, имей Бога с собой, думай о Нем, молись, и чтобы Он был с тобою. Второе: что б ты ни делал, да будет это в духе Священного Писания, то есть чтобы оно соответствовало Евангелию. И третье: где бы ты ни был, не меняй своего места: не будь нестабильным и хаотичным в жизни, но чтобы у тебя был порядок6.

Один ребенок сказал мне:

— А можно мне пойти на стадион?

— Да, хорошо, но если пойдешь туда, молись, чтобы Бог был рядом с тобой: «Боже, просвети меня и будь со мной!» — и чтобы ты так ощущал Бога.

«Надо ли все время произносить молитвы?» — спрашиваешь ты. Нет, если не можешь. Но если можешь, тогда сознавай, что Бог присутствует, что Он рядом с тобой. Это не какая-нибудь философия и не так уж и трудно. Говори себе: «Я нахожусь в присутствии Бога».

Надо быть постоянным. А то начинаешь делать что-нибудь — тебе это не нравится, начинаешь другое — тоже не нравится, находишь себе какой-нибудь дом — он тебе не нравится, находишь другой — тоже не нравится.

К сожалению, у некоторых людей этот безпорядок присутствует и в более серьезных вопросах. Один человек женился и говорит мне:

— Что же мне сейчас делать? Я что, всегда буду с ней?

Я спросил его:

— Ты это серьезно? А что ты еще можешь сделать?

Выход не в том, чтобы постоянно менять свое положение, внешнее и внутреннее, а чтобы изменить сам способ, каким ты смотришь на всё, и «пустить корни». Преуспевший духовно преуспевает во всем: и в одном доме, и в другом, и с супругой тоже — и не нуждается в другой жене, потому что если бы надо было брать другую, то он сделал бы это раньше.

И зачем тебе брать другую?

— Потому что, — говорит, — другая будет лучше! Я совершил ошибку, заключив брак, и с другой буду жить лучше!

Но даже если ты разведешься и возьмешь другую, у тебя все равно опять будет безпорядок в жизни, потому что, если ты не изменишься, проблемы будут продолжаться. Не так ли? Разве не тот же самый ты будешь с другой? Или что, твоя жизнь магическим образом изменится?

Это напоминает монаха, который все время переходил из одного монастыря в другой, потому что ему всегда что-то мешало. Вот где суть проблемы. Надо внутренне измениться, а не менять весь мир, потому что мир ты не изменишь, если не изменишься сам: будешь все тем же, и у тебя опять будут проблемы. Появятся и новые трудности.

Итак, этот монах ходил из монастыря в монастырь, потому что его все время что-нибудь раздражало. В первом — влажность: «Ой, как же у меня ноют кости по утрам!» В другом раздражал игумен: «Тут влажности нет, зато игумен нехорош! Не нравится он мне. Пойду в другой монастырь, с хорошим игуменом и сухим климатом». Пошел в третий, но там его раздражало стрекотание кузнечиков: «Не могу сосредоточиться и помолиться! Уйду в другой монастырь!»

И только собрался уходить в другой и уже завязывал сандалии, как увидел рядом с собой диавола, в точности в его образе, который также завязывал сандалии. Монах спросил его:

— Куда ты идешь?

— Я? Это не я куда-то иду. Куда идешь ты? Это я тебя заставил уйти из первого, и второго, и третьего монастыря — и заставлю уйти и из следующего! Потому что у меня такая работа — постоянно находить для тебя проблемы, чтобы ты не понял, что если внутренне успокоишься, то, где бы ты ни был, ты преуспеешь и сможешь творить великие дела. Это моя работа — приводить тебя в замешательство и говорить: «Виновато одно, виновато другое!» — чтобы ты всегда забывал о том, что виноват один ты.

Проблема во мне. Дело не в том, чтобы снаружи не было проблем: если ты внутренне в порядке, тогда в порядке будет все. Тогда внешнее решается и гораздо легче преодолевается7.

Святой Антоний говорит, что человеку надо всегда ждать искушений в жизни. В противном случае он не сможет спастись. Надо ждать искушений до последнего вздоха. В жизни всегда что-нибудь будет тебя искушать8.

Не надо также воспринимать это как что-то внезапное, говорить: «Ой, что это свалилось на мою голову?» — а осознать, что если одно искушение исчезнет, то через пару месяцев, через пять, через год начнется еще что-нибудь. Это жизнь. Такова жизнь человеческая: осенью собираешь листья, опадающие с деревьев, тротуар очищается, и ты видишь, что он чист, но это не значит, что он будет чистым во веки веков. Потом опять придет весна, листья зазеленеют, а осенью увянут, потом снова начнут опадать, и ты снова будешь их убирать. Снова и снова. Таков круговорот жизни: проблемы — затишье, спокойствие — трудности, искушения — затишье, спокойствие.

Как-то пришла одна девушка исповедаться. Она исповедовалась у меня несколько лет, в течение которых проходила через разные испытания, болезни. И когда она говорила, я в какой-то момент вспомнил ее минувшее и сказал:

— Подумать только! Ты помнишь, как ты маленькой девочкой начинала исповедоваться? А сейчас стала уже такой большой (если начинаешь исповедоваться 17-летним, то через 10 лет тебе уже будет 27. И одно дело — когда тебе 17, а другое — когда 27)! Ты представляла себе тогда, что переживешь все это? Тогда ты была радостным и спокойным ребенком, и у тебя не было проблем. Ты представляла себе, что пройдешь через это?

Она растрогалась и сказала:

— Я вообще не представляла себе, что в жизни у меня будет такое, что я пройду через это, перенесу операцию, пройду через такие опасности, трудности и неудачи.

— Такова жизнь. Но так ты созревала и сейчас, после всего этого, стала зрелым человеком.

Так укрепляется человек, так созревает плод и становится сладким, и после этого Бог забирает его в рай. Это говорит святой Антоний: жди искушений до конца жизни — и спасешься.

Кто-то спросил его еще:

— Отче, а что делать мне? Дай и мне совет!

Он сказал ему:

— Вот что ты будешь делать! Всегда думай о себе смиренно, имей смирение и не будь эгоистом. Второе: забудь прошлое — что было, то было. Не копайся в прошлом, чтобы без конца возвращать его и заново переживать. Это прошло, это уже случилось, и ты в этом исповедался. Ладно, ты совершил ошибки, но ведь жизнь продолжается! «Я дал неправильное воспитание своему ребенку, давил на него, и теперь он за это расплачивается». Ну и чего ты сейчас хочешь? Сойти с ума, покончить с собой? Совершил ошибки по отношению к своему ребенку — и он будет совершать их по отношению к своему. Мы люди, тебе за это не отрубят голову. Да, ты совершил ошибки, но они в прошлом; вопрос в том, что делать дальше.

Не возвращайся же без конца к старым делам. Это второй совет. А первый — смирение, чтобы у тебя не было о себе высокого мнения. Второй — чтобы ты не возвращался к прошлому, а третий: где бы ты ни был, следи за своим языком, что ты говоришь, за желудком — что ешь, а более всего — сколько ты ешь. Чтобы у тебя был самоконтроль. Если соблюдешь эти моменты: внимание к языку, к желудку, смирение и чтобы не возвращаться к старым делам, — ты обретешь покой в жизни.

Так ответил святой Антоний9.

Однажды святой увидел в видении, будто вся земля покрыта капканами. Из тех, которые расставляют в полях и лесах, чтобы поймать животных: лис и другую дичь. «Я увидел искусителя, искушающего людей, и ужаснулся. Увидел повсюду капканы и сказал Богу в молитве: “Боже мой, как нам пройти через все эти ловушки? Как здесь пробраться, чтобы тебя не уловили и ты не погиб?” — и услышал голос, сказавший мне:

— Есть только один способ спастись от этих капканов — через смиренномудрие»10.

Через смирение, о котором я в точности не знаю, что это такое. Смирение, которое означает правду — что ты должен признать свое истинное лицо. Это не значит, что ты должен начать осуждать себя без причины, нет, притворяться смиренным не надо, но когда кто-нибудь укажет тебе на ошибку, чтобы тебе не становилось от этого дурно, чтобы у тебя не подкашивались ноги от неожиданности, стыда и обиды, но чтобы ты сказал:

— Да, это так! Простите меня! Я совершил ошибку!

Смирение — очень трудное дело, но оно избавляет от всех капканов. Трудно, когда тебе делают замечания, принимать их со смирением и говорить: «Хорошо, простите меня! Я не повторю этого больше!» — не оскорбляться и не начать думать: «Сейчас мне испортили самооценку. У меня было другое представление о себе, но его разрушили!» — и чтобы начались помыслы и чувство уязвимости, как будто ты лишился собственного достоинства.

Все это говорит о том, что эгоизм еще жив в нас. В нас живет эгоизм, который не выносит ни замечаний, ни критики, независимо от того, по-хорошему ли они высказаны или с неприязнью. Мы вообще не научились смирению.

В другой раз святой сказал: «Недостаточно подвизаться — надо делать это с рассудительностью. Потому что я видел некоторых подвизавшихся, которые иссохли от аскезы, совершая непомерные подвиги, однако они не имели рассудительности и погубили всё»11.

Будь осторожен в этом. Помнишь, я говорил тебе, как не доходить до крайностей? Однажды ты взял все святоотеческие книги, прочел их и стал применять все самое суровое, написанное в них. А потом, поскольку на Святой Горе Афонской кто-то дал тебе толстую книгу с молитвами (да, на Святой Горе читают и молятся часами подряд) и кто-то из отцов сказал тебе: «Если хочешь, почитай ее!» — то ты взял ее и дома стал читать эти молитвы, которых было чрезвычайно много.

Ты, однако, не приложил рассудительности. Ты ведь живешь в миру, у тебя жена, дети, обязанности, работа, — ты не можешь образцово каждый вечер по два-три часа вычитывать молитвы только потому, что так делают на Святой Горе. Ты сделал очень многое, но без рассудительности. И в результате потом не захотел делать уже ничего. Потом ты дошел до такого изнеможения, что тебе опостылело все, и ты сказал: «Ничего не хочу! Я ведь остался без прогулок, кафе, футбольных матчей, фильмов!»

Говорю это потому, что не ты один — многие так делают: не прилагают рассудительности, доходят до крайностей и отказываются от всего, связанного с жизнью в городе, с семьей, детьми и т. д., называя это грехом. У них вдруг разгорается крайняя ревность, идущая не из сердца, а из внешнего принуждения, которому они сами же себя и подвергают, и из эгоизма.

Эгоизм может сделать человека чрезвычайно аскетичным, чтобы он после этого сорвался. Из эгоизма можно поститься очень строго и истощить себя до такой степени, что потом и слышать не захочешь о постах и будешь говорить: «Не хочу я ничего такого, не говори мне о посте!»

Ты говоришь ему:

— Когда я говорил тебе, чтобы ты не отказывался от этого, например, от растительного масла (или какому-нибудь ребенку говоришь, чтобы пил молоко: «Если родители сказали тебе пить, пей!»), — ты отвечал:

— Нет! Я буду делать то, чего хочет Бог!

Но только ты делаешь это не ради Бога, потому что тут имеется эгоизм. И не слушаешься. А потом эта крайность, до которой ты доходишь, не имея рассудительности, делает свое, и ты начинаешь терзаться и ничего уже делать не хочешь. Доходишь до другой крайности.

Поэтому давайте идти царским путем, путем смиренным, средним. Чтобы не получилось, что я изнурил себя от аскезы, но не приложил рассудительности и в итоге потерял всё.

В другом месте святой Антоний говорит: «Внимайте, братия, поскольку от брата нашего зависит, отправимся ли мы в рай, и от него зависит, отправимся ли в ад»12.

Всё — от нашего брата. От него зависит всё. Ты не можешь говорить:

— Я делаю многое: подвизаюсь, молюсь, пощусь, а другие меня не интересуют! Какое мне дело до них? Главное, что я делаю с Богом!

Это ошибка. А что ты делаешь с Богом, я не понял? Ты что, видел Бога перед собой? Что же ты делаешь с Богом? Жену ты видишь целый день перед собой, коллегу тоже, который сейчас сидит неподалеку и видит, что ты слушаешь эту передачу, и с которым ты только что поругался, а сейчас слушаешь себе и думаешь: «Да это ничего! Я пребываю в добром мире радиопередачи!»

Но это ошибка. Ты думаешь, что если можешь нажать кнопку и перед тобой станет открываться другой мир, тогда — «Плевать я хотел на остальных людей! Меня с ними ничего не связывает!». Это неправильно. Через других будет решаться, преуспели ли мы духовно. Однако процитирую точно: «От нашего ближнего зависят жизнь и смерть! Если мы приобретаем брата своего — Бога обретаем, а если соблазняем брата своего — против Христа согрешаем».

Есть много женщин, которые любят Христа. Они замужем, у них есть дети и т. д., но они об этом забывают. Ходят постоянно в церковь, на всенощные бдения, а о муже своем говорят:

— Да ничего страшного, что мы с ним ругаемся! Здесь-то я успокоилась! Как только вошла в церковь, так тут же и успокоилась!

Да. Естественно, успокоилась, ведь здесь ты потакаешь своему эгоизму и исполняешь свою волю. А знаешь, что твой муж скажет сейчас? Он скажет: «Моя жена пошла в церковь, и вместо того, чтобы Христос и церковь усладили ее и она вернулась ко мне и в семью более смиренной, доброй, естественной, она возвращается более жестокой и язвительной».

Ссоры, нервы, крики, оскорбления, хлопанье дверью — ты уходишь на бдение и у входа в храм говоришь: «Здесь я забываю обо всем и пребываю в раю!» Я не согласен. Как же ты пребываешь в раю, когда в это же самое время в твоем доме еще стоит такой крик и негодование? Разве это возможно, чтобы Бог благословлял такое? Чтобы позволял тебе ругаться?

Смотри, я не сказал, чтобы ты оставила свою веру, не сказал, чтобы бросила молитву, святую литургию, а чтобы до того, как стать сверхъестественным человеком, святым, преодолевшим все земное, ты стала сначала естественной. Чтобы дойти до сверхъестественного состояния из этого противоестественного состояния греха, в котором мы находимся, надо сначала пройти через промежуточную стадию — состояние естественное. Из неестественного дойти до естественного — и потом уже стать сверхъестественными и святыми людьми. Чтобы другой увидел, что возле Христа ты становишься естественным человеком, у тебя имеется простота, ты не становишься строгим учителем, который поправляет и судит всех, который ссорится, презирает семейные ценности, семейную жизнь.

Поэтому не надо ссориться с другими и говорить: «А-а-а, всё это не имеет значения — с Богом-то я мирюсь хорошо!» Как же ты хорошо миришься с Богом, когда Сам Бог говорит тебе: «Сначала иди и помирись с братом твоим и потом приходи ко Мне» (ср. Мф. 5, 24)?

Святой Антоний говорит и о другом. Вот кто-то обитает в пустыне или в каком-нибудь тихом месте, т. е. ты заходишь в свою комнату, закрываешь дверь и превращаешь ее в келийку на какое-то время. Скажешь: «Как? Ты, с одной стороны, говоришь о семье, а с другой — о безмолвии и затворенной комнате?» Ну да, ведь муж твой не целый день сидит дома. Так что у тебя есть время проводить тихую, духовную жизнь, не рассеиваясь. Есть у тебя такое время. Не правда ли?

Итак, святой говорит, что, когда живешь в безмолвии, ты освобождаешься от трех браней: брани слуха, говорения и зрения13. Ты не слышишь глупостей, безумных слов, не разговариваешь, т. е. не празднословишь, и ни на что не смотришь. Так живет главным образом насельник монастыря. Он не слышит мирских дел, у него нет ни телевизора, ни новостей, ни радио, одна только тишина. Слух его успокаивается, он не разговаривает, произносит только самые необходимые, немногие и полезные слова. Ни осуждения у него нет, ни сплетен, ничего. Точно так же он и не смотрит на что попало — если остаться в монастыре дней на десять, то глаза у тебя очищаются. Здесь, в городе, мы чего только не видим по телевизору, на улице, в павильонах, на плакатах, в витринах, всюду. Все это оскверняет нашу душу, рассеивает ее, и от этого человек фрагментируется.

С другой стороны, святой Антоний говорит: «Когда ты в пустыне, у тебя только одна брань — война с сердцем внутри тебя». Если закрыть рот, глаза и уши, то внутри в нас начнется другая война, которой мы, люди в миру, не ощущаем, потому что еще не дошли до того, чтобы ее ощутить. И тогда мы начинаем видеть свои похоти, немощи, страсти, воспоминания, наследственные недостатки. Все это составляет целый мир. Поэтому увидеть свою душу — это целое искусство. Но, чтобы начать видеть такие вещи, говорит святой Антоний, надо немного предаться безмолвию, закрыть свои уши, уста и глаза. Это очень помогает нам увидеть, что мы скрываем в себе, однако сделать это нелегко.

Как-то один охотник преследовал дикого зверя в пустыне. Набрел на святого Антония и думал, что увидит его полностью сосредоточенным на молитве, тихим, серьезным, духовным, аскетичным. Как мы ждем этого от подвижников, считаем их чем-то недосягаемым и говорим: «Ой, подвижник! А какой он? У него есть тело? Есть плоть? Или одни только ангельские крылья… Он что-нибудь ест?»

У нас бывает такое представление о некоторых людях, но они нас, однако, иногда разочаровывают. И скажу тебе: хорошо делают, что разочаровывают, чтобы мы могли спуститься с небес на землю. Спуститься со своих фантазий, которые — вникни в то, что я сейчас скажу, — приводят нас к ошибочным заключениям о них, и мы от этого терзаемся.

Например, какая-нибудь женщина думает, что подвижник на Святой Горе целый день бывает погружен в молитву и больше ничего не делает. Результат? Скажешь: «А разве плохо, чтобы она в это верила?» До известной степени хорошо. Но есть опасность, что она сформирует у себя подобную воображаемую картину христианской жизни, а потом увидит, что ее собственная жизнь не возвышенна духовно, поскольку у нее нет на это сил, и начнет испытывать вину, терзаться и говорить: «Ну почему я не такая! Почему бы и мне не хотеть только молиться, а вместо этого у меня муж, дети, заботы?» И начнет страдать, изводить себя этими мыслями, оттого что создала себе миф, фантазию, грезу, не являющуюся реальностью.

Поэтому, когда идешь на Святую Гору Афон, некоторые подвижники стараются разрушить у тебя такое слишком высокое представление о них. По двум причинам: из смирения, чтобы самим не выделяться, но и потому, что они хотят спустить тебя с небес на землю и сказать: «Человече мой, будь ты естественным, простым. Нельзя же быть как оловянный солдатик, который ничего не скажет и не улыбнется».

Разве не так? Подвижник, святой — тоже естественный человек, у него тоже есть свои моменты, когда он по-человечески будет говорить, гневаться. А почему нет, я не понял? Святые что, никогда не гневаются? Я, например, видел святых людей, которые гневаются. На Святой Горе видел много смиренных отцов, но может наступить и такой момент, когда они заговорят построже.

А что это значит? Зачем тебе создавать какую-то воображаемую картину, которая в конечном счете не является истинной? Вера — это не то пространство, где мы создаем себе идола внутри себя, в своем воображении, «потому что мне так нравится — воображать себе это». Воображай что хочешь, воображай себе, что ногами не ступаешь по земле, но сейчас я говорю тебе о том, какова реальность. И чтобы не разглагольствовать много, вернусь к святому Антонию.

Охотник, искавший дичь в пустыне, пришел к святому Антонию и увидел, что он разговаривает со своими учениками, отпускает какие-то шутки, смеется, и сказал ему:

— Ой, это вы? Отец Антоний? Авва Антоний? Вы что, смеетесь? Разговариваете?

Святой Антоний сказал ему:

— Да! Это я. И чтобы показать тебе причину этого, скажу следующее. Возьми свой лук. Ты ведь охотник? Возьми стрелу и вложи ее! Хорошо. Натяни теперь!

Охотник натянул тетиву.

— Натяни еще чуть-чуть! Еще немного. Еще немного.

— Но, отче мой, больше нельзя! Лук сломается!

— Ну, хорошо, не надо ломать его! Так что же ты понял сейчас? Ты понял, что, если слишком сильно натянуть лук, он сломается? Так бывает и с нашей душой, если мы доходим до крайностей, — тогда и с нами происходит то же самое14.

Мы люди, можем молиться весь день и всю ночь, целыми днями не есть, ночи напролет молиться, стоя на ногах, без сна, но это, однако, не значит, что и у нас не будет моментов, когда мы расслабимся, отдохнем, выдадим и какую-нибудь шутку. Если желание подвизаться приходит к тебе спонтанно, то это хорошо, но если ты делаешь это через силу, будучи внутренне напряжен, то в какой-то момент это доведет тебя до болезни. Ты себя изнуришь.

Поэтому святой Антоний и дал наставление охотнику на этом примере.

Поэтому и я сказал тебе, что Патерик не создает никаких иллюзорных представлений. Потому что когда у тебя складывается иллюзорное представление о людях, а потом ты узнаёшь их лучше и видишь, что они такие же люди, то ты разочаровываешься. А кто тебя просил разочаровываться? Ты разочаровался потому, что был слишком очарован. Поэтому не очаровывайся, чтобы не разочароваться, но знай меру и не смущайся ничем, что бы ты ни увидел в людях в такие моменты расслабления.

Все это написано в Патерике. Я имею в виду истории, а комментарии — они мои.

Однажды к святому Антонию пришли и сказали, что такой-то монах — очень хороший, он святой!

— Ну, замечательно! — сказал святой Антоний. — Я хочу его увидеть, что это за человек.

И вот как-то этот монах пришел к святому Антонию, тот стал его испытывать: то отругает, то назовет ленивым, эгоистом. Тут пришедший вдруг разгневался, рассердился, а святой Антоний сказал себе: «Так вот какой он святой! Стоило его разозлить и сказать пару слов, как от святости и следа не осталось. Из-за пары замечаний».

Святой обратился к нему и сказал:

— Отче, разреши мне сказать тебе что-то! Ты подобен селу, в котором все дома спереди разукрашены, фасады великолепны, и село кажется совершенным. Кто увидит его, оно представляется на первый взгляд образцовым, однако с заднего хода в него пролезают воры и разбойники, обкрадывают и опустошают его. У тебя такая внешность, такой фасад, что ты кажешься замечательным, но сейчас оказалось, что в тебе еще живы страсти, что ты не выносишь никаких замечаний и еще не познал смирения.

Святой Антоний не стал его ругать, а просто спустил с небес на землю:

— Я не буду тебя корить, но знай, что одно дело — как говорят о тебе люди, и другое — какой ты есть по сути. Ты хотел знать правду? Вот это и есть правда.

Правда откроется, когда произойдет разлад с братом твоим, когда заденут твой эгоизм, немного тебя разозлят, испортят твои планы, — вот тогда видно будет, проявишь ли ты благостыню и любовь. А когда тебя хвалят, ты, естественно, проявляешь всю благостыню, потому что тогда все люди добрые и святые, и тебе это нравится.

Цена твоей жизни открывается, когда другой тебя отругает, унизит, обидит, отвергнет, выплеснет на тебя свое раздражение. А если ты меня любишь и я тебя люблю, — тогда, конечно, это нормально, что мы с тобой ладим.

Весь вопрос в том, чтобы воры не похитили сокровище нашей души — святое смирение, в котором и кроется тайна духовной жизни…

Вот этот сегодняшний день — не какая-нибудь рутина, а что-то такое, что больше никогда не повторится на этом свете. Время проходит и уходит, но оно может принести тебе какие-нибудь неожиданности, новые послания, новое присутствие Бога в твоей жизни, новое ощущение Его благодати в твоей душе, чтобы ты пережил что-нибудь новое в своих взаимоотношениях с людьми, близкими, с любимым, ребенком, супругой (супругом), или же с братиями, если ты в монастыре, или с кем-нибудь из коллег, если работаешь. Время может принести что-нибудь новое — вот как его надо проживать и как думать, чтобы день твой обретал уникальный смысл, высшую ценность.

В одном месте «Октоиха», этой церковной книге, говорится: «Стань, душа моя, великим купцом»15. То есть надо научиться торговать временем, приобретать великое и быть не обычным торговцем, а крупным, иметь не маленький магазинчик в этой жизни, а большое «предприятие» в раю.

Но приветствую и тебя, сидящего в маленьком магазинчике. Говорю, что и ты, сидящий там, тоже можешь стяжать рай, как тот башмачник из Александрии, что стяжал Царство Божие. О нем сказано, что в очах Бога он был больше святого Антония Великого, хотя и был простым башмачником16. Молю Бога, чтобы и ты жил так же, как он.

Я радуюсь, когда вижу людей, правильно понимающих церковные вещи. Мне это очень нравится. Это же замечательно — жить в Церкви, быть христианином и знать, как правильно делать то, что делаешь, знать, почему ты христианин, знать, во что ты веришь, знать, почему ты делаешь то, что делаешь, улавливать не форму, а суть вещей. Конечно, без формы сути не бывает. У всех ведь плодов есть какая-нибудь оболочка, кожура, но мы же не будем останавливаться на оболочке, презрев суть нашей веры, суть Православия.

И сейчас, говоря о плодах и кожуре, я вспомнил, что написано в книге отца Ефрема Аризонского о его старце Иосифе Исихасте17, где сказано, что там, где они тогда подвизались, в Малом скиту святой Анны (они переходили с места на место), у них стояло апельсиновое дерево, и старец велел им есть апельсины с кожурой:

— И для экономии, — там не много было такого, что можно было бы поесть, — и для смирения и аскезы! Здесь, на Святой Горе Афон, все благословенно! Здесь все — благословение! Это ведь сад Пресвятой Богородицы. Так что будете есть их с кожурой!

Так они их и ели — и кожуру, и плоды.

Я уже говорил вам, что эта книга понравилась и мне лично, и всем, кто мне о ней рассказывал. На меня она подействовала очень отрезвляюще. Если хочешь бодрствовать, если хочешь, чтобы сон бежал от тебя, почитай эту книгу. В ней видно, какую борьбу вели люди, как усиленно подвизались они в мире сем, как много боролись. Но я сейчас не буду говорить об этой книге, это можно сделать в другой раз.

Мне очень нравится, когда я вижу людей, радующихся церковной жизни. И скажу тебе кое-что между нами. Нет ничего хуже, чем быть христианином, не зная, почему ты христианин. Это крайне мучительно, крайне изнуряюще — и для тебя, христианина, потому что ты мучаешься и терзаешься, не зная, зачем делаешь то, что делаешь, но и для других тоже — ты создаешь трудности и для других. Потому что то, что ты хочешь сказать и передать им, получается не нежным прикосновением к ним, то, что ты говоришь им, не становится невидимым переходом в их жизни, нет — ты расцарапываешь им душу.

Старец Паисий говорит, что когда хочешь почистить глаз ребенку, не хватаешься за щетку для посуды, потому что ею ты разодрал бы ему глазик, а берешь мягкий платочек или пальцем нежно притрагиваешься к глазу ребенка. Точно так же, когда не живешь как следует тем, о чем говоришь, у тебя все равно что оказывается в руках грубая щетка, с которой ты берешься исправить другого. А поскольку ты сам не живешь, как должно, тем, о чем хочешь сказать ему, то он начинается противиться. Он не слышит тебя так, как хотелось бы.

Поэтому было бы хорошо, чтобы мы воспринимали вещи красиво, жили церковной жизнью с удовольствием, наслаждением, красотой, благодатью, благоуханием, если хочешь. Вложи все хорошее в свой ум, чтобы смочь, когда подойдешь к другому, сказать ему что-то, показать что-то — и он бы почувствовал твою радость, почувствовал твою красоту, твою перемену, почувствовал твое счастье. И чтобы то, что скажешь ему, оказалось для него нежным прикосновением, и он это воспринял. Это было бы замечательно.

Но чтобы это произошло, надо, чтобы, прежде всего, ты сам понял, что то, чем ты живешь, безконечно велико. А ты сам понял, что значит, что ты Божий человек? Многие говорят:

— Наша религия — очень хорошая! У нас самая хорошая религия!

Для начала скажу тебе кое-что, и не пойми этого превратно. Мы привыкли к этому слову — «религия», но ведь наша вера — это не религия. И давай скажу тебе почему.

Существует очень много религий. А знаешь, что такое религия? Религия — это опыт, который совершает человек, чтобы достигнуть Бога. Мы говорим: «Это религиозное явление», — т. е. душа человека стремится достичь какого-то бога и создает себе бога, — потому у нас и существует столько религий. Это и значит религия: человек как-то представляет себе Бога, хочет вырваться за границы этой земли, он не выносит замкнутости в мире сем, не может превозмочь боль, болезнь, смерть. У него умирает ребенок — он не знает, как это превозмочь, слышит гром, видит молнию, обрушивается наводнение — он не знает, как объяснить себе это, и начинает что-то придумывать. Кто? Человек. Он создает религию, т. е. религия — это попытка человека из мира дольнего оказаться высоко, рядом с Богом. Это движение от земли к небу.

У нас, дорогие друзья, нет религии в этом смысле — мы живем Божиим Откровением. Наша вера, Церковь, Православие — не религия в том смысле, чтобы мы ее якобы создали, а Божие Откровение. Не мы создали себе какое-то представление о Боге. Это Бог Сам пришел, нашел нас и сказал невообразимые вещи, о которых мы и помыслить не могли. Мы сами не могли бы сказать такого.

Покажу тебе, например, как явствует из Священного Писания, что евангельские слова — не слова какой-нибудь религиозной группы. Почему? Это заметил старец Софроний (Сахаров). Наш Христос говорит: «Любите врагов своих!» (ср. Мф. 5, 44). Возможно ли, чтобы я, как человек, когда-нибудь сам сел и придумал эту заповедь? Невозможно. И одна только эта заповедь, одни только эти слова Христа доказывают, что Христос не простой человек, а Бог, потому что только Бог мог сказать нам это. Мы и представить себе не можем, как можно любить наших врагов. И возражаем Богу, и говорим Ему…

На днях одна женщина поспешила подойти ко мне в церкви и исповедать такое:

— Отче, прежде чем увидеть вас в официальный день Исповеди, позвольте сказать вам это, чтобы мне стало полегче.

— Что?

— Я была на свадьбе и встретила там близкого человека, с которым мы когда-то судились. Он протянул мне руку, а я не ответила! Развернулась и ушла!

Она не могла возлюбить этого человека, родственника, свою кровную родню — не могла возлюбить его. И тут приходит Христос и говорит нам, чтобы любили не просто друзей, родных, дорогих нам людей, а своих врагов. Ты такое видел? И одно только это, уже одно это доказывает, что пространство, в которое мы шагнули, — это пространство Откровения Бога, явления Бога. Сам Бог приближается к нам и дает такую мощную заповедь, которая стирает наши границы и простирает человеческую природу до высочайших точек, до которых только можно дотянуться. То есть Бог дает нам возможность подняться очень высоко благодаря Его силе, благодаря Его благодати. Потому что я начну отвечать Христу и скажу:

— Господи, да как же я это сделаю, когда я и своих-то иногда не могу возлюбить? Как я возлюблю врагов?

И Христос отвечает:

— Я даю заповедь — Я даю и благодать, Я даю тебе и силу сделать это. Сам ты не можешь! Без Меня вы ничего сделать не можете (ср. Ин. 15, 5)!

Видите? Очень важно чувствовать, что ты движешься в пространстве, где переплетаются Божественное и человеческое: мы живем в пространстве Церкви, где призваны превзойти человеческое, выйти за границы этой земли, этого творения — и прикоснуться к безкрайнему Богу, прикоснуться к любви, вечности, свету, добру, чтобы Божественные свойства Бога вошли в нашу жизнь. Это нелегко.

Было бы чудесно, чтобы другой ощутил этот вкус, стал чувствовать и догадываться, что «сейчас рядом со мной находится удивительный человек», который не просто верит, т. е. посвятил себя чему-то — как кто-нибудь посвятил себя йоге, буддизму, индуизму, — и у него есть какая-то религия — нет, мы ничему себя не посвящали, а просто упали в объятия Бога, Который явился в мире и призывает нас сделать большой шаг из противоестественного состояния в естественное, а оттуда — в состояние сверхъестественное. Чтобы у нас имелись Божественные переживания.

Поэтому я снова говорю, что мне очень приятно, когда вижу людей, понимающих, что Церковь — это не какая-нибудь религия, а движение, которое сделал Бог и нашел нас. Мы были — как бы это сказать? — мы были во мраке и тени, но обрели истину. Мы не знали, как найти Бога и как Его представить себе правильно. Спрашивали себя: «Каким образом существует Бог?» — но не узнавали Его. А Он пришел и нашел нас. Ты это понял?

Поэтому, когда кто-нибудь говорит тебе: «Да это говорят попы! А другие, такие же люди, написали Евангелия!» — ты скажи: «Но как же они их написали, когда даже те, кто поучает, сами этого не применяют? Тебя это ни о чем не заставляет задуматься?»

Да и я сам, говорящий это, тоже этого не исполняю. А почему? Потому что не я это говорю, я это просто передаю. Я сам не могу делать того, что написано в Евангелии, хотя читаю это каждый день, и в храме тоже читаю это и проповедую. А почему? Потому что Евангелие превосходит меня самого, потому что оно берет меня за руку и поднимает в безконечность, которой я не могу достичь.

Бог делает это. Поэтому, когда в Евангелии написана какая-нибудь заповедь, она не исходит от какого-нибудь человека, заинтересованного в том, чтобы тебе что-то сказать, или стремящегося добиться чего-то при твоем посредстве, направить тебя, руководить тобой, контролировать твою личность, твои эмоции, инстинкты, желания. Эти вещи говорит не какой-нибудь человек. Сам Бог говорит это, Творец говорит, Тот, Кто создал тебя, говорит, Тот, Кто знает тебя как никто. Понимаешь?

Разве Создавший тебя не знает тебя? А разве не Бог тебя создал? Давай-ка спрошу тебя: а где ты был несколько лет тому назад? До того как родиться. Где ты был? Где ты был до того мгновения, когда твои родители соединились, ты был зачат и вошел в утробу своей матери? Где ты был? Где?

Когда я думаю об этом, у меня ум за разум заходит. Ведь существует дата, до которой меня не было. Есть конкретный момент, одна секунда, в которую я был зачат в утробе моей матери и стал существовать. А где я был до того, как родиться? Тот, Кто создал меня Своими руками, Кто создал Адама и всякого нового, рождающегося человека, — Этот Бог и говорит в Церкви. Он дает заповеди, Его мы любим, ради Него ходим в церковь, и в этом смысл нашей веры — приблизиться к Тому, Кто всегда существовал, существует и будет существовать. Не здания, не священники, не рясы, не формы, не что-нибудь наружное, а суть.

Поэтому, когда другой видит, что ты человек, который постиг суть вещей, а если и не постиг, то метишь в самую суть, и понимает, что ты в жизни исполняешь и формальные обязанности… Как мы говорим (монахи говорят):

— Что ты делаешь?

— Мне сейчас надо исполнить свою обязанность.

Они исполняют свое правило: поклоны, пост, молитву, бдение, четки, все такое. Хотя это и называется формальными обязанностями, но они их не оставляют, потому что знают, что через них мы прикасаемся к безкрайнему Богу, Который выше любых схем, цветов, идей, фантазий, выше всего человеческого.

…И когда ближний увидит, что ты подходишь к нему с этим чувством, с этим духом безкрайности, с этим благоуханием рая, с тем особенным, что несешь в себе, и когда твои глаза, как говорит старец Паисий, сияют оттого, что видят хоть лучик, исходящий от лика Христова и рая, другие это понимают и принимают тебя всерьез. Потому что понимают, что ты тоже всерьез отнесся к одному очень важному вопросу — вопросу нашего спасения, вопросу моей души, вопросу о том, зачем я живу, куда иду, куда уйду? Как я буду жить сейчас, всегда и после смерти — но и сейчас тоже. Понимаешь?

Когда говорю я или ты, другой против нас восстает. А когда говорит какой-нибудь святой человек, такой, у которого есть благодать Святого Духа, благодать Божия в душе, его слова нас трогают. Он может сказать нам и что-нибудь суровое, например:

— Оставь эту девушку! Это нехорошо — то, что ты делаешь! Эта связь, которую ты завел, — грех. Вы ведь не женаты!

Человек слышит это от святого, и душа его смягчается. А услышит от тебя или меня — и начинается злиться. И говорит:

— Да оставьте вы меня в покое! Я буду делать то, что хочу! Это говорите вы!

Как жаль. Как жаль! И ты говоришь себе: «Он не слышит. Как жаль (это я о себе говорю), что я не убедил его в том, что то, что я говорю, — это Божественное, а не мое, не человеческое, не моя настырность. Это не человеческая, а Божественная заповедь».

Мало говорить другим о Божественных заповедях, главное — говорить о них по-Божественному. Понимаешь? Люди потому и не меняются.

Евангелие существует, проповеди произносятся, беседы выслушиваются, делаются заявления, читаются окружные послания, а люди не меняются. Потому что здесь недостает не знаний и информации, а благодати, которая прошла бы через это оглашение. Оглашать значит вот что: я издаю звук, который входит в ухо другого, — некий звук, ты слышишь голос, но голос этот должен давать сладкий толчок, который коснется другого и повлияет на него.

Мы говорим, а нас никто не понимает, никто не придает нам значения, потому что мы еще не поняли, что существуем в пространстве Божественных откровений и явлений. Это я говорил вначале. Когда ты это поймешь, то всё воспримешь иначе и скажешь:

— Ах, мой друг! Сейчас говорит не священник, не духовник такой-то, не батюшка такой-то и так далее, а Сам Бог говорит через него!

Бог, Который является не моим изобретением, не плодом моего воображения, но Откровением. Небеса распахнулись, и Бог сошел на землю. Бог Сам пришел и нашел нас. Мы в слепоте своей не знали, куда идти, во что верить. Любили животных и стали обожать их, обожествлять, стали превращать творение в бога, а Бог пришел и открыл нам истину. Слова Христа Божественны.

Если мы поразмыслим обо всем, что переживаем в Церкви, если как следует, правильно усвоим себе это и поймем, что пространство, в котором движемся, — это Божественное пространство, а то, что мы говорим, — это не человеческое, тогда перестанем притеснять других, даже самих себя, и не будем ощущать никакого давления.

Я не ощущаю давления в Церкви. Я не могу оставаться там, где чувствую давление, где задыхаюсь, — вот это я подразумеваю под давлением: когда я чувствую, что задыхаюсь, что не могу там находиться, что не выношу этого. И я не хочу, чтобы ты становился Божиим человеком, если ты этого не выдерживаешь. Если ты чувствуешь то, что некоторые называют удушьем:

— Но я не выдерживаю в церкви!

— Не выдерживаешь в церкви? А что ты имеешь в виду?

— Я не могу найти общий язык с мамой!

Вы видели? Заметьте явные ошибки. Иначе говоря, для него Церковь — это его мать, это то, что она говорит ему и как она говорит. И знаете, что я ему сказал?

— Согласен! Я с тобой согласен! И маме твоей тоже скажу об этом, когда она придет!

Невозможно, чтобы этот печальный результат был, так сказать, церковным, невозможно, чтобы Богу хотелось видеть тебя таким, невозможно, чтобы Бог наш, Сладчайший Иисус (как говорит св. Никодим Святогорец в своих молитвах18), ходивший по земле, евший и пивший с нами и бывший вместе с нами в боли и радости, к Которому шли и льнули детишки, радовались Ему и не хотели от Него уходить, — разве возможно, чтобы это Христос вынуждал тебя сейчас сказать: «Я задыхаюсь и не выдерживаю в церкви»?

Я сказал ему:

— Надо отличать одно от другого: одно говорит твоя мать, а другое — Христос!

Или даже она может говорить то же самое, что Христос, но только говорит это по-другому — и вынуждает тебя сопротивляться, нервничать, бунтовать и уязвляться. Разберись в этом. Ты ведь уже не маленький.

Она говорила и что-то другое, и ты тоже возмущался, но только не стал бросать всего тут же, а сделал правильное движение. И сейчас я тоже хочу, чтобы ты поднял бунт, восстал и против матери, и против отца, и против меня, против кого хочешь, но только чтобы ты поднял хороший, правильный бунт. Я хочу, чтобы ты взбунтовался, но только не бросая Бога, не бросая Церкви, потому что это уже называется не бунтом, а самоубийством, и тогда ты реально задохнешься, реально себя погубишь.

Я хочу, чтобы ты сказал себе: «Я не принимаю этого Христа, Которому ты учил меня, потому что это не Христос. Я протестую и стараюсь Его найти». Кого? «Истинного Бога, истинного Христа, не Того, о Ком меня учили неправильно, не Того, Кого мне всегда преподносили как гневающегося, ругающего, карающего, постоянно наказывающего, Кто всё называет грехом, Кто не позволяет смеяться, не разрешает идти никуда, Кто не допускает, чтобы тебе было приятно, и не дает порадоваться ничему».

Здесь происходит путаница, ошибка, мы исходим из неверных посылок и всё запутываем, сбиваемся с толку сами и угнетаем детей и самих себя. В нас борются противоположные чувства, мы раним себя сами и раним других, и всё это — «во имя Христа».

В другой раз я расскажу тебе о том, что все хорошее, чего ты хочешь, — того же хочет и Бог, всего хорошего, чего ты по-настоящему хочешь. Но когда я говорю «ты», то имею в виду твое подлинное «я», не правда ли?

Приведу тебе пример. Пьяный хочет пить еще, чтобы напиться еще больше. В этот миг для него самое лучшее — это пить, и если сказать ему: «Ты пить не будешь!» — он весь измучается. Я не это имею в виду, когда говорю, что все хорошее, чего ты хочешь, этого же хочет и Бог, потому что этот пьяный человек сейчас не функционирует естественным образом, он сейчас не такой, каким создал его Бог. Это нездоровое явление, хоть он и считает его здоровым.

Итак, давайте проясним ситуацию, но только по-хорошему. То есть ты хочешь ощущать любовь, тепло, нежность, надежность, доверие, силу, славу, власть — это слова очень хорошие и даже церковные, они существуют в Церкви. «Прославляющих Меня прославлю», — говорит Господь (ср. 1 Цар. 2, 30). Он говорит о славе. Бог хочет, чтобы у нас была слава, но какая слава?

Что такое истинная радость? Кто хочет той радости, о которой ты говоришь: «Я хочу быть счастливым и думаю, что в той жизни, которую веду, я стану счастливым»? Ты ли, твое ли подлинное «я», реальные ли потребности твоей души хотят этого — или, как в случае с пьяным, — страсть, безсилие, болезнь, зависимость, которую ты у себя создал, пристрастность? Понимаешь?

Я согласен, что Бог не хочет, чтобы ты ощущал гнет, но должно стать так, как хочет Бог, чтобы ты достиг определенного состояния, о котором мы уже говорили: из противоестественного состояния перешел к естественному — и из него стремился к сверхъестественному. Противоестественное состояние — это когда я, например, ненавижу своего брата. Это не естественно, а противоестественно: своего брата нельзя ненавидеть. Отсюда я должен достигнуть естественного, того, что делают животные: любить хотя бы тех, кто любит меня, — а оттуда перейти в сверхъестественное состояние: любить даже убийцу брата своего и простить его, как сделал это святитель Дионисий Эгинский19. Это сверхъестественно, т. е. нам предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем достигнем хотя бы естественного состояния.

Действительно, надо немного заставить себя, иначе не получится, но сделать это надо добровольно. И в этом большая разница — сделать это не потому, что так сказала тебе мать, и не потому, что так сказал тот и иной человек, давя на тебя, отчего душа твоя задыхается.

Один человек пришел ко мне и говорит:

— Я курю и пришел, чтобы вы дали мне заповедь (бросить курить)!

— Какую заповедь? Скажи мне! Единственная заповедь, которую я могу тебе дать, — это очень сильно любить Христа! Любить Христа!

— Нет-нет, я курю и хочу, чтобы вы дали мне заповедь бросить курить! Чтобы вы сказали мне это. Чтобы дали мне заповедь, и я бы чувствовал, что вы даете мне заповедь.

— Другими словами, ты хочешь чувствовать кнут на спине? Тебе это нравится? Приятно? А я не хочу таких перемен, которые совершаются на таком основании духовной жизни. Я рад, что ты хочешь подвизаться, рад, что ищешь побуждения, но только не хочу, чтобы твоим побуждением было наказание, страх или моя строгость, но чтобы это была любовь!

И знаешь, что тебе надо сделать? Когда идешь курить, надо чувствовать Господа рядом с собой, говорить с Ним в молитве и любить Его. В тот самый миг, когда куришь, — постараться возлюбить Христа. Если можешь любить Христа — и курить, если в тот час душа твоя может растрогаться от Христова присутствия, а ты все равно будешь курить, — кури. Но только я хочу, чтобы оттого, что ты чувствуешь Христа, это постепенно прекратилось благодаря твоему подвигу любочестия, из любви ко Христу, из желания благоугодить Христу и доставить Ему радость. А не от заповедей такого рода — принуждающих, давящих, — потому что в какой-то момент ты против них восстанешь.

— Ну что, вы дадите мне заповедь?

— Нет! Заповедь такая, чтобы ты любил Христа, и курение прекратится! Ты бросишь его понемногу, любя Христа!

И знаете, после этого он сам стал бороться, принуждать себя, но уже с другим настроем. Впрочем, и я, и ты, получивший диплом, разве не напрягался, когда поступил на факультет, который тебе нравится? Тогда напряжение воспринималось не как напряжение, а как приятное чувство.

Вот кто-нибудь заходит в компьютер, бродит там и находит все что угодно, заходит сюда, заходит туда, использует всяческие программы, изводит себя, проливает семь потов, не спит по ночам, тратит безконечные часы — разве он не напрягается? Напрягается. А какая разница между ним и мной, не разбирающимся в этом и мучающимся! Я же всё забываю, записываю каждый шаг на компьютере, чтобы не забыть следующее действие. Ну не понимаю я ничего в этих вещах! А разница в том, что он делает это с удовольствием, любовью, наслаждением — и радуется этому. Он может сидеть по семь часов перед компьютером и наслаждаться, а я позанимаюсь этим полчаса, чтобы чему-то научиться, и тут же устану, у меня разболится голова. Понимаешь?

Церковь — это пространство, где ты не чувствуешь давления. Я не хочу, чтобы ты чувствовал, что на тебя давят в Церкви. Единственное, в чем хочу, чтобы ты чувствовал давление, — это Христова любовь, т. е. чтобы ты чувствовал нежный нажим, что «Христос любит меня, но не давит». Ничего обязательного. Чтобы ты сделал что-нибудь насильно? Вынужденно? Да никогда. Вот что я имею в виду, говоря «ничего обязательного». Всё добровольно.

Ты собрался стать монахом, и тебя спрашивают:

— Сам ли ты на это идешь? Не привели ли тебя? Не промыли ли тебе мозги, не раскаешься ли ты в этом потом?

Ты встаешь на очень тесный, трудный и суровый путь с чрезвычайно многими лишениями. Становишься монахом — у тебя нет телевизора, денег, мобильного телефона, роскошной еды, машин, разнообразных вещей. У хорошего монаха ничего этого нет. И Церковь его спрашивает:

— А свободно ли ты приходишь?

— Свободно.

— Ты в этом уверен?

— Уверен!

— Подумай еще раз!

— Думаю еще раз.

— Хочешь ли?

— Да! Богу содействующу, честный отче!

И потом видишь настоящего монаха, который радуется, хоть у него ничего нет. И говоришь:

— Ну что, дитя мое, не чувствуешь ли ты сейчас давления?

Однажды мы с учащимися одной школы поехали на экскурсию и остановились в монастыре, чтобы поклониться святыням. И один ребенок спрашивает у монаха, сопровождавшего нас:

— У вас тут что, нет телевизора?

Монах ответил:

— Нет!

Было очень смешно слышать это в монастыре, в умилительной атмосфере. Мы стояли в соборном храме, монах объяснял нам всякие вещи, и тут этот ребенок в своей невинности, простоте и искренности спрашивает:

— У вас здесь что, нет телевизора? И вы никогда не смотрите телевизор?

— Нет!

Он опять спрашивает:

— И вы такой радостный? Вам что, не скучно без телевизора?

— Нет!

— А почему?

Потому что я этого хочу и делаю так! Хочу и делаю, и знаю, почему делаю это: потому что вместо того, чтобы смотреть телевизор, я смотрю на Христа в своей молитве, потому что вместо того, чтобы мои глаза сквернились телевизором, они наполняются слезами, когда я молюсь, и это невероятно прекрасно. Слезы на молитве самые сладкие. Ты ощущал их вкус? Тогда понимаешь, что я имею в виду. Не ощущал? Потому и не понимаешь. Поэтому нам говорят о чем-нибудь, а мы думаем: «Да как же это возможно? Так не бывает! Тяжелое же иго — эта жизнь, которую вы ведете!»

А мы никого не заставляем и никому ничего не навязываем, и поскольку делаем это добровольно, то этим наслаждаемся.

Другой ребенок спросил:

— И вы вообще не едите мяса? Даже на Пасху? Вы не запекаете мяса?

— Нет!

— Да ладно, а что вы едите на Пасху?

— По большим праздникам — рыбу. Хорошо приготовленную. Но мяса не едим!

— Ой! Это очень трудная и непосильная жизнь! — говорят дети.

Когда чего-то не любишь, когда делаешь что-нибудь, не зная, зачем это делаешь, когда смотришь на внешнюю сторону, не зная, что за ней скрывается Личность, и когда твой подвиг не получает личностного характера, — тогда он подобен йоге, где говорят: «Хочу достичь определенного уровня, хочу превозмочь сон, превозмочь голод, превозмочь плотские желания, превозмочь биологические нужды» и т. д. Но это не наш подвиг! Наш подвиг — прикоснуться ко Господу, прикоснуться ко Христу.

Это мне сказали на Святой Горе Афон, когда я спросил:

— Зачем вы пришли на Святую Гору? Какой была ваша цель?

Это сказал мне один монах, 83-летний монах, в скиту святой Анны:

— Моя цель — хоть раз в жизни смочь прикоснуться к Христовым ногам, припасть к ним, обнять и облобызать их, прикоснуться ко Христу!

Как же мне это запало в душу! Он сказал это в 1986 году, а я до сих пор это помню. Он не сказал, что его цель — поститься, научиться бодрствовать по ночам, молиться по четкам, класть поклоны, научиться еще чему-нибудь. Ничего из этого. Не это цель. Цель — это Личность, цель — Иисус Христос, Божий Сын. Он наша цель, Его я ищу в подвиге, который совершаю, и ради Него пощусь, не ради цели, а ради Него. Ради Него добровольно напрягаюсь, и мне это приятно. Я не мазохист, не садист, но наслаждаюсь этим напряжением, потому что радуюсь тому, что делаю. И, напрягаясь, я в то же время наслаждаюсь чем-то высшим, чего ты представить себе не можешь.

Я не виню тебя, не понимаю тебя превратно, но, с другой стороны, и не завидую тебе, когда смотришь на меня с таким недоумением, а иногда даже сочувствуешь мне, потому что ты не можешь почувствовать того, что чувствую я. Но то, что чувствуешь ты, я уже чувствовал. Ошибки, неудачи, грехи — мы все их совершаем, мы все знаем, что такое жить без Бога, и все знаем, что значит совершать грехи, разные грехи. Мы все совершаем грехи. Не правда ли? Но кто не вкусил Христа, тот не может понять, что значит подвиг, что значит сладость подвига и как это замечательно.

Один человек пришел к святому Антонию Великому (не уверен, что передаю это точно) и сказал ему:

— Отче, скажите мне, чтобы я что-нибудь сделал!

— Клади немного поклонов.

— Ой, я не могу класть поклонов.

— Ну хорошо, тогда молись без поклонов.

— Молитва? Да вы знаете, когда я молюсь, я все время зеваю, и меня одолевает дремота.

— Тогда читай Псалтирь!

— Псалтирь? От нее у меня начинает болеть голова.

— Подавай немного милостыни бедным!

— А у меня нет лишних денег, я откладываю их для детей.

— Так что же ты хотел бы сделать, дитя мое? Ты вообще хочешь совершать подвиг?

— Да, скажите мне, какой подвиг совершить?

— Но я же называю тебе один — ты не можешь, называю другой — ты снова не можешь! Видишь, здесь ведь такое разнообразие. Говорю тебе, чтобы ты выбрал что-нибудь, предлагаю десять вариантов, а ты не можешь ничего!

Ему все казалось трудным. И тогда святой Антоний сказал своему ученику, бывшему там:

— Отче, свари немного каши этому человеку. Свари немного овсяной каши: он болен, ему плохо!

— А почему я должен есть овсяную кашу?

— Потому что тебе плохо. А больные едят кашу. Тебе надо есть кашу, потому что ты не можешь ни молиться, ни псалмы читать, ни поклоны класть. Что ты вообще можешь?20

Понимаешь, что я имею в виду? Да, с одной стороны, в Церкви мы не чувствуем давления, не задыхаемся, однако совершаем любочестный подвиг. Так что же мы делаем? То, что можем. Можешь делать что-нибудь немного — сделай это.

Это сказал старец Паисий одному молодому человеку, жаловавшемуся ему:

— Я совершаю грехи!

— Сказать тебе что-то? Ты можешь отсечь такой-то грех, который совершаешь?

— Нет.

— Тогда ладно, оставь этот грех. У тебя есть этот грех, и он тебя терзает. А можешь подавать немного милостыни?

— Могу.

— Подавай! А в церковь ходить можешь?

— Н-у-у, не постоянно.

— Хорошо, раз в две недели можешь?

— В две? Не всегда.

— Ну ладно! В две, когда можешь, а не можешь — так в три. Но чтобы не больше трех пропусков. Будешь ходить в церковь через воскресенье!

— А тот грех, о котором я вам говорил? Я ведь не могу, мне от него тяжело!

— Оставь этот грех! Делай то, что можешь.

— И согрешать?

— Смотри, я не говорю тебе, чтобы ты согрешал, не даю тебе заповедь согрешать, но и не трогаю того, чего не можешь. Начиная строить, поищи основание, на которое тебе можно было бы встать. И в сердце у тебя много хороших оснований, т. е. у тебя есть немного смирения, немного любочестия, есть и благородство души, есть благое произволение. Поэтому делай то, что можешь, а о грехе, который не можешь отсечь, — Бог увидит твои добрые дела, которые совершаешь, и поможет тебе отсечь и его.

— Да, но я же не знаю, что мне делать!

Мы понимаем, что, чтобы войти в Церковь, надо себя поприжать, чтобы все это сделать. Это делали святые и передали нам это как атмосферу, в которой они существовали. Ни один святой не написал того, что написал, задыхаясь от чувства вины, терзаний, т. е. вынужденно. Например, святые говорили: «Совершим бдение!» — и наслаждались этим. А ты слышишь о бдении, и у тебя тут же голова начинает кружиться: «Да возможно ли это?»

Как-то я ездил на Святую Гору и потом рассказал кому-то, что всенощное бдение там продолжается с девяти вечера до четырех утра, а он, услышав это, заболел. Смотри, не сделай и ты этого! Заболевать из-за этого — значит, время твое еще не пришло. Это вершина, до которой ты дотянуться не можешь. А докуда ты дотягиваешься, дитя мое? Можешь ты сделать пару шагов? Так сделай два шага и попадешь в рай. С двумя шагами попадешь в рай, хоть и не дотягиваешься до вершины, поскольку вершина еще не для тебя. Ноги твои еще не окрепли.

Вот это мне и нравится в Церкви — свобода и добровольные подвиги, которые тоже совершаются свободно, из любви ко Христу и из любочестия. Не подумай, будто понял меня неправильно и я разрешаю тебе делать что хочешь. Нет, ты делай всякое доброе дело, которое можешь! Сделай то малое добро, которое можешь. Помоги себе немного, подтолкни себя, дай толчок своей душе тем, что ты можешь сделать.

Наш Бог безконечно добр. Он не как твой отец или мать, которые скажут тебе:

— Если не будешь поститься весь Великий пост, попадешь в ад!

В той книге о старце Иосифе Исихасте, о которой я говорил тебе вначале, написано, что он постился по 40 дней не только в великопостную Четыредесятницу, но и по другим поводам в течение года. Не только перед Рождеством Христовым и Успением Пресвятой Богородицы, но и, кроме этого, ради каких-нибудь больных, ради чего-то, что терзало его. Постился он больше обычного, но добровольно, испытывал боль, но он хотел испытывать боль, утруждал себя, но хотел себя утрудить. И в книге то и дело говорится: «Мы ощущали такую радость! Вели такую борьбу, и нам была такая радость!» Благодаря добровольной борьбе.

Мне это очень нравится в Церкви. И, между нами говоря, я для этого и становился священником. То есть то, что я сделал, — это не формальный шаг, а что-то такое, что мне нравится.

Другой может посмотреть на это и сказать:

— Ой, как же тебе не повезло в жизни! Как ты почернел, сочувствую тебе!

Хотя, честно говоря, мне мало кто сочувствовал. Обычно мне завидуют и говорят:

— Это замечательно — то, что ты сделал! Молодец, что стал монахом!

Но кое-кто может и показать, что ему жаль тебя. Да что ты меня жалеешь, когда я радуюсь тому, что делаю! Мне это нравится! Ведь я тоже чем-то наслаждаюсь. Потому что жизнь не может идти вперед без наслаждения. Если ты не наслаждаешься хоть чем-нибудь малым, если не радуешься чему-то, если не ощущаешь сладости в себе хотя бы из-за чего-нибудь малого, ты не можешь продолжать жить и бороться за жизнь. И я тоже наслаждаюсь — когда говорю, говорю и говорю, не останавливаясь…

Господи, продли милость Твою знающим Тебя21. Нам хочется еще, нам не хватает малого, мы хотим большего, необъятного, безкрайнего, мы хотим Тебя.

Господь даровал нам время этой жизни. Жизнь — великое дело. Все происходящее делается к нашему благу, поэтому ты не расстраивайся. Если посмотреть, из-за чего ты расстраиваешься, то окажется, что причина в том, что не все бывает так, как ты хочешь. Но если бы ты был душой как ребенок, то радовался бы в этот час, потому что ребенок всегда радуется; особенно когда мал, он все время радуется. Только когда вырастет и у него начнут появляться несбывшиеся желания, когда не получит того, чего хочет, он начинает расстраиваться.

Например, он видит чей-то мячик и говорит: «Я хочу его! Он мой!» — и, если не дашь ему этот мячик, он начинает плакать. Хотя когда-то, когда был младенцем, он все принимал в жизни, и что ему ни дашь, только радовался. Но когда немного подрастет и начнет чувствовать: «Это мое!» — и в нем возрастет его эго, это эгоистичное «я»… Потому что существует и хорошее «я», оно — это мы сами, наша идентичность. Но когда возрастает плохое эго, у нас начинаются всякие неприятности, и мы перестаем радоваться жизни. А если бы принимали всё, что дает нам Бог, как из рук Божиих, изумляясь и говоря: «Ой, это сделал Бог? Он дает мне это? Я принимаю всё, я не сужу Бога!»

«Да ты что, безумный?» — скажешь ты. Да, пред Богом я хочу быть безумным. Пред Богом я не хочу иметь этой демонической «образованности», не хочу судить Бога, не хочу судить о том, что Он дает мне, а чего не дает, что отнимает, а что прибавляет. Господь — мой Бог, я Ему поклоняюсь и служу, я не могу делаться Его судьей, обличать Его.

Как хорошо быть пред Богом как малое дитя, как невинное создание, как глупенький. Извини за это слово, но оно очень хорошее: «Как глупенький пред Богом». Пред Тобой, Господи, я не умный, я не хочу быть умным пред Тобой, я хочу быть простодушным. У простодушного человека, положившегося на Бога, есть эта радость, он каждый день принимает жизнь как дар из рук Божиих. А когда тебе дают подарок, ты ведь не расстраиваешься, а радуешься. Любой подарок несет в себе удивление, внезапность, очарование новым, неожиданным, уникальным.

Мы потому должны быть радостными, что Бог и сегодня что-то думает о нас, о тебе, Он занимается тобой. «Но я испытываю боль!» Да, знаю, что и ты слушаешь, ты, страдающий сейчас, но это страдание тоже означает, что Бог занимается тобой22.

«Но я испытываю боль!» Да, ты испытываешь боль, потому что, когда Бог прикасается к нам, Его прикосновение часто означает боль. Мы ощущаем Божие прикосновение иногда как ласку, а иногда как боль — в зависимости от того, что в нас должно исправиться. Иногда Он хочет сделать нашу душу более тонкой, в другой раз — отсечь что-нибудь лишнее, а в третий — хочет обтесать наш эгоизм, исправить его, очистить нашу добродетель, чтобы она стала еще чище и засияла. Я не знаю, чего хочет Бог, но знаю, что Он тобой занимается. Ты достоин того, чтобы Бог занимался тобой. Это великая честь.

«Но, по-моему, — говоришь ты, — Он все равно что дает мне затрещину». А даже если и дает тебе затрещину, ты поцелуй Ему руку, которая бьет тебя. Поймай ее в тот миг, когда она тебя ударит, и поцелуй! Бог тебя колотит, а ты негодуешь из-за этой руки?

Ну ладно, я знаю, что выражаюсь романтически и все приукрашиваю, но если хорошенько подумать, то мы увидим, что все так и есть: это никакая не романтика, а правда. Затрещина от Бога — это очень хорошо. Так и люди иногда дают затрещину своему ребенку, и если это ему во благо, он приходит в себя и осознаёт это. Лишь бы затрещина, которую даешь, не была от нервов, оттого, что ты вышла из себя и срываешься на ребенке, а от любви.

Да, бывает и затрещина с любовью, бывает такая затрещина, когда из руки исходит благодать, молитва, забота:

— Я люблю тебя и бью! — говоришь ты ребенку. — Опомнись!

Опомнись, я тормошу тебя! Цель затрещины — чтобы ты пришел в себя, а не чтобы я тебя возненавидел.

— Я люблю тебя, разве ты не понимаешь? Разве ты не видишь, что у меня глаза красные после безсонной ночи? Я молюсь о тебе, — говорит мать ребенку, — поэтому и бью, поэтому и колочу тебя. Да, я тебя приласкаю, поцелую, но и взбучку тоже дам.

Вот и Бог делает то же самое. Так что давайте не будем плакаться.

При этом в затрещинах Бога, если мы посмотрим на эту руку, ударяющую нас, в середине есть отверстие. Не забывай об этом. Когда захочешь вскрикнуть, Господь показывает тебе Свою прободенную гвоздями руку и говорит:

— Моя рука не бьет просто так. Я ничего против тебя не имею, но нам надо вырвать это, излечить это, тебе надо пройти через это испытание. Иначе не получится, деточка Моя, в жизни надо испытать боль. Я хочу тебя спасти.

Помните случай со слепорожденным в Евангелии, которому Бог даровал зрение? Когда ученики спросили Его: «Кто в этом виноват: он или его родители?» — Господь ответил:

— Вопрос не в том, кто виноват, а в том, что этот человек — вы смотрите на суть, на то, что будет дальше, — он ведь прославит Бога, и дела Божии явятся на нем. — И Господь говорит: — Доколе Я в мире, Я буду работать (ср. Ин. 9, 1–4).

Бог постоянно работает через Духа Святого. Мой Отец работает до сих пор.

Бог всегда работает. Но и Сын Божий всегда работает, потому что сейчас Он посреди нас. Пресвятой Дух всегда трудится, Он совершает все.

Кто же тогда позвал Христа, чтобы Он пришел? Да никто. Слепорожденный не видел, потому и не мог позвать на помощь, он мог просто издать крик и спросить:

— Меня кто-нибудь слышит?

На стенах пишут иногда: «SOS! Меня кто-нибудь слышит?» Наверняка какие-нибудь анархисты. А что значит SOS? «На помощь! Меня кто-нибудь слышит?»

Да, слышит. Бог тебя слышит, но надо, чтобы и ты осознал этого Бога, Который приходит, чтобы найти тебя. Надо, чтобы ты понял, с Кем говоришь, чтобы понял, Кто совершит для тебя чудо.

Когда будешь искать помощи, поищи ее у Бога и призови Его. Но часто Он приходит и без того, чтобы ты Его звал, потому что ты так слаб, что и позвать Его не можешь. Однажды я сказал одной матери, у которой было много проблем, чтобы она попросила помощи у Бога, а она мне говорит:

— Отче, да я и молитву вознести не могу, у меня нет сил!

Я ей сказал:

— Тогда положитесь на Бога, отдайте Ему свои боль и слезу.

— Да у меня и слез больше нет, они высохли.

— Ну тогда скажу вам так: то, какая вы есть, и будет молитвой.

Вознеси свой молитвенный зов, и если не можешь достигнуть Христа молитвой, Он Сам к тебе придет. Это Его час. Значит, поскольку ты исчерпал силы, пришло время Богу прийти к тебе, и Он придет.

«Сказав это, Христос плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому» (ср. Ин. 9, 6). Подожди. Извини, Господи, Ты что, берешь пыль — и что делаешь с нею?

— Я делаю глаза.

— Глаза?

— Да.

Один ребенок не верил в Бога, и ему сказали:

— Ты веришь в Бога?

— Нет.

— Тогда я хочу спросить тебя. Ты меня сейчас видишь, да?

— Да, вижу.

— А глаза, которые у тебя есть и которыми смотришь на меня, они твои?

— Мои.

— А кто их создал?

— Мои родители. Они ведь меня создали, кто ж еще?

— То есть твои родители знали, как создавать глаза? Нет, это не они создали твои глаза. Мать зачала тебя однажды в утробе своей, но не создавала твоих глаз. Это говорит о том, что твои родители — не Бог, они ничего не создают из ничего, а Бог через них создает первую клетку жизни, эмбрион. Так?

— Да.

Так кто же создал глаза? Бог. Бог знает, как создавать глаза, потому что Он создал мир, вселенную, мироздание. И сейчас Христос, Господин всего мира, показывает это очень ясно — Он создает глаза из пыли и слюны. «Господь создал человека из праха земного», — говорится в Ветхом Завете (ср. Быт. 2, 7). Господь создал Адама и Еву из пыли, и сейчас Сын Божий берет пыль и создает глаза.

— Кто Ты и как творишь такие вещи? Как создаешь глаза, Ты как создаешь органы?

— Я Тот, Кто «сказал, и стало так» (ср. Быт. 1). Создатель. Только Я один могу сделать это — взять пыль, потому что делал это и знаю как.

— Когда?

— Когда создавал Адама. Целое тело, всё в нем. Я Творец всей красоты, но человека создавал Своими руками. И сейчас опять использую Свои руки. Я мог бы сказать: «Ты слепой? Благословляю тебя прозреть! Да будет свет!» — чтобы ты увидел свет. Но поскольку ты — творение Моих рук, Я хочу пробудить в тебе воспоминание о том сотворении, чтобы ты понял, что Я не случайное лицо, а Тот, Кто создал Адама и Еву.

Этот же Бог создает сейчас глаза, Он влагает палец в глазницы слепорожденного и велит ему пойти умыться. Тот пошел, вернулся, прозрел и обезумел от радости (ср. Ин. 9, 7). А если ты вложишь палец в глаза кому-нибудь, ты его не исцелишь, а повредишь, сделаешь его зрение хуже, чем было.

— Да, — говорит Господь, — Я исцелю тебя таким способом.

Это нелогично. Но логики мира сего не существует, когда перед тобой Христос. Когда перед тобой Христос, логика мира сего повинуется Ему, она кланяется Господу и отходит в угол. Или восхищается Им и говорит:

— Господи, я существую, пока Ты не появишься. А когда появляешься, я уступаю место Тебе, моему Творцу. Ты Творец этой логики, но Ты источник и Божественной логики, по которой думают иначе, и вместо слепоты наступает прозрение.

Святые экзистенциально и глубинно подходят под этот евангельский случай. Это касается и тебя. И скажу почему, не думай, что мы так далеки от этого. Ты говоришь Богу:

— Господи, я хочу стать христианином! Хочу, чтобы Ты поселил меня в Своем Царстве!

Кто-то сказал мне:

— Я хочу маленького местечка в раю, хотя бы уголочек!

— Ты это серьезно говоришь?

— Да, серьезно говорю: я хочу попасть в рай, хочу стать счастливым.

— Ты серьезно?

— Серьезно!

— Ну смотри! Когда скажешь это, когда ты скажешь Богу: «Я хочу спастись, хочу попасть в Твое Царство, хочу увидеть немного света, хочу, чтобы моя жизнь освятилась!» — и попросишь этих великих дел у Бога, Господь совершенно всерьез воспримет твои слова, и ты уже должен будешь принимать ту тактику и воспитание, которые Господь будет применять к тебе.

— Да какую же тактику Он будет применять ко мне, если я молю Его о счастье?

— Да, ты ищешь счастья. Но на другой день после того, как стал молить Его о счастье, попадаешь в аварию. Может, ты и не поранился, но машине твоей конец. Немного погодя у тебя заболевает родственник, и надо идти в отделение интенсивной терапии сдавать кровь, потому что положение его очень серьезное. А через год при осмотре врачи обнаруживают в твоем организме какое-то пятно. Пятно? Опухоль? Не знаю, потом видно будет. Проблемы множатся, а к ним добавляется и увольнение с работы, и ты говоришь:

— Прости, Господи, но о чем я Тебя молил? Не понимаю…

— Да, Я помню очень хорошо, о чем ты Меня молил. О чем же ты Меня молил, дитя Мое? Не о счастье ли?

— Да, а что Ты мне даешь? Я молил о счастье, а вместо этого заболевает близкий, потом умирает тот-то, потом я попадаю в аварию, потом меня увольняют, и в конце концов заболеваю. Что это такое? Разве Ты не слышишь, о чем я Тебя молю? Молю об одном, а Ты даешь мне другое? Мало того, но Ты еще и обещал мне, что дашь счастье!

И Господь говорит:

— Да, Я дам тебе счастье, но то, что ты сейчас получаешь, — это пыль. Та пыль, которую Я вложил в глазницы слепорожденному, а тебе кажется, что это не связано с твоим счастьем.

Ты как слепорожденный, который в тот час, когда Христос вложил ему грязь в глаза, возмутился бы: «Что же Ты делаешь, Боже мой?» То есть, по-твоему, ему следовало тогда сказать: «Ты что, пришел сюда, чтобы сделать мне еще хуже? Что Ты со мной делаешь?» Но он ничего не сказал. Мы не видим, чтобы он протестовал, чтобы пытался увернуться от этой грязи. Это выглядело как грязь, но эта грязь, это, с твоей точки зрения, несчастье, эта боль, эти мука и злоба, вошедшие в твою жизнь, — не что иное как пыль. И Господь говорит тебе:

— Дитя Мое, дай Мне закончить, дай завершить Мое дело на тебе. Я тружусь, Я стараюсь для тебя. Да, наложил грязь, но Я контролирую ситуацию. Сейчас Я держу твою голову, твои глаза. Существует цель, существует перспектива, существует будущее, операция еще не закончилась. Скоро будет и Силоамская купель, подожди.

— Чего мне ждать? Это не сделает меня счастливым!

Но это сделает тебя счастливым, эта грязь, о которой ты думаешь, что она тут ни к чему, она и принесет тебе истинное счастье в жизни.

Если бы святые мученики могли ожить перед нами — святой Георгий, святой Димитрий, святая Марина, святая Параскева — и мы спросили бы их:

— О чем вы молили Господа? — они ответили бы:

— О блаженстве, счастье, радости, ликовании, о рае!

— И что же вам дал Господь?

— Мучения, боль, колесование, пытки в негашеной извести, кипящем масле, горячей смоле, бичевания, темницу, голод, отсечение головы.

— И чем же все это было?

— Пылью, грязью, которую Бог вложил в глазницы нашей души. Но именно тогда Он даровал нам безкрайнее счастье и в этой земной жизни, — скажут нам мученики. — Глаза наши открылись, мы возрадовались и испытали радость от Господа тогда, среди гонений, искушений, болезней, но более всего — сейчас, в Царстве Божием.

Все это прошло. Как долго оставалась эта грязь в глазах слепого? Пока он не пошел умыться. Сколько времени и ты будешь расстраиваться в этой жизни?

«Но, отче, я ведь пятнадцать лет лежу парализованный». Или: «Мой ребенок уже 10 лет болеет. Я столько лет ищу работу, и ничего».

Да, и сколько же этих лет? 10, 50? 100? Сколько лет продолжается жизнь? Для Бога это совсем недолго, это мы думаем, что их много. Как твой малыш, когда учит уроки, ему становится тяжело от одной мысли, что надо так много всего выучить. Ему так кажется, а ты говоришь:

— Всё не так, как ты думаешь.

Наш ум пред Богом — такой же детский, как ум детей в сравнении с нашим. Пред Богом у всех нас очень детское и незрелое мышление, мы всё неправильно понимаем. И Господь говорит:

— Грязь, которую я наложу, не будет оставаться долго. Моя цель — принести тебе свет. Этот густой мрак, который сейчас ощущаешь, эта безысходность, которую чувствуешь, — с их помощью я готовлю тебе свет. Понимаешь? Поэтому подожди, не спеши и не суди Меня так, потому что ты несправедлив ко Мне. Ты обижаешь Бога. «Пойди, умойся в купальне Силоам, что значит: посланный» (см. Ин. 9, 7).

— Но… — говорим мы.

Потому что слепорожденный ничего не сказал. Это мы говорим «но», а он ничего не сказал — и не противился, он был, как мы сказали вначале, глупеньким пред Богом, смиренным человеком. Это и значит быть глупеньким — быть смиренным. Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых (1 Кор. 1, 27).

И он не сел, чтобы начать выговаривать Ему:

— Давай я Тебе все объясню! Я уже ходил в эту купальню, я там каждый день умываюсь, но до сих пор еще не прозрел! Как же я прозрю сейчас с тем, что Ты мне делаешь? Мне ведь станет еще хуже!

Ничего из всего этого, из этой логики. Он взял свою логику, отодвинул ее подальше, на последнее место, и заставил свое сердце сильно биться. А если сердце бьется вовсю, система работает по-другому. И мыслишь ты по-другому, ты уже мыслишь сердцем, духовно, экзистенциально, доверчиво, воистину в Боге: «Когда говорит Тот, Которому я доверяюсь, что я делаю? Уступаю. Один плюс один получается не два, а сколько Бог захочет. Может получиться два, а может и сто два. Я с доверием и простотой сделаю, что говорит Господь. Я этого не исследую, потому что люблю Его».

Мы большие рационалисты в жизни. «Да ну, этот брак не может сохраниться. У жены одни капризы, у мужа другие, он рухнет. Это же логически неизбежно, что он не сможет устоять!» Но вопрос не в логике. Этот брак устоит, потому что Бог этого хочет. Ведь Бог вмешивается и дарует тебе это, как чудо и дар, — Он укрепляет твой брак. Если судить логически, то многие семьи должны были бы рухнуть, даже христианские, — с такими людьми, с такими проблемами, трудными характерами. Но почему они держатся, это ведь нелогично? Потому что царит другой закон.

Существует другое понимание жизни, где ты духовно смотришь на всё, чтобы понять, что всё, что тебе посылает в жизни Бог, служит твоему благу, которого ты сейчас не видишь. Но придет день, когда ты это увидишь. Поэтому не торопись.

Это невозможно, чтобы Бог начал действовать хуже и совершать дела с более низким качеством. Ты видел снежинку под микроскопом? Как невероятно она выглядит! А морское дно видел? А цвета этих кораллов, рыб? Так что же, Бог, вложивший такую мудрость в мир, приложивший столько стараний и мастерства, не позаботится о тебе? И о тебе Он тоже заботится с такой же тщательностью.

Движения Бога очень нежны, даже если дело выглядит так, что мы кричим от боли, плачем, стонем и ругаемся на Него. Он работает очень тонко. Совершает много тонких хирургических вмешательств в нашу жизнь.

Слепой от рождения верит, он вверяет себя Богу и делает то, что Бог говорит: идет, смиряется, смиряет свою логику. Смирить свою логику — значит сказать: «Бог знает, что делает!»

— Но я не могу этого сказать!

Нет, ты скажи это не разумом, а сердцем. Ты не вверяй себя разуму.

Это такая пытка в нашей жизни, такой дорогой и неприятный подарок нашей цивилизации, что она дала нам очень много всего, но приучила подходить ко всему рационалистично. Технология, науки приучили нас чувствовать безопасность, когда у нас в банке есть деньги, медицинские обследования показали, что с нами все в порядке, дом у нас антисейсмичный, а дети здоровы. То есть мы на всё смотрим логически. И когда что-нибудь из этого начнет колебаться, я схожу с ума. А почему? Потому что, судя логически, не смогу выстоять и поэтому ощущаю угрозу.

Но есть такие семьи, такие люди, которые спят как птички. Если их разбудить и спросить: «А у тебя есть проблемы в жизни?» — и они начнут перечислять все трудности в своей семье, болезни, проблемы, то окажется, что они ходят с бабушками и дедушками по врачам, дети у них проблемные, они целый день бегают по частным урокам, занятиям спортом, языками, — а на сердце у них тем не менее царит мир, потому что они всё доверяют Богу.

Доверие — вот что значит, что я верю во Христа. Верить — не значит говорить: «Я верю, что Бог существует». Ну и где же эта вера? Как тебя меняет эта вера? Как преображает?

Этот евангельский текст замечателен. Господь исцелил слепого человека, а люди тут же набросились на него:

— Кто тебя исцелил? Как это произошло?

Он им отвечал, а они его опять спрашивали. Не давали человеку покоя, чтобы он мог восхититься и возрадоваться своему дару. Они спрашивали себя: «Да он ли это вообще? Или не он?»

И человек сам говорит им:

— Да я это, люди, я! Который был слепым, просил милостыню, я! Сейчас я вижу!

А люди всё спрашивали, хоть и знали это. А почему спрашивали? Потому что он изменился. Он видел, и не просто видел, но и был радостен, воодушевлен. Он полностью изменился после этого чуда, и люди удивлялись ему и произошедшему чуду. Они увидели «изменение десницы Вышнего» (ср. Пс. 76, 11).

Можешь ли и ты пережить это? Можешь ли позволить Христу войти в свое сердце, в свою жизнь и изменить тебя так сильно? Изменить твой характер, зрение твоей души, поведение, нрав, чтобы родные, друзья, соседи, одноклассники, коллеги смотрели на тебя и говорили:

— Да он ли это? Тот ли, кого мы знали, он ли это? Как же он так изменился? Как стал таким?

Да это просто произошло изменение десницы Божией!

Если бы у нас было покаяние, то все было бы совершенно по-другому. Так что же такое покаяние, что значит осознать свои грехи? Что значит скорбеть о своих ошибках? Об этом мы постоянно молимся в храме — чтобы Христос дал нам пройти прочее время жизни нашей в мире и покаянии. Мы постоянно молимся об этом, но оно всегда ускользает от нас. Ускользает от нас покаяние!

«Покаяние» — какое хорошее слово! Изменяется мой ум, я меняю свой взгляд на вещи, меняю свое мышление, свой настрой, сердце, отношение к жизни, я смотрю по-другому на мир, на жизнь, я становлюсь новым человеком23. Покаяние означает возрождение, обновление моей души, я словно возвращаю время назад и полагаю новое начало, становлюсь новым человеком, я снова становлюсь ребенком и открываю новую страницу в своей жизни, совершенно новую. Чтобы записать там что-то новое, я стираю старое, выбрасываю это из своей жизни и начинаю жить заново.

К покаянию стремлюсь я, покаяния мы требуем у самих себя. Господь просил нас иметь покаяние, Он говорит нам: Покайтесь! (Мф. 4, 17). О покаянии постоянно говорил и святой Иоанн Предтеча: покайтесь! — глас вопиющего в пустыне. Этот пустынник, подвижник, эта горлица пустыннолюбная, этот цвет пустыни, этот крин пустынный все время говорил: Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное (Мф. 3, 2). Изменитесь, исправьтесь, поймите свои ошибки, согласитесь, что вы — грешные люди, примите очевидное — что покаяние необходимо.

Об этом сказал и Сам Господь. Святой Иоанн Предтеча уходит со сцены истории, и в нашу жизнь входит Господь и говорит нам то же самое.

Но у нас нет покаяния! У нас нет покаяния, и даже теперь, слыша это, ты говоришь себе: «Ты что, прямо сейчас будешь говорить мне о покаянии? Да у меня столько дел, мне надо бежать за детьми, забрать их из школы, надо готовить, делать покупки, ходить по магазинам, надо пойти к врачу, и вообще столько всего на мою голову! Времени у меня в обрез, его не хватает, нужно столько всего сделать, мы же не успеваем сделать даже самое необходимое.

А ты говоришь, чтобы мы покаялись! Так что же нам сделать, чтобы покаяться? Мы ведь не успеваем еще и каяться. Мы не понимаем, о чем ты говоришь».

Так что же означает покаяние?

Мне вспоминаются слова святого Иоанна Лествичника, который говорит, что то, что ты все время не успеваешь сделать, то, на что у тебя всегда нет времени, — это и есть то единственное, о чем Христос спросит тебя: сделал ли ты это? Единственное, за что ты будешь отвечать пред Богом; единственное, чего Христос взыщет у твоей души в Судный день. Вместе с любовью, вместе со всем хорошим, чего Господь хочет от нас: смирением, добротой, милостыней, всеми добродетелями, которые украшают душу и оживотворяют наше бытие, — вместе со всем этим Он взыщет, имели ли мы покаяние.

Это после того, как ты наделал ошибок, после того, как потерпел неудачу во всем, чего хотел достичь (а мы, конечно, все терпим неудачи; никто в совершенстве не достигает того, что хотел, никто не достигает вершины, на которую хотел взойти; никто не может иметь совершенной любви, совершенного смирения, полной и безкорыстной самоотдачи, чистоты сердца, никто не может иметь этого в совершенной степени, как этого хочет Бог), Господь говорит:

«Если ты не мог достигнуть всех этих благ, которых хотел в жизни, поскольку был безсилен; а если и достиг чего, то сам же проваливал это своей злобой и эгоизмом, так хотя бы раскаяние во всем этом у тебя имеется? Обагрило ли покаяние все стороны твоей жизни, все моменты твоей жизни? Украсило ли их покаяние, исправило ли их? Ты был грешен? Я не буду тебя судить за то, что ты был грешен, потому что знаю как Бог, что ты грешен. Я знаю, что ты глина, знаю, что ты пыль, и не жду от тебя ничего больше — Я знаю, что сам ты ничего не можешь сделать! Ведь без Меня вы не можете делать ничего! (Ин. 15, 5). Ты не можешь сделать ничего, Я знаю это и не вознегодую, когда увижу твои немощи, потому что знаю, что ты весь — одно сплошное безсилие, одна язва».

Человек — великая язва вселенной. Бог знает это и поэтому не будет судить нас, не будет ругать за то, что мы грешны, не заругает и за то, что мы не достигли великих целей в жизни. А мы и не можем достигнуть великих целей, потому что мы люди — маленькие и безсильные. Все великое, чего можно достигнуть, принадлежит Ему, как и все великое, происходящее через нас, тоже принадлежит Ему. Он дает нам силу, благодать, крепость и действует через нас.

Бог не станет судить нас за то, что мы не обошли всех концов вселенной, миссионерствуя, если Сам не призовет нас делать это. Бог не станет судить меня за то, что я не воскресил ни одного мертвеца, потому что не мое это дело. Не я Жизнь, и Путь, и Истина. Не я сказал: Верующий в Меня, если и умрет, оживет (Ин. 11, 25). Христос сказал это. Христос может воскресить мертвого, а я — нет.

За это Он не будет меня судить. Господь не заругает меня даже за то, что я грешен, и за то, что я не могу накормить всех бедняков на свете, потому что сам я этого не могу сделать.

«Знаю, дитя Мое, что ты — человек, ты глина; что под одеждой, которую носишь, под рясой, которую носишь, ты скрываешь плоть, и эта плоть — пыль, глина, прах, пепел, она ищет подобного себе, и Я знаю, кто ты. Но есть нечто такое, чего Я ждал от тебя, — скажет нам Христос, — есть нечто такое, что и ты — глина, пыль, Мое творение — мог сделать и должен был сделать и чего Я ждал от тебя всю твою жизнь. Я ждал, чтобы ты это сделал. И что же это? Чтобы ты покаялся! Чтобы ты хотя бы покаялся. Ты не святой, Я знаю, но Я даже не видел, чтобы ты согласился с этим. Я не видел, чтобы ты поскорбел о себе самом, чтобы понял свою меру, чтобы ты понял понятное. Какое понятное? Такое, что ты незначителен, мал, безсилен.

Я не видел, — скажет Христос, — чтобы ты согласился с этим, дитя Мое. Я видел тебя крайне эгоистичным, совершенно неисправимым, неуступчивым, совершенно твердолобым, большая доля упрямства имелась в том, что ты говорил, в том, что думал, в том, что ты делал. Ты стоял на своем, не каялся, сердце твое не принимало этого, оно всегда было твердым, всегда оставалось незыблемым в твоих поисках, решениях, движениях. Я не видел этой сладости раскаяния в твоем сердце. Я хочу увидеть, что ты соглашаешься с этим, хочу увидеть, что ты скорбишь, увидеть, что ты спустился с небес на землю и входишь в свою меру, что ты понял свою меру. Я хочу, чтобы ты понял ее и сказал: ”Господи, это я. Я так мал, так безсилен, так грешен. Грехов у меня много, и я их знаю, я размышляю о них, скорблю, душа моя уязвляется, глаза проливают слезы, плачет и душа моя. А если на глазах моих и нет слез, ибо они дар от Бога, то в душе моей много слез. И если на глазах моих нет слез, то я по меньшей мере издаю вздох, я терзаюсь из-за этого, признаюсь и говорю это. Я соглашаюсь и говорю: ах, Боже мой, я не таков, каким Ты создавал меня. Я не таков, каким должен быть, чтобы Ты мог взглянуть на меня и порадоваться. Когда Ты создавал меня, когда лепил меня в раю, когда пречистыми Своими руками давал мне жизнь, когда брал глину и лепил дело рук Твоих — человека, меня, весь мир, — у Тебя не было такого замысла, чтобы я падал до такой степени. Ты не хотел, чтобы я опускался до такой степени. А я так пал. Я соглашаюсь с этим, воздыхаю, скорблю, терзаюсь“».

Это и значит покаяние — скорбь души, однако скорбь сладкая. Скорбь, которой сопутствует надежда — надежда во Христе. Скорбь, которой сопутствует ощущение того, что существует Некто, Кто перед тобой. Ты только признай свою ошибку, свое безсилие и будь готов заплакать, разочароваться, а Он не даст тебе разочароваться. Он всегда тебя поддержит, поднимет глаза и скажет тебе: «А ну-ка, посмотри сюда, иди сюда. Мне достаточно того, что ты согласился с этим, достаточно, что ты понял это, достаточно, что ты пришел к познанию истины, — а это знание самое великое. Самое великое знание, дитя Мое, — это то, что ты понял сейчас. Что именно? То, что ты — немощное создание, что ты грешен. Ты понял это? Ты ведь понял это! А поскольку понял это, то ничего другого Я от тебя не хочу. Я хочу, чтобы ты принял это, чтобы смягчилась твоя душа, чтобы сердце твое исполнилось сладости, чтобы слезы потекли из сердца твоего. Чтобы ты взыскал Меня как потребность души твоей, чтобы сказал внутри себя, прошептал вслух и запел: “Господи, помилуй! Господи, помилуй Ты меня уже. Я не могу сам, я очень слаб”. И когда скажешь это, то всё остальное Я тебе дам! Но ты согласись, покайся, ты прими то, кто ты есть».

Это покаяние — скорбь, связанная с надеждой, боль, содрогание нашей души, нашего сердца из-за того, что мы есть, тревога из-за нашего окаянного состояния, из-за того, что каждый совершил: из-за малых и больших проступков.

— Пусть не проходит ни дня в твоей жизни, — сказал мне однажды один святогорец, — без того, чтобы ты вечером, перед тем как уснуть, сказал Богу: «Господи, прости мои ошибки, которые я совершаю на всякий день и совершил сегодня!» Никогда не забывай этого. Не забывай даже на день, что ты грешен, что ты несовершенен, что ты совершил много ошибок и знаешь их. А некоторые и не знаешь, о некоторых остаешься в неведении. Это ошибки, которых ты не сознал, но которые изошли из твоей души — как атмосфера, которую ты создал вокруг себя, как взгляд, которым огорчил кого-то, как слова, которые произнес и не понял, как они отозвались в другом.

Ты совершил много грехов, малых и больших. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, соглашайся с этим и не чувствуй себя безгрешным, не чувствуй себя совершенным, значимым, великим, страшным, неуязвимым, уникальным. Нет! Ты человек, а это значит — немощное создание. Ты — великое создание, самое величественное создание во вселенной, дело рук Божиих, изысканное творение во вселенной, малый космос. В человеке ведь существует целая вселенная — наше сердце, наша душа. И хотя этот космос так велик, он в то же время и очень мал, немощен и незначителен. И почувствовать это помогает нам покаяние. Это и есть дело, которое совершает покаяние, когда Бог коснется нас…

Однако сегодня люди не каются, они не могут понять своих ошибок. Мы ощущаем себя очень высокими, очень сильными, судя по новостям и фильмам, и по тому, как мы говорим, и по тому, как ругаемся с другими. Нам страшно признаться, что мы виноваты, и мы говорим:

— Если я признаю это, то что скажут другие? Если я скажу это, я испорчу свой имидж. Сегодня мир такой, что, чтобы идти вперед, надо быть жестоким, надо быть лучше всех, никогда нельзя признаваться, что ты совершил ошибку, а если ты сделаешь это, тебя съедят.

Так говорят:

— Не говори, что ты немощен, не соглашайся с этим!

— Ну а что, если это так?

— Нет! Даже если это и так! Ты не соглашайся с этим!

Ты говори то, что ты не есть, достаточно создать впечатление у окружающих!

— Но как же я помогу себе? Как я изменюсь? Здесь ведь речь идет не о какой-нибудь работе, на которую я должен попасть, и нужно сказать, что у меня есть качества, которых на самом-то деле у меня нет, чтобы не отдали мое место другому. Здесь мы говорим об отношениях с людьми, о связи с Богом, о связи с самим собой, о том, что мне не надо соглашаться с тем, что я в чем-то нуждаюсь, что я немощен, что я делаю ошибки и у меня есть недостатки.

— Нет, не соглашайся с этим! Это будет твоим минусом. Это низкая самооценка, — так тебе скажут. — Тебя увидят другие и перестанут ценить по достоинству. У них не станет хорошего мнения о тебе!

— Да, но если я не соглашусь с тем, что я немощен, если я не приму своих ошибок, я ведь буду постоянно жить во лжи…

Накануне я размышлял об ошибках, которые совершил за один только вчерашний день, с утра до вечера, и вспомнил, что говорит праведный Иов в Ветхом Завете. А именно, что даже если всего один день проживет человек (если бы вся наша жизнь была не девяносто лет, или восемьдесят, или семьдесят, или сколько-нибудь еще, а всего один день, как у каких-нибудь бабочек-однодневок), даже если бы и такой короткой была наша жизнь, то у нас все равно были бы грехи. Что-нибудь мы бы сделали. Что-нибудь сказали бы. Человек ведь немощен, грешен, он замешан на безсилии, нужде, несовершенстве — мы несовершенны.

Когда размышляешь о своих грехах, говори: «Как не взыскать прощения, как не согласиться? Я ведь стою пред Богом в покаянии о грехах, совершенных за неделю, месяц, десятилетие, жизнь».

Прегрешения, ошибки, которые мы всё накапливаем и накапливаем, сокрыты в нас. Они копятся, мы их никогда не видим, никогда не думаем о них. Мы наряжаемся, красимся, прихорашиваемся, душимся, эффектно одеваемся. Мы развлекаемся, танцуем, слушаем музыку, смотрим фильмы. Но внутри в нас существует этот мир, сокровенный мир, душевный мир, мир красоты — но вместе с тем ужасом, который мы накопили. И если мы никогда не увидим этот ужас, если не прикоснемся к нему, если это болото, эту тину мы никогда не выбросим из себя, чтобы видна стала вся красота нашей души, если не исчезнет эта грязь, чтобы показался цветок любви, цветок души, весь этот красивый мир, существующий у нас внутри, то что же будет? Мы позволяем мусору копиться в нас…

Помню, однажды, придя домой, я забыл вынести мусор. Забыл и на второй день. Из-за множества дел, которые у меня были, я о нем забыл, и когда вошел в дом, то этот запах ударил мне в нос. Таково и зловоние, этот смрад смерти, исходящий из нашей души. Я оставил мусор дома, два дня не выбрасывал его, и вся комната провоняла. Ты только подумай: есть люди, есть наши братья, ты или я, которые целыми годами оставляют внутри себя всякую всячину, чтобы она громоздилась: состояния, тайны, скрытые события, о которых никто не знает, кроме тебя и Бога; что-то такое, что ты сделал или сказал, и об этом знают только двое — ты да Бог. Ты да Бог или ты и твое «я».

Есть вещи, о которых стоит только подумать, и они уже начинают нас мучить, и мы чувствуем, что совершаем грех. Эти вещи есть, а мы их оставляем и говорим: «Да ладно, ничего, оставь их!» Мы их заталкиваем, как одежду в шкаф, с которой нам некогда разобраться, забрасываем их в себя и сверху придавливаем как попало.

Это великое дело — навести порядок, убраться в своей душе, посмотреть, что в ней имеется. И если ты увидишь, что в ней, то ужаснешься, не выдержишь, ты впадешь в уныние, у тебя начнется депрессия, тебя постигнет разочарование. Но тут приходит Христос и говорит: «Нет, пусть тебя охватывает не разочарование, а лишь маленькая скорбь» — скорбь по Богу, которая открывает в нас покаяние, истинное покаяние, приводящее к радости. Это скорбь, однако она выведет тебя на поляну счастья. Надо немного поскорбеть, чтобы дать толчок своей душе. Существует эта скорбь как толчок, как побуждение, скорбь, заставляющая душу проснуться от летаргии. Эту скорбь тебе и надо ощутить, только ее, не скорбь отчаяния, безнадежности, разочарования, паники, которая нередко доводит и до самоубийства.

Некоторые видят свои ошибки и говорят: «Я больше не могу. То, что я увидел, меня потрясло. Я ведь уже не смогу исправиться. Мне ведь уже не спастись никак. Мне совершенно не на что надеяться. Покончу же с собой, положу конец этой своей жизни!»

Нет, только не такая скорбь! Это уже другая крайность. Для нас важно то, что говорит нам Господь, а Он говорит не о крайности, а о середине и равновесии: надо опечалиться и проснуться, опечалиться, чтобы двинуться вперед, надо подтолкнуть свою душу, чтобы приблизиться к Богу. И тогда нам больше не нужно будет ничего.

Вот этого и хочет Бог — чтобы мы согласились с этим, склонили голову и сказали: «Да, я грешен! Я тоже человек и совершаю ошибки».

«Да, я сказал тяжкое слово, прости меня. Не ты виноват, это виноват я. Прости меня, я огорчил тебя на днях. У меня были проблемы на работе, и я дал волю своему эгоизму. Я безсердечен, не умею любить, прощать, принимать тебя таким, какой ты есть, проявлять терпение. Я такой и говорю это не холодно, но в то же время и не отчаянно, я говорю это спокойно, со смирением, простотой, добротой в сердце и жду от тебя понимания». Сейчас, Господи, когда я признал свои грехи, свои немощи, когда я каюсь перед Тобой, я готов на все. И Твоя доброта, Твое признание утешат мою душу более всего. Всякая душа ждет этого.

Этого тебе надо ждать от другого. Когда ты покаешься и по-настоящему смиришься и скажешь: «Прости меня, я согрешил, каюсь», — то никто не будет так жесток, так непреклонен, чтобы ударить тебя, наброситься на тебя еще сильнее. При виде твоего чистого взгляда, твоих кающихся и слезящихся глаз и страсть другого отойдет. Он сдастся и скажет: «Да ладно. Нет проблем, ничего страшного, ты сказал это, ты ведь человек, но всё позади!» Смирение, покаяние, признание растопят железо, они растопят и бесов, парализуют зло.

Но нет у меня этого покаяния, нет этого смирения. Мы делаем так много ошибок, огорчаем так много людей, уязвляем столько душ, презираем стольких людей, обходим их стороной, мы безразличны, совершаем столько преступлений, столько грехов. Я не говорю о других, я говорю сейчас из своего опыта. Но не только из своего опыта, а из опыта других. Человек ведь все знает, когда он священник: знает свои грехи, знает и грехи другого, он выслушивает грехи всех людей и видит, что есть много грехов на свете, в которых кому-нибудь, но надо будет покаяться.

Много таких грехов, которые мы совершаем, даже не задумываясь об этом: впустую потраченные часы, безконечные потраченные часы, и в этом у нас нет никаких угрызений совести. Мы теряем столько часов своей жизни, проведенных без пользы, о которых когда-нибудь будем горько плакать. Мы будем плакать, но будет поздно.

Будем плакать с теми, кто убивал безконечные часы перед телевизором, компьютером ради глупостей — тогда как надо было читать об искушениях.

Прошли целые часы, в которые они вообще не молились, не прочли ничего. Это бездельные дни, дни, в которые они не научились любить, прощать. А потом скажут: «Когда пролетела моя жизнь? Когда промчались эти годы? Как я стал восьмидесяти-девяностолетним и что сделал в своей жизни? Да ничего! Почему, почему ничего? Христос говорит, что за миг можно покаяться, но в то время как разбойник за минуту вошел в рай, я потерял не просто минуту, а тысячи, миллионы минут и ничего не сделал для своей души. О ужас! Как же пролетело время моей жизни?»

Придет час, когда мы будем раскаиваться из-за потерянного времени. Придет час, когда мы будем раскаиваться в словах, которые сказали. Слова… Сколько отношений испортилось из-за горьких, оскорбительных, злобных, саркастичных, ироничных слов, которыми мы унизили другого! Потом внезапно чаша переполняется — от одного только слова, одной обиды, и так разрушаются целые семьи.

Придет час… О, если бы это было сейчас, когда слеза покаяния еще может покатиться из наших глаз и мы скажем Богу: «Господи, как же я мог так говорить, как я мог так ранить других? Что это я говорю, что это такое произносит мой рот?! Нет, не ругань или плохие слова — я просто так общаюсь с другими! Всегда обижаю, иронизирую, не уважаю — что это, то, что выходит из моих уст? Сколько раз я осуждал, сколько раз смаковал жизнь другого! Говорю о людях, которых нет среди нас, порочу их жизнь, толкую их поступки, хоть и не знаю, правда ли то, о чем говорю, не будучи сердцеведцем. Сколько же раз, Господи, я приписывал Твою власть себе. Отнимал у Тебя право, которое только у Тебя есть. Какое право? Судить других. Сколько раз я совершал этот грех, а каялся редко. Да я вовсе не раскаялся в этом, потому что если бы раскаялся, то остановился бы. Если бы я раскаялся, то не повторял бы этого больше. Если бы мне это не нравилось, я перестал бы».

Когда еда тебе не нравится, когда она горька, безвкусна, ты ее больше есть не станешь. Ты ее не готовишь больше, не хочешь даже пробовать ее — она тебе не нравится. А грехи мы совершаем одни и те же и никогда не каемся.

Почему? Потому что они нам нравятся. Нам нравится то, что мы делаем. Мы привыкли, нам нравится порок. Нам нравится эгоизм, наши страсти, нам нравится любопытствовать о чьей-то жизни, видеть, что другие что-то теряют, расходятся, мы сплетничаем об этом, потому что нам это нравится.

Если по телевизору идет документальный фильм на какую-нибудь научную или философскую тему, например по истории искусства, то мы переключаем канал. Но если найдем канал, по которому передают о жизни людей: кто развелся, почему развелся, как они поссорились, — мы садимся и смотрим. Нам нравится, с нами что-то происходит, и мы наслаждаемся неудачами других. Мы не плачем о них, не каемся — ни о себе, ни о них, ни о скорбях в мире, а радуемся, слыша, что где-то взрываются бомбы, что там боль, испытания, проблемы. Это доставляет нам скрытое наслаждение, потому что, слава Богу, это случилось не с нами, а с другими.

— Скажи, а что там было? А что он ему сказал в конце? Ты узнал подробности?

Нам все это нравится, и мы не каемся. Мы наслаждаемся, совершая грехи.

Если мы захотим покаяться, если захотим поплакать, то что говорят святые? «Если и вода всех рек вытечет из наших глаз, и морей, и океанов, то ее недостаточно будет для нашего плача». Чтобы мы выплакали свои и чужие грехи. Чтобы признали, что у нас не все в порядке.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся (Мф. 5, 4). Плачущие — это те, которые скорбят, у которых есть покаяние, которые жалеют о своем грехе и грехе мира, которые жалеют о своих ошибках, о тревогах людей, о проблемах других, о своих нераскаянных братьях и берут на себя их покаяние, говоря: «Господи, я каюсь и за тех, которые не каются! Молю Тебя: пожалей их!» А мы? Мы — ничего, у нас ничего похожего на это нет.

Сколько не рожденных детей ждет, когда появятся слезы на глазах их родителей, а слез еще нет! Сколько совершается абортов, сопровождающихся одной только подписью: врачи, договоры, документы, вся это формальность! Ты говоришь себе, что так делают многие, много женщин и мужчин проводят аборты. Они совершают убийство, а ты еще не заплакал!

Часто приходят женщины и исповедуются — и мужчины тоже, потому что они несут ответственность за то, что произошло с их женами, — и не говорят ничего про аборты. Ты кратко спрашиваешь:

— Вы когда-нибудь делали аборт?

— Да, два раза.

— И вы так просто говорите об этом?

Ты, отец, ты готов плакать о двух детях, которых уже нет среди живых, и еще больше плакать о живых, но мертвых их родителях? Тут даже не встает вопрос о том, что они согрешили, потому что они люди: и я мог бы это совершить, и любой мог бы совершить по своей немощи, невниманию, по разным причинам. Но чтобы ни одной слезы? О том, что ты сделал, ты даже не жалеешь?

Разве ты не осознаёшь этого? Разве не понимаешь, что за это надо что-то отдать? Кому? Не мне, не Богу, а этим душам, этим детям, которые не порадовались этому миру, не пожили. Пускай, если бы у вас не было денег, они попрошайничали бы в метро. Но ты никого не спросил, что делать с этими детьми. И ты не губил их для того, чтобы они не жили плохо. Ты просто взял и принял решение — сам. Ты просто еще раз сделал себя богом и сказал: «Я решу, что будет, я буду определять свою жизнь, я скажу, будут они жить или нет!»

Ты еще не поняла, что твое «я» уничтожило тебя, и не плакала об этом. Ты сделала аборт или хочешь сделать, но не поняла свою ошибку и не пролила из глаз ни одной покаянной слезы. Разве это не страшно? А где покаяние? Нет покаяния. Сколько тысяч абортов совершают в Греции? Примерно триста пятьдесят — четыреста тысяч в год, по официальной статистике (я слышал это несколько раз). Это те, которые заносят в документы в больницах, а сколько еще их делается втайне, о чем не сообщается по разным причинам: чтобы не упал авторитет, чтобы не испортить свой имидж в семье, мире, обществе.

Пролило ли каждое из этих семейств хоть слезу? Я не сердцеведец и не сужу их, не обвиняю, просто объясняю, что земля нашего сердца жаждет слез, потому что она очень суха, земля нашей планеты хочет слез, потому что она пересохла.

Мы грешны, но у нас нет покаяния, и в этом — наша драма, а именно в том, что мы живем в греховную эпоху. Все эпохи были греховными, но нынешняя эпоха в небывалой степени лишена покаяния, она жестока, непреклонна, надменна пред Богом. Это сплошное восстание, бунт против Бога, и дерзость — самое трагичное из всего этого. Трагично не то, что мы совершаем грехи, а то, что мы имеем дерзость и превращаем грех в способ существования. Вместо того чтобы признать это и сказать: «Господи, прости нас! Я умоляю Тебя помочь мне выбраться из болота!» — мы говорим: «Я хорошо поступаю, так делают все, мне так нравится. Я буду так делать!»

Это уже не человеческое. Это сатанинское. «Я так хочу, мне так нравится, я не буду меняться» — это мышление сатанинское. Я слышал это не от старцев, не из книг, а сказать вам от кого? От самого диавола я это слышал. Я не видел диавола лично, но однажды случайно оказался на изгнании нечистого духа. Тогда все продолжалось полчаса, я столько всего слышал и задумался после этого очень сильно.

В какой-то момент священник спросил лукавого духа:

— Кто сильнее? Ты знаешь, почему я это говорю: потому что сильнее Христос, а не ты. Согласись с этим! Это так?

— Я не скажу тебе!

— Кто сильнее: ты или Господь?

— Не скажу!

И в конце священник сказал ему:

— Заклинаю тебя именем Господа сказать мне!

Искуситель ему отвечал:

— Если ты знаешь, что Назарянин сильнее меня, то зачем спрашиваешь?

Священник ответил:

— Чтобы ты сказал это!

Это я слышал своими ушами, и не только я, но и много людей, причем людей образованных. Так что это не какой-нибудь фольклор, чтобы ты говорил: мол, одни бабки верят в подобные вещи. Там был даже один журналист, я видел, что он держал магнитофон и записывал. Не знаю, чего он хотел — сделать репортаж, что ли, не знаю.

Священник продолжил:

— Ты знаешь, что, когда ты покаешься, Бог примет тебя снова? Он снова примет тебя, как светлого ангела, снова примет тебя в Свое окружение, ты знаешь это? Как возлюбленное чадо, блудное, возвращающееся. Ты знаешь, что Бог примет тебя в Свои объятия, если покаешься?

Искуситель ответил:

— Знаю. Я знаю и это.

Священник сказал ему:

— А тогда, безумный, почему же ты не каешься? Глупец ты, коли не каешься.

И тут раздался крик на весь храм, от которого все застыли на месте, потому что это был голос дикий, сильный, но в то же время очень четкий и уверенный, очень уверенный:

— Потому что не хочу!

Я не могу его изобразить. Долго звучал этот голос, стоял один крик: «Не хочу! Не хочу!» Диавол не хочет каяться.

Каждый раз, когда ты говоришь: «Я не хочу меняться, не хочу признавать свою ошибку, не хочу. Оставь меня в покое! Я хочу пить, хочу курить, хочу грешить, развратничать. Я хочу, мне это нравится, мне это приятно, оставь меня!» — это уже вызывает тревогу.

Если бы ты сказал, что согрешаешь, так как ты человек, как и я совершаю грехи, как и все совершают грехи, — один только Господь не совершил греха, потому что никто не без греха (см. Ин. 8, 7). Все мы грешны, по меньшей мере пред Тобой, Единственным, мы согрешаем, но и пред Тобой, Единственным, припадаем. Я не перестаю грешить, но снова прихожу к Тебе, падаю Тебе в ноги, прошу Твоей милости, говорю Тебе, что согрешил, и Ты снова меня принимаешь.

В этом разница между кающимся и не кающимся человеком: кающийся человек грешит и кается. А нераскаянный совершает грех и упорствует, совершает грех и доволен этим. Совершает грех и радуется, он культивирует его, развивает, упрочивает в себе и живет в аду и сатанинской атмосфере еще в этой жизни, в своем сердце. Ни к чему спрашивать, куда ты отправишься, ни к чему спрашивать, отправишься ли ты в рай или ад: ты уже сейчас испытываешь или рай, или ад. Кающийся уже сейчас ощущает рай, он плачет, соглашается, что виновен, но радуется, потому что видит Христовы объятия, видит перстень, который надевает ему на руку Небесный Отец, царский перстень, перстень усыновления, новой перемены, и Он ему говорит:

— Чадо, Я люблю тебя!

— Я грешен.

— Я люблю тебя.

И ты говоришь:

— Христе мой, какова же эта радость, которую Ты мне даришь! Я грешен, и Ты меня любишь? Как же Ты любишь меня с этим грехом, который я совершаю?

А Господь тебе говорит:

— Я люблю тебя не за то, что ты сделал, но люблю тебя за то, что ты Мне сейчас даешь. За твое сердце, которое ты Мне опять отдаешь, за то, что ты опять приходишь ко Мне, подаешь Мне руку, любишь Меня снова, — вот что Я люблю. Твое возвращение!

Эта красота есть в Церкви. Мы каемся, возвращаемся, падаем и встаем — неописуемое чувство возвращения! Тяжело чувствовать падение, эту горечь в душе, нас охватывают печаль и унылость, но, с другой стороны, мы радуемся, потому что у нас есть Отец, мы нашли Мессию, нашли Избавителя. «Радуйся, Родившая Наставника заблудшим, радуйся, Носившая во утробе Избавителя плененных!» Он — наш Избавитель. Мы — плененные, заблудшие, но приходит наш Избавитель, у нас есть Путеводитель, и от этого наша радость, а не оттого, что мы плохие.

В Церкви много надежды, много оптимизма. Покаяние замешано на слезе, которая, как только начнется печаль, превращает ее в радость. И ты уже не знаешь, почему плачешь: потому ли, что скорбишь, или потому, что радуешься.

Есть люди, которые в продолжение исповеди плачут-плачут (я видел людей, которые плачут), и спрашиваешь их:

— А сейчас почему ты плачешь? Тебя же Бог прощает!

И он говорит:

— Не знаю. Плачу и о том, что сделал, и оттого, что чувствую прощение, что Господь наполняет меня Своей любовью. Меня, гнусного, грешного, непотребного Его раба, — как Он любит меня таким, с этим зловонием? Как обнимает меня, немытого?

А как отец блудного сына поцеловал своего ребенка, который был весь в лохмотьях, целыми неделями не мывшийся, грязный? Как прикоснулся к нему этот пречистый отец, когда его сын был презренным в глазах людей?

И Отец говорит:

— Если ты говоришь так, значит, ты Меня еще не знаешь. Если ты называешь Меня Отцом и считаешь Меня таковым, то ты еще не понял, каков Бог. Ты еще не понял океана Моей любви, Моего человеколюбия, Моей доброты, Моей несправедливости. Я Бог несправедливый, потому что у Меня нет твоей справедливости, нет твоих весов, а даю Свое прощение как Я хочу.

И тогда как на твои весы надо положить определенный груз, чтобы достигнуть равновесия, то Господь балансирует как хочет. Он платит работнику последнего часа так же, как и трудившемуся с утра до вечера. А последний негодует и говорит:

— Господи, ну почему так? Я тружусь с утра до вечера, и Ты даешь мне плату, а этот пришел и стал работать только под вечер, а у него такая же плата! Ну разве не несправедливо то, что Ты делаешь?

А Бог ему говорит:

— А какое тебе дело до этого? Почему это тебя раздражает? Любовь несправедлива.

Любовь онеправдывает. Нам надо ухватиться за эту неправду и уповать, что спасемся. Если Бог станет судить меня по правде, то я не спасусь, а если станет судить меня не по правде, то есть с любовью, милосердием и прощением, по-Божественному, тогда есть надежда моему спасению. Господи, если Ты беззакония заметишь, кто устоит? (Пс. 129, 3). Кто выдержит, кто вытерпит этот суд? Если Ты станешь замечать мои грехи, то нет мне возможности спастись. Но милость Твоя перетянет, перетянет одна слеза.

А у тебя есть одна слеза? То, что мы называем Божией благодатью, то, что называем Христовым прикосновением к душе нашей, это плод Святого Духа. Плод Духа полон слез. Об этом даре нам пишет Священное Писание, потому что это сокровенный и внезапный дар, он бьет ключом и идет от Бога по Его воле, и этим Бог нас удивляет. У Святого Духа много даров, не только этот, у Него есть безкрайние дары: Божественные смыслы, превосходные мысли, уникальные переживания, Божественное сияние вокруг нас, Христова благодать, слезы, многое Он нам дает.

Итак, есть ли у нас эта слеза? Если она есть, тогда у нас есть надежда на рай. Прекрасна эта слеза, когда катится, и Бог берет ее, ее берет наш ангел, а ты думаешь, будто она исчезает. Бог берет ее и относит в рай, где она превращается в алмаз. И внезапно ангелы видят на небе мощный свет и говорят Богу:

— Что это сверкнуло, что это блестит среди нас, в этом священном собрании? Что так сильно сияет сегодня, Господи?

А Он им отвечает:

— Это слеза одного кающегося человека: одно Мое чадо покаялось. Одно Мое создание плакало сегодня, плакало горько. Я взял его слезы и превратил их в алмазы, которые будут ждать его, чтобы украсить ему венец, когда он придет в Мое Царство.

Эти алмазы создадут нам красоту. Тогда эти слезы украсят нашу душу, и больше у нас слез не будет — «идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная». Безконечная жизнь. Но для этого должна быть слеза, хотя бы одна слеза.

Старец Иероним Эгинский (есть книга о нем, написанная его духовным чадом) говорит: «Слез много, но глаза малы и не вмещают их. Не хватает глаз моих, Господи, чтобы выплакать слезы, которые у меня есть от любви к Тебе, от раскаяния в моих грехах и грехах людей!»

Как это прекрасно — иметь покаяние! Всегда, а не только в Великий пост. Всегда мы должны иметь покаяние, потому что и в день Пасхи мы совершим ошибки, на Пасху или Успение Богородицы могут случиться недоразумения: сколько ссор бывает из-за еды, из-за семейных проблем, а ведь идет праздник!

Кто-нибудь может возразить, что праздники — время радости: Рождество Христово, Пасха, само лето, когда мы едем на море, путешествуем, проводим свой отпуск, — а не время для покаяния. Но посмотри, и там, куда ты едешь, дети попросят у тебя мороженого, ты начнешь нервничать, что у тебя нет денег, и злиться на жену, почему она захотела, чтобы вы остановились, и отсюда начинаются недоразумения. Вот вам и снова повод для покаяния! Как вы помиритесь? Да когда покаетесь!

И во время отпусков, и в лучшем кемпинге, и на лучшем море, и на лучшем пляже появятся поводы для покаяния. Куда бы ты ни пошел, надо носить с собой покаяние, чтобы оно всегда было с тобой. Оно очень полезно, необходимо всюду, где ты ни есть, как дорожная аптечка. Оно исцелит раны повседневные, травмы — малые и большие. Оно может исцелить все большие травмы.

Когда мы окажемся пред Богом, у всех нас, каявшихся, будет большая надежда спастись. А мы, остальные, что будем делать? Мы, остальные, никогда не плакавшие, что мы будем делать?

Вспоминаю случай из «Евергетиноса», в нем говорится об одном ленивом и нерадивом христианине, который проводил жизнь свою небрежно, никогда не каясь в том, что сделал. Он постоянно совершал грехи. И вот пришел последний его час, и он увидел, что Бог будет судить его душу. Там был и данный ему с момента Крещения Ангел Хранитель, который силился найти что-нибудь хорошее, чтобы можно было сказать: «Господи, он сделал это». Однако Ангел не видел ничего хорошего в его жизни, а один только эгоизм, нервы, прихоти, гнев, отдаленность от Бога.

Что же человеку сейчас делать, что он скажет Богу? Все эти вещи, над которыми он смеялся, он увидит, что они — реальность. Что же скажет этот человек Богу сейчас? Вот и пришел конец лжи, конец шуточкам. А он думал, что вечная жизнь — это шутка, и говорил, что только эта жизнь реальна. «Станем есть, пить, брать то, что есть на этом свете, а все остальное — мифы». И что же он видит сейчас? Видит, что то, что он называл мифом, — это реальность, а то, что он считал реальностью, — миф.

Вот и закончился роман! В романах обычно в конце люди начинают жить лучше… а мы и того лучше будем жить! Да, но сейчас он видит, что вовсе не лучше, а, наоборот, хуже, что он вообще не подготовился к другому, тому, что его сейчас ждет. Он не приобрел ничего. И тут он начинает размышлять о своей жизни. Он видит, как весы склоняются к его порокам.

Ангел его был очень печален и плакал, а диавол радовался. И тут вдруг он сам заплакал — он, безсильный, умирающий, вдруг стал плакать и говорить:

— Что же я наделал, Боже! Вся жизнь моя прошла в непотребстве, вся жизнь в ошибках, вся жизнь была вдали от Тебя — и это самое плохое, это самая большая моя ошибка! Самый большой мой грех. Я не познал Бога! Я жил как псы и даже хуже них, потому что они следуют своим инстинктам в меру, а я… Следовал своим животным инстинктам, страстям, и больше ничего. Не думал, что Бог существует! Не думал, существует ли душа. А сейчас вижу все…

Этот человек видел всю свою жизнь, как на киноленте. Он раньше никогда не плакал. Но тут он, такой жестокосердный, заплакал, взял платок и вытер глаза. Весы уже преклонились к его порокам, стрелка застыла в самом низу. И вдруг, в последний момент, Ангел что-то придумал. Любовь ведь всегда что-нибудь придумывает. Любовь находчива, изобретательна. Так что же сделал Ангел?

Он схватил этот платок — этот омоченный слезами платок — и положил его на другую чашу весов со словами: «Господи, Господи! Перед тем как принять окончательное решение, посмотри на этот платок, на эти слезы. Не могут ли они совершить это чудо? Посмотри на его покаяние хоть сейчас, в последний миг, за две минуты перед тем, как ему умереть! Ты милосерден, Ты, Господи, и в другие разы делал это. Ты, Господи, на Кресте спас разбойника в последний час».

Он положил омоченный слезами платок, и весы преклонились на другую сторону. Господь его простил!

Эта слеза всемогуща — слеза покаяния! Но есть ли у нас такие слезы? О, если бы мы нашли время в нашей жизни сегодня, завтра, послезавтра; о, если бы мы понемногу каялись в том, что сделали, и в том, что собираемся сделать. В том, что совершают ближние наши и в чем мы никогда не каялись, так же как и они никогда не каялись в этом.

Давайте же молить Бога коснуться нас тем жезлом, которым Моисей коснулся скалы — и брызнула вода в пустыне. Чтобы Господь коснулся этой скалы нашего сердца, твердого, как камень, и чтобы брызнула эта животворящая слеза.

Помолитесь, прошу вас, и обо мне, а я буду молиться о вас!

См. Древний патерик. Гл. 2, 20 (9); Достопамятные сказания. Об авве Моисее, 6.

Молитвословие вечерни.

Древний патерик. Глава 7, 1; Достопамятные сказания. Об авве Антонии, 1.

Добротолюбие. Т. 1. Изречения св. Антония Великого и сказания о нем, 4а, 15; Древний патерик. Глава 11, 3 (2); Достопамятные сказания. Об авве Антонии, 35.

Древний патерик, 15, 1; Достопамятные сказания, 2.

Добротолюбие. Т. 1, Изр. 2, 5; Древний патерик, 1, 1; Достопамятные сказания, 3.

Добротолюбие. Т. 1, Изр. 3, 12.

Добротолюбие. Т. 1, Изр. 2, 4; Древний патерик, 15, 2; Достопамятные сказания, 4.

Добротолюбие. Т. 1, Изр. 2, 4; Древний патерик, 1, 2; Достопамятные сказания, 6.

Добротолюбие. Т. 1, Изр. 6, 44; Древний патерик, 15, 3; Достопамятные сказания, 7.

Древний патерик, 10, 1; Достопамятные сказания, 8.

Древний патерик, 17, 2; Достопамятные сказания, 9.

Добротолюбие. Т. 1; Устав отшельнической жизни, 6; Древний патерик, 2, 2; Достопамятные сказания, 11.

Добротолюбие. Т. 1, Изр. 6, 38; Древний патерик, 10, 3; Достопамятные сказания, 13.

В Октоихе есть такой стих: «Пожри́ душе́, же́ртву хвале́ния Бо́гу, потщи́ся и пока́йся, до́ндеже торг есть жите́йский: ны́не ку́плю дей до́брых придая́ний» (понедельник, глас 7). А слова о душе как великом купце содержатся в Великом покаянном каноне прп. Андрея Критского: «Бди, о душе́ моя́, изря́дствуй, я́коже дре́вле вели́кий в патриа́рсех, да стя́жеши дея́ние с ра́зумом, да бу́деши ум зряй Бо́га, и дости́гнеши незаходя́щий мрак в виде́нии, и бу́деши вели́кий купе́ц» (вторник, песнь 4).

См.: Добротолюбие, т. 1. Изречения св. Антония Великого и сказания о нем, 6, 50.

В русском переводе есть два варианта этой книги старца Ефрема (Мораитиса), называемого также Святогорцем, Филофейским и Аризонским, первый вариант краткий: «Мой Старец Иосиф, Исихаст и Пещерник», а второй — более полный: «Моя жизнь со старцем Иосифом».

См. «Акафист Иисусу Сладчайшему», составленный прп. Никодимом, содержится в обычных молитвословах.

Свт. Дионисий Закинфский, архиеп. Эгинский († 1622), греческий святой; в месяцеслов Русской Православной Церкви не включен.

См. Достопамятные сказания. Об авве Антонии, 19. Древний патерик, гл. 16, 1.

На ц.-сл.: «Господи, пробави милость Твою ведущим Тя» — одно из прошений великого славословия, читаемого на всенощном бдении.

В ц.-сл. языке есть прекрасное слово «промышляет» — задумывает на будущее.

Греческое слово μετάνοια (покаяние) переводится двояко: как «раскаяние» и как «изменение ума». — Примеч. пер.